Уильям Хьёртсберг

Сердце Ангела. Преисподняя Ангела

William Hjortsberg

FALLING ANGEL

ANGEL’S INFERNO

Copyright © 2017 by William Hjortsberg

Copyright © 2018 by estate of William Hjortsberg

Edited by Maggie Crawford

© Ольга Исаева, перевод, 2020

© Сергей Карпов, перевод, 2020

© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Сердце Ангела

Увы! Как страшно знать, когда от знанья Один лишь вред!

Софокл «Эдип Царь» (перевод С. Шервинского)

Глава 1

На дворе у нас пятница, тринадцатое число, а вчера была метель, и на Седьмой авеню теперь что ни шаг – то проклятия и зубовный скрежет. Ноги по щиколотку увязают в слякотной кашице. По ту сторону Седьмой возвышается терракотовая башня – здание газеты «Таймс», перехваченное светящейся лентой. По кругу бегут электрические буквы, слова складываются в заголовки: «232 голосами против 89 палата представителей окончательно одобрила присвоение Гавайям статуса штата; президент Эйзенхауэр готов подписать законопроект…»

О Гавайи! Благословенная земля сладкоголосой Халелоке[1], где солнце золотит ананас, где под треньканье гитары и бормотание волн тропический бриз играет травяными юбками местных красоток…

Я крутанул кресло, и взору моему предстала Таймс-сквер. Джентльмен с рекламы сигарет «Кэмел» пускал пухлые колечки настоящего дыма поверх автомобильной пробки. Этот элегантный красавец с губами, застывшими на выдохе в вечно-удивленном «О-о!», – наш бродвейский посланец весны. Пару дней назад он вдруг оброс лесами, на которых повисли бригады рекламных живописцев. В их руках темная фетровая шляпа с ленточкой преобразилась в канотье из панамской соломки, а зимнее пальто с бархатным воротником – в полосатый льняной костюм. Конечно, у нас здесь все обставлено проще, чем в Капистрано[2], и ласточки с рыжими хвостиками не прилетают к нам после долгой зимы, но, в общем и целом, суть перемены ясна.

Дом, в котором находилась моя контора, был построен еще в прошлом веке – четырехэтажный кирпичный инвалид, кое-как склеенный уличной копотью и голубиным пометом. Сооружение сие венчает что-то вроде короны из разноцветных реклам: туристические фирмы зовут в Майами, нескончаемые пивовары расхваливают свой продукт. На углу поместилась табачная лавка, рядом с ней – заведение, где играют в китайский бильярд, потом две палатки с хот-догами, и по центру – кинотеатр «Риальто». Вход зажат в узком простенке между магазином порнолитературы и сувенирной лавкой, выставляющей напоказ целые груды подушек-пукалок и гипсовых собачьих кучек.

Я трудился на втором этаже по соседству с косметическим салоном мадам Ольги («Удаляем ненужные волосы»), аудиторской конторой Айры Кипниса и мелкой импортерской фирмой под названием «Слезинка». Двадцатисантиметровые золотые буквы оттеняли мое превосходство над прочей публикой: «Детективная контора „Перекресток“». Название, как, впрочем, и саму контору, я выкупил у Эрни Кавалеро, моего бывшего шефа. В войну, когда я еще только приехал в Нью-Йорк, Эрни взял меня к себе с тем, чтобы я носился по городу и добывал для него сведения.

Я уже собирался пойти выпить кофе, как вдруг у меня на столе зазвонил телефон. Где-то далеко, на том конце провода, секретарша нежно пропела: «Мистер Гарри Ангел? Вас беспокоят из конторы „Пиппин, Штрейфлинг и Шафран“. Сейчас с вами будет говорить мистер Штрейфлинг».

Выслушав мое учтивое мычание, дамочка нажала кнопку селектора.

Вслед за тем трубку наполнил до сладострастия сдобный голос. Герман Штрейфлинг отрекомендовался поверенным, а это означало, что время его стоит недешево. Служители закона, без затей именующие себя юристами, берут, как правило, на порядок меньше. Зачарованный руладами собеседника, я предоставил ему полную инициативу.

– Я позвонил вам, мистер Ангел, дабы удостовериться в том, что в данный момент мы можем рассчитывать на ваши услуги.

– В смысле – ваша фирма?

– Не совсем. Я говорю от лица одного из наших клиентов. Так вы готовы предоставить ему ваши услуги?

– Смотря в чем там дело. Расскажите поподробнее, тогда я вам отвечу.

– Мой клиент предпочел бы побеседовать с вами лично. Он приглашает вас отобедать с ним сегодня ровно в час дня в ресторане на Пятой авеню. Это «Три шестерки», последний этаж.

– Хорошо, может быть, вы мне тогда хотя бы имя скажете? Или как мне его искать: по цветку в петлице?

– У вас есть, на чем записать? Я вам продиктую по буквам.

Я записал в блокнот. Получился какой-то Луи Цифер.

– Так. А как это произносится?

Мистер Штрейфлинг, с шиком грассируя, изобразил нечто французское.

– Он что, иностранец?

– У господина Цифера французский паспорт, но какой он национальности, право, не знаю. Я думаю, он сам с радостью ответит на все ваши вопросы. Так мне сказать ему, что вы придете?

– Да. «Три шестерки», ровно в час.

Прожурчав пару прощальных реплик, поверенный Герман Штрейфлинг дал отбой.

Я же извлек из коробки сигару «Монтекристо» – одну из тех, что берег с Рождества, – и торжественно закурил. Случай стоил того.

Глава 2

Дом номер 666 по Пятой авеню вырос на отрезке между Пятьдесят второй и Пятьдесят третьей улицей за два года до описываемых событий. Он являл собою неудачный гибрид международного «функционального» стиля и наших доморощенных полированно-хромовых тенденций. Фасад, отделанный рельефными алюминиевыми панелями, больше всего напоминал гигантскую терку. Внутри же все сорок этажей и миллион квадратных метров были отданы под всевозможные конторы. Правда, в холле было устроено железное подобие водопада, но и эта деталь не спасала общего впечатления.

Скоростной лифт вознес меня на последний этаж. Получив от гардеробщицы номерок, я некоторое время любовался видом города, покуда метрдотель осматривал меня так, как инспектор саннадзора осматривает сомнительный кусок говядины. Даже то обстоятельство, что Цифер действительно значился в списке посетителей, не смягчило его сердца. Под благопристойный шепоток воротил, обсуждающих за ленчем свои дела, я проследовал за ним к столику у окна.

Цифер уже ждал меня. Он был в синем костюме в тонкую полоску, явно от хорошего портного, и с кроваво-красным бутоном розы в петлице. На вид ему можно было дать и сорок пять, и все шестьдесят. Белоснежные острые усики и квадратная бородка контрастировали с зачесанной назад черной гривой над высоким лбом. Что еще? Солидная осанка, загорелая кожа, глаза – голубой ледок. На бордовом шелке галстука золотом поблескивала булавка – перевернутая пятиконечная звездочка.

Метрдотель выдвинул мне стул.

– Я Гарри Ангел, – сказал я. – Мне звонил Штрейфлинг, адвокат, и сказал, что у вас ко мне разговор.

– Люблю, когда сразу переходят к делу, – заметил Цифер. – Выпьете что-нибудь?

Я, недолго думая, заказал двойной «Манхэттен». Цифер побарабанил отполированным ногтем по своему бокалу и попросил повторить. Ох ты, какие руки! К таким рукам пошел бы хлыст. Должно быть, у Нерона были такие. И у Джека Потрошителя. Холеные длани императоров и убийц. Хищные пальцы сужены книзу, как злые когти. Безвольный взмах отвердевает в мертвую хватку. Руки для недобрых дел.

Когда официант отошел, Цифер чуть подался вперед и одарил меня заговорщицкой улыбкой:

– Знаете, сам я ненавижу формалистику, но мне все же придется попросить вас показать документы.

Я достал бумажник и показал ему фотокопию удостоверения и значок почетного полицейского:

– Еще есть лицензия на оружие и водительские права.

Изучив содержимое пластикового кляссера, мой собеседник улыбнулся еще лучезарнее и возвратил его мне.

– Я-то привык верить человеку на слово. Это все мои юристы – они настояли.

– Перестраховаться не вредно, – заметил я.

– Надо же. Я думал, вы, что называется, человек рисковый.

– Только в крайних случаях.

Я все прислушивался, пытаясь уловить хоть малейший намек на акцент, но Цифер говорил безупречно ровно и правильно, его голос был словно отполирован крупными банкнотами, не переводившимися у него с пеленок.

– Может быть, перейдем к делу? – предложил я. – Я не мастер вести светские беседы.

– Весьма похвальное качество.

Цифер достал из нагрудного кармана оправленный в золото кожаный портсигар и выбрал себе тонкую зеленоватую панателу.

– Не желаете?

– Нет, спасибо.

Цифер обрезал кончик сигары складным серебряным ножиком и погрел ее над огоньком газовой зажигалки.

– Вы часом не помните такого Джонни Фаворита?

Я задумался.

– Это тот, что до войны еще пел в каком-то свинговом ансамбле?

– Именно. Это была мгновенная сенсация, как выражаются пресс-агенты наших звезд. В сороковом он выступал с оркестром Симпсона по прозвищу Паук. Названия пластинок я не помню, я этот свинг всегда терпеть не мог, но у него было несколько громких вещей. В театре «Парамаунт» публика с ума сходила – Синатры тогда еще и в помине не было. Да вы, наверное, помните: «Парамаунт» – это же в ваших краях.

– Во времена Фаворита я был еще мальчишкой. Я в сороковом только-только закончил школу в Мэдисоне, пошел работать в полицию. Мэдисон – это в Висконсине.

– Так вы со Среднего Запада? Никогда бы не подумал. Мне казалось, вы местный, коренной нью-йоркец.

– Здесь местных вообще нет. В центре, по крайней мере.

– Тонко подмечено. – Цифер исчез в голубом табачном облачке.

Судя по запаху, сигара была отменная. Я даже пожалел, что отказался.

– Нью-Йорк – город пришлых. Я и сам такой, – добавил он.

– А вы откуда?

– Скажем так, я путешествую.

Цифер отогнал колечко сигарного дыма, причем на пальце у него блеснул изумрудный перстень, поцеловать который не отказался бы даже папа римский.

– Понятно, – кивнул я. – А зачем вам этот Фаворит?

Официант материализовался возле нашего столика, поставил бокалы и так же незаметно исчез.

– Что ни говори, у него был приятный голос. – Цифер по-европейски, молча, поднял стакан на уровень глаз, кивнул мне и продолжал: – Сам по себе свинг я не переношу: слишком громко. Суетливо как-то… Но Джонни – это другое дело. Джонни, когда хотел, пел, как херувим. Когда он только начинал, я взял его, если можно так выразиться, к себе под крыло. Он был этакий гаврош из Бронкса: круглый сирота, тощий, нахальный. На самом деле его звали Джонатан Либлинг – почти то же, что Фаворит, только по-немецки. Он потом для сцены сменил фамилию. Фаворит ведь лучше звучит – не находите? А потом… Знаете, что было потом?

– Понятия не имею.

– В январе сорок третьего года его призвали. Поскольку он пел, то попал в особую часть, ездил по фронтам с концертами. В марте его включили в тунисскую концертную бригаду… Собственно, я не так уж много и знаю. Знаю, что однажды вечером во время представления немецкие бомбардировщики разнесли эстраду. Почти вся труппа погибла, но Джонни выжил. Его ранило в голову и в лицо… Хотя слово «выжил» здесь вряд ли подходит. Жизнь как таковая для него закончилась. Я не врач, не могу сказать точно, но, по-моему, его контузило.

– Контузило? Знакомо.

– Так вы воевали?

– Пару месяцев, в самом начале. Мне повезло.

– Ну вот, а Джонни – нет. Когда его привезли обратно, это был не человек, а овощ.

– Невеселая история. Только вам зачем я? Что именно вы от меня хотите?

Цифер потушил сигару и повертел в руках пожелтевший от времени мундштук из слоновой кости в виде свернувшегося змея с головой петуха. Петушиный клюв был раскрыт в крике.

– Прошу вас, имейте терпение, мистер Ангел. Окольным путем я подвожу вас к главному. Как я уже говорил, я помог Джонни в начале его карьеры. Агентом его я не был, но использовал кое-где свое влияние. И поскольку я принимал в нем довольно большое участие, мы с ним заключили договор. Есть некий залог, который должен быть выплачен в случае его смерти. Больше я, к сожалению, ничего не могу вам сказать: по условиям договора не имею права раскрывать подробности. Но это и неважно. Важно то, что Джонни был безнадежен. Его отправили в больницу для ветеранов в Нью-Гэмпшире, и казалось, что он проведет там остаток жизни. Тогда много было этих несчастных мальчиков. Но у Джонни были друзья, и у него были деньги. Немалые деньги. Он был далеко не скуп, но в последние два года зарабатывал столько, что даже ему не под силу было все это промотать. Часть этих денег он вложил в какое-то дело, причем его агент имел право распоряжаться доходами.

– История осложняется, – заметил я.

– Именно, мистер Ангел, именно.

Цифер задумчиво постукивал мундштуком по краю опустевшего бокала. Хрусталь звенел, словно далекий колокол.

– Друзья перевели его в частную клинику на севере штата, там применяли какие-то радикальные методы. Скорей всего, обычное шарлатанство: по крайней мере, Джонни эти методы не помогли. Но теперь деньги шли уже не от государства, а с его счета.

– А эти его друзья – вы их знаете?

– Нет. Надеюсь, вы не сочтете меня чудовищем, если я скажу вам, что судьба Либлинга интересует меня постольку, поскольку мы с ним связаны договором. С тех пор как Джонни ушел на фронт, я его больше не видел. Единственное, что мне нужно было знать, это жив он или умер. Мои поверенные пару раз в год связывались с больничным начальством и получали письменное подтверждение того, что Джонни еще жив. Так продолжалось до прошлого воскресенья.

– А в воскресенье?..

– В воскресенье случилась странная вещь. Я был по делу в Покипси и решил заехать в клинику: там недалеко. Так сказать, проведать старого приятеля. Зачем – не знаю. Может быть, из любопытства. Хотелось взглянуть на него: каково это шестнадцать лет не вставать с постели? Но меня к нему не пустили, сказали, что посещения – вечером по будним дням. Я настаивал. Тогда вышел его врач и сказал, что Джонни сейчас проходит курс терапии и его нельзя беспокоить до будущего понедельника.

– Такое впечатление, что вас хотели спровадить.

– Мне тоже так показалось. Этот врач – что-то мне в нем не понравилось…

Цифер убрал мундштук в жилетный карманчик и опустил на стол сложенные вместе ладони.

– Я остановился в Покипси, дождался понедельника и пошел в клинику – на этот раз уже точно в часы посещений. Доктора я не видел, но когда я сказал, что иду к Джонни, дежурная спросила: вы родственник? Я, естественно, сказал, что нет, и тогда она мне сообщила, что посещения разрешены только родственникам.

– А в первый раз вам этого не говорили?

– Нет. Честно сказать, я тогда слегка погорячился. Кажется, даже устроил скандал. Это, конечно, была ошибка. Медсестра пригрозила, что вызовет полицию, если я немедленно не уйду.

– И вы ушли?

– Ушел. Что же мне еще оставалось? Это частное заведение, я не хотел неприятностей. Поэтому мне и понадобились вы.

– Вы хотите, чтобы я съездил туда и все выяснил?

– Именно.

Цифер воздел ладони, словно желая показать, что ничего не скрывает.

– Прежде всего, мне нужно знать, жив он или нет. Это самое главное. Если жив – я хочу, чтобы вы его нашли.

Я извлек из нагрудного кармана блокнотик в кожаной обложке и механический карандаш.

– Похоже, дело несложное. Так. Что это за клиника и какой там адрес?

– Клиника «Аркадия» имени Прозерпины Харвест. Это на востоке, по дороге на Плезант-Вэлли.

Я все записал и спросил еще, как звали того подозрительного типа.

– Фаулер. Не то Альберт, не то Альфред…

– Так. А этот Джонни там записан как Либлинг?

– Да. Как Джонатан Либлинг.

– Хорошо. На первый раз достаточно.

Я спрятал блокнот и встал.

– Как мне вас найти?

– Лучше всего через поверенного, – сказал Цифер, кончиком пальца разглаживая усы. – Погодите, вы уже уходите? Я думал, мы пообедаем…

– От угощения я обычно не отказываюсь, но если выехать сейчас, то я еще успеваю в клинику до закрытия.

– Но там все время кто-то есть.

– Да, дежурный врач. А мне нужна картотека: кем бы я ни представился, все равно мне путь один – туда. Да и вам накладно ждать до понедельника: у меня такса полсотни в день плюс расходы.

– Что ж, если вы справитесь, цена разумная.

– Справлюсь. Об этом можете не беспокоиться. Как только что-нибудь узнаю, позвоню Штрейфлингу.

– Прекрасно. Рад был знакомству.

Принимая от гардеробщицы пальто и дипломат, я обернулся: на устах метрдотеля все еще играла презрительная усмешка.

Глава 3

Мой шестилетний «шевроле» дожидался меня в гараже «Ипподром» на Сорок четвертой улице неподалеку от Шестой авеню. Гараж! А ведь когда-то на его месте был театр. Легендарный театр «Ипподром», видавший Анну Павлову, гремевший собственным оркестром под управлением Джона-Филиппа Сузы! А что теперь? Бензиновая вонь да музычка из радиоприемника, прерываемая испанским тарахтением диктора-пуэрториканца.

Но сантименты побоку. В два я уже катил на север по Вестсайдскому шоссе. Пятничный исход горожан на природу еще не начался, и дорога была свободна. Чтобы было не так скучно, я остановился в Йонкерсе и купил пол-литровую бутылку бурбона. К тому моменту, как я миновал Пикскил, она наполовину опустела, и я убрал ее в бардачок: надо же оставить и на обратный путь.

Вокруг все было засыпано снегом, выдался хороший тихий денек, и мне совершенно не хотелось портить его еженедельным радиообзором гнусавых эстрадных подвываний. После городской желтоватой кашицы мир казался красивым и чистым, как картинка из детской книжки.

В три с небольшим я добрался до Покипси и выехал на дорогу, ведущую в Плезант-Вэлли. Несмотря на то, что в сих краях находится славный женский университет «Вассар», на пути своем я не встретил ни одной ученой девицы. Зато в пяти километрах от города я увидел кирпичную стену с затейливой аркой чугунных ворот, ограждающую дом и участок земли. На кирпиче красовались бронзовые буквы: «Аркадия». Неврологическая клиника имени Прозерпины Харвест». Я свернул на извилистую дорожку, посыпанную гравием, и, проехав еще с полкилометра в тоннеле из разросшейся туи, остановился перед шестиэтажным зданием красного кирпича в стиле короля Георга, больше походившим на университетское общежитие, чем на сумасшедший дом.

За приятным фасадом, однако, скрывалась типичная больница: стены казенного бледно-зеленого цвета и отдраенный донельзя серый линолеум. В случае необходимости местные хирурги могли бы оперировать прямо на полу. Напротив ниши, в которой помещался покрытый стеклом стол дежурной, висел большой портрет маслом. С холста на меня мрачно взирала весьма мужеподобная дама, облаченная в траур. Не удостоив вниманием небольшую табличку, привинченную к золоченой раме, я решил, что это и есть Прозерпина Харвест. Передо мной простирался длинный сияющий коридор, по которому белоснежный санитар катил пустую коляску. Потом он свернул и пропал из виду.

От лечебных заведений меня тошнит: слишком долго я провалялся по госпиталям после ранения. Меня угнетает деловитая стерильность, яркий свет, резиновые подошвы безликих накрахмаленных санитарок, шелестящие вдоль коридора, пропахшего хлоркой. Здесь никогда ничего не меняется – до такой степени, что даже вынос судна возведен в ранг ритуала. Собственные больничные воспоминания накатили на меня душным ужасом. Клиники, как тюрьмы, все похожи одна на другую.

Дежурная оказалась невзрачной девушкой в белом форменном платье с черной бирочкой, на которой красовалось имя во французском духе: «мисс З. Руно». В задней стене ее закутка был вход в комнату, заставленную картотечными шкафами.

– Здравствуйте. Слушаю вас.

Голос мисс Руно был нежнее пуха из ангельского крыла. В толстых стеклах ее лишенных оправы очков отражался свет флюоресцентных ламп.

– Здравствуйте. Надеюсь, вы сможете мне помочь. Меня зовут Эндрю Конрой, я из Национального института здравоохранения.

Поставив на стол дипломат из телячьей кожи, я показал ей одну из моих фальшивок. Для этих целей я даже ношу с собой второй бумажник. Распрощавшись с Цифером, я зарядил в прозрачное окошечко соответствующую карточку – и вот я уже ученый.

Дежурная недоверчиво посмотрела на меня. Ее бледные глаза плавали за толстыми стеклами, словно пара тропических рыб. Мой мятый костюм и галстук с пятнами от супа не внушали доверия, но, по счастью, солидный дипломат достаточно веско говорил в мою пользу.

– Кто именно вас интересует? – мисс Руно попробовала слегка улыбнуться.

– Да вы мне, наверное, сами подскажете. – Я убрал бумажник и оперся о стол. – Нас интересуют пациенты с невосстановимыми нарушениями мозговой деятельности, вызванными травмой. Я собираю информацию по частным клиникам. У вас ведь есть такой пациент?

– Имя-фамилия известны?

– Джонатан Либлинг. Вы не волнуйтесь, мы ничего разглашать не собираемся, в отчете даже имен никаких не будет.

– Одну минуту. – Невзрачное существо с ангельским голоском удалилось в картотечную и выдвинуло нижний ящик одного из шкафов. Вскоре мисс Руно вернулась с коричневой папкой, положила ее на стол и пододвинула ко мне.

– Да, был такой, только его давно уже перевели. Видите: «Переведен в клинику для ветеранов в Олбани». Тут только общие данные, все его бумаги там.

Действительно, перевод был оформлен по всем правилам, и дата была проставлена: 5 декабря 1945 года.

Я выписал кое-что в блокнот.

– А кто был его лечащий врач?

Она потянулась за папкой, перевернула ее и прочла надпись:

– Доктор Фаулер. – Она постучала пальчиком по буквам.

– Он у вас еще работает?

– Конечно. Он сегодня как раз дежурит. Позвать его?

– Если вам не трудно.

Еще одна натужная улыбка:

– Сейчас проверю, может быть, он занят…

Мисс Руно прошла к селектору и склонилась над небольшим микрофоном. Ее тихий голос, усиленный динамиками, эхом улетел в даль коридора.

– Доктор Фаулер, подойдите, пожалуйста, к дежурной. Доктор Фаулер…

– А в прошлые выходные вы не работали?

– Нет, взяла отгул на несколько дней: у сестры свадьба была.

– Ну и как, букет поймали?[3]

– Куда там.

На матерчатых подошвах по-кошачьи неслышно и неожиданно подошел доктор Фаулер. Это был старик лет семидесяти, под два метра ростом, сутулый, почти горбатый. Голый череп его был еще кое-где прикрыт серо-седыми волосами. Коричневый костюм в елочку был ему здорово велик и висел на нем мятым мешком.

Мисс Руно познакомила нас, и я повторил свою легенду, правда, на этот раз с небольшим дополнением:

– …Так что если у вас что-нибудь есть по Джонатану Либлингу, я бы вам был очень благодарен…

Доктор повертел в руках папку. Пальцы его дрожали: это могло быть и старческое, но мне почему-то так не показалось.

– Да, помню. Дело давнее. До войны он был артистом. Тяжелый случай. Внешне – никаких признаков неврологических нарушений, но при этом он абсолютно не поддавался лечению. Держать его здесь смысла не было – деньги идут, а улучшений нет. Мы его перевели в Олбани: он же ветеран, государственная койка ему обеспечена до конца жизни.

– Значит, его теперь в Олбани искать?

– Вероятно, да. Конечно, если он еще жив.

– Ну все, доктор, спасибо, больше вас отрывать не буду.

– Пустяки. В общем-то, я ведь вам ничем не помог…

– Что вы! Еще как помогли.

И это была истинная правда. Раз взглянув в его зрачки, я понял все.

Глава 4

Я вернулся в Покипси и притормозил возле первой же забегаловки. Первым делом я позвонил в Олбани. После недолгой возни с бумагами на том конце ответили, что никакого Либлинга у них нет и не было. Ну, разумеется. Я поблагодарил собеседника за помощь, оставил трубку болтаться на шнуре и принялся искать в справочнике фамилию Фаулер. Ага, вот: адрес и телефон. Переписав все к себе в блокнот, я набрал номер славного эскулапа, но его не оказалось дома. На двенадцатом гудке я повесил трубку.

Опрокинув стаканчик, я спросил бармена, как проехать на улицу Киттридж, дом 419. Тот взял салфетку и начертил мне некое подобие карты, с напускной небрежностью заметив, что район это дорогой. Произведение бармена привело меня куда нужно. Мне даже довелось лицезреть пару вассаровских студенток в качестве бесплатного довеска.

Киттридж оказалась приятной обсаженной деревьями улочкой в нескольких кварталах от университетского городка. Деревянный дом доктора Фаулера был выстроен в викторианском готическом стиле[4]. Один из его углов венчала круглая башенка, а карнизы, обильно украшенные кружевной резьбой, были как воротничок на бабушкином платье. Вокруг всего дома шла широкая веранда с дорическими колоннами, а высокая живая изгородь из сиреневых кустов скрывала двор от взглядов соседей по обе стороны.

Я медленно прокатил мимо, дабы оценить обстановку, и припарковался за углом напротив церкви, облицованной тесаным камнем. Если верить табличке, то в будущее воскресенье все желающие приглашались на проповедь под названием «Спасение – внутри нас». Прихватив дипломат, я направился к дому номер 419 – ни дать ни взять страховой агент в поисках новой жертвы.

Заглянув в овальное, с граненым узором, окошечко на двери, я увидел кусок неосвещенного коридора, стены, обитые деревянными панелями, и покрытую ковром лестницу, ведущую на второй этаж. Я дважды позвонил и подождал какое-то время, но никто не шел. Тогда я в третий раз нажал кнопку звонка и подергал дверь. Заперто. Замку было лет сорок, и мне нечем было его вскрыть.

Я обошел всю веранду, пробуя каждое окно, но и тут мне не повезло. Зато на задней стороне дома обнаружилась дверь в погреб. Правда, на ней красовался висячий замок, но отодрать ломиком петлю от рассохшегося некрашеного дерева было минутным делом.

В подвале было темно, лестницу покрывала паутина. Хорошо, что я захватил с собой фонарик: без него я рисковал свернуть себе шею. Посреди подвала языческим идолом расселась угольная печь. Отыскав лестницу, ведущую в дом, я начал восхождение.

Дверь оказалась не заперта, и я вошел в кухню. Лет тридцать назад такая обстановка считалась бы чудом техники: газовая плита на высоких гнутых ножках, а к ней еще и холодильник, увенчанный шляпной коробкой мотора. Вокруг чистота: тарелки перемыты и аккуратно расставлены на сушилке, линолеум натерт воском. Если доктор Фаулер был холостяк, то холостяк опрятный. Оставив дипломат на покрытом клеенкой столе, я принялся осматривать дом.

Столовая и гостиная имели нежилой вид. Пыльная мебель в мрачной задумчивости замерла в геометрически выверенных положениях.

На втором этаже было три спальни. В двух из них шкафы оказались пусты. Доктор жил в третьей, самой маленькой, с односпальной железной кроватью и простым комодом, в котором я не обнаружил ничего подозрительного: рубашки, носовые платки, белье – самый обычный набор. В шкафу рядом с высокой стойкой для обуви висело несколько затхло пахнущих шерстяных костюмов. Я машинально ощупал карманы, но там было пусто. Зато на тумбочке рядом с небольшой Библией в кожаном переплете лежал револьвер «Уэбли марк 5» сорок пятого калибра. Такие выдавали английским офицерам в Первую мировую. Происхождение Библии я определить не смог. Револьвер был не заряжен.

Из спальни я прошел в ванную, и там мне наконец-то повезло. На умывальнике дымился стерилизатор. Внутри оказалось штук шесть иголок и три шприца. В зеркальном шкафчике опять ничего, если не считать аспирина, сиропа от кашля, зубной пасты, глазных капель и прочего. Я проверил аптечные пузырьки, но содержимое их было вполне дозволенным: никаких наркотиков.

Зная, что они все равно должны быть где-то в доме, я спустился вниз и заглянул в старомодный холодильник. Ага, вот он где! Морфий на одной полке с молоком и яйцами. Двадцать пузырьков по пятьдесят кубиков, а то и больше. Таких запасов хватило бы на целый отряд наркоманов.

Глава 5

Понемногу темнело. Очертания голых деревьев во дворе почернели на фоне кобальтового неба, а потом слились с сумерками. Я курил одну сигарету за другой, в девственно-чистой пепельнице росла горка окурков. Потом, когда стрелка часов подошла к семерке, по дорожке, заворачивающей к дому, пробежали светлые пятна автомобильных фар. Когда они погасли, я прислушался, надеясь различить шаги доктора, но вокруг стояла полнейшая тишина. Потом в замке повернулся ключ.

Фаулер включил верхний свет, и яркий прямоугольник, прорезав гостиную, выхватил из небытия мои вытянутые ноги. Я выдохнул сигаретный дым и замер, сознавая, что это бесполезно, так как Фаулер все равно учует запах табака. Но доктор ничего не учуял. Он повесил пальто на столбик перил и, шаркая, прошел в кухню. Увидев, что в кухне зажегся свет, я двинулся туда.

Фаулер, похоже, не заметил даже мой дипломат. Когда я вошел, он что-то искал в холодильнике. Я наблюдал за ним, привалившись к арке, ведущей из кухни в столовую.

– Ну что, укольчик и в постельку?

Фаулер резко обернулся, обеими руками прижимая к груди пакет с молоком.

– Как вы сюда попали?

– Под дверь пролез. Садитесь, пейте молоко, разговор будет долгий.

– Кто вы такой? Вы не из Института здравоохранения?

– Нет. Я частный детектив из Нью-Йорка. Моя фамилия Ангел.

Я пододвинул ему стул, и он устало опустился на сиденье, вцепившись в свое молоко так, будто, кроме этого пакета, у него ничего в жизни не осталось.

– А вам известно, что, вломившись сюда, вы нарушили закон?! – Доктор вдруг перешел в наступление. – Вы понимаете, что если я сейчас позвоню в полицию, то вы останетесь без лицензии?

Я развернул стул, уселся на него верхом и сложил руки на гнутой спинке.

– Не позвоните. У вас тут морфия в холодильнике – на хороший притон.

– Я врач, я имею право хранить…

– Бросьте. Видел я в ванной, как вы храните. Что, давно подсели на иглу?

– Я… я не наркоман. Я не позволю! У меня ревматический артрит. Сильнейшие боли. Да, иногда я принимаю слабые наркотические анальгетики. А теперь уходите, а то я и правда позвоню в полицию.

– Звоните. Я вам даже номер наберу. Заодно и на наркотики проверитесь.

Фаулер сразу обмяк и осел в складки своего мешковатого костюма. Бедняга усыхал прямо на глазах.

– Что вам надо? – Он оттолкнул пакет с молоком и схватился за голову.

– То же, что и в клинике. Что вы знаете о Либлинге?

– Я вам все уже сказал.

– Слушайте, доктор, я ведь не маленький. В Олбани я сам лично звонил, никакого Либлинга к ним не переводили. Как-то вы неумно врете. – Я вытряс из пачки сигарету, сунул в рот, но закуривать не стал. – И еще ошибка: взяли и шариковой ручкой отметили перевод. Какие шариковые ручки в сорок пятом году?

Фаулер со стоном уронил голову на руки.

– Я знал. Когда к нему недавно пришли, я понял: это конец. К нему же пятнадцать лет никто не приходил.

– Да, популярностью он явно не пользовался.

Я крутанул колесико зажигалки и слегка разжал губы. Сигарета качнулась вниз, прямо в огонек.

– И где он в таком случае?

– Не знаю. – Доктор подтянулся и сел прямо – надо было видеть, чего ему это стоило. – Я его с войны не видел.

– Но ведь куда-то же он делся?

– Не знаю. Ничего не знаю. Это было давно… Вечером за ним приехали друзья, он сел в машину, и больше я его не видел.

– Как это «сел»? Он же в коме был.

Доктор потер глаза и устало мигнул.

– Первое время да. Но он быстро восстановился: через месяц уже ходил. Мы с ним в пинг-понг играли по вечерам.

– То есть, когда его забрали, он уже был нормальный?

– Что значит нормальный? Вот тоже гнусное словечко! Совершенно бессмысленное! – Пальцы Фаулера, нервно барабанившие по выцветшей клеенке, судорожно сжались в кулаки. На левой блеснул золотой перстень-печатка с пятиконечной звездочкой. – Но я понимаю, что вас интересует. Нет, он был не такой, как мы с вами. Все функции у него восстановились: зрение, слух, координация и прочее, но у него была полнейшая амнезия.

– То есть он ничего не помнил?

– Ничего. Ни кто он такой, ни откуда. Даже на свое имя не реагировал: утверждал, что он кто-то другой и что со временем вспомнит, кто именно. Я вам сказал, что его забрали друзья?

– Да.

– Так вот, это они так представились. Он их не узнал.

– Эти его друзья – кто они? Имена помните?

Доктор закрыл глаза и прижал дрожащие пальцы к вискам.

– Господи, вы знаете, сколько лет прошло? Я все время старался забыть…

– Э, нет, доктор, амнезия не пройдет.

– Хорошо. Их было двое. Мужчина и женщина, – он говорил медленно, тоскливо, словно распутывая клубок. – Про женщину ничего не знаю: она сидела в машине. Было темно, я ее не разглядел. В любом случае, раньше я ее никогда не видел. А мужчина несколько раз приезжал. Это он со мной договаривался.

– Как его звали?

– Он назвался Эдвардом Келли. Правда это или нет, не знаю.

Я записал имя к себе в блокнотик.

– Так. А договаривались о чем? Что у вас с ним за дела были?

– Деньги. – брезгливо бросил Фаулер. – Говорят же, что каждого можно купить. Вот меня и купили. Этот Келли как-то пришел и предложил денег…

– Сколько?

– Двадцать пять тысяч долларов. Сегодня это не слишком много, но в войну я и мечтать о таком не мог.

– Ну почему же немного? Сумма внушительная, о такой и сейчас помечтать не грех. И что вы должны были сделать?

– То самое: отпустить Либлинга, ничего не регистрировать, уничтожить все доказательства его выздоровления. Главное – продолжать вести бумаги так, как будто он до сих пор в клинике.

– Что вы и делали.

– Да. Это было не так уж сложно. Им никто не интересовался, только этот Келли и еще его агент… или импресарио – не помню.

– А как его звали?

– Вагнер, кажется… Имя забыл.

– В этих ваших делах с Келли он каким-то боком участвовал?

– Насколько я знаю, нет. По крайней мере, вместе я их никогда не видел. И потом, когда Либлинга уже забрали, Вагнер еще где-то с год продолжал звонить. Он никогда не приезжал, только звонил раза три-четыре, спрашивал, нет ли улучшений. Потом перестал.

– А как же в клинике? Начальство им разве не интересовалось?

– А зачем им? Карту его я вел, деньги из фонда шли. Пока деньги идут, никто ни о чем не спрашивает.

Для сестер я что-то придумал, но им было не до того: и так много больных. А посетители к нему не ходили. В конце концов, свелось к тому, что мне присылали бланк, а я его заполнял, писал, что да, Либлинг еще жив. Раз в полгода мне его присылали – как по часам.

– Кто? «Пиппин, Штрейфлинг и Шафран»?

– Да.

Фаулер оторвал взгляд от клеенки и тоскливо посмотрел на меня.

– Эти деньги – я не для себя взял. Я хочу, чтобы вы знали… Элис, жена, у нее нашли опухоль, нужна была операция, а денег не было. И я согласился. Заплатил за операцию, свозил ее на Багамы… А она умерла. Года не прожила. От беды не откупишься. Никакими деньгами.

– Так. Теперь расскажите про Либлинга.

– Что рассказать?

– Все. Всякие мелочи, привычки, вкусы, что любил, что не любил, как яйца ел: в мешочек или вкрутую. Кстати, глаза у него какого цвета были?

– Я не помню.

– Давайте, что помните. Начнем с внешности…

– Да ведь я не знаю, как он выглядел.

– Шутки шутите? – Я подался вперед и пустил ему дым прямо в водянистые глаза.

Доктор закашлялся.

– Я не шучу. Его к нам перевели из реконструктивной хирургии. У него была какая-то серьезная операция.

– Пластическая?

– Да. Все это время у него была забинтована голова. Перевязки делал не я, соответственно лица не видел.

– Хорошее дело пластическая операция, – заметил я, потрогав собственный нос. – Залепляют пластилином дырки в физиономии.

Доктор профессиональным взглядом окинул мою картофелину:

– Это у вас воск?

– Так точно. На память о войне. Пару лет ничего смотрелось, а потом заснул я как-то в августе на пляже: у моего шефа был летний дом в Нью-Джерси – в Барнегате, на побережье… Так вот, заснул, просыпаюсь, а в носу у меня все растаяло.

– Сейчас уже воск не используют.

– Знаю. – Я встал и налег на стол. – Так. Теперь переходим к Эдварду Келли. Прошу.

– Я же уже говорил: это было давно… Да и люди меняются.

– Когда именно Либлинга забрали?

– В сорок третьем или сорок четвертом, точно не помню. В войну.

– Что, опять амнезия?

– Послушайте, ведь пятнадцать лет прошло, больше даже! Каких вы от меня чудес ожидаете?

– Правды я ожидаю. – Я начинал понемногу терять терпение.

– Я говорю правду – все, что помню.

– Хорошо. Как этот Келли выглядел? – рыкнул я.

– Молодой человек, на вид лет тридцать – тридцать пять. Сейчас ему, наверное, под пятьдесят.

– И все? Не верю.

– Да поймите вы, я его видел-то всего три раза!

– Слушайте, доктор, не надо будить во мне зверя. Я ведь могу и по-другому поговорить. – Я взял его за узел галстука и чуть-чуть потянул вверх. Фаулер тут же безо всякого сопротивления пустым мешком качнулся мне навстречу.

– Я вам все сказал.

– Зачем вы покрываете Келли?

– Я никого не покрываю! Я его почти не знал. Я…

– Будь ты покрепче, старый дохляк, я бы тебе показал «почти»!

Доктор попытался вырваться, но я пресек эту самодеятельность, малость затянув ему узел галстука.

– Хотя зачем напрягаться, я тебе по-другому мозги прочищу.

В налитых кровью глазах Фаулера промелькнул страх.

– Что, не терпится? Думаешь, спровадишь меня – и к холодильнику?

– Каждый по-своему ищет забвения, – прошептал Фаулер.

– Э нет, доктор. Вы у нас не забываться будете, а как раз наоборот.

Я взял его под локоть и препроводил из кухни в прихожую.

– Вот так, сейчас пойдем в спальню, вы там полежите, подумаете, может, вспомните что. А я пока перекушу в городе.

– Господи, что вам еще нужно?! Ну хорошо, он был с темными волосами, с такими усиками тонкими, как у Кларка Гейбла. Тогда все такие носили.

– Мало, – отрезал я.

Ухватив доктора за ворот твидового пиджака, я втащил его вверх по лестнице.

– Ну вот. Пару часиков помаетесь, может, и в голове прояснится.

– Постойте! – взмолился Фаулер. – Еще он всегда очень дорого одевался. Классические костюмы, чувствовался вкус…

Я втолкнул его в узкий проем двери. Фаулер не удержался на ногах и повалился на свое убогое ложе.

– Подумайте, док, подумайте.

– Еще зубы! Прекрасные зубы, прекрасная улыбка… Не уходите!

Я закрыл дверь и повернул в замке длинный ключ. Такими ключами моя бабушка запирала свои секреты. Сунув его в карман, я, насвистывая, стал спускаться по лестнице.

Глава 6

Вернулся я за полночь. На втором этаже в спальне Фаулера горела одинокая лампа: видимо, доктору не спалось. Но совесть моя была спокойна, как у младенца: я со вкусом отужинал в гриль-баре, отсидел половину двойного сеанса в местном кинотеатре – и все это без малейших угрызений. Что поделаешь, такая профессия.

Я открыл дверь, пересек темную прихожую и вошел в кухню. Во мраке урчал холодильник. Мне нужен был решающий аргумент в беседе с доктором. Я взял с верхней полки ампулу морфия и двинулся вверх по лестнице, освещая себе путь фонариком. Дверь в спальню была, естественно, заперта.

– Вот и я, док! У меня для вас кое-что есть! – возвестил я, роясь в карманах в поисках ключа.

Я открыл дверь и вошел в комнату. Доктор молчал. Он лежал, откинувшись на подушки, в одежде, левой рукой прижимая к груди обрамленную фотографию какой-то женщины. В правой у него был «Уэбли марк 5».

Пуля попала ему в правый глаз. Теперь на его месте был кратер, наполненный густеющей кровью, а левый выпучился от выстрела и глядел на меня, словно око тропической рыбы.

Я тронул его руку. Она была холодная, как кусок мяса в витрине. Прежде чем осмотреть комнату, я поставил дипломат на пол, открыл его и извлек из кармашка на кнопке пару хирургических перчаток.

…Нет, что-то тут не так. Свести счеты с жизнью, выстрелив себе в глаз, – идея странная, но, может, в этом и была какая-то медицинская тонкость. Но представить себе, чтобы Фаулер вот так вот запрокинул голову, прижал револьвер к глазу и спустил курок? Нет. Так капли закапывают, а не стреляются.

С другой стороны, дверь была заперта, а ключ у меня в кармане. Значит, единственное логическое объяснение – самоубийство. «Если глаз твой соблазняет тебя…»[5] Нет, что-то тут не вяжется, это точно. Только что? Я огляделся вокруг, но в комнате все было как раньше. На комоде – расческа военного образца и зеркало – аккуратные, как солдатики на параде. В ящиках непотревоженные стопки белья.

Я взял с прикроватного столика Библию… Под ноги мне упала и покатилась начатая коробка с патронами. Тайник. Книга-пустышка. Вот я кретин! Я подобрал патроны и еще пошарил под кроватью: не закатились ли. Потом сложил все в коробку, а саму ее положил в Библию.

Теперь самое время заметать следы: местный шериф вряд ли обрадуется, если узнает, что частный детектив из Нью-Йорка довел до самоубийства одного из видных жителей его родного Покипси. Вооружившись носовым платком, я стер отпечатки, которые оставил, когда в первый раз обыскивал комнату. Я понимал, что если это самоубийство, то «пальчики» никто снимать не будет. И все-таки продолжал тереть.

Так. Ручка чистая, ключ чистый. Дверь в спальню я закрыл, но запирать, естественно, не стал. Я спустился вниз, вытряс пепельницу себе в карман пиджака, отнес ее на кухню, хорошенько вымыл и оставил на сушилке рядом с тарелками. Убрал в холодильник морфий и пакет с молоком и тщательно протер все места в кухне, где могли оставаться мои отпечатки. Хорошо. Теперь назад на улицу через подвал. По дороге я прошелся платком по всем перилам и дверным ручкам. Правда, с подвальной дверью уже ничего не поделаешь. Я, конечно, приладил обратно шурупы, благо дерево было совсем мягкое, но кто понимает, сразу сообразит, что дело нечисто.

Путь до города был неблизкий, и времени на печальные раздумья у меня имелось предостаточно. Меня мучили досада и смутные угрызения: нельзя было запирать его там с пистолетом. И старика угробил, и себе добавил работы: он еще многое мог рассказать мне, этот старикан.

Я снова и снова представлял себе эту картину. Вот Фаулер лежит на кровати. Глаз выбит, стеганое одеяло забрызгано мозгами. Рядом с Библией на тумбочке лампа. Лампа горит. В Библии устроен тайник для патронов. Дальше. Фаулер взял с комода фотографию жены, и теперь она зажата в его мертвой руке. Палец доктора застыл на спусковом крючке.

Вроде бы все на месте, но все равно кажется будто чего-то не хватает. Куда-то подевался кусочек от головоломки, но какой именно и из какой части? Никаких улик. Только мое собственное чутье и неотвязное беспокойство. Может быть, конечно, я просто боялся признаться себе, что сам во всем виноват. Но почему-то я был уверен, что смерть доктора – не самоубийство. Фаулера застрелили.

Глава 7

Утро выдалось солнечное и холодное. Остатки снега машины сгребли и свалили в океан. Покинув свою резиденцию в отеле «Челси», я поплавал в бассейне напротив, а потом прыгнул в машину и поехал в гараж «Ипподром». Оставив там своего железного друга, я направился к себе в контору. По дороге остановился у киоска с пригородными газетами на северном углу небоскреба «Таймс». В «Нью-Йоркере Покипси» о смерти доктора Фаулера ничего не говорилось.

В десять с небольшим я был уже в своем кабинете. Электрическая лента высветила привычные нерадостные новости: «Ожидается новое нападение Ирака на Сирию… Отряд из тридцати человек… вылазка… погиб один пограничник».

Я набрал номер Пиппина и Компании. Секретарша, вооруженная новейшими достижениями телефонной техники, немедленно соединила меня с поверенным мистером Штрейфлингом.

Снова маслянистые рулады:

– Мистер Ангел? Чем могу служить?

– Я вам звонил в выходные, но горничная сказала, что вы в Сэг-Харборе.

– Да, в Сэг-Харборе я отдыхаю, поэтому никаких звонков. А что случилось? Вы обнаружили что-то важное?

– Об этом я могу рассказать только мистеру Циферу, а в справочнике нет телефона.

– В таком случае вы как раз вовремя: мистер Цифер сейчас у меня в кабинете. Я приглашу его к аппарату.

Штрейфлинг прикрыл рукой трубку, послышались приглушенные объяснения, и потом на другом конце возник знакомый вальяжный рокоток.

– Какая удача, что вы позвонили, мистер Ангел! Скорее говорите, что вы узнали.

Я рассказал ему почти все, опустив только историю со смертью Фаулера. Цифер молчал. Слышно было только его тяжелое дыхание. Я ждал.

– Невероятно! – выдавил он наконец сквозь стиснутые зубы.

– Тут одно из трех, – сказал я. – Или Келли и эта женщина хотели избавиться от Либлинга – тогда его, конечно, ищи-свищи. Или их кто-то для этого нанял – результат соответственно тот же. Или же у Либлинга не было никакой амнезии, и он все это подстроил. В любом случае сработано чисто: человек как в воду канул.

– Найдите мне его! – проговорил Цифер. – Неваж-но, сколько это будет стоить. Можете всю жизнь его искать, но найдите! Мне нужен этот человек.

– Слишком уж темное дело. Пятнадцать лет, сами понимаете… никаких зацепок не остается. Вам, наверное, не ко мне нужно, а в службу поиска без вести пропавших.

– Полиция?! Нет уж, увольте. – В едком голосе Цифера зазвучало патрицианское презрение к черни. – Это частное дело, и я не хочу, чтобы в него совали нос чинуши…

– У них хотя бы достаточно людей. Этот ваш Фаворит может быть где угодно – и здесь, и за границей. А я один. Естественно, у них больше возможностей: у них связи, сведения со всего мира…

– Не будем тратить время, господин Ангел. Вы готовы продолжать поиски или мне лучше обратиться к другому детективу? – Это было сказано с таким ядом, что я испугался, как бы серная кислота не прожгла мне ухо.

– Нет, я готов продолжать, просто вы мой клиент: было бы нечестно с моей стороны, если бы я преуменьшил сложность дела.

Что же было такого в этом человеке, что, разговаривая с ним, я чувствовал себя желторотым мальчишкой?

– Я вас прекрасно понимаю и ценю вашу честность, мистер Ангел. Поверьте, я сознаю, насколько это непомерная работа.

Цифер замолчал, и я услышал, как щелкнула зажигалка. За щелчком последовал вдох, и, слегка умиротворенный великолепной панателой, мой клиент продолжал:

– Начните прямо сейчас. Действуйте по собственному усмотрению, но не забывайте: все это должно оставаться в тайне.

– Если нужно, я в таких делах как отец-исповедник.

– В вашей скромности я не сомневаюсь. Мой поверенный вышлет вам сегодня чек на пятьсот долларов. Это аванс. Если будут еще какие-то расходы, обращайтесь к мистеру Штрейфлингу.

Я заверил Цифера, что пятисот долларов должно хватить в любом случае, и мы распрощались. В течение следующих пяти минут я испытывал жесточайшее искушение откупорить заветную бутылочку и поднять тост за собственные успехи, но все же устоял и вместо этого закурил сигару. Пить до обеда – плохая примета.

Итак, прежде всего нужно было позвонить моему приятелю Уолту Риглеру – репортеру из «Таймс». Обменявшись вводными репликами и пару раз подколов друг друга, мы перешли к делу.

– Слушай, Уолт, есть у тебя что-нибудь по Джонни Фавориту?

– У клиентов пошла мода на забытые имена?

– Ладно, шутки побоку. Найдешь мне что-нибудь?

– В морге должна быть подборка. – «Моргом» Уолт, по газетной традиции, именовал справочный отдел. – Дай мне минут пять-десять, я тебе к тому времени что-нибудь откопаю.

– Спасибо, друг. Я всегда знал, что на тебя можно положиться.

– Ладно, пока, – буркнул Уолт и повесил трубку.

Я докурил сигару, просматривая почту. В тот день мне не пришло ничего важного: только счета, реклама и тому подобная ерунда. Потом я запер контору и двинулся к лифту. Конечно, по пожарной лестнице сбежишь куда быстрее, чем съедешь в этом гробу без лифтера, но торопиться мне было некуда. Я нажал на кнопку и принялся ждать под лихой треск арифмометра, доносившийся из конторы Айры Кипниса.

Небоскреб «Таймс» на Сорок третьей улице был совсем рядом: практически за углом. Чувствуя себя богачом, я вошел в мраморный вестибюль и обменялся недовольной гримасой со статуей газетного магната Адольфа Фокса. Затем я проследовал к лифту и взлетел на четвертый этаж, где помещался отдел новостей. Сообщив старику за конторкой, что мне нужен Уолт Риглер, я стал ждать. Через минуту из недр редакции возник Уолт без пиджака и с распущенным галстуком – прямо как репортер в каком-нибудь голливудском фильме.

После приветственного рукопожатия он провел меня в свой отдел, где в сигаретном дыму сто машинок разом бешеным стаккато выстукивали последние новости.

– С тех пор как Майк Бергер умер, у нас тут тоска. Целый месяц уже. – Уолт кивнул в сторону стола, где рядом с машинкой в чехле стоял стакан с поникшей красной розой.

Под треск и стрекот отдела литературной обработки я прошел за ним к столу в середине зала. Там в сетчатом лотке для бумаг лежал толстый коричневый конверт. Внутри – куча пожелтевших вырезок.

– Слушай, а если я кое-что из этого заиграю, а?

– Вообще-то, это не положено. – Уолт пальцем подцепил шерстяной пиджак, висевший на спинке крутящегося кресла. – Так. Я пошел обедать. Конверты в нижнем ящике. Главное, ничего не потеряй, и тогда совесть моя будет спокойна.

– Уолт, ты – гений! Если тебе когда-нибудь…

– Знаю-знаю. А ты не безнадежен, хоть и читаешь свою «Джорнал Американ».

Уолт помахал кому-то из редакторов в отдельном загончике и неуклюже затопал к выходу, огибая столы и обмениваясь шуточками со своей журналистской братией. Я сел на его место и принялся изучать содержимое конверта.

Большая часть вырезок была не из «Таймс», а из других газет и журналов. В основном в них говорилось о выступлениях Джонни с оркестром Симпсона по прозвищу Паук. Там же было и несколько больших статей о нем – эти я изучил как следует.

Он был сирота, подкидыш. Некий полицейский наткнулся на коробку с младенцем, завернутым в одеяло, к которому была приколота записка с именем и датой рождения: 2 июня 1920 года. Первые месяцы жизни Джонни провел в Доме малютки, что на Восточной Шестьдесят восьмой улице, после чего был переведен в детский приют в Бронксе. В шестнадцать лет он жил уже сам по себе и работал в ресторанах помощником официанта. Год спустя он начал петь и играть по придорожным забегаловкам на севере штата, а в тридцать восьмом его «открыл» Паук Симпсон. В скором времени юноша уже собирал залы с оркестром из пятнадцати человек. В сороковом году у него был недельный ангажемент в театре «Парамаунт», и за ту неделю он поставил рекорд посещаемости, который смог побить лишь Синатра в сорок четвертом, когда был на пике. В сорок первом году было продано больше пяти миллионов его пластинок. Поговаривали, что его доходы перевалили за семьсот пятьдесят тысяч.

За этим последовало несколько заметок о том, что Джонни был ранен в Тунисе. Кто-то писал даже, что «по имеющимся данным, певец погиб». Потом ничего: ни о госпитале, ни о возвращении Джонни в Америку.

Я перебрал остальные вырезки и сложил небольшую стопочку из того, что хотел оставить себе. Там, среди прочего, были два глянцевых снимка из фотоателье. На одном Джонни был в смокинге, темные волосы намертво склеены бриолином в подобие волны. На обратной стороне был штамп с именем и адресом его агента: «Уоррен Вагнер, театральный агент. Бродвей, Брилль-билдинг, 1619, тел. 9–3500».

На другой фотографии, помеченной сороковым годом, был запечатлен оркестр Симпсона в полном составе. Джонни стоял сбоку, сложив руки на груди, как мальчик из церковного хора. Рядом с каждой фигурой было подписано имя музыканта.

Еще я взял три вырезки, которые как-то выпадали из общей картины.

Во-первых, фотография из журнала «Лайф»: на ней Джонни с бокалом в руке стоял, облокотившись на небольшой рояль. Звездный мальчик пел, а аккомпанировал ему черный пианист Эдисон Свит по прозвищу Ножка. Все это дело происходило в баре Дикки Уэллса в Гарлеме.

Во-вторых, статья из «Мира джаза»: если верить журналисту, Джонни был до крайности суеверен и, когда бывал в Нью-Йорке, то каждую неделю наведывался на Кони-Айленд[6] к гадалке, цыганке по имени мадам Зора.

В-третьих, колонка светских сплетен Уолтера Уинцелла от 20 ноября сорок второго года. Сообщалось, что Джонни Фаворит разорвал двухлетнюю помолвку с Маргарет Крузмарк, дочерью Итана Крузмарка, судовладельца и миллионера.

Я взял из нижнего ящика коричневый конверт и спрятал в него свою добычу. Потом по вдохновению вынул фотографию Джонни и набрал отпечатанный на обратной стороне номер театрального агента Вагнера.

Раздался бодрый голосок секретарши:

– Компания Уоррена Вагнера.

Я представился и попросил аудиенции. Мне назначили на двенадцать.

– Только у него в полпервого встреча, так что он сможет уделить вам всего несколько минут.

– Ничего, уложусь.

Глава 8

«Все улицы в мире делятся на две категории: Бродвей и грязный закоулок» – сие авторитетное заявление сделал в пятнадцатом году Артур Байер по прозвищу Клопс, чью колонку в «Джорнал Американ» я читаю каждый день уже не помню сколько лет. Возможно, в пятнадцатом году все так и было – не знаю, ибо не видел. Даже вполне вероятно, ведь то была эра роскошных театров, роскошных ресторанов и роскошных красоток Зигфельда[7]. В мое же время Бродвей напоминал именно закоулок с тирами, забегаловками и утлыми лотками торговцев хот-догами. От златого века, воспетого Клопсом, вдовствующими герцогинями остались только башня «Таймс» и гостиница «Астор».

Контора Вагнера располагалась в доме под названием Брилль-билдинг на углу Бродвея и Сорок девятой улицы. Я шел от Сорок третьей и пытался вспомнить, какой была Таймс-сквер в тот вечер, когда я впервые увидел ее. Многое изменилось с той поры.

…Сорок третий, зима, канун Нового года. Армейский госпиталь съел у меня год жизни, но вот я наконец на свободе, с новым лицом и терять мне нечего, кроме пары монет в кармане. Остальное мое имущество – водительские права, справка о демобилизации, солдатский жетон и прочее – перекочевало вместе с бумажником к карманнику, обработавшему меня в тот вечер. Меня несло и крутило в огромной толпе среди мерцания неоновых реклам. Прошлое, как змеиная шкура, сползало с меня: вот он я, без документов, без дома, без денег, и план моих действий состоит из единственного пункта: добрести до центра города. Час ушел у меня на то, чтобы от входа в театр «Палас» добраться до середины площади, где по двум сторонам глядят друг на друга «Астор» и знаменитый «Бонд», магазин мужского платья, где впервые появились костюмы с двумя парами брюк. Я стоял и смотрел, как золотой электрический шар падает на крышу башни «Таймс»[8]. Еще час, и я был там. Тогда-то я и увидел свет в окнах детективной конторы «Перекресток» и по какому-то наитию пошел на него. Так я познакомился с Эрни Кавалеро и получил свою нынешнюю работу.

В те дни здание «Бонда» венчали непомерной высоты бутафорский водопад и два нагих колосса: мужчина и женщина. Сегодня на их месте возвышаются две гигантские бутылки с надписью «Пепси-Кола». Я думал иногда: что же случилось с гипсовыми людьми? Может быть, они и сейчас там, на крыше, спят, закованные в листовое железо, словно личинки в коконах?

У входа в Брилль-билдинг мотался взад-вперед бродяга в потрепанной шинели, бормоча «сволочь!» на каждого встречного. Дойдя до конца узкого Т-образного коридора, я сверился с перечнем контор и обнаружил имя Вагнера в окружении десятков столь же славных имен. Тут были и боксерские импресарио, и рекламные агенты фирм грамзаписи, и сами эти фирмы, впрочем, весьма сомнительные. Я поднялся в скрипучем лифте на девятый этаж и, порыскав в полутемном коридоре, обнаружил нужную мне дверь. Контора Вагнера располагалась в угловой части здания и представляла собою несколько сообщающихся кроличьих садков.

Когда я вошел, секретарша подняла голову от вязания:

– Вы мистер Ангел? – спросила она, перегнав во рту жевательную резинку.

Я подтвердил ее догадку и извлек из кармана свой «рабочий» бумажник, а из него – липовую визитку. Сегодня я был мистер Ангел, представитель страховой компании. Хорошо иметь приятеля – владельца типографии. Благодаря ему я овладел десятком ремесел, от юриста-транспортника до профессора зоологии.

Девица зажала мою визитку блестящими ноготками, выкрашенными в цвет зеленого жука-короеда. Природа наделила ее пышным бюстом и стройными бедрами, и оба эти достоинства ей удалось эффектно подчеркнуть посредством пушистого розового свитера и узкой черной юбки. Что касается цвета волос, то тут налицо было стремление к медно-платиновому колеру.

– Минутку подождите, – продолжала она, улыбаясь и не переставая жевать. – Вы пока присядьте, что ли…

С этими словами девица прошагала к двери с табличкой «Не беспокоить» и, единожды стукнув по ней костяшкой, вошла. Напротив этой двери была другая такая же, с такою же точно табличкой. Стены были увешаны фотографиями, на которых в рамке и под стеклом убиенными бабочками замерли выцветшие улыбки. Я огляделся и нашел фотографию Джонни Фаворита – точно такую же, как та, что я держал под мышкой в коричневом конверте. Она висела на левой стене, довольно высоко, рядом с портретами чревовещательницы и толстяка, играющего на кларнете.

За спиной у меня открылась дверь, и девица произнесла:

– Заходите, мистер Вагнер вас ждет.

Я поблагодарил ее и вошел в клетушку вполовину меньше первой. Фотографии на стенах были поновей, но и здесь улыбки уже поблекли. Большую часть кабинета занимал деревянный стол, весь в ожогах от сигарет. За столом сидел молодой человек в жилете и брился электрической бритвой.

– Пять минут. – В подкрепление своих слов он растопырил пятерню.

Я поставил дипломат на вытертый зеленый ковер и принялся наблюдать за молодым человеком. Он был ржаво-рыж, кучеряв и веснушчат. Очки в роговой оправе не прибавляли ему солидности: на вид ему было года двадцать четыре. Ну, может, немного больше.

– Простите, вы мистер Вагнер? – поинтересовался я, когда бритва умолкла.

– Да.

– Мистер Уоррен Вагнер?

– Он самый.

– Но вряд ли вы могли быть агентом Джонни Фаворита?

– А-а. Так это мой отец. Я – Уоррен Вагнер-младший.

– Ага. Значит, мне нужно к вашему отцу.

– Вам не повезло: папа четыре года как умер.

– Понятно.

– А что у вас там за дело? – Вагнер откинулся в кресле, обитом кожзаменителем, и сцепил руки на затылке.

– Понимаете, Джонатан Либлинг значится как получатель по одному страховому полису, а адрес указан ваш.

Вагнер-младший засмеялся.

– Деньги небольшие, скорей всего, подарок от старого поклонника. Так вы мне подскажете, где его искать?

Вагнер чуть на пол не свалился от смеха:

– Ну и дела! Джонни Фаворит – новоявленный наследник! Нет, это просто комедия!

– А что тут, собственно, смешного? – спросил я.

– Что смешного? Да то, что он уже лет двадцать как в психушке. И в голове у него не мозги, а пюре!

– Действительно забавно. Вы всегда такой остроумный?

– Да нет, вы не поняли. – Он снял очки и вытер глаза. – Папаша крупно погорел на этом Фаворите. Он его выкупил у Паука, все деньги вложил, сам остался без штанов, а только пошли барыши – этого подлеца призвали. Там и с киношниками контракты были, и бог знает что еще. Нет, каково, а? Парень стоит миллион долларов, так они его отправляют в Африку, а обратно привозят мешок картошки.

– Не повезло.

– Не то слово! Отец после этого так и не оправился. Все ждал, что Фаворит вдруг выздоровеет. Тогда, мол, он ему устроит шикарное возвращение и станет Ротшильдом. Так и не дождался, бедолага.

Я встал.

– А как называется больница? У вас адреса нет?

– Спросите у секретарши. У нее должно быть где-то.

Я поблагодарил Вагнера за аудиенцию и вышел. Секретарша нашла и выписала мне адрес клиники имени Прозерпины Харвест.

– А вы, часом, не бывали в Покипси? – спросил я, пряча листок в кармашек рубашки. – Чудный городок.

– Что вы! Да я и в Бронксе ни разу не была.

– И в зоопарке не были?

– В зоопарке?! Да что я там забыла?

– Ну, не знаю. Съездите как-нибудь, может, понравится.

Последнее, что я увидел, закрывая за собой дверь, был ее безмолвно округлившийся рот и розовый язык с комком жевательной резинки в обрамлении красной помады.

Глава 9

На первом этаже Брилль-билдинга по обе стороны от входа на Бродвей было два бара. В заведение Джека Демпси стекались на водопой любители бокса, «Площадка» же, что на углу Сорок девятой, была местом встреч музыкантов и композиторов. Снаружи голубые зеркальные стекла обещали прохладу каприйских гротов. Внутри помещалась обычная пивная.

Я прошел вдоль стойки и нашел того, кого искал: Кенни Помроя. Кенни аккомпанировал певцам и писал аранжировки, когда меня еще и на свете не было.

– Ну что, Кенни, как делишки? – бросил я ему, взбираясь на соседний стул.

– Кого я вижу: Гарри Ангел, великий сыщик! Где пропадал, а?

– Да закрутился как-то. А что это у тебя стакан пустой? Так, сиди, сейчас мы все исправим.

Я подозвал бармена и заказал себе «Манхэттен», а Кенни – еще виски.

– Ну, твое здоровье. – Кенни поднял стакан.

Кенни Помрой был лысый толстяк с носом грушей и целым каскадом подбородков. Он носил костюмы в ломаную клетку и сапфировый перстень на мизинце. Кроме репетиционного зала его можно было найти только здесь, в пивной «Площадка».

Потрепавшись немного и вспомнив минувшие дни, мы перешли к делу.

– Что это тебя к нам занесло? – спросил Кенни. – Все злодеев ловишь?

– Да не то чтобы… Есть одно дело, нужна помощь.

– К твоим услугам.

– Джонни Фаворит – это что за тип такой?

– Фаворит? Что это тебя на древность потянуло?

– Ты его знал?

– Да нет. Видел пару раз, еще до войны. Последний раз вроде бы в Трентоне, в «Звездном салоне».

– Так. А последние лет пятнадцать не доводилось встречать?

– Ты что, он помер давно!

– Помер – да не совсем. Он сейчас в клинике на севере штата.

– Ну и как бы я его встретил, если он в клинике?!

– Ну, не всегда же он там лежит. Посмотри-ка вот. – Я достал из конверта фотографию симпсоновского оркестра и протянул Кенни. – Который из них Симпсон? А то тут не подписано.

– Симпсон – на барабанах.

– А что он сейчас делает? Все со своим оркестром?

– Нет. Из барабанщика никогда хороший солист не получится.

Кенни задумался, потягивая виски, и собрал на лбу целую сотню морщин до самой макушки.

– Знаешь, в последний раз он, по-моему, работал на студии, где-то на побережье. Попробуй-ка позвонить в Кэпитол-билдинг Натану Фишбину.

Я записал имя себе в книжечку.

– Еще кого-нибудь знаешь?

– С ихним тромбонистом я играл как-то в Атлантик-Сити. Лет сто назад, правда. – Кенни ткнул куцым пальцем в фотографию. – Вот он, Ред Диффендорф. Сейчас у Лоренса Велка[9] играет.

– А остальные? Их где искать?

– Имена знакомые. Играть-то они все до сих пор играют, а вот кто где – неизвестно. Придется тебе тут поспрашивать или в профсоюз позвонить.

– Ладно. А знаешь такого Эдисона Свита? Негр, на пианино играет.

– Ножку-то? Еще б я его не знал! Такого второго нету! У него левая, как у Арта Татума[10]. Высокий класс. Ну, этого искать не надо. Он лет пять уже в «Красном петухе» играет. Это на Сто тридцать восьмой.

– Кенни! Ты просто кладезь. Отобедать со мной не желаешь?

– Не имею привычки. А вот выпить – выпил бы.

Я велел официанту повторить, а себе заказал еще бургер с сыром и к нему – жареной картошки. Пока готовился мой заказ, я нашел таксофон и позвонил в Американскую музыкальную федерацию. Представился как внештатный журналист, пишущий статью для журнала «Лук»[11], и сказал, что хочу взять интервью у музыкантов из бывшего оркестра Симпсона.

Меня соединили с девушкой, ведающей членскими списками. Чтобы расположить ее к себе, я пообещал, что упомяну в статье об их профсоюзе, а потом продиктовал ей имена музыкантов и кто на чем играл.

Я ждал минут десять, пока она перебирала свои бумаги. Итак, из пятнадцати человек четверо умерли, а еще шестеро больше не значились в списках. Девушка дала мне адреса и телефоны оставшейся пятерки. Диффендорф, тромбонист, ныне играющий у Велка, живет в Голливуде. Сам Паук тоже обосновался в тех краях. Остальные трое в Нью-Йорке. Был еще саксофонист Вернон Хайд (корреспонденцию направлять на адрес студии «Эн-би-си»), затем Бен Хогарт – трубач, проживает на Лексингтон-авеню и еще Карл Валински из Бруклина. Этот играет на тромбоне.

Я от души поблагодарил девушку и тут же попробовал связаться с Хайдом, Хогартом и Валински, но мне не повезло. Тромбониста и трубача не оказалось дома, а в «Эн-би-си» мне удалось только оставить телефонистке мой домашний номер.

Я понемногу начинал чувствовать себя новичком на охоте. Таких несчастных ставят всегда в самый дальний, самый неинтересный овраг, и они сидят там день-деньской, тщетно ожидая своего часа. Один шанс на миллион, что кто-то из бывших товарищей видел Джонни после того, как тот вышел из больницы. И, что самое обидное, больше ни одной зацепки.

Я вернулся в бар, съел свой бургер и пожевал вялой картошки.

– Жить хорошо! – возгласил Кенни, бренча льдом в опустевшем стакане.

– Не то слово, – отозвался я.

– А ведь некоторым работать приходится.

Я сгреб сдачу со стойки.

– Ты уж прости, Кенни, но я тоже пойду поработаю. А то есть будет нечего.

– Ты что, уже пошел?

– Посидел бы еще, да не могу. Оставляю тебя в объятиях зеленого змия, Кенни.

– Да ты скоро с хронометром ходить будешь. Ладно, захочешь еще что узнать – где найти меня, знаешь.

– Спасибо. – Я принялся натягивать пальто. – Кстати, не знаешь такого Эдварда Келли?

Кенни наморщил лоб.

– В Канзас-Сити был Хорас Келли. Помнишь, Красавчик Флойд перестрелял полицейских на вокзале? Вот в те же годы примерно. Он еще на рояле играл в «Рено», перекресток Двенадцатой и Черри. Тотализатором баловался. А это что, родственник его?

– Надеюсь, что нет. Ну давай, еще увидимся.

– Как же, увидишь тебя, – хмыкнул Кенни.

Глава 10

Я решил поберечь ботинки, проехал в метро одну остановку до Таймс-сквер и попал в контору как раз вовремя, чтобы на ползвонке подхватить телефонную трубку. Звонил Вернон Хайд, саксофонист из оркестра Симпсона.

– Как хорошо, что вы позвонили, – обрадовался я и повторил легенду про журнал «Лук».

Поскольку у мистера Хайда не оказалось ни вопросов, ни возражений, я предложил ему встретиться где-нибудь в баре, когда ему будет удобно.

– Я сейчас в студии, – сказал он. – Через двадцать минут репетиция, так что до полчетвертого я занят.

– А потом? Если сможете выкроить полчаса, может быть, встретимся? Вы на какой улице?

– На Сорок пятой. Театр Хадсона.

– Ясно. Там рядом «Орешник». Может быть, тогда в «Орешнике» без четверти пять?

– Идет. Я с саксом буду, так что ты меня узнаешь.

– …А кто это – Сакс?

– Не кто, а что! Сакс – это са-ксо-фон. Инструмент такой. Ясно?

– Ясно.

На этом мы распрощались. Я выбрался из пальто, сел за стол и принялся разглядывать фотографии и вырезки, которые носил с собой в конверте. Я разложил их, как экспонаты на стенде, и любовался физиономией Джонни Фаворита, пока меня не начало мутить от его слащавой улыбки. Да, задачка. Как прикажете искать человека, которого будто никогда и не было?

Давешняя вырезка из газеты от старости распадалась в руках, как свитки Мертвого моря. Я перечитал сообщение о расторгнутой помолвке и позвонил в «Таймс» Уолту Риглеру.

– Привет, Уолт, это опять я. Теперь мне нужен Итан Крузмарк.

– Магнат-судовладелец?

– Он самый. Давай все, что есть, и адрес тоже. Главное – ищи про помолвку его дочери. У нее в начале сороковых была помолвка с Джонни Фаворитом, а потом они разошлись.

– Опять Фаворит! Что он тебе дался?

– Мне теперь без него никуда. Поможешь?

– Посмотрю в отделе светской хроники – это по их части. Перезвоню минут через пять.

– Да пребудет с тобой Бог, сын мой.

Было без десяти два. Я попробовал позвонить в Лос-Анджелес, но у Диффендорфа никто не ответил, а у Симпсона трубку взяла горничная-мексиканка. По-испански я объяснялся не лучше, чем она по-английски, но все-таки мне удалось продиктовать свое имя и телефон конторы и даже внушить ей, что дело срочное.

В ту секунду, как я повесил трубку, телефон снова зазвонил. Это был Уолт.

– Значит, так. Этот Крузмарк сейчас вращается в высшем обществе: благотворительные балы, светская хроника и все такое. Теперь адреса. Контора – в Крайслер-билдинг, особняк – Саттон-плейс, два, телефон найдешь в справочнике. Запомнил?

– Записал.

– Хорошо. Тогда идем дальше. Твой Крузмарк далеко не всегда был аристократом. Лет тридцать назад он плавал на торговом судне, говорят, провозил спиртное, так и заработал первые деньги. Правда, в тюрьме не сидел и в глазах общества чист, хоть рыльце и в пушку. В Великую депрессию понемногу обзавелся своими кораблями – все, естественно, ходят под панамским флагом.

Далее. Первый крупный успех: в войну поставлял армии суда с железобетонным корпусом. Его, правда, обвиняли в махинациях, говорили, что у него негодные материалы, – многие корабли в шторм просто разваливались. Но потом Конгресс провел расследование, его оправдали, и больше никто об этом не вспоминал.

– Ясно. Теперь давай про дочку.

– Маргарет Крузмарк, год рождения двадцать второй. Родители развелись в двадцать шестом, в тот же год мать покончила с собой. С Фаворитом познакомилась на выпускном вечере в школе: он там пел в ансамбле. Помолвлены в сорок первом – самый громкий светский скандал года. Похоже, это он ее бросил, хотя почему, никто уже не знает. Вообще, считалось, что она со сдвигом, может быть, из-за этого…

– Со сдвигом?

– Ну да, знаешь, очередная провидица. Всюду носила карты таро, гадала на вечеринках. Сначала всем нравилось: оригинально. Ну а когда уж она начала при всех колдовать, тут аристократы не выдержали.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно. Знаешь, какое у нее было прозвище? Уэлслейская ведьма. Светские юноши очень веселились.

– А где она сейчас?

– Я спрашивал, никто не знает. Ходил к редактору светской хроники: он говорит, что поскольку она с отцом не живет, а на балы ее не приглашают, то у них ничего нет. Последний раз мы о ней писали лет десять назад, она тогда уезжала в Европу. Может, и сейчас там.

– Спасибо тебе, Уолт, ты меня очень выручил. Жаль, что вы не печатаете комиксы, а то я бы вас читал.

– Погоди, а что за история с этим Фаворитом – мне там нечем поживиться?

– Извини, друг, пока не могу распространяться. Но когда придет время, ты узнаешь первым.

– Премного благодарен.

– Я тебе тоже. Ну, счастливо.

Я раскрыл телефонный справочник на букве «К». Ага, судовладельческая корпорация «Крузмарк». И строчкой ниже: «Крузмарк М. Астрология». Вот астрологией мы и займемся. Какой там адрес? Седьмая авеню, 881.

Я набрал номер и стал ждать. Ответил женский голос.

– Здравствуйте. Мне вас порекомендовали, – начал я. – Сам я астрологией не увлекаюсь, но вот невеста моя во все это верит. Вот. И я хочу сделать ей сюрприз: составить гороскопы на нее и на меня.

– Гороскоп стоит пятнадцать долларов.

– Годится.

– И по телефону я консультаций не даю. Вам нужно будет приехать.

– Ладно. Сегодня можно?

– Да, после обеда у меня свободно. Можете приехать, когда вам удобно.

– А если прямо сейчас? Через полчаса, например?

– Прекрасно. Как вас зовут?

– Гарри Ангел.

– Какое красивое имя. Я живу в Карнеги-холл.

– Я знаю, как ехать.

Глава 11

Я доехал по Бруклин-Манхэттенской ветке до Пятьдесят седьмой улицы, поднялся наверх и оказался на углу забегаловки «Недик», что в здании Карнеги-холл. Не успел я дойти до двери, как притащился бродяга и выклянчил у меня десятицентовик. В квартале от меня, на Седьмой авеню, какие-то деятели митинговали у входа в отель «Шератон».

Я вошел в маленький пустынный холл и осмотрелся. Справа были два лифта, а между ними – почтовый ящик со стеклянным лотком. На Шестьдесят пятой улице был второй вход в бар «Карнеги» и табличка с именами жильцов. Так, вот оно: «М. Крузмарк. Астрология – 11 этаж».

Бронзовая стрелочка на указателе этажей полукругом двинулась справа налево, словно кто-то пустил часы в обратную сторону. Уперлась в семерку, потом – в тройку и, наконец, замерла на единице. Из лифта, что по левую руку, вылетел крупный дог, увлекая за собой толстуху в мехах. Вслед за нею вышел бородач с виолончельным футляром.

Я вошел в лифт и назвал свой этаж дряхлому лифтеру в обвислой ливрее, похожему на пленного времен Балканской войны. Тот взглянул на мои ботинки и молча захлопнул решетчатую дверь. Лифт понес нас вверх.

До одиннадцатого этажа добрались без остановок. Коридор, широкий и длинный, был так же пуст, как и холл на первом этаже. По стенам через равные промежутки висели свернутые пожарные шланги. Из-за нескольких дверей доносилась нестройная перебранка нескольких пианино. Дальше по коридору распевалось сопрано, трели переливались из гаммы в гамму.

Я нашел дверь с золотыми литерами «М. Крузмарк» и значком, похожим на букву «М» с загнутым вверх хвостиком-стрелочкой. Позвонил. По ту сторону простучали высокие каблуки, щелкнул замок и дверь приоткрылась на длину цепочки.

Из темноты на меня глянул чей-то глаз, и голос вопросительно произнес:

– Да?

– Гарри Ангел, я звонил сегодня. Помните, мы договаривались?

– Ах да! Минутку.

Щель сомкнулась, звякнула снятая цепочка.

Затем дверь отворилась полностью, кошачий зеленый глаз засветился, обрел пару и обосновался на бледном угловатом лице в складках поблекших век под прикрытием густых черных бровей.

– Проходите. – Женщина отступила на шаг, чтобы дать мне дорогу.

Она была вся в черном, как одна из тех богемных девиц, что по выходным сидят в кафе на Лонг-Айленде. Черная шерстяная юбка, черный свитер и чулки. Даже тяжелый пучок смоляных волос сколот двумя китайскими палочками из черного дерева. Уолт говорил, что ей должно быть лет тридцать шесть-тридцать семь, но без косметики она казалась много старше. Она была худа, почти костлява, ее крошечные груди едва приподнимали тяжелые складки свитера. На шее у нее висело единственное украшение – перевернутая золотая звездочка на простой цепочке.

Ни она, ни я не произнесли ни слова. Я смотрел на покачивающийся кулон.

«Поймай падучую звезду…»[12] Фаулер барабанит пальцами по столу, а на руке – кольцо. Потом, в спальне, золотого кольца со звездочкой уже не было.

Вот он, пропавший кусок головоломки.

Мне на голову словно вылили ведро ледяной воды. По спине пробежал холодный ветерок, тронул волосы на затылке. Куда же делось кольцо Фаулера? Может, оно было у него в кармане – я ведь не обыскивал его. Но зачем он снял кольцо перед смертью? Или это не он… Но тогда кто?

Женщина глядела на меня болотными огоньками глаз.

– Вы мисс Крузмарк? – спросил я, чтобы прервать молчание.

– Да, – отвечала она без улыбки.

– А что у вас там за значок на двери?

– Это Скорпион, мой знак. – Она заперла дверь и посмотрела так, словно могла сквозь зрачки заглянуть мне в душу. – Какой у вас знак?

– Не знаю, я в этих делах не силен.

– Когда вы родились?

– Второго июня двадцатого года. – Я специально назвал день рождения Джонни, чтобы посмотреть, как она отреагирует.

На секунду мне показалось, что в ее пристальном, ничего не выражающем взгляде промелькнула искорка.

– Близнецы. Интересно… У меня был знакомый – родился в один день с вами.

– Вот как? И кто же?

– Неважно. Это было слишком давно. …Но что же это я? Держу вас в коридоре! Проходите, пожалуйста, садитесь.

Я прошел вслед за ней полутемным коридором и оказался в большой светлой гостиной с высоким потолком. Безликую обстановку из магазина Армии спасения[13] скрашивали покрывала с пестрым индийским рисунком и множество вышитых подушечек. На фоне дешевой мебели ярко выделялись прекрасные туркестанские ковры с четким геометрическим рисунком. Повсюду стояли горшки с папоротниками, комнатные пальмы подпирали потолок. Из подвесных кашпо тянула ветки всевозможная зелень. Маленькие тропики исходили влагой под стеклянными колпаками террариев.

– Красиво тут у вас, – заметил я.

Хозяйка взяла у меня пальто и, сложив, повесила на спинку дивана.

– Да, действительно хорошо. Я была очень счастлива здесь, – сказала она.

Откуда-то донесся резкий свист.

– Хотите чаю? Я как раз ставила чайник, когда вы пришли.

– Ну, если вам нетрудно…

– Совсем нетрудно! Чайник уже вскипел. Какой вам: дарджилинг, улун, жасминовый?

– Какой вам нравится, я не знаток…

Она слегка улыбнулась вылинявшей улыбкой и быстро прошла на кухню, где по-прежнему пронзительно свистел чайник. Я тем временем огляделся как следует.

Повсюду стояла, лежала и висела всякая экзотическая дребедень. Храмовые флейты, магические круги, индейские фетиши, воплощения Вишну, выходящие из зева рыб и черепах. На книжной полке поблескивал обсидиановый ацтекский нож в виде птицы. Среди разрозненных томов я нашел «Книгу перемен»[14], «Оаспе»[15] и несколько книжек из серии «Тибет йогов».

Когда хозяйка вернулась с серебряным подносом, на котором стоял чайный прибор, я смотрел в окно и думал об исчезнувшем кольце.

Она поставила поднос на низенький столик у дивана и подошла ко мне. На углу Пятьдесят седьмой улицы, на крыше меблированных комнат Осборна красовалось нелепое сооружение – особняк в федеральном стиле с белыми дорическими колоннами.

– Что, кто-то купил Парфенон и перетащил сюда? – саркастически поинтересовался я.

– Причуда Эрла Блэвквелла. У него там бывают дивные вечеринки. По крайней мере, наблюдать забавно.

Я прошел за ней к дивану.

На стене висел портрет стареющего пирата в смокинге.

– Лицо знакомое, – сказал я.

– Это мой отец. Итан Крузмарк.

Чай витой струйкой потек в прозрачный фарфор.

Решительно сжатые губы Крузмарка, казалось, вот-вот дрогнут в разбойничьей улыбке. В знакомых уже мне зеленых глазах светился жестокий и хитрый ум.

– Так это тот самый пароходчик Крузмарк? – спросил я. – Я, помню, видел его фотографию в «Форбс»…

– Ему портрет не понравился. Знаете, что он тогда сказал? Что он похож на зеркало, в котором заело отражение. Вам с лимоном или со сливками?

– Без ничего. Спасибо.

Она протянула мне чашку.

– Мы заказали его в прошлом году. По-моему, очень похоже.

– Видный мужчина.

Она кивнула.

– Ни за что не скажешь, что ему за шестьдесят, правда? Он всегда выглядел на десять лет моложе. У него ведь Солнце в Юпитере, это очень удачное положение.

Я оставил без ответа всю эту галиматью и заметил, что Крузмарк похож на лихого капитана из детского фильма про пиратов.

– Да, правда. В колледже все девчонки думали, что он у меня Кларк Гейбл.

Я глотнул чаю, отдававшего подгнившим персиком.

– Знаете, когда мой брат учился в Принстоне, у него была знакомая девушка – фамилия тоже Крузмарк. Она училась в Уэллсли и даже гадала ему на выпускном…

– А-а, это, Маргарет, моя сестра. Она Маргарет, а я – Миллисент. Мы близнецы, только она у нас черная колдунья, а я – белая.

Я почувствовал себя человеком, который проснулся и понял, что сказочные богатства растаяли вместе со сновидением.

– Она тоже здесь живет? – спросил я, хватаясь за соломинку. Но ответ напрашивался сам собой.

– Что вы! Мэгги лет десять как в Париж переехала, а то и больше. Я и не вспомню, когда ее в последний раз видела… А как зовут вашего брата?

– Джек. – Моя выдумка лопнула и повисла сдувшимся шариком.

– Что-то не припомню. Хотя у нее тогда было так много знакомых… Ну, займемся гороскопом. Мне нужно будет у вас кое-что спросить. – Она потянулась за кожаным блокнотом и карандашом.

– Спрашивайте. – Я взял из пачки сигарету и сунул в рот.

– Нет, не курите, пожалуйста. – Миллисент Крузмарк замахала рукой перед лицом, словно подсушивая лак. – У меня аллергия на дым.

– Хорошо, извините. – Я пристроил сигарету за ухом.

– Ну что ж, вы родились второго июня двадцатого года. Это уже о многом говорит.

– О чем же?

Миллисент уставилась на меня кошачьими глазами.

– Вы – прирожденный актер, легко играете любую роль. Вы меняете маски, как хамелеон меняет цвет. Вы мучительно ищете правду, но при этом лжете не задумываясь.

– Неплохо. Что еще?

– У вашего актерства есть и темная сторона. Поэтому, сталкиваясь с двойственностью своей натуры, вы теряетесь. Я бы сказала, вы много сомневаетесь. Вы сильно переживаете из-за собственных поступков. Вы слишком часто бываете жестоки, но не желаете себе в этом признаться. С одной стороны, вы методичны и упорны, а с другой – часто полагаетесь на интуицию. Что касается женщин, – она улыбнулась, – то вы предпочитаете молодых и темнокожих.

– В точку. Не зря я деньги потратил.

Я не льстил ей. Она действительно попала в точку. При таких способностях любой психоаналитик со своей кушеткой мог бы брать по двадцать пять долларов в час. Одна беда: я назвал ей чужой день рождения, а говорила она обо мне.

– Может, подскажите, где мне их искать, этих молодых и чернокожих?

– Очень скоро я смогу сказать вам гораздо больше.

Белая колдунья чертила что-то в своем блокноте.

– Не ручаюсь, что назову вам вашу суженую, но кое-что, конечно, узнать можно. Сейчас мы посмотрим, как стояли планеты в июне. Тогда можно будет сказать, как они влияют на вашу судьбу. Даже, наверное, не на вашу, а на судьбу того моего знакомого. У вас должны быть очень похожие гороскопы.

– Я весь внимание.

Глядя в свои записи, Миллисент нахмурилась.

– Сейчас для вас очень опасное время. Умер кто-то из ваших знакомых. Недавно, максимум неделю назад. Вы его не очень хорошо знали, но его смерть вас сильно беспокоит. Это как-то связано с медициной. Может быть, вы даже сами попадете в больницу. Очень сильное неблагоприятное влияние. Вам нужно быть осторожнее с незнакомыми людьми.

Я смотрел на странную женщину, одетую в черное. Страх щупальцами облепил мне сердце. Откуда она все это знает? Во рту у меня пересохло, губы склеились.

– Что это у вас за кулон?

– Это? – Ее рука птицей замерла у горла. – Это магическая фигура. На счастье.

Немного же счастья принесла Фаулеру его звездочка. Хотя в момент смерти он был без кольца… Или все-таки кто-то убил его и забрал талисман себе?

– Так. Но это не все. – Миллисент Крузмарк направила мне в сердце острие карандашика в филигранном золотом футляре. – Мне нужно знать день рождения вашей невесты и где она родилась. Нужно точное время и место, иначе я не просчитаю широту и долготу. И вы, кстати, тоже не сказали, где родились.

Я дал ей какие-то цифры и адреса и приступил к обычной процедуре прощания: глянул на часы, отставил чашку. Мы встали одновременно, как будто нас поднял какой-то механизм.

– Спасибо за чай.

Хозяйка проводила меня к двери и сказала, что гороскопы будут готовы на следующей неделе. Я обещал позвонить, и мы пожали друг другу руки с механическим безразличием заводных солдатиков.

Глава 12

Еще по дороге к лифту я вытащил из-за уха сигарету и, как только вышел из дома, закурил. Мартовский ветер овевал улицу. До встречи с Хайдом оставался еще целый час. Я брел вдоль Седьмой авеню и все пытался понять причину безотчетного страха, охватившего меня в лиственных дебрях гостиной Миллисент Крузмарк. Я понимал, что никакого чуда тут нет, просто фокусы, ловкость рук, профессиональные штучки. «Берегитесь незнакомцев!» Да это мне любая гадалка скажет за полцента. Дамочка провела меня как мальчишку. Я клюнул на загадочное выражение ее глаз и замогильный голос.

Пятьдесят вторая улица выглядела неважно. В двух кварталах к востоку, правда, жив был еще бар «Двадцать один» – напоминание об элегантной эпохе сухого закона, но стриптиз-клубы по большей части уже вытеснили клубы джазовые. Навсегда закрылась легендарная «Дверь». Опочил «Оникс». Теперь на всем Бродвее в одном только «Птичьем раю» поклоняются еще божественному бибопу. Из пяти десятков заведений, торговавших спиртным из-под полы на Пятьдесят второй, выжили только «Орешник» и заведение Джимми Райана.

Я брел на восток мимо китайских ресторанчиков и злых проституток с круглыми сумочками из поддельной кожи.

В «Орешнике» должно было играть трио Дона Ширли, но до начала было еще далеко, и в баре царили тишина и полумрак.

Я заказал виски и уселся так, чтобы видеть дверь. Когда один за другим опустели два стакана, в бар вошел человек с саксофонным футляром. Он был одет в коричневую замшевую ветровку поверх светло-бежевой вязаной водолазки. Его короткие темные волосы были обильно сдобрены сединой. Я помахал ему, и он подошел.

– Вы Вернон Хайд?

– Он самый. – Хайд кривовато улыбнулся.

– Швартуйтесь. Пить будете?

– А то. – Он бережно положил футляр на стол и пододвинул себе стул.

– Значит, ты журналист? О чем пишешь?

– Да в основном для журналов. Интервью, биографии – все такое.

Подошла официантка. Хайд спросил бутылку «Хайнекена», и пока его несли, мы с ним немного поговорили ни о чем. Потом официантка вернулась, налила пиво в высокий бокал, Хайд сделал большой глоток и перешел к делу.

– Значит, про оркестр Паука пишешь? Тогда молодец: улицу выбрал правильно. Вся моя жизнь – здесь, на Пятьдесят второй.

– Знаешь, не хочу тебя обманывать. Оркестр я, конечно, упомяну, но в основном мне нужно узнать про Джонни Фаворита.

– Про Фаворита? – Улыбка Хайда превратилась в злую гримасу. – Еще и писать про эту сволочь!

– Так вы не ладили?

– Да кому он нужен сейчас? Про него уж все давно забыли!

– Выходит, не все. Редактор в «Лук» хочет, чтобы была статья. А ты, я вижу, хорошо его помнишь. Что он был за человек?

– Подонок он был. Такую свинью Симпсону подложить, а?!

– Что же он такое сделал?

– Да то, что Паук его из грязи вытащил. Он же в пивной пел, в дыре какой-то!

– Знаю.

– Паук для него все делал. Он ведь не только зарплату, он еще и со сборов получал, не то, что остальные. Уж, кажется, не на что было жаловаться. А он взял и ушел! Ему по контракту еще четыре года оставалось. Ангажемент у нас был – дай-то бог! Все пришлось отменить из-за этого гада…

Я взял карандаш и блокнот и притворился, что записываю.

– А из оркестра никто с ним потом не общался?

– С покойничком?

– Как это?

– Да так. Бобик-то сдох. В войну еще.

– Да? А я слышал, он в клинике лежит…

– А может, и в клинике – черт его знает. Хотя я вроде помню, что помер.

– Мне говорили, что он был суеверный человек. Это правда?

Хайд криво усмехнулся.

– Правда. По гадалкам ходил, в шары смотрел. Мы один раз на гастролях, знаешь, что сделали? В Синси, кажется… Так вот, заплатили девке в гостинице, чтобы она ему сказала, что умеет по руке гадать. А она ему взяла и триппер нагадала. Он потом от девок до конца гастролей шарахался.

– А у него же еще, кажется, подружка была из высшего общества. Она ведь тоже гадала?

– Да, что-то такое было. Правда, я ее не видел: мы с ним тогда не особенно пересекались.

– А когда он у вас пел, в оркестре все были белые?

– Белей некуда. Хотя вроде один год был какой-то кубинец, на виброфоне играл.

Хайд допил пиво.

– Тогда везде так было – черные отдельно, белые отдельно. У Эллингтона тоже сплошь черные были.

Я продолжал царапать карандашом в блокноте.

– Но после работы-то вы, наверное, встречались, играли?

При воспоминании об импровизированных концертах в прокуренных зальчиках едкая улыбка Хайда потеплела.

– Да, помню, когда приезжал оркестр Бейси[16], и мы с ними сходились и всю ночь играли…

– А Джонни участвовал?

– Нет. Он черных вообще не любил, а уж чтобы после концерта с ними играть… Черным место в лакейской, а Джонни будет жить в апартаментах на Парк-авеню – он это так понимал.

– Интересно, я думал, он дружил с Ножкой Свитом…

– Дружил? Ну если только тот ему ботинки чистил. Я же говорю: он негров ненавидел. Говорил даже, что Джорди Олд лучше играет, чем Лестер Янг. Представляешь?!

Я сказал, что это ни в какие ворота не лезет.

– Они якобы несчастье приносят.

– Тенор-саксофонисты?

– Да какие саксофонисты! Негры! Шарахался от них, как от черных кошек, честное слово.

– А с кем-нибудь в ансамбле он дружил?

– Да он вообще ни с кем не дружил. Так и напиши. Он был сам по себе, все в себе держал. Нет, пошутить, посмеяться – пожалуйста. Улыбался всегда. Это он умел: посмотришь, прямо душа компании. Только ведь это было так, видимость, чтобы в душу никто не лез.

– А на личном фронте?

– А черт его знает. Я его только на сцене видел или ночью в автобусе, когда он уезжал. Его лучше всех Паук знал. Тебе бы с ним поговорить.

– Да у меня телефон есть, я просто не дозвонился еще. Ну что, может, еще пива?

– Давай.

Мы взяли по пиву и еще час травили побасенки о славном прошлом Пятьдесят второй улицы. О Джонни Фаворите больше не говорили.

Глава 13

Незадолго до семи Вернон Хайд отбыл в неизвестном направлении, а я двинулся на запад, где в двух кварталах в заведении Галлахера подавали лучшие в городе бифштексы. Около девяти я докурил сигару, допил вторую чашечку кофе, заплатил по счету и поймал на Бродвее такси. Путь мой лежал к гаражу, в восьми кварталах оттуда.

Пересев в свою машину, я двинулся на север по Шестой авеню, потом вместе со всеми проехал Центральным парком; оставив позади Резервуар и Гарлемское озеро, выехал через Врата воинов на перекресток Сто десятой и Седьмой и очутился в мире многоквартирных домов и темных переулков. Я не был в Гарлеме целый год – в последний раз застал еще снесенный впоследствии дансинг «Савой», – но за это время ничего здесь не изменилось. В этой части города Парк-авеню прорезана рельсами Нью-Йоркской Центральной железной дороги, поэтому приходится перебираться на Седьмую с ее бетонными островками для пешеходов в море двустороннего движения.

Перекресток со Сто двадцать пятой был ярко освещен и смотрелся не хуже Бродвея. Проехав дальше, я обнаружил, что «Парадиз Смолла» и клуб Каунта Бэйси не закрылись и вроде бы не собираются. Я высмотрел свободное местечко напротив «Красного петуха», припарковал машину, вылез и подождал зеленого света. Кофейного оттенка юнец с фазаньим пером на шляпе отделился от прохлаждавшейся на углу компании и подошел ко мне.

– Брат, часы не нужны? – Он отвернул рукава аккуратного пальто, показав мне по пять экземпляров на каждой руке. – Недорого отдаю, слушай. Чес-слово.

– Не надо, есть уже.

Загорелся зеленый, я перешел улицу.

В «Красном петухе» повсюду был плюш и полумрак. За столики у бара набились знаменитости из хороших кварталов, богатые господа с радужно-стразовыми декольтированными дамами.

Я нашел себе табурет у стойки и заказал стаканчик коньяку. Трио Ножки уже играло, но со своего места я видел только спину Свита, склонившегося над клавишами. Кроме рояля, слышны были еще контрабас и электрическая гитара.

Они играли блюз. Рояль пульсировал и рокотал, по временам гитара, словно колибри, влетала в переплетения мелодии. Кенни не солгал: Свитова левая была божественна. В барабанщике не было нужды. Поверх мрачных переходов контрабаса Свит вывел нежнейший узор печали, и когда запел, голос его был полон сладостного страдания:

Жизнь доконала, и я пою свой вуду-блюз.

Петро лоа, оставьте мой дом.

Зомби стонут всю ночь под окном.

Жизнь доконала, и я пою свой вуду-блюз.

Зузу-мамбо любила хунгана.

Зузу знала: с Эрзули[17] не шути.

Зузу стала рабыней от заклятья тамтама.

Теперь у ней на могиле пляшет Барон Самди.

Жизнь доконала, и я пою свой вуду-блюз…

Первая часть выступления закончилась. Музыканты переговаривались, смеясь, утирали лица большими белыми платками. Потом не спеша перебрались к бару. Я сказал бармену, что хочу угостить музыкантов. Он поставил перед ними стаканы и кивнул в мою сторону.

Двое из них взяли выпивку, глянули на меня и растворились в толпе. Ножка Свит уселся на табурет в дальнем конце стойки, привалился к стене большой седеющей головой и принялся наблюдать за людьми в зале. Я взял свой стакан и стал пробираться к нему.

– Спасибо вам, мистер Свит, – сказал я, взбираясь на соседний табурет. – Вы – гений.

– Зови меня Ножкой, сынок, я не кусаюсь.

– Как скажете, Ножкой так Ножкой.

Широкое бурое лицо Ножки было все изрезано морщинами, как плитка жевательного табака. Густые волосы были цвета сигарного пепла. Костюм из блестящей синей саржи, казалось, вот-вот лопнет по швам на его туше, однако ножки в черно-белых лаковых туфлях были маленькие и изящные, как у женщины.

– Мне понравилась последняя вещь.

– Я ее в Хьюстоне написал, на салфетке, лет сто назад.

Он засмеялся, и белый полумесяц улыбки осветил коричневые морщины, словно возвещая конец лунного затмения. На одном из передних зубов у него была золотая коронка с прорезью в виде перевернутой пятиконечной звездочки. Заметная штучка.

– Так вы в Хьюстоне родились?

– Еще чего! Так, проездом был.

– А вы откуда?

– Я? С Юга, откуда ж еще? Чистокровный орлеанец. Меня ампропологу показать – в обморок упадет. Да мне еще и четырнадцати не было, а я уже по барам играл. Всех ребят знал: и Банка Джонсона, и Джелли Мортона. С самим Армстронгом дружбу водил. Даже в Чикаго по реке наезжал, вот как.

Тут Ножка разразился гомерическим хохотом и хлопнул себя по коленям. В тусклом свете блеснули перстни на толстых пальцах.

– А вы меня, часом, не дурите?

– Ну, может, малость и дурю.

Я усмехнулся и понюхал свой коньяк.

– Хорошо, когда есть что вспомнить.

– А ты книгу, что ли, пишешь? Я вашего брата за версту чую, как лис несушку.

– Почти в точку, старый лис. Я сейчас пишу кое-что для «Лук».

– Да ну? «Лук» вспомнил про Ножку Свита! Тут Дорис Дэй[18], а тут я, так, что ли? Здорово!

– Знаете, не хочу вас обманывать. Это будет статья про Джонни Фаворита.

– Про кого?

– Про Фаворита, певца. Он еще у Симпсона в ансамбле пел лет пятнадцать назад.

– Ну-у! Симпсона-то я помню. Он на барабанах стучал, как отбойный молоток.

– А про Фаворита что-нибудь помните?

Коричневая физиономия Ножки изобразила святую невинность ученика, не знающего ответа.

– Нет. Ничего не помню. Может, он потом имя сменил? Его теперь не Синатра зовут? Нет? Не Вик Дамон?

– Может быть, у меня неверные сведения, но, я так понял, вы с ним были друзья.

– Слушай, сынок, он как-то записал одну мою песню. За гонорар ему спасибо, но от этого мы с ним друзьями не стали.

– А я видел в «Лайф» фотографию, вы там пели вместе…

– Да, помню. Это было в баре у Дикки Уэллса. Я его там видел пару раз, но он не ради моих красивых глаз приезжал.

– А ради чьих же?

Ножка прикрыл веки и придал физиономии ернически постное выражение.

– Все тебе расскажи. Дела-то чужие…

– Так ведь теперь все равно уже: сколько лет прошло! У него тут что, дама сердца была?

– Да-а, то была дама. Тут уж ничего не скажешь.

– А как ее звали?

– Ну, в этом-то секрета нет. Кто здесь до войны жил, все знают, что у Евангелины Праудфут были шашни с Джонни Фаворитом.

– Смотрите-ка, а в газетах ничего не было.

– Эх, сынок, в то время, если уж с цветной связался, лучше было помалкивать.

– И кто же была эта Евангелина?

Свит улыбнулся.

– Негритянка из Вест-Индии. Красавица. Королева. Она его лет на десять старше была, а то и на пятнадцать, а так держалась, что он за ней на веревочке бегал.

– И где мне ее найти?

– Не знаю, я ее уж лет сто не видел. Она ведь болела потом… А магазин-то ее стоит еще. Зайди, может, она там.

– А что за магазин? – Я изо всех сил старался избегать сыщицких интонаций.

– Гомеопатия какая-то. Это на Ленокс-авеню. Раньше она, кроме воскресенья, всю неделю до двенадцати ночи работала.

Тут Свит театрально подмигнул:

– Ну все, труба зовет. Пора к роялю. Посидишь еще?

– Я попозже подойду.

Глава 14

Аптека мисс Праудфут располагалась на северо-западном углу перекрестка Ленокс-авеню и Сто двадцать третьей улицы. В витрине голубым неоном светились буквы размером с ладонь. Я проехал еще полквартала, припарковал машину и, вернувшись, стал осматриваться. В мутном голубом свете на круглых картонных подставках справа и слева пылились выцветшие коробочки с гомеопатическими снадобьями. К заднику был скрепками прилажен рекламный плакат. Человек, лишенный плоти и мышц, выставлял напоказ кровяную путаницу нутра. От каждой полочки к соответствующему органу тянулась провисшая атласная ленточка. Сердцу в этом раскладе достался «целебный экстракт белладонны Е. Праудфут».

Поверх задника можно было немного заглянуть внутрь. Магазин освещали флуоресцентные лампы, подвешенные к потолку, обитому луженым листовым железом. Вдоль дальней стены стояли старомодные деревянные стеллажи со стеклянными дверцами. В аптеке не было заметно движения, только качался маятник часов.

Я вошел внутрь. Воздух был тяжелый и едкий от каких-то благовоний. Когда я стал закрывать дверь, над головой зазвенели колокольчики. Я быстро осмотрелся. У самого входа стоял вращающийся металлический стенд: сонники и брошюрки с советами по сердечной части стремились перещеголять одна другую пестротой обложек. Пирамидкой стояли цилиндрические коробочки с волшебным порошком: утром присыпьте костюм, выберите число из сонника и отправляйтесь на скачки за крупным кушем.

Пока я рассматривал разноцветные ароматические свечи, приносящие удачу при постоянном использовании (гарантия фирмы), из подсобки вышла хорошенькая девушка кофейного цвета в белом аптечном халатике поверх платья. На вид ей было лет девятнадцать-двадцать. У нее были вьющиеся волосы до плеч, цвета полированного черного дерева, и несколько звонких и круглых серебряных браслетов на тоненьком запястье.

Она встала за прилавок:

– Здравствуйте. Вам помочь?

Заученность интонации не могла скрыть нежной карибской напевности ее голоса.

Я сказал первое, что пришло в голову:

– Скажите, у вас есть Большой Иоанн?[19]

– Вам целиком или в порошке?

– Целиком – в амулете ведь главное форма?

– Амулетами мы не торгуем, сэр. У нас «зеленая аптека».

– А там, у двери, тоже лекарства?

– Да, у нас есть и сувениры. Ну и что? У Рексалла в аптеке торгуют открытками.

– Я шучу! Не хотел вас обидеть.

– А я и не обиделась. Вам сколько взвесить?

– А мисс Праудфут здесь?

– Я и есть мисс Праудфут.

– Вы – мисс Евангелина Праудфут?

– Нет, я Епифания. Евангелина – это так маму звали.

– Звали?

– Она умерла в прошлом году.

– Соболезную.

– Она много лет болела, с постели не вставала. Отмучилась…

– Ваша мама дала вам прекрасное имя, Епифания. Оно вам очень идет.

Кофейная девочка чуть порозовела.

– И не только имя. Аптека уж лет сорок доход приносит. У вас с мамой были какие-то дела?

– Нет, я ее не знал. Мне просто надо было ее спросить кое о чем…

Топазовые глаза Епифании потемнели.

– Вы что, из полиции?

Я улыбнулся, готовясь повторить легенду про журнал «Лук», но понял, что смышленая барышня не даст себя провести.

– Я частный детектив. Могу показать копию удостоверения.

– Нужна мне ваша копия! Что именно вы хотели от мамы?

– Я ищу Джонни Фаворита.

Девушка вздрогнула и замерла, словно ей к шейке приложили кусочек льда.

– Он умер.

– Многие так думают, но это не так.

– Все равно, для меня он умер.

– Вы его знали?

– Нет, я его никогда не видела.

– Эдисон Свит сказал мне, что он был другом вашей мамы.

– Я тогда еще не родилась.

– А мама вам о нем не рассказывала?

– Послушайте, не знаю, как вас зовут, но вы явно не джентльмен. Я не собираюсь рассказывать вам мамины секреты.

Я пропустил эту реплику мимо ушей.

– Хорошо. Но, может быть, вы или ваша мама видели его за последние пятнадцать лет?

– Я говорю вам: я его не видела. А я знала всех ее друзей.

Я достал свой «настоящий» бумажник и протянул ей визитку, в которой значилась контора «Перекресток».

– Ладно, ничего не поделаешь. Я особенно и не надеялся. Вот моя карточка, там внизу рабочий телефон. Позвоните, если что-нибудь вспомните или узнаете, что кто-то его видел, хорошо?

Она улыбнулась, но личико осталось настороженное.

– А что он сделал? Зачем вы его ловите?

– Я его не ловлю. Мне просто нужно узнать, где он.

Епифания сунула карточку в окошко кассового аппарата, украшенного множеством медных завитушек.

– А если он умер?

– Это все равно. Деньги свои я так и так получу.

В этот раз мне почти удалось ее рассмешить.

– Тогда лучше б вы его на кладбище нашли.

– Да я не против. Не потеряйте карточку, хорошо? Мало ли что может случиться.

– И правда…

– Ну, спасибо вам.

– Постойте, а корень?

Я приосанился:

– Неужто дела мои так плохи, что мне нужен корень?

– Ох, мистер Перекресток. – Аптекарша рассмеялась настоящим, живым и теплым смехом. – Похоже, что дела ваши хуже некуда.

Глава 15

Пока я ездил, второе отделение закончилось, и Ножка снова восседал на том же месте. В его бокале пузырилось шампанское. Я стал пробираться к нему, на ходу закуривая сигарету.

– Ну что, узнал, что хотел? – равнодушно поинтересовался Свит.

– Евангелина умерла.

– Да ну? Вот это жалко. Женщина была – таких поискать.

– Я говорил с ее дочкой, но она мне почти ничего не сказала.

– Слушай, сынок, а может, ты про кого другого напишешь?

– Нет, теперь уж мне самому интересно. – Я просыпал пепел себе на галстук, попытался стряхнуть и обрел второе пятно, как раз рядом с тем, что осталось от супа. – Вот вы, кажется, неплохо знали Евангелину. Может быть, расскажете мне еще про ее роман с Фаворитом?

Свит с трудом слез с табурета и утвердился на своих крошечных ножках.

– Нечего мне рассказывать, сынок. Сам видишь, великоват я, чтобы под чужими кроватями прятаться. Да и работать пора.

Ножка улыбнулся, блеснув золотой коронкой, и двинулся к сцене. Я прицепился к нему, как дотошный репортер.

– А вы не помните, с кем они еще дружили? Ну, когда у них был роман…

Ножка уселся на табурет и оглядел зал в поисках запропавших музыкантов. Стреляя глазами от столика к столику, он проговорил:

– Я вот сейчас поиграю, нервы малость успокою, может, тогда что вспомню.

– Идет. Мне спешить некуда, могу хоть всю ночь вас слушать.

– Еще отделение пережди, сынок, и все.

Ножка поднял выгнутый клап рояля – поверх клавишей лежала куриная лапа. Он резко захлопнул клап.

– Что ты над душой стоишь! – рыкнул он. – Иди, мне сейчас играть.

– Что это там?

– Ничего. Неважно.

Хорошенькое «ничего» – куриная лапа длиной в октаву, от острого желтого когтя на морщинистом пальце до кровоточащего сустава. Там, где кончаются белые перья, – черный бант на манер подвязки. Как хотите, а это больше, чем ничего.

– Что тут у тебя творится, Свит?

Пришел гитарист, уселся, включил усилитель. Он мельком глянул на Ножку и принялся настраивать громкость: мешала обратная связь.

– Не твое дело, – прошипел Ножка. – Теперь можешь не дожидаться: ничего тебе не скажу, ясно?

– Кому ты дорожку перешел?

– Сгинь!

– Это что, из-за Джонни?

Подошел контрабасист, но Ножка не обратил на него внимания. Он проговорил очень медленно и отчетливо:

– Так. Если ты сейчас, вот прямо сейчас, не выкатишься отсюда к той самой матери – вообще пожалеешь, что на свет родился. Понял, нет?

Я перехватил недобрый взгляд контрабасиста и оглянулся вокруг. Зал был полон. Я чувствовал себя как генерал Кастер во время последнего боя у реки Литтл-Биг-Хорн[20].

– Если я им сейчас слово скажу – тебе конец, – добавил Ножка.

– Не трудись. – Я бросил окурок на пол, придавил его каблуком и вышел.

Машину я припарковал на другой стороне Седьмой, на том же месте, что и в прошлый раз. Я дождался зеленого света и перешел улицу. Компания, торчавшая на углу, куда-то перекочевала, и теперь на месте юнцов стояла худая смуглая проститутка в потрепанной лисе. Она покачивалась на каблуках-шпильках и часто-часто дышала, как кокаинистка на третий день оргии.

– Эй, мистер, интересуетесь? Эй…

– Не сегодня, извини.

Я сел в машину и снова закурил. Тощая жрица любви смотрела на меня, потом повернулась и нетвердо зашагала по улице. Было без нескольких минут одиннадцать.

Около двенадцати у меня вышли все сигареты. Рассудив, что до конца концерта Свит все равно никуда не денется и времени у меня уйма, я оставил свой пост и отправился в ночной винный магазин в полутора кварталах оттуда. Возвращаясь с двумя пачками «Лаки страйк» и полулитровой бутылкой виски, я перешел улицу и постоял немного у входа в «Красный петух». Из недр его доносились громовые раскаты Ножкиного рояля, адская смесь Бетховена и черного джаза.

Ночь была холодная, и я то и дело включал двигатель, чтобы немного согреться. Слишком уж разнеживаться было нельзя: так и заснуть недолго. Без четверти четыре, когда кончилось последнее отделение, пепельница на приборной доске была полна, а бутылка с виски опустела. Я чувствовал себя великолепно.

Минут за пять до закрытия в дверях клуба показался Ножка. Он застегнул свое тяжелое пальто и перебросился шуткой с гитаристом. Потом резко свистнул в два пальца, и проезжавшее такси, взвизгнув тормозами, остановилось перед ним. Я включил зажигание.

Машин было мало, и я решил дать такси фору в пару кварталов. Поэтому я не стал зажигать фары и просто смотрел в зеркало заднего вида. На пересечении со Сто тридцать восьмой улицей такси повернуло и покатило уже в моем направлении. Я пропустил его, дал поравняться с давешним винным магазином, включил фары и отъехал от тротуара.

Я довел его до Сто пятидесятой улицы и вместе с ним свернул налево. Там таксист притормозил посреди квартала Гарлем-ривер[21], а я проехал дальше до бара Макомба, взял на север, скруглил и оказался снова на Седьмой, с северной стороны того же квартала.

Добравшись до перекрестка, я увидел такси. Водитель дожидался Свита. Дверь машины была открыта, огонька на крыше не было, на заднем сиденье – никого. Очевидно, в этот момент Ножка громыхал по лестнице на свой этаж, чтобы избавиться от куриной лапы. Я выключил фары и припарковался бок о бок с какой-то машиной, чтобы ничего не упустить. Через пару минут Ножка вернулся, на сей раз с красной клетчатой сумкой, в каких носят шары для кегельбана.

Такси свернуло налево возле бара Макомба и рванулось на юг по Восьмой авеню. Я держался на три квартала позади. Доехав до площади Фредерика Дугласа, машина свернула на Сто десятую улицу и двинулась вдоль северной стены Центрального парка к раздвоенным истокам Сент-Николас и Ленокс-авеню. Проезжая мимо, я увидел, что Ножка стоит на тротуаре с бумажником в руке, дожидаясь, пока шофер отсчитает сдачу.

Я резко свернул налево на углу Сэнт-Николас-авеню, тормознул и выбежал обратно на Сто десятую. Я успел увидеть отъезжающее такси и темный силуэт Свита, тенью скользнувшего во мрак и тишину парка.

Глава 16

Ножка шел по аллее, ведущей вдоль западной кромки озера Меер. Вдоль аллеи горели фонари, и он то и дело возникал в световых пятнах, как Джимми Дюранте в сцене прощания с миссис Калабаш[22]. Я крался сзади чуть поодаль, держась неосвещенной стороны, но Ножка ни разу не обернулся. Он торопливым шагом обогнул озеро и нырнул под арку Хаддлстонского моста. Впереди по Ист-драйв изредка проносились такси из центра.

За Ист-драйв лежал Лок – самая дальняя и глухая часть Центрального парка. Тропинка, извиваясь, сбегала в глубокую лощину, поросшую деревьями и кустарником и совершенно отрезанную от города. Там было темно и тихо. Я уже было подумал, что упустил Ножку, когда до меня донесся звук барабанов.

В кустах светлячками замигали огоньки. Я осторожно пробрался между деревьями и притаился за большим валуном.

На земле стояли четыре блюдца, и на каждом дрожал язычок белой свечи. В неярком свете я насчитал пятнадцать человек. Трое играли на барабанах разных размеров. Самый большой был похож на тамтам. Худой седовласый старик бил в него ладонью и небольшой деревянной колотушкой.

Девушка в белом платье и тюрбане мукой выводила между свечей на земле белые спирали. Она набирала полные горсти муки, как индеец хопи, рисующий песчаные узоры, и струйками сыпала ее на утоптанную землю, покрывая витыми значками пространство возле круглой ямы. Вот она обернулась, и отсвет свечи упал на ее лицо. Это была Епифания Праудфут.

Зрители приплясывали, пели и хлопали в такт барабанам. У нескольких мужчин были тыквы-погремушки. Железная трещотка в руках одной из женщин заходилась стаккато. Ножка яростно потрясал парой погремушек, как Хавьер Кугат[23] в сердце ансамбля, шпарящего румбу. Опустевшая клетчатая сумка лежала у его ног.

Епифания, босая, несмотря на холод, плясала в пульсирующем ритме, кружась, рисовала белые спирали первосортной мукой «Пилсбери». Закончив, отпрянула назад, воздела мертвенно-белые руки, словно шоколадный ангелок смерти, и забилась в судорожном шимми. Скоро ее пляска захватила всех.

В неровном свете свечей метались тени чудовищ. Черное сердце барабана выстукивало шаманскую дробь, колдовало, все крепче завладевая людьми. Глаза их закатились, слова гимнов пенились на губах. Мужчины и женщины терлись друг о друга, стонали в экстатическом танце совокупления. Опаловые белки светились на оплывающих потом лицах.

Я подобрался поближе. Кто-то играл на свистульке. Резкие, злые звуки, прорываясь сквозь бренчание железной трещотки, вспарывали темноту. И надо всем этим – рокот барабанов, неотступный, как лихорадочный жар, неистовый, туманящий разум. Одна из женщин повалилась на землю. Она извивалась как змея, ее язык мелькал с быстротой змеиного жала.

Белое платье Епифании прилипло к телу от горячего пота. Она нагнулась над плетеной корзинкой и вынула из нее петуха со связанными лапами. Птица горделиво вскинула голову, и ее гребень вспыхнул алым в свете свечей. Епифания плясала с ним, терла его хохолок о свои груди. Потом в пляске обошла каждого и к каждому прикоснулась пылающим гребнем. Яростный крик петуха заглушил барабаны.

Епифания змейкой скользнула к яме, наклонилась над ней и ловким движением бритвы перерезала петуху горло. Кровь хлынула в темную яму. Победная песнь перешла в клекочущий вопль. Умирающая птица отчаянно била крыльями. Радеющие стонали.

Епифания положила истекающего кровью петуха у края ямы. Он еще недолго бился, дергая связанными лапами, потом раскинул крылья, дрогнул в последний раз и медленно сложил их. Один за другим люди склонялись над ямой и бросали в нее приношения. Горсти монет и сушеной кукурузы, печенье, конфеты, фрукты. Одна женщина вылила на петуха бутылку кока-колы.

Потом Епифания взяла обмякшую птицу и подвесила ее к дереву вниз головой. Ритуал подходил к концу. Несколько человек подошли к висящему петуху и зашептали ему что-то, склонив головы и сложив ладони. Остальные собрали свои инструменты, крест-накрест по кругу пожали друг другу руки – сперва правую, потом левую – и растворились в темном парке. Ножка, Епифания и двое-трое других пошли по тропинке в сторону Гарлемского озера. Все молчали.

Я последовал за ними, держась края тропинки и прячась за деревьями. Возле озера тропинка раздваивалась. Ножка пошел налево, Епифания и остальные – направо. Я мысленно подбросил монетку. Получилось, что нужно идти за Ножкой. Он направился к выходу на Седьмую авеню. Так. Даже если он сейчас и не поедет прямо домой, то, вероятно, все равно скоро там объявится. Надо его опередить.

Я, пригибаясь, пробрался сквозь кусты, перелез через стену из грубого камня и помчался через Сто десятую. Добежав до угла Сент-Николас-авеню, оглянулся. У ворот парка мелькнуло белое платье Епифании. Она была одна.

Я подавил в себе желание подкинуть монетку еще раз и побежал к «шевроле». Машин почти не было, и я пролетел перекрестки Седьмой и Восьмой на «зеленой волне». Потом я свернул на Эджкомб-авеню и проехал по Бродхерст вдоль Колониального парка до пересечения со Сто пятьдесят пятой улицей.

Я оставил машину на углу бара Макомба и пешком прошел кварталом Гарлем-ривер. Симпатичные четырехэтажные домики стояли вокруг дворов и супермаркетов. Архитекторы времен Великой депрессии подошли к проблеме государственного жилищного строительства куда цивилизованнее, чем нынешние отцы города, столь возлюбившие жуткие бетонные глыбины, именуемые домами.

На Сто пятьдесят второй я нашел нужную дверь и осмотрел ряд медных почтовых ящиков, вделанных в кирпичную стену. На одном из них должна была быть фамилия Ножки и номер квартиры.

Дверь подъезда я открыл перочинным ножиком за две секунды, поднялся на третий этаж, осмотрел замок на Ножкиной двери и понял, что без набора болванок-вездеходов из моего дипломата делать тут нечего. Я сел на ступеньки лестницы, ведущей на следующий этаж. Что ж, подождем.

Глава 17

Долго ждать не пришлось. Вскоре послышалось натужное пыхтение Ножки, одолевавшего лестницу. Я затушил сигарету о подошву. Не заметив меня, Ножка опустил сумку на пол и принялся рыться в карманах в поисках ключей. Как только он открыл дверь, я перешел в наступление.

Не дав ему выпрямиться (Ножка как раз нагнулся, чтобы подобрать сумку), я одной рукой ухватил его за шиворот, а другой втолкнул в квартиру. Ножка повалился на колени, сумка шумно упала в темноту, как мешок, полный гремучих змей. Я включил верхний свет и запер дверь.

Сопя, словно загнанный зверь, Ножка поднялся на ноги и выхватил из кармана опасную бритву. Я переступил с ноги на ногу.

– Спокойно, старик, не дури – хуже будет.

Он что-то пробормотал и неуклюже подался вперед, размахивая бритвой. Я перехватил его руку левой рукой, сделал шаг вперед и врезал ему коленом в брюхо. Ножка сразу обмяк и, негромко охнув, сел на пол. Я слегка вывернул ему запястье, и он выронил бритву на ковер. Носком ботинка я пнул ее к стене.

– Глупо себя ведешь, Ножка, – заметил я, подобрав и сложив бритву.

Ножка сидел, схватившись за живот, словно боялся, что, если отпустить, он отвалится.

– Что тебе надо? – простонал он – Ты не из журнала.

– Я смотрю, ты умнеешь. Теперь бросай ныть и выкладывай все, что знаешь о Фаворите.

– Мне плохо. Ты мне внутри всё разворотил.

– Ничего, оклемаешься. Дать тебе на что сесть?

Ножка кивнул. Я подтащил поближе оттоманку черно-красной марокканской кожи и помог ему взгромоздиться на нее. Он все охал и держался за живот.

– Слушай, я тут ваши пляски видел в парке. И Епифанию с петухом. Что это еще за чертовщина?

– Обеа, – со стоном выдохнул Ножка, – вуду. Ты что думал, все черные баптисты?

– Так. А Епифания? Она тут при чем?

– Она мамбо, как ее мать была. В нее вселяются могучие духи и говорят с нами. Она с десяти лет в хамфо ходит. В тринадцать уже жрицей была.

– Это когда Евангелина заболела?

– Вроде того.

Я протянул Ножке сигарету, но тот покачал головой. Я закурил и задал новый вопрос:

– А Фаворит этим вашим вуду баловался?

– А ты что думаешь, он с мамбо просто так жил?

– И на радения ваши ходил?

– Конечно, ходил. Много раз. Он был хунси-босал.

– Кто?

– Хунси-босал. Посвященный, но некрещеный.

– А крещеных как зовут?

– Хунси-канзо.

– Ты-то, небось, канзо?

Ножка кивнул.

– Я уж давно крещеный.

– И когда ты его последний раз видел на ваших курощипаниях?

– Говорю тебе: до войны еще.

– Так. А куриная нога? С бантиком, на пианино. Что сей сон значит?

– Значит, болтаю много.

– Про Джонни?

– Про все сразу.

– Что-то ты, Ножка, темнишь. – Я дунул ему в лицо сигаретным дымом. – В гипсе играть не приходилось?

Ножка привстал было, но тут же скривился и повалился обратно на оттоманку.

– Ты что! Ты же не станешь…

– Стану, если понадобится. Я пальцы ломаю, как ты галеты.

В глазах старика Ножки промелькнул нешуточный страх. Я хрустнул костяшками для пущей убедительности.

– Не надо! Я тебе что хочешь скажу, я ведь с самого начала тебе правду говорил.

– Видел Фаворита в последние пятнадцать лет?

– Нет.

– А Евангелина? Не говорила, что, мол, видела, встречалась?

– Не слышал. В последний раз она его лет восемь назад поминала, а то и десять. Я еще запомнил, потому что тогда профессор приезжал. Он книгу писал про Обеа, ну и ему там что-то нужно было, вопросы какие-то. Евангелина ему говорит: белых в хамфо не пускают. А я ее решил подколоть, говорю: только если они поют хорошо.

– А она что?

– Погоди, не гони. А что она? Не засмеялась, но и злиться особо не стала. Говорит мне: «Слушай, Ножка, если бы Джонни был жив, – был бы хорошим хунганом. Только это не значит, что я каждого белого писаку буду пускать, если ему в голову взбредет явиться в хамфо». Так что для нее он уж точно умер.

– Хорошо, на этот раз поверю. Что это у тебя за штука на зубе?

Ножка скривился. В свете люстры блеснула белая звездочка.

– Чтоб сразу ясно было, что я черный. Чтоб уж точно.

– А вверх ногами зачем?

– Так красивей.

Я положил на телевизор карточку агентства.

– Вот смотри, карточка, на ней – телефон. Что узнаешь – звони.

– У меня и так бед хватает.

– Как знать, как знать. Может, и пригожусь тебе, коли еще кто курицу в подарок пришлет.

На востоке темное небо порозовело, как девочка из церковного хора. По дороге к машине я достал из кармана бритву с перламутровой рукоятью и выкинул в урну.

Глава 18

Когда я наконец добрался до постели, солнце уже светило вовсю. Я проспал почти до полудня, несмотря на кошмары. В это утро мне приснились вещи позавлекательней любого фильма ужасов. Огромным сердцем стучал барабан. Радеющие стонали. Епифания перерезала петуху горло, и птица забилась, извергая алый фонтан. Кровь текла и текла. Это было как ливень в тропиках, все вокруг напиталось кровью, и радеющие тонули в ней один за другим. Когда волны сомкнулись над головой Епифании, я побежал, скользя в липкой жиже.

Ослепнув от ужаса, я бежал по пустым ночным улицам. По сторонам громоздились пирамиды из мусорных баков, крысы размером с бульдога следили за мной из сточных люков. Воздух пах гнилью. Я бежал и бежал, и вот уже не за мной гнались, а я догонял кого-то, чья тень мелькала далеко впереди в перспективе бесконечных незнакомых улиц.

Я бежал изо всех сил, но не мог его догнать. Он ускользал от меня. Потом улицы кончились, и я гнал его по песчаному берегу, усеянному обломками кораблей и дохлой рыбой.

Впереди поднялась огромная морская раковина высотой с небоскреб. Незнакомец вбежал в нее. Я – за ним.

Внутри было высоко и гулко, как в перламутровом чреве собора. Мы бежали по спирали, стены сдвигались, и за последним поворотом я налетел на него. За его спиной содрогалась огромная плоть моллюска. Выхода не было.

Я схватил его за шиворот и развернул лицом к себе, вдавив в слизистую массу. На меня смотрел мой двойник, лицо из зеркала. Он обнял меня, как брата, и поцеловал в щеку. Господи, те же глаза, подбородок, нос. В груди стало легко и нежно. И тут он вцепился в меня зубами. Братский поцелуй перешел в свирепый укус. Его руки сомкнулись у меня на горле.

Я попытался оттолкнуть его, мы стали падать. Я шарил рукой по его лицу, добираясь до глаз. Потом мы повалились на твердый перламутр. Я вогнал большие пальцы ему в белки, и он отпустил мое горло. За все это время он не издал ни звука. Лицо его странно подавалось под моими пальцами, знакомые черты растекались сырым тестом. Это был сгусток плоти без кости и хряща, руки вязли в нем, как в пудинге с нутряным салом. Я проснулся от собственного крика.

Горячий душ успокоил мне нервы. За двадцать минут я побрился, оделся и выехал в город. Я оставил «шевроле» в гараже и прошелся до киоска с пригородными газетами, что на углу небоскреба «Таймс». На первой странице «Нью-Йоркера Покипси» за понедельник была фотография доктора Альберта Фаулера. «Смерть известного врача».

На углу Парамаунт-билдинг есть аптекарский магазин Велана (он же забегаловка). Я зашел туда, заказал завтрак и за завтраком прочитал статью. В ней говорилось, что смерть Фаулера признана самоубийством, хотя предсмертную записку обнаружить не удалось. Тело нашли в понедельник. Двое коллег Фаулера, обеспокоенные тем, что он не явился в клинику и не подходит к телефону, зашли к нему домой. В общем и целом, подробности были переданы верно. Женщина на фотографии, которую Фаулер прижимал к груди, была его жена. Ни о морфии, ни о пропавшем кольце ничего не говорилось. О содержимом карманов Фаулера газета не сообщала, так что сам ли он снял кольцо или ему помогли, было неясно.

Я выпил еще чашку кофе и пошел в контору за почтой. Мне пришел обычный набор дешевых проспектов и письмо от некоего господина из Пенсильвании, обещавшего за десять долларов выслать мне брошюру с инструкциями по анализу сигаретного пепла. Я сгреб все в мусорную корзину и задумался над дальнейшим планом действий. Нужно было бы съездить на Кони-Айленд и попытаться найти мадам Зору, любимую гадалку Джонни Фаворита, но потом мне в голову пришла другая идея. Что, если еще раз наведаться в Гарлем? Чем черт не шутит – Епифания Праудфут еще многое может мне рассказать.

Я достал из сейфа свой дипломат и уже застегивал пальто, когда зазвонил телефон. «Междугородняя служба. Вас вызывает Корнелиус Симпсон. Звонок за ваш счет». Я сказал девушке, что согласен все оплатить. На том конце раздался мужской голос:

– Мне горничная передала, что вы звонили. Ей показалось, что дело срочное.

– Вы – Корнелиус Симпсон?

– Он самый.

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов о Джонни Фаворите.

– А что за вопросы?

– В последние пятнадцать лет вы его видели?

Симпсон рассмеялся.

– В последний раз я его видел на другой день после Пёрл-Харбора.

– А что тут смешного?

– Ничего. С Фаворитом скорей плакать надо.

– Так что ж вы смеетесь?

– А вот как раз чтобы не плакать. Когда он ушел, знаете, во сколько мне это влетело? Чем рыдать, лучше уж посмеяться… Так что вам нужно?

– Я пишу статью для «Лук» о забытых певцах сороковых годов. Джонни у меня первый в списке.

– А я его изо всех списков вычеркнул.

– Вот и хорошо. Если бы я разговаривал только с теми, кто его любил, статья получилась бы скучная.

– А его никто не любил.

– Может, вы мне расскажете, что у него было с Евангелиной Праудфут? У него же была какая-то из Вест-Индии?

– Понятия не имею. В первый раз слышу.

– Вы знаете, что он занимался вуду?

– Это куклы, булавки и прочая дребедень? Может быть. С него станется: он вечно с какой-то чертовщиной носился.

– То есть?

– Ну, например… А вот был случай. Мы были на гастролях – где, уже не помню – так вот, я смотрю, он на крыше голубей ловит. С такой сеткой еще, как собачник из мультиков. Ну, я подумал, мало ли, может, ему кормежка в отеле не нравится. Потом отыграли, захожу к нему в номер, а у него этот голубь лежит на столе, весь разрезанный, и он у него в кишках карандашом копается.

– Что за бред?

– Вот и я его спросил. Он сказал какое-то иностранное слово, я сейчас не помню уже. Я ему: переведи, а он говорит, что это гадание. Якобы в Древнем Риме так жрецы гадали.

– Что-то больно на черную магию смахивает.

Паук засмеялся.

– Точно. Не одно, так другое: то кишки эти, то йога, то еще чаинки какие-то, гадалки – черт-те что. У него еще кольцо было золотое, толстенное, с какими-то еврейскими надписями. Сам-то он вроде не еврей был.

– А кто?

– А черт его знает. Розенкрейцер какой-то. Он еще с собой череп возил в чемодане.

– Человеческий?

– Одно время и человеческий был. Якобы из могилы какого-то типа, который десять человек убил. Джонни говорил, что он ему силу дает.

– Похоже, он вас разыгрывал.

– Может, и так. Хотя ведь он перед каждым концертом часами на него пялился. Многовато для розыгрыша.

– А вы не знали Маргарет Крузмарк?

– Маргарет… как вы сказали?

– Невесту его.

– А-а, это из высшего общества? Видел пару раз. А что?

– Какая она была?

– Красивая. Молчала все время. Знаете, такие девушки бывают: смотрит в глаза и молчит.

– Я слышал, она гадала хорошо.

– Может быть, не знаю. Мне, по крайней мере, она ничего не нагадала.

– А почему они разошлись?

– Понятия не имею.

– А старые друзья? Есть кто-нибудь, кто все это знает?

– Да говорю же: не было у него друзей. Только череп разве.

– А Эдвард Келли?

– Не слышал. Был один Келли в Канзас-Сити, на фортепьяно играл, но Фаворита тогда и в помине не было.

– Ну, спасибо за разговор. Вы мне очень помогли.

– Не за что.

На этом мы распрощались.

Глава 19

Объезжая выбоины, я добрался по Вестсайдскому шоссе до Сто двадцать пятой улицы и покатил на восток, мимо гостиницы «Тереза», мимо гарлемских кинотеатров «Риальто» и «Аполлон», пока не выехал на Ленокс-авеню. Неоновая вывеска в витрине аптеки мисс Праудфут была погашена. Окошко на входной двери закрывала длинная зеленая штора, а к стеклу липкой лентой была приклеена картонная табличка: «Сегодня аптека не работает». Действительно, все заперто, и ни гласа, ни воздыхания.

Я обнаружил телефон в соседней забегаловке и поискал в справочнике номер Епифании, но там значилась только аптека. Я позвонил, но никто не ответил. Тогда я нашел телефон Эдисона Свита, набрал первые четыре цифры, но передумал. Лучше нагрянуть без звонка: так больше шансов его разговорить. Спустя десять минут я припарковал машину на Сто пятьдесят второй улице как раз напротив его дома.

У подъезда молодая женщина с двумя ревущими отпрысками у ног рылась в сумочке в поисках ключа, одновременно удерживая пакет с покупками.

– Вам помочь? – спросил я и подержал ей пакет, пока она открывала дверь.

Женщина жила на первом этаже. Я отдал ей ее покупки, она поблагодарила меня с усталой улыбкой. Дети шмыгали носами, вцепившись в ее пальто, и таращились на меня снизу карими глазищами.

Я поднялся на третий этаж и, удостоверившись, что на площадке никого нет, нагнулся изучить конструкцию Ножкиного замка. Выяснилось, что дверь не заперта. Я поддал ее ногой, и моему взору предстала стена, с ярко-красным пятном, как на тестах Роршаха. Может, и краска, конечно, но что-то не похоже.

Я попятился и спиной навалился на дверь. Щелкнул замок.

В комнате царил разгром, на сбитом в гармошку ковре валялась перевернутая мебель. Видимо, драка была нешуточная. В углу лежала полка с цветочными горшками. Проволока на карнизе прогнулась римской пятеркой, и занавески повисли складками, как чулки у проститутки на десятый день кутежа. Посреди хаоса стоял уцелевший телевизор, и на его экране медсестра из сериала обсуждала с внимательным практикантом превратности адюльтера.

Ни к чему не притрагиваясь, я меж опрокинутых кресел пробрался на кухню. Тут не было никаких следов борьбы, на столе с пластиковой столешницей стояла чашка с остывшим черным кофе. Если забыть кавардак в гостиной, все было очень по-домашнему.

По ту сторону бормочущего телевизора был короткий темный коридор и закрытая дверь. Я натянул резиновые перчатки и повернул ручку. Когда я заглянул внутрь, мне очень захотелось выпить.

На узкой кровати лежал Ножка. Его руки и ноги были привязаны к столбикам бельевой веревкой. Он был мертв – мертвее не бывает. К толстому животу прилип мятый, пропитавшийся кровью фланелевый халат. Простыни, жесткие от крови, словно накрахмаленные, сбились складками.

Перед смертью Ножку здорово обработали. Глаза его вылезли из орбит, белки пожелтели, как старинные бильярдные шары из слоновой кости. Рот был открыт, и оттуда торчало что-то похожее на толстый кусок кровяной колбасы. Диагноз ясен и без вскрытия: смерть от удушения.

Я нагнулся, чтобы разглядеть, что торчит из распухших губ, и почувствовал, что одного стакана будет мало. Ножка подавился собственным членом.

Внизу во дворе смеялись дети.

Ничто на свете не заставило бы меня приподнять потемневшую полу халата. Я и так знал, откуда взялось орудие убийства. Стена над кроватью была изрисована детскими каракулями. Ножкиной кровью были выведены звезды, спирали, длинные ломаные линии-змеи. Все три звезды были пятиконечные и смотрели верхушкой вниз. Многовато стало падающих звезд.

Пора было выметаться. Ничего хорошего мне тут не высидеть. И все же, повинуясь сыщицкому инстинкту, я сперва проверил комод и платяной шкаф. Минут за десять я обыскал всю комнату, но ничего интересного не нашел.

Свит глядел на меня невидящими глазами. Я попрощался с мертвым Ножкой и закрыл дверь. У меня пересохло в горле, язык не ворочался: господи, умереть с собственным хозяйством во рту! Надо было бы еще осмотреть гостиную, но на полу слишком много всего валялось, и я боялся, что останутся следы ботинок. На телевизоре уже не было моей карточки, и в вещах Ножки я ее не нашел. В кухне я видел пустой бумажный мешок, значит, мусор уже выносили. Я надеялся, что моя карточка покоится на дне бака.

Прежде чем выйти на лестничную площадку, я посмотрел в глазок. Никого. Я оставил дверь чуть приоткрытой, как раньше, стянул перчатки и сунул обратно в дипломат из телячьей кожи. Постоял немного на площадке, прислушиваясь. Полная тишина, на лестнице никого. Женщина с первого этажа, наверно, запомнила меня, но тут уж ничего не поделаешь.

Незамеченный, я спустился по лестнице. На улице никого не было, лишь какие-то малыши играли в классики. Они не обратили на меня внимания.

Глава 20

Три порции неразбавленного виски успокоили меня и настроили на философский лад. Я сидел спиной к телевизору в каком-то тихом местном барчике (не то «У Фредди», не то «У Тедди») и обдумывал положение.

Теперь у меня на руках было уже два трупа. Фаулер и Ножка знали Джонни Фаворита и носили пятиконечные звездочки. Интересно, на месте ли Ножкин зуб с коронкой или же его постигла участь докторского кольца? Вопрос интересный, но не настолько уж, чтобы вернуться и проверить. Ну хорошо. Звездочки могут быть и совпадением: в конце концов, не такой уж редкий символ. Доктор-морфинист и негр, играющий джаз, были знакомы с Джонни – опять-таки совпадение возможно. И все же я нутром чуял, что за этим стоит что-то большее. Неизмеримо большее. Я сгреб сдачу с мокрой стойки и отправился защищать интересы Луи Цифера.

Поездка на Кони-Айленд подняла мне настроение и отвлекла от дурных мыслей. До часа пик было еще далеко, и на шоссе Рузвельта и в тоннеле Бэттери машин было немного. Проезжая по Парковой автостраде, я открыл окно, и в салон стал задувать холодный ветерок с пролива. К тому времени, как я выехал на Кропси-авеню, запах крови больше не преследовал меня.

Я проехал Восточной Семнадцатой улицей до Серф-авеню и припарковался возле «Автодрома». Площадку, где застыли крошечные автомобили с толстыми резиновыми бамперами, окружал дощатый забор. Кони-Айленд, веселый и яркий в сезон аттракционов, казался городом-призраком. Деревянно-металлическая паутина американских горок возносилась к небу, но не слышно было воплей катающейся публики. Только ветер подвывал, скользя между стойками, одиноко, как паровозный гудок.

Какие-то бедолаги шатались по улицам, ища, чем заняться. Ветер гонял газетные листы по широким пустым тротуарам, словно перекати-поле. Над ними невысоко летали две чайки, высматривая внизу какой-нибудь съедобный мусор. Вдоль улицы стояли киоски, торгующие сахарной ватой, комнаты смеха, рулеточные балаганчики – все наглухо заколоченные, ни дать, ни взять клоуны без грима.

Зато киоск «У Натана» под яркой вывеской с крупными буквами был, как всегда, открыт. Я остановился, купил хот-дог и пиво в картонном стаканчике. Продавец, судя по виду, работал здесь еще со времен Луна-парка.

– Слушай, ты не слыхал о такой гадалке – мадам Зоре?

– Как-как?

– Мадам Зора. Лет пятнадцать назад народ к ней валом валил.

– Не-е. Я тут год всего работаю. Ты лучше спроси про паром до Статен Айленда[24]. Я пятнадцать лет отстоял за прилавком на «Матери ветерана». Ну давай, спроси что-нибудь!

– Почему ты с парома ушел?

– Плавать не умею.

– И что?

– Утонуть боялся. Сколько можно судьбу искушать?

Он улыбнулся, показав мне четыре дупла во рту. Я запихнул в себя остаток хот-дога и побрел дальше, прихлебывая пиво.

Улочка Бовери, что между Серф-авеню и Бордвоком, больше походила на ярмарку с цирком и увеселениями. Я брел меж двух рядов притихших аттракционов и думал, что мне теперь предпринять. Цыган спрашивать бесполезно: у них конспирация покрепче, чем у Ку-клукс-клана в Джорджии. Эти тебе ничего не скажут. Значит, буду бродить здесь, пока не найду кого-нибудь, кто не только помнит мадам Зору, но и захочет поделиться воспоминаниями.

Для начала я решил повидать Дэнни Дринана – удалившегося от дел жулика, содержащего ныне захудалый паноптикум на углу Тринадцатой и Бовери. Я познакомился с ним в пятьдесят втором, когда он только-только вышел из тюрьмы, где отсидел четыре года. Федеральное бюро расследований хотело привязать его к делу о фондовых махинациях, но бедняга Дэнни был только зицпредседателем при Пиви и Манро, затейниках с Уолл-стрит. Я в то время работал на одну из жертв их искусства и мимоходом приложил руку к раскрытию дела. Так Дэнни попал ко мне в должники и теперь время от времени давал мне сведения о разных темных личностях.

Узкое одноэтажное здание паноптикума было зажато между пиццерией и галереей игровых автоматов. Фасад его украшала афиша, на которой полуметровыми ярко-красными буквами было написано:

«Спешите видеть:

галерея американских президентов;

пятьдесят знаменитых душегубов;

убийство Линкольна и Гарфилда[25];

Диллинджер[26] в морге;

Толстяк Арбакл[27] в суде.

Поразительно! Поучительно!

Как живые!»

В билетной кассе древняя гарпия с крашенными хной патлами раскладывала пасьянс механическим движением гадательных автоматов из соседнего заведения.

– Дэнни Дринан здесь?

– Там, внутри, – проскрипела она, вытягивая из-под низа колоды крестового валета. – С витриной возится.

– Можно зайти? Мне с ним поговорить надо.

– Все равно плати четвертак. – Гарпия кивнула усохшей головой в сторону картонной таблички «Вход – двадцать пять центов».

Я порылся в кармане, извлек монету и подсунул ее под зарешеченное окошко.

Паноптикум вонял застоявшейся дрянью из канализации. На провисшем фанерном потолке расплывались рыжие пятна. Покоробленные половицы стонали и скрипели. В стеклянных витринах вдоль стен натужно замерли восковые люди, словно армия деревянных индейцев, украшающих табачные магазины.

Сперва моему взору предстала галерея президентов – двойники больших начальников, облаченные в водевильные обноски. После Рузвельта пошли убийцы. Я шел в лабиринте кошмаров. Холл-Миллз, Снайдер-Грэй, Бруно Хауптман, Винни Рут Джадд, убийцы Одиноких сердец – все они были тут, размахивали гирьками и пилами для разделки мяса, прятали в сундуки руки и ноги своих жертв, плыли океанами бутафорской крови.

В дальнем конце зала я обнаружил Дэнни. Мой приятель стоял на четвереньках в одной из витрин. Это был маленький человечек в выцветшей синей блузе и серых в точечку шерстяных штанах. Нос пуговкой и редкие светлые усики придавали Дэнни сходство с испуганным хомяком. К тому же когда он говорил, то часто-часто мигал глазами, точь-в-точь как хомячок.

Я постучал в стекло. Дэнни поднял голову и улыбнулся мне, не выпуская изо рта добрый десяток обивочных гвоздей. Он пробубнил что-то неразборчивое, отложил молоток и вылез в маленькое окошечко в задней части витрины. Он как раз воплощал в воске сцену убийства Альберта Анастазии[28] в парикмахерской. Знаменитый глава «Корпорации убийц» сидел в кресле закутанный в простыню, двое типов в масках наставляли на него револьверы, а парикмахер преспокойно стоял на заднем плане, поджидая нового клиента.

– Привет, Гарри! – весело сказал Дэнни, неожиданно возникнув у меня за спиной. – Как тебе мой последний шедевр?

– Они у тебя параличные, что ли? Кто там – Умберто Анастазия?

– Да ладно тебе брюзжать. Узнал же? Значит, не так уж и плохо.

– Узнал, как раз вчера был в «Парк Шератоне».

– Вот. Будет у меня гвоздем сезона.

– Опоздал. Год прошел, про него уж забыли все.

Дэнни нервно мигнул.

– Парикмахерское кресло – недешевая вещь, Гарри. В прошлый сезон у меня на обновления денег не было… Слушай, а ведь «Шератону» везет на такие дела: знаешь, что там в двадцать восьмом Ротштейна[29] застрелили? Только он тогда еще назывался «Парк Централ». У меня, кстати, и Ротштейн есть. Пойдем, покажу.

– Потом как-нибудь. Мне пока настоящих покойников хватает.

– Надо думать. А что тебя к нам занесло? Хотя, что я спрашиваю – и так понятно.

– А коли понятно, так рассказывай.

– А что рассказывать-то? Я ж ведь не знаю ничего, – запинаясь, забормотал он, и глазки его замигали, как сумасшедшие светофоры. – Просто подумал, раз ты здесь, значит, хочешь что-то спросить…

– Хочу. Знаешь ты что-нибудь про ясновидящую мадам Зору? Она тут на главной улице работала годах в сороковых, в начале.

– О, тут я пас. Я тогда проворачивал аферу с недвижимостью во Флориде. Не афера – конфетка! Золотое было времечко…

Я вытряс из пачки сигарету и протянул было пачку Дэнни, но тот покачал головой.

– Да нет, Дэнни, я не думал, что ты ее лично знал. – Я закурил. – Но ведь ты же тут пообтерся уже? Кто здесь у вас старожилы? Кто может помнить?

Дэнни озадаченно поскреб затылок:

– Я подумаю, конечно, только дело-то вот в чем: у кого деньги есть, почти все сейчас на Бермудах или еще где. Эх, если бы не счета, я бы сам сейчас на солнышке грелся! Нет, я не жалуюсь: после тюрьмы Брайтон-бич – что твои Бермуды.

– Но кто-то же должен быть. Не один же ты тут со своим музеем.

– О! Ты сказал – я вспомнил. Тебе знаешь, к кому надо наведаться? Тут на Десятой, поближе к Бордвоку, есть театр уродцев. Они обычно в это время по циркам работают, но там все уже старые – пенсионеры, считай. Эти по курортам не ездят: особой охоты нет на публике показываться.

– Как это все называется?

– «Чудеса у Вальтера». Только хозяин там не Вальтер, а Хаггарти. Ну, этого ты сразу узнаешь: весь в татуировках, кожи не видно.

– Дэнни, ты кладезь!

Глава 21

Вальтеровы чудеса располагались на Десятой улице рядом с въездом на Бродвок и в еще большей степени, нежели их соседи, напоминали старинный бродячий балаганчик. Фасад невысокого здания был разукрашен флажками и плакатами, на которых весьма безыскусно были изображены живые экспонаты. Огромные полотна с карикатурной простотой выставляли напоказ человеческое уродство. Наивность живописца искупала жестокость замысла.

«Вот так туша!» – кричали буквы на плакате. Под ними толстуха размером с дирижабль прикрывала арбузоподобную голову крошечным зонтиком. Человек-татуировка («Красота требует жертв!») висел между мальчиком-собакой по имени Джо-джо и бородатой принцессой Софией. Тут же были намалеваны гермафродит, девушка, обвитая змеями, человек-тюлень и великан в смокинге.

В окошечке кассы красовалась табличка: «Открыто только по вых. дням». Вход был перетянут цепью, наподобие бархатного каната, преграждающего простым смертным путь в ночной клуб, но я поднырнул под нее и вошел.

Внутренность балагана освещалась только мутным окошком на потолке, но я сумел разглядеть множество окаймленных флажками платформ по двум стенам. Воздух пропах потом и печалью. В дальнем конце виднелась полоска света, пробившегося из-под закрытой двери. Я постучал.

– Открыто.

Я повернул ручку и оказался в большой пустынной комнате. Несколько просевших, видавших виды диванов и пестрые цирковые плакаты, развешанные по пятнистым от сырости стенам, создавали подобие домашней обстановки. На диване, казавшемся детским креслицем, восседала толстуха с плаката. Миниатюрная дама с курчавой черной бородой, вьющейся по скромному розовенькому платью, увлеченно склонилась над наполовину сложенной головоломкой.

Под лампой с пыльным, обтрепанным абажуром привычно играли в покер четыре нелепых и странных существа. Человек-рыбка с ладонями и ступнями, растущими прямо из туловища, сидел, как шалтай-болтай, на большой подушке и держал карты в своих плавничках. Рядом с ним пристроился великан. В его ручищах обыкновенные игральные карты казались не больше почтовых марок. Банкомет был весь покрыт какими-то струпьями, словно затянут в крокодилью кожу.

– Ну, ходишь или нет? – грозно спросил он у иссохшего карлика в майке без рукавов. Карлик был покрыт таким количеством татуировок, что казалось, будто он одет в какой-то причудливый обтягивающий костюм. Знаменитый Хаггарти не был похож на своего пестрого двойника с плаката: его бледные, словно выцветшие, узоры были лишь линялой копией рекламных чудес.

Окинув взглядом мой дипломат, карлик рявкнул:

– Проваливай, не интересуемся!

– Я не агент, – ответил я. – Так что ни страхование жизни, ни патентованные громоотводы вам сегодня не грозят.

– Так чего тебе тогда надо? Посмотреть за бесплатно?

– А вы, наверное, мистер Хаггарти? Мне друг сказал, что вы мне можете помочь, подсказать кое-что.

– Что еще за друг? – вопросил разноцветный мистер Хаггарти.

– Дэнни Дринан. У него тут паноптикум за углом.

– А-а, знаю такого. Аферист паршивый. – Карлик харкнул в мусорное ведро и тут же осклабился, чтобы показать, что шутит. – Друг Дэнни – мой друг. Говори, что там у тебя. Чем смогу – помогу.

– Можно сесть?

– Приземляйся! – Хаггарти ногой подтолкнул ко мне складное кресло.

Я уселся между ним и великаном, кисло глядевшим на нас с высоты, словно Гулливер на лилипутов.

– Я ищу цыганку мадам Зору, – сказал я, поставив на пол дипломат и зажав его ботинками. – Она тут гадала, до войны к ней народ толпами шел.

– Не припомню что-то, – сказал Хаггарти. – А вы? – Он обернулся к своим товарищам.

– Одно время была такая госпожа Мун, на чаинках гадала, – пропищал человек-рыбка.

– Так то китаянка была, – проворчал великан. – Она потом вышла замуж за аукциониста и уехала в Толедо.

– А зачем она тебе? – спросил человек-крокодил.

– Да она знала парня, которого я ищу. Вот, думал, может, подскажет мне что-нибудь.

– Ты что, сыщик?

Я кивнул. Начни я запираться, было бы еще хуже.

– Сыщик, значит. – Хаггарти опять сплюнул. – А что? Всем как-то жить надо.

– Шпиков не перевариваю, – буркнул великан.

– Не перевариваешь, так не ешь.

Мой критик недовольно крякнул и умолк, а Хаггарти расхохотался и треснул по столу кулаком в красно-синих узорах, развалив столбики фишек.

– Я знала Зору.

Это сказала толстуха. Ее голос был нежней звона фарфоровых чашечек, он словно дышал магнолией и жимолостью.

– Только она была такая же цыганка, как мы с вами.

– Вы уверены?

– Конечно. Эл Джолсон[30] вон черной краской мазался, а негром от этого не стал.

– И где она сейчас?

– Не знаю. С тех пор как она отсюда снялась, я ее не видела.

– А когда снялась?

– В сорок втором, весной. Взяла и ушла. Бросила тут все, даже ни с кем не попрощалась.

– Расскажете мне о ней?

– Да мне и рассказать-то особо нечего. Мы с ней иногда кофе пили, болтали о погоде, о том, о сем…

– А про Джонни Фаворита она вам ничего не говорила?

Толстуха улыбнулась – где-то там, внутри этой груды сала, мне улыбнулась маленькая девочка, которой подарили нарядное платье.

– Джонни Золотое Горлышко! Душка, настоящий фаворит, – счастливо улыбаясь, она напела старую песенку. – Я как-то читала в газете, что Зора ему гадает. Хотела ее расспросить, но она ни в какую. Небось, у них как у священников: тайна исповеди.

– А еще что-нибудь помните? Хоть что-нибудь?

– Не знаю, как вам и помочь. Мы ведь с ней не сказать, чтоб подруги-то были. Ой! Вам знаете, с кем надо поговорить…

– С кем?

– С Полом Больцем. Он у нее зазывалой работал. Он до сих пор здесь.

– А где его искать?

– Как в «Стипль-чез» идти, знаете? Он там сторожем.

Толстуха, как веером, обмахнулась телевизионным журналом.

– Послушай, Хаггарти, а нельзя как-нибудь отопление убавить? А то тут жара, как в Африке, я растаю скоро.

Хаггарти расхохотался:

– Я тебе растаю! Ты ж нас всех тут утопишь к чертовой бабушке!

Глава 22

На Бродвоке и на Брайтон-бич не было ни души. Там, где летом сплошным тюленьим лежбищем потели многочисленные отдыхающие, теперь бродили только несколько целеустремленных стервятников с палками для изыскания в песке бутылок от газировки. Сразу за стервятниками начинался чугунного цвета Атлантический океан. Черные буруны налетали на волнорезы, брызгая свинцовой пеной.

Парк «Стипль-чез» занимал десять гектаров. Над огромным стеклянным павильоном шестидесятиметровым зонтиком торчала парашютная вышка, оставшаяся после всемирной ярмарки тридцать девятого года.

Вывеска над входом зазывала: «Заходи, повеселимся!» Чуть пониже была намалевана осклабленная физиономия Джорджа Тилью – отца-основателя заведения. В несезон «Стипль-чез» мало располагает к веселью, и, глядя на Джорджеву улыбку, я не смог доискаться причин его искрометного оптимизма.

Я нашел подходящую дыру в сетчатой ограде, пролез внутрь и, подергав ручку входной двери, стукнул кулаком по стеклу. В пустом и гулком павильоне прокатился грохот, как будто дюжина полтергейстов затеяла попойку с танцами. Не спи, старик! Проспишь царствие небесное! Я двинулся вдоль стены, не забывая лупить ладонью по стеклу.

Завернул за угол и уперся лбом в дуло револьвера. Это был полицейский кольт тридцать восьмого калибра, но мне он показался чуть ли не Большой Бертой[31].

Револьвер был зажат в бестрепетной длани старика в бурой униформе. Поверх носа, напоминающего головку столярного молотка, на меня уставилась пара свинячьих глазок.

– Замри! – приказал старик.

Близость револьвера давала странный эффект: голос сторожа доносился до меня как будто из-под воды. Я замер.

– Вы, наверное, мистер Больц? Пол Больц, да?

– Не твое дело! Ты кто такой?

– Меня зовут Ангел. Я частный детектив. Я сейчас расследую одно дело, хотел задать вам пару вопросов.

– Детектив? Чем докажешь?

Я полез было за бумажником, но в ту же секунду ствол красноречиво уперся мне в пряжку ремня.

– Левой доставай! – рявкнул Больц.

Я взял дипломат в правую руку и левой вынул бумажник.

– Брось на землю и два шага назад.

– Вышел месяц из тумана, вынул пушку из кармана…

– Чего? – Продолжая целиться мне в пупок, Больц нагнулся и поднял бумажник.

– Ничего. Так, сам с собой разговариваю. Расстегните кармашек, там сразу сверху копия удостоверения.

– Так… Значок? Барахло. У меня дома таких жестянок валяется – во, по горло.

– Да бог с ним, со значком. Я и не говорю, что он настоящий. Вы копию посмотрите.

Страж молча перебирал визитки в кляссере, свиные глазки бегали по строчкам. Я хотел было врезать ему, но передумал.

– Ну хорошо, убедил. Что тебе от меня надо?

– Вы – Пол Больц?

– Допустим. Дальше что? – Он швырнул бумажник мне под ноги.

Я нагнулся и подобрал его левой рукой.

– Слушайте, у меня сегодня денек выдался – не дай бог. Уберите револьвер. Я же сказал: мне надо с вами поговорить. Я по-человечески прошу.

Больц оглядел револьвер, словно прикидывая, хорош ли он будет в жареном виде под соусом, потом спрятал его в кобуру, но застегивать ее не стал – с намеком.

– Ладно, я Больц. Выкладывай, чего у тебя там?

– Вообще-то, холодно. Тут зайти некуда?

Больц мотнул своей кривой тыквой, мол, иди первый. Я пошел, и он двинулся следом в полшаге от меня. Спустившись по короткой лестнице, я уперся в дверь с надписью «Не входить».

– Давай, там открыто, – сказал Больц.

Наши шаги пушечными выстрелами отдавались в пустом павильоне. Ну и аэродром! Сюда спокойно поместилась бы парочка ангаров и еще пяток баскетбольных залов. Большая часть аттракционов осталась еще от старых, немеханизированных времен. В дальней части павильона блестящим черным водопадом извивался желоб большой деревянной горки. Еще одна, под названием «Водоворот», начиналась у самого потолка и винтом спускалась к «Бильярду» – деревянной площадке с полированными вращающимися дисками. Ну и старина! Эти горки помнят девушек начала века в платьях с огромными рукавами, их элегантных кавалеров в соломенных канотье и каллиопу[32], играющую любимые песни наших бабушек.

Мы зашли в комнату смеха и остановились перед первым рядом зеркал.

– Ну что у тебя за дело? – вопросил Больц, изучая двух уродцев в зеркале.

– Я ищу цыганку мадам Зору. Вы ведь работали на нее в начале сороковых?

Больц расхохотался, клокоча мокротой. Между увешанных лампочками балок заметались звуки, похожие на лай дрессированного тюленя.

– Э-э, уже ошибочка.

– Что такое?

– Да то, что не цыганка она была.

– Да, я что-то такое слышал, только не знал, правда это или нет.

– Теперь будь уверен. Уж я-то ее делишки знал.

– Можете поподробней?

– Ладно, слушай, говорю как есть: не цыганка она была и не Зора. А была она с самого верха. Вот так.

Да, вот это удар так удар. Я молчал, дожидаясь, когда ко мне вернется дар речи.

– Вы знали ее настоящее имя?

– Что ж я, по-твоему, совсем дурак? Я про нее все знал. Звали ее Маргарет, а фамилия – Крузмарк. У папаши ее больше кораблей, чем в английском военном флоте.

Моя физиономия, и без того растянутая зеркалом, удлинилась еще на полметра. Резиновые губы зашевелились:

– Когда вы ее в последний раз видели?

– В сорок втором, весной. Она тогда раз – и нет ее. А я, как дурак, остался с ее магическим шаром.

– А певец к ней не захаживал? Джонни Фаворит?

– Еще как захаживал! Она же его любила – как кошка.

– А что она про него говорила – помните?

– Что-то про власть.

– То есть?

– Ну что у него какая-то там власть есть.

– И все?

– Да ты думаешь, я всю эту ерунду слушал? Я в эти их шарлатанские дела не верю, – Больц откашлялся и сглотнул. – Вот Зора – та верила. По-настоящему.

– А Фаворит?

– И он тоже. По глазам видно было.

– Не видели его потом?

– Не видел. Черт его знает: может, он на луну улетел на метле, и Зора вместе с ним.

– А Ножку Свита она не поминала? Это такой негр был, на пианино играл.

– Не.

– Еще помните что-нибудь?

Больц сплюнул между ботинок.

– А что помнить-то? Дело давнее, быльем поросло.

Поскольку других тем для разговора как-то не нашлось, Больц проводил меня до выхода и отпер ворота. Секунду поколебавшись, я все-таки дал ему карточку с номером агентства.

– Если что вспомните – звоните.

Звонить Больц не обещал, но и карточку не порвал. Значит, был шанс.

Я позвонил Миллисент Крузмарк из первой же телефонной будки, но никто не ответил. Ну и черт с ней. И так день задался – не продохнуть. В конце концов, детективы тоже люди, можно и отдохнуть часок. По дороге в Манхэттен зашел в Хайтс и устроил себе рыбный пир в ресторане Гэйджа и Толлнера. После лососины на пару и бутылки холодного шабли жизнь уже не казалась мне путешествием по дну сточной канавы.

Глава 23

Ножка попал на третью страницу «Дейли Ньюс»: «Кровавое жертвоприношение вуду». Об орудии убийства ничего не говорилось. Тут же были две фотографии: выведенные кровью каракули и Ножка, играющий на фортепиано. Труп обнаружил Ножкин же гитарист, заехавший за боссом перед работой. В полиции с него сняли показания и отпустили с миром. Подозреваемых не было, хотя в Гарлеме хорошо знали, что Ножка давно уже был членом тайной секты вуду.

Я оставил машину на стоянке возле гостиницы «Челси» и на метро поехал в центр. В вагоне я и прочитал про Ножку.

Первая остановка – Публичная библиотека. Помотавшись от библиотекаря к библиотекарю, я сумел наконец сформулировать вопрос и был вознагражден телефонным справочником Парижа. Некая М. Крузмарк жила на рю Нотр-Дам-де-Шанз. Я записал все в блокнот.

По дороге в контору я присел на скамейку в парке Брайант, выкурил одну за другой три сигареты и заново выстроил картину событий. У меня было ощущение, что я гоняюсь за тенью. Джонни Фаворит жил в странном, подпольном мире вуду и черной магии. Когда он уходил со сцены, начиналась другая жизнь. Тайная. С черепом в чемодане и невестой-ясновидящей. С посвящением в вуду. Хунси-босал. Ножка заговорил, и его убили. Фаулер тоже был как-то в это замешан. Джонни Фаворит отбрасывал длинную тень.

Когда я добрался до конторы, был уже почти полдень. Я перебрал почту, нашел чек на пятьсот долларов от Пиппина и компании, смел остальное в корзину и позвонил в службу секретарей-телефонисток. Никто мне ничего не передавал. Правда, утром три раза звонила какая-то женщина, отказавшаяся назваться или оставить номер телефона.

Затем я позвонил в Париж Маргарет Крузмарк, вернее, провел двадцать минут в безуспешных попытках ей дозвониться: телефонистка по ту сторону океана повторяла, что номер не отвечает. Далее я связался со Штрейфлингом и поблагодарил за чек. Поверенный поинтересовался, как идут дела, и я ответил, что идут хорошо и что мне надо бы поговорить с Цифером.

– Господин Цифер будет сегодня у меня в конторе по делу, я ему передам.

Я поблагодарил Штрейфлинга, и мы церемонно попрощались.

Я уже натягивал пальто, когда зазвонил телефон. Подхватив трубку на третьем звонке, я услышал голос Епифании Праудфут.

– Мне надо с вами встретиться прямо сейчас, – выдохнула она.

– Что такое?

– Не хочу по телефону.

– Ты откуда звонишь?

– Из аптеки.

– Тогда не торопись. Я сейчас выйду перехвачу что-нибудь, а ты подъезжай ко мне в контору в четверть второго, идет? Как ехать, знаешь?

– У меня ваша карточка.

– Ну и хорошо. Через час жду.

Она молча повесила трубку.

Прежде чем уйти, я решил припрятать чек, полученный от Штрейфлинга. Я встал на колени перед сейфом, и тут в приемной послышался свист пневматической дверной пружины. Клиентам я всегда рад, и на двери у меня под названием конторы написано «добро пожаловать», однако же клиенты, как правило, стучат, прежде чем войти. Если же посетитель вваливается без стука, это означает либо, что он из полиции, либо, что стряслась какая-то неприятность. А иногда и то и другое сразу.

На сей раз незваным гостем оказался полицейский детектив в штатском. Его мятый серый габардиновый плащ был расстегнут и являл свету бурый шерстяной костюм с узкими и короткими брючками, из-под которых выглядывали белые спортивные носки и ботинки в дырочку.

– Ангел? – пролаял полицейский.

– Ангел.

– Я лейтенант Стерн. Это мой напарник сержант Деймос. – Стерн кивнул в сторону двери, где с мрачной миной застыл громила, одетый как портовый грузчик.

Для встречи со мной Деймос надел вязаную шапочку и толстую фланелевую куртку в черно-белую клетку. Он был гладко выбрит, но зарождающаяся щетина уже чернела сквозь кожу, как пороховой ожог.

– Здравствуйте, джентльмены, чем могу служить?

– Ответишь нам на пару вопросов.

Стерн был высокий малый. Его физиономия с тяжелой челюстью и носом, похожим на нос ледокола, воинственно устремлялась в мир поверх сутулых плеч. Когда он говорил, то почти не двигал губами.

– С удовольствием, – ответил я. – А я как раз собирался поесть. Составите мне компанию?

– Лучше здесь поговорим, – сказал Стерн.

Его напарник закрыл дверь.

– Хорошо. – Я зашел за стол и достал из ящика литровую бутыль канадского виски и коробку заветных рождественских сигар.

– Больше, к сожалению, ничего предложить не могу. Бумажные стаканчики там, у водоохладителя.

– На службе не употребляю, – заявил Стерн, загребая целую горсть сигар.

– А на меня не обращайте внимания, у меня обед. – Я прошел с бутылкой к водоохладителю, налил себе полстаканчика и добавил на два пальца воды. – Ваше здоровье.

Стерн запихнул свою добычу в нагрудный карман.

– Где ты был вчера в одиннадцать утра?

– Дома был. Спал.

Стерн ухмыльнулся уголком рта.

– Ничего себе жизнь у свободных художников, а, Деймос?

Деймос только крякнул.

– Как это так, а? Все люди в трудах, а ты дрыхнешь…

– Ночью допоздна работал.

– Где именно?

– В Гарлеме. А в чем дело?

Стерн достал что-то из кармана плаща и протянул мне:

– Узнаешь?

– Моя визитка.

– Может, тогда объяснишь, как она попала в квартиру к убитому?

– К Свиту?

– Давай, выкладывай.

Стерн уселся на угол стола и сдвинул серую шляпу на лоб.

– Да выкладывать-то нечего. В Гарлем я ездил из-за него. Я сейчас веду одно дело и думал, Свит сможет мне помочь. Но оказалось, он толком ничего не знает, – да я, в общем, и не надеялся особенно. А визитку я ему дал на всякий случай: мало ли, вдруг его осенит.

– Что-то маловато. Давай-ка еще раз.

– Ну ладно. Я ищу одного человека. Пятнадцать лет назад он исчез – как в воду канул. Зацепиться почти не за что. Была фотография, где он вместе с Ножкой. Вчера вечером я ездил к Свиту в центр, думал, он мне поможет. Я с ним сперва в «Красном петухе» говорил, но он что-то темнил. Я дождался, пока они закроются, и проследил за ним. Он пошел в Центральный парк, на шабаш вуду у Гарлемского озера. Плясали-плясали, потом петуха зарезали. Прямо Африка какая-то, честное слово.

– Погоди. Кто петуха зарезал? – спросил Стерн.

– Да черные какие-то. Человек пятнадцать, и мужчины, и женщины. Я, кроме Ножки, не знаю никого.

– И что потом?

– Да ничего. Ножка ушел один, я его проводил до дома и там с ним побеседовал по душам. Он сказал, что, как они сфотографировались, он его больше не видел. Я ему оставил визитку, сказал, чтобы позвонил, если что-то вспомнит. Ну что, теперь довольны?

– Да не особенно. – Стерн равнодушно оглядел свои панцирные ногти. – Как же ты его разговорил?

– На психологии сыграл.

Стерн приподнял брови и посмотрел на меня с таким же выражением, с каким секунду назад взирал на свои ногти.

– А кто этот тип, которого ты ищешь?

– Без согласия клиента я не могу вам дать такие сведения.

– Брось. Много ты на своего клиента наработаешь, если я тебя в участок отправлю. А я отправлю, если запираться будешь.

– Ну зачем же так сразу? Я работаю на адвоката по фамилии Штрейфлинг и, значит, как и он, имею право вам не отвечать. Ну заберете вы меня, а через час все равно отпустите. Поберегите лучше казенный бензин.

– Давай телефон адвоката.

Я записал номер и полное имя, вырвал из настольного блокнота листок и протянул лейтенанту.

– Все, что знал, я сказал. Судя по статье, его оприходовал кто-то из своих. Если поймаете кого, рад буду помочь при опознании.

– Экой ты добрый, Ангел. – Ухмыльнулся Стерн.

– Что это? – поинтересовался вдруг сержант Деймос.

Все это время он бродил по кабинету, сунув руки в карманы, и тыкал нос куда ни попадя. Его заинтересовал йельский юридический диплом Эрни Кавалеро, висевший в рамке над картотекой.

– Диплом человека, который начинал это дело, – сказал я. – Он уже умер.

– Дорог как память? – не разжимая губ, поинтересовался Стерн. Прямо чревовещатель какой-то.

– Для солидности.

– И что там написано? – спросил Деймос.

– А кто ж его знает? Я в латыни не силен.

– Так это, значит, латынь?

– Она.

– Да хоть иврит, тебе-то что? – заметил Стерн.

Деймос пожал плечами.

– Еще будут вопросы?

Стерн опять уставился на меня своим мертвецким взглядом. Ну и глаза – он, небось, за всю свою жизнь ни разу не улыбнулся. Даже на допросе с пристрастием. Ну да, для него же это работа.

– Нет. Иди, обедай. Право он, видите ли, имеет… Мы тебе, может, позвоним еще, но особо не надейся. Было бы дело стоящее, а так… негра пристукнули. Невелика потеря.

– Звоните, если понадоблюсь.

– Позвоним, не волнуйся. Вежливый какой, а, Деймос?

Мы втиснулись в крошечный лифт и в полном молчании поехали вниз.

Глава 24

Забегаловка Гофа, что на Сорок третьей улице напротив башни «Таймс», была забита до отказа, но я кое-как протиснулся в дальний угол у стойки. Времени у меня было не так уж много, поэтому я заказал ржаной сандвич с ростбифом и бутылку эля. Несмотря на толпы клиентов, официантки поворачивались быстро, и я уже приканчивал свою бутылку, когда ко мне подошел Уолт Риглер: он, оказывается, тоже был здесь и заметил меня уже на выходе.

– Что привело тебя в сей приют борзописцев, Гарри? – прокричал он, перекрывая гудение насыщающихся журналистов. – Я думал, ты у Дауни обедаешь…

– Стараюсь не заводить привычек.

– Разумно. Что новенького?

– Да ничего почти. Спасибо, что дал порыться мне в архиве. За мной должок.

– Брось считаться! Скажи лучше, как там твое таинственное расследование? Жареного много откопал?

– Не то слово. Вот думал вчера, что ниточку нашел, да сорвалось. Пошел к этой девице, которая гадает, к Крузмарк, а их, оказывается, две. Мне-то, оказывается, не эта нужна, а другая.

– Какая это другая?

– Там две колдуньи: одна белая, а другая черная. Моя живет в Париже.

– Гарри, друг мой, ты что?

– Близняшки они, понимаешь? Ясновидящие сестры Крузмарк. Одна – Мэгги, другая – Милли.

Уолт потер загривок и нахмурился.

– Похоже, тебя водят за нос. У Маргарет Крузмарк нет сестер.

Я чуть не поперхнулся элем.

– Это точно?

– Сто процентов: я только вчера проверял. У меня их папка весь вечер на столе лежала. От жены у Крузмарка была только одна дочь. Одна. «Таймс» в таких вещах не ошибается.

– Вот я идиот, а?!

– Не спорю.

– Она меня как младенца провела, а я и проглотил! А ведь мог бы догадаться: выходило-то у нее слишком уж гладко…

– Погоди, я опять ничего не понимаю.

– Прости. Это так, мысли вслух. Слушай, сколько на твоих? У меня пять минут второго.

– Около того.

Я не стал забирать сдачу.

– Мне пора.

– Ну иди, раз пора, что с тобой делать. – Уолт улыбнулся своей кривой улыбкой.

Когда я вошел в контору, Епифания уже дожидалась меня в приемной. В своей шотландской юбочке и синем кашемировом свитерке она была похожа на студентку.

– Прости, я задержался.

– Не извиняйтесь, это я раньше пришла.

Она отбросила истрепанный спортивный журнальчик и вытянула ноги. От ее присутствия даже подержанное, поддельной кожей обитое кресло, в котором она сидела, выглядело много лучше обычного.

Я открыл дверь в перегородке из пупырчатого стекла.

– Ты что хотела?

– Контора у вас не очень-то.

Прижав к груди мою коллекцию допотопных журналов, она другой подхватила со столика свою сумочку и сложенное пальто.

– Видно, не такой уж вы знаменитый сыщик.

– Предпочитаю не тратиться на обстановку, – отвечал я, пропуская ее вперед. – Мне за работу платят, а не за интерьеры.

Я закрыл дверь и повесил пальто на вешалку.

Епифания подошла к окну с золотыми буквами и выглянула на улицу.

– Кто вам поручил искать Джонни? – спросила она, всматриваясь в свое отражение.

– Это я тебе не могу сказать. Конфиденциальность – часть моей профессии. Садись.

Я взял у нее пальто и повесил его рядом с моим. Епифания тем временем уселась в мягкое кожаное кресло напротив стола. Это был единственный приличный предмет мебели в моей конторе.

– Ну, что у тебя? – спросил я, опускаясь в свое вертящееся кресло.

– Эдисона Свита убили.

– Да, я видел в газете. Только что же ты удивляешься? Ты сама его под монастырь подвела.

Епифания вцепилась в сумочку, лежавшую у нее на коленях.

– Вы что, с ума сошли?

– Может, и сошел, только я не дурак. Одна ты знала, что я говорил с Ножкой. Ты же и заплатила, чтобы ему подсунули лапу с бантиком.

– Вы все не так поняли.

– Да неужели?

– Никому я не платила. Когда вы ушли, я позвонила племяннику, он как раз рядом с «Петухом» живет. Ну и попросила, чтобы он взял куриную лапу и сунул Ножке под крышку рояля. Ножка трепался много. Надо было сделать ему внушение, чтобы лишнего не болтал.

– Хорошо же ты ему внушила. Основательно.

– Вы что думаете, если бы я его убила, я к вам вот так просто бы пришла, да?

– Кто знает. Ты у нас девочка способная. Вон что в парке вытворяла, прямо талант.

Епифания вздрогнула и принялась хмуро кусать пальчик. Прямо малолетняя прогульщица пред ясными очами директора. Если она притворялась, то притворялась умело.

– Какое вы имеете право за мной следить? – спросила она, глядя в сторону.

– Какое право? А ты спроси в управлении парков или в Христианском обществе. Они тебе объяснят. Да-а… ну и религия у вас, прямо мороз по коже.

Теперь Епифания смотрела на меня в упор. Глаза ее потемнели от ярости.

– Обеа не нужен распятый бог! У нас не было ни газавата, ни инквизиции!

– Ну да, резонно. А петух – подумаешь. Все одно ему судьба в суп попасть…

Я закурил и выпустил в потолок облачко дыма.

– Только меня-то не петухи интересуют. Тут уже пианистов убивать начали.

– Вы думаете, меня это не волнует?

Она подалась вперед, и ее остренькие грудки натянули тонкую ткань синего свитера. Сладкая девочка, как говорят в определенных кругах. Смотри, съем ведь.

– А что мне думать? Я не знаю. Сначала ты звонишь, говоришь, что нужно срочно встретиться. Теперь приходишь, и получается, что ты мне одолжение делаешь.

– Может быть, и делаю.

Она откинулась в кресле и положила ногу на ногу. Хм. Красиво.

– Вы приходите, расспрашиваете всех про Джонни, а через день человека убивают. Это же не совпадение!

– А что же?

– А то, что теперь из-за Ножки в газетах вуду склоняют, только Обеа тут ни при чем. Вообще ни при чем.

– Откуда ты знаешь?

– Вы фотографии видели?

Я кивнул.

– Вы знаете, как они эти каракули называют? Ну, кровь на стене. Якобы это символы вуду?

Еще один кивок.

– Ну так вот: полицейские ваши в вуду ничего не смыслят! Кто-то хотел, чтобы думали, что это веве. А это не веве.

– Что такое веве?

– Это магические письмена. Вы – непосвященный, я вам много не могу сказать, но главное, что эти каракули – такое же веве, как Санта Клаус – Иисус Христос. Я не первый год мамбо, в таких вещах разбираюсь.

Я затушил сигарету в пепельнице с надписью «Клуб „Аист“», оставшейся мне в наследство после одного романа столетней давности.

– Я и не сомневаюсь. То есть эти значки не настоящие?

– Настоящие, только написано неправильно. Не знаю, как вам объяснить… Ну вот, как если бы кто-то вместо «пенальти» все время говорил «угловой» – понимаете?

Я развернул газету на третьей странице и ткнул пальцем в змеевидные зигзаги, спирали и ломаные кресты.

– То есть эти значки похожи на символы вуду или веве – не знаю, как вы их там зовете, – но употреблены неправильно, так, что ли?

– Да. Вот видите круг? Змея глотает свой хвост. Такой знак действительно есть. Это Дамбалла, она символизирует геометрическое совершенство Вселенной. Только посвященный никогда не стал бы ее рисовать рядом с Бабако.

– Значит тот, кто это рисовал, все-таки кое-что знал о вуду? По крайней мере, он знал, как выглядят Дамбалла и Бабако.

– Так я вам уже час это объясняю! Вы знаете, что Джонни одно время увлекался Обеа?

– Я знаю, что он был хунси-босал.

– Да-а, Ножка был то еще трепло. Что он вам еще разболтал?

– Только, что у Джонни был роман с твоей мамой.

Епифания состроила кислую рожицу.

– Это правда. – Она покачала головой, словно отказываясь от собственных слов. – Джонни – мой отец.

Да, вот уж новость так новость. Я замер, вцепившись в ручки кресла.

– Кто еще об этом знает?

– Никто. Я, вы и мама. Мама умерла, значит, только мы.

– А Джонни?

– Мама ему не сказала. Мне еще года не было, когда его в армию забрали. Я вам правду говорила: я его действительно никогда не видела.

– А почему ты сейчас вдруг решила мне все рассказать?

– Мне страшно. То, что Ножку убили, – это как-то со мной связано. Как – не знаю, но это точно, я сердцем чувствую.

– И ты думаешь, что Джонни как-то в этом замешан?

– Я не знаю, что мне думать. Это вы должны думать. Просто я решила, что вы должны все знать. Может, вам это как-то поможет.

– Может быть. Если ты что-то от меня скрываешь, сейчас самое время сказать.

Епифания уперлась взглядом в сложенные ладошки.

– Больше ничего.

Она быстро поднялась, вся собранная, деловитая.

– Мне пора идти. Да и у вас, наверно, работы много.

– Да я как раз сейчас и работаю.

Я встал.

Она сняла пальто с вешалки.

– Вы ведь серьезно говорили про конфиденциальность?

– Все, что ты мне рассказала, останется между нами.

– Надеюсь.

Епифания улыбнулась. Она ничего не хотела от меня, просто улыбнулась, и все.

– Не знаю, может, это неправильно, но я вам верю.

– Спасибо.

Я стал выбираться из-за стола, но она сама открыла дверь.

– Не беспокойтесь, я найду дорогу.

– Телефон мой у тебя есть?

Она кивнула.

– Если узнаю что-нибудь, я позвоню.

– Не узнаешь – тоже звони.

Она кивнула еще раз и исчезла. Я замер у стола, прислушиваясь. Как только закрылась наружная дверь, я в три прыжка выбежал в приемную, попутно прихватив дипломат, содрав с вешалки пальто и заперев кабинет.

Я постоял, приложив ухо к двери, дождался, пока хлопнула дверь лифта, и вышел в коридор. Там не было ни души. Тишину нарушало лишь стрекотание арифмометра и специфический электрический гул: пока Айра Кипнис трудился над графой «итого» в запоздалой налоговой декларации, мадам Ольга избавляла клиенток от лишней растительности. Я рванул к пожарной лестнице и, перепрыгивая через три ступеньки, ссыпался вниз.

Глава 25

Обогнав лифт секунд на пятнадцать, а то и больше, я приоткрыл дверь с черного хода и приник к щели. Я дождался Епифанию и вышел на улицу вслед за ней. Она свернула за угол и спустилась в метро. Я не отставал.

Епифания села в поезд линии Интерборо. Я вошел в соседний вагон и, как только состав тронулся, перебрался на скачущую железную платформу над сцепкой. Отсюда в стеклянное окошко двери мне хорошо было видно Епифанию. Она сидела, сдвинув коленки, как благовоспитанная девочка, и изучала череду рекламных плакатов, наклеенных над окном. Через две остановки она вышла у площади Колумба.

Епифания пошла на восток по Южной улице вдоль Центрального парка, мимо памятника линкору «Мейн»[33] с колесницей, влекомой морскими коньками и отлитой, как известно, из пушки с затонувшего корабля. Народу было немного, и я держался на расстоянии: мне даже не было слышно, как стучат ее каблучки по восьмиугольным асфальтовым плитам.

Потом она свернула на Седьмую авеню и, вглядываясь в номера домов, торопливо пошла в сторону центра вдоль Атлетического клуба и украшенных статуями «Меблированных комнат Алвин Корт». На углу Пятьдесят седьмой ее окликнула старушка, нагруженная тяжеленной сумкой с покупками, и я остановился у входа в прачечную, дожидаясь, когда они договорят. Епифания объясняла старушке дорогу, тыча пальчиком в сторону парка и совершенно не замечая меня.

Потом я чуть было не потерял ее из виду, когда она вдруг рванулась через улицу за секунду до того, как зеленый свет сменился на красный. Я застрял на тротуаре в безвыходном положении, но, на мое счастье, на той стороне она пошла медленней, изучая номера магазинов, расположенных в здании Карнеги-холл. Не успела еще загореться зеленая надпись «Идите», а Епифания уже вошла внутрь, помедлив секунду у двери в дальнем конце дома. Адрес известный: Седьмая авеню, 881. Резиденция Маргарет Крузмарк.

Медная стрелочка отсчитала этажи с первого по одиннадцатый, а в левом окошке ее сестричка двинулась вниз. Из лифта вышел целый струнный квартет с инструментами. Наверх, кроме меня, ехал только мальчишка из бакалейного магазина, нагруженный картонной коробкой с продуктами, которую он нес на плече. Он вышел на пятом этаже, и я сказал лифтеру: «Девятый, пожалуйста».

Под бешеный ритм чечеточных курсов, помещавшихся где-то внизу, я поднялся по лестнице на одиннадцатый этаж. Где-то в дальнем конце пустого коридора тирольскими напевами переливалось все то же сопрано.

Я остановился у двери со значком Скорпиона, положил дипломат на вытертый палас и щелкнул замочками. Лежавшая сверху папка-гармошка с липовыми формулярами и какими-то бумажками придавала моему другу благопристойно-официальный вид. Внизу же, в тайном отделении, я хранил свой профинвентарь. В полиуретановых гнездышках уютно устроился набор воровских инструментов из особо прочной стали, контактный микрофон, миниатюрный магнитофончик, бинокль «Лейц» с десятикратным увеличением, фотокамера «Минокс» с особым пюпитром, чтобы снимать документы, связка болванок-вездеходов, подходящих к замкам разных серий, за которую я в свое время выложил пятьсот долларов, никелированные наручники и, наконец, заряженный «смит-вессон» сорок восьмого калибра с корпусом из сверхлегкого сплава.

Я вытащил микрофончик и сунул в ухо наушник. Удобная все-таки вещь этот микрофон. Приложил к двери – и пожалуйста: слышишь все, что происходит внутри. А если вдруг кто появится, я сую микрофон в нагрудный карман, а наушник превращается в слуховой аппарат.

Но никто ниоткуда не появился, коридор был пуст, и в пустоте эхо сопранных трелей сливалось с ученическими гаммами. Потом послышался голос Маргарет Крузмарк:

– Не разлей вода мы с ней не были, но я очень уважала твою мать.

Епифания что-то пробормотала в ответ.

– Мы с ней часто виделись, когда еще ты не родилась. Она обладала большой силой.

– Вы долго были помолвлены с Джонни? – спросила Епифания.

– Два с половиной года. Тебе, детка, с лимоном или со сливками?

Видимо, там опять пили чай.

Епифания попросила с лимоном и сказала:

– Все то время, что вы были помолвлены, мама встречалась с Джонни.

– Девочка моя, неужели ты думаешь, что я не знала? У нас с Джонни не было секретов друг от друга.

– Поэтому вы и разошлись?

– Разорвали помолвку – единственно ради газет. Когда мы пустили слух, что расстаемся, у нас были свои, личные причины. На самом деле, мы никогда не были так близки, как в последние месяцы перед тем, как его забрали на войну. Да, я не отрицаю, отношения у нас были не совсем обычные. Но ты, я надеюсь, достаточно умна, чтобы не забивать себе голову буржуазной чушью. Твоя мать никогда не имела предрассудков на этот счет.

– Менаж-а-труа – куда уж буржуазией…

– Никакого менаж-а-труа у нас не было! Ты что думаешь, мы там оргии устраивали?

– Я вообще не знаю, что у вас было. Мне мама о вас никогда не рассказывала.

– А зачем ей было рассказывать? Для нее Джонатан умер. А больше нас ничего не связывало.

– Он не умер.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю.

– Что, кто-то приходил, спрашивал о нем, да? Детка, говори! Может, от этого зависит наша жизнь!

– Как это?

– Неважно. Кто-то приходил, да?

– Да.

– Как он выглядел?

– Не знаю. Человек как человек.

– Крупный такой, да? Не толстый, но в теле? Неухоженный? Ну то есть одет кое-как, костюм синий, мятый весь, ботинки не очень чистые. Еще усы, да? Большие черные усы. Волосы короткие, с проседью, так?

– Глаза синие, добрые. В первую минуту видишь только глаза.

– Он Ангелом назвался?

В голосе Маргарет зазвенела нешуточная тревога.

– Да, Гарри Ангелом.

– Что он хотел?

– Он ищет Джонни.

– Зачем?

– Не сказал. Он детектив.

– Из полиции?

– Нет, частный. А что?

Легонько звякнула фарфоровая чашечка.

– Я сама толком не знаю. Он и ко мне приходил. Не сказал, что детектив, просто просил погадать. Ты меня извини, что я тебя выгоняю, но мне нужно сейчас уйти. Обязательно.

– Нам грозит опасность? – голосок Епифании дрогнул на последнем слове.

– Сама не знаю. Если Джонатан вернулся, случиться может что угодно.

Девочка не выдержала:

– У нас одного человека убили в Гарлеме. Он маму знал и Джонни. Ангел и к нему приходил.

По паркетному полу проехало кресло.

– Мне нужно идти, – сказала Маргарет. – Вот твое пальто. Спустимся вместе.

Послышались приближающиеся шаги. Я выдернул наушник, сунул его вместе с микрофоном в карман пальто, подхватил под мышку дипломат и помчался по коридору, как чемпион по спринту. Добежав до пожарной лестницы, я затопал вниз, перепрыгивая через пять ступенек и хватаясь за перила, чтобы не упасть.

Дожидаться лифта на девятом этаже было рискованно: была опасность наткнуться на моих дам, поэтому я продолжил спускаться по черной лестнице. В пустом холле я, задыхаясь, остановился у лифтов и глянул на стрелочки. Левая шла вверх, а правая вниз. Так или иначе, они скоро будут здесь.

Я выбежал наружу, под аккомпанемент гудков, спотыкаясь, перебрался через дорогу и остановился у лотка с горячими крендельками. Я сипел и отдувался, как старикан с эмфиземой легких. Гувернантка, катившая детскую коляску, сочувственно прищелкнула языком.

Глава 26

Епифания и Маргарет вышли из дома вместе и прошли еще квартал по направлению к Пятьдесят седьмой улице. Я двигался по другой стороне, держась на одном уровне с ними. На углу Маргарет с чувством поцеловала Епифанию в щеку: ни дать, ни взять старая дева с любимой племянницей.

Дождавшись зеленого света, Епифания перешла на мою сторону. Маргарет Крузмарк отчаянно махала рукой проезжающим такси.

Заметив новенькую машину с шашечками на борту и огоньком на крыше, я остановил ее и запрыгнул внутрь, прежде чем Епифания заметила меня.

– Куда едем? – спросил щекастый водитель, опуская флажок.

– Хочешь два бакса сверх счетчика?

– А что надо?

– На хвост кой-кому сесть. Остановись-ка вон у «Русского кафе».

Водитель притормозил у входа и обернулся ко мне. Я открыл бумажник и мельком показал ему значок.

– Видишь дамочку в твидовом пальто? Вон в такси садится у Карнеги-холл. Надо за ней проследить.

– Сделаем.

На перекрестке с Пятьдесят седьмой такси с Маргарет Крузмарк развернулось и поехало в обратную сторону. Мой водитель, чуть повременив, повторил тот же маневр. Такси свернуло на Седьмую и двинулось к центру города. Мы держались на расстоянии в полквартала, чтобы не вызывать подозрений.

Щекастый перехватил мой взгляд в зеркале заднего вида:

– Так что, пятерка сверху будет?

– Будет, если не погоришь.

– Да вроде не первый день за рулем.

Мы добрались по Седьмой до Таймс-сквер, проехали мимо моей конторы и вслед за такси свернули на Сорок вторую. Виртуозно ныряя между машинами, мой водитель держался близко, но не чересчур. Потом чуть прибавил, чтобы проскочить на зеленый на Пятой авеню, иначе мы бы их потеряли.

Между Пятой и Центральным вокзалом была такая пробка, что машины еле ползли.

– Видел бы ты, что тут вчера творилось, – заметил водитель. – Они тут парад устроили в честь Дня святого Патрика, так весь вечер не протолкнуться было.

Такси перед нами снова свернуло в сторону жилых кварталов на углу Лексингтон-авеню и остановилось напротив Крайслер-билдинг. Загорелся огонек на крыше. Маргарет Крузмарк собиралась выходить.

– Давай здесь, – сказал я водителю.

Щекастый притормозил у Ченин-билдинг. Счетчик показывал доллар с половиной. Я дал щекастому семь бумажек.

– Сдачу оставь себе.

Хоть он и вымогатель, но деньги заработал честно.

Я перешел Лексингтон-авеню. Второе такси уже уехало, и Маргарет нигде не было видно. Ну и бог с ней. Ясно было, куда она пошла. Я толкнул вращающуюся дверь и оказался в холле из хрома и мрамора с великим множеством углов. Если верить перечню контор, то «Морские перевозки Крузмарка» располагались на сорок пятом этаже.

Всю дорогу я намеревался поговорить с Мэгги и ее папашей начистоту, но когда поднялся наверх, то вдруг передумал. Рановато еще пожинать плоды: уцепиться как следует пока не за что.

Итак, дочка узнала, что я ищу Джонни Фаворита, и побежала к папочке. Очевидно, разговорчик будет интересный, иначе она бы ему просто позвонила. Я как раз прикидывал, сколько бы я заплатил за возможность поприсутствовать на семейном совете, когда на глаза мне попался мойщик окон, направляющийся к месту службы.

Это был лысый дядя лет сорока с вдавленным носом удалившегося на покой боксера. Он веселенькой походочкой шел по сияющему коридору и, фальшивя на полтона, насвистывал «Воларе». Помнится, прошлым летом все с ума сходили от этой песенки. На нем был грязный зеленый комбинезон, а его страховочная сбруя болталась сзади, как отстегнутые подтяжки.

– Эй, друг, есть минутка?

Он оборвал мелодию на полуноте и повернулся ко мне. Губы его были все еще сложены трубочкой, словно в ожидании поцелуя.

– Знаешь, кто нарисован на полусотенной бумажке? Спорим, что нет?

– Чего это? Передача «Скрытой камерой», что ли?

– Никаких камер. Я тебе говорю: спорим, ты не знаешь, кто нарисован на полусотенной?

– Вот пристал. Ну Джефферсон нарисован.

– А вот и нет.

– Ну и пес с ним. Что тебе надо-то?

Я достал из бумажника сложенную полусотенную бумажку (я всегда ношу с собой пятьдесят долларов на случай дачи взятки или других непредвиденных обстоятельств) и показал ему так, чтобы была видна цифра.

– Да так. Я думал, может, ты захочешь сам узнать, чей там портрет.

Дядя прокашлялся и мигнул.

– Ты что, псих?

– Ты сколько получаешь? Да говори уж, не государственная тайна…

– В час четыре с полтиной: профсоюз расстарался.

– Так. А хочешь без профсоюза десять раз по столько?

– И что ж я должен сделать за такие бабки?

– Ничего. Дашь мне напрокат свой комбинезон, а сам пойдешь прогуляешься, выпьешь пивка.

Мой собеседник потер лысину, хотя в дальнейшей полировке нужды не было.

– Ты псих, да? – В голосе его звучало неподдельное восхищение.

– Тебе-то что за печаль, псих я или кто? Давай мне свои обноски и помалкивай. Я тебе полсотни даю за то, чтобы ты час ничего не делал. Что тебе еще-то надо?

– Ничего. Договорились. Как говорится, дают – бери…

– Ну вот и молодец.

Мойщик мотнул головой, мол, пошли, и отвел меня в конец коридора, где возле пожарного выхода была узкая дверь в чулан.

– Потом оставишь все здесь, понял?

Он отстегнул сбрую и вылез из грязного комбинезона.

– На, держи.

Я повесил пальто и пиджак на ручку швабры. Комбинезон был жесткий и попахивал аммиаком, как пижама после оргии.

– Только галстук сними, а то у нас одни кандидаты перед выборами так наряжаются.

Я сунул галстук в карман пальто и попросил показать, как действовать со сбруей. Выходило довольно просто.

– А ты часом не наружу собрался? – поинтересовался мойщик.

– С ума сошел! Я над знакомой хочу подшутить. Она тут на этаже в приемной работает.

– Бога ради. Только тряпье потом в чулан забрось.

Я сунул сложенные полсотни ему в карман:

– Ну все, иди. Примите там по маленькой с Улиссом Симпсоном Грантом.

По дядиной физиономии я понял, что это имя ничего ему не говорит.

– На портрет посмотри.

– А-а.

Насвистывая, он неспешно удалился.

Я сунул дипломат под бетонную раковину, предварительно достав из него «Смит-Вессон». Хорошая модель: ствол всего пять сантиметров и без курка, станешь доставать – ни за что не зацепится. А то еще был случай: я его вынуть не успел, пришлось через карман стрелять. Пиджак, естественно, с концами, но уж лучше дырявый, чем без спины, как на покойников надевают.

Я переложил микрофон в другой карман и сунул свой миниатюрный пятизарядник в комбинезон. Затем, вооружившись ведром и щеткой, я направил свои стопы к внушительной стеклянно-бронзовой двери, отделявшей «Морские перевозки» от остального мира.

Глава 27

В приемной лежали ковры, вдоль стен стояли модели танкеров в стеклянных витринах и висели гравюры, изображающие клипера. Дама за конторкой посмотрела сквозь меня. Я подмигнул ей, но она отвернулась от меня в своем крутящемся кресле. Двери из матового стекла, ведущие в святая святых, вместо ручек были украшены бронзовыми якорями. Напевая песенку про сундук мертвеца, я толкнул их и вошел внутрь.

Предо мной простирался длинный коридор с кабинетами по обе стороны. Покачивая ведром, я разбитной походочкой двинулся вперед, попутно читая таблички на дверях, но имена все были не те.

В конце коридора была большая комната, где, словно механические секретарши, стрекотали два телетайпа. У одной стены стоял большой деревянный штурвал, а по другим висели все те же клипера. Возле стеклянного столика, пестревшего журналами, стояли удобные кресла, а за конторкой в форме буквы L восседала бойкая блондиночка, вскрывавшая конверты. Тут же была дверь из полированного черного дерева. Резные бронзовые литеры, прибитые на уровне глаз, гласили: Итан Крузмарк.

Блондинка подняла глаза, улыбнулась мне и с мушкетерской лихостью пронзила конверт ножом для бумаг. Перед ней высилась полуметровая стопка деловых писем. Мои надежды уединиться под дверью с микрофончиком, можно сказать, вылетели в окно – метафора довольно опасная, учитывая грядущие события.

Блондинка, занятая своим несложным делом, не обращала на меня никакого внимания. Я пристегнул ведро к поясу моей сбруи, открыл вертикальное окно и зажмурился. У меня вдруг застучали зубы, и, увы, неожиданно нахлынувший холод был тут ни при чем.

– Скорей, пожалуйста, а то мне все сдует! – крикнула секретарша.

Вцепившись в подоконник, я подлез под нижнюю раму и уселся спиной к улице, свесив ноги внутрь. Затем пристегнул ремень сбруи к внешней раме. От блондинки в спасительных пределах приемной меня отделяло лишь тонкое стекло, но мне казалось, что до нее теперь миль сто. Я перехватил руки и пристегнул второй ремень.

Теперь нужно было встать. На это ушло все мое мужество. Я попробовал было думать о войне, о своих приятелях-десантниках: у иных бывало по триста прыжков и ни одной царапины… Увы, все это мне ничуть не помогло, а мысли о парашютах повергли в еще больший ужас.

На карнизе едва хватало места, чтобы стоять на цыпочках. Я закрыл окно, и порывы ветра заглушили успокоительное потрескивание телетайпов. Я приказал себе не смотреть вниз и тут же посмотрел.

На дне раскинувшегося внизу темного каньона Сорок второй улицы, ползали муравьишки-пешеходы и железные жуки автомобилей. К востоку, за коричневым в вертикальную белую полосу зданием редакции «Дейли ньюс» и блестящей зеленой глыбиной Секретариата ООН, по реке пыхтел крошечный буксир, а за ним в серебряной полосе пены тянулась череда барж.

Резкий ледяной ветер хлестал меня по лицу, по рукам, он трепал широкие отвороты моих брюк, и те хлопали как паруса. Ветер хотел сорвать меня с фасада и потащить за собой над крышами, мимо кружащих голубиных стай и пышущих паром труб. От холода и страха у меня дрожали ноги. Суставы побелели от напряжения. Если даже ветру не удастся отодрать меня от окна, участь моя решена все равно: как всякое вибрирующее тело, я, в конце концов, сам съеду с немилосердно узкой поверхности подоконника… Господи! Я тут погибаю, а секретарша сидит себе и вскрывает конверты как ни в чем не бывало! Она и думать-то обо мне забыла.

Мне вдруг стало дико смешно: Гарри Ангел, человек-муха! В памяти всплыли цирковой шпрехшталмейстер, громовое «алле», какие-то «небесные ангелы». Я рассмеялся в голос. Слегка подавшись назад, я с радостью убедился, что сбруя держит меня. Значит, не так уж все и плохо. В конце концов, мойщики каждый день так висят – и ничего.

Я чувствовал себя альпинистом, совершающим свое первое восхождение. На высоте нескольких этажей надо мной на углах химерами лепились архитектурные выступы. Еще выше игла из нержавеющей стали, венчающая здание, блестела на солнце, как непокоренная вершина.

Пора. Я отстегнул правый ремень и прицепил его к тому же кольцу, что и левый. Потом, по шажочку продвигаясь вдоль карниза, отстегнул левый и вслепую протянул руку к соседнему окну. Пошарив по кирпичному простенку, я нащупал кольцо на соседней раме и пристегнул ремень.

Теперь я был прицеплен к обоим окнам. Так. Теперь шаг левой – отстегнуть – пристегнуть – шаг правой. Все. Есть.

Мои перемещения заняли пару секунд, не больше, но мне показалось, что прошло лет десять.

Пристегивая левый ремень, я заглянул внутрь. Моему взору предстал кабинет Итана Крузмарка. Это была большая угловая комната. На моей стороне было еще два окна, три других выходили на Лексингтон-авеню. Рабочий стол с непомерной овальной столешницей из цельной глыбы пентелийского мрамора был абсолютно пуст, если не считать начальнического телефона о шести кнопках и бронзовой статуэтки, изображающей Нептуна, простершего трезубец над волнами. Бар в нише неподалеку от входной двери сиял хрусталем. На стенах висели картины французских импрессионистов. Сразу видно кабинет босса: никаких тебе дохлых клиперов.

Отец и дочь сидели на длинной бежевой кушетке у дальней стены. На низком мраморном столике поблескивали два коньячных бокала. Крузмарк был похож на свой портрет: краснорожий стареющий пират с аккуратно расчесанной пышной серебряной шевелюрой. На мой взгляд, он смахивал скорей на капитана Флинта, чем на Кларка Гейбла.

Маргарет сменила мрачную черную хламиду на крестьянскую блузку и баварскую вышитую юбку с корсетом, но кулончик-звездочку оставила.

Я вынул микрофон, завернул его в большую тряпку и сделал вид, что вытираю стекло. Когда отец или дочь взглядывали на меня, я принимался возить перед лицом мыльной губкой.

Голоса в наушнике звучали так ясно и четко, словно я сам сидел на кушетке рядом с говорящими.

– …и он знал дату рождения Джонатана? – спросил Крузмарк.

Маргарет нервно теребила кулончик.

– Да, он все точно назвал.

– Ну это, в общем, нетрудно узнать. Ты уверена, что он детектив?

– Дочь Евангелины говорит, что да. Он приходил к ней и спрашивал про Джонатана. Для этого нужно что-то о нем знать.

– А врач из Покипси?

– С врачом все. Я звонила в лечебницу: он несколько дней назад покончил с собой.

– Теперь не узнаешь: говорили они или нет.

– Мне это все не нравится. Столько лет прошло… Ангел уже сейчас знает слишком много.

– Ангел?

– Да, Ангел. Такая фамилия. Слушай, пожалуйста, когда с тобой говорят!

– Я слушаю, Мэг, просто мне нужно все это переварить. – Крузмарк отхлебнул коньяка.

– Почему ты не хочешь от него избавиться?

– А что толку? Таких дешевых сыщиков как собак нерезаных. Дело не в Ангеле, а в тех, кто ему платит.

Маргарет обеими руками схватила отца за руку:

– Он же вернется! Ангел вернется за гороскопом.

– Так составь ему гороскоп.

– Уже составила. Там все, как у Джонатана, только место рождения другое. Я могла бы по памяти составить.

– Ну и хорошо. – Крузмарк осушил свой бокал. – Если он хоть что-то соображает, то к тому времени уже выяснит, что никакой сестры не существует. Поиграй с ним, потяни время. Ты же умная девочка. Если так не проболтается, брось ему что-нибудь в чай. Мало ли что можно сделать, чтобы человек разговорился. Нам нужно знать, кто его нанял. Пока мы не узнаем, кто за этим стоит, Ангела трогать нельзя.

Крузмарк поднялся на ноги.

– Мэг, меня ждут, важные встречи намечаются, так что если это все, то…

– Да, это все. – Маргарет встала и оправила юбку.

– Ну и славно. – Он приобнял ее за плечи. – А как только этот Ангел объявится, сразу звони мне. На Востоке я научился искусству убеждения. Посмотрим, на что я еще гожусь.

– Спасибо.

– Я тебя провожу. Чем займешься?

– Не знаю, думала сначала в «Сакс»[34] зайти, а потом…

Конец фразы пропал за тяжелой дверью черного дерева.

Я сунул микрофон вместе с тряпкой в карман комбинезона и попробовал окно: не заперто. Небольшое усилие, и оно открылось. Я отстегнул один ремень и перекинул дрожащие ноги через подоконник. Так, теперь второй, и вот уже я в относительной безопасности. Получается, что не зря я рисковал. Восточное искусство убеждения! После такого прогулка по стене кажется пикничком.

Я закрыл окно и огляделся. Очень хотелось тут порыться, но не было времени. На мраморном столике Маргарет оставила едва пригубленный бокал с бренди. Сюда-то уж точно ничего не подсыпали. Я вдохнул фруктовый аромат и отпил немного. Бархатное пламя разлилось у меня в горле. Я прикончил бокал тремя быстрыми глотками. Конечно, старый и дорогой коньяк заслуживал более уважительного обращения, но, увы, я спешил.

Глава 28

Выходя из кабинета, я громыхнул дверью, но секретарша едва взглянула на меня. Может, она привыкла, что мойщики окон запросто захаживают в кабинет к ее боссу. В длинном коридоре я повстречал самого Крузмарка. Он вышагивал, выпятив грудь так, словно его серый фланелевый костюм был увешан медалями. Проходя мимо меня, он недовольно хрюкнул. Очевидно, ожидал, что я паду ниц. Вместо этого я послал его куда подальше, но он со своих высот ничего не услышал. Как с гуся вода.

На обратном пути я послал смачный поцелуй вяленой вобле в приемной. В ответ она скорчила такую рожу, словно набрала полный рот червяков, зато два рекламных агента, поджидавшие своей очереди в одинаковых креслах стиля баухаус, по достоинству оценили мою эскападу.

Молниеносно переодевшись в чулане (Супермен умер бы от зависти, честное слово), я за недостатком времени распихал пистолет и микрофон по карманам пальто, сунул комбинезон с упряжью в побитое ведро и вышел на свет божий. Уже в лифте я вспомнил про галстук и кое-как, вслепую, завязал кривой узел.

Я вышел на улицу, огляделся, но Маргарет нигде не было. Она что-то говорила про «Сакс», наверно, взяла такси. Ну, может, еще передумает и поедет домой. Надо подождать.

Я пересек Лексингтон-авеню, через боковые двери вошел в здание Центрального вокзала, спустился по пандусу в Устричный бар[35] и заказал себе дюжину устриц. Мигом покончив с ними, я допил сок из раковин и спросил еще полдюжины. За этих я принялся уже основательно и с чувством. Двадцать минут спустя я отодвинул опустевшую тарелку и двинулся к телефону-автомату. У Маргарет Крузмарк никто не ответил. На десятом гудке я повесил трубку. Значит, она в «Саксе». Может, зайдет и еще в пару шикарных магазинов.

Поезд метро доставил мою нафаршированную устрицами тушку на станцию «Таймс-сквер», где я пересел на Бруклин-Манхэттенскую линию и поехал в центр, в сторону Пятьдесят седьмой улицы. На углу дома Маргарет была телефонная будка. Я позвонил и снова услышал долгие гудки. Проходя мимо дверей, я заметил, что в холле трое дожидаются лифта. Я прогулялся до угла Пятьдесят шестой и вернулся. На сей раз путь был свободен. Я сразу прошел на черную лестницу: лифтер мог узнать меня, а это не входило в мои планы.

Одиннадцатый этаж – пустяк, если вы готовитесь к марафону. Если же внутри у вас кувыркаются восемнадцать моллюсков, то это испытание не из легких. Поэтому я не стал торопиться и через каждые два-три этажа останавливался передохнуть под какофонию фортепьянных, скрипичных и прочих уроков.

К тому времени, как я добрался наконец до двери Маргарет Крузмарк, я все же изрядно запыхался и сердце мое стучало как взбесившийся метроном. Холл был пуст. Я открыл дипломат и натянул резиновые хирургические перчатки. Замок был стандартной конструкции. Я пару раз позвонил, потом достал свою связку дорогих вездеходов и принялся подбирать нужную серию.

Третья попытка увенчалась успехом. Я взял дипломат, вошел в квартиру и закрыл за собой дверь. Воздух был пропитан запахом эфира. Летучий и терпкий, он напомнил мне о больнице. Я достал револьвер и медленно двинулся вдоль стены. Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что случилось что-то очень и очень скверное.

В тот день Маргарет Крузмарк все-таки не пошла в «Сакс».

Она лежала навзничь на низком кофейном столике в залитой солнцем гостиной среди пальм и прочей растительности. Кушетка, на которой мы недавно пили чай, была отодвинута к стене. Маргарет была распята посреди комнаты, словно на алтаре.

Из разорванного ворота ее крестьянской рубашки смотрели маленькие бледные груди. Картина была бы довольно приятная, если бы не рваная рана, разъявшая грудь до самой диафрагмы и до краев полная крови. Кровь ручейками стекала по ребрам, собиралась в лужицы на столе. По крайней мере, одно было хорошо: глаза Маргарет были закрыты.

Я убрал револьвер и кончиками пальцев тронул ей шею. Сквозь тонкие перчатки еще чувствовалась тающая теплота ее кожи. Лицо Маргарет было спокойно, почти как у спящей. Мне показалось даже, что на губах ее играет легкая улыбка.

Часы на каминной полке пробили пять.

Орудие убийства лежало тут же под столиком. Это был ацтекский жертвенный нож. Блестящее лезвие из вулканического стекла помутнело от засыхающей крови. Я не стал его трогать.

В комнате не было никаких следов борьбы. Нетрудно было представить себе, как все произошло.

Маргарет передумала идти в «Сакс» и вернулась домой. Убийца уже ждал ее в квартире. Когда она вошла, он – или она – подкрался к ней сзади и прижал к ее лицу марлю, смоченную эфиром. И Маргарет не успела ничего сделать: она потеряла сознание.

У двери валялся смятый молельный коврик – значит, ее тащили из прихожей в гостиную. Бережно, почти что нежно, убийца положил ее на стол и отодвинул всю мебель, чтобы расчистить место.

Я как следует осмотрелся, но как будто ничего не пропало. Все оккультные штучки на своих местах, кроме жертвенного ножа, но с ножом все ясно. Ни открытых ящиков, ни переворошенных платьев в шкафах. Никаких попыток инсценировать ограбление.

У высокого окна между филодендроном и дельфиниумом меня поджидала небольшая находка. В чаше, венчавшей бронзовый треножник в античном стиле, лежал блестящий, напитанный кровью мышечный ком размером с теннисный мяч. Собаки иногда притаскивают с улицы такие вот жуткие штуковины. Я долго смотрел на него и, наконец, понял. Нарядные сердечки в День святого Валентина навеки будут связаны у меня с этим воспоминанием. В чаше лежало сердце Маргарет Крузмарк.

Какая простая штука – человеческое сердце. День за днем и год за годом оно гоняет кровь по жилам, а потом приходит некто, вырывает его, и вуаля: кусок из собачьей миски. Все восемнадцать устриц разом ринулись на выход. Я поскорей отвернулся от затихшего моторчика Уэлслейской ведьмы.

Немного потыкавшись по углам, я обнаружил тряпку с эфиром в плетеной мусорной корзине в холле. Пусть лежит. Будет с чем поиграться деятелям из отдела убийств. Отвезут ее в лабораторию вместе с трупом, исследуют, накатают отчеты в трех экземплярах. Это все их работа, не моя.

В кухне ничего интересного не обнаружилось. Стандартный набор: поваренные книги, ложки-поварешки, полочка с приправами и полный холодильник остатков. Еще мусор в пакете, но и тут ничего такого: кофейная гуща да куриные кости.

А вот спальня – другое дело. Кровать не покрыта, мятые простыни испачканы спермой. У нашей ведьмы был, значит, знакомый колдун. Рядом, в маленькой ванной, я обнаружил пластиковую коробочку из-под диафрагмы. Если у Мэгги утром были гости, значит, она ее так и не вынула. Вот еще одна находка для полиции.

Настенная аптечка не могла вместить все пузырьки и пузыречки, и они разбежались по полкам, с двух сторон обрамлявшим зеркало над раковиной. Зубной порошок, взвесь магнезии, аспирин и другие лекарства пытались выпихнуть долой банки с вонючими зельями, украшенные этикетками с непонятными алхимическими значками. В жестяных коробочках-близнецах хранились ароматические травы. Я понюхал, но по запаху узнал только мяту.

На пачке салфеток лежал скалящийся череп. На тумбочке рядом с тампонами помещалась ступка с пестиком. На крышке бачка – обоюдоострый кинжал, модный журнал, щетка и четыре толстые свечи из черного воска.

За банкой крема для лица я обнаружил засушенную человеческую кисть. Почерневшая и сморщенная, как выброшенная перчатка, она оказалась такой легкой, что я от неожиданности едва не выронил ее. Тритоньего глаза я, правда, не нашел, хотя и искал.

В стене спальни был небольшой альков – что-то вроде кабинета. Шкаф, набитый гороскопами клиентов, ни о чем мне не говорил. Я проверил отделения с литерами «Л» и «Ф» – Либлинг и Фаворит, – но ничего не нашел. Тут же рядком стояли книги по колдовству и глобус. Книги подпирала запечатанная алебастровая урна размером с сигарную коробку. На крышке был вырезан трехглавый змей.

Я перелистал книги, надеясь найти какой-нибудь спрятанный листок, но там ничего не было. Роясь в путанице бумаг на столе, я заметил небольшую карточку с черным обрезом. Поверх пентаграммы в круге была нарисована козлиная голова. Внизу крупным затейливым шрифтом было напечатано: MISSA NIGER и еще что-то по-латыни. По нижнему краю шли цифры: III.XXII.MCMLIX. Дата, значит. Вербное воскресенье – это через четыре дня. Рядом лежал конверт с тем же символом, адресованный Маргарет Крузмарк. Я убрал в него карточку и сунул его в дипломат.

Бумаги на столе по большей части составляли астрономические расчеты. Еще было много недописанных гороскопов. Я просмотрел их без особого интереса и вдруг наткнулся на собственное имя. Вот подарочек для Стерна! Надо было сразу сжечь, но я, как дурак, сунул его в дипломат.

Гороскоп навел меня на мысль проверить настольный календарь, и вот пожалуйста: понедельник, шестнадцатое, Ан. Гар. 13:30. Я вырвал листок и положил в дипломат к остальным бумажкам. Сегодня у Маргарет была назначена встреча на полшестого. Мои часы немного спешили, но, в общем и целом, было где-то пять двадцать.

Уходя, я оставил дверь немного приоткрытой. «Кто-нибудь наткнется на тело и позвонит в полицию. Мне в эти дела лезть необязательно», – думал я. Как же! К тому моменту я увяз уже по самые уши.

Глава 29

По пожарной лестнице я спустился не торопясь: на сегодня физзарядки достаточно. Добравшись до холла, сразу прошел в бар «Карнеги». Я всегда пропускаю стаканчик, когда нахожу труп. Так сказать, старая семейная традиция.

В баре был «счастливый час» и, следовательно, аншлаг. Я протолкался к стойке и заказал двойной «Манхэттен» со льдом. Сделав изрядный глоток, взял стакан и, шагая по чужим ногам, стал продираться в обратном направлении к телефону-автомату.

Я набрал номер Епифании. Мой стакан уже опустел, а на другом конце так и тянулись бесконечные гудки. Я повесил трубку. Скверно, очень скверно. Последний раз такие вот гудки я слушал перед визитом к Маргарет Крузмарк, ныне покойной, взрезанной на манер рождественского гуся. Я оставил пустой стакан на полочке под автоматом и пробился на улицу.

В полквартале от меня остановилось такси и высадило кого-то возле похожего на мечеть Центрального театра. Я крикнул водителю, чтобы не уезжал, и тот не стал закрывать дверь. В небольшом состязании с напористой дамой, мчавшейся через дорогу и яростно махавшей зонтиком, я пришел первым.

В ответ на просьбу отвезти меня на угол Сто двадцать третьей и Ленокс-авеню негр-водитель и глазом не моргнул. Очевидно, решил, что я хочу расстаться с жизнью, и рад был напоследок содрать с покойничка. Мы ехали в полном молчании. Из транзистора на переднем сиденье остервенело тараторил ведущий: «Суперпрямая трансляция, интернациональная сенсация…»

Через двадцать минут негр высадил меня напротив аптеки мисс Праудфут и умчался под звуки ритм-энд-блюза. Аптека была по-прежнему закрыта, и длинная зеленая штора на двери висела как поникший флаг разбитой армии. Я долго и безрезультатно стучался и гремел ручкой – никого.

Вспомнив, как Епифания говорила, что у нее квартира над аптекой, я прошел по Ленокс до входа в само здание и изучил почтовые ящики. На третьем слева было написано: «Праудфут – 2-Д». Дверь была не заперта, и я вошел внутрь.

В узком коридоре с кафельными стенами пахло мочой и варящимися свиными ножками. По иззубренным от старости мраморным ступеням я поднялся на второй этаж. Где-то наверху спустили в туалете воду.

Квартира Епифании была в дальнем конце площадки. На всякий случай я позвонил в дверь, но мне никто не открыл.

Замок был ерундовый: у меня к нему подходило с полдюжины болванок. Я надел резиновые перчатки и открыл дверь, инстинктивно принюхиваясь, не пахнет ли эфиром. В большой угловой гостиной окна выходили и на Ленокс и на Сто двадцать третью. Здесь стояла недорогая практичная мебель и красовались африканские резные штучки.

Кровать в спальне была аккуратно застелена, справа и слева от туалетного столика из пестрого клена гримасничали две маски. Я осмотрел платяной шкаф и ящики комода, но ничего не нашел, кроме одежды и личных вещиц. На прикроватном столике стояло несколько фотографий в серебряных рамках. С них смотрела женщина с тонким, надменным лицом: та же, что у Епифании, нежная грусть в изгибе рта, но нос площе и глаза другие – распахнутые, безумные глаза одержимой. Это была Евангелина Праудфут.

Евангелина приучила дочь к порядку. На кухне было чисто, все стояло на своих местах. Ни грязных тарелок в раковине, ни крошек на столе. Единственный признак человеческого присутствия – свежие продукты в холодильнике.

В последней комнате было темно как в пещере. Выключатель не работал, и я зажег фонарик. Поскольку мне вовсе не улыбалось споткнуться об очередной труп, я прежде всего осмотрел пол. Очевидно, когда-то давно это была вторая спальня, но теперь и стены, потолок, и даже оконное стекло были выкрашены в густой темно-синий цвет. Поверх синевы вилась неоновая радуга росписи. На одной стене сплетались цветы и листья, на другой резвились грубо нарисованные рыбы и русалки. С потолка смотрели месяцы и звезды.

Это был храм вуду. К дальней стене был пристроен кирпичный алтарь, уставленный рядами глиняных горшочков с крышками и похожий на ярмарочный прилавок. В центре его стоял тонкой работы чугунный крест, увенчанный потрепанным шелковым цилиндром. Сбоку был привешен деревянный костыль. Множество оплывших свечей лепилось к кирпичу под аляповатыми литографиями с изображением католических святых. Кудрявые от времени листки были похожи на древние рекламные плакаты. Перед алтарем в пол была воткнута ржавая сабля. Я тронул ее, и она слегка покачнулась.

На полке рядом с несколькими гремушками из тыквы и парой железных кастаньет теснились разноцветные бутылочки и кувшинчики. Над алтарем почти во всю стену был с детской наивностью нарисован грузовой пароход.

…Епифания в белом платье поет и стонет, живым сердцем бухает барабан, гремушки шепчут, словно змеи в сухой траве. Ловкое движение маленькой руки – и яркий алый фонтан.

Выходя из хамфо, я приложился головой о пару нарядных, обтянутых кожей тамтамов, подвешенных к потолку.

В шкафу в коридоре ничего не обнаружилось, зато, вернувшись в кухню, я заметил узкую лестницу, ведущую в магазин. Я спустился вниз, прошел в заднюю комнату и порылся в сушеных кореньях, порошках и травах, не очень-то представляя, что именно ищу.

В торговом зале было полутемно и пусто. На стеклянной столешнице прилавка высилась стопка нераспечатанных конвертов. Я зажег фонарик. Там был телефонный счет, несколько писем от поставщиков лекарственных трав, стандартное машинописное обращение от конгрессмена Адама Клэйтона Пауэлла и листовка какой-то медицинской организации, помогавшей беременным. В самом низу лежала картонная афишка. Мое сердце сделало сальто-мортале: с афишки на меня глянул Луи Цифер.

На нем был белый тюрбан. Его кожа была отшлифована пустынным ветром. Над портретом была надпись: «Эль Сифр, повелитель неведомого». По нижней кромке шли строчки: «В субботу, 21 мая 1959 года достославный и всеведущий Эль Сифр будет говорить с прихожанами в Новом храме надежды по адресу: Восточная 144-я улица, 139. Начало в 20:30. Вход свободный. Добро пожаловать».

Я припрятал афишку в дипломат: как не пойти, коли даром.

Глава 30

Я запер квартиру, дошел до Сто двадцать пятой улицы и поймал такси напротив кафе «Пальма». Пока мы ехали по Вестсайдскому шоссе, у меня было достаточно времени для размышлений. Гудзон был черней ночного неба. Ярко освещенные трубы шикарных лайнеров светились на фоне складов на пристани, словно корабли собрались на морской карнавал.

Карнавал смерти! Вниманию почтеннейшей публики предлагается смертельный ритуал вуду! Спешите, не то опоздаете на ацтекское жертвоприношение! Впервые на арене, спешите, спешите!

Не дело, а цирк шапито. Ведьмы и ясновидящие. Клиент, наряженный как арабский шейх. И я – деревенский пентюх посреди карнавала, ошалевший от фокусов и ярких огней, смотрю на экран в театре теней и не могу понять, что движет фигурками.

Надо было найти бар поближе к дому, так, чтобы потом доползти до собственной двери. «Серебряный брус» на перекрестке Двадцать третьей и Седьмой авеню вполне подходил. Как я попал домой после закрытия – не помню, может, на четвереньках. Как нашел свою кровать – тоже загадка. В ту ночь сны казались живей яви.

Мне снилось, будто я очнулся от глубокого забытья из-за криков под окнами. Я встал и, раздвинув занавеску, увидел, что улица полна людей. Толпа выла и металась, словно худой и жилистый зверь. Сквозь нее пробиралась на шатких ногах древняя кляча, влачащая двухколесную повозку. В повозке сидели мужчина и женщина. Я достал из дипломата бинокль: женщина была Маргарет Крузмарк. Рядом с ней сидел я.

И вот благодаря мгновенному волшебству сна я уже еду в тряской повозке, вцепившись в необструганный деревянный брус, а вокруг злым морем беснуется толпа. Маргарет лукаво и жарко улыбается мне. Мы сидим так близко, это так похоже на объятие. Что же это? Она ведьма, и ее везут на костер? А я? Кто я? Палач?

Повозка едет дальше, и вот над головами поднимается знакомый силуэт гильотины, установленной на ступенях общежития для христианской молодежи.

Франция. Царство террора. Неправедно осужденные.

Повозка дрогнула и встала. Чьи-то руки протянулись к Маргарет, грубо стащили ее с шаткого сиденья. Толпа затихла. Маргарет дали самой взойти на эшафот.

В первых рядах зевак и революционеров я заметил человека в черном с пикой в руке. Это был Луи Цифер. Его лихо надвинутый фригийский колпак украшала яркая трехцветная кокарда. Увидев меня, он салютовал мне пикой и отвесил насмешливый поклон.

Я не видел, как это случилось. Прокатилась барабанная дробь, упал нож гильотины. Когда я поднял глаза, палач стоял спиной ко мне, подняв над ликующей толпой отрубленную голову Маргарет. Кто-то выкрикнул мое имя, и я слез с повозки, чтобы было куда поставить гроб. Цифер оскалился: он наслаждался зрелищем.

Доски эшафота напитались кровью. Я повернулся лицом к хохочущей толпе, поскользнулся и чуть было не упал. Солдат подхватил меня под руку и почти что нежно подвел к гильотине. «Лягте, сын мой», – сказал кюре.

Я опустился на колени для последней молитвы. Палач стоял рядом. Вдруг налетевший ветер откинул край его черного капюшона, и я узнал напомаженные волосы и злую усмешку Джонни Фаворита.

Я очнулся с воплем и не сразу расслышал телефонный звонок. Я рванулся к трубке и вцепился в нее, как утопающий в спасательный круг.

– Алло… алло! Мистер Ангел?

Это был Герман Штрейфлинг, мой любимый поверенный.

– Слушаю. – Язык мой словно распух и еле поворачивался во рту.

– Боже мой, где вы пропадаете? Я вам уже несколько часов звоню в контору.

– Я спал.

– Спали?! Но уже почти одиннадцать!

– Я вчера поздно закончил. Я детектив, а не юрист с Уолл-стрит. У меня свое расписание.

Если Штрейфлингу не пришлось по вкусу мое замечание, у него хватило ума этого не показать.

– Разумеется, каждый работает, как считает нужным.

– А что за срочность такая, что нельзя было сообщение оставить?

– Вы, кажется, вчера говорили, что хотите встретиться с господином Цифером?

– Да.

– Так вот, он приглашает вас сегодня отобедать.

– Где? Там же, где в прошлый раз?

– Нет. Господин Цифер полагает, что вы были бы не против встретиться с ним в «Ле Вуазен». Это на Парк-авеню, дом 575.

– Когда?

– В час. Если вы сейчас снова не заснете, то еще успеете.

– Еду.

Штрейфлинг повесил трубку без своих фирменных любезностей.

Я сволок с постели свой агонизирующий полутруп и похромал в ванную. Двадцать минут под горячим душем, три кружки черного кофе – и вот я уже почти человек.

Я облачился в идеально отутюженный шерстяной костюм кофейного цвета и свежайшую белоснежную рубашку. Я повязал незапятнанный галстук. В таком виде я не ударил бы в грязь лицом в шикарнейшем из шикарных французских ресторанов.

Я поехал по Парк-авеню в сторону центра, нырнул в бывший железнодорожный тоннель под холмом Мюррей и двинулся по эстакаде, с двух сторон огибающей Центральный вокзал подобно раздвоенной горной дороге. В четырех кварталах впереди возвышался готический шпиль Нью-Йорк Централ-билдинг – восклицательный знак посреди Парк-авеню. Эстакада скользнула в арку под зданием и влилась в верхнюю часть авеню, где на месте каньона кирпичных и каменных стен вырастали понемногу стерильно-стеклянные Кордильеры.

Я нашел свободное местечко на углу Шестьдесят третьей и Парк-авеню неподалеку от церкви христианской науки, припарковал машину и перешел авеню в восточном направлении. Хотя на козырьке над окнами «Ле Вуазен» горделиво красовалась надпись: «Парк-авеню, 575», вход был все же с Шестьдесят третьей улицы. Я сдал в гардероб пальто и дипломат и огляделся по сторонам. Вся обстановка до последнего гвоздя была под стать лощеным и преуспевающим завсегдатаям.

Метрдотель приветствовал меня сдержанно, но учтиво. Я сказал, что пришел на встречу с Цифером, и он провел меня мимо стойки с пирожными к столику у стены. Завидев меня, Цифер поднялся. На нем был синий клубный пиджак, свободные брюки из серой фланели и красно-зеленый фуляровый аскотский галстук[36]. Нагрудный карман пиджака украшала вышитая эмблема теннисного клуба, а на лацкане поблескивала золотая булавка в виде звездочки. Маленькой перевернутой звездочки.

– Рад вас снова видеть, Ангел. – Цифер крепко пожал мне руку.

Мы сели и заказали напитки. Я спросил бутылку привозного пива, дабы умилостивить похмелье, а Цифер – кампари с содовой. Пока несли наш заказ, мы говорили на темы, принятые в подобных случаях. Цифер сказал, что собирается на Страстной неделе отправиться в путешествие. Париж, Рим, Ватикан… Он сообщил мне также, что первый день Пасхи в соборе святого Петра – зрелище незабываемое, и что ему назначил аудиенцию сам Папа.

Я глядел на него безо всякого выражения и мысленно пририсовывал над его патрицианским лицом белый тюрбан. Эль Сифр, повелитель Неведомого, встречается с Его Святейшеством Папой Римским.

Когда принесли напитки, мы заказали обед. Цифер говорил с официантом по-французски, и я ничего не понял из их беседы. Сам-то я знаю ровно столько, сколько нужно, чтобы кое-как разобраться в меню. Я взял турнедо Россини и салат из листьев цикория.

Как только мы остались одни, Цифер перешел к делу:

– А теперь, мистер Ангел, будьте добры полный отчет.

Он улыбнулся и отпил немного рубиново-красного напитка.

– Да, – начал я, – рассказать есть о чем. На этой неделе много чего случилось, и, надо думать, кое-что еще предстоит. Во-первых, доктор Фаулер мертв. По мнению полиции, он покончил с собой, но лично я в этом сомневаюсь.

– Почему же? Вы его разоблачили, он мог поплатиться карьерой…

– Просто было еще два убийства, и оба связаны с моим расследованием.

– Как я понимаю, Джонатана вы не нашли?

– Пока нет. Зато я о нем много узнал и любовью не проникся.

Цифер помешал в высоком стакане особой палочкой.

– Вы думаете, он еще жив?

– Похоже на то. В понедельник вечером я был в Гарлеме, говорил с одним старым джазменом, с Эдисоном Свитом. Я нашел древнюю фотографию, где они с Джонни вместе выступают, и решил проверить: мало ли что. Я проследил за ним и выяснил, что он член городской секты вуду. У них там все как полагается: тамтамы, жертвоприношения, весь набор. В сороковые годы Джонни тоже этим занимался. Он жил с их жрицей, Евангелиной Праудфут, и вся эта чертовщина сильно его занимала. Мне об этом Свит рассказал. А на следующий день его убили. Убийца хотел, чтобы думали, что это связано с вуду, но оказался слабоват в веве.

– Веве? – Цифер непонимающе поднял бровь.

– Это такие магические письмена. Он там все стены кровью исписал, только вот знающие люди говорят, что это все ненастоящее. Кто-то хотел пустить всех по ложному следу.

– Вы еще говорили о втором убийстве.

– Да, сейчас я до этого дойду. Это как раз была моя вторая ниточка. Я заинтересовался этой его подружкой из высшего общества и стал копать в том направлении. Правда, пока ее нашел, пришлось побегать, хотя она у меня под носом была. Это оказалась Маргарет Крузмарк, она еще астрологией занималась.

Цифер живо подался вперед, как деревенская сплетница.

– Это дочь судовладельца?

– Она самая.

– Что же произошло?

– Вообще-то, я процентов на девяносто уверен, что это они с папашей тогда Фаворита забрали. Ну вот, я пошел к ней и заказал гороскоп. Тут-то она меня и провела, отправила по ложному следу. Ну, потом-то я сообразил, в чем дело, пошел к ней на квартиру поискать чего полезного.

– Вы выломали дверь?

– Да нет, болванкой обошелся.

– Чем?

– Ключом-болванкой.

– Понятно. Продолжайте, пожалуйста.

– Ну так вот. Зашел я в квартиру, хотел там все мелким гребнем прочесать, вхожу в гостиную, а она уже все, готова. Ей сердце вырезали, оно там же лежало.

– Какой ужас. – Цифер промокнул губы салфеткой. – В газетах об этом ничего не писали.

– А полиция часто так делает. Сейчас знаете, сколько психов признаваться побежит? Надо же их как-то проверять.

– Вы вызвали полицию? Я не видел вашего имени в газетах.

– А никто не знает, что я там был. Я не стал сообщать. Не самый умный ход, конечно, но я и так уже фигурирую в деле Свита, лишние осложнения мне ни к чему.

Цифер нахмурился.

– Каким образом вы фигурируете в деле Свита?

– Да я дал ему свою визитку, а полиция нашла ее потом у него в квартире.

Эта новость, кажется, не особенно порадовала моего собеседника.

– А Крузмарк? Вы давали ей карточку?

– Нет. Тут я вне подозрений. У нее в календаре была записана моя фамилия, и еще был мой гороскоп, но я все забрал.

– И где же это теперь?

– В надежном месте. Не беспокойтесь.

– Почему вы от них не избавитесь?

– Сперва я так и хотел, а потом подумал, что, может, гороскоп меня на что-нибудь выведет. Я ведь дал ей день рождения Джонни.

В этот момент появился официант. Он поставил перед нами тарелки и шикарным движением фокусника снял с них колпаки. Тут же материализовался и сомелье с бутылкой бордо. Цифер исполнил весь ритуал с нюханьем пробки и задумчивым смакованием пробного глотка и лишь тогда одобрительно кивнул головой. Сомелье наполнил наши бокалы и исчез вместе с официантом с беззвучностью карманника, работающего в толпе.

– Это «Шато Марго» сорок седьмого года, – сказал Цифер. – То был прекрасный год для медокских виноградников. Я взял на себя смелость заказать вино, которое, думаю, подойдет и к вашему, и к моему блюду.

– Спасибо. Я не очень большой знаток вина.

– Я думаю, это вам понравится. – Цифер поднял бокал. – За ваши успехи. Я надеюсь, в разговоре с полицейскими мое имя не упоминалось?

– Они попытались было на меня надавить, но я им сказал, что работаю на Штрейфлинга, а значит, как и он, имею право молчать.

– Вы весьма находчивы, мистер Ангел. И каковы ваши выводы?

– Выводы? Пока что никаких выводов нет.

– Вы думаете, всех убил Джонатан?

– Исключено.

– Почему же? – Цифер быстрым движением подцепил вилкой кусочек паштета.

– Потому что похоже, что все это подстроено. Я думаю, его хотят подставить.

– Интересная гипотеза.

Я пригубил вино и посмотрел в стеклянные глаза Цифера, но ничего не смог прочесть в его взгляде.

– Беда в том, что я не знаю, зачем им это нужно. Все ответы остались в прошлом.

– Так найдите их. Раскопайте.

– Мне было бы легче, если бы вы, мистер Цифер, были со мной откровенны.

– Прошу прощения?

– Вы мне совсем не помогаете. Все, что я о нем знаю, я нашел сам. Вы мне никакой ниточки не дали. Вы с ним общались, у вас была сделка. И вообще странно: вы – и этот сиротка с голубями и черепом в чемодане. Тут много непонятного.

Цифер крест-накрест положил серебряный прибор на тарелку.

– Когда мы познакомились, Джонатан работал помощником официанта. Ни о каких черепах я не знал. Если у вас есть вопросы, я буду рад на них ответить.

– Хорошо. Почему вы носите звездочку вверх ногами?

– Эту? – Цифер глянул на свой лацкан. – Хм, действительно, вверх ногами…

Он бережно перевернул звездочку.

– Это знак Сынов Республики. Это такие, знаете ли, фанатики-патриоты. Я им помог с кампанией по сбору средств, и они избрали меня почетным членом. Слыть патриотом никогда не повредит. – Цифер подался вперед и обнажил сахарно-белые клыки. – Во Франции, например, я всегда ношу трехцветный значок.

Он подмигнул мне. Ужас прошлой ночи накатил на меня. Я замер, не в силах оторвать взгляд от его безупречной улыбки. Я узнал ее, я видел ее, когда стоял на эшафоте.

Во Франции, например, я всегда ношу трехцветный значок.

– Что с вами, мистер Ангел? Вы как будто побледнели…

Он играл со мной, улыбаясь как Чеширский кот. Я сцепил руки на коленях, чтобы не видно было, что они дрожат.

– Что-то в горле застряло.

– Надо осторожнее. Так и задохнуться недолго.

– Все в порядке. Не беспокойтесь, до правды я все равно докопаюсь.

Цифер отодвинул тарелку. Доедать изысканный паштет он не стал.

– Правда, истина… Не так-то легко поймать за хвост истину, мистер Ангел.

Глава 31

Мы не стали брать десерт и сразу перешли к коньяку и сигарам. Ароматные Циферовы панателы были действительно великолепны. О деле мы больше не говорили. Я, как мог, поддерживал беседу, а в животе тяжелым комом залег страх. Но, может, мне только показалось, что Цифер подмигнул? Может, и не было насмешки в его взгляде? В конце концов, телепатия – трюк, известный со времен Адама. Я все понимал, но руки мои дрожали.

Выходили мы вместе. У тротуара Цифера дожидался серебристо-серый «роллс-ройс». Шофер в ливрее открыл заднюю дверцу.

– Мы с вами еще увидимся. – Он сжал мою руку и уселся в просторном салоне автомобиля. Внутри была сплошь лоснящаяся кожа и полированное дерево, как в джентльменском клубе, куда еще не всякого примут. Стоя на тротуаре, я смотрел, как «роллс-ройс» мягко огибает угол.

Когда я сел в «шевроле» и поехал в центр, мой железный друг показался мне несколько потрепанным. В салоне пахло, как в кино на Сорок второй улице: застарелый табак и забытые воспоминания. Я ехал по Пятой авеню, следуя зеленой линии, оставшейся от давешнего парада. На перекрестке с Сорок пятой я повернул на запад. Между Шестой и Седьмой авеню нашлось свободное местечко для парковки, чем я не замедлил воспользоваться.

У себя в приемной я обнаружил Епифанию: она спала, свернувшись на буром диване, обитом поддельной кожей. На ней была серая атласная блузка с широким воротником и синий шерстяной костюм. Свое темно-синее пальто она сложила и подсунула под голову на манер подушки. Рядом на полу стоял дорогой саквояж. Епифания поджала ноги, а руками обхватила пальто. Получился прелестный зигзаг, резная фигурка на носу корабля.

Я тихонько тронул ее за плечо. Ее ресницы дрогнули.

– Епифания?

Она распахнула сияющие янтарные глаза и подняла голову.

– Который час?

– Почти три.

– Уже? Ох, я так устала.

– И давно ты ждешь?

– С десяти. У вас, видно, гибкий график.

– С клиентом встречался. Ты где была вчера вечером? Я в аптеку заходил, тебя не было.

Она села и спустила ноги на пол.

– У подруги была. Страшно было дома ночевать.

– Почему?

Епифания посмотрела на меня, как на несмышленыша.

– А вы как думаете?! Сначала Ножка. Потом в газете читаю: убили женщину, с которой Джонни был помолвлен. Кто следующий? Я?

– Почему ты так говоришь: «Женщина, с которой Джонни был помолвлен?» Ты что, не знаешь, как ее зовут?

– А откуда мне знать?

– Врать нехорошо, Епифания. Когда ты вчера ушла, я за тобой следил. Ты поехала к Маргарет. И я слышал, о чем вы говорили. Так что ты из меня дурака не делай.

Ноздри ее маленького носа раздулись, глаза вспыхнули, как пара драгоценных камней.

– Я жить хочу!

– Тогда не мечись. Что там у вас с Маргарет было?

– Ничего. Я с ней только вчера познакомилась.

– Неубедительно.

– А что вам надо? Чтобы я наврала?

Епифания выбралась из-за низкого столика и подошла ко мне.

– После того как я с вами вчера по телефону поговорила, мне позвонила эта ваша Крузмарк. Сказала, что она мамина подруга еще с незапамятных времен и хочет приехать повидаться. Я сказала, что еду в город, и тогда она предложила зайти к ней, когда будет время. И все. Ни про какого Джонни разговора не было, пока я не приехала. Это правда.

– Ладно, поверю на этот раз. Свидетелей все равно нет. Где ты ночевала?

– В отеле «Плаза». Я решила, что в таком шикарном месте никто чернокожую искать не будет.

– И что, ты до сих пор там?

Епифания покачала головой:

– На такое у меня денег нет. Да мне и там страшно было: всю ночь глаз не сомкнула.

– Значит, здесь тебе не страшно. По крайней мере, когда я пришел, ты спала как сурок.

Она ладошкой разгладила лацкан моего пальто.

– С вами мне гораздо спокойнее.

– Ну да, я же ведь великий и бесстрашный сыщик!

– Не скромничайте.

Епифания взяла меня за лацканы. Она стояла совсем близко. Ее волосы пахли свежо и нежно, как чистое белье, высушенное на солнце.

– Вы должны мне помочь…

Я взял ее за подбородок так, чтобы можно было заглянуть ей в глаза, и провел кончиками пальцев по ее щеке.

– Ты можешь пожить у меня. Все лучше, чем в конторе ночевать.

– Спасибо.

Это прозвучало торжественно и скромно, словно я был учитель музыки, похваливший ее за хорошую игру.

– Давай я тебя прямо сейчас отвезу.

Глава 32

Я припарковался почти что на углу Восьмой и Двадцать третьей, напротив старого Гранд-Опера, бывшего некогда штаб-квартирой железнодорожной компании «Эри». Цитадель, в которой забаррикадировался от разъяренных вкладчиков Джим Фиск[37] по прозвищу Транжир и в которой он лежал потом при полном параде после досадного инцидента с Недом Стоксом[38], была превращена в гнездо местного отделения РКО[39].

– А где тут гостиница «Гранд Централ»? – спросила Епифания, когда мы вышли из машины.

– Там, дальше по Бродвею, не доходя до Бликер-стрит. Только теперь он называется «Бродвей Централ». А в свое время его еще называли Ла Фарж.

– А вы много знаете о Нью-Йорке, – сказала Епифания, взяв меня под руку на переходе.

– Детективы как таксисты: работаешь-работаешь, понемногу географию и выучишь.

По дороге я выполнял роль экскурсовода, поясняя все и вся. Епифании нравилось быть туристкой, и она изредка поощряла мои старания вопросами.

Ей приглянулись чугунные украшения на фасаде старого торгового здания на Двадцать третьей улице.

– А я тут, кажется, и не была ни разу.

Проходя мимо ресторана Кавано, я заметил: «В сем заведении Джим Брэди[40] по прозвищу Бриллиант окучивал Лиллиан Рассел[41]. В девяностых годах это был очень популярный район. Площадь Мэдисон была, считай, центром города, а на Шестой были все шикарные магазины: братья Стерн, Альтман, Зигель-Купер, Хью О’Нил. Теперь там склады, но дома-то все те же. Ну вот, здесь я и живу».

Епифания, запрокинув голову, с улыбкой оглядела викторианское великолепие Челси, воплощенное в красном кирпиче. Ей особенно понравились изящные чугунные решетки балконов, украшавшие каждый этаж.

– Где тут ваши окна?

– На шестом. Видишь, под аркой?

Довольно непривлекательный холл немного оживлял камин, охраняемый грифонами из черного камня, но Епифания не обратила на него внимания, точно так же, как и на бронзовые таблички снаружи. Правда, явление из лифта седовласой дамы с леопардом на поводке заставило ее слегка изменить свое мнение о моем обиталище.

В моей квартире было всего-то две комнаты и кухонька-ниша с балкончиком на улицу. Не слишком шикарно по нью-йоркским меркам, но по личику Епифании можно было подумать, что она попала в гости к самому Рокфеллеру.

– Обожаю высокие потолки, – сказала она, вешая пальто на спинку дивана. – Чувствуешь себя важной птицей.

Я взял ее пальто и повесил в шкаф рядом с моим.

– Выше, чем в отеле «Плаза»?

– Почти. А комнаты здесь больше.

– Только бара внизу нет. Налить тебе что-нибудь?

Епифания одобрила мою идею, и я удалился на кухню, чтобы сделать нам виски с содовой. Когда я вернулся со стаканами, она стояла, прислонившись к дверному косяку, и рассматривала двуспальную кровать в соседней комнате.

– Чем богаты, тем и рады. Но ты не волнуйся, мы как-нибудь устроимся.

Я протянул ей стакан.

– Не сомневаюсь, – в ее хрипловатом голосе прозвучал недвусмысленный намек.

Она пригубила напиток, сообщила, что коктейль что надо, и села на диван возле камина.

– Его можно зажигать?

– Можно, если дрова купить.

– Я тебе напомню. Грех таким камином не пользоваться.

Я достал из дипломата Циферову афишку и показал ей:

– Знаешь такого?

– Эль Сифра? Знаю. Он пророк или что-то вроде того. По крайней мере, сколько я себя помню, он у нас в Гарлеме подвизается. У него и своя секта есть, маленькая, но он везде проповедует: куда позовут, там и выступает. Хоть за Грейса[42], хоть за Дивайна[43], хоть для мусульман – все равно. Один раз даже в абиссинской церкви[44] выступал. Мне его афиши несколько раз в год присылают, а я их выставляю в витрине. Ну знаешь, как плакаты Красного Креста или фонда сестры Кенни[45]. Информирую общественность.

– А самого его ты когда-нибудь видела?

– Нет. А зачем он тебе? Он что, как-то с Джонни связан?

– Может быть. Пока точно сказать не могу.

– То есть не хочешь?

– Так, давай сразу договоримся: ничего из меня не вытягивать.

– Прости. Просто мне интересно, это ведь и меня касается.

– Да, и еще как. Потому-то тебе лучше ничего не знать.

– Боишься, что я кому-нибудь расскажу?

– Нет, боюсь, что кто-то решит, что тебе есть что рассказать.

Епифания побренчала льдинками в опустевшем бокале. Я налил нам еще и сел с ней рядом. Она подняла бокал:

– Чин-чин.

Мы чокнулись.

– Я тебе врать не буду. С тех пор как мы познакомились, я все еще топчусь на месте. Ведь он же был твой отец, твоя мама наверняка что-то о нем рассказывала. Вспомни. Ну хоть что-нибудь, даже если это мелочи какие-то.

– Она о нем почти не вспоминала.

– Но хоть что-то же она должна была говорить.

Епифания теребила сережку, маленькую камею, оправленную в золото.

– Мама говорила, что у него была власть. Сила. Он был волшебником, он многое хотел познать, не только Обеа. Мама сказала, что он научил ее многим темным искусствам, но что лучше бы он этого не делал.

– То есть?

– То есть, играя с огнем, в конце концов обожжешься.

– Твоя мама не интересовалась черной магией?

– Она была добрая женщина. С чистой душой. Она говорила, что Джонни так близко подошел к сердцу зла, что ближе некуда.

– Может, в этом была его изюминка?

– Может быть. Знаешь, девушкам обычно нравятся всякие темные личности.

«Интересно, а я тебе нравлюсь?» – подумал я.

– А больше она ничего не говорила?

Епифания улыбнулась, взгляд ее был неподвижен, как у кошки.

– Говорила. Говорила, что он был потрясающий любовник.

Я прокашлялся. Епифания откинулась на подушки: твой ход. Я извинился и ретировался в ванную. К зеркалу в полный рост была прислонена торчащая из ведра швабра: горничная поленилась дойти до чулана, который запирают в конце рабочего дня. На ручке швабры, как забытая тень, бессильно повис рабочий халат.

Я застегнул штаны и посмотрел на себя в зеркало. Дурак. Связался с подозреваемой. Глупо, неэтично и рискованно. Делом надо заниматься. Делом. А спать пойдешь на диван. Вот так.

Мое отражение осклабилось с совершенно идиотским видом.

Когда я вошел, Епифания улыбнулась. Она уже сняла туфельки и пиджак. Ее стройная шейка в треугольнике раскрытого ворота была неизъяснимо грациозна.

– Еще хочешь? – Я потянулся к ее пустому стакану.

– Можно.

Я прикончил бутылку, получилось крепковато. Передавая ей стакан, я заметил, что две верхние пуговки у нее на блузке расстегнуты. Я повесил пиджак на спинку кресла и распустил галстук. Топазовые глаза Епифании провожали каждое мое движение. Молчание накрыло нас стеклянным колпаком.

Под бешеный стук в висках я опустился рядом с нею на диван, взял у нее недопитый стакан и поставил его на столик. Губы ее приоткрылись. Я притянул ее к себе, и она затаила дыхание.

Глава 33

В первый раз это была сумасшедшая сцепка одежд и тел. Три недели воздержания неважно сказались на моих способностях, но я пообещал исправиться, если мне повезет и дадут еще один шанс.

– Везение тут ни при чем. – Она сбросила с плеч расстегнутую блузку. – Сливаясь друг с другом, мы говорим с богами.

– Может быть, тогда продолжим беседу в спальне? – спросил я, выпутываясь из брюк.

– Я серьезно, – прошептала она, развязывая мне галстук и медленно расстегивая рубашку.

– Это было еще до Адама и Евы. Мир родился, когда боги познали друг друга. Когда мы вместе, мы заново создаем мир.

– Это что-то уж слишком серьезно…

– Серьезно? Это же прекрасно!

Она сбросила лифчик, расстегнула помятую юбку и осталась в одних чулках с пояском.

– Женщина – это радуга, а мужчина – молния и гром. Вот, смотри.

Она откинулась назад и выгнулась мостом с ловкой грацией цирковой гимнастки. У нее было тонкое сильное тело, под кожей цвета корицы видна была нежная игра мускулов. Плавный рисунок ее движений напоминал переливчатый лет птичьей стаи. Она уперлась руками в пол, воплотив безупречную радугу. Это медленное, легкое движение было совершенно, как все нерукотворные чудеса.

Она опускалась все ниже, и вот уже опиралась лишь на локти и ступни. Никогда еще я не видел такой божественно-бесстыдной позы.

– Я – радуга, – прошептала она.

– Молния бьет дважды.

Я пал пред ней на колени, ярым псаломщиком охватил алтарь ее чресел. Но она, словно в пляске лимбо[46], подалась вперед и поглотила меня. Радуга превратилась в тигрицу. Я чувствовал, как пульсирует ее плоский живот.

– Не двигайся, – шепнула она, в ритме сердца сокращая потаенные мышцы.

Я едва не закричал, когда блаженство достигло зенита.

Епифания примостилась у меня на груди. Я ласково потерся губами о ее влажный лоб.

– А с барабанами еще лучше, – промурлыкала она.

– Вы, что же, при всех это делаете?

– Бывает, что в человека вселяются духи. Когда танцуешь банду или на бамбуше. Тогда мы пьем и пляшем всю ночь и любим друг друга до утра.

– А что такое банда и бамбуше?

Епифания с улыбкой тронула мои соски.

– Банда – это танец во славу Гуэде. Священный танец, злой и бешеный. Его всегда танцуют в хонфоре общины. Хонфор – это храм.

– А Ножка говорил «хамфо»…

– Это одно и то же, просто диалекты разные.

– А бамбуше?

– Бамбуше – просто вечеринка. Это когда община хочет немножко выпустить пар.

– Вроде церковного пикничка?

– Ага. Только интересней.

В тот день мы были как блаженные нагие дети. Мы смеялись, бегали в душ, опустошали холодильник, говорили с богами. Епифания поймала на радио какую-то пуэрториканскую станцию, и мы плясали, обливаясь горячим потом. А когда я предложил пойти куда-нибудь поужинать, моя мамбо с лукавым смешком заманила меня на кухню и там перемазала нас взбитыми сливками. Даже у Кавано Джимми Брильянт и его пышногрудая Лил не едали ничего слаще.

Когда стемнело, мы подобрали с пола разбросанную одежду и перебрались в спальню. Мы нашли в чуланчике несколько свечей, в их мерцании тело моей девочки светилось изнутри, как спелый плод. Хотелось попробовать ее всю.

В перерывах мы разговаривали. Я спросил Епифанию, где она родилась.

– В роддоме на Сто десятой улице. Но до шести лет я жила у бабушки на Барбадосе. В Бриджтауне. А ты?

– Есть такое место в Висконсине, ты, наверно, о нем и не слышала. Под Мэдисоном. Хотя теперь-то, наверно, это уже часть города.

– Похоже, ты туда не часто выбираешься.

– Я там не был с тех пор, как пошел в армию. А было это на другую неделю после Пёрл-Харбора.

– Почему? Неужто там так плохо?

– А мне туда не к кому ездить. Родители погибли, когда я в госпитале лежал. На похороны не смог приехать, рана не пустила. А когда комиссовали, дом уже забываться стал. Так вот и получилось.

– Ты у родителей один был?

– Да. Я был приемный, но от этого они меня еще больше любили.

Я говорил, как бойскаут, дающий клятву верности. Вера в родительскую любовь заменяла мне патриотизм. Она одна оказалась не подвластна времени, стершему даже их черты. Как ни пытался я вспомнить прошлое, всплывали только размытые фотографии.

– Висконсин… То-то ты у нас специалист по церковным пикникам.

– Ага, а еще по кадрили, по старым колымагам, по благотворительным кондитерским ярмаркам, по сельским молодежным клубам и пивным пирушкам.

– Что это за пивные пирушки?

– Это что-то вроде бамбуше для старшеклассников.

Епифания уснула у меня на груди, а я еще долго смотрел на нее. Ее круглые грудки чуть вздымались в такт ее дыханию, в свете свечей темнели шоколадные соски. За ее веками скользили тени снов, ее ресницы вздрагивали. Сейчас она казалась мне маленькой девочкой. Ее лицо было невинно, оно было так не похоже на страстную маску тигрицы, стонавшей и бившейся в моих объятиях.

Это безумие. Нельзя было сходиться с ней. Ее тонкие пальцы умеют держать нож. Она не моргнув глазом приносила в жертву животных. Если это она убила Ножку и Маргарет, то я себе не завидую.

Я не помню, как я заснул. Просто медленно погрузился в сон, мучимый нежностью к девочке, которой должен был опасаться. Вооружена и очень опасна – прямо как в полицейской ориентировке.

В ту ночь меня посетила вереница кошмаров, полных яростной злобы и гнетущей пустоты.

Я потерялся в неизвестном городе. Улицы были пусты. Указатели на перекрестке ослепли. Ни одного знакомого дома. Очень высокие здания без окон.

Потом я увидел вдалеке человека, клеящего к глухой стене части большой афиши. Из разрозненных кусков понемногу складывалось целое. Я подошел поближе. С афиши глядел Луи Цифер: злая улыбка карточного джокера растянулась во всю стену, как оскал мистера Тилью из «Стипль-чеза». Я окликнул расклейщика, и тот со смехом обернулся ко мне, сжимая в руке длинную кисть. Это был Цифер.

Афиша распахнулась, как театральный занавес, и за ней открылась бесконечная череда поросших лесом холмов. Цифер бросил кисть и ведерко с клеем и убежал внутрь. Я не отставал, гнал его сквозь кусты, как зверя. Потом он пропал, и я понял, что заблудился.

Я пошел по звериной тропе, петлявшей между парков и долин. Потом остановился, чтобы напиться из ручья, и увидел на берегу след каблука, отпечатавшийся во мху. Секунду спустя тишину прорезал крик.

Крик повторился еще и еще, и я побежал на него. На той стороне небольшой опушки медведь терзал женщину. Я рванулся туда. Огромный зверь трепал свою обмякшую жертву, как тряпичную куклу. Я узнал залитое кровью лицо. Это была Епифания.

Не раздумывая, я бросился на медведя. Зверь встал на дыбы и ударом лапы свалил меня наземь. Я видел, как медвежьи черты превращаются в знакомое лицо: сквозь клыкастую, перемазанную слюной и кровью морду проступил лик Цифера.

Когда, отброшенный далеко назад, я поднял голову, все сомнения исчезли: это был он. Нагой, он уже не терзал Епифанию, он овладевал ей в высокой траве, и она стонала. Я подбежал к нему, схватил за глотку и оттащил в сторону. Мы боролись в траве рядом с Епифанией. Он был сильнее меня, но я держал его за горло. Я сжимал руки, покуда лицо его не почернело от крови. Где-то за спиной кричала Епифания. Ее крики разбудили меня.

Я сидел у нее на бедрах в коконе сбитых простыней. В ее распахнутых глазах застыли боль и ужас. И я сжимал ее горло обеими руками, смертельной хваткой, и она уже не кричала…

– Господи!!! Ты жива?

Я слез с нее, и она, задыхаясь, забилась в угол кровати.

– Псих! – крикнула она между приступами кашля.

– Иногда я сам так думаю.

– Что на тебя нашло?

Епифания потерла шею. На безупречной коже темнели синяки от моих пальцев.

– Сам не знаю. Воды принести?

– Да.

Я пошел на кухню и вернулся со стаканом ледяной воды.

– Спасибо. – Она улыбнулась. – Ты всегда подружек душишь?

– Обычно нет. Мне сегодня сон приснился.

– Какой?

– Приснилось, что кто-то сделал тебе больно.

– Ты его знаешь?

– Да. Он мне каждую ночь снится. Мне снятся безумные сны, страшные. И каждый раз он издевается надо мной, мучит. Сегодня он мучил тебя.

Епифания отставила стакан и взяла меня за руку.

– Похоже, что какой-то боко наслал на тебя сильную вангу.

– Слушай, детка, давай будем говорить на родном языке.

Епифания рассмеялась.

– Лучше я тебе быстренько все объясню. Боко – это злой хунган. Такой, который только черной магией занимается.

– А хунган это кто?

– Жрец Обеа. То же самое, что мамбо, только мужчина. А ванга – это проклятие или злое заклинание. Ну сглаз, понимаешь? Судя по тому, что ты рассказываешь, ты попал под власть какого-то колдуна.

У меня застучало сердце.

– Значит кто-то наложил на меня заклятие?

– Похоже, что так.

– Тот человек из моих снов?

– Скорей всего. Ты его знаешь?

– Ну, можно сказать и так. В последнее время я с ним связан.

– Это Джонни?

– Нет. Но из той же оперы.

Епифания вцепилась мне в руку.

– Это то, чем отец занимался. Он служил дьяволу.

– А ты разве нет? – Я погладил ее по волосам.

Она обиженно отпрянула.

– Ты что, правда так думаешь?

– Ну ты ведь мамбо.

– Да, и я сильная мамбо. Я служу добру, но это не значит, что я не знаю, что такое зло. С сильным врагом лучше быть настороже.

Я обнял ее одной рукой.

– А ты можешь мне сделать амулет, чтобы защищал меня в моих снах?

– Если бы ты был верующий, то да.

– А я уже обращаюсь, и чем дальше, тем больше. Прости, что сделал тебе больно.

– Ничего. – Она поцеловала меня в мочку уха. – Я знаю один способ – все как рукой снимает.

Способ оказался весьма действенный.

Глава 34

Я открыл глаза и увидел узкий луч раннего утреннего солнца. В луче плясали пылинки. Епифания лежала рядом, из-под одеяла выглядывали ее коричневое плечико и худенькая рука. Я сел, откинувшись на подушку, и потянулся за сигаретой. Луч разделил кровать на две половины, тоненьким золоченым шоссе прочертил топографию наших тел.

Я наклонился и поцеловал спящие глаза Епифании.

И тут раздались громовые удары в дверь. Только полицейские объявляют о себе таким грохотом.

– Эй, Ангел! Открывай!

Стерн.

Епифания испуганно распахнула глаза. Я прижал палец к губам.

– Кто там? – прохрипел я, как будто со сна.

– Лейтенант Стерн. Открывай давай, да поживее.

– Сейчас, сейчас.

Епифания села в кровати, перепуганными, сумасшедшими, непонимающими глазами уставилась на меня.

– Полиция, – шепнул я. – Не знаю, что им надо, наверно, вопросы задать. Ты можешь тут посидеть.

– Ну долго еще? – проревел Стерн.

Епифания замотала головой и в два прыжка умчалась из комнаты. Запихивая ногой под кровать ее разбросанные вещички, я услышал, как тихонько закрылась дверь в ванную. Стерн не жалел кулаков и лупил без передышки. Я взял ее раскрытый чемодан и сунул в шкаф на верхнюю полку под собственные пустые кофры.

– Иду, иду! – крикнул я, натягивая мятый халат. – Иду! Не надо дверь ломать!

В гостиной на спинке дивана обнаружился чулок. Я обвязал его вокруг пояса под халатом и открыл дверь.

– Свершилось, – фыркнул Стерн, проталкиваясь внутрь мимо меня.

За ним следовал сержант Деймос, облаченный в оливковый костюм из быстросохнущей ткани и соломенную шляпу с полосатой ленточкой. Стерн остался верен мохеровой паре, но на этот раз был без своего плаща.

– Посмотришь на вас, ребята, и сразу видно: весна, – сказал я.

– А ты все спишь?

Стерн сдвинул на затылок шляпу с темными пятнами пота и окинул взглядом комнату:

– Тут, что, драка, что ли, была?

– Встретил вчера дружка боевого, пошумели малость.

– Как люди-то живут, а, Деймос! Ночью – гулянки, на работе – виски, спи – не хочу. А мы с тобой, как дураки, в полицию пошли. И как зовут этого твоего дружка?

– Эзра Паунд.

– Эзра – имя какое-то деревенское. Фермер, что ли?

– Нет, запчастями торгует в Айдахо. А сейчас домой улетел. Утром сегодня был рейс из Мичигана, так он в пять утра собрался – и в аэропорт.

– А не врешь?

– Вам – никогда! Лейтенант, если я сейчас не выпью кофе, мне каюк. Ничего, если я кофейник поставлю?

Стерн присел на ручку кресла.

– Валяй, нам-то что: бурду сваришь – в унитаз выльем.

И тут, как по сигналу, что-то грохнуло в ванной.

– Там, что, есть кто-то? – поинтересовался Стерн, тыча большим пальцем в сторону двери.

Дверь отворилась, и на пороге возникла Епифания с ведром и шваброй. На ней был рабочий халат, волосы собраны в узел и покрыты каким-то грязным лоскутом. Она ссутулилась и шаркала ногами, как столетняя старушенция.

– Все, миста Ангел, в ванне все, – уныло прогундосила она, глотая половину звуков, прямо как настоящая негритянская карга. – У вас гости, да? Я тогда сейчас пойду, а потом вернусь, ладно?

– Хорошо, Этель. – Я едва сдержал улыбку, когда она в той же манере прошаркала мимо меня. – Я скоро ухожу, ты тогда сама откроешь, когда захочешь.

– Хорошо. – Она причмокнула губами, словно водворяя на место беглый зубной протез и двинулась к двери. – Доброе утро, жентльмены. Простите, что помешала.

Стерн взирал на нее, разинув рот. Деймос замер на месте и только скреб в затылке. Я затаил дыхание: заметят или нет, что она босиком? Фу-у, обошлось. Епифания благополучно исчезла за дверью.

– Господи, прямо как с пальмы слезла, – пробормотал Стерн. – Зря их тогда освободили. Сидели бы на плантациях…

– Напрасно вы так. Этель у меня молодец, – отозвался я из неглубокой кухонной на кухне, где как раз наполнял кофейник. – Она не Эйнштейн, конечно, но квартиру держит в порядке.

Сержант Деймос осклабился:

– А что, правда, должен же кто-то и толчки чистить.

Стерн с усталым отвращением оглядел напарника, видимо, думая, что того самого неплохо бы сослать на подобные работы. Я прибавил огонь на двухконфорочной плите:

– Ну что у вас за дело ко мне?

Я опустил в тостер кусок хлеба.

Стерн встал с дивана, прошел в мою нишу и прислонился к стене рядом с холодильником.

– Тебе знакомо имя Маргарет Крузмарк?

– Слыхал.

– Что ты о ней знаешь?

– Да то, что в газетах писали.

– А именно?

– Дочь миллионера. Ее убили на днях.

– А еще?

– Я не могу каждое убийство расследовать. У меня своих дел по горло.

Стерн переступил ногами и возвел глаза к потолку.

– Когда ж ты ими занимаешься? Когда проспишься?

– А это что? – поинтересовался из соседней комнаты Деймос.

Я выглянул в коридор. Деймос стоял над открытым дипломатом и рассматривал карточку, которую я нашел на столе у Маргарет.

Я улыбнулся:

– Приглашение на конфирмацию моего племянника.

– А почему не по-нашему написано?

– Это латынь.

– У него все по-латыни, – не разжимая губ, заметил Стерн.

– А эта штука наверху что значит? – спросил Деймос, указывая на перевернутую пентаграмму.

– Вот сразу видно, что вы не католики. Это орден Святого Антония. Мой племянник у них служка в церкви.

– Вроде такая штука у Крузмарк на шее висела.

Мой тост выскочил из тостера, и я щедро намазал его маслом.

– Ну и что? Может, она тоже была католичкой.

– Эта? Ну уж нет, – сказал Стерн. – Она скорей уж, язычницей была.

Я захрустел тостом.

– Пусть так, только что вам до нее? Вы же Ножкой занимаетесь?

Стерн посмотрел на меня своими трупьими глазами.

– Занимаемся. Только вот обстоятельства в обоих случаях больно похожие.

– Думаете, тут есть связь?

– Это я у тебя хотел спросить.

Кофе начал закипать, и я убавил огонь.

– У меня? Можно и у портье внизу спросить с тем же успехом.

– Не умничай, Ангел. Черномазый вуду занимался, а баба была ясновидящая, да, похоже, еще и черной магией баловалась. И убивают их с разницей в один день. Кто – неизвестно, но при очень похожих обстоятельствах.

– При каких же?

– Это наше дело.

– Так как же я помогу, если не знаю даже, что вам надо?

Я взял из буфета три кружки и рядком поставил на стол.

– Темнишь?

– А с чего мне откровенничать? – Я выключил газ и разлил кофе по кружкам. – Я, кажется, в полиции пока не служу.

– Так. А теперь послушай: я звонил этому болтуну адвокату. Тут ты, похоже, нас обошел: ты можешь молчать, а я тебе ничего не могу сделать. Только смотри: узнаю, что ты хоть припарковался не в том месте – костей не соберешь. Тебе в городе не только что лицензию, тебе арахисом торговать не дадут.

Я прихлебнул кофе, с наслаждением вдохнув ароматный парок.

– Я уважаю закон, лейтенант.

– Рассказывай! Для таких, как ты, закон – фиговый листок. Ну ничего, скоро где-нибудь проколешься, я тебе тогда не спущу.

– У вас кофе остынет.

– Да иди ты со своим кофе! – рявкнул Стерн. Оскалив кривые желтые клыки, он сшиб со стола обе кружки, да так, что они отлетели к противоположной стене и осколками брызнули по всей кухне. Стерн задумчиво оглядел кофейное пятно, как эстет, разглядывающий авангардистскую картину.

– Нехорошо получилось, – заметил он. – Ну ничего. Я уйду – твоя обезьяна подотрет.

– И когда же вы изволите удалиться?

– Когда сам решу.

– Ну и ладушки. – Я взял кружку, ушел в гостиную и сел на диван. Стерн смотрел на меня как на зловонную лужу, в которую он по нечаянности наступил. Деймос изучал потолок.

А я попивал себе кофе и не обращал на них никакого внимания. Деймос попробовал было что-то насвистать, но стыдливо умолк после четырех фальшивых нот. Я уже начал подумывать, что скажу друзьям, если они вдруг нагрянут в гости.

Можно так: «А что? Я всегда держу в доме пару полицейских. Они забавней, чем попугайчики, да и грабителей можно не бояться».

– Ладно, пошли на свежий воздух, – прорычал Стерн.

Деймос прошествовал мимо меня с таким видом, будто сам это придумал.

– Вы только подышите, и сразу обратно! – сказал я.

Стерн надвинул шляпу на лоб.

– Погоди, допрыгаешься еще.

Выходя, он так саданул дверью, что в холле обрушилась со стены литография Курьера и Ива[47].

Глава 35

Стекло в рамке треснуло застывшей молнией, зигзаг прошел как раз между побелевших от напряжения кулаков Великого Джона Л. Салливана и Джейка Килрейна[48]. Я повесил литографию обратно на стену. В дверь негромко постучали.

– Заходи, Этель, там не заперто.

Епифания, все еще в своей рваной косынке, заглянула в щелку.

– Они совсем ушли?

– Совсем-не совсем, но сегодня уже больше не явятся.

Епифания занесла в холл ведро и швабру и закрыла дверь. Потом прислонилась к косяку и рассмеялась, но в голосе ее слышались истерические нотки, и, обняв ее, я почувствовал, что она вся дрожит под тоненьким халатом.

– Ты у меня молодец, – сказал я.

– Подожди, ты еще не видел, как я туалет отдраила!

– Ты где была?

– Сидела на черной лестнице, пока они не ушли.

– Есть хочешь? У меня там кофе готов, в холодильнике есть яйца.

Мы приготовили завтрак – трапезу, которую я обычно пропускаю, – и пошли с тарелками в гостиную.

– Они тут ничего моего не нашли? – спросила Епифания, макая тост в яичный желток.

– Да они и не искали особенно. Один только в дипломат мой залез. Нашел там, кстати, одну штуку из квартиры Крузмарк, только не понял, что это такое. Да я и сам-то не знаю.

– Можно мне посмотреть?

– Смотри. – Я встал и принес ей карточку.

MISSA NIGER

Invito te venire ad clandestinum ritum…

– Это, – она держала карточку, словно выпавшего ей туза пик, – это приглашение на черную мессу.

– Куда?

– На черную мессу. Это магический ритуал, поклонение дьяволу. Я об этом мало знаю.

– Почему же тогда ты так уверена?

– Тут же написано. Missa niger по-латыни значит черная месса.

– Так ты по-латыни понимаешь?

Епифания довольно улыбнулась.

– Надо думать. После десяти-то лет в приходской школе!

– В приходской школе?

– Конечно. Орден Святого Сердца. Мама государственным школам не доверяла. И очень ценила дисциплину. Знаешь, как она говорила? «Эти монашки вобьют ума в твою пустую головушку».

Я засмеялся:

– Принцесса-колдунья в монастырской школе. Хотел бы я посмотреть на твой выпускной альбом.

– Покажу как-нибудь. Я еще и старостой была.

– С тебя станется. А остальное можешь перевести?

Епифания улыбнулась:

– Элементарно. «Приглашаем тебя на тайную церемонию во славу Повелителя нашего Сатаны». Вот и все. А дальше дата: 22 марта, двадцать один ноль-ноль. А вот тут еще: «Линия Интерборо, станция „Восемнадцатая улица“».

– А козел и звезда – это что значит?

– Звезды – это важный символ. Они, насколько я знаю, во всех религиях есть. Исламская звезда, Вифлеемская, звезда Давида. На талисмане Аговэ Ройо – тоже звезды.

– Аговэ Ройо?

– Это Обеа.

– А эта картинка к вуду имеет отношение?

– Господи, да нет же! Это сатанизм, понимаешь? – Епифания была в отчаянии от моего невежества. – Овен – символ дьявола. Перевернутая звезда приносит беды. Тоже, наверное, сатанинский знак.

Я схватил мою девочку и прижал к себе.

– Ты – золото. А в вашем Обеа есть дьявол?

– И даже много.

Она улыбнулась, и я шлепнул ее по попке. Очень миленькая попка, кстати говоря.

– Да, пора меня подтягивать по черной магии. Давай-ка сейчас оденемся и махнем в библиотеку. Поможешь мне делать уроки.

Утро было чудное, можно было даже не надевать пальто. Яркое солнце отражалось в слюдяных частичках асфальта. До официального начала весны был еще целый день, но погода была такая, какой теперь, может, и до мая не дождешься. Епифания в свитерке и клетчатой юбочке соблазнительно напоминала школьницу. Когда проезжали по Пятой авеню, там, где светофоры увенчаны золотыми статуэтками Гермеса, я поинтересовался, сколько ей лет.

– Шестого января семнадцать стукнуло.

– Господи, да тебе даже выпивку не продадут!

– А вот и нет. Если я как следует оденусь, продадут как миленькие. В «Плазе» с меня даже документы не потребовали.

Что ж, вполне вероятно. В своем костюмчике она выглядит лет на пять старше.

– А не рановато тебе магазин содержать?

Епифания глянула на меня с удивлением, смешанным с досадой.

– Я, знаешь, сколько всем этим занимаюсь? С тех пор как мама заболела, я и за товаром слежу, и всю бухгалтерию веду. Я ведь только по вечерам за прилавком стою, днем там два продавца.

– А что ты днем делаешь?

– Учусь, по большей части. Я в Городском[49] на первом курсе.

– Это хорошо. Значит, ты у нас по библиотечным делам специалист. Тогда назначаю тебя главной по изысканиям.

Пока Епифания шелестела карточками в картотеке, я дожидался ее в главном читальном зале. Жрецы науки всех возрастов молчаливыми рядами прели вдоль длинных деревянных столов. Настольные лампы, расставленные на равном расстоянии друг от друга, были все пронумерованы, как заключенные на прогулке. Наверху, в непомерной пустоте, с высоченного, как на вокзале, расписного потолка перевернутыми свадебными тортами свисали великанские люстры. Вокруг стояла полнейшая, храмовая тишина, нарушаемая изредка лишь сдавленным покашливанием какого-нибудь жреца.

Я нашел свободное место в дальнем конце стола. Номер на абажуре соответствовал металлическим цифрам на овальной медной табличке, вдавленной в поверхность стола: 666. Вспомнив надменную физиономию метрдотеля из «Трех шестерок», я решил пересесть. Место номер 274 оказалось не в пример уютней.

– Ты посмотри только, что я нашла. – Епифания обрушила на стол целую кипу книг. Взвилось облако пыли, завертели головами потревоженные сухари.

– Тут и бульварщина есть, но вот посмотри: «Гримуар Папы Гонория». 1754 год. Париж, частная типография.

– Я по-французски не понимаю.

– Это латынь. Я тебе переведу.

Я взял толстую книгу, на вид попроще, и открыл ее наугад. Иллюстрация во всю страницу воспроизводила средневековую картину. С нее смотрело рогатое чудище в чешуе и с когтистыми лапами. Из ушей и разинутой пасти, полной сталактитовых клыков, вырывалось пламя. Наверху было написано: «Сатана, Князь преисподней».

Я перевернул несколько страниц. Гравюра елизаветинских времен изображала коленопреклоненную женщину в юбке с фижмами и повернувшегося к ней тылом обнаженного дьявола с фигурой циркового атлета. Нечистый был снабжен крыльями, козлиной головой и длиннющими когтями вроде тех, что вырастают у нерях в поучительных книжках для детского возраста. Улыбающаяся дамочка обнимала его за ноги, уткнувшись носом в отверстие у него под хвостом.

– Это поцелуй ведьмы, – пояснила Епифания, заг-лянув мне через плечо. – Обычно ведьмы так присягали в верности Сатане.

– Очевидно, нотариусов тогда еще не было, – заметил я.

Я полистал еще, то и дело натыкаясь на изображения Сатаны и его сородичей. В разделе «Талисманы» было много пятиконечных звезд. У одной в центре треугольником были вписаны три шестерки.

– Вот, – сказал я, тыча пальцем в картинку. – Вот мое самое нелюбимое число.

– Это из Откровения.

– Откуда?

– Из Библии: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть».

– Правда?

Епифания недовольно глянула на меня поверх очков.

– Ты что, совсем темный?

– Ну, в общем, темноват, конечно, но зато все схватываю на лету. Вот смотри, тетеньку назвали в честь ресторана, где я вчера обедал. – Я показал Епифании гравюру, изображающую пышную матрону в крестьянском чепце, похожем на клобук.

– «Вуазен» по-французски значит «сосед» или «соседка», – сказала она.

– Да, здорово тебя твои монашки натаскали. А здесь что написано?

Епифания взяла книгу и шепотом прочла набранную петитом подпись под гравюрой.

– Катерина Дешайе по прозванию Соседушка, гадалка и колдунья, служила черные мессы для маркизы де Монтеспань, любовницы Людовика Четырнадцатого и прочей французской знати. Арестована, пытана, осуждена и казнена в 1680 году.

– Подходящая книга.

– Забавно, конечно, но суть вот где: Malleus Maleficarum. И вот еще: «Изучение ведовства» Реджинальда Скотта[50], потом Кроули[51]: «Магия» и «Тайны Альберта Великого»[52], и еще…

– Так, все прекрасно. Ты сейчас поезжай домой, поваляйся на диване с какой-нибудь умной книжкой. Подчеркни там, что мне нужно прочесть, особенно про черную мессу.

Епифания посмотрела на меня так, как учитель смотрит на последнего в классе тупицу.

– Это читальный зал. Здесь книги на дом не выдают.

– Но я тут с тобой сидеть не могу. Мне работать надо.

Епифания сложила книги в стопку.

– У них тут внизу абонемент. Пойду посмотрю, что у них из этого есть.

– Гениально. Ты у меня умница. На, держи ключи и вот тебе на такси или еще там на что. – Я достал из бумажника двадцатку.

– Не надо, у меня есть деньги.

– Бери-бери, у кого я потом одалживаться буду?

– Я боюсь одна.

– Ничего. Дверь на цепочку закроешь – и все.

Епифания проводила меня вниз, сквозь беломраморный дворцовый холл до широкой лестницы, сбегающей к Пятой авеню. Она была похожа на маленькую испуганную девочку. Наш бесстыдно-глубокий поцелуй вызвал неодобрительные взгляды парочки дельцов, а также восторженный свист и бурные аплодисменты со стороны малолетнего разгильдяя – чистильщика обуви, пристроившегося у подножия каменного льва.

Глава 36

Я оставил машину в гараже и двинулся к Бродвею по солнечной стороне Сорок четвертой улицы. Я шел не спеша, радовался солнышку и вдруг увидел Цифера. Он вышел из главных дверей отеля «Астор» и жестом отослал портье, предложившего поймать такси.

На нем был терракотовый берет, широкое пальто из твида, саржевые бриджи и высокие жокейские сапоги. Обтянутая перчаткой рука сжимала ручку потертого кожаного саквояжа.

Цифер быстро пошел в сторону центра вдоль здания компании «Парамаунт». Я хотел было догнать его, но решил, что тот, наверное, все равно идет в сторону моей конторы, и почел за благо сэкономить усилия. Я не считал это слежкой, нет, для этого я шел слишком близко. Но когда Цифер миновал мою резиденцию, я инстинктивно сбавил шаг и задержался возле какой-то витрины. Куда же это его понесло, а? Мне стало любопытно до крайности.

Цифер выделялся в толпе, что, в общем, неудивительно, учитывая, что вокруг были сутенеры, проститутки и беглые каторжники, а он был одет как на великосветские скачки. Я решил, что он идет в Управление порта, но и тут ошибся: Цифер неожиданно нырнул в дверь под вывеской «У Губерта. Музей. Блошиный цирк»[53].

Я с быстротой молнии пересек четыре полосы движения и как громом пораженный прирос к тротуару при виде афиши у входа. Буквы с блестящей каемкой по краю кричали: «Чудеса от доктора Цифера». Рядом с больших глянцевых фотографий глядел мой клиент во фраке и в цилиндре на манер Мага Мандрагора[54] из комиксов. «Спешите видеть!»

На первом этаже Губертова заведения расположился пассаж со множеством грошовых магазинчиков, а зрительный зал был в подвале. Я взял билет и выбрал себе место в темноте за полутораметровой фанерной перегородкой, возведенной, дабы рьяный зритель не мог принять участие в спектакле. На маленькой, ярко освещенной сцене сдобная красотка вибрировала в танце живота под арабские причитания. Я насчитал в зале еще пять человек.

Что же это элегантный Цифер забыл в такой дыре? Фокусами в дохлом театришке не заработаешь на лимузины и адвокатов с Уолл-стрит. Может, это у него хобби такое?

Или же это все устроено специально для меня?

Когда исцарапанная пластинка доиграла до конца, кто-то опять переставил иголку на начало. Танцовщица скучала, глядя в потолок и думая о своем. Когда на третьем заходе музыка оборвалась на восьмом такте, она тут же направилась прямиком за кулисы. Никто не хлопал.

Мы вшестером безропотно изучали пустую сцену, пока, наконец, из-за кулис не вылез чудаковатого вида старикан в красной жилетке и с кожаными ремешками, поддерживающими рукава.

– Дамы и господа! – просипел он. – Трепещите и благоговейте! Сегодня у нас в гостях великий, загадочный и незабываемый доктор Цифер! Поприветствуем его!

Поаплодировав и не встретив поддержки, старик ушаркал обратно.

Лампы понемногу погасли. За сценой послышалась толкотня и приглушенное бормотание, как в любительском театре, и вдруг зал озарила ослепительная вспышка. Тут же зажегся свет, но мне понадобилось еще несколько секунд, чтобы привыкнуть к нему. Размытый сине-зеленый негатив плавал у меня перед глазами, мешая разглядеть того, кто стоял на сцене.

– Кто знает, какой ему положен конец? Кто знает, суждено ли ему встретить завтрашний день?

Луи Цифер стоял один посреди сцены, окруженный тонкими завитками дыма и запахом жженой магнезии. На нем был черный фрак времен Эдуарда Седьмого[55] с длинными фалдами и жилетом о двух пуговицах. Сбоку на столике стоял черный ящик размером с хлебницу с откидной крышкой.

– Будущее – ненаписанная глава. Кто дерзает читать по белой странице, обрекает себя на погибель.

Цифер снял белые перчатки, прищелкнул пальцами, как фокусник, и перчатки исчезли. Потом он взял со стола резную палочку из слоновой кости и махнул ею в сторону кулис. Тихо вошла танцовщица, чьи пышные формы были на сей раз прикрыты длинной, до пола, бархатной мантией.

– Время с каждого пишет портрет, и каждый должен будет однажды взглянуть на холст.

Цифер взмахом руки очертил над головой танцовщицы небольшой круг. По этому знаку она начала делать пируэты.

– Кто осмелится бросить взгляд на готовое полотно? Иное дело – зеркало: изо дня в день человек глядит на себя, не замечая, как постепенно меняется его лицо.

Теперь танцовщица стояла к нам спиной, ее смоляные волосы блестящей волной текли в свете рампы. Словно мечом, Цифер палочкой пронзил темноту, отделявшую его от его шестерых зрителей.

– Вы, жаждущие заглянуть в грядущее, смотрите и трепещите!

Танцовщица повернулась лицом к залу. Перед нами стояла беззубая старуха. Повисшие седые пряди обрамляли то, что когда-то было человеческим лицом. Слепой глаз мертво отражал свет рампы.

Я не заметил, как танцовщица надела маску, и был поражен внезапной переменой. Рядом со мной какой-то пьянчужка со страху выдохнул весь хмель.

– Плоть тленна, друзья мои, – нараспев возгласил доктор Цифер, – желания подобны свече, дрожащей и гаснущей на ветру. Джентльмены, вот прелести, которые так недавно живописало вам ваше пылкое воображение.

По взмаху палочки танцовщица распахнула полы тяжелой мантии. На ней был все тот же расшитый кисточками костюм, но ее пышная грудь сморщилась и обвисла в украшенных стразами чашечках. Некогда прелестный живот пустым мешком висел меж костлявых бедер. Это была другая женщина. Никакими уловками нельзя было подделать эти распухшие артритические колени, эти усохшие ляжки.

– Вот, видите, что мы имеем в итоге? – с улыбкой вопросил Цифер тоном семейного врача. – Спасибо, дорогая. Это было чрезвычайно поучительно.

Он взмахнул палочкой, и старуха похромала за кулисы. Раздались жидкие аплодисменты. Доктор Цифер воздел руку:

– Спасибо, друзья мои, – проговорил он с изящным кивком. – Какой бы путь ни избрал человек, в конце его ждет могила. Бессмертна одна лишь душа. Берегите ее, берегите ваше сокровище, ибо бренная плоть – лишь временное пристанище в бесконечном пути.

– Я расскажу вам одну историю. Когда я был молод и странствия мои лишь начинались, я как-то разговорился с бывшим моряком в танжерской[56] портовой таверне. Мой собеседник был силезский немец, решивший остаток дней провести под марокканским солнцем. Зиму он жил в Марракеше, а летом пьянствовал, где хотел, по разным портам.

– Вы нашли себе славную гавань, – сказал я.

– Сорок пять лет плаваю – и все как по маслу, – отвечал тот.

– Значит, вы удачливый человек, коли вас обошли житейские бури.

– Удачливый, говоришь? – расхохотался старый моряк. – Ну, видать, теперь твоя очередь. В этом году я должен передать свою удачу другому.

Я спросил, что значат его слова, и он поведал мне эту историю. Когда ему было столько же лет, сколько и мне, он пошел в свое первое плавание и на Самоа повстречал старого бродягу. Этот бродяга передал ему бутылку, в которой была заключена душа испанского рулевого, ходившего с армадой короля Филиппа. И таково было свойство этой бутылки, что все беды, все болезни, что были суждены ее обладателю, поражали не его, а несчастного узника. Бродяга не знал, как и почему душа испанца попала в заточение, но, достигнув семидесяти лет, он должен был передать бутылку первому юноше, который согласится принять ее. Иначе его душа поменяется местами с душой несчастного конкистадора.

Тут старый немец посмотрел на меня с грустью.

– Через месяц мне стукнет семьдесят, – сказал он. – Пора мне узнать, наконец, что это значит: жить на свете.

И он отдал мне бутылку из-под рома. Дутое стекло было цвета янтаря, вполне возможно, что бутылке действительно была не одна сотня лет.

Доктор Цифер протянул руку за черный ящик и достал бутылку.

– Смотрите!

Он поставил бутылку на крышку ящика. Она была точно такая, как он описал, только еще внутри нее отчаянно металась чья-то тень.

– Я прожил долгую и счастливую жизнь, но… – Мы, все шестеро, напряженно подались вперед.

– Слышите? – голос Цифера упал до шепота.

И мы услышали. В тишине тоненький голос жаловался и причитал, словно железным перышком вели по граням хрустального бокала. Я напряженно пытался уловить хрупкий звук. Казалось, он доносится из янтарной бутылки.

– Ай-ю-да-май, ай-ю-да-май[57], – снова и снова повторялась певучая и горькая жалоба.

Я смотрел на Цифера, пытаясь уловить движение губ, но его улыбка слепила сильнее, чем свет рампы. Он свирепо и явственно упивался чужой мукой.

– Вот загадочная судьба, – проговорил он. – Почему я живу без забот, а другая душа обречена на вечные муки в бутылке из-под рома?

Он вынул из кармана бархатный мешочек и убрал в него бутылку. Потом накрепко затянул шнурок и положил мешочек на крышку ящика. Его улыбка блеснула в свете прожекторов. Он беззвучно развернулся и, как мечом, ударил по мешочку палочкой из слоновой кости. Стеклянного звона не последовало. Цифер ловко подбросил и поймал опустевший мешочек, потом смял его в комок и сунул в карман, церемонным кивком поблагодарив нас за аплодисменты.

– Я хочу показать вам еще кое-что, – сказал он, – но прежде должен предупредить, что я не дрессировщик, а всего лишь собиратель редкостей.

Цифер постучал палочкой по черному ящику.

– Я купил их в Цюрихе у одного египетского купца, которого знал еще по Александрии. Он утверждал, что это зачарованные души придворных папы Льва Х. Развлечение во вкусе Медичи. Довольно любопытно, не правда ли?

Он освободил металлические защелки и раскрыл ящик наподобие триптиха. Нашим взорам предстал миниатюрный театр. Декорации и задник, расписанные прилежной кистью художника эпохи Возрождения, воспроизводили безупречную перспективу. Под серебристый звон музыкального ларчика по сцене на задних лапках прохаживались белые мыши, наряженные в костюмчики из парчи и шелка. Тут были все герои комедии дель арте: Пульчинелла и Коломбина, Скарамуш и Арлекин. Они разыгрывали сложную пантомиму, сопровождая ее дьявольской точности акробатическими трюками.

– Египтянин утверждал, что они бессмертны, – продолжал Цифер. – Я лично не стал бы принимать на веру столь смелое заявление, но за шесть лет, что они у меня, ни одна мышь не умерла.

Крошечные актеры ходили по канату, балансировали на пестрых шариках, размахивали миниатюрными мечами и зонтиками, кувыркались и смешно валились на попку. В их отточенных движениях была какая-то механическая безупречность.

– Вероятно, зачарованным душам не нужно питание. – Цифер наклонился над ящиком, с удовольствием наблюдая за представлением. – Но я все-таки каждый день даю им воды и пищи. Должен заметить, они неве- роятно прожорливы.

– Механические, – пробормотал в темноте мой сосед. – Механические, точно.

Словно услышав это, Цифер протянул руку, и Арлекин вскарабкался ему на рукав, перебрался на плечо и завертел носиком, принюхиваясь. Чары рассеялись. Теперь это был просто мышонок в крошечном, расшитом блестками наряде. Цифер взял его за розовый хвостик и опустил обратно на сцену. Как только растопыренные лапки артиста коснулись пола, он тотчас же поднялся на дыбки и принялся прохаживаться перед нами с совсем не мышиной пластикой.

– Как видите, телевизор мне не нужен. – Доктор Цифер закрыл створки ящика и застегнул замочки. – Всякий раз, когда я открываю створки, к моим услугам цирковое представление. – Цифер поднял ящик за ручку на крышке. – Даже для эстрадных работников есть свое чистилище.

Цифер взял палочку под мышку и бросил что-то на стол. На мгновение я ослеп от ярчайшей вспышки. Пока я моргал и тер глаза, сцена опустела. В свете рамп одиноко стоял голый деревянный стол.

Из-за сцены послышался усиленный динамиком, бесплотный голос Цифера:

– Зеро – переходная точка между плюсом и минусом. Врата, пройти через которые обречен каждый.

Из невидимых колонок заблеял заезженный «Ночной экспресс», появился давешний старик и утащил стол за кулисы. Снова вышла танцовщица, румяная и сдобная, и возобновила свой номер с бесчувственным автоматизмом музыкальной шкатулки. Хватаясь в темноте за стены, я кое-как взобрался наверх по прогибающимся ступеням. Колючий ужас, накативший на меня во французском ресторане, вернулся с прежней силой. Цифер играл со мной в загадки и водил за нос, как наперсточник простофилю.

Глава 37

Толстый парень в розовой рубашке, штанах цвета хаки и грязно-белых теннисных тапочках убирал блестящие карточки из застекленной витрины. Дерганый наркоман в армейской рабочей одежде и белых кедах стоял рядом и тупо глазел на него.

– Представление – высший класс, – сказал я парню. – Этот Цифер – прямо волшебник.

– Псих какой-то, – буркнул тот.

– Это у него было последнее?

– Вроде так.

– Я хочу его поблагодарить. Можно пройти к нему за сцену?

– Поздно, он ушел уже. – Толстяк отцепил фотографию моего клиента и убрал ее в конверт. – Он как отыграет – сразу уходит.

– Что значит ушел? Быть не может!

– Он в конце включает пленку и так время выигрывает. Даже не переодевается.

– У него был с собой кожаный саквояж?

– Да, и еще большой черный ящик.

– А где он живет?

– А я почем знаю? – толстяк мигнул. – А вы из полиции, что ли?

– Я? Отнюдь. Просто хотел ему сказать, что он молодец.

– А вы агенту его скажите. – Парень протянул мне фотографию. Идеальная улыбка Цифера затмевала даже лоск глянцевой фотобумаги. На обратной стороне был оттиск печати: «Уоррен Вагнер и K°».

Трясущийся наркоман тем временем переключил свое внимание на автомат с китайским бильярдом, стоявший у входа.

Я вернул толстяку фото, сказал спасибо и растворился в толпе.

Таксист высадил меня у театра «Риволи» напротив Брилль-билдинга. Бродяги в шинели в этот раз видно не было: должно быть, ушел в увольнительную. Я вошел в лифт и поднялся на восьмой этаж. Крашеная девица в приемной на сей раз блистала серебряными ногтями. Меня она не узнала.

Я сунул ей карточку.

– Мистер Вагнер у себя?

– Он занят.

– Спасибо. – Я обогнул ее стол и рывком открыл дверь с надписью «Не входить».

– Эй, вы куда? – Девица рванулась за мной и, точно гарпия, вцепилась мне когтями в пиджак. – К нему нельзя…

Я захлопнул дверь у нее перед носом.

– …три процента от сборов – это издевательство, – гневно пропищал карлик в красной водолазке.

Он сидел на облезлом диване, и его ножки торчали вперед, как у куклы.

Вагнер-младший уничтожающе глянул на меня поверх покрытого ожогами стола.

– Что за наглость? Ломятся, как к себе домой…

– У меня к вам два вопроса, а времени нет.

– Ты его знаешь? – тоненьким фальцетом спросил карлик.

Я узнал его: когда я был маленький, он выступал в субботних концертах и снялся во всех сериях «Адского поваренка». Его древнее морщинистое личико не изменилось с тех пор, но черная сапожная щетка на голове стала белей скатертей из рекламы отбеливателя.

– Первый раз вижу, – огрызнулся Вагнер. – А ну-ка живо выметайтесь, пока я полицию не вызвал!

– Я здесь был в понедельник, – сказал я, стараясь говорить спокойно и вежливо, – только тогда не назвался.

Я достал бумажник и показал ему копию удостоверения.

– Ну хорошо, вы сыщик, и что дальше? Поэтому надо ломиться, как бык, когда у меня деловая встреча?

– Зачем все усложнять? Ответьте мне на вопросы, и через полминуты я уйду.

– Опять Фаворит! Да не знаю я его и знать не хочу. Я тогда пешком под стол ходил.

– Забудьте про Фаворита. Давайте про Цифера.

– Что про Цифера? Что? Я с ним только неделю назад договор подписал.

– По-настоящему его как зовут?

– Луи Сифур. Как пишется – у секретарши спросите.

– Адрес?

– Адрес у нее же. Джанис!!! – заорал он.

Крашеная робко просунула голову в дверь:

– Да, мистер Вагнер?

– Скажешь там мистеру Ангелу все, что нужно.

– Да, сэр.

– Спасибо большое, – сказал я.

– В другой раз стучитесь.

Фирменной, вибрирующей от постоянной работы челюстей улыбки я так и не дождался, однако среброперстая Джанис была столь любезна, что нашла у себя сведения о Цифере и даже выписала все на отдельный листочек.

И тут прозвучал финальный залп:

– Вас самих в зоопарк надо.

Всю неделю бедняжка ждала своего часа, и вот час настал.

Отель «Раз-два-три» был расположен между Бродвеем и Шестой. Здесь адрес одновременно служил названием: Западная Сто сорок шестая улица, 123. Непритязательного вида фасад венчали всевозможные архитектурные излишества. Я вошел и протянул юноше за конторкой свою визитку, завернутую в десятидолларовую банкноту.

– Мне нужен номер комнаты Луи Цифера, – имя я произнес по буквам. – Только так, чтобы охрана ничего не узнала.

– Цифер? Помню. У него еще такие черные волосы и борода седая, да?

– Точно.

– Он уж больше недели, как съехал.

– И адреса не оставил?

– Вообще ничего.

– А комната? Туда уже кто-то заселился?

– Бесполезно. Там всё десять раз вылизали.

Я вышел на солнышко и двинулся в сторону Бродвея. День был прекрасный, как раз для пеших прогулок. Трио Армии спасения, туба, аккордеон и тамбурин, услаждали слух торговца каштанами, пристроившегося под навесом у входа в кинотеатр «Лоевс Стейт». По случаю торжественного возобновления работы публике обещали новые, «сверхудобные» кресла. Я наслаждался звуками и запахами, пытаясь вспомнить, каково это было жить две недели назад и не знаться ни с какой магией и прочей чертовщиной.

В «Асторе» я применил другую тактику.

– Прошу прощения, – обратился я к портье. – Дело в том, что мы с дядей договорились встретиться в кафе, но прошло уже двадцать минут, а его нет. Я бы ему позвонил, но не знаю, в каком он номере.

– Как имя вашего дяди, сэр?

– Цифер, Луи Цифер.

– Мистер Цифер сегодня утром выехал.

– Как? Снова в Париж?

– Адреса он не оставил.

Вот тут бы мне все и бросить, взять Епифанию да поехать кататься по реке вокруг острова. Но вместо этого я позвонил Штрейфлингу в контору и без обиняков поинтересовался, что, в конце концов, происходит.

– За каким чертом этот ваш Цифер потащился на блошиный цирк?

– Насколько я понимаю, вас это не касается. Вас наняли не для того, чтобы следить за господином Цифером. Полагаю, будет лучше, если вы займетесь вашими прямыми обязанностями.

– Вы знали, что он фокусник?

– Нет.

– И это вас не заинтересовало?

– Я много лет знаком с господином Цифером и знаю его как человека весьма утонченных вкусов. У него очень разносторонние интересы, и я не удивлюсь, если его занимает также и искусство факира.

– Искусство факира в блошином цирке?

– Возможно, это хобби. Способ расслабиться, успокоить нервы.

– С ним это как-то не вяжется.

– Мистер Ангел, за пятьдесят долларов в день мой клиент – и ваш, замечу в скобках, – легко наймет кого-нибудь еще.

Я сказал, что все понял, и повесил трубку.

Я прогулялся до табачного киоска, наменял десятицентовиков и позвонил еще в три места.

Во-первых, я связался с секретарской службой и выяснил, что мне звонила некая дама из Вэлли Стрим. У нее пропало жемчужное ожерелье, и она подозревала, что к этому причастна одна из ее подружек по дамскому клубу. Я не стал записывать ее номер.

Во-вторых, я позвонил в «Морские перевозки Крузмарка», где мне сообщили, что президент и председатель совета директоров в трауре и в конторе не появлялся. Я попытал счастья и позвонил ему домой. Подошел лакей, спросил, как меня зовут, и в скором времени на том конце возник Крузмарк.

– Что ты об этом знаешь, Ангел? – прорычал старый флибустьер.

– Да так, кое-что. Только что же мы по телефону? Мне бы надо с вами встретиться… да хоть прямо сейчас.

– Хорошо. Я позвоню вниз, скажу, чтоб пропустили.

Глава 38

В доме по адресу Саттон-плейс, два, жила Мэрилин Монро. От Пятьдесят седьмой улицы к нему ответвлялась отдельная подъездная дорожка. Таксист высадил меня под аркой из розового известняка. Через дорогу рядком выстроились обреченные на снос четырехэтажные домики. В каждом окне ярко белел намалеванный известкой крест, словно ребенок хотел нарисовать кладбище.

Портье, облепленный галунами почище адмирала, почтительно поспешил мне навстречу. Я назвался и сказал, что иду к Крузмарку.

– Вам в левый лифт, сэр.

Я доехал до пятнадцатого этажа и оказался в строгом холле, обитом ореховыми панелями. Длинные зеркала в золоченых рамах по обеим стенам продлевали его до бесконечности. Здесь было всего две двери.

Я позвонил два раза и стал ждать.

Дверь открыл темноволосый мужчина с родимым пятном на верхней губе.

– Мистер Ангел? Проходите, пожалуйста. Мистер Крузмарк ждет вас.

Темноволосый дворецкий был одет в серый костюм в тончайшую бордовую полоску и больше походил на банковского клерка. Он провел меня анфиладой больших, роскошно убранных комнат с видом на реку и кондитерскую фабрику «Солнышко» в Квинсе. Везде в идеальном порядке были расставлены всякие редкие древности – прямо как в тематических залах музея. Да, при такой обстановочке договоры только гусиным пером и подписывать.

Наконец мы дошли до закрытой двери, и мой провожатый, постучав один раз, сказал:

– Сэр, к вам мистер Ангел.

– Так пусть войдет, чтобы я его видел.

Даже сквозь толщу двери в раскатисто-хриплом рыке Крузмарка слышались повелительные ноты.

Дворецкий ввел меня в маленький спортивный зальчик без окон. Стены здесь были покрыты зеркалами, и блестящие гимнастические машины из нержавеющей стали бесконечно множились во всех направлениях. Итан Крузмарк, в шортах и майке, лежал под одним из этих сияющих хитроумных механизмов и делал упражнения для ног. Для старика нагрузка у него была порядочная.

Услышав, что дверь закрылась, он сел и оглядел меня.

– Похороны завтра. Брось мне полотенце.

Я бросил, и он вытер лицо и плечи. Крузмарк был силен и крепок, под сеткой варикозных вен вздувались узлы мускулов. Шутить со стариком явно не стоило.

– Кто ее убил? Фаворит? – рявкнул он.

– Спрошу его, когда найду.

– Оркестровый жиголо. Надо было прикончить этого гаденыша, когда случай представился.

Крузмарк бережно пригладил свою седую гриву.

– Когда именно? Когда вы с дочкой его из клиники украли?

Старик внимательно посмотрел мне в глаза.

– Ты что это себе позволяешь, Ангел?

– Ничего. Пятнадцать лет назад вы заплатили доктору Альберту Фаулеру двадцать пять тысяч, чтобы тот позволил вам увезти одного пациента. Тогда вы назвались Эдвардом Келли. Фаулер должен был поддерживать видимость, что Джонни как был, так и остался овощем и сидит себе в какой-то дальней палате. И до прошлой недели ему удавалось все скрывать.

– Кто тебе платит?

Я достал сигарету и покрутил ее в руках.

– Вы же сами знаете, что я вам не скажу.

– Смотри, я за ценой не постою.

– Не сомневаюсь, но все равно не выйдет. Тут курить можно?

– Травись.

Я закурил сигарету, затянулся и продолжал:

– Слушайте: вы ищете того, кто убил вашу дочь. Я ищу Фаворита. Вполне возможно, что это один и тот же человек. Но пока мы его не найдем, мы ничего не узнаем.

Толстые пальцы Крузмарка сжались в увесистый кулак. Этим кулаком он ударил себя по ладони, да так, что по залу разнесся звук, напоминающий треск пробитой доски.

– Ну хорошо. Келли – это я. И деньги Фаулеру тоже я платил.

– А почему вы взяли такое имя?

– А что, надо было под своим приехать? Насчет Келли – это все Мэг придумала. Почему – не спрашивай, не знаю.

– Куда вы его отвезли?

– На Таймс-сквер. Это было в сорок третьем, в канун Нового года. Там мы его высадили, и он ушел… Мы думали, что навсегда от него избавились.

– Минутку. Вы что же думаете, я поверю, что вы за него двадцать пять штук заплатили, а потом просто выпустили?

– Так и было. Я это для Мэгги сделал… Я для нее все делал.

– И она хотела, чтобы он исчез?

Крузмарк надел махровый халат.

– Да. Наверно, это все та чертовщина, с которой они до войны носились.

– Черная магия?

– Черная, белая – какая разница? Мэг всегда была чудная. Она еще читать не умела, а уже играла картами таро.

– Как же это у нее началось?

– Да кто его знает? Гувернантка странная попалась или повар из Европы: в голову-то им не заглянешь.

– Вы знаете, что одно время она работала гадалкой на Кони-Айленде?

– Знаю. Я ей это все и устроил. Единственный ребенок – что поделаешь. Баловал ее, конечно.

– Я у нее в доме нашел засушенную руку. Вы о ней знали?

– Это десница Фортуны, талисман. Якобы открывает любой замок. Когда убийцу повесят, надо, пока его еще из петли не вынули, отрезать ему правую руку. А у Мэг она не простая была, а с историей: был такой валлиец, Капитан Серебряный Каблук, разбойник с большой дороги, его казнили в 1786 году. Она эту руку в Париже у старьевщика купила.

– Сувенирчик вроде Фаворитова черепа. Похоже, у них были общие вкусы.

– Да уж. За день до того, как его забрали, он его взял и ей подарил. Другие девушкам колечки дарили или свитера с гербом университета, а этот череп притащил.

– А я думал, что они к тому времени уже разошлись.

– Официально, да. Тоже, наверно, какие-то их штучки.

– Почему вы так говорите? – Я стряхнул на пол длинный столбик пепла.

– Потому что между ними все осталось по-старому.

Крузмарк нажал кнопку рядом с дверью.

– Выпьешь?

– Виски выпил бы.

– Скотч?

– Лучше бурбон, если есть. Со льдом. Ваша дочь когда-нибудь упоминала о некой Евангелине Праудфут?

– Праудфут? Не соображу… Может, и было что.

– А про вуду она упоминала?

В дверь постучались, и в комнату вошел дворецкий.

– Да, сэр?

– Мистеру Ангелу стакан бурбона со льдом, а мне бренди. Погодите, Бенсон. Принесите мистеру Ангелу пепельницу.

Бенсон кивнул и закрыл за собой дверь.

– Это дворецкий? – поинтересовался я.

– Личный секретарь, дворецкий с мозгами.

Крузмарк сел на велотренажер и принялся методично наматывать воображаемые километры.

– Что ты там говорил про вуду?

– Джонни еще увлекался вуду. Как раз в те времена, когда черепа раздаривал. Ваша дочь не упоминала об этом?

– Нет. Вуду она как раз не занималась. Все перепробовала, а это нет.

– Фаулер говорил, что у Джонни была амнезия. Он узнал Маргарет?

– Нет. Он как лунатик был. Молчал и в окно смотрел.

– Иными словами, держался так, будто он с вами не знаком?

Крузмарк изо всех сил крутил педали.

– Мэг так хотела. Запретила его по имени называть, напоминать ему, что у них был роман.

– Вам это не показалось странным?

– Мэг вообще странная была.

За дверью раздался тихий звон хрусталя, а секунду спустя, постучавшись, вошел дворецкий с мозгами и вкатил бар на колесиках. Бенсон наполнил наши бокалы и спросил, не желаем ли мы чего еще.

– Все прекрасно. Спасибо, Бенсон, – отозвался Крузмарк, понюхав, как цветок, бокал в форме тюльпана.

Дворецкий удалился. Я высмотрел пепельницу рядом с ведерком для льда и затушил сигарету.

– Я тут случайно слышал, как вы советовали Мэгги бросить мне кой-чего в чай. И еще про восточное искусство убеждения…

Крузмарк как-то странно на меня посмотрел.

– Там ничего нет, – сказал он.

– Может, делом докажете? – Я протянул ему бокал.

Крузмарк сделал несколько хороших глотков и передал его мне.

– Поздновато мне в игры играть, – сказал он. – Ты мне должен помочь.

– Тогда играйте по-честному. Маргарет виделась с Фаворитом после той ночи?

– Нет.

– Точно?

– Конечно, точно. А ты сомневаешься?

– Работа у меня такая – сомневаться. Откуда вы знаете, что они потом не встречались?

– У нас с ней секретов не было. Такое она бы скрывать не стала.

– Видимо, в женщинах вы разбираетесь не так хорошо, как в кораблях.

– Уж свою-то дочь я знал. Если она и видела его потом, то только в тот день, когда он ее убил.

Я отхлебнул свое виски.

– Хорошая получается картинка. Пятнадцать лет назад парень с полной потерей памяти растворился в толпе под Новый год и как в воду канул. А потом вдруг он является из ниоткуда и начинает людей убивать.

– Кого он еще убил? Фаулера?

– Фаулер сам застрелился.

– Брось, – фыркнул Крузмарк, – это подстроить ничего не стоит.

– Правда? И как бы вы это подстроили?

Крузмарк уставился на меня холодными пиратскими глазами:

– Ври, да не завирайся. Если бы мне надо было, он бы давно уже был на том свете.

– Сомневаюсь. Если он покрывал вашу затею с Либлингом, то он вам был нужнее живой.

– Фаворита надо было убирать! Фаворита, а не Фаулера, – зло процедил Крузмарк. – Ты что за убийство расследуешь?

– Я не убийство расследую, а ищу человека с амнезией.

– Очень надеюсь, что тебе повезет.

– Вы полиции сказали про Фаворита?

Крузмарк потер свой каменный подбородок.

– Да, задачка была та еще. И на след их навести, и самому не подставиться.

– Уверен, вы смогли их убедить.

– А как же! Они спросили, с кем Мэг встречалась. Я им назвал пару имен, – кого помнил, – а потом сказал, что серьезно у нее было только с Фаворитом. Они, конечно, за него ухватились.

– Еще бы.

– Я им рассказал и про помолвку, и что он со сдвигом был, да еще с каким… Все, чего в газетах не было, рассказал.

– Должно быть, деталей не пожалели.

– Они получили, что хотели. Я просто помог.

– Они спрашивали, где его искать? Что вы им ответили?

– Ничего. Сказал, что с войны его не видел. Мол, последнее, что слышал, – что его ранило. Если они и теперь ничего не найдут, значит, им в полиции делать нечего.

– Понятно. Они дойдут до Фаулера, а там упрутся в тупик.

– Черт с ними. Ты лучше о своих делах подумай. Сорок третий год! Что тут можно найти?

– А я и искать не буду. – Я допил бокал и поставил его на стойку бара. – В прошлом его не найдешь. Если он в городе, то скоро объявится. Только в этот раз я буду наготове.

– Думаешь, я – следующий? – Крузмарк легко слез с тренажера.

– А вы как думаете?

– Я из-за него дергаться не собираюсь.

– Будем на связи, – сказал я. – Мой телефон в справочнике есть, если что – звоните.

Вручать визитку очередному потенциальному трупу мне как-то не хотелось.

Крузмарк хлопнул меня по плечу и просиял своей миллионерской улыбкой.

– А ты, Ангел, парень не промах.

Он проводил меня до входной двери, всеми порами излучая обаяние.

– Я с тобой еще свяжусь, будь уверен.

Глава 39

Все время, пока я шел вниз, рука у меня ныла от зверского пожатия Крузмарка.

– Вызвать вам такси, сэр? – спросил портье, прикоснувшись к украшенной галуном шапочке.

– Спасибо, я лучше пройдусь.

Мне было о чем подумать, и беседа с таксистом о житье-бытье, происках мэра или новостях бейсбола не входила в мои планы.

На углу стояли двое. Первый, плечистый коротышка в синей ветровке из вискозы и черном спортивном костюме, был похож на школьного тренера по футболу. Второй был парень лет двадцати с зачесанными назад набриолиненными волосами и умоляюще-влажным взором Иисуса с пасхальной открытки. Он был одет в великоватый костюм на двух пуговицах из блестящей зеленой ткани с подложными плечами и заостренными лацканами.

– Эй, парень! Есть минутка? – «Тренер» быстро пошел ко мне, держа руки в карманах. – Покажу тебе кое-что.

– В другой раз, – сказал я.

– Нет, сейчас. – Из полурасстегнутой ветровки на меня уставилось тупое дуло пистолета.

Видна была только его передняя часть. Двадцать второй калибр. Дядя, значит, силен. Или думает, что силен.

– Это какая-то ошибка, – сказал я.

– Никакой ошибки. Ты – Гарри Ангел? – Пистолет снова исчез в складках ветровки.

– Если знаешь, зачем спрашивать?

– Тут парк есть через дорогу. Пойдем поговорим, где никто не помешает.

– А этот? – Я кивнул головой в сторону парнишки, тревожно следившего за нами своими влажными глазами.

– Он с нами.

Мы перешли Саттон-плейс и спустились по ступеням, ведущим к узкому парку на берегу Ист-ривер. Парень шел следом.

– Здорово придумано: карманы у ветровки вырезать, – заметил я.

– Полезная штука.

Вдоль набережной шла аллея. За железной оградой метрах в трех внизу плескалась вода. В дальнем конце маленького парка седой мужчина в кардигане выгуливал на поводке йоркширского терьера. Он шел в нашу сторону, но медленно, сообразуясь с жеманной трусцой собачки.

– Сейчас, пройдет этот… – пробормотал «тренер». – А ты пока природой полюбуйся.

Парень с глазами Иисуса оперся локтями об ограду, провожая взглядом баржу, идущую против течения по каналу от острова Вэлфэр. Тренер стоял у меня за спиной, раскачиваясь с пятки на носок, как профессиональный боксер. Вдалеке терьер поднял лапку возле урны. Мы ждали.

Я смотрел на узорчатую сетку Квинсборского моста, на безоблачную синеву неба, обрамленную сложным узором балок. Любуюсь природой. День какой хороший. В такой только и умирать. Смотри тихонько в небо, пока не уйдет последний свидетель, и старайся не думать о том, как блестит и струится река под ногами, пока самого тебя с пулей в глазу не перевалят через ограду.

Я покрепче сжал ручку дипломата. От моего тупоносого «Смит-Вессона» проку сейчас никакого. Седой джентльмен с собачкой уже метрах в пятидесяти. Я напружинился и покосился на «тренера». Я ждал, когда он ошибется. Вот он быстро глянул на собачника. Этой секунды мне хватило.

Я размахнулся и со всей силы врезал «тренеру» дипломатом промеж ног, отчего тот заорал с подлинным чувством и сложился пополам. Видимо, при этом он случайно нажал на спусковой крючок: выстрел прожег ветровку, по асфальту чиркнула пуля. Интересно, что звук был не громче чиха.

Терьер, натягивая поводок, с пронзительным лаем рванулся вперед. Я обеими руками схватил дипломат и с размаху грохнул «тренера» по башке. Тот хрюкнул и повалился на землю. Я пнул его под локоть, и кольт «Матч Таргет Вудсмен» с перламутровой, сделанной на заказ рукоятью, вращаясь, отлетел в сторону.

Джентльмен в кардигане замер с открытым ртом. Я обернулся к нему:

– Убивают! Полиция!

Паренек с глазами Иисуса быстро шагнул ко мне, сжимая в кулаке короткую, обтянутую кожей дубинку. Я поднял дипломат на манер щита. Первый удар приняла дорогая телячья кожа. Я попытался пнуть его ногой, но парень, словно в танце, подался назад. Длинный ствол кольта поблескивал соблазнительно близко, но нагнуться за ним было бы слишком рискованно. Парнишка сообразил, в чем дело, и попытался было отрезать мне дорогу, но не успел: я поддал кольт ногой, и тот, скользнув в просвет под оградой, отправился прямиком в воду.

Этот маневр заставил меня раскрыться, и парень врезал мне сбоку по шее тяжелой дубинкой. Теперь уже заорал я. От боли у меня брызнули слезы. Давясь кашлем, я пытался втянуть в легкие хоть немного воздуха. Я как мог прикрывал голову, но паренек имел явное преимущество. Он снизу вверх наискось ударил меня в плечо, а секунду спустя мое левое ухо словно взорвалось. Валясь на колени, я увидел, как седовласый джентльмен в кардигане подхватил своего лающего друга и с воплями устремился вверх по лестнице, ведущей к выходу.

За его отбытием я наблюдал стоя на четвереньках. От боли глаза застилал розовый туман. В голове ревело, как в вагоне горящего экспресса. Потом был еще один удар, и поезд вошел в тоннель.

В темноте остро светились огоньки. Асфальт под щекой был мокрый и липкий. Сколько же я так пролежал? Может, сто лет, как Рип ван Винкль? Нет, единственный действующий глаз наконец-таки открылся, и взору моему предстал все тот же Иисусик, поднимающий на ноги поверженного «тренера».

Сегодня судьба была к нему жестока. Бедолага обеими руками держался за пах. Парнишка торопил его, дергал за рукав, но «тренер» не спеша дохромал до меня и пнул ногой прямо в лицо.

– Получи, гад!

Последовал второй пинок, и больше я ничего не слышал.

Потом я оказался под водой. Я тонул. Но вместо воды была кровь. Целая река крови несла и крутила меня. Дышать было нечем. Я все хотел глотнуть воздуха, но каждый раз рот мне заливала сладковатая кровь. Потом меня вынесло на далекий берег. За спиной ревел прибой. Я пополз вперед, чтобы меня опять не смыло. Руки нащупали что-то холодное и металлическое. Я открыл глаза и увидел гнутую ножку садовой скамейки.

Из тумана надвинулись голоса:

– Вот он. Господи, что они с ним сделали!

– Не боись, друг, все нормально. Теперь все нормально будет. – Сильные руки подняли меня из кровавой лужи.

– Вот так. Теперь откинься. Ага, вот так вот. Не боись, жить будешь. Слышишь меня?

Я попытался ответить, но вместо слов получился какой-то клекот. Я вцепился в ножку скамейки, как утопающий в плот посреди бурного моря. Вдруг кипящий красный туман расступился, и я увидел на голубом фоне честное квадратное лицо полицейского. Двойной ряд золотых пуговиц сиял дюжиной восходящих солнц. Я вперился в значок у него на груди, и через некоторое время мне почти что удалось различить цифры. Я хотел поблагодарить полицейского, но опять разразился клекотом.

– Лежи спокойно, – сказал патрульный. – Сейчас мы кого-нибудь вызовем.

Я закрыл глаза, и тут вступил другой голос:

– Вы понимаете, это было ужасно. Они хотели его застрелить.

И снова патрульный:

– Вы с ним побудьте, ладно? А я найду телефон, надо «скорую» вызвать.

Теплое солнце гладило мое покалеченное лицо. Везде, где приложилась дубинка или ботинок, образовалось по маленькому стучащему сердцу. Я потрогал лицо и не нащупал ничего знакомого. Абсолютно чужая физиономия.

Потом опять послышались голоса, и я понял, что на время отключался. Патрульный поблагодарил собачника, причем выяснилось, что последнего зовут мистер Гротон, и попросил его, когда будет удобно, подойти в участок и дать показания. Гротон обещал быть сегодня после обеда. Я проурчал короткое «спасибо».

– Ничего, все нормально, – сказал патрульный. – Скоро уже скорая приедет.

Карета скорой возникла в ту же секунду, что означало, что я опять вырубился.

– Полегче, – пробормотал санитар и велел напарнику: – Эдди, бери его за ноги.

Я сказал, что пойду сам, и даже попробовал встать, но колени мои тут же подогнулись, и остаток пути я проделал на носилках. Я мало следил за происходящим: какой смысл? В карете скорой помощи пахло блевотиной. Сквозь нарастающий вой сирены я различил смех водителя и его напарника.

Глава 40

Окружающий мир снова возник в форме реанимационной палаты больницы «Бельвю». Серьезный молодой практикант промыл мне раны на голове и заново сшил лоскуты кожи. Он пообещал также сделать, что сможет, с остатками уха. Я был не против: после укола димедрола меня абсолютно все устраивало.

Когда меня везли в рентгеновский кабинет, пришел следователь из районного участка. Шагая рядом с креслом-каталкой, он спросил, знаю ли я тех, кто пытался меня ограбить. Я не стал разочаровывать его и поддержал версию с ограблением. Получив от меня описание внешности «тренера» и парня, следователь ушел.

Когда закончили фотографировать содержимое моего черепа, врач сказал, что мне нужно отдохнуть. Я опять-таки был не против. Меня поместили в травматологию и сделали мне еще один укол под больничную рубашку…

– Просыпайтесь, – сказала нянечка, – ужинать пора.

Трудясь над пареной морковью, я узнал, что меня решено оставить под наблюдением до завтра. Рентген трещин не выявил, но возможно, что сотрясение все-таки есть. Я слишком погано себя чувствовал, чтобы возражать. Когда я расправился с положенным мне детским питанием, нянечка довела меня до таксофона в коридоре. Я позвонил Епифании и сказал, что домой сегодня не приду.

Она сперва заволновалась, но я отшутился и пообещал, что назавтра буду как огурчик. Она сделала вид, что поверила.

– А знаешь, на что я твою двадцатку потратила?

– На что?

– Купила кучу дров!

– А у меня как раз спичек – завались.

Она рассмеялась, и мы попрощались. Похоже, я влюбился. Вот не было печали.

Нянечка проводила меня в палату, где меня ждал очередной шприц.

В ту ночь мне почти ничего не снилось, но призрак Цифера раздвинул тяжелую завесу лекарств и пришел посмеяться надо мной. Большую часть я забыл, когда проснулся, но одно помнил отчетливо: ацтекский храм утесом поднялся над кипящей толпой площадью. Крутые ступени его были залиты кровью. На самом верху все в том же фраке стоял Цифер и со смехом глядел вниз на знать в уборах из перьев. Потом он схватил кровоточащее сердце жертвы и подбросил его высоко в небо. На жертвенном алтаре лежал я сам.

На другое утро, когда я доедал кашку, ко мне с неожиданным визитом явился лейтенант Стерн. Он был в своем буром костюме, но синяя рубашка и отсутствие галстука указывали на то, что сегодня он не на службе. Правда, несмотря на выходной день, физиономия его ничуть не утратила своего типично полицейского выражения.

– Здорово тебя отделали.

Я улыбнулся остатками зубов.

– Жаль, небось, что руку приложить не пришлось?

– Если б я к тебе руку приложил, ты бы отсюда через неделю не выполз.

– А где же цветы для больного?

– На могилу тебе принесу.

Стерн уселся на белый стул возле кровати и уставился на меня взглядом стервятника, изучающего расплющенную тушку опоссума посреди шоссе.

– Я тебе вчера вечером домой звонил, а телефонистка из службы сказала, что ты в больнице. Меня к тебе только сейчас пустили.

– А в чем дело?

– Сюрприз. Ты вот клянешься, что не знал эту Крузмарк, а мы у нее в квартире нашли кое-что…

– Что же? Жду, затаив дыхание.

– Во-во. Они там тоже затаивают. В газовой камере. Не помогает только.

– А в Синг-Синге что делают? Там ведь электрический стул…

– Я лично нос зажимаю. Они ведь, как только их током шибанет, тут же в штаны кладут. Вонь такая, будто в толчке колбасу жарят.

«Такой-то носище, пожалуй, двумя руками затыкать приходится», – подумал я.

– Ну и что ты там у нее нашел?

– Спроси лучше, что я не нашел. А не нашел я страничку из календаря за шестнадцатое марта. Все на месте, а этой нет. А у нашего брата на такие вещи глаз наметанный… Я и послал нижнюю страницу в лабораторию, посмотреть, что там отпечаталось. И знаешь, что там было написано?

– Понятия не имею.

– А написано там было «Ан» точка, «Гар» точка.

– «Ангар» получается.

– У тебя, сволочь, «электрический стул» получается. За дурака меня держишь?

– Совпадение и улика – разные вещи.

– Где ты был в среду после половины четвертого?

– На Центральном вокзале.

– Поезд встречал?

– Нет, устриц ел.

Стерн покачал своей огромной башкой.

– Дохлое алиби.

– Меня буфетчик запомнил. Я там долго сидел. И заказал много. Мы с ним еще пошутили: он говорит, что устрицы на плевки похожи, а я говорю: ничего, зато в постельных делах помогают. Проверь, если хочешь.

– Проверю, будь спокоен. – Стерн поднялся. – Я все, что ты с воскресенья делал, проверю и перепроверю. Погоди, я еще буду нос зажимать, когда тебя на стул посадят.

Стерн ухватил своей лопатой нетронутый стаканчик с баночным грейпфрутовым соком, опорожнил его в один присест и удалился.

В регистратуре с моими бумагами провозились почти до полудня, и лишь тогда я смог последовать примеру лейтенанта.

Глава 41

Снаружи Пятая авеню была вся разрыта, но по случаю воскресенья никакие работы не велись. Деревянные козлы с гордой надписью «Ремонт дороги» загончиком окружили перекопанный участок с кучами земли и брусчатки. В этой части города под тонким слоем гудрона спрятана старая мостовая. Кое-где она еще проглядывает как напоминание о прошлом веке рядом с другими экспонатами забытых времен: чугунными фонарями, изогнутыми, как епископский посох, и редкими плитами голубоватого гранита, оставшимися от старого тротуара.

Я ожидал, что за мной будет «хвост», но пока шел к стоянке такси у аэровокзала на Тридцать восьмой, ничего такого не заметил. Револьвер в кармане пиджака бил меня по бедру.

Первая остановка – приемная дантиста. Я позвонил ему из больницы и уговорил принять меня в воскресенье и поставить временные коронки. С дантистом мы говорили о рыбалке. Он все сокрушался, что торчит в городе, пока другие наживляют крючки в бухте Шипсхед.

Слегка отупев от анестезии, я поспешно направил стопы к Крайслер-билдинг, надеясь успеть к часу. У меня была назначена встреча с Говардом Нуссбаумом. Я опоздал на десять минут, но Говард терпеливо дожидался меня у выхода на Лексингтон-авеню.

– Ты знаешь, что это шантаж, а? Самый настоящий шантаж, – сказал он, пожимая мне руку. Говард был маленький человечек в коричневом костюме и со встревоженной мордочкой.

– А я и не отрицаю, – ответил я. – Радуйся еще, что я из тебя денег не тяну.

– А мы с женой в Коннектикут собрались: у нее родственники в Нью-Ханаане. Хотели выехать пораньше, да ты позвонил. Пришлось сказать ей, что опоздаем немного.

Говард Нуссбаум отвечал за ключи в компании, охранявшей несколько крупных конторских зданий в центре города. Своей должностью Говард был обязан исключительно мне. Однажды его контора поручила мне разыскать главный ключ-вездеход, пропавший при таинственных обстоятельствах. В итоге ключик обнаружился в сумочке у малолетней проститутки, но фамилия Нуссбаума в отчет не попала.

– Принес?

– А как ты думаешь? Пришел и не принес?

Говард достал из внутреннего кармана небольшой незапечатанный конверт из коричневой бумаги. В ладонь мне скользнул новенький ключик – на вид самый обыкновенный.

– Главный вездеход?

– Так я тебе и дал главный! Этот – от сорок пятого этажа. Он там к любому замку подойдет. А к кому это ты собрался, если не секрет?

– Не спрашивай, а то как сообщник пойдешь.

– Сообщник! Ну да, я всю жизнь на вторых ролях.

– Ну все. Хорошо тебе съездить.

Я сел в лифт и принялся рассматривать конверт, попутно ковыряя в носу, чтобы лифтер не пялился. Конверт был надписан, и даже марка приклеена. Согласно указаниям Говарда, по завершении дела я должен был сунуть ключ обратно в конверт, а конверт заклеить и бросить в ближайший почтовый ящик. Конечно, была какая-то доля вероятности, что к замку подойдет и что-то из моего набора, но болванкой хорошо открывать замок, уже разболтанный дубликатами. А сотрудники Говардовой фирмы вряд ли будут экономить и бегать к слесарю за дубликатом. Потерялся ключ – сменили замок, и все дела.

За матово-стеклянными дверьми «Морских перевозок» было темно. Где-то вдалеке, в противоположном конце коридора, нервно стучала машинка. Я натянул резиновые перчатки и открыл вездеходом первый замок. Да, это штучка работает не хуже сушеной руки Фортуны.

Я прошел всю контору кабинет за кабинетом, но в тот день машинки стояли в чехлах, телефоны молчали, и молодые карьеристы решили не жертвовать воскресным гольфом ради дальнейших побед. Даже у телетайпов был выходной.

Дойдя до приемной Крузмарка, я включил флюоресцентные лампы, установил на длинном столе фотокамеру «Минокс» и пюпитр, куда кладутся бумаги для копирования. Для того чтобы открыть запертые ящики стола и картотеки, понадобился только перочинный ножик и разогнутая скрепка. Что именно я ищу, я не знал, но, видимо, Крузмарку было что скрывать, коли он послал громил по мою душу.

День тянулся медленно и скучно, я листал бесконечные папки и фотографировал все, что вызывало хоть какие-то подозрения. И все же улов мой был невелик. Несколько подправленных деклараций судового груза, письмо к конгрессмену-взяточнику – и больше ничего криминального. Правда, это не значило, что Крузмарк чист. У любой крупной компании есть грешки, надо только знать, где искать.

Я отснял пятнадцать пленок. Копировал все крупные договоры. Я знал: под аккуратными цифрами прячется достаточно нарушений, чтобы на полгода задать работы окружной прокуратуре.

Покончив с картотекой, я прошел с помощью вездехода в кабинет Крузмарка и остановился у зеркального бара. Потом с пузатым хрустальным бокалом в руке я осмотрел все панели и заглянул за картины, но не нашел ни сейфа, ни стенного тайника.

Вообще, в комнате ничего не было, кроме дивана, бара и стола с мраморной крышкой. Ни картотеки, ни шкафов, ни полок. Я поставил опустевший бокал на середину блестящей столешницы. И тут опять же пусто. Где письма? Где хоть подставка для ручек и карандашей? Один Нептун замер в дальнем конце стола над собственным безупречным отражением.

Я заглянул под мраморную столешницу. В нее был хитроумно вделан невидимый со стороны выдвижной стальной ящичек. Он оказался не заперт. Я тронул рычажок сбоку, щелкнул язычок, и ящичек выехал вперед на потайных пружинах, словно лоток кассового аппарата. Внутри оказались несколько дорогих перьевых ручек, фотокарточка Маргарет в серебряной овальной раме, кортик с рукоятью из слоновой кости с золотыми вставками, какие-то письма.

Ага, а вот этот конверт я уже видел. Внутри оказалась карточка с тисненой пентаграммой. К тому времени я уже малость поднаторел в латыни. Крузмарку, оказывается, тоже прислали приглашение на черную мессу.

Глава 42

Я вернул все на места и убрал камеру. Прежде чем уйти, я вымыл бокал в хозяйской уборной и осторожно поставил его на полку рядом с остальными. Сначала я собирался оставить его на столе, чтобы Крузмарку было о чем поразмыслить в понедельник утром, но потом эта идея уже не показалась мне столь привлекательной.

На улице сильно похолодало, шел дождь. Я поднял воротник пиджака, перебежал Лексингтон-авеню и нырнул в Центральный вокзал. Из первой же телефонной будки я позвонил Епифании и спросил, когда она будет готова.

– А я всегда не против…

– Это очень заманчиво, котенок, но у нас есть дело. Возьми такси, через полчаса жду тебя в конторе. Сперва поужинаем, а потом на лекцию сходим.

– На какую лекцию?

– Ну, или на проповедь.

– Проповедь?

– Захвати мое пальто из шкафа и смотри, не опаздывай.

Прежде чем спуститься в метро, я нашел газетный ларек, при котором имелся слесарь, и заказал дубликат Нуссбаумова вездехода. Оригинал же я сунул в конверт, заклеил и бросил в почтовый ящик рядом с камерой хранения.

Я доехал по короткой ветке до Таймс-сквер. Снаружи по-прежнему моросило, на мокром тротуаре огненными змеями извивались отражения светофоров и неоновых слов. Я перебегал от козырька к козырьку, стараясь не промокнуть. В барчики и дешевые пассажи набились торговцы наркотиками, проститутки и их сутенеры, жалкие, как мокрые кошки. Я купил себе горсть сигар в магазине на углу и сквозь морось прочел бегущие буквы на фасаде башни «Таймс»: «Столкновения тибетских и китайских войск в Лхасе».

В десять минут седьмого я вошел в контору и увидел Епифанию, сидевшую в кресле из поддельной кожи. Она была в своем потрясающем синем костюме и выглядела просто сногсшибательно. На вкус же и на ощупь…

– А я скучала, – шепнула она, легонько касаясь повязки у меня на левом ухе и выбритой полянки на голове. – Господи, Гарри, что с тобой случилось?

– Ничего. Жив-здоров. Правда, может, подурнел малость.

– Ты с этим шрамом на лбу на Франкенштейна похож.

– Наверно. Я в зеркало теперь стараюсь не смотреть.

– А с губами-то что! Бедный ты мой…

– А нос как?

– Как раньше, картошкой. Только распух немного.

Мы пошли в «Линди». Я сказал Епифании, что, если кто-нибудь будет на нас глазеть, остальные решат, что мы какие-нибудь знаменитости. Но никто нами не заинтересовался.

– К тебе этот лейтенант приходил? – спросила Епифания, макая креветку в обложенную льдом мисочку с соусом «коктейль».

– Ага. Порадовал, прямо к завтраку. Ты молодец, что секретаршей назвалась.

– А я талантливая.

– Тебе, вообще, в актрисы надо. Как ты Стерна: за один день два раза.

– Ну у меня же много лиц. И у тебя тоже.

– Это что, вуду?

– Нет, милый, это – закон жизни.

В восемь вечера мы уже ехали парком в сторону центра. Проезжая мимо озера, я спросил Епифанию, почему в тот раз ее община устроила жертвоприношение под открытым небом, а не в хамфо. Она сказала что-то про древесного лоа.

– Лоа?

– Лоа – это духи. Воплощения Бога. Их очень много: рада лоа и петро лоа, добрые и злые. Дамбалла это лоа. Бадэ – лоа ветра. Согбо – лоа молнии. Барон Самди – хранитель кладбища, бог страсти и земной любви. Папа Легба хранит дома и места собраний, заборы и изгороди. Мэтр Карфур – страж перекрестков.

– Вот этот, наверно, мой лоа-хранитель, – сказал я.

– Он хранитель колдунов и магов.

Новый храм надежды по Сто сорок четвертой улице некогда был кинотеатром. Над тротуаром навис старый козырек с огромной надписью «Эль Сифр» по всем трем сторонам. Я припарковался неподалеку, взял под руку Епифанию и пошел с ней на яркий свет.

– А зачем тебе Эль Сифр? – спросила Епифания.

– Это он мне снится.

– Сифр?

– Ага. Добрый доктор Цифер.

– Как это?

– А так. Пророк он только раз в неделю. Я его, знаешь, во скольких ролях уже наблюдал? Он как хамелеон.

Епифания сжала мне руку.

– Осторожней, Гарри, пожалуйста, осторожней!

– Да уж постараюсь.

– Не шути с этим! Если все так, как ты говоришь, у него большая власть. Нельзя с ним шутить.

– Ну давай, заходим.

Возле пустой билетерской будки стояла вырезанная по контуру и усиленная картоном фотография Цифера в человеческий рост. Мой клиент в костюме восточного шейха простирал длань, приглашая верующих в храм. Фойе было с помощью гипса и позолоты превращено в подобие пагоды – роскошный интерьер для киношной публики. Только теперь на прилавках вместо воздушной кукурузы, конфет и напитков разместилось полное собрание душеспасительных брошюр.

Мы нашли себе места рядом с центральным проходом. За ало-золотым занавесом негромко вздыхал орган. Партер и балкон были забиты до отказа. Я был единственный белый во всем зале, но никто, кроме меня, как будто не замечал этого.

– Это что за разновидность? – спросил я, подразумевая данное религиозное течение.

– Тот же баптизм, только с претензиями. – Епифания сложила на коленях обтянутые перчатками ладошки. – Церковь преподобного Лава. Только не говори, что ты про нее не слышал.

Мне оставалось только сознаться в моем невежестве.

– Так вот, у него лимузин в пять раз больше, чем у тебя контора.

Свет в зале погас, орган зазвучал громче, и занавес открылся, явив нашим глазам хор из ста человек в белом, построенных в форме креста. Прихожане поднялись и запели «Иисус был рыбаком». Я стал хлопать в ладоши вместе с остальными, с улыбкой глядя на Епифанию, наблюдавшую за церемонией со строгой отстраненностью правоверного, попавшего к язычникам.

Музыка пошла крещендо, и на сцене появился шоколадный человечек, облаченный в белый атлас. Ручки его были унизаны алмазными перстнями. Хор, по-военному маршируя, с безупречной точностью перестроился вокруг него, и крест превратился в белые лучи, расходящиеся от взошедшей луны.

Я перехватил взгляд Епифании и одними губами спросил ее:

– Это Лав?

Она кивнула.

– Братья и сестры, прошу вас, садитесь, – пронзительно возгласил преподобный Лав смешным тоненьким голоском мультяшного персонажа. – Братья и сестры, приветствую вас в Новом Храме Надежды. Сердце мое радуется вашим голосам. Вы знаете, что сегодня – не просто обычная наша встреча. Сегодня нас почтил своим присутствием человек святой жизни, прославленный Эль Сифр. Эль Сифр придерживается иной веры, но я глубоко уважаю его, ибо мудрость его велика, и он многому может научить нас. Выслушаем же с вниманием и с пользою для души слова нашего досточтимого гостя.

Преподобный Лав обернулся к кулисам и раскинул руки. Хор грянул припев из гимна «Восходит новый день». Под рукоплескания прихожан на сцену вихрем вылетел Луи Цифер.

Я рылся в дипломате в поисках моего бинокля с десятикратным увеличением. Тюрбан, расшитый балахон – может, это и правда другой человек? Я навел фокус и увидел все то же лицо.

– То мавр, его узнал я горны, – шепнул я, наклонившись к Епифании.

– Что?

– Это Шекспир.

Епифания взглянула на меня с недоумением. Эль Сифр обратился к слушателям с затейливым восточным приветствием.

– Да пребудет с вами всяческое благополучие, – сказал он с низким поклоном. – Не сказано ли, что райские врата открыты для любого, кто дерзнет войти?

– Аминь, аминь, – отозвалось несколько голосов из зала.

– Разве кроткие наследуют землю? Ложь! Сильные наследуют ее. Разве не это видим мы каждый день? Разве лев не пожирает агнца; разве сокол не упивается воробьиной кровью? Отрицающий это отрицает порядок Вселенной.

– Верно! Верно! – горячо отозвался голос с балкона.

– Нагорная проповедь наизнанку, – язвительно шепнула моя спутница.

Цифер шагал взад-вперед по авансцене. Руки его были сложены, точно в мольбе, но в глазах горела неистовая ярость.

– Повозкой правит рука, сжимающая хлыст. Наездника не жалят острия шпор. В нашей жизни сила – вопрос воли. Так не будьте же ланями – будьте волками!

На каждую его фразу паства отвечала рукоплесканиями и сочувственными выкриками. Люди повторяли его слова, как на уроке Закона Божьего:

– Волками… волками…

– Оглянитесь. Посмотрите на улицы, на толпы, их наполняющие. Разве не сильный правит в этом мире?

– Сильный! Сильный!

– А робкий? Робкий в молчании несет свой крест.

– Аминь! Воистину так!

– Мир – пустыня. Лишь сильный выживет в ней.

– Аминь! Только сильный…

– Так не будьте же агнцами. Будьте львами, будьте волками! Пусть других ведут на заклание! Не сбивайтесь в трусливое стадо. Закалите сердца в дерзких деяниях. Если лишь одному суждено победить, то пусть это будешь ты!

– Лишь одному… в дерзких деяниях… львами…

Они ели у него с ладони. Он кружил по сцене, как дервиш, одежды его раздувались, певучий голос околдовывал паству.

– Будьте сильны. Не знайте страха. Знайте жажду боя и мудрость отступления. Если представился случай, хватайте его, как лев хватает добычу. Зубами вырвите победу из поражения, вырвите и упейтесь ею. Страшней человека нету зверя на земле. Так чего вам бояться?

Он радел и проповедовал, он выкрикивал злые слова о силе и власти. И стадо его ревело безумную литанию. Даже певчие в хоре кричали и в ярости потрясали кулаками.

Я впал в какое-то оцепенение и уже не вслушивался в слова, как вдруг мой клиент сказал нечто, что заставило меня вздрогнуть.

– Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его. – Мне показалось, что Эль Сифр смотрит прямо на меня. – Цитата хороша, но я говорю: если глаз ближнего твоего соблазняет тебя, вырви его. Выбей! Выцарапай! Око за око!

Слова его пронзили меня насквозь. Я подался вперед, ловя каждый звук.

– Подставь другую щеку? Вздор! Не дай себя ударить. Если ближний твой имеет зло на тебя в сердце своем – вырежь у него сердце. Не будь жертвой. Ударь первым! Если глаз его злоумышляет против тебя – ослепи его, если сердце злоумышляет – вырви сердце. Если любой член его злоумышляет против тебя – отсеки его и воткни ему в глотку.

Голос его перекрывал рев стада. Я сидел, не чувствуя своего тела, не в силах пошевелиться. Что же это? С ума я схожу или действительно Цифер описал сейчас все три убийства?

Наконец Эль Сифр победно воздел руки.

– Будьте сильны, – прокричал он. – Поклянитесь мне!

Зал бесновался.

– Клянемся! Клянемся!

Хор снова перестроился и грянул бравурную аранжировку гимна «Сильна десница Господня». Эль Сифр исчез за кулисами.

Я схватил Епифанию за руку и потащил за собой. Бормоча извинения, я пробился сквозь толпу в проходе, мы пробежали через фойе и оказались на улице.

У обочины дожидался серебристо-серый «Роллс-Ройс». Знакомый шофер в ливрее, прислонившийся к переднему крылу автомобиля, засуетился и встал по стойке смирно, увидев, что дверь с надписью: «Запасный выход» отворилась и поперек тротуара расстелился прямоугольный коврик света. Вышли и оценили ситуацию: двое негров-охранников в костюмах и темных очках, надежно-непробиваемые, как Великая Китайская стена.

Потом появился Цифер, с боков возникла еще парочка тяжеловесов, и все пятеро направились к машине.

– Простите, можно вас… – Я подался вперед и был тут же скручен главным верзилой.

– Ты смотри, без глупостей, – сказал он, перекрыв мне дорогу.

Спорить я не стал. Возвращение под своды больницы не входило в мои планы. Шофер открыл заднюю дверцу автомобиля. Я перехватил взгляд мужчины в тюрбане. Цифер равнодушно посмотрел на меня, приподнял подол своего одеяния и уселся в машину. Шофер захлопнул дверцу.

Я смотрел вслед удаляющемуся «роллс-ройсу» поверх могучего плеча охранника. Тот стоял передо мной с невозмутимостью статуи и ждал повода. Епифания подошла ко мне и взяла меня под руку.

– Пойдем домой, – сказала она. – Растопим камин.

Глава 43

Утро Вербного воскресенья было сонное и сладостное. Все было ново в это утро: я проснулся рядом с Епифанией, на полу, среди подушек и перепутавшихся простыней. В камине оставался один-единственный обгорелый кусок полена. Я сварил кофе и принес из-под двери воскресные газеты. Не успел я досмотреть комиксы, как проснулась Епифания.

– Ну как спалось? – спросила она, забравшись ко мне на колени. – Снов плохих не было?

– Вообще ничего не снилось, – сказал я, поглаживая ее шоколадно-бархатный бочок.

– Вот и хорошо.

– Может, заклятие спало?

– Может быть. – Она тепло дышала мне в шею. – Зато он теперь мне приснился.

– Кто? Цифер?

– Ну да, Цифер, Сифр или как его там. Мне приснилось, что я сижу в цирке, а он – конферансье. А ты был клоуном, вас там несколько было.

– И что еще?

– А ничего почти. Это был хороший сон.

Епифания замолчала и выпрямилась:

– Гарри, какая связь между ним и Джонни?

– Сам не знаю. Как будто два колдуна тягаются, а я между ними попал.

– Это Эль Сифр попросил тебя найти отца?

– Да.

– Гарри, будь осторожен. Не доверяй ему.

«А тебе-то верить можно?» – подумал я, обнимая ее худенькие плечи.

– Не бойся, я не пропаду.

– Я люблю тебя. Господи, только бы с тобой ничего не случилось!

Мне хотелось сказать ей, что я люблю ее, хотелось повторять это снова и снова, но я промолчал.

– Это у тебя девичье увлечение, – сказал я, чувствуя, как колотится сердце.

– Я не ребенок. – Она посмотрела мне в глаза. – Я отдалась Баке, когда мне было двенадцать лет. Это было жертвоприношение.

– Кто это – Бака?

– Это злой лоа, очень могущественный и опасный.

– Как же твоя мать допустила?

– Для нас это была честь. Ритуал совершил самый могущественный хунган в Гарлеме. И он был на двадцать лет тебя старше, так что не говори мне, что я маленькая!

– А я люблю, когда ты злишься. У тебя глаза светятся, как угольки.

– Как же можно злиться на такого славного?

Она поцеловала меня, я поцеловал ее, и мы любили друг друга в то утро в кожаном кресле среди разбросанных комиксов.

Потом, после завтрака, я отнес в спальню стопку библиотечных книг, улегся и приготовился грызть гранит науки. Епифания в моем халате и собственных очках для чтения пристроилась рядом.

– Так, картинки не смотри, только зря время потратишь, – заявила она, отбирая у меня книгу и закрывая ее.

– Вот. – Она протянула мне фолиант весом килограммов в пять. – Я тут тебе отметила главу – в ней все про черную мессу. Тут литургия подробно описана: и латынь задом наперед, и дефлорация девственницы на алтаре…

– Похоже на то, что с тобой было.

– Да, что-то общее есть. Жертвоприношение, танцы, пробуждаются сильные страсти. Разница в том, что мы пытаемся умилостивить злые силы, а сатанисты помогают им.

– Ты что, действительно веришь в силы зла?

Епифания улыбнулась:

– Иногда ты сам как ребенок. Когда Сифр является тебе во сне, разве ты не чувствуешь, что это и есть зло?

– Предпочитаю ощущения поинтересней. – Я обвил рукой ее тонкую талию.

– Не шути с этим, Гарри. Это не просто мошенники, у них есть власть, власть от дьявола. Если ты не сможешь защитить себя, – это конец.

– Намекаешь на то, что пора перейти к книжкам?

– Врага нужно знать. Вот. – Епифания постучала пальцем по странице. – Прочтешь вот эту главу и следующую, о призвании дьявола. Я еще у Кроули кое-что интересное подчеркнула… Так. Реджинальда Скотта можешь не читать…

Она сложила книги стопкой в порядке важности – прямо как круги ада – и оставила меня с ними наедине.

Я читал, пока не стемнело, проходил краткий курс сатанизма. Епифания растопила камин, а в ответ на приглашение отужинать у Кавано словно из ниоткуда появилась пряная рыбная похлебка: пока я прохлаждался в больнице, моя девочка не теряла времени. Мы ужинали при свете камина, по стенам бесенятами скакали наши тени. Говорили мало: я все читал в ее глазах. Это были самые красивые глаза на свете.

Но все хорошее когда-нибудь кончается. Где-то в полвосьмого я стал собираться. Надел джинсы и темно-синюю водолазку, зашнуровал крепкие туристские башмаки на резиновом ходу. Потом зарядил свою черную «лейку» пленкой повышенной чувствительности и достал из кармана пальто револьвер. Епифания, взъерошенная, закутанная в одеяло, сидела у огня и молча следила за моими приготовлениями.

Я разложил на обеденном столе орудия труда: фотоаппарат, две запасные катушки пленки, револьвер, наручники из дипломата и неизбежные болванки. Затем прицепил к связке вездеход Нуссбаума и пошел в спальню. В ящике под рубашками лежала коробка с обоймами. Я завязал пять запасных патронов в угол носового платка, повесил на шею фотоаппарат и надел авиационную куртку, оставшуюся у меня еще с войны. Все нашивки с нее были спороты, чтобы не отсвечивали в темноте. К тому же она была подбита овечьей шерстью и очень подходила для зимних прогулок на свежем воздухе. Револьвер с патронами в правый карман, остальное добро – в левый.

Я наклонился к Епифании, скользнул рукой под одеяло и обнял ее напоследок.

– Ты приглашение забыл, – сказала она.

– Ничего. Я без приглашения.

– А бумажник? Его тоже оставишь?

Она была права. Бумажник так и лежал в кармане пиджака. Смеясь, мы принялись целоваться, но она вздрогнула и отстранилась, зябко кутаясь в одеяло.

– Иди уже. Скорей уйдешь – скорей вернешься.

– Не волнуйся.

Она улыбнулась, доказывая, что с ней все хорошо, но в распахнутых глазищах стояли слезы.

– Будь осторожней.

– Это мой принцип.

– Я буду ждать.

– Цепочку накинь. – Я взял бумажник и вязаную шапочку. – Ну все, мне пора.

Епифания рванулась ко мне по коридору, роняя по пути одеяло, словно нимфа, выходящая из волн. У дверей последовал еще один долгий влажный поцелуй.

– Вот. Всегда держи при себе. – Она сунула мне в руку какой-то маленький предмет.

Это был круглый кусочек кожи, на изнанке которого чернилами было грубо нарисовано дерево и две ломаные молнии по бокам.

– Это что?

– Оберег, талисман, амулет – это по-разному называют. Видишь символ? Это Гран Буа – очень могущественный лоа. С ним тебе никакие беды не страшны.

– Помнишь, ты тогда сказала, что мои дела плохи?

– Помню. Тебе и сейчас любая помощь пригодится.

Я сунул амулет в карман, и мы снова поцеловались, торжественно и невинно. Больше ничего сказано не было. Шагая к лифту, я слышал, как звякнула цепочка. Почему я не сказал ей тогда, что люблю ее?

Я доехал на метро до станции «Юнион-сквер», быстро сбежал по железным ступеням на платформу линии Интерборо, но поезд ушел у меня из-под носа. Прождав какое-то время и прикончив пакетик арахиса за один цент, я сел в следующий. В вагоне почти никого не было, но я остался стоять. Поезд тронулся. Прислонившись к дверям, я смотрел, как уплывает грязная белая плитка.

Потом поезд въехал в тоннель и обогнул невидимый угол. Лампы в вагоне замигали. Железные колеса издавали орлиные вскрики. Я взялся за поручень и стал глядеть в темноту. Поезд набрал скорость, секунда – и в темноте промелькнули очертания заброшенной платформы.

Чтобы разглядеть ее, нужно было смотреть очень внимательно. Только свет нашего поезда, отраженный от покрытой сажей плитки, выдавал призрачное существование станции «Восемнадцатая улица». Большинство пассажиров, ежедневно в течение всей жизни проезжающих здесь по будням туда и обратно, ни разу не видели ее. На официальной карте метро этой станции не было.

Я разглядел мозаичные цифры, украшавшие каждую колонну, и темную пирамиду мусорных баков у стены. Потом мы снова въехали в тоннель, и станция исчезла как забытый сон.

Я сошел на следующей остановке под названием «Двадцать третья улица», поднялся вверх по лестнице, перешел дорогу, снова спустился в метро и за пятнадцать центов купил новый жетон. На платформе несколько человек дожидались поезда из центра. Я принялся рассматривать плакат с новой Мисс Рейнгольд[58], которой кто-то ручкой пририсовал усы. Поперек ее лба красовалась надпись карандашом: «Сохраним здравый рассудок!»

Подъехал поезд с табличкой «Бруклинский мост», и все, кто был на станции, исчезли в вагонах, кроме старушенции, переминавшейся с ноги на ногу в дальнем конце платформы. Я прогулочным шагом двинулся в ее сторону, с притворным интересом рассматривая веселого джентльмена, получившего работу благодаря «Нью-Йорк Таймс», и симпатягу-китайчонка, уплетающего ломоть ржаного хлеба.

Старушенция не обращала на меня никакого внимания. На ней было поношенное пальто, на котором не хватало нескольких пуговиц, а в руках она держала хозяйственную сумку. Краем глаза я видел, как она вскарабкалась на деревянную скамейку и принялась вывинчивать лампочку.

К тому моменту, как я добрался до нее, она уже слезла и упрятала свою добычу в сумку.

– Напрасно вы мучаетесь, – сказал я. – Эти лампочки все равно не годятся: у них у всех резьба в другую сторону.

– Не понимаю, что вы такое говорите, – ответствовала старушка.

– Министерство транспорта специально везде ставит такие лампочки с обратной резьбой, чтобы их не таскали. В обычный патрон их не ввинтишь.

– Что вы такое придумали, не понимаю. – Старушка, не оглядываясь, поспешно ретировалась на другой конец зала. Я дождался, пока она скроется за дверью дамской уборной, и стал спускаться по узкой металлической лесенке у края платформы. Мимо с ревом пролетел экспресс.

Вдоль рельсов пролегла тропинка, ведущая в темноту. В этой темноте на большом расстоянии друг от друга, указывая путь в тоннеле, слабо горели маломощные лампочки. Между поездами было очень тихо, и я спугнул нескольких крыс, порскнувших мимо меня по усеянной шлаком балластной подушке.

Тоннель был похож на бесконечную пещеру. С потолка капала вода, грязные стены заросли слизью. Прошел местный поезд из центра. Я вжался в липкую стену и смотрел в яркие окна, пролетающие у самого моего лица. Маленький мальчик, уткнувшийся носом в стекло, вдруг увидел меня. Скучающее личико озарилось удивлением, он поднял было пальчик, указывая на меня, но поезд уже умчал его.

Мне казалось, что я прошел уже много больше, чем пять городских кварталов, разделяющих две станции. Иногда попадались ниши с шахтами и железными лестницами, ведущими наверх. Я поспешно шел вперед, сунув руки в карманы, чувствуя успокоительное прикосновение шершавой рукояти револьвера с резными шашечками.

Вдруг в десяти метрах от меня возникла лестница, ведущая на платформу. Закопченная плитка поблескивала, как посеребренные луной развалины храма. Я замер на месте и затаил дыхание. Сердце колотилось об «лейку». Где-то впереди раздался детский крик.

Глава 44

Эхо повторило его. Я долго прислушивался. Похоже было, что крик доносится с противоположной платформы. Перебраться через четыре пары рельсов – задача не самая простая. Я задумался было, не безопасней ли будет посветить фонариком, но вспомнил, что фонарик остался дома.

Двойные ленты рельсов отражали свет далеких фонарей. Несмотря на темноту, я разглядел ряды железных балок, похожих на черные стволы деревьев в полуночном лесу. Чего я не видел, так это собственных ног, зато коварное присутствие во мраке контактного рельса с бегущим по нему электричеством ощущал великолепно.

Послышался шум приближающегося поезда. Я обернулся и посмотрел в жерло тоннеля. С моей стороны путей все было чисто. Шел местный из центра. Когда он пролетал мимо заброшенной платформы, я воспользовался случаем, под его прикрытием пробрался между балок и перешагнул через два контактных рельса. Потом, ступая по шпалам, я пошел вдоль полотна, по которому ходит экспресс из центра.

Снова раздался шум. Я обернулся и обомлел: по тоннелю на меня летел поезд. Я шагнул между балок, разделяющих магистральные пути, мельком гадая, заметил ли меня машинист. Поезд промчался мимо, воя и стреляя искрами из-под грохочущих колес, словно рассерженный дракон. Я перешагнул последний контактный рельс и взобрался на противоположную платформу. Все звуки потонули в оглушительном шуме. Когда четыре красных огонька заднего вагона мигнули в последний раз и погасли, я уже стоял, вжавшись в холодный кафель стены.

Детский плач затих, или же его не было слышно поверх монотонного гудения голосов. Казалось, что слова не имеют смысла, но из книг, прочитанных сегодня вечером, я знал, что это вывернутая латынь. Значит, к началу службы я опоздал.

Я достал револьвер и медленно пошел вдоль стены. Впереди виднелось пятно слабого, размытого света. Скоро я различил странные тени, мечущиеся в холле, служившем некогда входом на станцию.

Турникеты и пропускные воротца из холла давным-давно убрали. Из моего угла мне видны были толстые черные свечи, прилепленные вдоль внутренней стены. Если у них тут все по правилам, то свечи должны быть сделаны из человеческого сала, как те, что я нашел у Мэгги в ванной.

Пришедшие на мессу были одеты в длинные балахоны. У каждого на лице была маска животного. Козлы, тигры, волки, рогатые твари всех мастей задом наперед читали литанию. Я опустил револьвер в карман и взял «лейку».

Свечи окружали низкий алтарь, покрытый черной тканью. На кафельной стене над ним висел перевернутый крест.

Главный жрец, жирный и розовый, был облачен в черную ризу, богато расшитую золотыми символами каббалы. Спереди она была распахнута, видно было голое тело. Его член торчал вверх и слегка подрагивал в свете свечей. По обе стороны алтаря двое молодых служек в одних только тонких стихарях раскачивали кадила. Плыл острый и сладкий запашок горящего опиума.

Я сделал несколько снимков жреца и его пастушков. Больше ничего снять не получалось: мало света. Толстяк читал перевернутые молитвы, люди вокруг кричали и хрипели. Мимо прогрохотал экспресс в сторону центра, и я сосчитал их в дрожащем свете. Всего семнадцать человек вместе со жрецом и служками.

Под своими балахонами все они были голые. Мне показалось, что я видел Крузмарка: крепкое стариковское тело и львиная маска. В темноте блеснула серебряная седина. Он кричал и притопывал вместе с остальными. Пока шел поезд, я успел сделать еще четыре кадра.

Жрец взмахнул рукой, и из тени вышла прелестная девочка-подросток. На ней были траурные одежды, ее длинные, до пояса, золотые волосы словно светились в темноте. Она стояла очень тихо, а жрец расстегивал застежки. Черная ткань беззвучно скользнула на пол, обнажив в свете свечей ее худые плечики, чуть наметившиеся груди и золотой пушок внизу.

Жрец повел ее к алтарю. Я снимал. Девушка двигалась медленно, словно во сне, видимо, под действием сильного транквилизатора. Ее положили навзничь на алтарь, и она бессильно свесила ноги и раскинула ладони. Жрец вложил ей в кулачки короткие и толстые черные свечи.

– О Люцифер, – пропел он, – заклинаем тебя, прими непорочную чистоту девы.

Он опустился на колени и поцеловал девушку между ног. На спутанном золоте остались блестящие капельки слюны.

– Прими эту девственную плоть во славу божественного имени твоего.

Он поднялся на ноги, и один из служек протянул ему открытый серебряный ларец. Жрец взял из ларца облатку для причастия и вышвырнул остальное под ноги пастве. Под перевернутые молитвы люди принялись топтать прозрачные кружочки, некоторые мочились на них, и струйки шумно разбивались об пол.

Служка протянул жрецу высокий серебряный потир. Другой собрал с пола раскрошенные облатки и высыпал их в него. Жрец поставил потир на прелестный девичий живот. Зрители топтались вокруг, сипло дыша, как свиньи во время случки.

– О Астарот! О Асмодей! Князья дружества и любви, примите кровь, что прольется во славу вашу.

Пронзительный вопль ребенка перекрыл похотливое хрюканье. Из тени выступил служка с брыкающимся младенцем на руках. Жрец ухватил младенца за ножку и поднял высоко вверх. Человечек бился и кричал.

– О Ваалберит! О Вельзевул! – прокричал жрец. – Во имя ваше приношу в жертву чадо сие!

Все произошло очень быстро. Жрец передал ребенка служке, а тот протянул ему нож. Лезвие, блеснув, перехватило ребенку горло. Крошечное существо изогнулось в судороге, крик перешел в задушенный клекот.

– Посвящаю тебя господу нашему Люциферу. Да пребудет с тобой мир, дарованный им.

Ребенок умер. У меня кончилась пленка.

Утробные стоны перекрывали нарастающий гул поезда. Я присел на слабых ногах и, привалившись к стене, стал заряжать в «лейку» новую пленку. Меня никто не заметил. Служка потряс обмякшее тельце над потиром, извлекая последние бесценные капли. Ярко-алые брызги блестели на грязных стенах, на бледной коже девушки на алтаре. Если бы каждый щелчок «лейки» нес в себе пулю! Если бы можно было выплеснуть на забытые стены другую кровь!

С ревом и грохотом через станцию пролетел поезд, безжалостный свет упал на людей и их дела. Жрец отпил из потира, а остальное выплеснул в толпу. Маски завыли в бешеном упоении. Мертвого младенца отбросили в сторону. Служки, закинув головы и заходясь смехом, ласкали друг друга.

Жрец, оплывая розовым жиром, сбросил ризу, опустился на колени перед забрызганной кровью девушкой и собачьими рывками забился в ней. Девушка лежала неподвижно. В кулачках у нее по-прежнему торчали свечи, широко раскрытые глаза слепо уставились в темноту.

Люди обезумели. Они срывали с себя ризы и маски и яростно совокуплялись прямо на каменном полу. Мужчины и женщины сцеплялись во всех возможных сочетаниях, некоторые даже вчетвером. Яркий свет из окон проезжающего поезда погнал по стенам их обезумевшие тени. Их крики и стоны были слышны даже поверх бешеного грохота колес.

Крузмарк навалился на маленького волосатого человечка с большим брюхом. Они пристроились у входа в мужскую уборную и в мелькающем свете были похожи на актеров из немого порнофильма. Я убил целую пленку на утехи знатного кораблестроителя.

Веселье продолжалось самое большее еще полчаса. Для подземных оргий было еще рановато: холодный и мокрый ветер остудил, в конце концов, даже самых пылких поклонников Сатаны. Скоро они уже бродили по станции, подбирая разбросанную одежду, ворча искали в темноте запропастившиеся ботинки.

Я не забывал следить за Крузмарком. Он спрятал свое одеяние в баул и помог кому-то отряхнуться. Крест и черное покрывало с алтаря убрали, кровавые пятна оттерли тряпками. Потом деловито погасили свечи и понемногу разошлись, кто по одному, кто парами, кто в сторону центра, кто – наоборот. Несколько человек, вооруженных фонариками, двинулись к противоположной платформе. У одного в руке был тяжелый мешок. С мешка капало.

Крузмарк ушел одним из последних. Несколько минут он о чем-то шептался со жрецом. Девушка, как зомби, с потерянным видом топталась у них за спиной. Потом они пожали друг другу руки, как пресвитериане по окончании службы, и Крузмарк двинулся по опустевшей платформе в сторону центра. Он прошел совсем близко от меня. Я мог бы протянуть руку и коснуться его.

Глава 45

Крузмарк вошел в тоннель и быстро двинулся по узкой дорожке. Очевидно, он уже не первый раз совершал подобные прогулки. Я дал ему дойти до первой голой лампочки и двинулся следом. Я шел за ним шаг в шаг, беззвучно, благодаря резиновым подошвам. Если он вдруг обернется, пиши пропало. Следить за клиентом в тоннеле – все равно что собирать доказательства адюльтера, спрятавшись под кроватью.

Поезд в сторону центра пришелся очень кстати. Когда дальний гром экспресса превратился в металлическое крещендо, я изо всех сил рванулся вперед. Шлепки резиновых подошв потонули в реве поезда. Револьвер я держал в руке. Крузмарк ничего не услышал.

Когда мимо пронесся последний вагон, Крузмарк исчез. Что же это? Шел от меня в десяти метрах – и растворился. В тоннеле, что характерно! Еще через пять шагов я увидел открытую дверь. Это был служебный выход или что-то вроде того, и Крузмарк уже начал взбираться по железной лестнице, приваренной к стене.

– Стоять! – Я обеими руками навел на него револьвер.

Крузмарк обернулся. Он мигал глазами, пытаясь рассмотреть меня в полутьме.

– Ангел?

– Лицом к лестнице! Руки над головой! Взялся за ступеньку!

– Не дури, Ангел. Договоримся.

– Быстро! – Я чуть опустил дуло револьвера. – Первый раз стреляю в колено. До смерти будешь с палкой ползать.

Крузмарк бросил на пол кожаную сумку и сделал, как я сказал. Я подошел к нему сзади и быстро прощупал. Чисто. Тогда я достал наручники и прицепил его за руку к ступеньке. Он обернулся ко мне, и я со всей силы врезал ему левой по зубам.

– Сволочь! – Я вдавил дуло ему под подбородок, заставив задрать голову. Глаза у него выкатились, как у заарканенного жеребца. – Башку бы тебе разнести, гад, так чтоб мозги по стенке.

– Ты что б-белены объелся?

– Ага. И давно уже. Еще с тех пор, как ты натравил на меня своих мордоворотов.

– Это ошибка…

– Заткнись! Хватит мне дерьмо всякое вешать. Зубы мои не хочешь посмотреть? – Я оскалился, показывая ему временные коронки. – Твои орлы постарались.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Еще как понимаешь. Ты меня подставил, а теперь выкручиваешься. Ты мне с самого начала врал. Эдвард Келли[59] – маг времен королевы Елизаветы. Поэтому ты и взял его имя, а не из-за Маргарет.

– Да ты сам все знаешь.

– Ага, подначитался малость. Подтянулся по черной магии. Так что можешь мне не рассказывать, как служанка твоей Мэгги таро подсунула, когда та еще под стол пешком ходила. Это ты ее научил. Ты сатанист.

– Да, потому что я не дурак. Князь тьмы покровительствует сильным, Ангел. Приди к нему, и твоя жизнь изменится к лучшему. Ты сам удивишься.

– К лучшему? Детей, что ли, буду резать? Ребенка вы где украли?

Крузмарк презрительно усмехнулся.

– Никто никого не крал. Мы его купили, и за хорошие деньги. Одним голодранцем меньше – налогов меньше платить. Ты ведь налоги платишь?

Я плюнул ему в лицо. В первый раз в своей жизни я плюнул в лицо человеку.

– Рядом с тобой таракан – избранник Божий. Я их давлю, и мне начхать. А тебя раздавить – еще и удовольствие. Начнем сначала. Давай про Фаворита. Все выкладывай: что видел, что слышал.

– С чего бы? – Крузмарк вытер плевок. – Ты ж меня не убьешь: кишка тонка.

– А мне и не надо убивать. Я просто уйду, а ты останешься. Может, тебя и найдут через месячишко. А ты, пока ждешь, можешь считать поезда – тоже развлечение.

Крузмарк слегка побледнел, но продолжал блефовать.

– И что тебе это даст?.. – Остальное потерялось в шуме поезда. Я переждал, пока состав пройдет.

– Моральное удовлетворение. У меня ведь еще и карточки на память останутся. Вот только проявить надо. – Я поднес к его лицу желтую кассету с пленкой.

– Мне больше всего понравилось, как ты там с толстяком упражнялся. Эти я, может, даже увеличу.

– Врешь.

– Да ну? – Я показал ему «Лейку». – Вот, две по тридцать шесть. Черным по белому, как говорится.

– Там света мало было.

– Это смотря какая пленка. Ты, видно, в фотографии-то не очень? Ну вот. Я особо ценные у вас в конторе на доску объявлений повешу. Может, в газетах заинтересуются. А уж в полиции и подавно… – Я повернулся, собираясь уходить.

– Ну, бывай. Ты знаешь, что? Помолись дьяволу. Может, придет, отстегнет тебя.

Высокомерная улыбка Крузмарка растаяла, он озабоченно нахмурился.

– Погоди, Ангел. Надо поговорить.

– Давай. Ты говори, а я послушаю.

Крузмарк протянул мне свободную руку:

– Отдай мне пленку. Я тебе все расскажу.

Я даже засмеялся.

– Не пойдет. Ты сначала спой. Понравится мне – получишь пленку.

Крузмарк почесал переносицу и уставился в грязный пол.

– Ладно.

Я подбрасывал и ловил желтую кассету. Крузмарк жадно следил за ней, глаза его прыгали, как чертики на резинке.

– Я познакомился с Джонни в тридцать девятом, в канун Сретения. Был праздник у… в общем, неважно у кого, она уж лет десять, как умерла. У нее был дом на Пятой авеню, там, где сейчас строят этот чудовищный музей Гуггенхайм[60]. Раньше про ее балы говорил весь город: там высший свет собирался. Но когда я с ней познакомился, там уже никаких балов не было, а были только шабаши и обряды Древней Веры.

– А черные мессы?

– Бывали. Сам я, правда, не ходил, но друзья рассказывали. Короче говоря, там я с ним и познакомился. Я сразу понял, что он парень с задатками. Ему тогда лет девятнадцать-двадцать было, не больше, но его сразу было видно. У него сила была. Понимаешь – как будто ток от человека идет. И глаза. У него глаза горели прямо. Я таких ни у кого не видел, а уж я-то всякого повидал.

Потом я их с Мэгги познакомил, и у них закрутилось. Она тогда уже больше меня во всем этом понимала, разглядела в нем этот огонек. Он еще только начинал, хотел сразу всего: и денег, и славы… Силы-то у него уже тогда было будь здоров. Он на моих глазах – у меня в гостиной – Люцифуга Рофокаля[61] вызвал, а это дело сложное, да еще какое сложное.

– Ты что думаешь, я всю эту чушь проглочу?

Крузмарк привалился к лестнице, поставив ногу на нижнюю ступеньку.

– Хочешь глотай, хочешь выплюнь, мне все равно. Я правду говорю. Джонни в такие глубины забирался, что мне и не снилось. Такие вещи делал, от которых обычный человек спятил бы. И все ему было мало. Вот он и заключил договор с Дьяволом…

– Какой договор?

– Обычный. Продал душу за славу.

– Бред!

– Чистая правда.

– Чушь собачья! Что, он вот так вот кровью и расписался, да?

– Подробностей я не знаю. – В надменном взгляде старика промелькнуло нетерпеливое раздражение. – Он был один. Он призвал Сатану в полночь на кладбище Святой Троицы. И не смейся, Ангел. Не шути с тем, что сильней тебя.

– Ну хорошо. Положим, я поверил: Фаворит сговорился с Дьяволом.

– Сам Сатана восстал из преисподней. Зрелище, наверно, было величественное.

– Рискованное это дело – душу продавать. Вечность – штука долгая.

Крузмарк улыбнулся, точнее, оскалился.

– Гордыня – вот был его главный грех. Он ведь решил, что сможет обвести вокруг пальца самого Князя Тьмы.

– Как же?

– Я не знаток, просто – верующий. Я был при обряде, но что там за магию использовали, чтобы вызвать демонов, и что они неделю делали, пока готовились, – ничего не знаю.

– Давай ближе к делу.

Крузмарк не успел ничего сказать, как налетел экспресс из центра. Я следил за его глазами, но он смотрел прямо на меня. У него даже веко не дрогнуло, хотя он наверняка сейчас кроил и перекраивал историю, которую собирался мне рассказать.

– Сатана очень быстро помог ему подняться. И высоко подняться. На другой день о нем писали во всех газетах, а через два года у него было денег как в Форт-Ноксе[62]. Тут ему, наверно, в голову и ударило. Стало казаться, что это он сам всего добился, что настоящая сила у него, а не у Дьявола. А скоро вообще заявил, что знает, как сделать, чтобы свою часть договора не выполнять.

– И как, удалось ему?

– Ну, он попытался… У него была хорошая библиотека, и еще он откопал манускрипт какого-то алхимика эпохи Возрождения. В манускрипте говорилось про тайный обряд с переходом душ. У него была идея поменяться с кем-нибудь душами – стать кем-то другим.

– И что дальше?

– Для этого ему была нужна жертва, человек его же возраста, родившийся под тем же знаком Зодиака. Джонни нашел какого-то солдатика, который только что вернулся из Северной Африки, тогда как раз первые раненые пошли. Его комиссовали по ранению, и он на Таймс-сквер Новый год отмечал. Джонни его и подцепил. Подсыпал ему что-то в баре и приволок к себе в квартиру. Там и совершили обряд.

– Что за обряд?

– Обряд перехода. Мэг ему помогала, а я смотрел. У Джонни была квартира в «Вальдорфе», и там одна комната всегда была пустая. Он ее специально для обрядов держал. А прислуге говорил, что он там распевается.

Окна задернули (шторы там были такие, черные, бархатные). Парня положили на резиновый коврик, раздели и связали. Джонни выжег у него на груди пентаграмму. По углам дымились курильницы, но паленое мясо этим не перешибешь…

Потом Мэг взяла кинжал, который раньше никогда не был в деле, и Джонни благословил его на греческом и на иврите. Я эти молитвы не знал и ничего не понял. Потом он нагрел лезвие на свече и порезал парню оба соска. Обмакнул кинжал в кровь и очертил место, где тот лежал.

Потом они читали заклинания, но я ничего не понял. Я запомнил только этот запах и как тени двигались. Мэг прямо горстями сыпала что-то в огонь, и он менял цвет: зеленый, синий, фиолетовый, розовый… Это завораживало.

– Похоже на фокусы в кабаре. И что сталось с солдатом?

– Джонни съел его сердце. Разрезал ему грудь, вынул и съел, пока оно еще билось. На этом все кончилось. Может, он и завладел душой того парня, но на вид был все тот же Джонни.

– Ладно, солдата он убил. А что ему это дало?

– А он хотел дождаться случая, исчезнуть, а потом всплыть уже как другой человек. Деньги-то у него были припрятаны. Он почему-то считал, что Сатана ни о чем не догадается. Только он не все предусмотрел: охнуть не успел, как его на фронт отправили. А обратно приехал овощ, который имя свое не помнил, не то, что заклинания на иврите.

– И тут вмешалась Мэгги?

– Да. Год прошел, она стала меня донимать: мол, надо ему помочь. Я дал взятку врачу, и мы под самый Новый год высадили Джонни на Таймс-сквер. Мэг так хотела, потому что там все началось и это последнее место, которое солдат запомнил до того, как Джонни его опоил.

– А что стало с телом?

– Его разрезали на куски и скормили гончим у меня в усадьбе.

– Что ты еще помнишь?

– Да ничего почти. Помню, когда все кончилось, Джонни смеялся над этим парнем, говорил, вот, мол, людям не везет. Его ведь под Оран послали, а кто его ранил? Свои же союзнички, французы! Джонни, помню, очень веселился.

– Я был под Ораном! – Я схватил Крузмарка за грудки и толкнул так, что он ударился о лестницу. – Как звали того солдата?

– Не знаю.

– Ты же был с ними в комнате!

– Я ничего не знал, они мне только перед началом сказали. Я смотрел – и все.

– Но Маргарет – она же должна была тебе сказать!

– Она сама не знала. В том-то и дело. Только Джонни знал его имя, иначе бы ничего не вышло. И еще кто-то должен был хранить эту тайну, – тот, кому он доверял. Он запечатал его жетоны в канопу – египетскую погребальную урну – и отдал Мэг.

– Как выглядела урна? – Еще немного и я бы его задушил. – Ты ее видел?

– Видел. Она стояла у Мэг на столе. Алебастровая, белая, на крышке трехглавый змей вырезан.

Глава 46

Нужно было спешить. С силой уперев дуло Крузмарку в ребра, я расстегнул наручники и сунул их в карман куртки.

– Не двигайся. – Продолжая целиться ему в живот, я стал отступать к двери. – Не дыши даже.

Крузмарк потер запястье.

– А пленка? Ты пленку обещал!

– Извини, про пленку я наврал. А что ты хочешь? С кем поведешься, от того и наберешься.

– Мне нужна пленка!

– Знаю, что нужна. Сбылась мечта шантажиста.

– Если ты денег хочешь…

– Деньги свои можешь в задницу себе сунуть.

– Ангел!

– Бывай.

Мимо загрохотал местный из центра, я ступил на узкую дорожку, не заботясь о том, заметил ли меня машинист. Одного мне только делать не стоило: не надо было класть «смит-вессон» в карман. Ну что же, все мы иногда ошибаемся.

Я не слышал, как Крузмарк подобрался ко мне, только почувствовал, как его руки перехватили мне горло. Недооценил я старика, ох как недооценил. Он был как зверь, опасный и сильный. Невероятно сильный для своих лет. Он набирал воздух короткими, злыми рывками. А я уже не мог дышать.

Крузмарк держал меня мертвой хваткой, и даже двумя руками я не мог разжать его клешни. Тогда я извернулся и подсек его ногой за щиколотку. Падая, мы задели вагон проезжающего поезда, и нас, словно тряпичных кукол, отшвырнуло в разные стороны. Я отлетел обратно к стене.

Крузмарк ухитрился устоять на ногах, чего не скажешь обо мне. Я, как пьяный, ничком лежал на грязной дорожке и смотрел на железные колеса, пролетающие в сантиметрах от моего лица. Поезд исчез в тоннеле. Крузмарк подбежал и уже занес ногу, чтобы пнуть меня в голову, но я ухватил его за щиколотку и дернул вниз. Хватит, на этой неделе мне отвесили достаточно пинков.

Лезть за револьвером не было времени. Крузмарк приподнялся и сел. Я рванулся вперед и врезал ему кулаком по шее. Старик издал хрипло булькнул, как раздавленная жаба. Следующим движением я крепко приложил его по носу и почувствовал, как кость подалась под кулаком, словно прогнивший арбуз. Он ухватил меня за волосы и приложил головой о свою грудь. Мы сцепились на узкой дорожке, пинаясь и норовя ткнуть противника в глаз.

Это был бой без правил, и маркиз Квинсбери[63] не одобрил бы наши действия. Крузмарк, в конце концов, повалил меня и железными лапами сдавил мне глотку. Когда я понял, что с его хваткой мне не справиться, я просунул правую руку ему под подбородок и отжал ему голову назад. Это не помогло. Тогда я большим пальцем проткнул ему глаз.

Вот это сработало. Крузмарк заорал так, что перекрыл рев очередного поезда. Хватка его ослабла, и я выдрался, жадно глотая воздух. Старик хотел было снова ухватить меня за горло, но я парировал его маневр. Мы сцепились в клубок и выкатились на рельсы. В конце концов, я оказался наверху. Крузмарк глухо стукнулся затылком о деревянную шпалу. Я дал ему еще коленом в пах для полноты картины. Видно было, что он слабеет.

Я встал и сунул руку в карман, но «Смит-Вессона» там не оказалось: в драке я потерял его. Послышался шорох угля. Я резко обернулся. Темная фигура, шатаясь, поднялась на ноги.

Крузмарк покачнулся и слепо замахнулся правой. Я шагнул к нему и дважды с силой ударил его кулаком в живот. Мышцы у него были как железные, но я знал, что ему сейчас несладко.

Старик ударил левой, но я подставил плечо и правой рукой заехал ему в бровь. Это было все равно что ударить кулаком в стену. Рука у меня онемела от боли, но старика это не взяло.

Он шел на меня как танк, умело и крепко работая кулаками. Пытаясь вытащить из кармана наручники, я пропустил несколько довольно болезненных ударов. Потом, размахивая наручниками как кастетом, я смазал его по лицу. Звук от соприкосновения металла с костью показался мне музыкой. Я ударил еще, на этот раз повыше уха. Старик охнул и осел на землю.

Раздался крик, словно кто-то сорвался в пропасть. Эхо пронеслось по тоннелю и угасло под влажными сводами, с которых капала вода. В темноте послышалось металлическое жужжание и треск. Контактный рельс.

Я не хотел прикасаться к трупу. Было слишком темно, я шагнул на безопасную дорожку и в свете далекой лампочки различил неясные очертания распростертого на рельсах тела.

Я вернулся в нишу и заглянул в кожаный баул, лежавший у подножия лестницы. На меня оскалилась львиная маска из папье-маше, под смятым черным балахоном обнаружился фонарик в пластмассовом корпусе. Больше ничего. Я снова вышел в тоннель и включил фонарик. Крузмарк лежал на рельсах, словно куча старой одежды. Лицо его было перекошено последней судорогой, невидящие глаза уставились вперед поверх рельсов, рот застыл в беззвучном крике. Над кучей обугленной плоти вилась струйка едкого дыма.

Я стер свои отпечатки с баула и бросил его рядом с трупом. Маска вывалилась. Посветив на дорожку, я высмотрел свой револьвер: он лежал у стены метрах в двух от меня. Я поднял его и положил в карман. В костяшках правой руки пульсировала боль, но пальцы кое-как двигались – значит, не сломаны. А вот «лейке», увы, не повезло. В толще линзы расползлась паутина трещинок.

Я проверил карманы. Все на месте, кроме талисмана, что дала Епифания. Выпал, значит, пока мы дрались. Я бегло огляделся, но ничего не нашел. Ладно, бог с ним, сейчас не до того. Я взял фонарик и быстро пошел по дорожке, оставив мертвого миллионера лежать на рельсах. Следующий поезд разрежет его на куски, а потом тут славно попируют крысы.

Я вышел на свет божий на станции «Двадцать третья улица» и поймал такси в сторону центра на углу Южной Парк-авеню. Я дал таксисту адрес Маргарет Крузмарк, и спустя десять минут он высадил меня напротив Карнеги-холла. На углу старик в поношенной одежде вымучивал Баха из визгливой скрипки, перемотанной изолентой.

Я сел в лифт, не заботясь о том, что меня узнает старик лифтер. Поздновато уже было думать о таких мелочах.

Дверь Маргарет была опечатана, а замочная скважина залеплена полоской проклеенной бумаги. Я отодрал ее, подобрал болванку и вошел, не забыв вытереть рукавом ручку двери.

Включил фонарик папаши Крузмарка и запустил пробный луч в спальню. Кофейный столик, на котором лежало тело, убрали вместе с кушеткой и персидским ковром. На их месте остались их точные контуры, воспроизведенные посредством клейкой ленты. Из прямоугольника, заменявшего столик, по углам вырастали меловые руки и ноги, как будто на мультипликационного человечка надели бочку.

В гостиной мне делать нечего. Я прошел по коридору в опочивальню колдуньи. Ящики стола и картотечных шкафов украшали печати полицейского департамента. Я посветил фонариком на стол. Ни календаря, ни кучи бумаг не было, но оккультные книжки по-прежнему стояли рядком на своем месте. В конце книжного строя полированной костью блеснула алебастровая канопа.

Я взял ее и почувствовал, что у меня дрожат руки. Я несколько минут теребил крышку с трехглавым змеем, но она не поддавалась. В отчаянии я швырнул урну об пол, и она разлетелась вдребезги, словно стеклянная.

Среди осколков блеснул металл. Я схватил со стола фонарик. Цепочка свернулась кольцами, и в них поблескивал обычный набор солдатских жетонов. Я поднял и поднес к свету маленькую овальную пластинку. Колючий холод сжал мне сердце. Я провел ледяными пальцами по выпуклым буквам. Рядом с личным номером и группой крови были выбиты фамилия и имя: Ангел, Гарольд Р.

Глава 47

В кармане звенели жетоны. Я уперся глазами в ботинки лифтера и, как слепой, водил пальцем по выбитым буквам. Ноги ослабли, но мозг работал с лихорадочной быстротой. Я пытался сложить все вместе, но кусочки мозаики не подходили один к другому. У меня мелькнула мысль, что все это подстроено. Жетоны они мне нарочно подкинули. Папаша и дочка – кто-то из них был в этом замешан. Может, даже оба. А заправляет всем Цифер. Но зачем? Для чего?

На улице резкий холодный ветер вывел меня из оцепенения. Я бросил фонарик в урну и остановил проезжавшее такси. Прежде всего нужно уничтожить улики у меня в сейфе.

– На угол Сорок второй и Седьмой.

Я сел сзади, положив ноги на откидное сиденье, и такси поехало прямо, на каждом перекрестке попадая на зеленый свет.

В щели закрытых люков вырывались струи белого пара, как в последнем действии «Фауста». Джонни Фаворит продал душу Дьяволу, а потом захотел уйти от расплаты и принес в жертву человека, у которого было мое имя. Я вспомнил галантную улыбку Цифера. Что за шутки он со мной шутит? Что ему от меня нужно? Я помнил новогоднюю ночь на Таймс-сквер, помнил до мелочей, словно первую ночь своей жизни. Я был совершенно трезв посреди моря пьяных лиц, а мои жетоны были надежно упрятаны в кошелек, в кармашек для монет. Так их и украли, вместе с кошельком. А теперь прошло шестнадцать лет – и вдруг я нахожу их в квартире убитой женщины. Господи, что же это творится?

Таймс-сквер пылала неоновым чистилищем. Я ощупывал свой безобразный нос и пытался вспомнить прошлое. Французская артиллерия под Ораном одним залпом смела большую его часть. Остались крохотные обрывки. Порой о чем-то напоминал случайный запах…

Все, хватит. Я понял, кто я такой.

Такси остановилось напротив сувенирной лавочки. В окнах моей конторы горел свет. На счетчике было семьдесят пять центов. Я сунул водителю доллар, буркнув, что сдачи не надо. Я надеялся еще успеть.

Я взбежал на третий этаж по черной лестнице: шум лифта мог выдать меня. В коридоре было темно, в приемной тоже, но сквозь пупырчатое стекло в двери пробивался свет из кабинета. Я достал револьвер и тихо вошел внутрь. Дверь в кабинет была распахнута настежь, прямоугольник света вылился в приемную на потертый ковер. Я переждал секунду, но все было абсолютно тихо.

В кабинете был разгром: письменный стол разворочен, ящики вверх дном, содержимое выброшено на пол. Помятый картотечный шкаф повален набок, глянцевые карточки сбежавших чад свернулись в углу, как осенние листья. Переворачивая упавшее вертящееся кресло, я увидел, что стальная дверца сейфа открыта.

Потом у меня в голове погас свет. Кто-то подошел сзади и ударил меня по затылку чем-то вроде бейсбольной биты. Я услышал резкий хруст и провалился в темноту.

Потом в лицо мне плеснули холодной водой, и я очнулся и сел, отплевываясь и мигая. В голове стучал молоток. Надо мной стоял Цифер, одетый во фрак, и лил мне на лицо воду из бумажного стаканчика. В другой руке у него был мой «Смит-Вессон».

– Нашли, что искали? – спросил я.

Цифер усмехнулся.

– Спасибо, нашел. – Он смял стаканчик и бросил его на пол к остальному мусору. – Человеку вашей профессии не следует доверять свои секреты таким жестянкам.

Он достал из внутреннего кармана пиджака гороскоп, составленный для меня Маргарет Крузмарк:

– Думаю, в полиции этим очень и очень заинтересуются.

– Тебе это с рук не сойдет.

– Уже сошло, мистер Ангел, уже сошло.

– Если гороскоп у тебя, зачем ты вернулся?

– А я и не уходил. Я был в соседней комнате. Вы прошли мимо меня.

– Ловушка…

– Да, и неплохая. Вы легко попались в нее. – Цифер убрал гороскоп обратно в карман. – Простите, что ушиб вас, мне просто нужны были некоторые ваши вещи.

– Например?

– Например, револьвер. Он мне пригодится. И вот еще… – Он медленно достал из кармана цепочку с жетонами и покачал ею у меня перед лицом.

– Умно придумано: подложить их Маргарет. Как вот только ты отца ее в это втянул?

Цифер улыбнулся еще шире:

– Кстати, а как поживает почтенный мистер Крузмарк?

– Никак не поживает. Скопытился.

– Печально.

– Я смотрю, ты прямо убит горем.

– Всегда прискорбно потерять одного из правоверных.

Цифер вертел в руках жетоны, накручивал на острые пальцы цепочку с шаровидными звеньями. На холеной руке блеснуло кольцо доктора Фаулера.

– Брось! Ты что думаешь: взял себе такое имя, и я тебе сразу поверил?

– А вы бы предпочли копыта и хвост?

– Я твои игры только сегодня понял. Обед в «Ле Вуазен»… Надо было еще тогда догадаться, когда выяснилось, что три шестерки – число зверя из Апокалипсиса. Старею, видать, хватка уже не та.

– О, мистер Ангел, вы меня разочаровали. Я думал, что у вас не возникнет сложностей с расшифровкой – или, я бы даже сказал, расцифровкой – моего имени, – Цифер хихикнул, радуясь собственной дурацкой шутке.

– И убийства на меня повесить – тоже умно. Есть, правда, один просчет.

– Какой же?

– Штрейфлинг. Конечно, если я буду рассказывать, что один из моих клиентов выдавал себя за Люцифера, никто мне не поверит. Глупо надеяться. Но есть Штрейфлинг. Он подтвердит.

Цифер, по-волчьи улыбнувшись, повесил на шею мои жетоны.

– Поверенный Штрейфлинг погиб вчера во время крушения яхты в Сэг-Харбор. Прискорбный случай. Тело пока не нашли.

– Ты, я вижу, все просчитал…

– Да, я стараюсь ничего не упускать. А теперь прошу извинить меня, мистер Ангел, я вынужден прервать нашу приятную беседу: меня ждут дела. И я не советовал бы вам останавливать меня. Если вы сейчас попытаетесь помешать мне, я вынужден буду стрелять. – Он помедлил в дверях, как актер, тянущий паузу перед финальной репликой. – Я, безусловно, заинтересован в получении мне причитающегося, но все же это как-то нелепо: получить пулю из собственного револьвера.

– Поцелуй меня в зад!

– О, это лишнее, Джонни. Ты уже поцеловал меня как раз в это место.

Он тихо закрыл за собой дверь в коридор. Я на четвереньках пополз через разгромленный кабинет к сейфу. На нижней полке, в коробке из-под сигар, я хранил запасной пистолет. Под бешеный стук сердца я отшвырнул бутафорскую стопку бумаг.

Коробка на месте.

Я открыл ее и достал кольт «Коммандер» сорок пятого калибра. Крупный автоматический пистолет воплощенной мечтой лежал у меня на ладони.

Я сунул в карман запасную обойму и рванулся к выходу. Приникнув ухом к стеклу, дождался, пока защелкнется дверь лифта. В ту же секунду передернул ствол и дослал патрон в патронник. Когда бежал к черной лестнице, увидел в круглом стеклянном окошке уплывающую крышу лифта.

Прыгая через четыре ступеньки и цепляясь за перила, чтобы не грохнуться, я добежал до первого этажа, установив новый рекорд в беге за лифтом. Задыхаясь, приоткрыл дверь с черного хода и сунул ногу в щель. Потом обеими руками сжал пистолет и упер его боком в косяк. Сердце барабаном стучало в ушах.

Только бы, когда откроется дверь, у него в руках был еще мой «Смит-Вессон», тогда это будет самозащита. Посмотрим, кто тут главный колдун – мистер Цифер или полковник Кольт. Я уже видел, как тяжелые пули разворотят ему грудь, как его отбросит назад, как черная кровь потечет по кружевной манишке. Все эти штучки с дьяволом пусть оставит для пианистов и сорокалетних баб, помешанных на астрологии. Со мной это не выйдет.

Лифт доехал до нижнего этажа и со щелчком остановился. Круглое окошечко в двери налилось светом. Я затаил дыхание и покрепче сжал револьвер. Сатанинским шарадам Цифера, похоже, пришел конец.

Красная железная дверь отъехала в сторону. В кабине никого не было.

Не веря глазам, спотыкаясь, как лунатик, я пошел к лифту. Этого не может быть. Он не мог уйти, тут некуда уйти. Я собственными глазами видел, как в окошке зажигались номера этажей – лифт спускался без остановки. Человек не может выйти из движущегося лифта.

Я зашел в лифт и нажал кнопку последнего этажа. Как только кабина тронулась, я взобрался на медные поручни, уперся ногами в стены и, толкнув крышку аварийного люка, высунул голову наружу.

На крыше лифта никого не было. За промасленными тросами и маховиками не спрячешься.

Доехав до четвертого, я выбрался по пожарной лестнице на крышу. Я искал за трубами и вентиляционными выходами, за горбами вздувшегося настила. Там никого не было. Я перегнулся за выступ карниза и посмотрел вниз на Седьмую. Потом перешел на угол, так, чтобы было видно Сорок вторую. В воскресенье вечером народу было немного, только блудницы обоих полов прохаживались по тротуару. Характерного силуэта Цифера нигде не было видно.

Я решил успокоиться и призвать на помощь логику. Если на улице его нет, в лифте нет и на крыше нет – значит, он где-то внутри. Прячется. По-другому не бывает. Не может быть по-другому.

За полчаса я прошел по всему зданию. Я заглянул во все туалеты и чуланы. Я достал болванки и зашел в каждую пустую контору. Я обыскал кабинет Айры Кипниса и салон мадам Ольги. Я побывал в облезлых приемных трех дантистов, обещающих скидки, и в клетушке торговца редкими марками и монетами. Нигде никого.

Я растерянно побрел к себе в контору. Этого не может быть. Ничего этого не может быть. Люди не исчезают бесследно. Значит, все-таки он меня провел. Я повалился в кресло, все еще сжимая в руке кольт. На другой стороне улицы по-прежнему маршировали бесконечные заголовки: «В Америке самый большой процент стронция-90 в атмосфере… В Индии обеспокоены состоянием здоровья Далай-ламы…» Когда я догадался позвонить Епифании, было уже слишком поздно. Он опять обошел меня, Отец Лжи.

Глава 48

В трубке бесконечные гудки звучали одиноким отчаянием, метавшимся в бутылке доктора Цифера. Испанец, еще одна потерянная душа. Я долго сидел среди мусора в пустом разгромленном кабинете, прижимая к уху телефонную трубку.

В пересохшем рту – вкус пепла. Я оставил надежду и перешел черту, за которой для обреченных возврата нет.

Через какое-то время я поднялся и спотыкаясь сошел по лестнице вниз. Я стоял на углу Перекрестка мира[64] и не знал, куда мне идти. Хотя теперь уже все равно. Я долго бежал и убежал далеко. Больше не побегу.

Я заметил такси, медленно катящее на восток вдоль Сорок второй, и махнул ему рукой.

– Адрес скажете, или так покатаемся? – едко поинтересовался шофер, прервав долгое и тяжелое молчание.

Я ответил, и мой собственный голос показался мне чужим:

– Отель «Челси», на Двадцать третьей.

Мы повернули в сторону центра на Седьмой, я вжался в угол и смотрел в окно на мертвый мир. Где-то взбешенными демонами ревели пожарные машины.

Мы миновали огромные колонны Пенсильванского вокзала, мрачно серевшие в фонарном свете. Водитель молчал. Я тихонько мычал себе под нос. Эта песенка в исполнении Джонни Фаворита была очень популярна в войну. Одна из популярнейших моих вещей.

Беднягу Гарри Ангела скормили псам, как объедки со стола. Я убил его и съел его сердце, а все-таки не выгорело: это я тогда умер, я, а не он. И ни сила, ни магия тут не помогут. Я жил чужой жизнью и чужими воспоминаниями. Я – гибрид, уродец, решивший сбежать от прошлого. Надо было еще тогда понять, что это невозможно. Как ни подкрадывайся к зеркалу, отражение всегда смотрит тебе в глаза.

– Видно, случилось что-то, – сказал водитель, притормозив у тротуара напротив отеля. – У входа стояли три полицейские машины и «скорая помощь».

Водитель поднял флажок на счетчике:

– С вас доллар шестьдесят.

Я сунул ему «аварийные» полсотни.

– Сдачи не надо.

– Погодите, это не пять. Вы ошиблись…

– Ошибся. Я вообще много ошибался.

Я быстро перешел улицу. Асфальт был сер, как могильная плита.

В холле у конторки патрульный говорил по телефону. Он даже не посмотрел на меня.

– …три черных, пять с молоком и один чай с лимоном.

Двери лифта закрылись.

На моем этаже в холле стояли складные носилки на колесиках. Двое медбратьев скучали, привалившись к стене.

– И что, спрашивается, торопили? – ворчал один. – Видели же, что труп?

Моя дверь была открыта, внутри зажигалась и гасла фотовспышка. Пахло дешевыми сигарами. Я молча вошел. Трое полицейских в форме бродили по квартире, не зная, чем заняться. Сержант Деймос сидел на столе спиной ко мне и по телефону диктовал кому-то мои приметы. Теперь фотовспышка блеснула в спальне.

Я заглянул внутрь. Одного взгляда хватило. Епифания, голая, с моими жетонами на шее, лежала навзничь на постели. Ее запястья и щиколотки были привязаны к столбикам кровати четырьмя безвкусными галстуками. Курносое дуло моего револьвера вошло в нее с нежностью любовника. Яркая кровь из ее чрева залила распахнутые чресла.

Лейтенант Стерн – один из четырех детективов в штатском, – сунув руки в карманы пальто, смотрел, как фотограф, стоя на коленях, берет крупный план.

– Ку-уда? – вопросил патрульный у меня за спиной.

– Я здесь живу.

Стерн обернулся. Его вечно сонные глаза расширились.

– Ангел? – У него даже голос дрогнул от изумления. – Вот он! Взять его!

Полицейский завел мне руки за спину. Я не сопротивлялся:

– Не будем геройствовать.

– Обыскать! – пролаял Стерн.

Остальные смотрели на меня, как на зверя в зоопарке.

В запястья впились наручники. Полицейский ощупал меня сверху вниз и обратно и вытащил у меня из-за пояса кольт «Коммандер».

– Тяжелая артиллерия, – заметил он, передавая пистолет Стерну.

Стерн глянул на кольт, проверил предохранитель и положил его на тумбочку у кровати.

– Зачем вернулся?

– Больше идти некуда.

– Кто она? – Стерн большим пальцем ткнул туда, где лежала Епифания.

– Моя дочь.

– Врешь!

Вихляющей походкой вошел Деймос:

– Кого мы видим – ну и ну!

– Деймос, звони в участок, скажи, что подозреваемый задержан.

– Сию минуту. – Деймос неспешно удалился.

– Так. Еще раз. Кто она?

– Епифания Праудфут. У нее аптека на углу Сто двадцать третьей и Ленокс.

Кто-то из детективов записал имя и адрес. Стерн вытолкнул меня в гостиную. Я сел на диван.

– Долго ты с ней крутил?

– Несколько дней.

– Достаточно, чтобы ее прикончить. А знаешь, что мы в камине нашли?

Стерн поднял обгоревший гороскоп за единственный уцелевший угол.

– Имеешь, что сказать?

– Нет…

– Ничего. Нам и так хватит, особенно если у нее там твой «Вессон».

– Мой.

– Погорел ты, Ангел.

– Мне теперь в аду гореть…

– Надо думать. А мы тебе путевку выпишем.

Акулья пасть Стерна растянулась в злобной улыбке.

Я смотрел на его желтые клыки и видел хохочущую маску над входом в «Стипль-чез». Злой оскал карточного джокера. Я уже видел его на лике Люцифера. Мне казалось, я слышу, как комната наполняется Его хохотом. Пришел Его черед посмеяться.

Преисподняя Ангела

Для моей любимой преданной жены Джейни Кэмп и в память о моем учителе Александре Лэнге 1903-1976

Лучше быть Владыкой Ада, чем слугою Неба.

Джон Мильтон «Потерянный рай»

Глава 1

Когда смеется дьявол, с ним смеется весь чертов мир. Всех радует несчастье другого. «Уж лучше с ними, чем со мной». Копы, которые хохмили над трупом моей любимой, просекли шутку. Оценили вечный юмор Сатаны. Сучка откинулась, а мы, все еще живые, наслаждаемся шоу. Я обмяк на диване, уставившись на свои запястья в наручниках. Хриплый смех из спальни казался эхом из другой вселенной. Меня охватил холод. Я застегнул кожаную куртку поверх фотоаппарата на шее, сцепил пальцы. Казалось, будто я молюсь. Какое там. Молитв у меня уже не осталось.

– Эй, Ангел! – В спальню сунулся лейтенант Стерн – башка у него твердолобая, как таран. За его спиной полыхнула вспышка. – Ты ж стволы перепутал. Чтобы трахаться – это тот, который между ног. Ты не тот сучке вставил.

Вспышки сверкали, как молнии. В их ярком свете поблескивало окровавленное тело Епифании. Мерцание фотокамер «Спид-график» отражалось в «Смит-Вессоне» между ее ног. Из моего онемевшего нутра всколыхнулась волна ненависти. Я подавил ее и сидел с каменным лицом. Заледеневшую душу грела злость на поганых копов и на того, кто убил Епифанию и подставил меня. Продирающая, как двойной шот дешевого бурбона. Этому безмозглому идиоту Стерну – в дурацких черных туфлях и белых спортивных носках – надо было сковать мне руки за спиной, как какому-нибудь бешеному маньяку.

Из коридора вошел сержант Деймос. Его щетину озарила самодовольная ухмылка. Весь как дешевый гангстер из би-муви. Черное пальто. Широкополая федора. Впервые я его увидел пять дней назад. Тогда Деймос был одет как рыбак. Теперь в рабочей одежде сидел я. Комбинезон, вязаная шерстяная шапка, военная авиационная куртка. И наручники – крутой бандитский штришок.

– Что там, Эдди? – гаркнул Стерн.

– Автозак уже в пути.

– Чем раньше, тем лучше. Пора закрыть этого гондона. Положил трех человек за неделю.

– Уж лучше закопать на шесть футов.

Внутри меня поднялась рвота, будто от страха сцены.

– Мне плохо! – крикнул я, бросаясь в ванную рядом со входной дверью. – Сейчас стошнит!

Даже самый крутой коп уйдет с дороги, когда его могут заблевать. Я проскользил на коленях по кафельному полу и выхлестнул в унитаз целое ведро кислой желчи. Деймос отвернулся. Полицейские привыкают к виду крови. А от рвоты им нехорошо так же, как и нам всем.

Вторая волна тошноты продлила момент уединения. Я посмотрел под древнюю фарфоровую раковину, на «Дерринджер», незаметно приклеенный скотчем к сифону. Копия ремингтоновской двустволки 38-го калибра от «Грейт Вестерн». Приклеил пару лет назад после того, как мне накостылял костолом-тяжеловес и втолкнул в туалет. Ту гориллу подослала парочка аферистов с Уолл-стрит, которым не понравилось, что я разнюхиваю их делишки. Я дал себе зарок, что, когда проблемы наведаются в следующий раз, у меня будет секретный сюрприз наготове. Какой убийца не разрешит жертве отлить напоследок?

Я вскарабкался на ноги, хватаясь за трубу для равновесия. Разыграл свой туз в рукаве – выдернул заныканную пушку. Согнувшись над раковиной спиной к Деймосу, я изобразил, что громко хлебаю холодную воду. Тупой легавый. Не очень интересно, как умывается человек со слабым желудком. Я прижал скованные руки к животу, чтобы спрятать «Дерринджер». Три быстрых шага – и я в дверном проеме туалета.

Шагнул к Деймосу, показал пистолет.

– Захочешь поиграть в ковбоя – печень прострелю, – прошипел я, сунув двухзарядник ему в брюхо.

– Не дури, – прошептал он.

В моей гостиной слонялась пара копов: глазели на то, что лежало на кровати.

– На выход. Потихоньку-полегоньку.

Мы оказались в коридоре. Медики, чесавшие языками у накрытых носилок, даже бровью не повели. Я провел Деймоса мимо центральной лестницы к пожарному выходу. Закрыл за нами дверь на лестничную площадку. Велел скидывать пальто.

– Тебе это с рук не сойдет, Ангел, – сказал детектив.

– Уже сошло, – сказал я, обыскивая его в две руки. Нашел и забрал табельный револьвер. Сжал в левой руке «Смит-Вессон Бодигард» 38-го калибра и убрал «Дерринджер» в карман, где нашел собственные легковесные алюминиевые наручники. Достал.

– Руки за спину. – Я ткнул в него «Бодигардом», чтобы соображал быстрее.

Деймос заткнул свой фонтан. Я защелкнул браслеты. Никогда не доверяй копу. На всякий случай провел руками по его штанине. Кобуры на лодыжке не было. Я поднял тяжелое шерстяное пальто Деймоса и накинул на собственные побрякушки на руках, спрятав пистолет, который теперь сделал меня хозяином положения.

– Пошли вниз, – сказал я.

Мы без лишней болтовни спустились семь пролетов, а затем в подвал. В огромной пещере под отелем «Челси» стояли древние печи и бойлеры. Легко представлялись крысы, юркающие в тенях этого сырого склепа. Сам я их не видел, но управляющий рассказывал настоящие ужасы о чудищах размером с кошку, которые рыскали в темных уголках.

На полу под голыми лампочками мерцали разрозненные островки света. Я знал это место как свои пять пальцев. По углам жильцы хранили свои вещи: старые чемоданы, ненужный хлам, картонные коробки. Быстрые тычки «Смит-Вессоном» подгоняли Деймоса. Я собирался его заткнуть, чтобы он не драл глотку и не выдал меня своим приятелям наверху.

– На колени! – рявкнул я. Деймос не сдвинулся. Я треснул копа его же 38-м, и он припал к полу легко, как певчий перед алтарем. Самое похожее на молитву, что у него нашлось, – приглушенный мат. Тусклый свет отбрасывал в сумраке силуэты. Я подтащил мятый ящик и сел. Положил пистолет, выудил связку ключей из кармана куртки. Среди отмычек висел стандартный ключ от наручников. Секунда – и мои браслеты расстегнуты. Я защелкнул их на Деймосе над собственными «Смит-Вессон Пирлес Модел 4».

– Сделай себе одолжение, Ангел, – сказал Деймос. – Сдавайся, пока живой.

Мне хватило его наглости. Я сунул ему в рот его собственный платок. Он попытался выплюнуть, потом мотнулся назад и чуть не опрокинул меня. Я ткнул ему в спину 38-й.

– Спокойно, сержант. Пистолет-то теперь у меня. – Я развязал его страшный полицейский галстук и отложил пистолет, чтобы замотать галстук на его хлеборезке. Но, пока затягивал узел, в лицо мне взорвалась кирпичная стена, ящик из-под меня отъехал. Голова ударилась о бетонный пол, 38-й задребезжал по бетонному полу. Деймос, который был тяжелее меня как минимум на двадцать килограммов, навалился сверху, прижимая ноги своим грузным торсом. Врезал мне по почкам жирной башкой, как тараном. Галстук слетел, и он с перекошенным в ярости лицом пытался выплюнуть кляп. Стараясь сбрыкнуть копа, я колотил его по голове, шее, плечам, но он только давил как танк. Я сел, врезал ему в правый глаз и высвободился, вскочил на ноги.

Инстинктивно дернулся за «Дерринджером» в кармане, хотя и знал, что воспользоваться им не получится. Грохот выстрела в акустике помещения без окон соберет копов со всей округи, если они и так уже не бегут в подвал в поисках меня. Я отшатнулся от пинка Деймоса. Схватился за тросик лампочки над головой, но сдернул его с потолка и завалился навзничь в снопе искр, роняя «Дерринджер». Деймос снова меня прижал, теперь надежней, и бился головой мне в шею и челюсть. Вспыхнула боль. Я не мог сдвинуться. Он бы продержал меня так до прихода друзей. Я сумел выдернуть руки из-под полицейской гориллы. В них все еще был зажат тросик от лампочки. Когда он задрал голову, я накинул тросик на горло и затянул удавку потуже. Он откинулся с удивленным видом, выкатил глаза, пока я затягивал сильнее и сильнее. Он брыкался, как мустанг, но с платком во рту дело шло проще, а крики заглушались. Я затягивал, пока он не рухнул.

Всегда любопытно, как смерть наполняет пустоту своей неподвижностью. Тело было теплым, но дома уже никого. Я спихнул с себя Деймоса и поднялся. Тупой легавый. Не надо было сопротивляться. Я не хотел его убивать.

Забрав обе пушки и сунув «Дерринджер» в карман, а 38-й – за пояс, я быстро обыскал одежду копа и нашел бумажник, кожаную дубинку, заполненную свинцом, наручники и брелок в виде кроличьей лапки на удачу. Весь улов рассовал по тяжелому пальто, а Багза Банни выкинул подальше в темноту.

Сдернув с Деймоса кобуру, я убрал в нее 38-й и застегнул на своих «Левайсах». Благодаря дутой летней куртке, пальто Деймоса пришлось впору. К широкому лацкану был приколот его значок. Я подобрал черную федору и надел поверх своей вязаной шапки ВМФ.

Оттащил жмурика в дальний угол, за штабель коробок и пустых чемоданов. Сколько теперь пройдет дней, пока тело копа найдут? Да начнется крысиный пир.

Я выскользнул в дверь за углом от служебного входа. Наверх уходила железная лестница. Я поднялся, пока тротуар не оказался на уровне глаз. Под навесом в пяти метрах от меня отрабатывали свой оклад два полицейских в форме. Пока в Багдаде все спокойно.

Я поднялся по оставшимся ступенькам, остановился наверху незамеченным. Калитка безопасности, выходящая на улицу, была закрыта тяжелой цепью. Я дождался, пока копы отвернутся к Седьмой авеню, а потом перекинул ногу через перила. Один из полицейских обернулся, бросил взгляд в мою сторону.

Я замер верхом на перилах. Коп уставился прямо на меня, но, похоже, не видел ничего, кроме теней, потому что уже через секунду оглянулся, когда по Седьмой авеню полетела с воплями скорая помощь. Я перекинул вторую ногу и направился на запад по Двадцать третьей под навесом ресторана «Эль Кихот». Через полквартала отстегнул бляху Деймоса и сунул в карман пальто. Рискнул оглянуться. Перед «Челси» никакой активности. Как говорится, берег чист. Я ускользнул в ночь. Очередной бродячий кот на охоте.

Глава 2

На Восьмой авеню я поймал такси, сказал водителю высадить меня на углу Сорок второй и Седьмой авеню. Это была здоровая желтая тачка с откидными сиденьями, где хватало места спокойно вытянуть ноги и подумать. А подумать было о чем. Сегодня моя жизнь перевернулась кверху задом. Я только что убил копа. Кто поверит в самооборону, если нью-йоркские блюстители порядка уверены, что за последнюю неделю я убил еще трех человек? Что за хрен этот клиент по имени Луи Цифер? Почему он повесил на меня трех своих жертв?

Мир покатился под откос в тот момент, когда мне позвонил юрист с Уолл-стрит по имени Герман Штрейфлинг от имени какой-то важной особы – элегантного и неуловимого Луи Цифера. Рутинный поиск пропавшего без вести сразу пошел ко всем чертям. Джонни Фаворит. Суперзвезда. До войны пел с группой Паука Симпсона. Сделал ноги из частной больницы, где пролежал овощем со времен контузии после налета Люфтваффе на концерт USO[65] в Тунисе. С кем бы из прошлого Фаворита я ни говорил, всех убивали, вплоть до его дочери Епифании Праудфут. Расследование завело меня в гнездо вудупоклонников и сатанистов. Теперь некоторые из них и сам Цифер пытались заставить меня поверить, будто я и есть Джонни Фаворит. Не очень помогала в плане памяти и частичная амнезия после военного ранения.

Но неважно, где тут правда, а где врали с три короба: из города пора рвать когти. Надо захватить вещички из конторы. Если Цифер, забравшись туда вчера ночью, прибрал все к рукам, мне крышка. Возвращаться – большой риск. Понятно, что копы чухнутся и проверят контору где-то через полчаса. Взяли меня немногим позже полуночи. Сейчас мои «Таймекс» показывали двадцать три минуты второго.

Первый пункт любого плана побега – деньги. Я держал в заначке в сейфе два косаря двадцатками. Если повезет, они еще там. Я достал из пальто кошелек Деймоса. Сорок семь зеленых. Прибавил его бабки к своим в потертом бумажнике – пяти пятеркам и восьми жалким фантикам по доллару. На руках двести шестьдесят баксов. Так себе запасы.

Дальше по списку шел паспорт. Чтобы смыться из Большого Яблока, хочешь не хочешь, а надо перебираться через большую воду. Эрни Кавалеро, мой бывший шеф, всегда держал под рукой паспорт. Он взял меня к себе на побегушки, когда я забрел в контору «Перекрестка» с недолеченным военным ранением. Утро Нового года. Где-то пятнадцать-шестнадцать лет назад. Точно уже не помню. Теперь же паспорт на имя Гарольда Р. Ангела гарантированно усадит меня на электрический стул.

Эрни Кавалеро всегда держал болванку для паспорта, чтобы путешествовать инкогнито. У него был свой контакт на Пелл-стрит в Чайна-тауне. Фирма мистера Иня занимается легальным импортом-экспортом, но настоящие деньги он делает на фальшивых документах. Все липовые бумажки в моем втором кошельке – от него. Паспортный пакет Иня включает маленький набор «Сделай сам» в металлическом ящике – мастерский, как резной китайский шар-головоломка.

– Приехали, мистер, – перебил мои размышления таксист. Я выдал пару баксов и не просил сдачи. Бомбила умчал. Я встал на красном, глядя на «Таймс-Тауэр». «КАСТРО ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ОБЕЩАНИЯ ПОДДЕРЖАТЬ США НА ВОЙНЕ» Вокруг треугольного здания заворачивался бесконечный парад заголовков из лампочек. Все врут, думал я. Светофор стал зеленым.

Слонявшиеся проститутки и попрошайки не обращали на меня внимания. Не легкая добыча. Я перешел через Сорок вторую, выкинув кошелек Деймоса в проволочную урну. Нащупав связку ключей, бросил взгляд на витрину «Магазина приколов», лавочки у входа в мое офисное здание. На верхней полке висел ряд дешевых резиновых масок. Клоуны, бродяги, пираты, черепа. И мой давний любимчик – дьявол.

Эрни Кавалеро считал себя гением маскировки. Где-то нахватался умения обращаться с театральным гримом. Любил для наружки приклеивать бороды, притворяться бездомным. Однажды измазал рожу черной краской для работенки в Гарлеме. Я подкалывал его за то, что он в детстве начитался Шерлока Холмса. Он мне отплатил. Заставил нацепить белый парик и подушку на живот, чтобы работать под прикрытием в доме престарелых.

За мной закрылась дверь. Я прошел по протертому линолеуму в вестибюль и пробежался по пожарной лестнице на третий этаж. Всяко быстрее скрипучего лифта. Эрни поднатаскал меня малеваться тональным карандашом и театральным клеем. Когда за год до смерти Эрни дело перешло ко мне, пользы от набора для грима я уже не видел, но еще хранил его в качестве смешного сувенира. Возможно, теперь он спасет мне задницу.

На матовом окне двери сусальными буквами было написано: «Детективная контора «Перекресток». Свет внутри не горел, все было так, как я оставил пятьдесят минут назад. Я никогда не запирал входную дверь на случай клиентов в неурочный час. В этот раз я задвинул щеколду. Хоть какая-то фора, если нагрянут копы.

Свет из коридора пролился на коричневый диван из кожзама «Ногехайд» и перегородку с дверью, которую пару часов назад взломал Луи Цифер. Все озарялось из-за большого окна неоновым светом с Таймс-сквер. Ориентироваться можно, но я слишком спешил. Включил лампы дневного освещения.

Тяжелая железная дверца сейфа стояла раскрытой настежь, как нарушенное обещание. Цифер взломал его, забрал все, что нужно, чтобы повесить на меня убийство Маргарет – астролога высшего света и дочь миллионера Итана Крузмарка. Много лет назад с ней был помолвлен Джонни Фаворит. Я нашел ее тело в квартире под небесами в Карнеги-холл. Кто-то вырезал ей сердце. Все это уже вчерашние новости.

Коричневый конверт с последней парой сотен лежал в дальнем углу сейфа. Я схватил его с адреналиновым приливом надежды. Нал был на месте, вместе с пачкой липовых водительских прав для разных штатов. Улики я держал в старом жестяном ящике для денег. Отстрелянные гильзы, отпечатки пальцев на прозрачном скотче, пачки наркотиков, выковырянные из стен пули – все такое. Там же лежали пятнадцать футляров с пленкой, отснятой с треножника и сверхминиатюрной «Минокс А» позавчера ночью в пафосном кабинете Крузмарка в Крайслер-билдинг. Я сфотографировал все документы, которые у него раскопал. Кладезь тайных преступлений.

К сейфу привалился мягкий, как поношенная перчатка филдера, кожаный саквояж «Гурка» со сменой одежды на случай, когда надо срочно уезжать из города по работе без лишнего времени на сборы. Туда же я сунул конверт с деньгами и комплект паспортов мистера Иня. Зеленые, перетянутые резинкой, они казались мне настоящими козырями. Новенькие подделки Иня отправились в саквояж вместе с настоящим. Еще никогда не стряпал паспорт. Тот случай, когда первый блин не может быть комом.

В сейфе остались две полупустые коробки с патронами для пистолета. Под ними – конверт из юридической конторы «Пиппин, Штрейфлинг и Шафран», адвокатов Луи Цифера. В нем лежал их 500-долларовый чек, выписанный на контору «Перекресток». Жалование за поиск пропавшего крунера[66] из свинг-группы Джонни Фаворита. Я чувствовал, что подобрался близко – видать, слишком близко. Жаль, не обналичил чек. Теперь это был прямой билет в одну сторону: на электрический стул. Я бросил его в мусор.

Пули 45-го калибра были для «Кольта Коммандера», который копы изъяли у меня в «Челси». Их я тоже выкинул. Двадцать специальных патронов 38-го калибра отправил в сумку. Опустошил карманы пальто Деймоса и своего бомбера, оставил только его дубинку и значок и свои три катушки 35-миллиметровой пленки «Три-Х». На эту пленку я в Вербное воскресенье отснял черную мессу на заброшенной станции по линии «Лексингтон-авеню» IRT[67], где тайком побывал. Там на самодельном алтаре дефлорировали девственницу, а ее сиськи омыли кровью из перерезанного горла младенца. На руках у меня было двадцать четыре проявленных снимка с Итаном Крузмарком и остальными сатанистами, которые завывали нагишом и трахались в звериных масках. Когда я столкнулся с ним позже, он пудрил мозги тем, что Джонни Фаворит съел-де сердце молодого солдата, чтобы поменяться с ним психическими личностями. Крузмарк угодил на третий рельс. Поджарился, как картошка. Тоже пошел на корм крысам.

Я наспех обшарил ящики стола. Бесполезный хлам из прошлого – уже не моего. Отправил в мусорку вместе со всеми бумажками из кошелька, на которых было имя Гарольда Ангела, оставил только приглашение на черную мессу и наволочку с подушки, которую хранил в нижнем ящике на случай, когда слишком нажрусь, чтобы идти домой.

Времени было в обрез. Я пришлепал марку на манильский конверт, адресованный Фрэнку Хогану, прокурору округа Нью-Йорк, Центр-стрит, 100, запихнул туда 35-миллиметровую пленку, картриджи «Минокс» и приглашение на черную мессу, подкинув вдогонку визитку Крузмарка, и запечатал. Перед этим везде почистил свои отпечатки.

Наполнил зажигалку горючей жидкостью, остальную вылил в мусорное ведро. Зажег спичку и запалил сложенный коробок. Когда он вспыхнул, выпустил его из рук. Корзина сделала «вш-ш-ш», словно карликовый вулкан.

С «Гуркой» через плечо я прихватил манильский конверт и рыбацкий ящик с театральным набором Эрни. Оглянувшись по дороге к лестнице, увидел, как за мутным стеклом двери в мой кабинет пляшет маленький костер. Вот и нет Гарри Ангела. Сгорел синим пламенем.

Глава 3

Я отправился на север, мимо театра «Риальто» к театру «Парамаунт», где раньше в проходах между креслами под Джонни Фаворита плясали девчонки – в те времена их еще никто не звал «бобби-соксерами»[68]. Мили неона, миллионы лампочек. Таймс-сквер сияет, как луна. Прогуливаются и глазеют остатки воскресной ночной публики. На Большой белой дороге[69] в час ночи жизнь все еще бьет ключом.

На углу я услышал, как в моем кабинете взрываются пули 45-го. Словно далекие петарды. Оглянулся через плечо и увидел яркое оранжевое свечение в створчатых окнах на третьем этаже детективного агентства «Перекресток». В кабинете колебалось пламя. Ухожу красиво. Никто как будто и не заметил. И черт с ним. Пусть хоть весь дом сгорит дотла.

Я дождался светофора на Сорок четвертой у аптеки «Уолгрин Драг», напротив отеля «Астор», где буквой «Х» пересекались Седьмая авеню и Бродвей. Дойдя до центра перекрестка, я увидел, что в «Критерионе» до сих пор крутят диснеевскую «Спящую красавицу». Дальше по Бродвею, за магазином одежды «Бонд», в новом кинотеатре «Лоус Стейт» с Пасхи ставили «Некоторые любят погорячее» с Мэрилин Монро. Мне и так уже было очень жарко.

Я заглянул за киоск хот-догов «Элпайн» на углу перед отелем «Кларидж» и увидел почтовый ящик. Перешел к нему наискосок через улицу и бросил в щель толстый конверт. Жалко, что Крузмарк уже откинулся и не почувствует суровую руку закона.

Бродвей остался позади. Я шел на восток по Сорок четвертой. После ослепительного света Таймс-сквер мрачная боковая улочка встретила желанной темнотой. В чистом небе висела почти полная луна, ранее невидимая в сиянии главной артерии города. Завернув за угол на Шестую авеню, я вышел к гаражу «Ипподром», где оставил машину. Гараж назывался в честь театра, знаменитого на рубеже веков. В 1920-х здесь на сцене во время выступления Гудини исчез слон. Мое собственное исчезновение не заслужит стоячих оваций. В отличие от трюков фокусника, у меня все было по-настоящему.

Поднимаясь на четвертый этаж по лестнице, я думал над следующим ходом. Двести шестьдесят бачей – лучше, чем ничего. Но если хочется показать класс в стиле Гудини, понадобится намного больше. Мой «Шеви Бел-Эйр» 1953-го стоял в дальнем конце на угловом паркоместе – чтобы имелась защита с одного фланга. Я отпер багажник, забросил саквояж и рыбацкий ящик. Просто обычный мужик собирается отдохнуть на природе. Я достал отвертку и пассатижи и быстренько свернул номера. Самое лучшее время для мелких преступлений – после полуночи. Пройдя пять машин и найдя новенький красный «кэдди» с плавниками, возвышающийся, как космический корабль из «Флэша Гордона», я за три минуты поменял номера.

Проехал один квартал по Сорок четвертой улице на восток до Пятой авеню и свернул на юг. На Сорок второй взял налево, к вокзалу Гранд-Централ. Проезжая его, подумал, как было бы просто сейчас взять и сесть на поезд. Но копы наверняка уже поджидают и здесь, и на Пенн-стейшн. Я проехал мимо Лексингтон-авеню и Крайслер-билдинг, выискивая парковочное место. Нашел без проблем сразу за Третьей авеню. Закрыл «Шеви» и прогулялся обратно на запад, слегка нескладно напевая старый джаз-стандарт Луи Джордана.

Прошел мимо входа в Крайслер-билдинг с Сорок второй улицы, решив, что он закрыт. Почти весь небоскреб был темным. На верхних этажах я видел россыпь светлых окон. Обе вращающиеся двери на главном входе по адресу Лексингтон-авеню, 405, заперли на выходные. Широкий центральный вход из стекла и стали был открыт, и я прошел внутрь. Вестибюль сохранял былое величие даже в тусклом служебном освещении. Тень прятала потолочные фрески. Сияли внутренним огнем стены из красного мрамора. Где-то в это время жадные застройщики планировали снести небоскреб.

Охранник в форме смерил меня из-за стойки подозрительным взглядом. Я сурово уставился в ответ.

– Детектив-сержант Деймос, – рявкнул я, выхватывая кошелек и показывая значок мертвеца. – Приехал по вызову с сорок пятого этажа. Покажите журнал регистрации.

– Кто вызывал…

Я заткнул его злым взглядом.

– Журнал, – сказал я.

– Да на здоровье, – ответил дежурный, двигая ко мне планшет. Я притворился, что изучаю его, потом накарябал какую-то подпись наобум и время прибытия – 1:25.

– Последний лифт в конце. Работает только один, – сказал охранник.

Краткий кивок – и я направился к ряду лифтов. Двери последнего были открыты. Я вошел, нажал на кнопку 45. Правильный этаж я дал охраннику на случай, если он проверит по главной панели оповещения, где я вышел. Моим пунктом назначения была «Судовладельческая корпорация «Крузмарк». Там я и отснял всю ту пленку «Минокс» через два дня после ночевки в больнице Белвью – за что надо было благодарить головорезов, которых натравил Крузмарк, чтобы отвадить меня от поисков. Чем больше меня бьют, тем сильнее разжигают любопытство.

Я был знаком с главой отдела ключей в крупной охранной компании, занимавшейся большинством важных офисных высоток в центре. За ним был должок, так что он дал взаймы на день клюк от сорок пятого этажа Крайслер-билдинг. Перед тем как вернуть по почте оригинал, я сделал копию. Коридоры на верхних этажах казались довольно унылыми по сравнению с пышным вестибюлем: ряды кабинетов, по большей части однокомнатных, за дверями из темного дерева с панелями из матового стекла. Стандартные золотые надписи, обозначающие род деятельности обитателей. Выйдя из лифта, я увидел свет в двух разных кабинетах в длинном коридоре. Это хорошо. Наверное, бухгалтеры заработались в налоговый период. Что только добавит правдоподобия для охранника внизу.

Штаб Крузмарка занимал большой угловой кабинет с внушительными вратами из стекла и бронзы, отчего на ум приходил надежный Форт-Нокс. Мастер-ключ второго уровня открывает любую дверь на конкретном этаже здания. Я вставил свой в замок, и дверь распахнулась, как от волшебных слов Али-Бабы. После двух предыдущих посещений на этой неделе я запомнил схему расположения комнат и быстро прошел в темноте по внешним помещениям до большой двери из красного дерева с бронзовыми буквами: ИТАН КРУЗМАРК.

В личном кабинете Крузмарка включил свет. Все выглядело так, как я оставил в субботу. Миллионер-корабельщик держал в баре превосходный старый коньяк. Я щедро плеснул себе в снифтер с монограммой. В прошлый визит я надевал хирургические перчатки, но теперь мне было плевать на отпечатки.

Первым делом я проверил большой мраморный стол. Не ожидая найти ничего нового, открыл секретный ящик. Он выдвинулся. Пара ручек «Данхилл», «Паркер 38» в футляре с переплетенными золотыми змеями и перо «Ватерман» из стерлингового серебра. Все это штучки недешевые. Я похватал и их, и инкрустированный кинжал из золота и слоновой кости. Достав из-за ремня наволочку, побросал туда добычу.

В кабинете Крузмарка должно быть что-то еще. Я взглянул на французских импрессионистов, украшавших стены. Никогда не был силен в искусстве. Раз только проследил украденного Рубенса от дуплекса на Парк-авеню до забитого хламом подвала в Балтиморе. Как по мне, все эти картины – будто иллюстрации с дешевых открыток. Я понятия не имел, сколько они могут стоить. Наверняка до черта и больше. Слишком объемные, чтобы спрятать под черным пальто. В прошлый визит я уже за них заглядывал.

Из-за зудящей мысли о скрытых сокровищах, которые лежат где-то рядом и смеются надо мной, я прошел по картинам второй раз. Снимал полотна одно за другим. Под третьим обнаружил то, что пропустил в прошлый раз. Геометрический узор на обоях скрывал края сдвигающейся панели. Рычагом служил крючок картины. Я потянул. Панель распахнулась, обнажив компактный стенной сейф. Доверившись интуиции, я покрутил диск направо, налево и опять направо, каждый раз останавливаясь на шестерке. 666. Число Зверя из Книги Откровения. Этому меня научила Епифания. Я потянул за диск – дверца сейфа открылась.

Там я нашел большую пачку налички – где-то сорок косарей по стольнику, – сгреб и в несколько ходок перетащил на стол. От зрелища таких деньжищ в одной куче перехватило дыхание. Я сел и допил бренди. Алкоголь выжег внезапный холодок от восторга. Сперва я планировал пройтись с мастер-ключом по всем незанятым кабинетам сорок пятого этажа, вскрывая ящики с деньгами в надежде наскрести еще пару сотен. Теперь эта канитель не стоила времени. Я уже катался как сыр в масле.

Вернувшись к стенному сейфу, я достал тонкую красную тетрадь с шелковым переплетом, шкатулку из кожи, инкрустированной золотом, и маленький мешочек из черного бархата с какой-то старинной серебряной монетой. Нажал кнопочку на плоском сафьяновом ларце и открыл крышку. Внутри с холодной угрозой поблескивал золотой медальон на золотой цепочке. На украшенном рубинами, изумрудами и розовыми бриллиантами кулоне размером с полдоллара изображалась перевернутая пентаграмма, в которой была выгравирована голова демонического козла. Сатанинское изображение окружали письмена на иврите. Луи Цифер носил на лацкане булавку с точно такой же перевернутой звездой. Я спрашивал его об этом на обеде в прошлый четверг. Цифер сказал, что надел ее вверх ногами случайно, и заявил, что это символ какой-то патриотической организации. «Во Франции, например, я всегда ношу трехцветный значок», – отшутился он.

Я свалил в наволочку всю капусту, медальон в шкатулке, серебряную монету в бархатном мешочке и красную книжицу. Погасил весь свет, и меня тут же окружил бриллиантовый блеск центрального Манхэттена за окнами кабинета. Больше никогда не полюбуюсь этим видом. Я скатал наволочку в тугой сверток и засунул под бомбер. Теперь оставлять отпечатки не казалось такой уж славной идеей. Нашел в личной уборной Крузмарка полотенце для рук и вытер все, чего касался. Закрыв и заперев сейф, я снова развесил картины, прополоснул снифтер и вернул его на зеркальную полочку.

В безлюдном коридоре за мной закрылась стеклянная дверь. Я не пожалел времени на то, чтобы убрать отпечатки с орнаментальной бронзовой ручки в виде трезубца. Полотенце Крузмарка с монограммой отправилось в карман куртки в качестве сувенира.

Ночной сторож сидел, сунув нос в «Наггет», и даже не слышал меня, пока я не подкрался и не побарабанил по стойке.

– Быстро вы, – выпалил он, пряча пошлый журнальчик под стойку, и сдвинул ко мне планшет.

– Много шума из ничего, – ответил я, вызвав у охранника озадаченный вид, пока писал «1:47» в столбце «Ушел» рядом с фальшивым автографом.

Пройдя пешком на восток по Сорок второй, я отстегнул жетон Деймоса от кошелька. Теперь он меня выдавал. Выкинул его в дождевой слив на углу Третьей авеню. Стоило мне подойти к «Шеви», как ко мне подвалил какой-то бездомный забулдыга, протягивая руку за подачкой. Думая на ходу, я стянул с плеч пальто Деймоса.

– Примерь-ка, – сказал я, протягивая пальто и докинув федору до кучи.

Попрошайке одежда шла еще хуже, чем мне: рукава висели до пальцев, шляпа сползла на уши.

– Благодарствую, мистер, – пробормотал он. – А у вас это откуда? – Даже он заподозрил, что здесь что-то не так.

– Распродажа в морге, – сострил я, садясь в машину.

По дороге на север, в Испанский Гарлем, я насвистывал соло из песни «Stardust» Арти Шоу, умудрившись попасть в каждую ноту.

Глава 4

Мне нужно было убраться с Манхэттена. Большинство мостов были платными, а из-за пропускных пунктов можно спокойно отправиться за решетку. Работники видели каждого водителя. Если копы объявили меня в розыск и дали ориентировку, сборщики наверняка меня срисуют. На мосту Уиллис-авеню – разводном мосту над рекой Гарлем, на дороге с односторонним движением на север до Бронкса, – будки не стояли, потому что машины сдавали назад каждый раз, когда мост открывался для прохода барж и грузовых кораблей.

Я свернул на мост со Сто двадцать четвертой улицы. Гудение шин по металлической дорожной решетке пело слаще, чем труба Банни Берригана. Оказавшись в Бронксе, я двигался по Уиллис-авеню, пока не свернул на старый участок шестиполосной магистрали Мэйджор-Диган. Я укладывался в график и держался скоростного лимита, проезжая стадион «Янки» справа.

Пару часов назад моим планом было доехать до Олбани, бросить «Шеви» и сесть на экспресс Эмпайр-Стейт до Детройта, откуда можно улизнуть в Канаду. Теперь все представлялось в новом свете. Золотая гусыня снесла 24-каратное яйцо прямо мне на колени. Последнее место, где законники будут искать вольную пташку в бегах, – это первый класс. В моей новой программе была поездка в Бостон и оттуда – первый же рейс за границу.

По дороге на север я закурил «Лаки». Затягиваясь, вернулся мыслями к ужасному виду Епифании, лежавшей в моей комнате. Славная девушка. Она не заслужила, чтобы ее растерзал мерзавец вроде Цифера. Предположительно, у ее отца, Джонни Фаворита, была амнезия из-за контузии, полученной в Северной Африке во время войны. Я и сам не понаслышке знаком с «большой отключкой», когда меня ранили за границей. Остался с носом-картошкой от халтурной пластической операции. А самое забавное, что подстрелили меня в Оране, в Алжире. Какой-то гребаный француз. Так-то ничего особенного. В Северной Африке воевали тысячи парней. Кто знает, сколько народу ранили в то же время. Луи Цифер воспользовался моей потерей памяти, чтобы натолкнуть на мысль, будто бы я и есть Джонни Фаворит – ловкач, продавший душу дьяволу за большую славу.

Может, я и есть Джонни Фаворит. Какая тут, на хрен, разница? Все равно я ни черта не помню. Цифер от этого Сатаной не становится. Какое бы имя-акростих он себе ни выдумал. Сколько ни зови себя Луи Цифером, Люцифером не будешь – разве что для придурков, которым от переизбытка вуду стало совсем худо. Я видел Цифера во плоти, смотрел, как он жрет изысканные блюда и курит дорогие сигары. Спору нет, он тот еще фокусник, но все-таки человек из плоти и крови. Человек, который дышит и спит, как любой другой балбес с улицы. Посмотрим, где будет его метафизика, когда я начиню ему брюхо горячим свинцом. Всю эту кашу заварил звонок юриста. А освободит меня пара пуль 38-го.

Луи Цифер, человек-загадка. Я видел его меньше трех часов назад, сразу перед тем, как он убил Епифанию. Жаль, что не могу задержаться и найти его здесь – если он еще здесь. Но я представлял, куда он в конце концов подастся. Его адвокат Штрейфлинг рассказывал, что Цифер путешествует по французскому паспорту. «Во Франции, например, я всегда ношу трехцветный значок», – проговорился за обедом Цифер. Я планировал его отыскать. La Belle Paris![70] Город света, смеха и греха. Если дьявол стал человеком, то почему бы ему не стать французом? Утонченный и лощеный. Баснословно богатый. Светский человек, сплошь тебе парлеву и савуа-фэр[71] направо и налево. Увидеть Париж и умереть. Почему бы и нет? Все вполне логично.

Ни один букмекер не поставил бы и один к ста в моих поисках Цифера. Но вопреки всем шансам я знал, что выслежу ублюдка. Тот, кто притворяется дьяволом, малость выделяется из толпы.

На ночлег я остановился в Хартфорде. Я не искал какой-нибудь клоповник, который перетряхнут в поисках беглеца полицейские. Я мог позволить себе лучший отель в городе. «Бонд» показался мне достаточно пафосным. На следующее утро, сбрив черные усы, я воспользовался ящиком Эрни Кавалеро, чтобы затушевать следы побоев, нанесенных несколько дней назад головорезами Крузмарка. Лейтенант Стерн навещал меня в Белвью и видел синяки – нечего и сомневаться, что теперь они входят в мой словесный потрет. Светлый парик Эрни прикрыл выбритое место над левым виском, где красовался кривой зигзаг из девяти швов. Левое ухо, разбитое дубинкой, и рассеченную губу я закрасил коллодием – поразительной штукой вроде невидимого пластыря.

После прогулки по магазинам дорогой мужской одежды, фотокамер, спортивных товаров, сумок и книг, я стал новым человеком. В брюках, черных туфлях и дождевике «Акваскутум» я оставил «Бел-Эйр» на парковке длительной стоянки, отсчитав тридцать баксов за три месяца вперед, и сел на поезд в 17:39 до Бостона. Я воткнул билет в щель на спинке своего кресла для кондуктора и принялся изучать газеты, накупленные утром.

Я перечитал статью из трех абзацев под заголовком «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЧАСТНЫЙ СЫЩИК» на пятой странице «Нью-Йорк Дейли Ньюс». В ней говорилось, что детектив по имени Гарольд Р. Ангел подозревается в трех жестоких убийствах на Манхэттене, совершенных за прошедшую неделю. Его местонахождение неизвестно. Предположительно, поджог в кабинете детективной конторы «Перекресток» в доме 1481 на Бродвее тоже осуществил Ангел. Только своевременный вызов бдительного гражданина и оперативное реагирование пожарной службы спасло от уничтожения все здание.

Ни слова о докторе Альберте Фаулере из Покипси, первой жертве Цифера, – официально его смерть считалась самоубийством. Статью сопровождала моя маленькая фотография. Сделанная двенадцать лет назад, когда я подавал заявление на документы детектива. Тогда у меня еще был солдатский ежик. Не считая распухшего носа, на фотографии как будто был другой человек.

Детектив-сержант Деймос в газету не попал. Ни слова о моем побеге из-под полицейского ареста. Не иначе как отредактированная версия событий спущена вниз самим комиссаром. Высшему начальству не хотелось, чтобы пресса прознала, как сплоховали парни в синем. Большим шишкам будет неловко. Черное пятно на нью-йоркской полиции. Лучше представить все текущим расследованием – кольцом, неумолимо смыкающимся вокруг подозреваемого. Копы и политики вечно прикрывают задницы, когда говно попадает в вентилятор. Я не нашел в «Хартфорд Курант» ничего ни о себе, ни о нью-йоркских убийствах. Это хорошо. Чем меньше сказано об ищейке в бегах, тем выше мои шансы уйти тихо.

Пока снаружи постепенно темнел бегущий пейзаж, я достал из новенького красивого кошелька, который только что прикупил, новенький паспорт. Благодаря удобному набору мистера Иня теперь я был Джонни Х. Фаворитом, родившимся 2 июня 1920 года. Кто другой бы сказал, что пользоваться именем Фаворита – только подставляться. Я же решил, что это умный ход. Лишь Герман Штрейфлинг и Луи Цифер знали, что Гарри Ангела наняли найти Джонни Фаворита. Штрейфлинг мертв. Если повезет, скоро я добавлю в рубрику некрологов и имя мистера Цифера.

За пару минут до девяти я вошел в великолепный вестибюль «Ритц-Карлтона» в сердце района Бэк-Бэй, где уже забронировал номер. Человек за стойкой встретил меня, как члена королевской семьи.

– Добро пожаловать в Бостон, мистер Фаворит. Мы приготовили для вас номер 925.

На вопрос о ближайшем туристическом агентстве вежливый джентльмен в сером костюме ответил:

– Наш консьерж будет рад услужить вам в планировании путешествий.

Консьерж. Неплохо. Почти как аперитив перед Парижем. Я сказал, что хотел бы оставить сумки за стойкой, пока буду в ресторане. Дипломатичный портье сообщил, что пошлет их в мой номер. Чем больше чаевые, тем лучше обслуживание, так что я сунул ему пятерку, расщедрившись еще на бакс для посыльного, и прошел через сверкающий мраморный вестибюль к стойке консьержа. Там очередной дипломат сообщил, что с удовольствием приобретет для меня билет на самолет. Я сказал, что хочу безотлагательно отправиться первым классом в Париж. Никаких проблем. Он сейчас же всем займется.

– Желаете ли, чтобы я забронировал для вас отель в Париже? – спросил консьерж. – У вас есть какие-либо предпочтения?

– Давайте не будем усложнять, – ответил я. – Возьмите мне номер в «Ритце».

Ресторан при отеле был наполовину пуст. После того как я отдал на входе шляпу и пальто, меня сопроводили к столику на двоих, где я заказал неразбавленный двойной «Манхэттен». Мой любимый коктейль, сколько себя помню. А то и дольше. Перед тем как отправиться на службу, Гарри Ангел был копом-новобранцем в Мэдисоне, штат Висконсин. Так сразу не назовешь любителем высокосветских коктейлей. Он, скорее, был больше по пиву. «Манхэттены» скорее по вкусу Джонни Фавориту, завсегдатаю ночных клубов. Но люди всегда могут удивить.

За коктейлем я взял дюжину виргинских устриц, целого пареного мэнского омара и салат «Цезарь», запив все бутылочкой бодрящего белого сансер. Вот это жизнь. Джонни Фаворит продал душу за богатство. Гарри Ангел пробавлялся горячими сэндвичами с пастромой и неделями сидел голодный после редкого кутежа. Мне куда больше нравилось здесь, на солнечной стороне.

Я попросил записать обед на мой счет. В вестибюле ко мне подошел консьерж.

– Прошу прощения, мистер Фаворит, – сказал он, вручая маленький квадратный конверт с тисненным символом «Ритц-Карлтона». – Боюсь, прямые рейсы из Бостона в Париж только по пятницам и субботам. Зная, что вы хотите вылететь немедленно, я забронировал для вас место на рейсе компании TWA из Нью-Йорка.

– Но… – Вот это плохие новости.

– Не переживайте. В полдень из Логана вылетает внутренний рейс. Он доставит вас в Ла-Гвардию в 13:45. У вас будет достаточно времени, чтобы добраться на такси в аэропорт Айдлуайлд. Вылет в Париж назначен на шесть. – Я записал все номера и время рейсов.

Я поблагодарил его и направился к лифту. Возвращаться в Нью-Йорк – дурацкий ход. Во всех местных аэропортах меня уже ждут. С другой стороны, смелые ставки окупаются сторицей. Я замаскировался. Копы не будут досматривать в Ла-Гвардии прилетающие рейсы. И никогда не подумают, что я путешествую первым классом и одет с иголочки. Торчать в Бостоне три дня более рискованно. Шансы попасться повышаются с каждым днем, который я провожу на одном месте. Мне понравилась мысль слинять немедленно.

Сумки уже ждали в номере 925 – самой стильной хазе, где Гарри Ангел когда-либо вешал шляпу. Джонни Фаворит же, с другой стороны, вел легкую и беззаботную жизнь. Гуляка-парень, для которого такие местечки были самими собой разумеющимися. Угловой номер, обставленный репликами французского антиквариата. Парчовые простыни под золоченым барочным изголовьем. Словно привычный к роскоши, я поставил на карточке галочку напротив континентального завтрака в номер в 7:30, вывесил ее снаружи на ручку и прогулялся по коридору до пожарной лестницы. Всегда на всякий случай стоит знать запасные выходы.

Я бросил на кровать 38-й и вывалил на простыню содержимое саквояжа, сложил латексные хирургические перчатки и краску для волос, купленные в Хартфорде, в обувную коробку с гримом. Чтобы закамуфлировать любую контрабанду на случай, если французская таможня досмотрит багаж, я планировал завернуть все подозрительное в подарочную упаковку. Гостинцы для друзей. Мелкая сошка из таможни дважды подумает, прежде чем рвать упаковку на вещах какого-то денежного мешка.

Пока я упаковывал дубинку, зазвонил телефон – так, что я даже подпрыгнул и схватился за ствол. Кто станет мне звонить? Оказалось, это консьерж.

– Мне очень жаль, мистер Фаворит, – сказал он, – на вечер среды в отеле «Ритц» не осталось мест. Если угодно, я могу проверить доступность жилья схожего уровня в этом же районе.

Я сказал, что все тип-топ.

Завернув дубинку, я задумался о маленькой книжице с шелковым переплетом, лежащей на кровати. Может, стоит выкинуть? Крузмарк держал ее в сейфе под замком, так что она должна быть ценной. Я пригляделся. Маленькая и тонкая – где-то пять на десять сантиметров, – а на обложке вытиснена позолоченная перевернутая пентаграмма, уже выцветшая. Пролистав страницы, я увидел десятки замысловатых таинственных символов в сопровождении печатных пассажей на латыни, греческом и иврите. Шрифт был архаичный, который непросто разобрать даже знатоку языков. Я узнал разве что знаки зодиака. Все остальное – чистейшая абракадабра. Видимо, какой-то самоучитель сатаниста. Решив, что он пригодится, я обернул книжицу фольгой.

Через полчаса я уже все собрал и сложил в сумку. Заперев дверь на два замка и задвинув цепочку, стер тональник и румяна, смыл коллодий с уха. Глядя на отражение в зеркале, спросил себя, кто же я на самом деле. Невыспавшийся бывший частный сыщик, глядящий из стекла, мажорный блондинчик, которым был десять минут назад, – или, может, какой-то неизвестный красавчик-крунер с мракобесными наклонностями. Правда была в почти забытом прошлом. В глубинах того, что осталось от моей души, я знал, что вполне может настать время, когда я увижу, что из зеркала на меня щерится чудовище по имени Джонни Фаворит.

Глава 5

На следующее утро учтивый атташе со стойки отеля вручил мне маленький конверт. Внутри я нашел фирменный бланк «Ритц-Карлтона», от консьержа. «Для вас на вечер среды забронирован номер в «Вандоме» на Вандомской площади, Первый округ. На той же площади, что и «Ритц». Отель маленький, но высококлассный». Карточку я убрал в сумку, а в конверт сунул пятерку.

– Проследи, чтобы это получил консьерж, который дежурил вчера вечером, – сказал я клерку, отдавая конверт. – Я вернусь в следующем месяце, – последнее я добавил, чтобы он не прикарманил чаевые.

В Логан я успел незадолго до одиннадцати. В очереди к стойке «Американ Эйрлайнс» передо мной была всего пара человек. Я зарегистрировал багаж и заплатил 14 долларов 5 центов за билет в одну сторону. До посадки оставалось сорок пять минут. Время я провел за журналом «Тайм», чувствуя себя в парике и гриме подозрительным цирковым клоуном. Никто на меня не взглянул. Для остальных пассажиров я был обычным бизнесменом.

Рейс 417 опоздал на десять минут. Время он наверстал благодаря попутному ветру, и мы приземлились в Ла-Гвардии в 13:48. Я подождал багаж, стараясь не озираться. Как и думал, в зале прилетов слежки не установили. Копы в штатском бросаются в глаза так же легко, как идиоты в форме. Ни одного копа в округе.

Стоял прекрасный нью-йоркский денек середины пятидесятых. Синее небо, ни ветерка. Я не стал ждать, такси взял сразу. Два часа пополудни в Нью-Йорке – не час пик. Пока водитель собирал сумки в багажник, я посматривал на одного из ребят в синем, который дежурил в зоне вылета. Он так и не взглянул в мою сторону.

Всю дорогу по бульвару Гранд-Централ и магистрали Ван-Вик я глядел в окно на город, который уже не ожидал больше увидеть, и размышлял, что делать, если все пойдет не так. Допустим, я попадусь в аэропорту. На тот свет один я не уйду. Перестрелка казалась разумным решением. В пушке пять патронов. Еще десяток – в скорозарядниках. Ни один не потрачу впустую. Заберу с собой пару копов перед тем, как двинуть кони. Обналичусь, как победитель. Все лучше, чем поджариться на стуле в Синг-Синге.

Поездка заняла меньше пятнадцати минут. К Айдлуайлду мы подъехали без четверти три. Конец шоссе извивался через Терминал-Сити – огромную недостроенную зону аэропорта, предназначенную для грядущего века реактивного транспорта. Таксист высадил меня у временного терминала. Я расплатился и оставил чаевые, когда водитель выгрузил багаж. Вдоль длинной зоны вылета стояли четыре полицейских в форме. Один пронзил меня взглядом. Я не обратил внимания, собрал свои вещи и направился в здание терминала. Проходя по залу к стойке TWA, засек пару филёров в штатском. Ближайший ко мне – увалень, похожий на шкаф в сером костюме, – притворялся, что читал газету. Я решил, что в ней спрятана распечатка моей фотографии. Он пытался что-то там из себя изобразить, но холодный взгляд копа не спрячешь. Я помедлил, поставил чемодан. Саквояж висел на левом плече, новая сумка – на правом. Дождевик и пиджак – расстегнуты. Даже при висящих сумках 38-й был в легкой доступности. Если коп ко мне двинется, я его прикончу.

Ищейка сунула шнобель обратно в таблоид. Я взял дорожный чемодан и двинулся к очереди в первый класс. Я знал, что он все еще следит за мной. Чувствовал, даже отвернувшись. В очереди на регистрацию стояла всего пара человек. Я снял сумки и рискнул оглянуться, готовый быстро выхватить оружие. Коп измерял взглядом нового пассажира, и я слегка расслабился. Очередь в экономкласс петляла через лабиринт веревок, как в банке на углу в день получки. Еще вчера я стоял бы там же, вместе со стадом.

Я поставил багаж на весы, пока красотка за стойкой проверяла мою бронь и попросила паспорт, почти не взглянув на него перед тем, как сдвинуть назад. Сама она была что надо.

– Курите? – спросила она.

Я кивнул, попросил место у прохода. Выложил за билет 455 долларов наличными. Когда крошка давала сдачу с пяти сотенных, добавила, что авиакомпания TWA рада пригласить меня в свой клуб «Амбассадор» – зал ожидания первого класса, где я смогу комфортно расслабиться перед вылетом. «Коктейль в подарок», – добавила она, сверкнув улыбкой и отдав посадочный талон.

Я поблагодарил ее и направился прогулочным шагом в сторону, притворяясь, что рассматриваю билет, но при этом искоса поглядывая на копа в штатском, который как бы читал газету. Он бросил на меня взгляд и перевел его на остальных пассажиров, уходивших из зала. Посадка на мой рейс начиналась только через два с половиной часа. Я не собирался прохлаждаться в клубе «Амбассадор», где ко мне может привязаться какой-нибудь говорливый придурок.

Я купил «Ньюс» в журнальном киоске и прошел в «Китти-Хок»[72] – пластмассовый гриль-бар с фотографиями бипланов и Эдди Риккенбакера[73] на стенах. Бар оказался забит: за круглыми столиками сидели парочки, вдоль узкой стойки сбоку торопливо работала челюстями шеренга пассажиров. Сам бар оказался прямоугольным островком посреди помещения. Я вклинился между двумя штатскими в дальнем конце, уложив шляпу, пальто и сумку на колени.

Заголовок таблоида гласил:

300 ДЕВУШЕК

СНИМАЛОСЬ В ГРЯЗНЫХ ФИЛЬМАХ

Полиция расшифровала их имена

Я сложил газету на третьей странице. И вот, внизу:

Полицейский пропал при розыске сыщика-убийцы

– Что будете? – гаркнул бармен раньше, чем я прочитал дальше. Я заказал разливное пиво и бутерброд с ветчиной и швейцарским сыром без лука.

Мои новые очки для чтения были не просто для маскировки – они действительно помогали с чтением мелкого шрифта. Статья сообщала о «необъяснимом исчезновении» детектива-сержанта убойного отдела Эделио Деймоса, 36 лет, утром в понедельник, во время «необъяснимого исчезновения» Гарольда Р. Ангела – частного сыщика, арестованного по обвинению в нескольких недавних убийствах. Полицейский департамент придерживался версии, что Деймос – заложник беглеца, хотя после расспросов репортеров представитель департамента признал, что не исключена возможность соучастия.

Бармен поставил пиво мне под локоть. Я выложил бакс на стойку и хлебнул пену, не отрываясь от газеты, пока он забирал деньги и приносил сдачу.

Я медленно перечитал статью, смакуя цитату неназванного патрульного: «Как по волшебству. Этот Ангел – тот еще Гудини. Он был в наручниках, окружен, и тут раз – пропал». Хорошие новости. Для меня. К выходу утреннего выпуска они еще не нашли тело Деймоса. Если полиция считает его пропавшим, копы будут искать двух подозрительных людей, путешествующих вместе. Если Деймос – мой заложник, они решат, что я буду держать его поблизости, для надежности. Я знал, что сыскари предпочтут верить в эту выдумку, чем в то, что их продал свой.

Принесли еду, я заказал еще пенного. Открыл раздел спорта и прочитал за сэндвичем, как «Сент-Луис Хоукс» надрали задницу «Миннеаполис Лейкерс» в третьем матче в серии плей-офф Западного дивизиона NBA со счетом 127–97.

– Эй ты! Ангел! – позвал откуда-то из-за стойки громкий голос.

Слова воткнулись в меня, как ледоруб. Я застыл, не отрываясь от газеты и притворяясь, что все еще читаю про баскетбол.

– Я с тобой разговариваю, блондинчик! Не вороти нос. На прошлой неделе ты был у меня в офисе два раза. От того что ты сбрил усы, нос лучше не стал.

Я рискнул выглянуть из-за «Ньюс» и заметил горлопана наискосок за стойкой – очкастого прыща с рыжими кудрями и веснушками. Точь-в-точь кукла чревовещателя. Это был Уоррен Вагнер-младший, третьеразрядный агент по талантам. Его отец работал менеджером Джонни Фаворита до войны, когда тот был восходящей звездой. А младший недавно подписал к себе Луи Цифера – он же доктор Цифер, фокусник из блошиных цирков. В том, что этот говнюк свалился на меня, как гром среди ясного неба, не было ничего хорошего.

Я пропустил его слова мимо ушей и вернулся в газету. Осмелев от выпивки, засранец не потерпел отказа.

– Эй, Ангел, Гарри Ангел, – кричал он, – меня дурацким париком не обдуришь.

Хамство – главный инструмент его идиотской профессии. Никто вокруг меня не понимал, о чем вопит этот мелкий идиот. Вагнер вскочил на ноги и вместе со своим чемоданом обогнул угол стойки.

– Я всю жизнь провел в шоу-бизнесе и чую грим за километр.

Он плелся ко мне и вопил на ходу. Я знал, что мне лучше свалить, пока дело не вышло из-под контроля, и встал, сунув «Ньюс» и сумку под мышку.

– Тебя ищут, – сказал Вагнер с широкой ухмылкой. – Отслюнявь пять сотен – и я тебя не видел.

– Вы ошиблись, – сказал я на ходу. – Я никогда вас не видел.

– Брехня!

Я направился в мужской туалет, доставая из карманов перчатки из свиной кожи. «Спокойно», – говорил я себе, натягивая их и открывая дверь.

– Ангел?.. – Ковылял за мной прилипала.

От столиков снаружи загораживала стена, облицованная плиткой. Я нырнул за нее и прижался спиной к диспенсеру полотенец. Газета спорхнула на пол, когда я расстегнул сумку. В сторону трех туалетных кабинок тянулась стойка с четырьмя раковинами. На стене напротив раковин, слева от меня, висели четыре писсуара. «Сделай себе же одолжение, дурень, – думал я. – Не заходи».

Услышав, как открылась дверь, я залез рукой в сумку и сжал рукоятку кинжала в подарочной упаковке.

– Бу! – сказал Вагнер, заворачивая за угол и еще не увидев меня. Одним движением я отбросил сумку на раковины и схватил коротышку сзади, закрыв левой рукой рот и прижимая его к груди. Носки туфель принялись сучить по кафелю, когда я вогнал кинжал в упаковочной обертке ему под дых. Повернул клинок влево, к сердцу агента, если оно у него вообще было.

– Сюрприз, – прошептал я ему на ухо.

Под ладонью продолжались приглушенные протесты Вагнера, крошечные ножки отстукивали на полу жалкую чечетку, пока я продвигал клинок к сердцу. Из его рук выпал расцарапанный чемодан. Он слабо схватился за нож, и мы описали круг в смертельном вальсе.

Мне не хотелось, чтобы нас застукали, так что я потащил Вагнера к кабинкам. Дверь средней стояла приоткрытой. Я оттолкнул ее локтем, втащил тело внутрь. Когда отпустил рот Вагнера, он уронил голову, и из его горла вырвалось придушенное клокотание. На помощь он теперь не позовет. Я закрыл дверь и защелкнул задвижку.

Вагнер тяжелел в хватке, и я понял, что он готов. Неспроста говорят «мертвый груз». Последний, кто пользовался кабинкой, не опустил сидушку, так что я развернул жмурика и усадил в унитаз. Вагнер засел задницей так глубоко, что обмяк, но на пол не свалился, когда я отпустил кинжал. Голова свесилась, как у заснувшего алкаша. Придерживая тело за плечо, я выдернул нож. Реки крови не хлынули, разве что на белой рубашке внезапно расцвела алая роза. Я проверил, не протечет ли она на пол. Если из Вагнера будет хлестать, как из резаной свиньи, лучше, чтобы все попало в туалет. Я растолкал его ноги, чтобы снаружи они выглядели реалистичнее. Опустившись на карачки, прополз под перегородкой в соседнюю кабинку.

На лезвии кинжала осталась кровь. Я сполоснул нож в раковине, вытер насухо полотенцем из диспенсера. Оказалось, убийство – это как два пальца. Убрав оружие обратно в сумку, скатал обрывки окровавленной упаковки в «Ньюс».

Чемодан Вагнера стоило обыскать. Я поставил его у раковины, взглянув на свое отражение в высоком зеркале. Кажется, на одежду кровь не попала. Стоило со щелчком открыть чемодан, как в туалет вошел какой-то пассажир и встал перед писсуаром. Присматривая за ним в зеркало, я пролистал бумажки агента. В центральном отделении наткнулся на несколько фотографий клиентов – глянцевых, формата А4, со штемпелем на обратной стороне: «Уоррен Вагнер и партнеры».

Первая фотография была размашисто подписана «Маггси О’Киф». Престарелый карлик, которого я видел в кабинете Вагнера в прошлую пятницу. Тот, который снимался в начале тридцатых в комедийных короткометражках «Пацан с Адской Кухни». Остальных я не узнал. Музыкант с банджо, какой-то жонглер саблями в костюме казака, певичка с торчащими передними зубами. Я достал следующий снимок. Луи Цифер в старомодном водевильном фраке. Малый у писсуара застегнулся и пришел мыть руки. На меня он даже не взглянул, но я не стал рисковать и сунул снимок Цифера обратно в чемодан.

Пока парень вытирал рядом руки полотенцем, вошел еще один незнакомец. Этот сразу направился в первую кабинку и заперся. Не туалет, а какой-то Гранд-Централ. В поисках уединения я собрал все вещи и направился в третью кабинку. Расставленные ноги Вагнера под закрытой дверцей выглядели точь-в-точь так же, как ноги мужика по соседству.

В одиночестве я воссел на троне и вернулся к изучению чемодана агента. Из кабинки через дверь прозвучал метеорический тромбон. Я убрал фото Цифера в одно из отделений своей наплечной сумки. Нашлась и маленькая картонная афишка с Цифером, разряженным как свами в образе «Эль Сифра, повелителя неведомого». Ее я тоже отправил в сумку и пролистал стопку бланков контрактов и корреспондецию, среди которой нашел списки парижских концертных залов, два коротких письма от Цифера и маленькую адресную книжку с загнутыми уголками на страничках. Все – в сумку. Просмотрел остальные карманы в чемодане, но остался с пустыми руками. Когда я наконец услышал смыв, выждал еще пару минут и высунул нос из кабинки.

Все чисто. Я задвинул чемодан Вагнера под перегородку, к его трупу. Рассудил, что тело не найдут, пока после полуночи не придет уборщик. Все остальные в туалете увидят ноги и примут его за очередного туалетного заседателя. Я выскользнул из кабинки и утек прочь, пока в венах пульсировал адреналин.

В «Китти-Хоке» мне вслед не повернулась ни одна голова. Теперь клуб «Амбассадор» казался самым безопасным укрытием. Вот всегда, когда уверен, что все схвачено, проваливаешься по уши в говно. Пришлось выкинуть окровавленную обертку и топать через зал, рискуя, что один из копов в засаде отметит мое возвращение. Подальше от «Китти-Хока» я выкинул в мусорку сложенную «Дейли Ньюс» и направился на паспортный контроль и посадку.

Предъявив билет и паспорт со свежей печатью, я был допущен в международную зону вылета. Меня беспокоил обнаженный кинжал в сумке. Я так и видел его рентгеновским зрением Супермена. Может, подарочная упаковка и дурацкий ход, но я чуял, что он настолько дурацкий, что даже сработает. Теперь мне нужен еще один подарок. Почему бы не наведаться в местный дьюти-фри? Прогулявшись, я захватил четыре блока «Лаки» – судя по знаку, это был максимум для ввоза во Францию. С моей пачкой в день это значило еще целый месяц раздолья. Казалось, будто этим я делаю ставку на то, что проживу еще месяц.

Я понятия не имел, что ищу, пока не заметил узкую коробку в золотой фольге – шоколадные конфеты с алкогольной начинкой. Купил их и попросил завернуть в подарочную упаковку – очевидно, в просьбе не было ничего необычного. Через пять минут я отправил конфеты в урну пафосного приватного отделения туалета в клубе «Амбассадор», и кинжал отлично лег в коробку, которую я аккуратно запаковал снова.

После парочки двойных бурбонов со льдом я нашел выход к самолету как раз тогда, когда по громкой связи сообщили, что рейс 830 TWA в Париж объявляет посадку пассажиров первого класса. Встав в короткую очередь у дверей, я ждал, что сейчас на меня навалится и скрутит отряд полицейских. Когда пришла моя очередь, сотрудница в форме оторвала у билета купон и с улыбкой вернула билет мне, сказав:

– Приятного полета.

Я прошел в дверь и спустился по лестнице на асфальт. В каком-то темном закоулке разума я все еще мечтал о последней перестрелке в духе «Сумерек богов». Неужели втайне я боялся столкнуться с Цифером? Я начал подниматься по посадочному трапу. В открытом люке «Локхид Супер Джи Констелейшен» меня встретила гламурная стюардесса. Впервые с воскресного вечера, когда я нашел в древней алебастровой канопе Маргарет Крузмарк солдатские жетоны Гарри Ангела и столкнулся с безумной возможностью, что мы с Джонни Фаворитом как-то связаны, страх и ужас ушли. Моя оскверненная душа воспарила, как птица высокого полета.

Глава 6

Перелет в Париж длился двенадцать часов – первая половина дня моей новой жизни. Поднявшись на борт и отдав шляпу с пальто стюардессе, чтобы она повесила их в шкафу, я почувствовал себя змеей, которая сбрасывает старую нежеланную кожу. Я еще никогда не летал первым классом, и для меня стало приятным сюрпризом, когда, стоило мне застегнуть ремень, стюардесса спросила, не хочу ли я выпить. Я взял охлажденный «Манхэттен» без фруктов в бокале с высокой ножкой. Потягивал коктейль, пока через салон, как коровы, плелись пассажиры экономкласса. Среди сливок общества я провел всего два дня, а уже стал снобом и считал попутчиков в передней части самолета ниже себя от рождения. Когда по проходу протолкался последний, стюардесса задвинула шторки, разграничивая такие разные миры. Я упивался хмельным самодовольством.

Место рядом, у окна по правому борту, осталось незанятым. Перед самым взлетом я отстегнулся и пересел. Когда «Констеллейшн» направил нос в ночное небо над проливом Лонг-Айленд, я глазел на южный Манхэттен, где темную кучку далеких высоток обозначала только случайная россыпь бриллиантовых огоньков. И вот города уже нет – словно ночная фантазия растворилась в памяти. Мы забирались выше, мимо тянулись облака, и скоро из виду потерялся и континент, проглоченный тьмой. А с ним исчезала и моя старая жизнь – тень в краю теней.

Когда загорелись огоньки над сиденьями и все отстегнули ремни, стюардесса объявила, что в салоне первого класса подадут коктейли и закуски. Я присоединился к остальным в небольшой зоне сразу у входа и гардеробов, где монотонные ряды кресел прерывались несколькими диванами. Две женатые четы сели месте – женщины уже вовсю трещали, как студентки. Я же оказался рядом с солидным джентльменом с курчавыми волосами оловянного цвета, который сидел через проход от меня. Он закурил сигарету, от которой несло, как от горящего ковра, и что-то заквакал на своем лягушачьем наречии.

– Но компрендо, – ответил я.

– Вы летите в Париж для бизнеса или туризма? – спросил он на английском с сильным акцентом, чем-то напоминая Шарля Буайе[74].

– И то и другое.

– Надолго останетесь?

– Насколько понадобится.

Прерывая наш недоразговор, стюардесса прикатила тележку с бокалами и бутылками. Подала напитки и закуски. Я взял второй «Манхэттен» и маленькое блюдце с белужьей икрой, паштетом из гусиной печени, копченым лососем и миниатюрными тостами. На вкус все было тип-топ. Я наслаждался жизнью. Мой сосед попивал шампанское из вытянутого бокала.

– Меня зовут Кристиан Д’Оберен, – сказал он с улыбкой.

Я представился Джоном Фаворитом. К счастью, имя ему ничего не сказало, так что не пришлось сочинять сказки про давние дни свинг-ансамбля, которые я уже не помню. Это был час общения, так что я решил общаться и спросил:

– Чем занимаетесь, мусье Д’Оберен? Прошу прощения за мой французский.

– Я – un agent immobilier, мистыр Фаворит, – улыбнулся он. – Pardonez-moi mon Anglais[75].

– Сейчас не просек. Что-что вы делаете?

– Я агент по недвижимости.

Я все еще не понимал. Может, он связан со всякой легальной чушью, вроде завещаний и контрактов, помогает богачам с их недвижимостью. Переспрашивать я не стал. Не хотелось показаться бестолковым американцем.

– А какова ваша профессия? – спросил Д’Оберен, размазывая паштет по треугольному тосту.

– Что-то вроде продюсера.

– Un producteur? – он пригляделся ко мне.

– Шоу-бизнес. Ищу таланты. Собственно говоря. – Я наклонился за сумкой, расстегнул и достал глянцевую фотографию Луи Цифера. – Ищу вот эту пташку.

– Я не знаю cet oiseau[76].

– Зовут доктор Цифер. Очень талантливый фокусник. – Я достал афишу Эль Сифра. – Иногда устраивает что-то вроде комедии на религиозную тему. Эль Сифр, человек-загадка.

– Похоже, это птица множества перьев. – Д’Оберен изучил афишу, потом изучил меня, поднял глаза на мои новые светлые волосы. Когда наши глаза встретились, он чуть улыбнулся. – В Париже есть клубы и театры с фокусами и иллюзиями. Возможно, это поможет?

Я сказал, что это было бы очень кстати, достал старый кожаный блокнот и одно из пафосных перьев Крузмарка. Д’Оберен окинул взглядом ценителя золотой «Паркер», оплетенный змеями, и начал поливать меня названиями и адресами – все пришлось произносить по буквам. Мне это казалось тарабарщиной. Пока я записывал, волновался, что с моей-то удачей этот лягушатник может оказаться копом под прикрытием.

После обмена информацией оказалось, что говорить нам не о чем, и все же я старался изо всех сил поддержать бессмысленную беседу сведенных случаем незнакомцев, пока не пришла стюардесса и не предложила вернуться на свои места, потому что подавали ужин.

– В случае если вам интересна квартира в Париже, – Д’Оберен протянул визитку с тиснением. – Прошу, звоните, не стесняйтесь.

– Спасибо.

Итак, это правда агент по недвижимости, ни на секунду не забывающий о бизнесе. Я убрал визитку в обложку паспорта.

До сих пор у меня не было практически никакого опыта с самолетной едой – в основном только пакетики с орешками и однажды, на рейсе в Чикаго, выбор между цыпленком а-ля Кинг и бефстрогановом, так что я даже испугался, когда стюардесса протянула мне меню и принесла поднос под белой скатертью, сервированный по полной, включая фарфор и хрустальные бокалы.

После отличного ужина из толсто нарезанного тендерлойна, салата из сердцевины пальмы и сырной тарелки в удачном сопровождении трех бокалов «Арго» я открыл сумку и достал все, что забрал у Уоррена Вагнера-младшего. Пачка одностраничных контрактов интереса не представляла. Я нашел контракт Луи Цифера. Он был таким же, как все остальные, не считая подписи и даты. Цифер заключил договор с Вагнером всего две недели назад – сразу перед тем, как нанял меня искать Джонни Фаворита.

В какие игры он играет? Он стал клиентом Вагнера только потому, что отец агента был менеджером Джонни Фаворита? И что Цифер выгадал? В моем котелке теперь плескалось слишком много алкоголя, чтоб разгадывать загадки. Я перевел помутневшее внимание на два коротких письма, оба – на отельной бумаге. Последнее было отправлено 3 марта из отеля «Империал» в Токио. Там говорилось: «Дорогой Вагнер, я проведу в Нью-Йорке две недели перед Пасхой. Узнайте, есть ли в этот период свободные вечера в «Губерте». И подпись – «Доктор Цифер».

Я вспомнил хитроумный номер с танцующими мышами в «Блошином цирке Губерта» на Сорок второй улице. Тогда Цифер заявлял, что у него в бутылке заключена душа древнего испанского морехода. Неужели это было всего пять дней назад? С тех пор прошла целая жизнь. Гарри Ангела, частного сыщика и подозреваемого в убийстве, смыло в канаву, как ненужный мусор. Другое письмо, датированное 19 января, напечатали в «Бристоль Отеле Кемпински» на Курфюрстендамм в Западном Берлине. Официальный запрос о работе. Цифер писал, что он – «профессиональный фокусник», который ищет агента для организации выступлений в «небольших залах в крупных городах восточного побережья», а внизу страницы стояла его жирная подпись – «Доктор Цифер».

Я уже знал суть этих писем, но они позволили по-новому взглянуть на кочевую жизнь Луи Цифера. Если гоняться за ним по миру, его ни за что не поймать. Я решил, что у него должна быть база. У всех есть база. Паспорт у Цифера французский, так что Париж все еще подходил. И вот тут пригодилась дешевая адресная книжка Уоррена Вагнера-младшего. Агент записал несколько контактов нового клиента. Два банка – в Риме и Париже. Еще один – отель «Раз-два-три» на Сорок шестой улице, который, как я знал, служил для Цифера только перевалочным пунктом. Еще три названия и адреса в Париже вместе со списком клубов, где тот выступал под псевдонимом доктор Цифер.

Возможно, Цифер вел тайную жизнь в отелях. Так сложнее выследить. Скопившуюся почту он забирал в банках или конторе своего поверенного. «Раз-два-три» был немногим лучше клоповника, а отели в Берлине и Токио – пятизвездочными дворцами. Видимо, Цифер любил их чередовать, чтобы сбивать со следа. Как найдешь птичку, которая сегодня гнездится в «Ритце», а завтра упорхнет в католическую ночлежку?

По проходу прошла стюардесса, раздавая пассажирам одеяла и подушки. Некоторые из попутчиков уже разложили свои «Кресла Сиесты», приготовившись ко сну. Я решил лечь у окна, чтобы ночью не тревожила ходьба по проходу. Задвинул шторку – хотя снаружи не было ничего, кроме тьмы, – скинул туфли и улегся. Из-за маски замешкался. Что-то не нравилось мне ослеплять самого себя. Свет в салоне приглушили, но Д’Оберен и несколько других пассажиров еще читали. Маленькие лампочки у них над головой раздражали и мешали. Я решил, что непосредственной опасности нет, и повязал маску на глаза. Почти сразу же я провалился в глубокий сон, убаюканный гудящими двигателями.

Ближе к утру, на грани пробуждения, мои мысли занял странный сон. Куда больше похожий на воспоминания, чем на мои обычные кошмарные галлюцинации: я ехал на гастрольном автобусе по какой-то неведомой глуши в сердце ночной Америки. Все были в сборе. В хвосте Паук, Бен Хогарт, Чу-Чу и Ленни Пински – новый мужик на басу – играли в покер на перевернутом чехле барабана. Оглядевшись, я увидел, что Ред Диффендорф и Карл Валински, волшебники тромбонов, спят как младенцы. Тигр, Джордж Ван Эпс и Фингерс Фаган развалились, пуская по кругу литр какого-то дешевого пойла. Духовое трио – Винг Нат, Гарри «Большой Хеш» Геллер и Босс Сэм – по очереди обменивались блюзовыми риффами. Печальная одинокая музыка говорила лучше слов.

Сон казался таким реальным. Я поискал в мрачном автобусе остальную банду. Вернон Хайд, вечный одиночка, который у нас дудел на альтовом и теноровом саксофонах, сидел с водителем, разгадывал кроссворд. Рядом со шведским баритон-саксофонистом, которого мы все звали Арахисом, упулился в толстую книжку пианист Додо Мамароза. Додо – тощему пацану с небритой щетиной, из-за которой он казался намного старше, – только что исполнилось пятнадцать. И не поверишь, что он такой птенец, когда услышишь, как он лабает на пианино.

Мне было радостно вернуться к своей единственной семье. Я любил этих ребят. Любил как родных. Собратья-трубадуры, живущие бродячей жизнью. Отличало нас только одно. Амбиции. Остальные музыканты существовали от гонорара к гонорару, скакали из бэнда в бэнд. Может, кто-то и мечтал однажды стать фронтменом в собственном ансамбле. Большинство родились вторыми скрипками и такими помрут. Я хотел большего. Бинг Кроссби поднялся в двадцатых из рядов оркестра Пола Уайтмена и стал кинозвездой с собственным радиошоу. А ведь был он крунером, прямо как я.

Сон расплылся. Автобус исчез – я стоял на эстраде в смокинге, парни выстроились сзади, что твой пингвиний оркестр. Паук оживил зал гудящим том-томом. Когда язычковые проиграли четыре такта, я завел «Night and Day» Коула Портера. Мой первый большой хит, добравшийся до третьей строчки в хит-парадах. Неплохо для песни девятилетней давности.

Мы выступали в зале какого-то отеля на Среднем Западе, где буйно зеленели папоротники в горшках, – то ли в старом добром Чи, то ли в Цинциннати. Я никак не мог вспомнить. После пары месяцев в дороге все они сливаются друг с другом. Это было давнее воспоминание. Додо еще не вступил в ансамбль, так что на пианино бренчал Кей Си Бейтс. Публика, разодетая в формальные вечерние костюмы, расселась за круглыми столиками вокруг лакированной танцплощадки. Она обитала в другой вселенной – в отличие от группы, которая вся чесалась в прокатных фраках. У моих ног медленно кружились несколько пар, пока я пел знакомые строчки. Я задушевно смотрел на самых красивых танцоров, чтобы все видели, что песня льется у меня прямиком из сердца. И тут за лучшим столом в заведении я увидел его. Луи Цифера. Расфуфыренного, как Фред Астер, с белым галстуком и в смокинге с фалдами.

Он улыбнулся мне и поднял в молчаливом тосте бокал шампанского. Тогда я еще не знал, кто он такой. По взгляду понял, что ему по вкусу мое выступление. Какой-то важный воротила. Может, глава киностудии или бродвейский продюсер. От него так и разило деньгами и властью. А лучше всего – он не отрывал от меня глаз. Во время перерыва я с ним выпью. Я не знал, что наша встреча изменит мою жизнь навсегда.

Я резко проснулся и запаниковал, когда открыл глаза и увидел только полную тьму. Вспомнив про маску, сорвал ее и проморгался в незнакомой обстановке. Я вернулся в первый класс – за миллион миль от гастрольного автобуса. Это был не сон. Все детали до единой родились из подсознательной памяти. Неделю назад я бы не сказал, кто играл в оркестре Паука Симпсона или как они вообще выглядели. Во сне я помнил каждое лицо с фотографической четкостью. Гарри Ангел впервые услышал имя Цифера двенадцать дней назад. Но теперь я вспомнил, что впервые встретил Владыку преисподней в ноябре 1939-го. Концерт прошел в «Палмер-хаус» в Чикаго. После последнего отделения я выпил с Цифером, и он сводил меня на какой-то пафосный прием в районе Нир-Норт-Сайд, на Мичиган-авеню. В то время я этого еще не знал, но все гости были сатанистами. Так началась моя новая жизнь.

Я поднял шторку на окошке и увидел, как по облакам под нами скользит солнечный свет. Должно быть, подсознание играет со мной шутки, заставляет принимать сон за воспоминание. Двадцать лет назад Цифер выглядел так же, как на прошлой неделе. Бессмыслица какая-то. Просто надо отоспаться.

Где-то через час стюардесса прикрепила столики и подала завтрак. За едой я пытался восстановить больше подробностей о той эксклюзивной чикагской вечеринке. Я словно вглядывался через туман – мысли терялись в облаках. Цифер представил меня множеству гостей – важным особам на радио и в кино, продюсерам и руководителям студий, шишкам из рекламы. Я силился вспомнить лица, но все они расплывались.

Тем вечером Цифер пообещал мне контракт с RCA[77]. Когда я сказал, что у Паука Симпсона уже есть договор с «Савоем», он сказал, что все уладит. Моя версия «Night and Day» станет сенсацией. Вечер только начинался, а я уже подписал первое соглашение. Помню, как Цифер одолжил свое перо, какой красивой казалась моя подпись сиреневыми чернилами. Если верить Крузмарку, следующий контракт с Князем Тьмы я подписывал собственной кровью.

Рука тряслась, когда я поднимал к губам чашку кофе. Бредни Крузмарка о том, что Джонни Фаворит вырезал у солдата сердце и съел, могут быть правдой. Многие из тех, с кем я говорил во время расследования, рассказывали, что Фаворит замешан в чем-то оккультном, якшался с темными силами. Он узнал о церемонии, с помощью которой можно поменяться психическими личностями с другим человеком и выйти из сделки с дьяволом. Прошлой ночью, я нашел жетоны Гарри Ангела в канопе, где, по словам Крузмарка, его дочь спрятала личные знаки того солдата. Я думал, все подстроено. Теперь я не был так уверен.

Стюардесса забрала подносы с завтраком, оставив столики, и взамен раздала французские бланки таможенной декларации. Я с радостью переключился на это рутинное занятие. Все оказалось довольно просто. Не было никаких ограничений по легальному ввозу валюты в страну, так что мой пояс с деньгами был совершенно законным. Контрабанда в подарочной упаковке – уже другое дело. Из-за ствола под рубашкой я был на шаг ближе к гильотине.

Я снял колпачок с дорогой ручки Крузмарка и заполнил поля. Если честно, это было даже весело. Я был самым обычным чистым бизнесменом, которому нечего скрывать. Вместе с личной информацией спрашивалось, где будут проживать гости страны. Я самодовольно написал «отель “Вандом”, Париж». Бросив взгляд на Д’Оберена, заметил, что тот смотрит на меня. Он тут же быстро улыбнулся и опустил глаза в книгу. Я кивнул и вернулся к своим лжесвидетельствам.

Когда стюардессы собрали анкеты, я уставился в окно. Еще через час подо мной вытянулось побережье Европы – скучное и безликое под рваными облаками. Бывал ли здесь Джонни Фаворит? Гарри Ангел добирался разве что до Северной Африки. Первая ли это моя поездка в Старый Свет?

Мы начали спуск – так неощутимо, что я бы и не понял, если бы стюардесса не попросила в объявлении потушить сигареты и пристегнуть ремни. Скоро показалась летная полоса, наш самолет выровнялся, и мы приготовились к идеальной посадке.

Первым испытанием был паспортный контроль. Передо мной стояло несколько пассажиров, так что я дожидался своей очереди. Грим и парик наверняка выдавали меня за километр. Я чувствовал себя черным на ку-клукс-клановском сожжении креста. Уже скоро я встал на белой линии паспортного контроля. Женщина передо мной закончила, и я подошел к стойке, протягивая паспорт чиновнику в голубой форме. Он взглянул на меня и изучил фотографию.

– Какова цель вашего визита по Францию, мсье Фа-фо-рит?

– Хочу прилично поесть для разнообразия, – ответил я с добродушной улыбкой.

– Это я вам могу гарантировать.

Он проставил печать, отдал паспорт, и я отправился дальше, официально допущенный в Лягушандию.

Глава 7

Почти за пятнадцать лет работы частным сыщиком я узнал одно. Никогда не верь первому впечатлению. Когда я ехал от аэропорта Орли в город, из окна такси Франция казалась унылой и серой: плоский пригородный пейзаж, мокрый от дождя, монотонная процессия мрачных домиков среднего класса, безвкусных, как «Вандербред»[78]. Добро пожаловать в Скуковиль. Вместо того чтобы хандрить из-за убогого вида за окном, я коротал время, сравнивая тексты двух guides verts[79]. Первые 475 франков я потратил в книжном киоске, как только прилетел в Орли, где нашел англоязычную версию Зеленого гида «Мишлена». Большинство статей казались одинаковыми, так что я устроил себе импровизированный урок французского, сличая оригинал с английским переводом.

Бесполезно. Не умел я выговаривать эти странные слова. «Хинки-динки-парлеву», – кружилось у меня в мыслях безумной детской считалочкой. Когда мы добрались до городских предместий, я запихал путеводители обратно в сумку и устремил все внимание за окно. Чем ближе к центру города, тем лучше становился вид: засаженные деревьями бульвары, ряды красивых старых зданий, бесконечная череда баров, кафешек и ресторанов. В непредсказуемом трафике петляло удивительное число велосипедов.

Мы взяли налево, когда уперлись в реку, и тут меня в полную силу атаковала магия места, как когда я впервые увидел Мировую выставку 1939 года и ее футуристическое изображение чудес будущего. Вот только здесь был город прошлого в краю давно минувших дней. Улица шла параллельно реке, и, когда такси проехало вдоль излучины, я увидел Эйфелеву башню – монумент одновременно невероятно знакомый и совершенно чужой. В этот момент я понял, что наконец вернулся домой.

Право руля – и мы перебрались через реку по сказочному горбатому мосту. Я видел, как против течения скользят узкие кораблики со стеклянными крышами, как на каменных набережных сидят старики с удочками. Путеводитель говорил, что река называется Seine, но не объяснял, как эта чертовщина произносится. Я вспомнил, что оно похоже на что-то вроде «Дзен». Неплохое название для реки. Все лучше, чем Стикс.

Мы проехали большой ухоженный сад вдоль берега. Свернули налево, на оживленную улицу вдоль него. Через четыре квартала – правый поворот на большую прямоугольную площадь. Со всех сторон – одинаковые четырехэтажные дома сплошной стеной. Ровно в центре – бронзовая колонна, которая высилась над дорогими автомобилями, припаркованными на мостовой в десять рядов, как в магазине поддержанных тачек. На столбе пристроилась какая-то мертвая большая шишка из прошлых времен.

– Place Vendôme[80], – объявил водитель и устроил мне экскурсию по всей площади.

Остановился перед отелем – домом № 1 – напротив места, где мы въехали на площадь. «Вандом» оказался настоящей архитектурной жемчужиной – уж скорее городская резиденция великого герцога. Преувеличенная роскошь «Ритц-Карлтона» в Бостоне выглядела в сравнении грубой и пластмассовой. Весь персонал говорил по-английски. Безупречные манеры.

Согласно Красному гиду «Мишлена», мой номер на третьем этаже был одним из всего тридцати пяти в отеле. Он выходил на Вандомскую площадь – вид получше, чем Двадцать третья улица перед окном в «Челси». Я распаковался и убрал все вещи – для них хватило одного ящика в резном комоде. Костюмы, халат и бомбер в старинном армуаре заняли места не больше, чем одинокие призраки в пустом доме. Теперь я оказался в мире Цифера. Одеваться нужно было подобающе.

Меня смешило, как легко я влился в жизнь, полную привилегий. Словно какой-то плейбой с родительским траст-фондом, я свои деньги не заработал, так что кутить напропалую было просто. Легко пришло, легко ушло – вечная мантра нахлебника. Я чувствовал, что здесь мое место по праву рождения, что в люксовом окружении я был как дома, словно всю жизнь прожил среди старинной живописи в золоченных рамах, штофных обоев и тяжелых велюровых гардин.

В этой великолепной комнате – одной из тысяч в незнакомой стране – я чувствовал себя в безопасности. Незнание языка было преимуществом, а не помехой. Вместо того чтобы выделяться, в роли иностранца я становился невидимкой. Никто не обратит внимание на очередного американского туриста, еще одного анонимного воробышка в большой однородной стае. Чтобы испытать свою теорию, я решил прогуляться по улицам Парижа. Нужно было прочувствовать город. Добиваясь полной туристической безликости, я прикрутил к «Лейке» новый объектив и повесил камеру на шею. В кожаную сумку сунул «Дерринджер». Маленький двуствольник уже два раза спас мою шкуру. Похоже, он приносил удачу.

Перед тем как выйти из отеля, я огляделся, прошерстил коридоры и разнюхал обстановку на служебных лестницах. Чтобы спланировать альтернативный путь отхода, если возникнет такая потребность, много времени не потребовалось. У дверей швейцар спросил, не нужен ли мне зонтик. При этом он сказал не «зонтик», а что-то вроде «парапле». Я понял, о чем он, когда он показал на высокую бронзовую подставку, набитую сложенными зонтами, словно ваза с черными цветами.

– Нет, спасибо, – ответил я, выходя в туман и морось. Разговорник подсказывал, что стоило ответить «Non, merci». Но лучше не показывать, что я понимаю по-французски.

Я прошел через бутылочное горлышко Вандомской площади на четную сторону рю Кастильон. Это слово я наловчился произносить еще в Большом Яблоке благодаря паре знакомых макаронников из мафии. Тротуары следующих двух кварталов в сторону реки, вымощенные потресканной разноцветной плиткой, прятались от дождя под галереями. В широких плиточных кругах под ногами были названия магазинов рядом. Рядом с углом рю де Риволи, напротив парка, на плитках было написано «SULKA». Дожидаясь зеленого на светофоре, я рассматривал в витрине дорогие шелковые галстуки и приталенные рубашки. Чтобы победить дьявола в его же игре, мне понадобится шикарный наряд.

Развеселившись от абсурдной мысли, что могу наткнуться на Луи Цифера, просто гуляя по округе, я перешел дорогу до длинной террасы, засаженной деревьями и выходящей на широкий парк и реку. К западу, за излучиной Сены, в небо над раскинувшимся городом уходила Эйфелева башня. Я спустился по широким ступеням и попал, если не врал путеводитель, в Jardin des Tuileries[81] – хотя черт знает, как это произносится. Прошел пару статуй крылатых коней и оказался на площади Согласия. В центре площади торчал древнеегипетский обелиск – в точности близнец Иглы Клеопатры в Центральном парке.

Я рассматривал пустую мостовую – где, как говорил «Мишлен», когда-то стояла гильотина, – и пытался представить буйную толпу, день за днем глазевшую, как больше тысячи человек преклоняют колени перед «бритвой нации». За казнями наблюдали эти самые здания вокруг. Перед мысленным взором проблеснуло падающее лезвие, ярко брызнула кровь, палач поднял капающую голову, испуганно уставились ее глаза. Говорят, мозг после обезглавливания жив еще несколько минут. Если Луи Цифер действительно тот, за кого себя выдает, у него наверняка было место в первом ряду.

Я поднял воротник дождевика и перешел площадь, глядя на Елисейские поля. Укутавшись в серую завесу тумана и дождя, Триумфальная арка расплывалась в отдалении – торопливый и неудачный этюд углем. Пройдя на север мимо действующего фонтана, я прогулялся вдоль рю Руаяль к классическому греческому храму посреди дороги. Оказалось, что это церковь Мадлен. Высоко на широких ступенях, в обрамлении коринфских колонн церковь больше напоминала здание суда.

По дороге обратно на Вандомскую площадь я заглянул в La Tabatière d’Or[82] – дорогую табачную лавочку с логотипом «Кодака», прилепленным к витрине. При помощи словарика я договорился с хозяином, чтобы он сделал двадцать копий глянцевой фотографии доктора Цифера и картонной афишки Эль Сифра. Не хотелось расставаться со снимками, но я знал, что копии пригодятся в поисках. Старик сказал, что дубликаты будут готовы завтра. В каждом газетном киоске по дороге я искал нью-йоркские газеты. Не свезло. Все, что нашлось на английском, – парижская «Геральд Трибьюн». Розыск некоего Гарри Ангела полицейским департаментом Нью-Йорка не считался международными новостями, зато смерть миллионера-кораблестроителя Итана Крузмарка – да. Я купил «Трибьюн» и сунул в сумку.

Серое небо и нескончаемая морось не испортили старосветскую элегантность окружения. Город как будто дрейфовал во времени. Манхэттен был бесконечно развивающейся динамо-машиной, постоянно обновлялся в неистовстве сносов и строек, тогда как Париж казался другим – безмятежным и терпеливым, затерянным миром, скрытым в давно забытых снах. Все здесь говорило об ушедшей эпохе. Здесь жили призраки, осаждавшие своими воспоминаниями настоящее. Самое оно для того, кто зовет себя дьяволом.

Я вернулся в отель в четверть пятого, замызганный после прогулки под дождем. Туфли хлюпали, штанины промокли до колен.

– Люблю Париж под дождем, – пошутил я с человеком за стойкой консьержа.

– Два месяца назад было наводнение, – нахмурился он. – Сена разлилась по улицам.

Я попросил прислать в номер ведро льда. Последнее, что я ел, – завтрак в самолете. Я упомянул об этом, справившись об ужине в ресторане отеля. Вежливый, как Альфонс, придерживающий дверь для Гастона[83], консьерж не смог предложить ничего раньше семи часов – «если только не желаете отужинать в пустом зале». Он сказал, что в номер могут подать отличный charcuterie. Чтобы спасти меня от голодания, пообещал подать вместе со льдом и поднос с едой и хлебом.

Charcuterie оказалось холодной мясной нарезкой, белыми от плесени сухими сосисками и всяческими паштетами. Я насыпал в стакан кубики льда и налил из фляжки. На вкус все было по первому разряду – лучшая нарезка на свете. Я пролистал «Геральд Трибьюн». Ни слова о Крузмарке. Может быть, его тело еще не нашли.

Мысли о Крузмарке напомнили, что у меня все еще есть его серебряная монета, которая наверняка стоит кучу денег. Я достал из наплечной сумки маленький мешочек из черного бархата и открыл. Размером монета была чуть меньше 50 центов. В два раза толще и слегка выпуклая. На стертом от столетнего возраста аверсе – профиль какого-то давно покойного правителя. На реверсе – орел в окружении греческих букв. В каком-то далеком прошлом кто-то высек на серебряной поверхности римские цифры. Словно татуировка, щеку королевского портрета украшало таинственное «I. I.» На реверсе на груди орла было проставлено XIII.

Крузмарк держал эту штучку в сейфе. Либо она обладала высокой денежной ценностью, либо это был какой-то волшебный фокус-покус из мира черной магии и дьяволопоклонников. Я хотел знать наверняка. Снял оттиски с обеих сторон с помощью грифеля карандаша и листа отельной бумаги и сложил лист в папку Цифера в сумке.

Перешел к более насущным проблемам – достал из стола парижский телефонный справочник. Пролистал. Записей о Луи Цифере не нашлось. Как и об Эль Сифре или докторе Цифере. Я достал пожеванную адресную книжку Уоррена Вагнера, нашел записи о Цифере. Его парижским адресом для почты до востребования значился «Гарантийный траст Моргана», Вандомская площадь, 14. Бинго! Прямо по соседству.

Я списал координаты на отельную бумагу, в том числе телефонный номер банка. Посидев с адресной книжкой Вагнера, выписал все названия в Париже. Всего их было девять. Шесть – либо рестораны, либо ночные клубы. Я сверил их с телефонным справочником. Двух баров не нашел и решил, что они уже закрылись.

Так себе зацепки, но других у меня не было. Остается играть с теми картами, которые сдали. Горничная оставила в дальнем углу стола пару журналов. Одним из них был «Une Semaine de Paris»[84]. Как в журнале «Кью» на родине, в нем приводилась еженедельная афиша того, что происходило в городе, – все кинофильмы, представления, выставки, музыкальные концерты, лучшие ресторане и кабаре, спортивные мероприятия. Все на французском, но суть я уловить смог.

Я пролистал газетные страницы, сличая названия клубов и кабаре с названиями из списка Вагнера. Нашел все, разбросанные по городу. Глаз зацепился за местечко под названием «Блю Ноут». Не из местечек Уоррена. Там выступали барабанщик Кенни Кларк и его группа. В 53-м я слышал, как он играет с Modern Jazz Quartet[85] в «Боп-Сити» в Брилль-билдинг на Бродвее, где у Вагнера был офис. Имя Кларка тут же разожгло проблески новых далеких воспоминаний. Может быть, он поможет мне восстановить прошлое.

Одевшись к вечеру в серый костюм с голубой рубашкой и повязав бордовый шелковый галстук, я спустился в ресторан «Вандома» к превосходному ужину – утиное рагу с оливками и великолепное «Марго» 48-го года – затем отбыл в «Блю Ноут».

Светящаяся прямоугольная вывеска клуба торчала над входом с рю Д’Артуа и оказалась единственным источником освещения на узкой жилой улице. Я зашел внутрь, сел у барной стойки напротив сцены. Запалив «Лаки», заказал себе «Манхэттен». Первое отделение уже было в разгаре – трио с Кенни Кларком за барабанной установкой, какой-то белый играл на басу, а сосредоточенный черный брат выдавал забористый бибоп на пианино. Никогда не понимал исступленную дисгармонию бопа, но эта группа с неустанным хай-хетом Кларка умела зацепить. Пианист был настоящим волшебником – без пяти минут Арт Татум. К третьей композиции мой разум отправился на машине времени в прошлое – в 1939 год, когда я впервые встретился с Кенни «Клуком» Кларком.

Когда сейшен закончился, музыканты разбрелись среди столиков, останавливаясь и здороваясь тут и там. Надолго они не задерживались. Их очевидным пунктом назначения был бар.

– Как жизнь, Клук? – спросил я, когда барабанщик сел на соседний стул.

– Я тебя знаю? – нахмурился Кларк.

– Джонни Фаворит. Пел с ансамблем Паука Симпсона. Мы пересекались в 39-м, когда ты играл у Клода Хопкинса. Тогда еще в старом «Роузленде» на Бродвее была музыкальная битва групп.

– Помню-помню. – Хмурость сменилась ухмылкой. – Я тогда надрал беленькую и нежную задницу Паука. А тебя, белобрысого, что-то не помню.

– Паук тогда говорил мне краситься в черный. Хотел, чтобы я смахивал на крунеров-итальяшек из больших групп, которые тогда были на волне. Говорил, они сексуальнее.

– Леди Дэй, когда она пела с Бейси, пришлось красить лицо в черный. Народу казалось, она слишком светлая.

Бармен поставил перед Кларком и пианистом стаканы. Я показал на свою сдачу на стойке, обозначая, что плачу я.

– Видел тебя время от времени в «Минтоне» перед самой войной, – сказал я. – Тебя и Монка. Там играл Чарли Крисчен, если Гудмен не закручивал гайки. Дон Байас. Диззи.

Из теней выплывали давно забытые имена, написанные сигаретным дымом в бессчетных темных клубах.

– Да уж. Клевые времена. Ты тогда запал на сексапильную стервозную мулаточку.

– Евангелина Праудфут.

– Точняк. Ну, а что с тобой случилось-то? Я думал, ты выбился в люди. Но давно не слышал от тебя ни звука.

– Выпал из музыкального бизнеса, – сказал я. – Сменил род занятий.

– Зря ты это. Мог бы стать какой-никакой звездой. – Кларк развернулся к товарищу по группе. – Ты глянь-ка, Бад, – сказал он пианисту, – вот этот самый засранец – сам Джонни Фаворит. Помнишь такого?

Темный коротышка ничего не сказал, только уставился на меня воспаленными глазами из-под тяжелых век. Поднял стакан и благодарно кивнул. Я протянул свой стакан, мы чокнулись.

– Бад Пауэлл, – сказал Клук, представив нас как можно короче. – Первый раз в Гей Пари, Джонни?

– Был здесь когда-то с Пауком. Мало что помню.

– Блин! Времена больших групп. Выступали где попало. Не задерживались дольше чем на вечер. Что тут помнить? Все концерты одинаковые. На хрен. Тебе тут понравится.

– Уже. А еще и дня не прошло. – Я пожалел, что у меня нет с собой фотографии Цифера. – Ты, случаем, не знаешь такого гуся – Луи Цифера? – спросил я. – Средних лет. Черные волосы, зачес назад. Усы и квадратная эспаньолка белее снега. Фокусничает под псевдонимом доктор Цифер.

– Ни фига. А должен?

– Иногда выступает в черном гриме и зовет себя Эль Сифр.

Барабанщик навострил уши.

– А он кем будет? Какой-то мулла?

– Скорее, Гудини для бедных. Кажется, живет в Париже. Не видал такого?

– Прости, нет.

– Может, подскажешь пару местечек, где он может торчать? Бывают в каких-нибудь клубах в Париже церемонии вуду?

– Вуду?

– Ну да. Барабаны. Танцы. Гаитянское мумбо-юмбо.

– Знаешь, есть такое место – «Ла Кабан Кубен». В основном они по румбам и самбам. Вечерние танцы. Вся херня.

– «Барон Самеди», – пробормотал Бад Пауэлл, глядя прямо перед собой.

– Что-что? – Повернулся к нему Клук.

– «Барон Самеди», у Ле-Аль.

– В точку. – Кларк посмотрел на меня. – Бад дело говорит. Есть тут по соседству кабак под названием «Барон Самеди», в Первом округе. Рядом с центральным продуктовым рынком. Гаитянский. Креольская кухня. Вуду-представления. И прочая зомби-хренотень. Слышал, там пьют куриную кровь и еще хрен знает что.

– Спасибо. Загляну.

Кенни Кларк пригляделся ко мне, как коп.

– Кстати сказать, а та милашка Евангелина сама не была какой-то королевой вуду?

– Что-то в этом роде, – признался я.

– Какого я только говна в свое время о тебе не наслушался. Будто ты когда-то возил с собой в багаже череп.

– Так говорят. Сам уже не помню.

– Что ты паришь! – Кларк теперь откровенно включил копа. – Этакая дичь не забывается.

– Меня приложило на войне, – сказал я. – Отшибло память. Я и тебя-то толком не помнил, пока сегодня не услышал, как трио играет «Cherokee». И тут сразу все щелкнуло.

Клук посмотрел на меня более сочувственно и положил тяжелую руку мне на плечо:

– Война, блин. Баду тогда тоже в кочан прилетело. Может, вы, засранцы, еще самые везучие из нас. Иногда я и сам не прочь забыть все это говнище.

– Не стоит, мужик, – ответил я. – Слишком много забудешь – слишком много простишь.

– Аминь, брат, – сказал Клук.

Глава 8

Мне приснилось, как Епифания пляшет голой в Центральном парке. Кровь сбегала у нее по груди, пока она кружилась в неистовом бамбуше среди распевающей толпы. Во сне она сжимала не обезглавленную курицу. Вытянутые руки держали за волосы отрезанную человеческую голову, и кровь брызгала на ее лицо, охваченное экстазом. Это была моя голова. После кошмаров я обычно просыпаюсь в холодном поту, с застрявшим в горле немым криком. В этот раз я хохотал до колик. Серьезно. Во сне болтающаяся окровавленная голова завывала от маниакального смеха. Я проснулся и обрадовался, что котелок еще сидит на плечах.

Я незамедлительно приступил к работе. Во-первых, убрал светлый парик к остальным в обувную коробку. Парики венчали список заноз в заднице. На большинстве голов, которые покатились во время Террора, были парики. Хватит их с меня. Я выполнил простые инструкции на упаковке краски для волос «Мисс Кэрол», которую купил в Хартфорде. Краска избавила от потребности в парике. Фотография в паспорте была годовой давности. Поход в парикмахерскую объяснит любую разницу.

Сидя за столом в ожидании, когда высохнут волосы, я вставил лист отельной бумаги в печатную машинку, которую вчера вечером попросил у консьержа доставить в номер, и приступил к первому из нескольких писем, начиная с трех парижских адресов из книжки Уоррена Вагнера. Все письма, по сути, были одними и теми же: дескать, я сотрудник Вагнера, в городе по делу, надеюсь, что мне помогут связаться с Луи Цифером. Все пять писем я подписал «Джон Х. Фаворит» и планировал вложить в конверты копии фотографий и доктора Цифера, и Эль Сифра, когда заберу их в лавке.

В двубортном пиджаке с аккуратным платочком и красным фуляровым галстуком на виндзорском узле я был готов к встрече с любым напыщенным банкиром. С пятизарядником на ремне я был готов в принципе ко всему. Все-таки я не ждал корраля «О-Кей»[86].

Я попросил консьержа в вестибюле забронировать столик в «Ритце» на обед, ровно в час, и порекомендовать хорошего местного стоматолога, который говорит по-английски. Надо было заменить временные коронки чем-то понадежнее. Я не упомянул о том, что меня били по лицу. Он сказал «oui»[87] на обе просьбы, ответив, чтобы я обратился к Мишелю – старшему официанту в «Ритце» – и что сведения о стоматологе будут позже сегодня днем. По дороге к дверям я прихватил халявный зонтик из бронзовой стойки.

Вход в «Гарантийный фонд Моргана» в доме № 14 более-менее не отличался от остальных арок вдоль единого фасада, окружающего Вандомскую площадь. Не больше шика или формальности, чем у «Герлена», «Скиапарелли» или «Карон». Внутри было довольно душно и чинно, как во всех пафосных банках в мире. Я сказал джентльмену в сером костюме-тройке, что хочу снять депозитную ячейку, и тут же завертелись шестеренки эффективности. За солидным письменным столом я предъявил для официальной инспекции паспорт и заполнил с помощью переводчика несколько бланков. В аптечных очках мелкий шрифт читался на ура.

Все было в порядке. Мне дали ключ. На вопрос, хочу ли я поместить в ячейку какие-то ценности, я ответил «уи», и меня сопроводили в приватное помещение со столом и стулом. Банковский клерк ушел и тут же вернулся с металлической депозитной ячейкой продолговатой формы. Поставил на стол и удалился. Я повернул в замке свой новый ключ. Открывая крышку, так и ждал, что найду внутри какой-нибудь неприятный сюрприз. Но контейнер был пуст, как моя душа. В него я положил бархатный мешочек с серебряной монетой. Повесив пиджак на спинку стула, я расстегнул рубашку, не снимая галстук. Достал все четыре пачки денег из пояса. Прихватив пять сотен на карманные расходы, остальное скинул в ящик, снова надел пиджак и вызвал звонком охранника.

Перед уходом из мраморных чертогов «Гарантийного фонда Моргана» я разменял американские бабки на лягушачьи. Вышло около двух с половиной миллионов франков. Я убрал свои кровные в сумку, пока джентльмен в костюме-тройке отступил и поблагодарил меня за сотрудничество с банком. Я сказал, что этот банк мне порекомендовал друг. Луи Цифер. Я напустил на себя лучший эстрадный шарм. Когда говорил, получилось что-то вроде «Лои Тсифэ».

– Он здесь получает почту. Знаете его?

– Простите, мсье. Наша политика – не раскрывать имена клиентов.

– Прямо как у меня, – ответил я и свалил.

Я пробрался через парковку, забитую лимузинами, на другой конец площади и прочь с нее. Еще пара минут до часа. Сгонял в табачку на углу улицы Капуцинок, забрал сорок снимков, которые заказал вчера, и сложил все в сумку.

«Ритц» находился под № 15 прямо напротив моего банка. «Эспадон» выглядел достойным всех королей, которые здесь отужинали. Роскошные персиково-кремовые стены, длинные арочные окна в золотой и синей драпировке, высокий потолок, расписанный под летнее небо, по которому плывут пухлые облака. Я попросил Мишеля. Ко мне с апломбом посла вышел старший официант в смокинге. Я назвался, и тогда он одарил меня слабым намеком на улыбку.

– Прошу, мистер Фаворит, – сказал он по-английски без акцента, провожая к отличному столику у стены.

Мишель выдвинул стул, а я дал ему банкноту в 500 франков. Мы тут же стали настоящими приятелями. Я заказал комплексный обед за 1300 франков – высшая кухня: европейская солея, разделанная прямо у столика, asperge hollandaise[88] и утонченный овощной салат, да все под бутылочку вкуснейшего «Пуйи-Фюиссе». Вино оплачивалось отдельно. Заодно узнал, как по-французски будет «спаржа».

Уходя, я отвлек Мишеля на пару слов и похвалил обед.

– Вы всегда желанный гость, мсье Фаворит.

Я поблагодарил его и сказал, что я продюсер, приехал в Париж в надежде найти замечательный талант, которого никогда не встречал, а знал только по сценическому имени.

– Возможно, вы его знаете? – сунул я старшему официанту фотку доктора Цифера на пару с очередной банкнотой в 500 франков. С блестящей ловкостью рук банкнота исчезла, пока Мишель изучал фотографию.

– Ах да, – сказал он. – Очень хороший клиент. В последнее время заходит редко. Возможно, я не видел его уже несколько месяцев.

– Вы знаете, как его зовут?

– Конечно. Это мсье Натас. Всегда просит столик в дальнем углу.

Я спросил, как пишется имя, и Мишель черкнул его на обратной стороне своей визитки.

– Просите меня в любое время, когда понадобится столик, – сказал он, отдавая карточку. – Я прослежу, чтобы у вас был лучший.

Вернувшись в «Вандом», я задержался у консьержа и попросил зарезервировать столик на десять часов в «Бароне Самеди». Чтобы успеть, мне нужно было такси.

– Pas de probleme[89], – сказал он и тут же вернулся к идеальному английскому. – Вам не придется выезжать из Первого округа. Это очень близко. Пятнадцати минут достаточно, – консьерж вручил мне карточку. – Я договорился о посещении стоматолога. Завтра в полдень у доктора Мюсси. Его кабинет меньше чем в трех кварталах отсюда, в шаговой доступности.

У себя в номере я достал телефонный справочник и проверил раздел на «Н», нашел девятерых Натасов, проживающих в Париже. Списал все имена, адреса и телефоны. Некоторые указывались только под инициалами, так что определить пол было невозможно. Какой-то миг я думал их всех обзвонить, но быстро отказался от этой мысли, чтобы сохранить элемент неожиданности.

Пора довести маскировку до совершенства. Прихватив в вестибюле бесплатный зонтик, я направился прямиком в «А. Сулка и Компани». Я где-то читал, что здесь закупались принц Уэльский и Кларк Гейбл. Войдя, сразу понял, почему. Если после продажи души дьяволу будешь захаживать сюда после обеда в «Ритце», то, может, это не такая уж плохая сделка. Лакированные стены из медового дерева светились, как янтарные плиты. На безупречных бежевых ковриках не оставалось следов после мокрой мостовой. Товары ненавязчиво таились в альковах, выставленные на кубах из все того же золотистого дерева. Шелковые галстуки висели длинными ровными рядами, как книги на полке.

Я просто постоял, любуясь видом. Вскоре ко мне подплыл молодой человек, одетый в лучшее, что может предложить магазин, и промурлыкал что-то на французском.

– Вы говорите по-английски? – спросил я.

А как же. Наверное, это только один из его полудюжины языков. Он желал знать, чем может служить. На бледной щеке цвела сиреневая бородавка размером с изюмину. Так и хотелось откусить. Она будет такая же мягкая и вязкая, как жожоба? «И откуда, блин, мне это в голову пришло?» – удивился я. Клерк вежливо повторил вопрос. Отрывая глаза от бородавки, я сказал, что мне нужны рубашки, галстуки, носки, а то и пиджак с туфлями, если есть. На изюмной роже просияла искусственная улыбка, как у шлюхи, завидевшей бумажник клиента перед работой.

В таком солидном заведении и деньги тратить приятно. Меньше чем через полчаса я приобрел пару спортивных пиджаков (из верблюжьей шерсти и из синего клетчатого кашемира), шесть рубашек и галстуков, ворох носков и полдесятка шелковых боксеров, как у Аль Капоне. Все это время я не спускал глаз со сладкоречивого продавца и мечтал сожрать его заживо, цапнуть острыми клыками.

Теперь я знал, что Крузмарк говорил правду. Я съел сердце Гарольда Ангела. Какого-то невинного молодого солдата прямиком из военного госпиталя. Нашел его на Таймс-сквер, в Новый год 1942-го. Двое служак в увале зашли пропустить по пиву. Я подпоил парня и забрал в квартиру в Уолдорф-Тауэрс. Убил в секретной церемониальной комнате. Какой-то черный ритуал по смене душ. Уже не помню, что там было за мумбо-юмбо. Даже не помню, как выглядела моя роскошная хата. Мне помогал Итан Крузмарк. И его дочь Мэгги, моя невеста. На следующие шестнадцать лет я стал Гарри Ангелом. Тайная жизнь топтуна. Не очень-то она мне помогла. Я все тот же старый Джонни, мечтающий впиться в печень этого мелкого типа, пока он показывает пару кашемировых свитеров.

Вместо того чтобы попробовать продавца на зубок, я купил замшевую ветровку на молнии, предвкушая знаменитую весну в Париже. В подсобке я заметил обезглавленный торс манекена, разодетый в шикарный смокинг, и подумал, что однажды в поиске Луи Цифера мне понадобится первоклассный вечерний прикид. Хочешь попасть в его мир – одевайся соответствующе. Полчаса в «Сулке» стоили мне что-то около косаря баксов. 440 тысяч франков. На хрен дьявола. Я только что продал душу маммоне. Аппетитный клерк спросил, где я остановился. Когда я сказал, что в отеле «Вандом», он ответил, что «Сулка» будет рада доставить мои покупки бесплатно. «Tres bien, merci»[90], – ответил я и вышел из магазина.

Все еще моросило. Благодаря галереям зонтик не пригодился. Снова я его открыл, когда повернул налево с Сент-Оноре и прошел мимо своего отеля в другой конец площади. Загул по магазинам только начинался. Консьерж посоветовал универмаг «О Труа Квартье» на бульваре Мадлен, где я хотел купить джинсы, походные ботинки и прочие базовые вещи, а также «Мистраль» – книжный магазин за рекой, где продавались американские газеты.

В такси по дороге обратно в «Вандом» я просмотрел вчерашнюю нью-йоркскую «Дейли Ньюс» – самое последнее издание в продаже. Нашел заметку про агента талантов Уоррена Вагнера-младшего, которого обнаружили зарезанным в мужском туалете в Айдлуайлде. Полиция приступила к расследованию. Надо было прихватить его кошелек, чтобы все напоминало обычное ограбление. Но на меня подозрения упасть не могли. Я продолжал читать. Никаких новостей про погоню лейтенанта Стерна за Гарри Ангелом и ни слова о Деймосе. Ни в одной газете не нашлось некрологов Крузмарка.

У себя в номере я нашел на кровати зиккурат из элегантных тисненых коробок «Сулки». Разбирая коробки и опустошая сумки, я упивался ощущением и ароматом каждого предмета одежды, что вешал в армуар. От них пахло успехом. Тигры узнают друг друга по ярким полоскам и дерзкому мускусу. Богатые и могущественные узнают равных по дуновению дорогого одеколона или покрою одежды. Гарри Ангелу было насрать, что он носит. Для него идеальный галстук – это тот, который без жирных пятен. То, что я теперь именовал армуаром, он звал гардеробом. Фрукт, которым я был четыре дня назад, – обычное быдло.

Я увидел все это вмиг, как в развязке романа Агаты Кристи – все тайны разгаданы, все детальки головоломки складываются. Выше дела Джонни Фаворита Гарри никогда не прыгал. Он был простецким сыскарем: ловил беглых подростков, следил за гулящими супругами, откупался от шантажистов и распутывал грязные узлы каких-нибудь афер. Ангел думал, что понимает в жизни, тогда как был самым последним простофилей: он верил, будто тузы вроде Итана Крузмарка – это просто принаряженные бандюганы с глубокими карманами. Его главной ошибкой было думать, что перед 38-м калибром все равны. Балбес витал в мире фантазий, где дешевые детективы стоят в одном ряду с Рокфеллерами да Вандербильтами. А вот Джонни Фаворит соображал. Знал, что богатеи отличаются от простых обывателей, и хотел проникнуть в их святая святых. Потому-то он – нет, я – и продал свою душу.

Ощупывая новый путевый прикид, я думал, что сделка Джонни почти что окупилась. Он прожигал деньги, продал пару миллионов пластинок, помолвился с дочкой миллионера и готовился к великой соло-карьере. Потом пришли война, амнезия, семнадцать лет чужой жизни – и Луи Цифер. Ни хрена Цифер не настоящий Люцифер. Наверняка какой-нибудь ловкач из моих мракобесных времен. Член моего ковена, или как эта хренотень называется. Я не знал, что он задумал, но он уже сделал мне большое одолжение. Я заграбастал сорок косарей, жил на широкую ногу в Париже и стал прежним собой.

Даже пропащие годы на работе частного сыщика сыграли на руку. Поднаторев в искусстве слежки, я знал, что рано или поздно выслежу и Цифера. Увижу его махинации насквозь. Зачем ему я. Что в этом всем для Цифера. Может быть, по ходу дела набью бумажник потолще. Как только я разберусь, что к чему, как только Цифер выложит мне все как на блюдечке, я его убью.

Около девяти тридцати я оделся к вечеру. Коричневые слаксы с ассортиментом шмоток из «Сулки», лоферы из аллигаторовой кожи, синий клетчатый пиджак, шелковая рубашка цвета насыщенного индиго и бордовый галстук. В зеркале армуара я казался стильным и четким, несмотря на 38-й калибр Деймоса на бедре – только лохи верят в удачу, – и на толстый денежный пояс под рубашкой. Наплечная сумка не портила ансамбль. С ней я останусь для всех простым работягой из офиса. Я прочувствовал всю силу метаморфозы. На прошлой неделе я был дешевым шпиком и одевался под стать – мятые костюмы и заляпанные галстуки. Пижон в отражении был звездой. Джонни Фаворит восстал из мертвых.

Глава 9

Швейцар жестом подозвал к дверям «Ритца» такси. Я снял очки и сунул в нагрудный карман. Для чтения полезно, но как часть маскировки они больше не требовались. Я поэкспериментировал с таксистом на французском, грассируя так, будто полоскал горло, когда называл клуб и адрес. Тот как будто бы понял, поехал, не сказав ни слова. Я опробовал одну из нескольких заученных фраз.

– Le nuit en Paris c’est magnifique[91].

Тут его и понесло. Vive la belle France![92] Теперь таксист был моим лучшим другом, что-то лопотал про чудеса ночного Парижа, пока мы не подъехали к «Клубу Бижу «Барон Самеди» на улице Невинных. Свою фразочку про величие дневного Парижа я вставить так и не успел.

Над входом, крашенным под бамбуковые ворота, завивалось название ночного клуба из неоновых трубок ярко-алого цвета. По сторонам на меня щерились две одинаковые карикатуры черепа в цилиндре и темных очках. Внутри было черно, как в полночь, не считая нескольких свеч и пары далеких факелов. Я сдал пальто и шляпу и, когда глаза привыкли к темноте, разглядел силуэты пальм. Стены и потолок были покрыты плетеными циновками, бамбуковыми балками и пилястрами. В полусвете мерцали флаги, рядом белесо светились развешенные звериные черепа. Мне это все напомнило ресторан «Трейдера Вик» в отеле «Савой Плаза», только это место было намного страшнее тики[93].

Подошел высокий чахлый негр-метрдотель. На нем были визитка, оперный цилиндр и темные очки, а лицо размалевано белым. На передней части шелковой шляпы был нашит череп в блестках со скрещенными костями. Я назвался, сказал, что «Вандом» забронировал для меня стол. Он кивнул, не говоря ни слова, и отвел к замечательному столику перед приподнятой танцплощадкой.

В мозг просачивался далекий гул – пульс барабанов, приглушенный каким-то журчанием. Я думал, что это запись, пока не разглядел завесу искусственного водопада – по задней стене стекала вода. То, что я сперва принял за танцплощадку, на самом деле оказалось низкой сценой в виде вуду-перистиля. Столб в центре, который Епифания называла «пото митан», был толстенным, как древесный ствол, и рос из круглого основания, облицованного черно-белой плиткой. По гладкому лакированному красному дереву завивалась раскрашенная резьба: две переплетенные змеи.

Когда глаза привыкли к потемкам, я увидел с трех сторон сцены столики. На бамбуковых балках висело множество растяжек в блестках – с веве и другими вуду-символами. На ярких народных росписях стен изображались разные духи вуду, называющиеся лоа. Я узнал грубые изображения Папы Легбы, Дамбаллы, Эрзули, Барона Самеди и Агве.

Между картинами стояли алтари, посвященные отдельным лоа. Шкафы были забиты черепами животных, мечами, бусами, привязанными к стульчикам куклами, свечами, гипсовыми святыми и грубо вырезанными идолами, утыканными ржавыми гвоздями. Все так и лезли в глаза вперед других зрелищ аляповатого величия, все – могущественные и живые от веры. Невероятно, но я что-то почувствовал. В глубине души я верил в этих духов. Ритуалы затерлись в памяти. Остался только костяк – вера. Ведь давным-давно моей малышкой была мамбо Евангелина Праудфут.

Кто-то принес свечу в стакане, и мой стол озарился. Если я что и разглядел в темноте, теперь все потерялось за мягким свечением. Позади раздался хлопок – громкий, как неожиданный выстрел, – и я развернулся с рукой на пушке. Оказался лицом к лицу с официантом с пенящейся бутылкой «Мамма» в руках. К счастью, я его не пристрелил. Он ухмылялся, как Степин Фетчит. Очень понравилось, как я подскочил до потолка.

Рядом с официантом стояла черная красавица с бокалом шампанского в каждой руке. На ней было облегающее платье-футляр в блестках и без бретелек – такое тесное, словно ее в это платье налили, как мелассу. Коротко постриженные волосы цветом напоминали что-то между оловом и дымом. Красивое лицо без морщин. Щедрое декольте, обнажающее высокие и упругие груди, как у королевы выпускного бала. Над низким вырезом виднелась татуировка на правой груди, едва заметная на темной коже. Что-то вроде цилиндра. Может, логотип клуба, череп. На вид я дал ей лет пятьдесят.

Официант налил нам шампанского. Она села и придвинула бокал с пузырьками ко мне.

– Bon soir, – проворковала она – голосом зрелым, с хрипотцой.

Я поднял бокал.

– Ваше здоровье.

Она без труда переключилась на английский.

– Новые клиенты получают бесплатную шипучку. – И обратно на французский: – Etre au frais du patron. За счет заведения.

– Это ваша лавочка? – Мы коснулись бокалами. – Вы, стало быть, Бижу.

– Бижу Жоликёр. – Она улыбнулась, отпивая шампанское. – Ваше первое посещение cérémonie voudon?[94] Мсье?..

– Фаворит, – сказал я. – Джонни Фаворит.

Я кое-что смыслю в вуду. В Нью-Йорке был в хуфоне и наверняка не раз. Захаживал с Евангелиной, когда был звездой на подъеме.

– Джонни Фаворит… – Она покатала имя во рту. – Знакомо. Почему? Не могу понять.

– Я был в шоу-бизнесе. Пел с биг-бендом перед войной. Оркестр Паука Симпсона. Он играл на барабанах. Его помните?

– Нет. – Улыбка Бижу превратилась в усмешку. – И все же… Вас я помню.

– Как это? Вы же понятия не имели, что я крунер.

– Vraiment[95]. Я знала, что вы знаменитость, но из-за другого: un blanc[96] поклонник voudon.

– Откуда вы этого набрались? У Уолтера Уинчелла?[97]

– Я не знаю никаких вин-челов. – Взгляд обсидиановых глаз Бижу пронзили меня. – Вы знакомы мне благодаря моему milieu[98]. Я родилась в Жакмеле, Гаити. – Она произнесла название в три слога: «Хай-И-Ти». – Мое рождение было благим знамением. В тот день в декабре свергли пожизненного президента Пьера Нора Алексиса.

– Это когда?

– Джентльмен не задает такие вопросы. – В ее улыбке было удовольствие кошки, поймавшей мышку. – Поищите. Почитайте учебники.

– Ученый из меня так себе.

– Я вижу. Вы человек действия, sans doute[99].

– Могу о себе позаботиться, когда дело пахнет керосином.

– Качество, достойное восхищения.

– Про это не знаю. – Я смаковал долгий глоток. – Или знаю. Кто скажет? У меня проблемы с памятью.

– Это дар. Большую часть жизни лучше забыть. Я хотела новую жизнь, и приехала в Пари в пятнадцать лет. Разумеется, с мужчиной. – Бижу лукаво улыбнулась. – Мужчиной куда старше.

– На что только не пойдешь. – Меня кольнуло воспоминание о гладком, молодом, коричном теле Епифании. Я достал из портсигара пару сигарет и предложил одну Бижу. – Курите?

– Merci. Мне нравятся американские сигареты. – Она взяла «Лаки» между пальцев вертикально, как карандаш, и ее темные глаза стрельнули. – Андре! – позвала она. Из теней тут же материализовался официант в форме. – Portez moi un fume-cigarette… Vite![100]

Малый скрылся в темноте, вернулся с тонким сигаретным мундштуком из кости и золота. Бижу ловко вставила папиросу. Я щелкнул зажигалкой, поднес ей. Она придвинулась к огоньку. Голова склонилась, и я увидел рисунок на ее petit[101] золотом медальоне. Он повис между грудей на тонкой цепочке. Рогатая голова козла в перевернутой пентаграмме. Вот это я понимаю – хорошая девушка.

Я наблюдал, как она легко выдохнула.

– Расскажите о ваших ночных приключениях в Париже по молодости. – Мой взгляд не дрогнул, пока я допивал шампанское. – Вы были шальным дитя вуду, прямо как моя дочь.

– Peut-être…[102] Инстинкт всегда побеждает интеллект. – Улыбка Бижу Жоликёр, когда она выпустила длинную струю дыма, впервые показалась настоящей.

– Должно быть, странно было попасть сюда прямиком с островов. Где вы поклонялись вуду?

– В маленьких сообществах по всему городу. В Париже живет много черных. Африканцев. Вест-индцев. Les Américains[103]. Несложно найти une célébration[104], если ты верующий. – Бижу затушила сигарету. – Так я впервые услышала ваше имя. Сплетни в барах. Когда узнаешь о белом богатом молодом американце, который интересуется voudon, такое не забывается.

– Наверно, я тогда был знаменитостью. Потом все украла война. И черт с ним. Меньше помнишь, крепче спишь. Хотя я участвовал в пышных шоу, как у вас.

– Ceremonie, которую вы увидите сегодня, настоящая, а не un spectacle du cabaret[105].

– Ладно. Поправка принимается. Моей боевой подругой до войны была мамбо из Гарлема. Евангелина Праудфут. Connaissez-vous elle? – Я рискнул спросить на французском, знает она ее или нет.

– Праудфут? C’est un nom anglais[106]. До встречи с вами я не знала англоязычных практиков. Испанцы – да. Португальцы. Кубинцы – приверженцы Сантарии. Бразильцы исповедуют Макумбу. Voudon процветает на большинстве англоязычных островов. Ямайка, Сент-Китс, Барбадос. Там это зовется Обеа. – Бижу царственно поднялась из-за стола. – Мне приятно наше знакомство, мсье Фаворит. Но у меня есть дела. Если планируете ужинать перед le ceremonie, рекомендую козла. Tres délicieux[107]. Во всем Париже козла подают только у нас.

Я встал и поцеловал ее протянутую руку, как простолюдин, чествующий королеву.

– Enchanté, – сказал я, разминая свой французский. – Если у вас найдется время, возможно, присоединитесь выпить со мной на посошок?

– Le bâton? – Она улыбнулась без игривости. – С удовольствием.

На этом она ушла – серебряный туман, проглоченный тьмой. На ее месте появился официант – прытко, как у фокусника. Я заказал к ужину охлажденную бутылку вувре. Козлом пренебрег в пользу креветок по-креольски. Кормили здесь умопомрачительно. Креветок подавали с кукурузным хлебом и свежим салатом. То же самое едят в Гарлеме. До 23:30 я страдал без дела, пока не началось представление. На сцену вышел мужчина во всем белом с красным кушаком. Благодаря Епифании я знал, что это лаплас – этакий мистический конферансье. Аккуратно просыпая муку тонкой струйкой, он рисовал на полу вокруг центрального столба замысловатые узоры. Делал веве – они символизировали разных духов, которых Епифания именовала лоа. Изображенных будут призывать во время ритуала. Про магию не скажу. Но с точки зрения искусства веве выглядели получше, чем любая картина Джексона Поллока.

Назойливый гул за сценой становился громче – три черных с голым торсом вынесли самодельные барабаны, вырезанные из полена, и начали выстукивать сложную переплетающуюся мелодию, дополненную ровным гулом. Барабанный гром пронзило истошным жестяным свистом, на него тут же ответили щелчком кнута. По этому знаку в зале появилась процессия во главе с человеком, одетым как Барон Самеди: он походил на гробовщика в стиле Амоса и Энди[108], на его мятом цилиндре и черном фраке поблескивали декоративные медали. В одной руке он нес трость с вырезанными черепами, второй хлестал кнутом, в зубах был зажат стрекочущий полицейский свисток.

За лапласом шел хунган и нес в обеих руках перевернутую саблю. За ним на сцену продефилировал босоногий хор из десяти очаровательных мулаток с факелами в длинных белых платьях, с волосами в белых шелковых тюрбанах. Замыкал шествие тощий мужик, который вел на поводке козу. Девушки, кружась, проходили мимо пото митана, и каждая вставляла свой факел в подставки, равноудаленные друг от друга, на периметре сцены. У основания центрального столба лежали фрукты, пирожные, батоны хлеба, сахарный тростник, стояли миски вареного риса, бутылки вина и рома.

Пастух привязал незадачливое животное к болту, вкрученному над подношениями, и занял позицию в шеренге барабанщиков, где стал трясти тыквенными маракасами. Первоначальная какофония переросла в сложносочиненную полиритмию, перемежавшуюся щелчками кнута и трелями свистка. Девушки начали танцевать, хлопая в ладоши над головой и напевая идеальным хором. Меня заворожили сложные пульсирующие ритмы.

Бижу не кривила душой. Это вам не экзотическое шоу в ночном клубе. Все казалось таким же реальным, как неделю назад, когда я прятался в тенях и следил за тем, как Епифания возглавляет дикие вуду-посиделки в Центральном парке. В шоубизе любят продуманность, блеск, штуки-дрюки. Ничего такого не было и в помине в бешеной озорной вакханалии, которую я наблюдал со своего столика в первом ряду. Вместо отрепетированной искусственности передо мной взорвалась обнаженная первобытная страсть.

Пока впадали в бешенство исступленные барабанщики и танцоры, хунган зажег две сигареты и сунул в рот задом наперед. Он скакал и пыхтел, пока надутые щеки не осветились изнутри красным, и пускал через ноздри струи дыма, аки огнедышащий дракон. Лаплас тоже преобразился, хромал вокруг перистиля, как калека. Он превратился в Папу Легбу, привратника, стража всех перекрестков, – моего лоа-покровителя. Епифания рассказывала, что это первый и последний из «невидимых», которых призывают на церемонии, потому что он дарует смертным дозволение войти в мир духов.

Девушки окунулись в космический угар, их телодвижения больше напоминали судорожные маниакальные припадки, чем хотя бы какое-то подобие танца. Одна скинула тюрбан, рвала на себе волосы и бросала в воздух, как пригоршни травы. Другая повалилась на пол, корчилась в спазмах, ее тело изгибалось в невозможных позах. Стройная кофейная красотка разорвала перед платья, схватила груди обеими руками и выжимала их, пока из сосков не прыснуло молоко.

Гипнотическая вакханалия продолжалась больше двух часов. Не то чтобы развлечение, но оторваться до самого конца было невозможно. Словно сидеть в первом ряду на казни. К двум часам ночи музыканты и танцоры промокли от пота, одежда липла к гибким молодым телам. По нескольким лицам текла кровь – в исступлении женщины расцарапали себя. В гранд-финале Лаплас рассек глотку козла одним шокирующим взмахом сабли. Две девушки припали на колени перед умирающим животным с большими медными мисками, чтобы собирать хлещущую кровищу.

Публика сидела в ошарашенном молчании, пока чьи-то аплодисменты не напомнили, что мы вроде как смотрели представление. Аплодисменты переросли в овацию. Те, кто справлял службу, не кланялись. Вместо занавеса танцоры и музыканты просто собрали еду вокруг пото митана и обошли ночной клуб – делились с посетителями. Их способ сказать, что все мы участники, а не просто зрители. Мы причастились к жертве. Наши руки тоже красны от крови.

Я заказал снифтер «Реми», глядя, как Бижу ходит от стола к столу и любезничает с клиентами. Решив, что она забыла о своем обещании выпить на посошок, я уже думал просить l’addition[109], когда она подошла и села рядом.

– Что пьете? – спросила она.

– Коньяк.

– У меня есть кое-что еще, если вы не против присоединиться.

– Почему бы и нет?

Она взмахнула рукой официанту в навороченной униформе, подняла два пальца в секретном сигнале. Генералиссимус вернулся в мгновение ока с бутылкой без этикетки и парой рюмок. Наполнил каждую до краев каким-то прозрачным алкоголем и оставил бутылку, а сам скрылся из глаз.

– Qu’est-ce que c’est?[110] – спросил я, экспериментируя с недавно заученной фразой из разговорника.

– Kleren, – ответила Бижу. – Напиток, который готовят les paysans Haïtien. Alcool de contrebande[111].

– Самогон.

– Vraiment. – Она подняла рюмку. Я воздел свою, и мы чокнулись. – Santé, – сказала она, опустошая свою рюмку одним махом.

Я повторил за ней. Клерен пошел хорошо, как горящий бензин. Явно крепче 90 градусов. Я поморщился от огня в животе. Она улыбнулась, как лощеная кошечка.

– Зачем вам сегодня une serviette. – Бижу налила еще по одной. – Ваш бизнес настолько важный, что вы не можете оставить его дома ради вечера удовольствий?

Я понял, что она говорит о сумке.

– Все в карманы не уместишь, – сказал я. – Путеводители. Словарь. Карты, – расстегнул сумку и достал копию фотографии доктора Цифера. – Знаете этого человека?

– Non… Pourquoi?[112]

– Я его ищу. За ним один должок. Иногда он одевается вот так. – Я показал Бижу распечатку афиши с Эль Сифром.

– Çifr, – сказала она без запинки.

– Узнаете?

– Только по репутации. Il est un médium tres célèbre[113].

– Медиум?

– Oui. Он проводит la séance de spiritisme[114] для очень богатых.

– Как с ним связаться?

– Je ne sais pas[115]. Я не богата и не духовна.

– А это всё вокруг что?

– Надо как-то платить за жилье.

– Так вы не верите в voudon?

– Comme une jeune fille, naturellement[116]. Теперь же, как зрелая и обеспеченная женщина, я верю в высшую силу.

– Я тоже. – Я расстегнул средние пуговицы рубашки и достал свой золотой медальон с гравировкой. – Всемогущий защитит верных.

Бижу уставилась на перевернутую пентаграмму, огорошенная моим признанием, как игрок в казино, когда ошибается со ставкой. Ее рука инстинктивно дернулась прикрыть собственное сатанистское украшение.

– Я знала, что ты знаком с voudon, но ты… один из нас? – пробормотала она.

Я заглянул ей глубоко в глаза, одичавшие от страха.

– Я принят. А ты думала, я какой-то дурачок-христианин с крестиком? Я приношу жертвы, а не молюсь на нее. В воскресенье – Пасха. Где-то пройдет черный шабаш. Мисса Негра. Я хочу туда попасть. Я настаиваю.

– В таком большом городе, как Париж, подобная дата требует un grand sabbat[117]. – Бижу опрокинула вторую стопку клерена и налила третью.

– Ты идешь? – Я мягко накрыл ее ладонь своей.

– Конечно.

– Возьми меня.

– Quoi?[118]

– Возьми меня с собой.

– Я бы хотела… очень… но это непросто. Прежде всего, нужно получить разрешение.

– Когда его можно получить?

– Возможно, сегодня, после закрытия. Где я могу тебя найти?

– «Вандом».

– À bientôt[119]. – На этом она быстро и крепко поцеловала меня в губы, прежде чем уйти в тени.

Я нигде не мог поймать такси. Сорок пять минут искал дорогу в отель. Впрочем, я был не против прогуляться со вкусом помады Бижу на губах.

Глава 10

Назойливый звон телефона выдернул из сна около одиннадцати утра.

– Bonjour, chéri, – прошептала Бижу. – Que faites-vous?[120]

– Вижу сны о тебе, – соврал я.

– Quel flemmard![121] В такой час еще в постели.

– Спокойно, детка. Я ушел на боковую только в четыре.

– Что это значит? На-бо-ко-вую?

– Лег спать.

– О-о-о… Pauvre bébé[122].

– Ничего, выспался и вылежался. Что там?

– Tres bonnes nouvelles[123]. Тебя одобрили. Мне позволено привести тебя avec moi au grand sabbat[124].

Я нашел на прикроватном столике «Лаки» и запалил себе сигарету.

– Славно, – сказал я, выпуская дым. – Как действуем?

– Dimanche. Arrivez chez mois à minuit moins trois heures.

– Воскресенье, – повторил я, чтобы ничего не перепутать. – За три часа до полуночи.

– Exactement[125]. Ты знаешь, что принести. И лучше возьми веллингтоны.

– Чего?

– Резиновые сапоги. Там, куда мы идем, очень мокро.

– Ладно. Приеду в девять. Ты умница. Буду должен.

– Vraiment. Я придумаю для тебя интересный способ вернуть долг. – Она повесила трубку, не попрощавшись.

Звонок Бижу напомнил о записи к стоматологу. У меня оставался час, и я помылся, побрился, оделся и спустился в вестибюль за полчаса. Остановка у консьержа, чтобы спросить дорогу, заодно принесла улов в виде названий и адресов магазина спортивных товаров и проката костюмов. Сегодня дождя еще не было. Новый зонтик в кармане был на всякий случай. В пасмурном небе кисло угрюмое солнце цвета облатки. Может, обещало надежду на светлые дни.

После того как доктор Мюсси поставил мне новые временные коронки, и я договорился повторить визит через неделю, чтобы он закончил работу, я направился в магазин нумизматики, который заметил по дороге к стоматологу. Был он не больше табачной лавочки и пах, как пыльный угол бабушкиного чердака. Над старинной витриной, где на черном бархате поблескивали золотые и серебряные монеты, восседал старикашка с зачесанными белыми усами и пенсне на черной атласной ленточке. Я сделал мсье Лароку комплимент за его замечательный английский. Из-за новокаина мой рот как будто набили ватой. Ларок сказал, что языки даются ему легко. Он говорил на девяти плюс бегло читал на латыни, греческом и иврите.

– Вот и замечательно, – сказал я, разглаживая карандашные копии сторон монеты Крузмарка на прилавке. – Расскажите об этом.

Он прищурился в своих старомодных гляделках.

– Тетрадрахма из Тира, – пробормотал он с запинкой. – Она же тирский шекель. Тир – древний финикийский город на побережье, где сейчас находится Ливан. Монета отчеканена между 31 и 30 годами до нашей эры. Приблизительно 0,5 тройской унции[126] серебра. Мне нужно осмотреть саму монету, чтобы оценить ее настоящий вес.

– Сколько она стоит?

– Тирские тетрадрахмы – не великая редкость. За хороший образчик можно выручить тысячу франков. Эта монета испорчена. На аверсе высечены буквы, прямо на лице Мелькарта.

– Мелькарт?

– Бог-покровитель Тира, которого часто приравнивали к Баалу.

– Я думал, это какой-то покойный король.

– Когда Геродот посетил храм Мелькарта в Тире, обнаружил, что тот уже посвящен Гераклу.

– Тяжело быть богом.

– Regardez…[127] египетский орел на реверсе тоже испорчен цифрами.

– Монета чего-то стоит?

– Рыночную стоимость серебра. Ниже не опускайтесь. Настоящему коллекционеру она интересна не будет.

– Мерси, – сказал я, покидая лавочку. Если монета Крузмарка ничего не стоила, зачем держать ее в стенном сейфе?

Было уже три часа дня, когда я взял напрокат в магазине рядом с Бастилией костюм для черной мессы – красную мантию в пол и маску волка – и потом прикупил католический молитвенник на латыни, латино-французский словарь – английского не было – и последнее издание «Дейли Ньюс». Пока я трескал poulet roti[128] на обед в бистро рядом с книжным, я заметил на второй странице жирный заголовок. СМЕРТЬ КОПА СВЯЗЫВАЮТ С БЕГЛЫМ СЫЩИКОМ, НАХОДЯЩИМСЯ В РОЗЫСКЕ ЗА ТРОЙНОЕ УБИЙСТВО. Тело Деймоса обнаружили в подвале «Челси» во вторник вечером. Копы расширили зону поисков Гарольда Р. Ангела, но помалкивали о своем прогрессе. Меня это не трогало. До Парижа им меня не отследить. Я заказал еще бокал кот-дю-рона и перелистнул на спортивную рубрику.

К 16:35 сумерки накинули на город сырую и серую шаль. Я решил, что уже поздно искать магазин спорттоваров, и поймал такси. В машине достал из сумки список адресов Натасов и с карманным фонариком нашел тот, который на Монмартре.

– Американец? – спросил водитель, когда мы тронулись.

– До мозга костей.

– Американцы хорошие. – Такси вышло на широкий бульвар. Было слишком темно, чтобы прочитать название на уличном знаке. – Мне нравятся. Воевали?

– Недолго.

– И я. Как можно меньше. Был в армии. Служил в Северной Африке, когда Париж капитулировал. Алжир. В один день все изменилось, и я уже служил проклятой администрации Виши. Вы, американцы, взяли меня в плен во время атаки на Оран.

– Меня ранили в Оране, – сказал я.

Это была ложь. В Оране ранили Гарри Ангела. Шестнадцать лет я вел воображаемую жизнь. От еще одной лжи не убудет.

– Может, я сдался вам, – усмехнулся водитель.

– Может, вы меня ранили.

– Не может быть! Я не сделал ни единого выстрела. Я лежал и прятал голову в песок, пока сражение не кончилось. Дальше уже работал переводчиком в 1-м батальоне рейнджеров США. У меня хороший язык. Хороший арабский.

Таксист все трындел о своих военных приключениях. Как об стенку горох – я не слушал. Я вспоминал…

Когда меня призвали, где-то наверху решили, что заполучили себе звезду сцены, и назначили меня в Специальные службы, артистическую бригаду. Может, какая-то базовая тренировка и была, но ее я уже не помню. Отправился в Северную Африку, прибыл в начале марта 43-го. Сразу после сражения в Кассеринском проходе, в Тунисе, где нашим парням надрали задницу в первом столкновении с фрицами. В конце концов мы удержали хребет с помощью бриташек. Когда я приплыл три неделя спустя, все уже должно было быть тихо. Это я помнил только урывками – словно случайно склеенные клочки пленки. Меня послали с квартетом в Талу – вместе с певицей и каким-то комиком, который показывал фокусы.

На нескольких пустых бочках из-под нефти соорудили простую сцену. Помню жару и вонь бензина. Переливающуюся радужную ленту пролитого дизеля, которая змеилась по песку пустыни. Я пел дуэтом с блондиночкой, – как же ее звали-то, черт возьми? – а целые сотни парней в форме сидели, скрестив ноги, и таращились на нас. Кажется, мы пели «Begin the Beguine». Я увидел высоко в небе вспышку. Из палящего солнца вынырнул одинокий пикирующий бомбардировщик «Штука». И все. До сих пор слышу, как вопит воздушная сирена самолета – «Иерихонская труба». Бум! И шестнадцати лет как не бывало. Может, это все сон? Какой-то кошмар из ада?

– …а после войны все – герои. Все коллаборационисты говорили, что сражались за Сопротивление. Мы нация лжецов и сыроделов.

Через драный поблекший занавес далеких пропавших воспоминаний прорвалась болтовня водителя. Я сидел в парижском такси, пытался понять, что реально, а что нет.

– Легко быть диванным воякой, – сказал я.

– Все прикрылись фланелью, как Тартарен, – ответил таксист голосом, изъеденным презрением. Я не въехал, о чем он, так что промолчал.

Машина свернула с очередного широкого бульвара и начала петлять по дороге в холм, через Монмартр – лабиринт из узких улиц. Остановились мы на рю Берт.

– Вы, случаем, не артист? – спросил он. Любопытный вопрос.

– Вроде того, – ответил я. – Пел раньше.

– Опера?

– Свинг-бэнд.

– Джаз?

– Вроде того.

– Не люблю джаз. – Водитель опустил окно. – Слишком… безумный. – Он показал через улицу на маленькую треугольную площадь, где из мостовой голо торчали три каштана. – И все-таки в вас дух артиста. Видите домик на углу? Бато-Лавуар. Пятьдесят лет назад здесь жили великие артисты. Матисс, Жорж Брак, Модильяни, Хуан Гри, Жан Кокто. Многие другие. В Бато-Лавуар Пабло Пикассо написал первую картину в стиле кубизма.

Машина завернула за острый угол на рю Равиньян, остановилась на правой стороне перед бежевым многоквартирником на середине склона, напротив увитого плющом особняка из коричневого бута.

– Nous sommes ici, – сказал водитель, уточнив, что мы на месте.

– Почему Бато-Лавуар называется в честь корабля?

– На другой стороне холмы очень крутые. Там есть трехэтажный дом. Почти весь деревянный. Шаткий. Он напоминал художникам старую баржу-прачечную, которые стоят на приколе на Сене.

– Может, они заодно и стиркой подхалтуривали. – Я потянулся за бумажником. Водитель отмахнулся.

– Бесплатно, – сказал он с усмешкой. – Два ветерана Орана.

Я вышел и по-товарищески помахал на прощание, проводив такси глазами. И снова ложь принесла пользу. Детектив живет тем, что притворяется другими – маскировка, фальшивые документы, речистость. Все это вранье. Я уставился на улицу. Карьера Пикассо началась в барже-прачечной в сраных трущобах. Может, старина Пабло тоже продал душу дьяволу. И что тут такого, если художнику Сатана подарил пятьдесят лет славы и богатства, а Джонни Фавориту – шиш с маслом? Гарантий никто не давал.

Я раскрыл пальто, чтобы было легче доставать 38-й, и побарабанил в дверь дома № 20. Шаркающие шаги сообщили, что дома кто-то есть. Досчитав до десяти, я постучал еще – в этот раз громче, как стучат копы. Дверь приоткрылась. На меня выглянула сушеная седовласая карга. В длинном фартуке и с бородавочным носом она вполне сходила за Матушку Гусыню.

– Je cherche Monsieur Natas[129], – сказал я.

– Il n’est pas ici[130], – прокаркала бабулька.

Я спросил, где тогда могу его найти, – даже не зная, не путаю ли слова. Старушка, которая жила в башмаке[131], смерила меня взглядом. Было такое ощущение, что дорогой прикид от «Сулки» не прибавил мне очков. Через целую вечность она прошепелявила: «Monsieur Natas est au cabaret de Lapin Agile», – и хлопнула дверью у меня перед носом.

Когда карга сказала про «кабаре», ее древние слезящиеся глаза стрельнули направо. Я решил, что оно где-то в том направлении, и побрел по улице в темноту, пытаясь разобрать название. Мне послышалось слово «хлеб», но «pain» – мужского рода, а она сказала «la pain», то есть женский род, а значит, я что-то не так понял. Я прошел по узкой улице, где брусчатка под ногами разбегалась полукруглыми волнами. Казалось, я уже не в Париже, а блуждаю в какой-то горной деревушке.

Я заметил малого, который выгуливал мопса в клетчатой курточке. Спросил дорогу.

– Ah, oui, – пробормотал он. – Lapin Agile, – показал на белую башню с широкой верхушкой, упирающуюся в ночное небо. – L’ancien château d’eau[132].

Здесь начиналась рю де Соль. Она доведет меня до кабаре.

Собачник выбил десяточку. Рю де Соль сбегала с холма мимо двухэтажного розового домика с зелеными ставнями – кафе под названием «Мезон Розе». Весь следующий квартал за железной оградой справа шел виноградник. Вдоль травянистого склона под уличными фонарями сплетались ряды голых узловатых лоз. В голове не укладывалось. Представьте себе яблоневый сад в Манхэттене. Над старинным районом, венчая холм, царил белый в сиянии прожекторов византийский купол базилики Сакре-Кёр, словно в сюрреалистическом сне.

Ниже по крутому холму я увидел, что из другого старого розового домика проливается свет. Перед ним из мостовой росло неохватное дерево. На перекрестке с рю Сен-Венсан из брусчатки торчали три больших гранитных отбойника, не пуская машины на рю де Соль.

Раскрашенная вручную вывеска над входом в кабаре преподнесла еще один урок языка. На ней был кролик в колпаке, выпрыгивающий из ковша с бутылкой вина на лапе. «Lapin» значило кролик. «Проворный кролик». Tres simple[133]. Я миновал постаревшую деревенскую ограду и вошел внутрь.

Забегаловка оказалась темной и облезлой. На унылых стенах цвета грязи висело множество картин в рамках – будто авангардное лоскутное одеяло. На побитом пианино бренчал потрепанный жизнью пожилой господин. По всему залу стояли длинные столы, как в морге, окруженные деревянными табуретками. Не считая пары одиноких пьянчуг, все было свободно. В уголке справа гомонила и хохотала шумная компания каких-то битников, размахивая стаканами красного вина. Варианта получше я здесь не нашел.

– Натас?.. – сказал я громко. – Я ищу человека по имени Натас.

Шайка замолкла и недоверчиво уставилась на меня, смущенная то ли моим английским, то ли моим дорогим туалетом. В этом артистическом свинарнике я был как банкир в пивной.

– Я Виктор Натас! – объявил дылда с жидкой бороденкой в черной водолазке. Поднялся на ноги. Нечесаные волосы почти закрывали уши. Ему могло быть под тридцать. Из-за бороды точно не сказать. – Вы меценат?

– А вы художник? – спросил я.

– Я гений. Cette boîte est un temple du génie!

– Храм гениев? – повторил я на английском, чтобы показать, что тоже не пальцем деланный. Похоже, мой сарказм потерялся в переводе.

– D’accord![134] Модильяни. Аполлинер. Пикассо. Хемингуэй. Киплинг. Тулуз-Лотрек. Утрилло. Генри Миллер. Здесь пили все. Каждый – гений! – Натас плюхнулся обратно, показал на незанятую табуретку. – Присоединяйтесь. Мсье?..

– Фаворит. – Я сел, поставил сумку на пол рядом. Я ошибся пташкой, так что мне, пожалуй, лучше было бы двигать дальше. Не планируя задерживаться, я не снимал шляпу и пальто.

– Пауло, – позвал Натас. – Un verre pour notre ami Favori[135]. – Он подсел ко мне. – Ты правильно сделал, что пришел сюда. Оглядись. В этой самой комнате родился двадцатый век.

Я оставил это без комментариев. Этого субчика настолько распирало от самодовольства, что места для собеседника не оставалось.

– Видишь картину? – Он показал на большое полотно с несчастным человеком в пестром костюме шута, который пил рядом с бледной женщиной, не обращавшей на него внимания. – Это репродукция. Оригинал пятьдесят лет назад написал Пикассо. Арлекин – сам маэстро. Стерва рядом с ним – его любовница. Здесь изображен «Лапан Ажиль». Когда-то Пикассо расплатился по счету этой картиной.

Сухопарый господин лет шестидесяти поставил передо мной пустой стакан.

– Мерси, Пауло, – сказал Натас, не отрывая глаз от меня. Налил мне красного. – Тот дурень, который играет на гитаре на заднем плане, – он показал на картину Пикассо, – это Фред Жерар, отец Пауло. Он продал картину за десять тысяч франков! Сраных двадцать долларов. Сегодня она стоит миллионы!

– Неплохо Пикассо посидел, – сказал я.

Виктор Натас снова грандиозно возвысился над столом.

– Я тоже расплачиваюсь своим искусством. – Он показал на небольшую работу на стене за нами. Черно-белая. Узор из ромбов, треугольников и квадратов, который как будто двигался, если долго на него смотреть.

– Интересно, – соврал я.

– Желаешь прийти в мою студию и увидеть мою последнюю работу?

– Да нет, спасибо. Я не любитель живописи.

– Что? Тогда зачем ты пришел?

– Искал Натаса.

– Я Натас!

– Не тот Натас.

– Impossible![136] Я самый тот Натас. Я Натас сейчас и навсегда!

Я полез за сумкой, достал фотографию Луи Цифера в сценическом фраке и показал тощему бородатому балаболу.

– Ici est le même Natas qui je cherche[137], – сказал я, подставляясь всем своим несовершенным французским.

– Lui? – Натас уставился на фотографию. – Кто он?

– Фокусник, – я достал распечатку афиши Эль Сифра. – Иногда еще вот так одевается.

Художник окинул оба изображения критическим взглядом.

– Это Натас?

– Так мне сказали. У него есть и другие имена.

– Сценический исполнитель?

Я кивнул.

– Иногда. В Нью-Йорке выступал в блошином цирке у Таймс-сквер.

Натас хлопнул в ладоши.

– Eh bien![138] Я знаю, где искать. Le Cirque Medrano. Что ты дашь, если я тебя отведу?

Неужели этот помпезный клоун возомнил, что я сам не найду блошиный цирк в Париже?

– Угощу ужином, – сказал я, допивая вино. – Ресторан можешь выбрать сам.

Почему бы и нет? Вдруг этот дурик на что сгодится.

Глава 11

Я смотрел на размазанное пятно неоновой рекламы за окном, пока такси не остановилось на бульваре Рошфора перед многофасадным строением с крышей в виде шатра. Вдоль одного бока неоклассического портика с четырьмя коринфскими полуколоннами шли высокие вертикальные буквы: «MEDRANO». Свет не горел. Сегодня выступлений нет, сказал Натас. Раскрашенные полотна и огромная уличная афиша рекламировали ФЕРНАНА РЕЙНО, звезду. Какой-то комик, что ли.

– Вот уже сто лет на одном и том же месте, – все хвастался Натас. – Всегда вдохновлял великих художников. Дега, Ренуар, Серо, Леже, Лотрек, вон Донген, Пикассо – все писали le Cirque Medrano.

Натас провел меня по рю де Мартир к служебному входу рядом с открытым пространством, где, как я понял, держали лошадей и прочих цирковых животных. Дюжий дежурный приветствовал Натаса, как давно утраченного брата, сгреб косматого художника в охапку. Они подначивали друг друга на таком высокоскоростном лягушачьем, что я отстал на пару кругов. Натас лыбился с идиотским энтузиазмом. Швейцар-лайнбекер отступил в тени, показав жестом, чтобы мы подождали.

– Я работаю здесь от случая к случаю, – сказал Натас. – Ну, знаешь. За кулисами. Униформист.

Вдоль стен коридора висели плакаты и фотографии с прославленными цирковыми исполнителями. Я шел, глядя на портреты клоунов, акробатов и наездников. Парочку даже узнал. Бастер Китон с каменным лицом в центре арены. Подмигивает и улыбается Морис Шевалье, касаясь шляпы. Прихорашивается в перьях Жозефина Бейкер. В конце ряда пестрели красочные репродукции – яркие цветы в черно-белой галерее. Я уставился на акробатку, зависшую на зубах под стальными балками циркового купола.

– Мисс Лала, – сказал из-за спины Натас. – Дега. Рядом – Пикассо: «Les Saltimbanques»[139]. Розовый период. – Художник постучал по стеклу на очередной репродукции. – Вот великий шедевр «Медрано». Жорж Сера. Не успел закончить до смерти. В тридцать один год. Оригинал висит в Жё-де-пом.

По коридору к нам пришел мужчина с длинным лицом, тонкими усиками и залысинами. Виктор Натас назвал его «мсье Медрано». На нем был консервативный серый костюм, а не аляповатый и клетчатый, как я ожидал от циркового импресарио.

– Bon soir, mon vieux![140] – Медрано по-дружески опустил руку на плечо тощего художника.

Натаса так переполнила гордость, что он запнулся в своих жалких попытках нас представить.

– Жером Медрано, – произнес элегантный импресарио, протягивая руку.

– Фаворит. – Я ответил твердым рукопожатием. – Джонни Фаворит.

– Это имя мне знакомо. Вы, часом, не шоумен?

– Был. Давным-давно, еще до войны. Я был крунером, выступал со свинг-бэндом.

– Bien sûr[141]. Паук Симпсон, – цирковой босс улыбнулся. – Вы были очень хороши. Многообещающи. Что с вами случилось?

– Жизнь. Получил тяжелое ранение. Очнулся в больнице в Штатах, и прекрасный сон кончился.

– Quel dommage![142] Надеюсь, вы пришли просить не о работе?

– Еще чего. – Я расстегнул сумку. – Хотел спросить, знаете ли вы что-нибудь про этого типчика. – Я показал фотографию Цифера.

– А… – Глаза Медрано загорелись. – Fra Diavolo. Il est le mieux[143].

– Он здесь выступал?

– Не так часто, как хотелось бы. Истинный мастер иллюзии.

– Вы вроде назвали его Дьяволо.

– Certainment[144]. Фра-Дьяволо. Сценическое имя.

– А настоящее? Натас? Или Луи Цифер?

Лицо Медрано разрезала тонкая улыбка.

– К чему вам его имя, мистер Фаворит?

– Я… Я тут подумывал о возвращении. Собрать большое варьете. Певцы, танцоры, артисты всех мастей. Однажды видел, как выступал он… Фра-Дьяволо. И решил его позвать.

Улыбка расширилась до беззвучного хохота.

– Не могу обещать успеха в этом устремлении. Последний раз Дьяволо работал здесь больше двух лет назад. Его настоящее имя – Николя Дюма.

– Где его можно найти?

– Мне это неизвестно. Мой единственный адрес для связи с Дюма – его банк. – Медрано открыл портсигар и предложил нам с Натасом закурить.

Мы оба отказались, тогда он выстучал одну сигарету и запалил, выдохнул дым через нос.

Что-то тут было не так.

– Как же вы его ангажируете, если не знаете, где искать? – Я постарался не пустить в голос намек на угрозу.

– Вы должны понять. Фра-Дьяволо уникален, один на миллионы. Я готов прождать еще хоть десять лет, прежде чем заполучить его вновь. И это все, что мне остается – ждать. Однажды он явится как гром среди ясного неба. Попросит выступление. Только один вечер. Может, придет уведомление за два дня. Максимум – три. Я всегда говорю «да». Даже открываю цирк на лишний день-другой. Какой у меня выбор? Ни одному другому выступлению не сравниться.

Я изобразил замешательство, хотя сам подавлял восторг. Цифер попался. Медрано его знает. Цифер выступал в этом семейном цирке. Оставалось только выждать.

– Вы уже больше двух лет не слышали об этом фокуснике – Дюма, Дьяволо, Цифере, как он там себя зовет, – и все-таки верите, что он может позвонить хоть завтра и попросить возможность выступить?

– Certainment. Я не переживаю из-за звонка. Я знаю, что он позвонит. Он выступает в «Медрано» еще со времен моего отца.

– Что?

– Впервые Фра-Дьяволо появился здесь в 1896 году. Знаю, это кажется невозможным. Подозреваю, что это другой человек. Возможно, сын. Продолжает семейную традицию, как Фратинелли. Мне все равно. Выступление Фра-Диаволо всегда превосходит ожидания.

Я переварил то, что он наговорил.

– Сделаете одолжение? – попросил я со всей напускной искренностью, которую смог изобразить. – Если услышите новости от Фра-Дьяволо. Когда бы там ни было. Буду очень признателен, если вы дадите мне знать.

– Разумеется, мсье Фаворит. Как бы мне этого ни хотелось, у цирка «Медрано» нет эксклюзивного контракта с этим великолепным фокусником.

Я выдавил вежливый смешок.

– Знаю, шансов на успех мало. Но разве не в этом вся тайная суть шоу-бизнеса? Я остановился в отеле «Вандом». По самой меньшей мере хотел бы увидеть его выступление еще раз.

Медрано затушил сигарету в пожарном ведре с песком.

– Если о нем услышу я, вы услышите от меня. В любом случае буду рад видеть вас в гостях. – Он достал из маленького кожаного кошелька визитку. – Звоните по этому номеру, если смените жилье. Это моя личная линия.

– Премного благодарен. – Я сунул визитку Медрано в бумажник. – Сам знаю, что ищу ветра в поле.

Цирковой импресарио улыбнулся.

– Но как иначе найти ветер, если его не искать?

Я отдал Медрано фотографию доктора Цифера.

– Подарок. Добавите к своему криминальному архиву?

– Криминальный архив? Je ne comprends pas[145].

– В смысле, повесьте с остальными. Может, это вернет его скорее – как талисман на удачу.

– Bien sûr.

Перед уходом я спросил импресарио, не подскажет ли он парижские ночные клубы, где выступают фокусники. Медрано назвал три. Один из них – «Сфинкс» на улице Пигаль – был в списке Уоррена Вагнера.

– Merci bien, – сказал я вслед его уходящей тени.

Как только Медрано проглотила темнота, я вернулся по коридору, разглядывая по пути портреты выступавших в этом цирке и гадая, не мог ли затесаться среди них и Цифер.

– Значит, фокусник, которого ты разыскиваешь, не Натас, – сказал бородатый художник, ошиваясь рядом.

– В этот раз – нет, – ответил я, изучая длинный «криминальный архив» циркового люда. Ни единой фотографии доктора Цифера или Фра-Дьяволо.

Ночной воздух снаружи показался свежим и холодным. Виктор Натас отвел меня в выбранный ресторан – «О Мервей де Мер», пафосное заведение с морепродуктами. Он заказал буйабес – фирменное блюдо – и омара, который один удвоил цену. Художник улыбался во весь рот. Я попросил дюжину устриц Claires spéciales[146] на створке ракушки и бутылку пуйи-фюме, чтобы распить вместе с молодым художником.

Натас заработал свой недешевый ужин. Он привел меня в цирк Медрано, где Цифер уже выступал и мог в любой момент объявиться опять. Знание, что это могло случиться хоть завтра, вселяло надежду. В списке из телефонной книги осталось еще восемь адресов Натасов. Моя добыча может быть любым из них. Все начинало складываться. Эти представления в блошиных цирках – не единоразовая акция Цифера. Он это обожал. Может, прямо сейчас трюкачил в какой-нибудь дыре в Каире или Бангкоке. Ведь он и в Гарлеме выступал как Эль Сифр? Я бился об заклад, что «Медрано» – не единственное парижское заведение, где он показывал фокусы-покусы. Я начну с ночных заведений из списка Медрано, где бывает его братия. Обойти все много времени не займет. Сыщика ноги кормят.

Натас зазывал меня к себе в студию. Я сунул ему 500 франков на такси и сказал, что на сегодня с меня хватит приключений. Я знал, что он пойдет домой пешком и потратит деньги на бухло. И на здоровье. Удовольствие всегда превыше удобства.

Глава 12

После того как я завалился на свою первую черную мессу неделю назад, я уже знал, чего ожидать в воскресенье вечером. Тем не менее после тщетных поисков Луи Цифера по трем адресам Натасов в Первом округе добрую половину субботы я провел за тем, что заново прокручивал в голове все виденное на заброшенной станции нью-йоркской подземки, чтобы освежить память. Всем должно казаться, что я свой. Снова и снова репетировал «Отче наш» на латыни задом наперед. Надо-то было запомнить всего шестьдесят слов. Для этого гарвардский диплом не нужен. Самое каверзное – произношение. В моем новом словаре латинская фонетика иллюстрировалась французскими транскрипциями. Понадобилось руководство по произношению из франко-английского словаря, который я купил еще в Хартфорде. Так каждое слово занимало вдвое больше времени. Для быстроты я записал перевернутую молитву фонетически, слово за словом. Под вино занудное занятие пошло легче.

Вдруг ни с того ни с сего в голове что-то щелкнуло. Джонни Фаворит знал тексты к сотням песен – не только слова, но и мелодии, и конкретные аранжировки. Все они еще оставались в моей голове. Я вспомнил, как пел скэтом на джем-сейшенах для своих. Включив в мыслях бодренькую музычку, я начал петь скэтом молитву, перекладывая бессмысленные слоги на ритм и мелодию. Сработало как по волшебству.

Когда-то я был хедлайнером. И до сих пор не растерял мастерства, чтобы выйти под софиты. Если вспомнить времена в группе, возможно, вернутся и знания темной магии. Люди говорили, я был настоящим колдуном. Если я помнил тексты Коула Портера и Лоренца Харта, то чем хуже все заклинания и сатанинские чары, которые я заучил? Они все еще жили внутри, таились в глубине. На волне песни все до последнего забытые осколки прошлого поднимутся к поверхности, как раздутый трупным газом мертвец из темных пучин забвения.

В воскресенье вечером без четверти девять я взял такси до «Барона Самеди». Бижу стояла перед клубом в темных брюках и шикарном зауженном полупальто. У ее ног в модных туфлях была круглая черная кожаная коробка для шляп. Я попросил водителя подъехать, и она села, расцеловав меня в щеки с экстравагантным галльским энтузиазмом.

Бижу выпалила новый адрес на скоростном лягушачьем. Водитель односложно буркнул, и мы понеслись в неведомую тьму.

– Puis…[147] Ты хорошо себя вел? – спросила она.

– Было много дел.

– Menteur. – Она назвала меня лжецом. – Я тебе не верю.

– Дьявол любит лентяев.

– Тогда ты наверняка его любимчик.

– Уж надеюсь.

В какой-то момент такси переехало через реку. После этого начиналась незнакомая для меня территория. Бижу взяла меня за руку и сплела со мной пальцы. Мы не заговаривали, пока такси не высадило нас в районе, где я раньше не был.

– Allez[148]. – Бижу повела меня через неизвестную улицу к цилиндрическому сооружению из металла на противоположной стороне. Оно было выкрашено в зеленый цвет и могло похвастаться орнаментальным старинным куполом, а также двумя ионическими колоннами из литой стали по бокам от входа без двери.

– Это что? – спросил я.

– Vespasienne.

– Туалет, что ли?

– Vraiment. Un pissoir.

Я вошел за Бижу. Внутри разило мочой. Голая лампочка высоко под полым куполом заливала неприглядное помещение бледным светом. Над длинным писсуаром, словно грибок, запеклась высохшая рвота.

– Мило, – сказал я. – А это разве не мужской?

– Не сегодня. – Бижу наклонилась, достала из кармана старинный ключ. Повернула в древнем навесном замке на сливной решетке.

– Где мы?

– Тебе лучше не знать. – Она сунула замок в карман. – Это мой вход. Только мой. У других – свой собственный. Votre assistance, s’il vous plaît[149].

Мы вместе нагнулись, и я помог откинуть тяжелую железную решетку на петлях. Под ней в кромешную тьму каменного колодца уходила металлическая лестница.

– Теперь надевай веллингтоны, – сказала Бижу.

Когда мы натянули резиновые сапоги и убрали уличную обувь, Бижу достала маленький фонарик.

– Allumez votre torche[150], – скомандовала она, включила свой и начала спускаться во тьму.

Я последовал за ней, свет моего фонаря переползал со скобы на скобу. В подземных глубинах журчала бегущая вода. Как только моя голова опустилась ниже уровня земли, она окликнула: «Fermez la grille!» В этот раз никакого «пожалуйста». Я потянулся и вернул за собой решетку на место.

Спуск был медленным. Саквояж я повесил на плечо за лямку. Даже с маленьким фонариком в руке держаться за ступеньки было неудобно. Я подивился, как же Бижу справляется со своей неловкой шляпной коробкой, и увидел, что она выключила свет. Я сделал так же, сунув фонарик обратно в карман. Лестница уходила вниз как минимум на пятнадцать метров и кончалась на боковой стене сводчатого туннеля, в котором поместился бы и товарняк.

Последняя скоба торчала в метре над землей, так что пришлось неловко спрыгнуть в грязь. Бижу уже включила фонарик, чтобы мне было проще. По каналу в центре туннеля бежал ручей. Я присоединился к Бижу на дорожке справа. Наши фонари ощупывали тени. Мы не говорили. Стены блестели от влаги. В спертом воздухе тяжело висели ароматы сырого тлена и плесени.

Через сотню метров Бижу показала фонариком на тесный боковой проход. «Сюда», – сказала она. Здесь можно было пройти только гуськом. Я отставал на пару шагов, пока мы не вышли к ведущим вниз широким ступеням, вырезанным в скале. Она остановилась на верхней, обводя лучом огромный зал.

– Это древние карьеры, – прокомментировала Бижу. – Некоторые – с тех времен, когда Париж был римским городом. Другие – со времен Хлодвига[151].

– Это не здесь пряталось Сопротивление?

– Как и боши. Они строили бункеры под городом. У la Résistance секретные командные посты тоже были под землей. Пещеры огромны. Никто не знает, насколько.

Бижу спустилась по ступеням. Я отставал от нее на шаг, как консорт Царицы Ада. Мы прошли по пустому карьеру. Откуда-то доносилось эхо льющейся воды. Еще один короткий проход в противоположном конце зала вывел нас к очередной лестнице, выбитой в камне. Ступеньки казались отчаянно узкими, не шире шестидесяти сантиметров, и где-то двадцати сантиметров в длину. За ними в черноту падала вода. Поручней не было. Бижу шла без колебаний, с грациозной легкостью.

«Она здесь явно не впервой», – думал я, стараясь не свалиться и для равновесия опираясь левой рукой на влажную каменную стену. Ступеньки были мокрыми и скользкими – приглашение к катастрофе. Бижу дожидалась внизу. В свете моего фонаря показалась ее насмешливая улыбка.

– Trop difficile?[152] – подразнила она, когда я поскользнулся на последней ступеньке и схватился за ее руку.

– Да нормально, – ответил я, когда она опять свернула за угол.

Бижу ждала, пока я догоню, а ее луч пронзал гротескный коридор, где мрачные стены были выстланы мозаикой из древних костей.

– Les Catacombes, – сказала она. – Над нами – кладбище Монпарнас, но много тел находится здесь.

Мы прошли по декоративному оссуарию: кости были выложены геометрическими узорами, суставы тазовых костей торчали, как закрученные грифы скрипок, из пустоглазых черепов складывались рисунки – кресты, звезды, ромбы.

– Жертвы чумы? – спросил я.

– Quelques, peut-être[153]. За десятилетия до la Révolution город расширялся. Много кладбищ и слишком много тел на окраинах старого города. Они лезли из-под земли, как грибы. Atroce![154] Что оставалось делать отцам города? Они выкопали tous les cadavres[155] и перенесли в старые карьеры. Миллионы тел. Под улицами Парижа спит больше мертвецов, чем ходит живых наверху. Quel grand blague![156]

Я оценил. Мой стиль юмора. Дальше мы с Бижу шли по галерее смерти без лишних слов. Ухмыляющиеся черепа красноречиво молчали, служили резким напоминанием живым. Помните нас, безмолвно провозглашали выбеленные кости. Вас ждет тот же конец. Скоро вы присоединитесь к нам под землей.

Туннель не шел прямо, а вилял и юлил, словно его рыл психопат. Всю дорогу открывались проходы в новые коридоры. Мне пришло в голову, что без Бижу я безнадежно заблужусь в этом подземном мире навсегда – крыса в бесконечном лабиринте. И тут, стоило мне подумать, что мрачное путешествие продлится вечно, коридор резко ухнул еще глубже, и вырезанные ступени повели зигзагом от площадки к площадке в неведомые пучины. Снизу донесся жуткий истошный вопль, и я понял, что мы наконец у цели.

Лестница вела в очередной круглый зал. На полу вместе с парами резиновых сапог были разбросаны многочисленные чемоданы, небольшие сумки и рюкзаки.

– Здесь мы переоблачаемся, – сказала Бижу. Отвернулась от меня, стягивая сапоги и расстегивая куртку.

Я тоже приступил к переодеванию и сунул кошелек в носок правого сапога. Меня подгонял сырой и промозглый воздух. На плечи я накинул красный плащ, сунул скатанную одежду в саквояж. На кожаном ремне, который я застегнул прямо на голой талии, был кинжал Крузмарка. У копчика спрятал 38-й, поправив, чтобы удобнее выхватывать правой рукой. С левого запястья повисла утяжеленная дубинка на плетеном темляке. Неизвестно, куда вырулит черная месса. Я и сам как-то раз съел еще бьющееся сердце человека и теперь не хотел зря рисковать с завывающей сворой собратьев-дьяволопоклонников.

Надев волчью маску и натянув капюшон красного плаща на макушку, я обернулся и обнаружил, что Бижу наблюдает за мной. На ней был леопардовый плащ и маска гепарда. Ее плащ, как и мой, целиком скрывал тело. То немногое, что я заметил, задело за живое. Кошачья маска и плащ совершенно преобразили Бижу. Она стала одновременно угрожающей и безликой – опасная комбинация. Я надеялся, мой волчий наряд внушал тот же таинственный страх. Не говоря ни слова, Бижу отвернулась, и я последовал из чертога для переоблачений за ней.

Мы прошли по короткому туннелю, который закончился зазубренным каменным выступом над огромной пещерой размером с баскетбольный корт. Несколько настенных факелов внизу отбрасывали зыбкий свет на собравшуюся паству – раза в три больше, чем на черной мессе в Нью-Йорке. Почему бы и нет? Сегодня Пасхальное воскресенье, самый священный день в церковном календаре. Люди были в масках и колыхающихся плащах. Некоторые носили черное – угрюмые вороны среди поля цветов. Передо мной предстали все оттенки радуги, а заодно тигровые полоски, змеиные узоры и яркое многоцветье попугаев. Зверинец масок воздавал должное дикому спектру царства животных: львы, медведи, крокодилы, ястребы, акулы, и все пыхтели и галдели, мешаясь в мерцающем свете. В тон примитивному животному хору слышались пронзительные вопли, время от времени разрывающие воздух. Я понял, что это не детский плач и не человеческий крик.

– Qu’est-ce que c’est?[157] – спросил я Бижу.

– Un sacrifice plus fort pour la Pasque – un coq negre.

Могущественная жертва на Пасху – черный петух, ответила она мне, уже спускаясь по винтовой железной лестнице, прикрученной к каменной стене карьера на конце выступа. Это к лучшему: не придется наблюдать за убийством очередного невинного младенца, как в Нью-Йорке. Следуя за Бижу, я заметил краем глаза на противоположной стене большой перевернутый крест с шипами. Вокруг грубую поверхность скалы украшали гностические символы в буйстве, исступлении красной краски. Крест висел вверх ногами над массивным прямоугольным алтарем, выбитым прямо из камня. Возможно, он задумывался строительным блоком для собора, но остался недоделанным в карьере по причинам, затерянным во времени. Алтарь накрывала черная ткань, а по его периметру на земле мерцали десятки низких черных свечей. Неделю назад я узнал, что их варят из человеческого жира. Петуха я не видел. Звезда шоу наверняка дожидалась драматичного выхода за кулисами. При ближайшем рассмотрении алтаря оказалось, что рядом стоят две рослых фигуры в черных балахонах и черных лыжных масках. Угрожающий дуэт скрывался в тенях за алтарем.

Спустившись по винтовой лестнице, я смотрел, как Бижу уходит в толпу участников маскарада. Она не хотела, чтобы сегодня ее видели в моем сопровождении. И плевать. Я сюда не на свиданку пришел. Моя цель – наблюдать и узнать как можно больше о Цифере. Он может быть здесь сам. Пока я анонимно перемещался в пыхтящей и переминающейся стае голых незнакомцев, в груди рос восторг: я словно вернулся домой. Я заметил двух верующих с телосложением почти как у Луи Цифера: один – в маске ястреба, второй оделся как лев. Когда я направился к ястребу, чтобы сорвать маску, аляповатая толпа вокруг как будто потеряла всякую человечность. Меня захлестнула дикая радость полной свободы. По венам растеклась сила – мощная и дикая, как волк, которого я изображал. Все вокруг гортанно кричали, призывая в себе зверя. Я радостно закинул голову и завыл.

Сквозь гвалт зоопарка прорезался нескладный вопль расстроенного органа. Исковерканная мелодия отдалась в пещере эхом. Бах, Гендель или еще какой субчик времен барокко в гробу перевернулся. Я решил, что это запись. Несколько прихожан в масках заголосили в экстазе, а потом все начали распевать на латыни, пританцовывая на месте кто во что горазд. У каждого была своя молитва. Это к лучшему. Никто не заметит, если моя перевернутая молитва будет непохожа на другие. «Amen, – кричал я, – malo a nos libra sed!» Заученные слова текли сами, и я позволил ритму подхватить меня, впал в транс, как дервиш. «Tentationem in inducas nos ne et». Это гипнотизировало, как бред в религиозном припадке.

За завесой крутящихся плащей я заметил священника, голого под пурпурной казулой, – лысого тощего хрыча в очках с толстыми линзами и с короткой серой бороденкой из тех, что больше похожи на ежик, переползший с головы. Он сжал ладони в молитве. За ним следовал голый послушник с большущим и кричащим черным кочетом. Птица била крыльями и яростно клевала, но парень нес ее на вытянутых руках без выражения на лице. Дальше шел еще один голый послушник, размахивая кадилом, которое распространяло облака сладкого опиумного дыма. В хвосте процессии была еще пара голожопых красавцев по бокам от девушки подросткового возраста, плетущейся, как сомнамбула. Миниатюрная брюнетка с маленькими сиськами и тяжелыми веками наркоманки.

– Nobis dimitte et, hodie nobis da quotidianum nostrum, – распевал я, глядя, как девицу укладывают на алтарь, расставляя у ее вытянутых рук чадящие черные свечи. Вокруг меня набирал обороты разврат. Он затягивал и меня, я пел все громче и громче. – Tua voluntas Fiat. Tuum regnum adveniat.

Послушник подал паникующего черного петуха жрецу, который принял его и взял жертвенный клинок.

Я растолкал толпу, завывая в молитве, как ополоумевший волк. Схватив петуха за ногу, вырвал его у священника. Второй рукой выдернул из кожаных ножен кинжал Крузмарка. Повернувшись к прихожанам в масках, я отхватил кочету голову одним ударом и заглушил его отвратительные вопли. Кровь била из шеи ритмичными толчками, поливая мою голую грудь.

– Caelis in es qui, noster pater! – кричал я, швырнув дохлую птицу в жреца.

Он неуклюже поймал кровавую тушку, а на его изумленном выражении обнажился страх перед неизвестным. Теперь кровь брызнула на его голую безволосую грудь.

– Скажите Владыке Сатане, что я вернулся, – крикнул я. – Скажите, что Джонни Фаворит вернулся!

Глава 13

Адреналин оживил мои чувства электрическим разрядом. Я видел все ясно и четко, с преувеличенной резкостью, известной только безумцам и фанатикам. Я словно родился заново. Стер плащом кровь с лезвия и вернул в ножны. Кто-то сзади поймал меня за руки. Дрожа от бешеной сексуальной энергии, я вырвался из хватки и в повороте взялся за дубинку, врезал по темечку здоровяку в черном. Тот отшатнулся, хватаясь за голову. На меня налетел второй страж. В теле вибрировала энергия, усиленная ревом восхищения от собравшихся верующих. Жрец и голые служки разбегались от алтаря, пока мы с плечистой фигурой в черном балахоне танцевали по кругу и сверлили друг друга взглядом. Он замахнулся мне в лицо, но я увернулся и выпрямился так быстро, что успел пнуть его в пах. Он упал навзничь, и толпа бешено взвыла. Я совершил что-то поистине неожиданное. Благоговея перед моей отвагой, они последуют за мной куда угодно.

Завывая, как дикая свора, мужчины и женщины распахивали балахоны и спаривались, не сходя с места. Началась оргия. Свергнутый священник воззрился на меня в изумлении. Я нарушил порядок вещей. Даже дьяволопоклонники следуют протоколу. Их формальный ритуал исковеркан, литургия пошла наперекосяк. То, что задумывалось как контролируемый хаос, низверглось в безумную манию. Я откинул плащ и подошел к алтарю, где лежала сонная девственница. Жрец, все еще с дохлым петухом в руках, выступил вперед и с почтением уставился на дьявольское золотое украшение в драгоценных камнях у меня на шее.

Эрекция пульсировала под бой сердца. Срать я хотел на символическую жертву. Я желал того, чего эта девственница дать не могла. Оглянувшись на сношающуюся толпу, я увидел то, что искал. Она была в пятнистом плаще и в маске гепарда. На нее надвигался мужик, одетый как бык.

Я протолкался мимо пар, сплетенных в безумии хлопающих плащей. Набыченный болван потянулся к Бижу волосатыми лапами, когда я оказался позади. Размахнулся со всей дури утяжеленной кожаной дубинкой и ударил с левой точно по затылку в капюшоне. Он рухнул, как мешок, распахивающий люк на эшафоте. Когда он упал, от маски из папье-маше отломился рог.

В прорезях маски Бижу блистали округлившиеся белые глаза. Я раздвинул ее плащ, как занавес. Пышное тело поблескивало в свете факелов. Черные груди, круглые и зрелые. Я угадал. Поблекшая татуировка изображала Барона Самеди – ухмыляющийся череп в цилиндре.

Опустив руку между гладких бедер, я захватил ладонью ее полуночно-черный мех. В ладонь просочилась влага. Я приподнял свою маску над губами и слизнул нектар с пальцев. Бижу взяла мой твердый член, притянула к себе. Я схватил ее обеими руками за ягодицы и прижал к шершавой стене. Она обвила ногами мою талию – и я вошел. В горле Бижу застрял крик. Она застонала. Голубиное воркование становилось громче с каждым толчком. Бижу сорвала свою маску и поцеловала меня. Мощно, глубоко, дерзко. Я кончал, кончал и кончал.

Запыхавшись, я опустил ее на землю. Поцелуй еще продолжался, наши мокрые тела прижимались друг к другу под плащами. Бижу оттолкнула меня.

– Нужно идти. Maintenant![158]

Бросив взгляд через плечо, я увидел за тенями танцоров в оргии, как один из здоровяков в черном оторвался от девственницы. Второй пробирался через толпу ко мне.

– Vite![159] – скомандовала Бижу и потянула за руку.

Я позволил увести себя из вакханалии, и мы заспешили по винтовой лестнице – голые ноги не издавали ни звука на металлических ступенях.

Мы быстро оделись в круглом зале. По примеру торопившейся Бижу я не тратил времени зря и был готов отправляться уже тогда, когда она натягивала сапоги. Пока к нам никто не присоединился, мы заспешили с фонариками и сумками в руках по ступеням, вырезанным в стене. Вернувшись в безопасность туннелей, я попытался сжать Бижу в объятьях, но она вырвалась.

– Не сейчас, – прошипела она, с тревогой оглядываясь туда, откуда мы пришли. – Ты опасный человек. Un fou![160]

Я потерял счет поворотам в лабиринте, когда мы наконец оказались у конца костяного туннеля. Какой-то первобытный импульс заставил меня выдернуть из стены череп.

– Qu’est-ce que tu fais?[161] – резко спросила Бижу, рассерженная, как учительница пятого класса.

– Я раньше путешествовал с таким же, когда пел в группе Паука. Маленький сувенир с памятной ночи. – Ухмыляясь Бижу, я сунул череп в саквояж.

– Comme un voleur dans le nuit[162], – сказала она.

– D’accord![163]

Пока мы не поднялись на улицу, она не удостоила меня ни словом. И никакой благодарности, когда я помог ей дотянуться до первой скобы лестницы. Бижу заперла замок на решетке и приняла мою руку, когда мы выходили из вонючего туалета.

– Надеюсь, твое кощунство не будет стоить тебе милости Сына Зари, – сказала она. – Тогда тебе не поможет твой атаме.

– Что еще за атаме?

– Ты не знаешь? Какой чернокнижник не знает названия собственного жертвенного кинжала?

– Может, заплутавший.

Бижу пригляделась ко мне. В ее глазах стоял страх.

– Ты очень рискуешь.

– Нет времени на перестраховку.

– Возможно, у тебя вообще больше нет времени. – Она скрылась в темноте, так что не слышала, как я ответил:

– Я готов рискнуть. Владыка Сатана любит игроков.

Глава 14

Выбравшись на следующее утро из постели, я заметил на половичке у двери конверт. Поднял. Незапечатанный. Я вытащил чек на тяжелой вандомской бумаге. Счет за пять ночей подошел к 126 300 франкам, включая обслуживание номера и двадцать процентов отельного сбора. Такими темпами жизнь на широкую ногу будет стоить мне по косарю в месяц. Я знал, что делать. Но сперва насладился кипятком в душе. Я не воображал, будто смогу отчиститься от вчерашнего зла. Кровь смывалась. Осадок черной магии оставался в душе навсегда.

Позвонив Кристиану Д’Оберену – агенту по недвижимости, которого я встретил на рейсе в Париж, – и назначив встречу, чтобы он показал мне этим утром жилье, я спустился в вестибюль оплатить счет.

Попивая эспрессо в ожидании Д’Оберена, я думал о том, как лихо просадил две штуки в пять дней. Вести себя как грабитель в бегах, которому подфартило, – не дело. Неудачники вроде Диллинджера и Малыша Нельсона брали большой куш и тут же стремглав гнали его прожигать. Они знали, что их дни сочтены. Когда подходит срок, человек отпускает удила. Я намеревался выследить Цифера быстро, пока след не остыл, но не собирался сдаваться, сколько бы времени это ни заняло.

– Мистер Фаворит… – Мои мысли прервал бархатистый голос Кристиана Д’Оберена.

– Давай на ты. Зови меня Джонни, – сказал я, вставая и протягивая руку.

– Крис, – ответил он, и мы пожали руки. Он всмотрелся в меня. – Ты изменился.

– Une nouvelle coupe. – К этому вопросу я приготовился: узнал, как сказать на французском «новая прическа».

– Très chic[164]. Моя машина снаружи.

Д’Оберен водил отличную тачку – гладкий черный седан «Ситроен» с обтекаемым акульим капотом, который того гляди прорвет звуковой барьер. Мы выскользнули с Вандомской площади в трафик на рю де Риволи, пока Крис небрежно болтал ни о чем, словно мы уже давным-давно лучшие приятели.

В течение утра мы просмотрели четыре-пять апартаментов – или квартир, как их называл Д’Оберен. У всех был один общий минус. Консьержки. Подозрительные бабки в плохо сидящих домашних халатах. Разных видов и форм, но все – в каждой бочке затычка. И близко не услужливый малый в «Вандоме», который умел и стоматолога найти, и подробный список хороших ресторанов составить. Главное, что я требовал, – возможность приходить и уходить, не попадаясь на глаза. Мои дела должны оставаться личными. Легче это было объяснить Крису за превосходным обедом в «Фукете» на Елисейских полях.

– Bien sûr. Я знаю одно местечко. Может быть идеальным, – сказал Д’Оберен. – Но оно на Левом берегу, в Седьмом округе.

– Какая разница?

– Не знаю. Этот район несколько… Как бы выразиться? Bohème.

– Tant mieux, – продемонстрировал я свой ограниченный французский. – Тем лучше, – не уверенный во фразе на сто процентов, я продублировал ее на английском, чтобы доказать, что понимаю, о чем говорю. – Помнишь того фокусника, про которого я спрашивал на самолете?

– Смутно.

Я достал из сумки две фотографии и показал ему.

– Может, оставишь себе. Я сделал копии. Ты в своем деле встречаешь много людей. Вдруг кто-нибудь из них видел его в последнее время.

– Возможно. – Д’Оберен пригляделся к афише Эль Сифра. – Ты побывал в ночных клубах, которые я советовал?

– В процессе. Недавно проверил цирк «Медрано». Доктор Цифер выступал там под именем Фра-Дьяволо.

– Правда? Мои дети обожают этот цирк.

– Держи их подальше от этого субчика. От него не жди ничего хорошего.

По дороге на другую сторону города Д’Оберен с удовольствием описывал достопримечательности. Мы пересекли Сену по дороге через остров, который, по его словам, назывался Сите, а когда мы ускорились на втором мосту, Д’Оберен показал мне Нотр-Дам. «Ну-ты-дал», – подумал я о своем, вспоминая вчерашнее. Мы повернули направо, на улицу вдоль реки. Крис махнул на бульвар с деревьями за широкой площадью, которую назвал Сен-Мишель.

– Boul’Mich, – весело сказал он. – Центр Латинского квартала.

Я уже был на этой речной улице по дороге из аэропорта. Неделю назад все выглядело необычным и незнакомым. В этот раз я не обратил внимания на Эйфелеву башню в отдалении, но присмотрелся к ряду книжников с деревянными лотками – как газетчики в Нью-Йорке. На Левом берегу не встретилось ничего особенного. Часто разыскивая сбежавших подростков в Гринвич-Виллидж, я навидался богемного сброда. На этой открыточной улице он не мелькал.

Через несколько кварталов я увидел за рекой сад Тюильри, и Д’Оберен резко взял влево. «Бульвар Сен-Жермен», – сказал он. Мы продолжали движение по односторонней улице, пока не проехали перекресток с бульваром Распай. Чуть дальше машина замедлилась у типового ряда серых зданий XIX века. Д’Оберен свернул направо в модернистскую арку, на мощеный внутренний двор, остановился перед двухэтажным коттеджем, облицованным голубыми дельфтскими изразцами.

– Voila!

Домик как будто вышел из сказки. Пристроился в дальнем левом углу двора.

– Ферма, построенная во времена правления Людовика XVI, – сказал Крис, когда мы выходили из его машины в стиле Бака Роджерса. – Целиком держится на шипах и пазах. Ни единого гвоздя. Плитку добавили позже, до Революции. В середине прошлого столетия город расширился и проглотил здание. Бабочка в янтаре.

Я спросил себя, не всем ли клиентам Д’Оберен гонит эту пургу про бабочку.

– Это особенное место, – продолжал он, забыв о поэзии в пользу старой доброй речи продавца. – Не для всех. Идеально для знатока, способного оценить подобную драгоценность.

Мне показалось, что он перестарался.

– Без консьержа? – спросил я, когда мы подошли к широкой входной двери с древними коваными жиковинами.

– Без. Ты будешь сам по себе. – Д’Оберен поднял руку над головой и нажал на резную розетку над правым косяком.

Она открылась, а за ней обнаружилась ниша, откуда он извлек старомодный железный ключ в три раза больше любого обычного. Таким ключом запирали средневековые темницы.

– Наш маленький секрет, – подмигнул он, закрывая розетку.

Д’Оберен показал мне жилье. Потолок на первом этаже был высоким, с вытесанными вручную деревянными балками. Неровные стены в белой штукатурке. Широкие половицы. В плохо обставленной главной комнате были огромный камин, длинный стол на козлах с шестью простенькими деревянными табуретами и продавленная велюровая софа. По маленькому холодильнику и газовой плите на кухне плакал «Музей допотопной кухонной утвари Бетти Крокер»[165]. Плюсы – все работало и имелся весь холостяцкий набор: ножи, вилки, тарелки и стаканы. Такая хаза по мне.

С кухни был выход в ванную комнату – такую крошечную, что она казалась самим воплощением слова «уборная». Почти все место занимала старинная лохань с ногами-лапами.

– Не так богато, как в «Вандоме», – добавил Д’Оберен, снова фальшиво подмигнув.

Больше смотреть было не на что. Спальня наверху со стенами-скатами напоминала чердак. На латунной кровати я заметил стопку сложенного постельного белья и одеяло с гусиным пухом.

Последним помещением был погреб – маленький сырой закуток с грунтовым полом.

– А где печь? – спросил я.

– Печи нет.

– А как же отопление?

Риелтор с мрачным видом отвел меня обратно наверх, объясняя, что придется пользоваться бойлером, чтобы греть воду для ванной, а для комнат – довоенным электрическим обогревателем. Наверное, уже думал, что потерял клиента. Д’Оберен открыл армуар и вытащил обогреватель.

– Боюсь, это все, – тоскливо вздохнул он. – Тебе придется переносить его из комнаты в комнату.

– Беру, – сказал я.

– Что? – спросил Д’Оберен с озадаченным видом.

– Да не эту рухлядь. Я имею в виду дом. Сколько в месяц?

Лицо сладкоречивого бизнесмена ненадолго исказилось от изумления и недоверия, пока он не восстановил привычную небрежную прагматичность и не назвал сумму.

– По рукам, – сказал я. – Плачу наличкой.

Еще одна краткая встряска для его самообладания. Улыбка вернулась моментально.

– На столике под лестницей есть телефон, – сказал Д’Оберен. – Я попрошу ПТТ[166] его подсоединить.

– Не переживай. Сам разберусь.

К черту телефон. На черта мне светить свои имя и адрес в публичном доступе.

Когда я подписал договор и деньги перешли из рук в руки, Д’Оберен предложил подвезти меня до отеля.

Я ответил, что хочу осмотреть район и позже возьму такси.

– Как пожелаешь. Тебе понравится quartier, – заверил он меня. – Сразу по соседству есть café-tabac, а в паре кварталов – превосходная boulangerie[167]. Ниже по улице в другую сторону – «Кафе де Флор».

Я сказал, что все путем. Мы пожали руки, и Д’Оберен укатил.

Я прогулялся по кварталу, не забыв вернуть мультяшный ключ за розетку в притолоке. Маленькое café-tabac было в двух домах от меня по Сен-Жермен. Позже надо будет переговорить с владельцем о том, что я готов платить за пользование его телефоном. Проходя пекарню, которую упомянул Д’Оберен, я развернулся и вошел. Почему бы не закупиться провизией, чтобы два раза не вставать?

Выбрав по дороге назад другой маршрут, я заметил большие черные буквы «LE JAZZ COOL!» на афише, приклеенной к рекламному киоску с куполом-луковицей. «Kenny Clarke – Zoot Sims, Le Club Saint-Germain-des-Prés, 13 rue Saint-Benôit. LIT. 81–84. Mars 24–28. À partir de 21 h 30»[168]. Клевые новости. У Клука концерт прямо в моем новом районе. И почувствую себя как дома, и будет чем заняться сегодня вечером. Укутавшись в ощущение комфорта, я шел по бульвару с набитыми сумками. Просто очередной парижанин, возвращающийся домой на обед. Мой побег прошел успешно.

Глава 15

Переехать из отеля оказалось проще, чем снять носки. Через час мой багаж был в вестибюле. Я задержался по дороге, чтобы поблагодарить своего любимого консьержа и вручить пять тысяч франков в отельном конверте. Почему бы не подружиться на всю жизнь? Когда-нибудь в ближайшем будущем мне может снова понадобиться его профессионализм. Он пожелал мне безопасного путешествия, даже не представляя, по какой опасной дорожке я шел. Когда посыльный загрузил сумки в ожидающее такси, я выдал ему щедрые чаевые.

Перед тем как отправиться на Левый берег, я попросил таксиста заехать в магазин костюмов, где вернул свое облачение Красной Смерти и маску волка. Если хозяйка и заметила пятна крови, то осмотрительно промолчала. После быстрой поездки за реку таксист доставил меня с багажом в новый дом на мощеном дворике у бульвара Сен-Жермен.

Внутри было сыро и холодно. Я достал карту Парижа и спланировал передвижения на остаток дня, записав все ближайшие к моим целям станции метро. Перед уходом из «Вандома» я поискал в парижском справочнике «Николя Дюма» – настоящее имя Фра-Дьяволо, если верить Жерому Медрано, – но такого там не было. У меня еще оставались неохваченные Натасы.

Я приступил к обходу, спустившись в метро на станции «Одеон» и через полчаса поднявшись на «Пон-де-Нёйи», на незнакомой территории. Некто по имени Данте Натас жил на бульваре Ричарда Уоллеса. Я нашел самый короткий маршрут и отправился в нужном направлении, гадая, что это еще за Уоллес. Либо янки, либо бриташка. Только большая шишка удостаивается такой королевской чести от лягушатников.

Путь оказался неблизкий. По левой стороне улицы шел Булонский лес – плоский газон исчезал вдали под ровными рядами деревьев. Справа от меня элегантные таунхаусы чередовались с маленькими многоквартирными зданиями с балконами. Поворот под прямым углом вывел меня на улицу, названную в честь Дика Уоллеса. На адрес Натаса я вышел через пару домов. Это был впечатляющий белый особняк в три этажа, с двускатной мансардной крышей и венецианскими окнами. Участок со всех сторон был обнесен железной оградой с живой изгородью перед ней. Я открыл богато украшенную, вычурную калитку и вошел внутрь. Ухоженные клумбы на газоне говорили о работе профессионального садовника. Я проследовал по дорожке, вымощенной каменными плитами, до ступенек и зазвонил в звонок. После долгого ожидания зазвонил опять, не убирая палец с кнопки, пока считал до десяти. В этот раз дверь открылась быстро. Меня обожгла взглядом худенькая женщина в черном с осунувшимися чертами мертвой монашки. Сколько же таких кошелок стережет дома в Париже? Я спросил, дома ли мсье Натас.

– Il n’est pas ici, – выплюнула она, скривив губы от презрения.

Я спросил, когда он вернется. Все, чего я добился от этой карги, – что она не знает. Мистер Натас путешествует и не был дома почти год.

Я выкопал из наплечной сумки фотографию доктора Цифера:

– Est ce qu’il Dante Natas?

Тетка покачала головой. Я не понял всего, что она сказала. Суть была в том, что она никогда не видела Натаса в глаза. Приглядывала за домом, только когда он был в отъезде. Он всегда посылал уведомление за день-два перед возвращением, и она с прислугой уходила. У Натаса были собственные слуги – никого из них она ни разу не видела. Ее послушать, так она работает на призрака. Я собрал весь свой французский в кулак для последнего вопроса:

– Combien de temps travaillez vous pour Monsieur Natas?[169]

– Vingt-trois ans, – последовал короткий ответ. – Adieu, monsieur[170]. – Она закрыла дверь с медленной торжественностью человека, опускающего крышку гроба.

Это он. Цифер. Он жил здесь. Я не сомневался. Все сходилось. Дурацкое имя, шикарный домик с прислугой, которая не видела его больше двадцати лет, таинственные отъезды и приезды. Все логично. Единственная проблема – что делать дальше? Парк через улицу был идеальным укрытием, но слежка не имела смысла. Этого гуляки не было дома уже год. Сколько придется прятаться в лесу и шпионить за пустым домом? Такая работа делается посменно, а у меня на окладе – только я сам. Я вышел через калитку, размышляя над следующим ходом.

Перейдя на другую сторону бульвара Ричарда Уоллеса, устроился на скамейке в парке и уставился на хоромы Луи Цифера. Мой первоначальный план на день был проверить все пять адресов Натасов, оставшихся в списке. Я не ожидал сорвать джекпот с первой же попытки. «Полегче», – сказал я себе. Может быть, я так этого хочу, что подгоняю кусочки головоломки, которые не подходят друг к другу. Цифер – таинственный человек. Тип, который живет через улицу, тоже таинственный. Это еще не значит, что они – одно лицо.

Если сидеть на заднице, задачка сама собой не решится. Лучшим вариантом оставалась старая добрая работа на ногах. Я пару часов оббивал пороги в округе, звонил в двери и заглядывал в лавочки. Показывал всем встречным снимок доктора Цифера. Его не узнал ни один человек. Это одновременно говорило все и ничего. Либо Цифер под таким глубоким прикрытием, что никогда не показывается на людях в собственном районе, либо Данте Натас – не тот, кого я ищу.

Я убил остаток дня, оббегая Пасси и Елисейские поля – как я узнал, так назывались Шестнадцатый и Восьмой округа. Удача была на моей стороне. На каждый звонок кто-нибудь да отвечал, и я вычеркнул из списка подозреваемых еще трех Натасов.

В нем оставалось последнее имя. Ролан Натас проживал в Ножан-Сюр-Марне, к востоку от городских границ, за Венсеном. Далеко тащиться, и я решил отложить поездку на другой день. Поблизости в 8-м были два ночных клуба из списка Уоррена Вагнера – «Лидо» и «Шако». Я двинул до площади Согласия и доехал на метро до станции «Георг V» на Елисейских полях.

В нескольких кварталах от меня улицу оседлала Триумфальная арка, словно коренастый колосс. Перебежав восемь полос дороги, я попал к «Лидо». Обнаружил, что стеклянная дверь открыта. Внутри – один в один Копакабана. Над головой в тенях искрились незажженные хрустальные люстры. Позолоченные зеркала создавали иллюзию пространства.

На полдороги через вестибюль меня остановил энергичный коротышка в сиреневом свитере с вырезом и зеленых штанах в рубчик. Приняв меня за туриста, он обрушил снисходительную речь на английском.

– Я ощень-ощень сожалею. Ви прибыли слишком рано. Клуб еще не работает.

Я объяснил, что хотел поговорить с управляющим, повесив на уши стандартную лапшу про статью для журнала «Лайф». Меня с прохладцей проинформировали, что для этого нужно назначать встречу.

– Слушайте, – сказал я, доставая фото доктора Цифера. – Мне интересен этот персонаж. Он фокусник. Его агент сказал, что однажды он выступал в «Лидо».

Помпезный клоп глянул одним глазом на снимок.

– Я помню его выступление, – сказал он. – Ощень мастерски. Он называл себя доктор Зефир?

– Цифер.

– Верно. Он выходил на сцену три-четыре года назад. Только одна ночь. Я запомнил, потому что он был ощень-ощень необычным.

– Больше выступлений не было?

– Ни одного. Мы пытались пригласить его еще раз. На продолжительный срок. Но не удалось. Он исчез, как его собственная дрессированная мышь.

Я поблагодарил его и вышел на улицу. Я что-то упустил? Какой-то скрытый принцип в этих случайных одноразовых представлениях? Цифер так развлекался? Может, в его спорадических выступлениях хранился неизвестный ключ к его местонахождению. Какой бы эта маловероятная теория ни была безумной, она казалась хоть какой-то зацепкой, хоть каким-то стоящим шансом. По крайней мере, так я себе говорил, заворачивая за угол к «Шако». Еще одно увеселительное заведение вроде «Лидо», но не настолько «высококлассное». Здесь я только зашел и вышел. Стоило показать фотографии Цифера владелице-блондинке с пышным бюстом, как она сказала, что никогда его не видела, но знала имя. Они договорились о выступлении на большом открытии обновленного клуба в прошлом июле, но он не пришел. Ни весточки. Ничего. Она сказала, что это наделало немало неприятностей.

По хронологии все складывалось. Уоррен Вагнер договорился о появлении доктора Цифера на открытии «Шако» в прошлом июле. Натас не возвращался в Париж около года, так что, очевидно, отменил договоренность. Все еще оставался какой-то шанс, что в том дворце на бульваре Дика Уоллеса живет не Цифер, но я в этом сомневался.

Два клуба, о которых говорил Жером Медрано, находились в окрестностях Пигаль. Я решил, что проверю их и на этом закончу.

Глава 16

До площади Звезды, где у Триумфальной арки кружил гул трафика, было недалеко. Направляясь ко входу на станцию метро, я заметил у основания монумента вечный огонь, мерцающий над Могилой Неизвестного Солдата. Огонь показался идеальным памятником для жертвы войны. Разрушительный, чреватый опасностью, поглощающий все, чего коснется. Я представил, как на ухо архитектору нашептывает Люцифер. «Сожги его… Сожги его…»

Был час пик. Я втиснулся в поезд второй линии и вышел на «Бланш». «Мулен Руж» уже сиял, как тропический закат, хотя представление начиналось только через два с половиной часа. На узкой улице Пьера Фонтеня я нашел «Эмбасси». Клуб казался довольно обшарпанным. Представление было назначено на четверть одиннадцатого, так что главный вход закрывали гофрированные опускающиеся ворота. Справа от меня была запертая служебная дверь из красного металла, и я заколотил в нее, как коп. Через некоторое время дверь распахнулась, и я оказался лицом к лицу с амбалом в мятой черной рубашке и с такой щетиной, о которую можно зажигать спичку. Злым, как черт. Я отступил за расстояние удара, пока он выплескивал на меня яростный поток гортанной франкопатии.

Как только он поостыл, я объяснил, что разыскиваю таинственного фокусника, и показал фотографию. Каким-то чудом верзила понял мой рудиментарный французский. Молодчик был мордоворотом от и до – скорее всего, гангстером, – но, не найдя, к чему во мне придраться, повел себя вежливо, как приходской священник. Он сам был владельцем и лично нанимал всех артистов – в основном девиц и крунеров. За годы имел дело с несколькими фокусниками, но не припоминал, чтобы когда-нибудь видел доктора Цифера. Я поблагодарил его за хлопоты, и он пожал мне руку, даже не переломав при этом кости.

Топая по улице Фонтеня, я перешел на Пигаль. Помедлил на углу у ресторана «Кан-Кан». Если и есть на свете подворотня для свиней, то это улица передо мной. Вся горящая вертикальными неоновыми вывесками, она напоминала Пятьдесят вторую улицу после войны, когда от самого Бродвея до Шестой авеню шли вперемежку джазовые клубы со стрип-барами. Было еще рано, все тротуары – безлюдны. Взглянув прямо перед собой на базилику Сакре-Кёр, возвышавшуюся над этой злачной сценой, – белоснежную в прожекторах, словно ангел-хранитель, – я представил, как после полуночи здесь пирует пьяная толпа грешников.

Все это казалось очень знакомым. Сколько точно таких же улиц я обошел за годы своих ночных скитаний? Я миновал дом № 58 по улице Пигаль, «Луне Русе» – где давали «un Spectacle de Chansonniers»[171], – и «Рулот» в доме № 62 с нарисованным на стене у входа табором цыган. Я откуда-то знал, что уже был здесь. «Сфинкс» находился в паре дверей, под номером 66, с кричащей вертикальной вывеской.

Я замер перед входом, охваченный рыскающим ужасом. Это уже не дежавю. Я знал, что был здесь. Забытые воспоминания всплыли, как древний газ из пучин битумной ямы. Сводчатый вход с венком терракотовых цветов остался точно таким же, каким я впервые увидел его в сентябре 1938 года на гастролях с Пауком Симпсоном. Тогда клуб назывался «Монако». Он принадлежал Бриктоп – самое горячее местечко во всем Париже. Правила этими королевскими владениями Ада «Бриктоп» Смит – местная величина с самых двадцатых годов.

Шею защекотал холодок. Я вспомнил, каким еще был необстрелянным, с каким пиететом встретил рыжеволосую царицу-мулатку. У Бриктоп побывали все, от герцога Виндзорского до Эрнеста Хемингуэя. Коул Портер написал для нее песню. В ту первую и единственную ночь она пригласила меня на маленькую сцену, чтобы спеть блюз дуэтом. Тогда у нее играл The Quintette du Hot Club de France – акустическая струнная группа с Джанго Рейнхартом и Стефаном Граппелли. Я поклялся, что никогда не забуду этот момент. На какое-то время забыл. Теперь все вернулось.

Вход был не заперт, и я вошел внутрь. Помещение было маленьким – не больше десятка столиков. В юности оно мне казалось огромным. Официанты готовились к приходу гостей в освещении поярче, чем обычный соблазнительный полумрак ночных клубов. Я стоял и смотрел, как они расставляют стулья и раскладывают серебряные столовые приборы. Поблескивающие металлические шторы Бриктоп пропали – их заменили фигурные плакаты в виде игральных карт, цилиндров и игральных костей. Там, где раньше была танцплощадка, находилась маленькая сцена. Когда я приходил сюда в последний раз, мне не было и восемнадцати. Паук нанял меня в том же году, услышав, как я пою в доме у дороги аж в самом Покипси. Я ушел из средней школы на второй год. Сменил имя, чтобы попробовать себя в шоубизе. Не успел и глазом моргнуть, как уже плыл на «Королеве Марии» в Европу со свинг-бэндом.

Я никогда не видел ничего подобного заведению Бриктоп. Толстосумы сидели в вечерних костюмах, при белых галстуках и смокингах, – даже негритянские парочки. Впервые в жизни я увидел, как белые женщины танцуют с черными мужчинами – грациозно, словно Фред и Джинджер[172]. Сказать по правде, я вообще плохо знал негров. В сиротском приюте Святого Франциска в Бронксе, где я рос Джонатаном Либлингом, не было черных детей. Только старик Гораций, уборщик, – добрый и славный дядька, опускавший голову под взглядом монашек. Он жалел сирот, время от времени носил нам шоколадки. До сих пор все это было забыто, прошлое затерялось в амнезии.

Когда я подрос, шмыгал в подвал, где безраздельно правил Гораций. У него были старое драное кресло, лампа для чтения и обтрепанный половичок. Восседая на своем престоле в досужее время, он курил сигары и слушал музыку на портативной заводной «Виктроле». Рядом с креслом лежала стопка пластинок. Блюз, джаз, рэгтайм и буги-вуги заполняли подвал радостью. Мои университеты были в уюте теней за громоздкой печкой, пока Гораций ставил свои любимые стороны, кивая в ритм и подпевая хриплым шепотом.

В ту ночь, когда я пел с Бриктоп, в меня вошел дух старого уборщика. Она работала без сцены и даже без микрофона. Все было по-настоящему – музыка исходила из глубин моей души. Ни капли души в светлокожих ванильных аранжировках, которые я исполнял с оркестром Паука Симпсона. Воспоминание об этом волшебном моменте показалось сном наяву. Та ночь двадцать один год назад стала причиной, почему я начал захаживать в Гарлем после окончания европейских гастролей. Почему начал общаться с Евангелиной Праудфут. Моя дочь, Епифания, духовно была зачата здесь, у Бриктоп.

Ко мне подошел официант.

– Pardon, monsieur, – сказал он. – Nous sommes fermé jusqu’à neuf heures[173].

Я ответил, что знаю. Мне нужно поговорить с его начальником – le propriétaire[174] – по важному личному вопросу. Официант строго и оценивающе меня осмотрел. Тряпки от «Сулки» выдержали проверку. Официант сказал подняться по лестнице за красными кулисами и постучаться в первую дверь слева. Я поднялся и постучал, услышал изнутри приглушенный ответ.

Я открыл дверь и заглянул в комнатушку ненамного шире захламленного стола, занимавшего противоположный конец. Из-за этой внушительной баррикады на меня воззрилась капитальная, как профессиональный рестлер, кудрявая тетенька с маленькими усиками и монобровью.

– Que faites-vous?[175] – потребовал ответа этот недомужик.

Я не терялся и начал с комплимента ее красному платью. Сразу заслужил несколько очков. Она безропотно слушала, как я коверкаю ее родной язык. Суть моей речи была в том, что я пишу книгу о фокусниках, и мне сказали, что она – тот, кто мне нужен. Я раскопал из сумки распечатку рекламки доктора Цифера и придвинул ей по столу.

– Connaissez-vous cet homme?[176]

Она едва ли не лишилась чувств. Не самое приятное зрелище.

– Ах… Fra Diavolo. Il est magnifique! Un magicien unique de le monde; seul et unique![177]

Когда я спросил, выступал ли Дьяволо Великолепный в ее клубе, она чуть ли не ударилась в слезы. Она видела его номер пятнадцать лет назад в заведении под названием «Жокей» в Монпарнасе. Это было блестяще, «formidable»[178]. После представления она зашла в гримерку, но там узнала, что он уже ушел. Знакомый трюк. Цифер провернул его со мной десять дней назад в «Блошином цирке Губерта». Владелец клуба дал ей контактную информацию агента Дьяволо – на тот момент какого-то мужика в Лондоне. Несколько раз она писала ему и пыталась устроить выступление. В этом ей не повезло. За годы назначалось несколько дат, но фокусник не явился ни разу. «Quel dommage!» – стонала она.

Я согласился, что это действительно большая жалость, и поблагодарил за потраченное время. Она сказала, чтобы я возвращался вечером. Пенджабский свами исполнял лучший индийский фокус с веревкой, который она видела. Ни одна книга о магии не может обойтись без этого чародея. Я пообещал, что вернусь, и направился на выход. «À bientôt!» – весело окликнула она вслед, пока я торопился убраться из ее жизни навсегда.

В метро, по дороге на Rive Gauche[179], я сверился с картой и нашел «Жокей» – один из пунктов Уоррена Вагнера – в доме № 127 на бульваре Монпарнас. Решил, что заскочу в него после того, как сперва перехвачу что-нибудь по дороге. Я намеревался попробовать жрачку в брассерии «Липп», но, прогуливаясь обратно до площади Сен-Жермен-де-Пре, заметил на опрятной боковой улице «Кантон». Мысль отведать еду узкоглазых в Париже мне в голову еще не приходила. Я свернул налево, к маленькому дворцу чоп-суи. Свинина барбекю, жареный рис с креветками и лапшой Му Гу Гай Пан вернули меня прямиком на Мотт-стрит.

Расплатившись по счету, я направился на перекресток Монпарнаса и Распая. Заметил высокий вертикальный неоновый знак, торчащий на пятиэтажном угловом здании. Надпись «JOCKEY» больше напоминала крик в темноту. Изогнутая светящаяся стрелочка вдоль всей вывески показывала под навес, на вход с улицы Шеврёз.

Я последовал этому неоновому указанию и оказался в длинном низком помещении со сценой в дальнем конце, где три французских типчика старательно косили под «Трио Нэта Коула». Танцплощадку окружала россыпь маленьких столиков под скатертями. Под музыку чувственно покачивались несколько парочек.

Я добрался до бара в другом конце зала, стратегически расположенного как можно дальше от музыки. На стене над рядами бутылок висели черно-белые фотографии в рамочках. Заказал «Манхэттен», бармен тут же мне его замешал.

– Ты здесь главный? – спросил я после первого глотка.

Тип попытался соорудить ответ на английском.

– Etes vous le propriétaire?[180] – повторил я на полу-уверенном французском. Вот это уже растопило лед, и мы вовсю заквакали на лягушачьем. Я понял так, что владелец обычно не приходит до времени закрытия. Не торчать же здесь еще три-четыре часа. Я спросил у бармена, сколько он проработал в «Жокее».

– Douze ans, – гордо ответил он.

Двенадцати лет мне хватало. Этот жизнелюбивый миксолог наверняка знал о том, что происходит в клубе, побольше какого-то буржуя, который приходит под закрытие стричь купоны. Я спросил, выступают ли в «Жокее» фокусники.

– Non, – ответил он. – Musique pour dansant seulement. Le jazz parfois[181].

Я на это не купился. Тяжеловес в платье из «Сфинкса» сказала, что видела здесь номер Цифера.

Я достал фотографии А4 из сумки и придвинул по стойке:

– Connaissez-vous cet homme?[182]

Бармен в жизни его не видел. Я объяснил, что это фокусник, который однажды выступал в «Жокее». Бармен ответил, что, видимо, это было до него. Так мы разговорились о старых добрых деньках Монпарнаса. Он снял фотографию со стенки за спиной. За пыльным стеклом я увидел вечерний снимок древнего двухэтажного здания с рядом черепитчатых фронтонов и нарисованными фигурками ковбоев на фасаде.

Кабатчик продолжал распространяться о глыбах, которые захаживали сюда в старые добрые деньки пропустить по одной. Хемингуэй, Джеймс Джойс, Пикассо и полчище остальных, о которых я никогда не слышал. «Regarde ça»[183], – сказал он, подавая другую фотографию. Я сразу заметил Хемингуэя с мужественными усами, агрессивно сунувшего обе руки в карманы. Он позировал в компании на фоне стены, заклеенной драными афишами. Все остальные были для меня безымянными призраками. И вдруг – вот он, в элегантной вечерней одежде, в дальнем ряду, знакомая ухмылка раздвигает белоснежную квадратную эспаньолку. Это был Цифер!

Руки так тряслись, что я чуть не уронил снимок. Ледяное онемение пробило дрожью, как лихорадочный озноб. Как это возможно? Цифер выглядел точно так же, стоял в стороне, стильный, как Коул Портер, среди этой разномастной богемной ватаги флэпперов[184] и ловеласов с каре, в твидовых водительских фуражках и мешковатых штанах. Все они уже либо умерли, либо стали дедушками. Папа Хем превратился в белобородого пожилого джентльмена. Внизу синими чернилами красивым каллиграфическим почерком была надписана дата: «5 мая 1924 года». На снимке был Хемингуэй, но мне вспомнилась книга, написанная до него, – «Портрет Дориана Грея». Про хмыря, у которого старел портрет, пока сам он оставался нетронутым временем, потому что заключил сделку с дьяволом. Цифер за четверть века не изменился ни на волос. Должно быть, заключил такую же сделку.

Пальцы дрожали, когда я возвращал фотографию бармену. Осушив коктейль одним долгим глотком, я чуть ли не ждал, что в любой момент в двери войдет Цифер.

Глава 17

Я ушел из «Жокея» до десяти и направился туда, где играл Клук. Надеялся на прогулке прочистить голову. Подвальный джаз-клуб был за углом от «Флор», на рю Сен-Бенуа – крошечной узкой улочке у площади Сен-Жермен. Я спустился по лестнице в набежавшую волну джаза. Первое отделение уже началось. Я заплатил за вход и перед тем, как направиться к бару, встал послушать солягу Зута на тенор-саксофоне в последние шестнадцать тактов.

Из-за сводчатого кирпичного потолка забитое заведение напоминало час пик в накуренном винном погребе. Две энергичных парочки умудрились найти в толчее место для джиттербага. Клук сбацал четырехтактный проигрыш. При нем были все те же беляш на контрабасе и сосредоточенный блондинчик на гитаре. Я заказал fine à l’eau[185] и привалился спиной к стойке, позволяя музыке омывать меня, как при звуковом массаже. Когда отделение закончилось, группа покинула сцену и протолкалась через толпу к стойке.

– Хорошо выдали, Клук, – сказал я.

– Джонни Фаворит! Мой лучший друг, – приветствовал меня шутливой негритянской улыбкой Кларк. – Рад, что ты к нам завалился. Куда очочки дел?

– Я их не всегда ношу.

Барабанщик представил меня музыкантам. Блондинчик оказался датчанином, а не шведом.

– Ты же как пить дать помнишь Зута Симса.

– Four Brothers, – сказал я. – Second Herd Вуди Хермана. Застал еще в «Кафе Руж» в отеле «Пенсильвания» в 47-м или 48-м. – Я не упомянул, что тогда выслеживал крупного рекламщика, который изменял жене.

– Кажись, видел тебя с Пауком Симпсоном, – сказал Зут. – В год, когда турил с Гудменом.

– Это когда бишь?

– 1943-й.

– Не. Тогда я уже отошел от дел. Отправился воевать. – Я поманил бармена и заказал всей группе выпить. Мы чокнулись под хор благодарностей, пренебрегая беседой в пользу алкоголя.

– Слушай, Джонни, – сказал Клук, отставив пустой снифтер на стойку. – Может, выйдешь на пару песен в следующем отделении?

– Ни в коем разе. Я уже давно не тот.

– Фигня! В тебе же еще есть грув, вот что главное.

– Может, и так. – Во мне точно было больше, чем я сам думал. Возможно, и грув где-то завалялся. – Я знаю одно. Мои золотые связки давно заржавели.

– Лучше ржавый и бравый, чем золотой, да отстой. – Кларк кивнул на сцену, и его парни добили остатки в стаканах. – Мы сперва отыграем пару вещей. Дадим время разогреться в туалете, если тебе надо.

Я смотрел, как они, никуда не торопясь, петляют через толпу к сцене. Просигналив бармену, я попросил еще бренди с водой. Пора заправиться. Пока я попивал, группа сыграла версию «Billie’s Bounce» в среднем темпе. Даже если оплошаю – черт с ним. Я уже отрезал голову петуху, чтобы отправить Циферу весточку. Пусть теперь знает, что Джонни Фаворит снова выходит на сцену. Может, если спеть на людях, слухи по городу разойдутся быстрее. Следующей песней был крепкий и горячий «Cherokee» – Зут выдувал себе все мозги, а Клук гнал на всех парах с райд-тарелкой, закруглив мелодию взрывным обменом четырехтактными проигрышами с Симсом и датчанином.

Когда аплодисменты утихли, Кенни Кларк встал за барабанной установкой и поднял обе руки.

– Maintenant, mesdames et messieurs, pour nos prochain morceau une surprise agreable. – Его французский оказался более беглым, чем мой, но акцент оставался чистейшим питтсбургским. – Le célèbre chanteur de swing Americain – Джонни Фаворит![186]

Толпа скромно меня приветствовала, пока я пробирался к софитам. Я знал, что они сейчас гадали, что же я за черт с горы.

– Джонни Фаворит! – воскликнул Кларк, когда я встал рядом с Зутом. Этим он выиграл мне еще десять секунд признания. – Что сыграем? – спросил Клук. – Как насчет «That Old Black Magic»?[187] – подкалывал меня из-за того черепа в чемодане.

– Это было уже после меня, – сказал я. – Вышла, когда я отлеживался в больнице. Может, «Dancing with the Devil»?[188] Вы в теме?

– Старье какое, – сказал Зут.

– Командуй, гений, – велел барабанщик, усаживаясь за установку.

После кивка от Зута я стал щелкать пальцами под давно забытый темп. Саксофон мягко стелил первый куплет. Я открыл рот, и из меня полилось прошлое.

Лицом она как ангел,

В глазах же черт сидит.

Я знаю, что не ангел

И только зря манит.

Ее чар пышет жар,

Когда она со мною пляшет

И кружит, кружит, кружит…

Пока возвращались слова – слова, которые я написал на мелодию Вернона Дюка, – я чувствовал, как перенесся в прошлое. Видел себя в двадцать, в сговоре с Сатаной, на грани невероятной славы: молодой щеголь в смокинге, без единой мысли о других. Может, мой голос давно ушел, но черное сердце билось под вечный ритм. Я чувствовал, что слушателям нравится. Эта связь с публикой остается навсегда – как когда понимаешь, что девушка не прочь. Оглядывая толпу, нацепив старую фальшивую улыбку, я заметил слева у стены странного типа. На вид около сорока, серый человечек в сером костюме. Меня буравили его мертвые глаза, увеличенные толстыми линзами в роговой оправе. У него была восковая кожа забальзамированного жмурика. Я принял его за копа и порадовался знакомой тяжести пушки у копчика.

Филер не отрывал от меня свои трупьи глаза, уголки строгого рта застыли, опустившись вниз. Может, он здесь случайно – коп в отпуске в поисках подвального секс-шоу. Джаз никогда не был на высоких строчках полицейского хит-парада. Чтобы дать ублюдку знать, что я его не боюсь, я уставился прямо в его безжизненные глазенки и перешел к последней строфе.

Я думал, чище нет любви,

Чем у нас под светлой луной.

Но танцы с дьяволом мои –

Это, детка, танцы с тобой.

Зут вступил в соло на тридцать два такта с душевной блюзовой медитацией на тему жуткой мелодии Дюка. Сорвал неплохие аплодисменты. Когда шум поутих, я приступил к финальной репризе припева. Глянув налево, заметил, что зомби-коп пропал. Пустое пространство и то казалось весомее его призрачного серого присутствия. Я закончил номер. Публика ответила с энтузиазмом. Когда они вдоволь нахлопались, к сцене подошел красавец в мятом тренчкоте с поднятым воротником. Из уголка рта свисала тлеющая сигарета.

– Bravo, Johnny, – сказал он. – Tu fais bien. Comme le temps jadis avant le guerre avec Araignée en la batterie[189].

– Это что еще за Боги[190] недоделанный? – спросил я Кенни Кларка, когда пижон ушел вразвалочку. – Какая-то лягушачья кинозвезда?

Клук посмотрел на меня как на идиота.

– Это был Камю. Известный писатель.

– Да? – ответил я на его снисходительную усмешку своей издевательской ухмылкой. – Впервые слышу.

– Это тебя не красит. Мужик оторвал в позапрошлом году нобелевку.

Я равнодушно пожал плечами. Быть невежей – плохо, но извиняться за это – еще хуже. Следующие два отделения я болтался в подвале, брал группе выпивку в обоих перерывах. После выступления на бис Клук спросил:

– Слышь, Джонни, не хочешь завалиться ко мне на хазу? Погудим, повеселимся?

– Здорово, – сказал я, – но я выдохся. Лучше по последней и на боковую.

– Как знаешь. Мы все живем в «Луизиане». Улица Сены, дом 60, на углу Бюси. Я обретаюсь в номере 20. Это тебе не какая-то дыра. Все по высшему разряду. Там жили Сартр и Бовуар.

– Кто такие? Какой-то чечеточный дуэт?

– Ну ты даешь, мужик, – хихикнул Кенни Кларк. – Я с тебя не могу.

– Мне пора, – ответил я и направился на выход.

Глава 18

Я проснулся с ноющей спиной в странной продавленной кровати. Спросонья не сразу понял, что впервые сплю в своем новом доме. Стоял колотун. Я точно не был готов к здешней жуткой ванной. Пренебрег мытьем, только побрился. Всмотревшись в свою рожу в зеркале, увидел, что под золотой копной проглядывают темные корни. Человеческие волосы вырастают на пять миллиметров каждый месяц. Еще через неделю все будет видно. Я запомнил себе на будущее купить еще краски для волос.

Первой остановкой было café-tabac по соседству, где я представился толстопузому хозяину Альфонсу Ренару, сказал, что я новый сосед без телефона, и договорился платить по 500 франков за каждый звонок, который он примет для меня на своем личном. Конечно, сам я буду звонить с таксофона. Купив у Альфонса «Геральд Трибьюн», я перешел бульвар и направился в кафе «Флор». Стоял прекрасный, солнечный, совершенно весенний день, за столиками на тротуаре перед кафе сидело несколько клиентов. Официант заметил меня и подошел. Я заказал café complet[191] и развернул газету на маленьком круглом столике. На передовице главенствовали обычные плохие новости. «Советские истребители атакуют американский самолет у берлинского коридора» – такой жирный заголовок разворачивался над «После 20 лет правления Франко заявляет, что красные – до сих пор угроза».

Не успел я проглядеть заголовки, как официант обернулся с моими café au lait[192], круассанами и джемом. Я надел очки для чтения и поискал некролог Крузмарка. Ничего. Никаких новостей об охоте полицейского департамента Нью-Йорка за Гарри Ангелом или вообще о Нью-Йорке, не считая какой-то заварушки в ООН. Напомнив себе зайти в «Мистраль» за «Дейли Ньюс», я открыл страницу с «PS из Парижа» – колонкой Арта Бухвальда на задней странице – и, не торопясь, прочел за кофе. Я любил нестандартный юмор Бухвальда. Его колонка всегда меня смешила. В наши дни это редкость. На середине текста я заметил на улице копа. Дохлый легавый из вчерашнего джазового погребка. Вопреки светлой погоде он шел в шерстяном пальто, шарфе и бурой федоре с узкими полями. Я увидел, что он меня срисовал, и вынул «Дерринджер» из сумки, спрятав под газетой на столе.

Серый призрак подплыл ко мне. Вблизи он выглядел выше, чем казалось на расстоянии из-за его скрюченной осанки.

– Ты Джонни Фаворит, верно? – спросил он, нависая надо мной.

Он бормотал монотонно, с отрывистой дикцией киношного крутыша. Уверенный, что это коп, я запустил руку под «Триб» и взялся за двухзарядник.

– А кто спрашивает?

– Слышал, как ты вчера пел в клубе «Сен-Жер- мен-де-Пре». Я Билл Берроуз. Не против, если я присоединюсь? – Незнакомец сел напротив, не дожидаясь приглашения.

– И чем занимаешься, Билл? – спросил я с пальцем на курке.

– Я? Беседую с тобой, – не понял он.

– Нет. Работа у тебя какая.

– Ну… – Он как будто задумался. – Думаю, меня можно назвать писателем.

– Это ты, что ли, писал про Тарзана?

– Нет. Это мой дальний родственник, Эд. Такой дальний, что даже не родственник.

– Я сам-то не читал. Видел фильмы с Джонни Вайсмюллером, когда был в средней школе. – Я малость расслабился. Копы не говорят, как этот субчик. – И какие книжки пишешь, Билл?

– Психические травелоги о путешествиях в подсознание, – ответил он ровно и монотонно. – Которые в основном не публикуются.

– Откуда тогда хлеб с маслом?

– Я наследник старой династии производителей арифмометров.

Берроуз оказался выросшим нахлебником – самым худшим видом бродяги, от которого семья откупается каждый месяц, лишь бы он держался подальше от дома. У столика появился расторопный официант, и, пока иждивенец заказывал себе кофе, я незаметно убрал «Дерринджер» обратно в сумку. Разговаривая с официантом, Билл положил левую руку на стол, и я заметил, что у него нет последней фаланги мизинца. Когда он снова повернулся ко мне, я достал портсигар и предложил «Лаки».

Вытряхнул и себе, зажег обе сигареты своей зажигалкой.

– Американец… – заметил Билл с тонкой улыбкой, выдыхая через нос. – Благослови вас бог. Знаешь, Джонни, я однажды слышал тебя с группой Паука Симпсона в Вене. Лето 37-го?

– Мимо. Той осенью только начал выступать с ансамблем Паука, когда они вернулись из Европы. Сам в Австрию попал только в следующем году. Конец осени, 1938-й.

– Тогда, выходит, в Штатах. Ты как-то изменился.

– Больше не крашу волосы в черный. Что ты делал в Вене?

– Изучал психоанализ и лечил трипак.

С внезапной ясностью вернулись мои три дня и ночи в Вене. Похожие на торты здания, сосиски, пиво. Нацисты в коричневых рубашках и сапогах. Развешенные повсюду жирные красные свастики. Маленькая пухлая шлюха ненамного старше меня. Два бешеных фрица в «Винер Ратхаускеллер», где пьяные горлопаны заглушали даже нашу шумную группу. Всепроникающий страх. Угроза, рыскающая под Gemütlichkiet[193]. Последняя остановка в европейском турне.

Я разговорил Берроуза о его времени в Вене, когда он жил над турецкой баней и женился на еврейке, чтобы помочь ей сбежать в Соединенные Штаты сразу перед аншлюсом. Как детектив я поднаторел в искусстве вытягивать из подозреваемого информацию, при этом не раскрываясь сам. Пока я размазывал по круассану масло и джем, Билл выложил мне практически всю свою жизнь. Рассказал о привилегированном детстве в Сент-Луисе, обожающей матери и молчаливом отце, который привил неувядающую любовь к оружию. В средней школе Берроуз собирал бомбы. Одна взорвалась у него в руках, отправив на полгода в больницу. Может, так он и остался без половины пальца. Он рассказывал, как учился в Гарварде, где завел себе ручного хорька и револьвер 32-го калибра. Тот еще персонаж. Однажды чуть не выстрелил однокласснику в живот, но в итоге проделал большую дырку в стене общежития.

Только стало интересно, как Билл перешел в атаку и спросил:

– Что поделываешь в Париже, Джонни? Планируешь большое возвращение?

Я решил застать его врасплох.

– Вообще-то я гоняюсь за дьяволом.

– А кто не гоняется? – Берроуз затушил сигарету и отпил кофе. Меня разозлила его невозмутимость.

– Ты не понял. Не в том смысле, как какой-нибудь книжный червь вроде тебя. У меня все по-настоящему.

Берроуз не изменил выражения лица. То, что ему интересно, я понял только по языку тела.

– Помню, как читал слухи в одном таблоиде. – Он слегка придвинулся, как падальщик в поисках стервятины. – Ты вроде был замешан в каком-то вуду. Черной магии. Очень интригующе. Вот Фрэнк Синатра если за кем-то и гонялся, то только за юбками.

– Слушай сюда, Билл. Это тебе не какое-то интеллектуальное бла-бла-бла. У меня счеты с самим Сатаной.

Я это сказал, только чтобы уязвить его выспренное интеллектуальное превосходство. Берроузу это понравилось. Теперь он был на крючке.

– Джонни, возможно, я смогу тебе помочь, – сказал он. – Если хочешь найти дьявола, надо знать, где искать. У меня в номере, недалеко отсюда, есть одна книга. С ней ты поймешь, с чего начинать. С удовольствием ее одолжу.

– Ну пошли, – сказал я, оставляя на столе десять франков.

Мы вместе прошли по бульвару мимо старой церкви – Берроуз странно затих после того, как балаболил все утро. Повернули налево, на рю де Сен. Машин оказалось так мало, что проще было идти по середине улицы. Через квартал это стало необходимостью, когда мы миновали «Луизиану» – обшарпанное угловое здание с облезающей краской на фасаде. У продуктовых лотков мсье Фужерона по обеим сторонам от входа толпились деловитые домохозяйки. С железных крюков вдоль стены мясной лавки через дорогу лыбился ряд свиных голов.

– Здесь останавливаются все джазмены, – сказал Билл, когда мы свернули у рынка направо, на рю де Бюси.

– Да, знаю, – ответил я, не упоминая о Клуке.

Берроуз снова замолк, пока мы вышли с Бюси на Сент-Андре-дез-Ар – узкую улицу с лавочками и бистро. Билл повел меня налево, на Жи-ле-Кёр – переулок едва ли шириной с автомобиль.

У отеля по адресу Жи-ле-Кёр, дом 9, не было названия. Берроуз именовал его «Бит-отелем» – по его словам, это прозвище придумал один из его приятелей-поэтов в честь всех битнических художников и писателей, которые жили в этом никчемном клоповнике. Первый этаж был тесным и темным. Дверь справа вела в кафе. Мы поднялись по крутой загибающейся лестнице. Берроуз жил в номере 15 на втором этаже. Внутри стояла сырость – унылый склеп без удобств большинства тюремных камер. Билл включил голую 25-ваттную лампочку, болтавшуюся на потолке, и она обнажила жалкую обстановку.

Он сел за свой рабочий стол. Я – на второй стул.

– Железная дева, – сказал он, показывая на пишущую машинку «Оливетти».

– А это что? – Я показал на четыре кабельных лотка у него над головой, прибитых к заляпанной стене.

– Моя книга. Прошлой осенью журнал в Чикаго опубликовал из нее один кусок.

– Как называется?

– «Голый завтрак». Название подсказал пару лет назад Джек Керуак в Танжере. Он ослышался. Я хотел назвать ее «Голая похоть». Знаешь Керуака?

– Не-а.

– «На дороге»?

– «На дороге»? Про каких-нибудь бродяг-дармоедов?

Пергаментная кожа на лице Берроуза смялась от тонкой улыбки.

– Кажется, ты только что написал стих, – сказал он. Я не понял прикола, так что помалкивал.

Билл подошел к полке, где у него было несколько книг и всякие безделушки. Когда он обернулся, то в одной руке уже держал потрепанную книжку в мягкой обложке, а в другой – револьвер. Я инстинктивно дернулся за спину за своим S&W в кобуре.

– Орудия ремесла, – сказал Билл, положив на стол и книгу, и пистолет.

Я немного расслабился, глядя, как он чиркает спичкой и закуривает свою вонючую лягушачью сигарету.

– Ты когда-нибудь убивал, Джонни? – спросил он, выпуская дым и присаживаясь.

Я не торопился с ответом, постучал своей «Лаки» по портсигару.

– Нет, – сказал я, – еще нет.

Ложь далась так же легко, как убийство.

– Семь лет назад я застрелил в Мехико свою жену, – сказал Берроуз, и эмоций у него на лице было еще меньше, чем если бы он рассказывал, что ел на завтрак. – Несчастный случай. Мы играли для друзей в Вильгельма Телля. Джоан поставил на голову стакан. У меня был автоматический «Стар.380», который бил низковато. Как оказалось, слишком низковато.

– Не свезло, Билл.

– Ничего. Смерть Джоан и сделала меня писателем.

– Тоже метод, – сказал я. – Ты про эту книжку рассказывал? – Я показал на карманное издание на столе.

– А, нет. Моя первая публикация. Продал больше ста тысяч экземпляров в первый год. Храню один как сувенир.

Я взял книжку с загибающимися страницами. Она называлась «Джанки», автор – Уильям Ли, двойное издание от «Эйс» по цене 35 центов. На обложке какой-то дядька отнимал шприц у истеричной блондинки. С обратной стороны начиналась другая книжка, «Агент по борьбе с наркотиками» Мориса Хелбрандта.

– Это ты Уильям Ли? – спросил я.

– Девичья фамилия матери.

– Вряд ли ты хотел, чтобы она знала про «Признания неисправимого наркомана», – хмыкнул я, читая подзаголовок книги.

– Мам лучше лишний раз не огорчать.

– А ствол что?

– «Кольт Детектив Спешл» 32-го калибра. Ни одна скульптура не сравнится с ним по красоте.

– Ты отстрелил себе кончик пальца, как «Дингус» Джеймс?[194]

– Ни хрена. Тогда я впал в вангоговское настроение и воспользовался ножницами для птицы. И чертовски хорошими. Нержавейка. Острые как бритва. Стоили мне 2,71 доллара. Напомнило ужин на День благодарения у бабушки. Такая эйфория. С кровью из меня вылилась накопленная за всю жизнь враждебность.

– Зачем тогда показываешь железку?

– Думал, это может заинтересовать дьяволопоклонника.

– С чего ты взял, что я дьяволопоклонник? – спросил я.

– Только с того, что читал в газетах. Ты сам сказал, у тебя счеты с Сатаной. Будь я дьяволопоклонником, думал бы так же. Религия подводит не только алтарных служек.

– Ну тогда помоги мне. Какую там библию черной магии ты мне обещал?

Берроуз поставил чашку на стол и поплелся обратно к полкам. Порылся в нескольких стопках, фальшиво напевая себе под нос.

– Ага! – наконец воскликнул он, доставая снизу зачитанный томик. – Эврика!

Билл вручил книгу в грязной и голубой твердой обложке с едва различимым названием на треснувшем корешке. «Имя мне легион: Сатанинское происхождение христианской церкви», за авторством какого-то типа по имени Янош Сабор. Я открыл титульную страницу и с удивлением увидел, что книга довольно свежая. Опубликована в 1951 году в Лондоне издательством «Чатто и Уиндус», перевод с венгерского – Маргарет Рашбрук Кобб, но из-за смятых уголков страниц томик казался старше на десятки лет. Книга Сабора явно походила по рукам. Не то чтиво, за которое я бы взялся при обычных обстоятельствах.

– Переведена больше чем на десять языков, – сказал Берроуз.

– Ценю, что ты мне ее одолжил.

– Это контакт, – сказал Билл. – Сабор – мой друг. Сейчас проживает в Париже. Преподает в Сорбонне.

– Напишу ему отзыв, когда верну.

Берроуз не обратил на подколку внимания.

– Не хочешь ширнуться? – спросил он.

– Чего?

– Закупился утром у приятеля Хаджа на рю Юшет отличным хмурым. Варить самому из болеутоляющих – слишком большая канитель. Проще купить. Дороже, но без хлопот.

– Это не мое, Билл, – сказал я, поднимаясь на ноги. – Я как-то больше по выпивке.

– На вкус и цвет.

Я собрался и направился на выход. Когда я уходил, Берроуз уже снял пиджак и закатал рукав. Вся встреча – просто трата времени, решил я. Фантазии джанки. Очередной творческий пидор прикидывается крутым.

Глава 19

Едкая вонь убогого безымянного отеля никак не выветривалась из носа, пока я возвращался по Жи-ле-Кёр. Всю жизнь бежал от паршивых притонов вроде этого. Приют, гастрольные автобусы, ночевки в дешевых заштатных отелях по четыре храпящих музыканта на номер, унылые железнодорожные многоквартирники после потных ночей с печальными безликими незнакомцами. Последний мой побег был от самого себя – отказ от личности в тщетной попытке выбраться из неудачной сделки. В отвращении от всей этой мерзости я с трудом подавил порыв выкинуть книжку Сабора в канаву. На краткий миг представил себе альтернативное будущее, где я больше не обречен, где я не убийца в розыске, преследующий призрак дьявола. Безмятежное будущее в покое и уюте. Еще не успел пузырь фантазий лопнуть, а я уже понял, что это все самообман. Злачные улицы – вот тропа, по которой мне уготовано идти. В конце меня ждало только финальное столкновение со злом.

С помощью уличной карты я нашел выход из лабиринта средневековых переулков к брассерии «Липп» на бульваре Сен-Жермен. Мне повезло: я прошел через вращающиеся двери под самый обеденный час пик. Внутри все сияло – ларец с драгоценностями в стиле «белль эпок»: потолочная роспись, замысловатые люстры, высокие зеркала между стенными панелями из глазурованной плитки. Официант в черном пиджаке и белом фартуке подвел меня к ряду столов вдоль почти пустого помещения. Я сел у стены на длинную банкетку из коричневой кожи. Зеркала предоставляли обзор во всех направлениях. Самое оно для человека в бегах.

Путеводитель «Мишлена» говорил, что в брассерии подают эльзасскую кухню. Когда официант принес la carte, я поинтересовался насчет Эльзаса. Он объяснил, что это район Франции к северо-западу, на границе с Германией. Из-за немецкого элемента на вывеске «Липп» снаружи была нарисована пенная кружка пива. Я заказал Filet de Harengs Pommes á l’Huile для начала и Choucroute Lipp, всё – с demi de blonde.

Пока ждал еду, открыл книжицу Яноша Сабора, которая начиналась с авторского предисловия. Гарри Ангел не был любителем почитать – разве что спортивную рубрику и букмекерскую брошюрку на ипподроме. А Джонни Фаворит вроде как был ученым в области неизведанного. Я мало что из этого помнил. На мой взгляд, чтение должно быть двусторонним – диалог с автором. Этот самый Сабор больше казался помпезным профессором на лекции, усыпающим текст такими десятидолларовыми словечками, как «манихейский», «гностицизм», «диалектика Гегеля» и «партеногенез». Когда я уже собирался бросить эту галиматью, официант принес селедку с пивом.

Я устроил просто неприличную обжираловку и заказал еще блонда, когда официант подал choucroute – гору квашеной капусты со свиной корейкой, бархатными дольками ветчины, соленым копченым беконом и сосисками с тмином. Хорошо жить, когда твои дни сочтены, зная, что последняя трапеза пройдет в парижском ресторане.

Я отказался от десерта, несмотря на настояния официанта, что-де «le milles-fuilles magnifique»[195]. Попивая кофе, я дал «Легиону» второй шанс. Сабор начинал с цитаты. Кажется, они называются эпиграммы. А может, эпиграфы или эпитафии. «В сущности, был только один христианин, и он умер на кресте». Я оценил. Этот перл был от Фридриха Ницше – того же мужика, который сказал «Бог мертв». Пропустив нечитаемое предисловие, я занырнул прямиком в первую главу. У всех глав были названия – как в заляпанных книжках с детскими приключениями, которые я читал в приюте. Вот это было по мне.

Первая глава называлась «Тайная библиотека». Вступительный абзац Сабора зацепил меня с ходу.

Одним ясным декабрьским днем 1945 года у Джебель-аль-Тарифа – горы близ города Наг-Хаммади в Верхнем Египте – руки убийцы подняли из земли древний кувшин из красной глины. Вскоре Мухаммед Али аль-Самман отомстит за смерть отца в семейной кровной междоусобице, зарубив виновника насмерть и сожрав его сердце, но в тот день он добывал с братьями удобрения в одной из 150 пещер, пронизывающих Джебель. Позже он сообщит, что убийство было «предписано» – точно так же он верил, что необыкновенная находка была уготована ему судьбой. Кувшин был в метр высотой. Мухаммед Али боялся, что внутри обитает демон, и медлил перед тем, как разбить кувшин мотыгой. Подобные подозрения были оправданы. Разум крестьянина живет ближе к миру духов, чем умудренное воображение интеллектуала. Однако жадность возобладала над страхами Мухаммеда Али. Надеясь отыскать золото, он расколол кувшин. Найденное сокровище имело гораздо большую ценность, нежели золото. В этой пещере почти две тысячи лет хранились тринадцать кодексов из папируса в кожаном переплете. Причина их сокрытия и те тайны, что они содержали, раскрывают самое дьявольское преступление в истории человечества.

Сабор взял меня за яйца, будто я начал читать роман Микки Спиллейна. Уж про поедание человеческого сердца я знал не понаслышке. Я проглотил первую главу, пока стыл кофе. Те древние книжки стали известны как библиотека Наг-Хаммади. Они сохранились после нежданной находки по чистейшей случайности – тем папирусом мать Мухаммеда Али топила плиту. Оставшиеся тексты продали на черном рынке в Каире. Одну-единственную книгу вывезли из Египта и выставили на продажу в Америке, после чего она в конце концов оказалась в Цюрихе в составе коллекции фонда Юнга. Египетское правительство купило один из оставшихся кодексов и конфисковало остальные, передав на хранение в Коптский музей в Каире. Публичный доступ к текстам закрыли.

Кодексы – коптские переводы с греческого оригинала, языка Нового Завета – были написаны около 350 года н. э. По оценке Сабора, греческие тексты датировались не позже чем 140 годом н. э. Сабор вообще был специалистом по древним языкам: знал латынь, древнегреческий, коптский, арамейский и иврит. В 1947 году он отправился в Каир с коллегой, французским египтологом Жаном Дорессом. Как эксперту-лингвисту ему позволили лично взглянуть на коллекцию. А еще Сабор был участником венгерского подполья во время войны и анархистом. Обученный искусству шпионажа, он пронес в Коптский музей «Минокс Ригу» и сфотографировал все страницы библиотеки Наг-Хаммади.

А этот суровый дядька оказался близок моему порочному сердцу. Секретный агент Сабор работал как профи. Проявив у себя дома в Праге 9,2-миллиметровую пленку, он совершил важное открытие. В библиотеке Наг-Хаммади сохранились тексты давно утраченных гностических евангелий. Сабор объяснил, что слово «гностик» происходит от греческого слова «гнозис», то есть «знание». Гностики были ранними христианами. В их забытых текстах нашлись части, не вошедшие в библию. «Официальные» Евангелия из Нового Завета – от Матфея, Марка, Луки и Иоанна – были написаны в то же время. Большая Четверка получила знак качества. А гностические евангелия спрятали в забытой пещере.

Сабор опознал несколько из них. «Евангелие от Фомы» предполагало, что у Иисуса был брат-близнец. «Евангелие от Филипа» намекало, что мессия любил Марию Магдалену больше, чем других апостолов, и даже заявляло, что Он целовал ее в губы. «Евангелие от Марии» высказывало радикальную мысль, что Мария Магдалена первой увидела возрожденного Спасителя. Этот манускрипт уже был известен благодаря древнекоптскому тексту, купленному в Каире в 1896 году.

Первую главу Сабор заканчивал риторическими вопросами. Почему Гностические евангелия запечатали в кувшин и закопали в пустынной пещере две тысячи лет назад? Что заставило древних коптских христиан спрятать свои священные писания? Кто принял решение не включать Гностические евангелия в Библию? Ответы, обещал он читателю, изменили курс западной цивилизации. «Подобно Адаму и Еве, все человечество должно вовеки веков скорбеть по потерянному раю». Я закрыл книгу как в трансе. За столами вокруг гудели разговоры. В «Липп» набились обеденные посетители. Читать стало невозможно. Я попросил l’addition, расплатился и свинтил.

Дома, в своем коттедже с синими изразцами, я разжег огонь, чтобы разогнать холод. Долго и приятно отмачиваться в ванной – самое оно для чтения. После того как разжег конфорку под бойлером и наполнил лохань, я скользнул в дымящуюся воду с холодным бурбоном в одной руке и книгой Сабора – в другой. Вторая глава называлась «Близнецы». Я решил, что тут пойдет мура про астрономию и созвездия, но чертовски ошибался. Читать текст, напичканный философией, было как плыть против течения в реке из грязи. Сабор познакомил меня с неким типчиком по имени Георг Вильгельм Фридрих Гегель, немецким философом XIX века, который ввел диалектику – метод мышления с помощью антитезы и синтеза. Тут началась такая муть, что я чуть не бросил. Но кое-что привлекло внимание: «При изучении мышления Гегеля трубит в чистейший горн Истины одна строка из “Науки логики”: “В абсолютном свете ничего не видно так же, как и в абсолютной тьме”. Любой, постигающий диалектический процесс, немало приобретет, памятуя об этих словах. В них заключена суть Вселенной».

Это мне было близко. Я проникся тем, что Сабор говорил о Гегеле и концепции дуальности. Я так понял, что человеческое сознание может воспринимать мир, только разбивая его на полярные противоположности. Правильно и неправильно, горячо да холодно, свет против тьмы, Инь/Ян, добро против зла, добродетель и порок, грех и святость – всё стороны одной и той же монеты. Подбрось и загадай. Орел или решка.

Сабор не подбрасывал. Вместо этого он начал крутое расследование происхождения дуальности: отследил до древних времен, когда первые предки человечества были еще лесными приматами, обитавшими на деревьях, потому что их врагами были большие ночные хищники. Страх темноты въелся в генетическую подкорку человека. А религия укоренилась в преодолении первобытного страха. Первым богом было Солнце. Проводились ритуалы, чтобы оно восходило каждый день. С другой стороны, дуальность требовала познания тьмы.

Я читал об охотниках из раннего палеолита, которые лазили в неизведанные пещеры и делали наскальные росписи, чтобы утвердить свою веру; о первой божественной сущности у человечества – богине земли, известной древнегреческим крестьянам как Гея; о зарождении касты жрецов; о высшем религиозном жертвоприношении в древнем мире – человеческом. У евреев были Авраам и Исаак. Греческая мифология подарила нам Агамемнона и Ифигению.

Заканчивал главу Сабор введением в происхождение монотеизма, прослеживая веру в единого всемогущего бога до са́мого Ахурамазды – трансцедентальной сущности, которой поклонялись последователи Заратустры в Древней Персии. «Вера в единого истинного Бога, который превыше всех остальных, заложила основу для появления Сатаны – Его духовного противника».

Я перескочил сразу к пятой главе, «Иисус и Сатана». Сабор нашел упоминания Сатаны в книге Левит, книге Иова и первой книге Паралипоменон. «Пускай среди современных библеистов вошло в моду отрицать, что змей из Эдемского сада был Сатаной. Беглый взгляд на тексты четырнадцати книг, составляющих Апокрифы, говорит об обратном». На следующей же странице он выбил страйк. Падение Люцифера. Исайя, 14:12[196]. Дерзкий вызов божественной власти. Мятеж в раю. Павший архангел. Вот это я понимаю – сюжет. Земля стала угодьями Люцифера, его миром. Архангелы остались чистым духом. Гавриил нашептал Марии на ухо, что она понесла сына Божьего. Люцифер тоже правил своим королевством опосредованно. «Любому, кто ищет ад, – писал Сабор, – достаточно просто оглянуться вокруг».

С Новым Заветом Сабор разгулялся вовсю. Книга Откровений называла дьявола «драконом» (12:9) и «древним змием» (20:2). В той же главе и стихах конкретно уточняется, что Сатана был змеем в Эдемском саду. Сабор цитировал Откровения 13:15–18: «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть». Я вспомнил, как то же самое мне цитировала Епифания в читальном зале Нью-Йоркской библиотеки. Какой она казалась мудрой и прекрасной в очках без оправы.

– Правда? – подразнивал я ее.

– Ты что, совсем темный? – ответила Епифания с насмешкой.

Тут она была права. Я действительно был совсем темным. В последние десять дней я многому научился, но понял, что без книжицы Сабора далеко не уеду. Венгр отследил родословную Христоса как «умирающего и восстающего бога» до самого Короля кукурузы, который гордо позволил друидам железного века принести его в жертву на костре ради обильного урожая. Остальные в семейном древе «смерти-и-воскрешений»: Осирис, Бальдр, Кетцалькоатль, Адонис, Таммуз, Дионис и Мелькарт, украшавший древнюю серебряную монету, которую я прибрал из сейфа Крузмарка. «И вновь современные исследователи топчут друг друга в горячечной гонке за опровержение, что базисом христианства является легенда об умирающем и восстающем боге, – заметил Сабор. – Я выступаю на стороне сэра Джеймса Фрэзера, который обосновал в «Золотой ветви», в чем именно распятие и воскрешение Христа воспроизвели и обобщили ранние языческие верования. Бог плодородия требовал ритуальной смерти жертвенных королей, которые освящали урожай собственной кровью. Последним эту корону надел Иисус из Назарета, «Царь Иудейский».

Остальная глава касалась искушения Христа в Иудейской пустыне. Я бы пропустил, но в глаза бросился такой абзац Сабора:

Хотя многие исследователи считают встречу Иисуса и Сатаны не более чем притчей, Католическая церковь рассматривает ее как буквальное физическое происшествие. Но несмотря на это, поздние религиозные картины на тему искушения всегда изображали Христа обычным человеком, а дьявола – демоническим созданием. Это любопытно, учитывая, что книга Откровений говорит недвусмысленно: 666 – «число человеческое». Если бог Иисус прожил Свою жизнь как человек, почему же так трудно представить, что Сатана на земле принял такую же форму?

Цифер! Сабор попал не в бровь, а в глаз. Дьявол, вечный источник всего зла, жил на земле в виде человека. И я с ним однажды обедал, причем обедал в ресторане в доме № 666 на Пятой авеню.

Берроуз ничего не знал о Цифере. Но одолжил книгу Сабора не только для того, чтобы надуть мне в уши. Джанки действительно пытался помочь. Я пролистал потрепанный томик наобум.

Девятая глава, последняя в книге, называлась «Церковь Господа нашего Сатаны». Венгр без экивоков переходил в профессорский режим и отматывал часики истории обратно до глиняных кувшинов, спрятанных в египетской пустыне. Сабор рассуждал, что гностики заныкали свои священные писания в пещерах вскоре после Первого Никейского собора, созванного царем Константином I в 325 году н. э. Греческие оригиналы считались опасными уже как 200 лет. Ко времени восхождения на римский трон первого христианского императора Гностические евангелия стали без скидок крамольными.

Сабор объяснял, что в начале I века ранних христиан расколола схизма. То, что стало ортодоксальной церковью, следовало учениям Петра и Павла, которые проповедовали, что апостольская власть исходила от тех, кто лицезрел Воскрешение. Только избранные одиннадцать учеников могли назначать преемников и тем самым создали иерархию епископов, священников и дьяконов. Произошло отделение духовенства от мирян.

Гностики смотрели на вещи иначе. Эти раскольники истолковали воскрешение как духовное событие, а не физическое. Их Евангелие учило, что духовное знание приходит из снов, видений и экстатических трансов. Они верили в личное просвещение. За это их объявили еретиками. Гностические писания сжигали. Двести лет спустя, когда христианство стало официальной религией Римской империи, гностики запечатали свои священные писания в глиняные кувшины и закопали в пустыне.

И куда это он клонит, задавался я вопросом. Снова пошло про дуальность. Сабор напоминал читателям, что Христос и Дьявол – олицетворения бесконечной битвы добра и зла. Если истинное послание Иисуса Христа – бескорыстная любовь и поиск спасения в самом себе, то какие шансы на победу у Князя тьмы? В мире интроспекции, самоотверженности и медитаций не остается места искушениям. Где нет правил, там их нельзя нарушить. Как выразился Сабор: «Силы зла не могли позволить гностической философии закрепиться. Личное освобождение нужно было пресечь любой ценой. Учения Иисуса извратили и превратили в догму».

Как это произошло? Если верить Сабору, намного проще, чем можно подумать. Хватило всего одного человека.

Глава 20

Секретным агентом Сатаны венгр называл Савла Тарсянина.

Тем, кто сомневается в способности отдельной личности изменить течение истории, не следует забывать о множестве мужчин и женщин – по большей части отмеченных в человеческой памяти только одним именем, – чьи действия навсегда изменили мир. Моисей, Александр, Цезарь, Карл Великий, Елизавета, Наполеон, Гитлер и Ганди – все они оставили неизгладимый след. Сталин и Мао – современные претенденты в этот ряд. Ход событий могли переломить даже неизвестные и маленькие люди. В 1914 году Гаврило Принцип, девятнадцатилетний боснийский серб, произвел в Сараево два выстрела и разжег Первую мировую войну.

Сабор признавал, что это исключение. В долгосрочной перспективе убийства редко что меняли. Один миг насилия обрывал жизнь главы государства, но само государство продолжало функционировать. На истинную и долговечную перемену требовалось положить многие годы. Подобный подрыв цивилизации стал «тайной целью» человека, которого Сабор называл «Еретиком Павлом» и «Лжецом Савлом».

Венгр предоставил краткую биографию. Апостол Павел родился в еврейской семье в начале I века нашей эры в городе Тарсе, важном анатолийском торговом городе и столице римской провинции Киликия. Савл – его иудейское имя; Павел – прозвище на латыни, которым он пользовался, получив благодаря отцу римское гражданство. Выросший в Иерусалиме Савл был «ревностным» фарисеем и в молодости «устраивал гонения» на первых христиан в годы после распятия. Он делал все в своих силах, чтобы «уничтожить» нарождающееся религиозное движение, – в том числе участвовал в побиении камнями Стефана, одного из семи христианских архидиаконов, назначенных апостолами. «В книге Деяний святых Апостолов (7:58–60) указано только, что свидетели этой казни положили свои одежды у ног юноши по имени Савл, – замечал Сабор, – но трудно себе представить, чтобы разъяренный молодой зелот сам не взял камень в руки. Если обратить такого человека в христианство, разве не стал бы он идеальным кандидатом в двойные агенты дьявола?»

Даже я знал, что Савл обратился в веру по дороге в Дамаск. Он ехал туда, чтобы арестовать последователей Иисуса и вернуть их из Сирии в Иерусалим для допроса и, видимо, казни. Сабор углублялся в детали, упоминая, что Павел/Савл «не уделял этому внимания» в своем Первом послании к Коринфянам и в Послании к Галатам. В основном история рассказана в книге Деяний. Мол, сразу перед Дамаском путников озарил яркий свет с «небес», Савл ослеп и услышал, как «голос Иисуса» вопрошает, за что тот Его гонит. В этой версии спутники Савла слышали звук, но не видели света. Позже, когда в Иерусалиме арестовали самого Савла, он произнес речь с новой версией событий. В главе 22 Деяний Савл рассказал слушателям, что ехавшие с ним в Дамаск «свет видели, но голоса Говорившего мне не слыхали».

Сабор раздувал противоречащие истории Савла/Павла о его обращении. «Верный признак любого притворщика – неспособность придерживаться одной версии», – заметил венгр, который снова мыслил как следак. Через три дня после этой «чудесной галлюцинации» Савлу в Дамаске вернул зрение Анания. Новый Завет заявляет, что Анании это повелело сделать божественное откровение от Иисуса Христа. Мессия сказал ему: «Он есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Мое перед народами и царями и сынами Израилевыми». Сабор чуял подвох.

Сатана – великий обманщик, а что можно представить себе более дьявольское, чем ослепить человека вспышкой света, а затем послать другого дурачка исцелить его? Дразнящий намек на ложь можно найти на страницах Библии. Рассказывая о моменте, когда Анания наложил руки на Савла, книга Деяний Апостолов (9:18) гласит: «И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел». Как странно. «Как бы чешуя». Весьма необычное описание. На ум «тотчас» приходит змей. И насколько же это в натуре обманщика – оставить человечеству энигматичный намек в качестве вечной насмешки.

Я будто читал полицейский рапорт об уликах на месте преступления. Может, речь и заумная, но безжалостная логика – стопроцентно полицейская. Сабор составил на Савла/Павла внушительное досье. После прибытия на остров Кипр около 46 года н. э. миссионер жил исключительно под именем Павел. В отличие от одиннадцати выживших «официальных» апостолов, он не знал и не видел Иисуса при жизни. Все, чему учил Павел, шло от откровений в видениях. «Божественное вдохновение оказалось удобным прикрытием для саботажа, – указывал Сабор. – Возможно, Павел действительно верил, что голос, нашептывающий в разуме, принадлежит Иисусу, а не Сатане. Во всяком случае, это не имеет значения. Конечный результат остается все тем же. Гностическая версия учений Христа была извращена до неузнаваемости».

Сабор разбирал «извращения», как прокурор в зале суда. В Первом послании к Коринфянам Павел заложил основание патерналистской церкви, обрекая женщину на второстепенную и подчинительную роль. «Жены ваши в церквах да молчат… ибо неприлично жене говорить в церкви». Сабор указал, что учения Павла – кроме того, что ставили женщин на место, – подтачивали гностическую мысль о «диадическом Боге, принимающем и мужские, и женские начала в жизни. Еретик Павел изгнал Мать-Богиню из храма».

Все четыре «официальных» Евангелия Нового Завета написаны после того, как Павла обезглавили в Риме во время правления императора Нерона. Они основывались на устной традиции, которую мученик знал очень хорошо. Хотя Павел никогда лично не участвовал в событиях, которые описывал в письмах, он создал четверть текста, который Сабор кое-где называл «новым заветом»[197]. Ученый заявлял, что, поскольку Павел первым записал свои мысли, они имели наибольший вес в образовании раннехристианской церкви.

Согласно Сабору, среди прочих «подрывных» идей «Еретика Павла» доктрина триединства «остается наиболее тлетворной». А что не так-то со старыми добрыми Отцом, Сыном и Святым Духом, удивился я. Сабор быстро мне все растолковал. «Провозглашая триединого бога, Павел не только нанес смертельный удар по гностической концепции единства Бога, – писал венгр, – но и примкнул к политеистическим языческим верованиям своих римских гонителей. Сатана процветает в мире со множеством второстепенных божеств. Зло распространять много проще, скрываясь в толпе». Теперь до меня доперло. Дьявол перекроил новую религию, сделал ее менее духовной, подгоняя под собственные замыслы. И трехголовый бог оказался ему на руку.

Самая сатанинская манипуляция в учениях Павла – установление таинства Евхаристии. В Первом послании к Коринфянам (11:23–25) Павел описал седер Иисуса с его учениками в первую ночь Песаха – перед судом и распятием. Хотя сам Павел не посещал события, вошедшего в историю как Тайная Вечеря, его описание произошедшего нашло отражение во всех четырех Евангелиях и положило начало официальному христианскому таинству под названием «святое причастие».

Сабор указал, что, внедрив это таинство в христианскую религию, Павел приравнял Иисуса к древним языческим божествам, таким как Дионис и его римская версия – Вакх, которые требовали от верующих участия в ритуальных трапезах. Заодно Павел связал Христа и с персидским богом солнца Митрой, столь обожаемым в родном городе Лжеца, Тарсе.

Сабор перечислял множество сходств между Иисусом и Митрой. Оба рождены от девственницы, оба совершали чудеса и имели двенадцать последователей, оба умерли на кресте и погребены в пещерах, оба воскресли и вознеслись в рай в день весеннего равноденствия. Последователи Митры также практиковали крещение (но предпочитали погружаться в кровь быка) и причащались к хлебу и вину на священном пире. Дальше Сабор указал, что, когда император Константин I приказал возвести первую базилику Святого Петра на месте бывшего цирка Нерона, здание встало над древним подземным митреумом, где собирались для ритуальной трапезы верующие.

Слова венгра звучали как обвинение. Я читал почти с маниакальным пылом. Сабор пригляделся поближе и к Константину Великому, первому «христианскому» императору. В 325 году н. э. – в год после того, как он сделал Византию новой столицей Римской империи, переименовав в Константинополь в свою честь, – император, все еще поклонявшийся богу солнца Митре и обратившийся в христианство только на смертном одре в 337 году н. э., созвал Первый Никейский собор. Его заявленной целью было «достичь экуменического консенсуса во всем христианском мире». Но мотивы были чисто политическими.

К IV веку н. э. христианство распространилось по империи в виде десятков состязающихся сект, «претендовавших на истинный авторитет и борющихся за власть». «Прагматичный» император создал свой собор по образу римского сената. Он отдавал предпочтение ортодоксальному крылу – «здравомыслящим», которые следовали учению Павла. По сути, он и отправил гностиков на свалку истории.

Я поймал себя на том, что читаю быстрее и быстрее, поглощаю книгу Сабора, как жареную картошку, и сам не заметил, как уже оказался на последних абзацах.

После Фессалоникийского эдикта в 380 году н. э. никейское христианство стало официальной государственной религией Римской империи. Государственная религия – не новая идея. Древнеегипетское царство открыло эту могущественную синергию пять тысяч лет назад. Но теперь впервые в истории у одного алтаря молился весь известный мир. Вот самый совершенный инструмент для универсального контроля над разумом. Переиначенное солнцепоклонничество, ставшее павловским христианством, оказалось идеальным для этой цели. Триединый умирающий и восстающий бог обещал вечную жизнь в обмен на беспрекословное поклонение. Слепая вера стала ответом на все проблемы деспотов. Интроспективные гностики, искавшие спасения в себе, не потерпели бы века́ тирании, начало которым положила Католическая церковь.

Возведение слуги Сатаны на папский престол дало миру Крестовые походы, инквизицию, бесконечное презрение к женщинам, Index Librorum Prohibitorum[198], мировой запрет на контрацепцию, приведший к мировому перенаселению и распространению нищеты и страданий среди низших классов, рабство, повсеместное насильственное обращение в веру примитивных народностей и, что, возможно, хуже всего, бесконечное подавление научной мысли.

Дьяволопоклонником не обязательно быть каждому Папе. Князь тьмы слишком хитер для таких очевидных манипуляций. Достаточно иметь нужного человека в критический момент. Пятой колонной Сатаны служили пара ключевых кардиналов, несколько избранных епископов и пригоршня преданных священников и монахов. Порою в смутные времена, – первым примером выступает Ренессанс, – неправедные Папы безудержно убивали друг друга, и числу вмешательств дьявола не было счета. Однако по большей части он оставался в стороне, дергая за тайные ниточки злодейских Пап-марионеток.

Здесь Сабор углубился в краткую гротескную историю Пап, которых считал орудиями Сатаны, и перечислял их преступления и грехи. Все это я читал с тем вторичным удовольствием, которое всегда доставляют гадкие сплетни. После парочки смачных страниц Сабор вернулся к безжалостному обвинению.

И последнее слово о коварном сатанинском обмане. Дьявол воплощает в себе все семь смертных грехов. Разве он не мастер искушения? Его Тщеславие непревзойденно, а потому Гордыня вынуждает не пропускать ни единого достижения, словно пса, помечающего фонарные столбы. Сатана оставил нам множество знаков, подтверждающих его участие в создании христианской церкви. Первым примером остается митреум, лежащий под Ватиканом. В Париже место, где избрал оставить свой знак Князь тьмы, – Нотр-Дамский собор. Великое здание построено на месте древнего языческого галло-римского храма, который сперва сменила христианская базилика, а потом римская церковь, пока в 1163 году не началось возведение собора.

Во время раскопок крипты под нефом Нотр-Дама в 1719 году рабочие обнаружили прямоугольную известняковую колонну, изначально поставленную в честь императора Тиберия (10 год до н. э.). Она стала известна как Столп лодочников. В верхней половине ее третьего ряда вырезано изображение рогатого Люцифера. Некоторые ученые опознали в рельефе кельтского бога плодородия Кернунна, но это очевидно лик дьявола. Сегодня колонна хранится в Музее средневековья в руинах древних римских бань. Вы можете увидеть ее сами.

Лучше того – поднимитесь по 387 ступеням на башни Нотр-Дама и приглядитесь к горгульям, которые зловеще наблюдают за городом. Можно ли усомниться в их демоническом происхождении? Одна из них даже пожирает злосчастную обреченную душу. Обратите внимание на узкий шпиль, венчающий неф. Взгляните на петуха, взгромоздившегося на его вершину. Многие заявляют, что это символ секулярной Франции – триумф государства над религией. Я заявляю, что петух – извечный символ дьявола. В этом медном coq запечатан шип из венца, который был на челе Иисуса во время его последних мучений на кресте. Этим высшим оскорблением Сатана насмехается надо всеми нами.

Париж

1950

Я с бьющимся сердцем закрыл книгу Яноша Сабора и уставился в угли, умирающие в очаге. Мудрый венгр только что показал мне способ найти Цифера.

Глава 21

Я вышел перед самой полночью. Весь день и вечер я читал. Отрезвляющие откровения из книги Сабора дали пищу для размышлений. В долгой прогулке шестеренки всегда вращаются лучше. Ночной воздух казался свежим – может, градусов десять. На всякий случай я нес на руке дождевик. Весенняя погода в Париже вела себя как подвыпившая красавица. Доверять ей можно было лишь на свой страх и риск. Направляясь к Сене, я признал, что мозговитый венгр несет бред, на это были все шансы, но мне его писанина казалась разумной. Я знал, где искать жрецов-дьяволопоклонников.

Несмотря на час, площадь Сен-Мишель была оживленной из-за уличных музыкантов и мельтешащих компаний университетских студентов. Я заметил старушку, продававшую цветы, и купил букетик фиалок.

Меньше чем через десять минут такси высадило меня перед псевдобамбуковыми воротами «Барона Самеди». Когда я вошел в темный ночной клуб, вуду-представление уже закруглялось. Я взял коньяк в баре как раз вовремя, чтобы посмотреть, как лаплас перережет козлу горло. Непросто тут приходится козлам. Когда аплодисменты стихли, а приглушенное освещение разгорелось до сумеречной полутьмы, я заказал лучшее шампанское в заведении и попросил бармена передать бутылку мадемуазель Жоликёр вместе с моим маленьким букетом.

Еще десять минут я томился в ожидании, попивая бренди, пока не появился официант и не поманил за собой. Он провел меня через тени к маленькому столику у дальней стены. Там по-королевски восседала Бижу в серебристом вечернем платье в блестках, шутливо принюхиваясь к моим цветочкам. Открытое шампанское пристроилось в ведерке со льдом, на столе стояли два бокала с бегущими пузырьками.

– Пить шипучку в одиночку есть очень плохая примета, – вздохнула Бижу, когда официант выдвинул мне стул.

Я сел напротив, и мы мягко соприкоснулись бокалами.

– Итак, – сказала она после первого глотка. – Что привело тебя в chez moi ce soir?[199]

– Думал позвать тебя на поздний ужин.

– Mais non, cherie[200]. – Бижу соблазнительно улыбнулась, как черная кошка. – У меня на уме кое-что поинтереснее.

Я проснулся под алым одеялом в золотую полоску, набитым гагачьим пухом, лежа на пышных, как взбитые сливки, подушках. Бижу спала рядом – безмятежная и прекрасная, как царица Савская. Одна черная рука показалась из-под одеяла, обнажая гладкое плечо и округлость груди. Через узкую щелку между тяжелых велюровых штор просачивался тускло-серый свет. Я привстал на локтях и огляделся, мало что припоминая из ночи перед тем, как внес сюда Бижу и завалился на кровать, слепой от похоти и выпивки.

Я почти ждал увидеть какую-то версию вуду-мумбо-юмбо в стиле гарлемского ренессанса. Раскрашенные маски и вся херня. Очередное доказательство, что в скоропалительных суждениях нет ни черта хорошего. Будуар мадемуазель Жоликёр поблескивал лакированным красным деревом, позолоченной бронзой и зеркалом с фацетом. У зашторенных окон стояла высокая вычурная клетка для птиц, наполовину накрытая пурпурным бархатом с бахромой.

Мои сигареты лежали на круглом мраморном столике слева. Я вытряхнул одну и закурил. Вспышка зажигалки протанцевала по идеальной коже Бижу. Вчера вечером мы занимались любовью на удивление нежно – не то, что грубый секс в катакомбах. Она мягко пульсировала подо мной, вздыхала: «Doucement… Doucement»[201]. Было так здорово, что я даже сказал: «Я тебя люблю», – имея в виду, что люблю это ощущение. Если она такая сообразительная, какой выставлялась, то поняла, о чем я.

Рука Бижу скользнула по моему накрытому бедру.

– Ou cache-toi? – промурлыкала она.

– Я не прячусь от тебя, милая. – Я взял ее руку, завел под одеяло и себе между ног.

– Cherie… – бормотала она, начиная поглаживать. – Une ‘ti cadeau pour Minnou[202].

Этим прозвищем она вчера называла свою киску. Мне это нравилось.

– У мистера Джонсона есть все, что нужно Минну, – прошептал я и вошел в нее. Сладко и мягко – нежно, как девственники, – мы двигались в унисон, тесно прижимаясь друг к другу, и скользкая пленка пота между нами была как шелк. Я упивался ее великолепным телом, роскошным, словно полночь, а она тихо мяукала мне на ухо. Мы кончили одновременно, прямо как в любовном романе.

Лаская меня, Бижу пробормотала:

– Снова стань сильным для Минну.

– Звучит здорово, крошка, но у меня сегодня еще есть работа.

– Работа? Какая еще у тебя работа, menteur?

– Я ей занимаюсь прямо сейчас. Как звали того священника на черной мессе? Ты же его знаешь, да?

– Bien sur. Il est Père Gustave[203]. Гюстав Дюмон.

– Что у него за история? Опозоренный, опороченный расстрига?

– Первые два – да, но не расстрига. Он потерял свой paroisse – свой приход, – но сана его не лишили.

– Матушка Церковь защищает своих блудных сынов.

– Certainement.

– Знаешь, где искать этого падшего отца Гюстава?

– Зачем он тебе? – Бижу приподнялась на локте, чтобы заглянуть прямо в глаза. Ее идеальные груди только отвлекали.

– По делу.

– По какому?

– По личному.

– Поэтому ты так плохо себя вел на sabbat noir?

– Да.

– Ты ищешь el Çifr?

– Да.

– Мне это не нравится, Джонни. Il est trop dangereux[204].

– Опасность – мое второе имя, детка.

Бижу нежно провела пальцами по моей груди, касаясь инкрустированного золотого украшения, которое я все еще носил.

– О да, – проворковала она, – это твое самое привлекательное качество. Отвлекает от твоего носа.

– Вообще-то, чем больше нос, тем больше член.

– Moi la chance, – сказала она, снова залезая рукой под одеяло и поглаживая меня.

– Да, тебе еще как повезло. – Я долго целовал ее. И ровно в момент, когда наши губы разомкнулись, спросил: – Итак… где искать этого пидорка, отца Гуса?

Я сел на поезд номер четыре на станции метро «Ле-Аль» и вернулся к себе, на Сен-Жермен-де-Пре. По дороге думал о том, что сказала Бижу, когда объясняла, как найти Гюстава Дюмона. Опороченному священнику навсегда запретили проводить мессу у алтаря христова. Теперь он работал в изгнании – поваром в Orphelinat de Saint Hiöronymous Emiliani[205] за границами города, в поселении под названием Шарантон-ле-Пон. Я подавил гнев, когда это услышал, и попытался сострить.

– Трахнешь пару мальчишек-служек, а в наказание тебе выдают сирот, – сказал я.

– C’est le vrai justice catholique[206], – ответила она.

К черту католическое правосудие! Я этого уже наелся. Вернувшись в свое укрытие с синими изразцами во дворе рядом с Сен-Жермен, я переоделся во что-то более подходящее для старой доброй потасовки, снарядил 38-й за ремень и направился обратно в дождь, ловить такси.

Мы переехали реку по мосту – как я понял, тому самому «пон», который в названии Шарантон-ле-Пон. Еще один правый поворот доставил нас на авеню вдоль другого берега Сены. Почти сразу же мы свернули налево, в лесистую местность. Петляющая дорожка привела к угрюмому трехэтажному кирпичному дому в стиле викторианской готики, со стоячим прудом во дворе. Из-за нескольких акров с одинокими деревьями округа смахивала на островок отчаяния. Я заплатил водителю то, что натикало на счетчике, и попросил не отключать его, пока не вернусь.

– Combien de temps?[207] – спросил он.

– Vingt minutes, plus ou moins[208], – пообещал я, сунув лишние двадцать пять франков, чтобы не спорить. Не хотелось застрять без транспорта в глуши.

Я двинулся по гравийной тропинке ко входу. Поскольку я пришел к повару, передняя дверь не годилась. Да и ни к чему извещать всех о своем появлении. Я прошел вдоль здания и нашел заднюю дверь с табличкой «Entrée de Service»[209]. Поблизости никто не отсвечивал, так что я подергал ручку. Обнаружив, что дверь заперта, достал из сумки отмычки и оказался внутри быстрее, чем кошки трахаются.

Я попал в маленький сырой закуток. В матовом стекле единственной другой двери брезжил тусклый свет. Через нее я перешел в чулан побольше. Открытый проход за стеллажами вел на кухню – просторное помещение с высокими клересториями. На древней черной плите дымилось несколько больших кастрюль. Сбоку стоял разделочный стол с впадиной по центру, а посреди комнаты – длинный выбеленный стол. В противоположном конце на стуле сидел мужчина и ощипывал кур. Это и должен был быть отец Гюстав.

Он сидел с засученными руками в окровавленном белом фартуке поверх типичной нелепой серой формы священников. Воротничок прятался под его подстриженной бородкой. Занятый делом, священник-вероотступник не заметил моего тихого приближения. В паре метров за его спиной я достал из поясной кобуры под кожаной курткой короткоствол. В два шага был рядом с ним и сунул 38-й ему в ухо.

– Помнишь меня? – прорычал я, повторив то же по-французски. – Джонни Фаворит?

– Oui, – сказал он. – Àu sabbat noir.

Я заметил, как дрожат его руки, и убрал пистолет от уха.

– Parlez vous anglais?[210]

– Non[211].

Я решил, что он врет, но не собирался тратить время и выбивать из него правду.

– Руки на стол, – сказал я ему по-французски, и он немедленно подчинился. В семинариях этим пидорам хорошо вдалбливают в головы послушание. Я расстегнул сумку, достал наручники «Смит-Вессон» и застегнул на ублюдке, пока тот не успел и глазом моргнуть. Он уставился на меня – его ужас был умножен толстыми линзами очков. Я достал фотографию доктора Цифера.

– Знаешь этого человека? – спросил я все с той же угрозой в голосе.

– Non.

– Как насчет этого? – Я показал снимок Эль Сифра. – Тот же самый. Ты же поклоняешься Сатане, как и я, да?

– Oui… – Священник грустно покачал головой. – Mais… Les photographes, je ne sais pas. Il est un inconnu[212].

Я убрал копии обратно в сумку. Этот тощий говнюк наверняка врал и про Цифера. На самом деле мне было плевать, потому что пришел я не за этим. В каком-то смысле даже логично, что мелкая шелупонь вроде отца Гуса никогда не встречалась с Главным во плоти.

– Ладно, – сказал я, – говори, как зовут твоего старшего.

– Je ne comprendre pas.

«Врет как дышит», – подумал я. Все-то он понял. Просто сейчас больше боялся своего шефа в церковной иерархии, чем меня. Я знал, как это исправить. Продолжая на французском, я рыкнул:

– Повторяю в последний раз – говори имя. Мне нужно имя твоего старшего.

Я добавил, что если он и дальше будет играть в молчанку, то окунется в мир боли.

Угрозы не сработали. Я понял, что придется малость повыбивать зубы, но не хотел уродовать ему рот до того, как он расколется. Оглянувшись, я заметил на столе ножницы для разделки птицы. Вспомнив, что Билл Берроуз рассказывал о своем вангоговском настроении, я схватил ножницы и взял отца-пидорка за левое запястье.

– Le nom, s’il vous plait, – прошептал я. – Ou bien… je coup votre doigt![213]

– Je ne sais pas[214], – взмолился он.

Я схватил его за руку и приложил изогнутые лезвия ножниц к верхней фаланге мизинца.

– Vite! – скомандовал я.

Голубой священник затрепетал от страха, упрямо сжал губы с такой силой, что от них отлила кровь. Я нажал на ножницы не сильнее, чем чтобы они вдавились в плоть.

– Dernier chance, – ухмыльнулся я. – Un, deux… trois![215]

Нажимая, я рассмеялся и добавил:

– Этот поросенок пошел погулять…

Ножницы сомкнулись легко, почти без усилий, и фаланга мизинчика отца Гюстава отлетела, как венская сосиска.

Мне показалось, тощий педофил взвыл больше от шока, чем от боли. Я отвел руку от себя, чтобы кровью забрызгало его лицо и воротничок. Теперь Гус заговорил охотно – безудержный поток лягушачьей тарабарщины, которую я бы в жизни не понял.

– Le nom, s’il vous plait, – сказал я с тихим спокойствием.

Он уставился на меня, побелев от ярости, с упрямством в выпученных глазах.

– Monstre![216]

– Oui, – согласился я, – je suis un monstre diabolique[217]. – Перенес раскрытые челюсти ножниц к следующему пальцу на очереди. – Encore? – спросил я. – Le nom… ou le prochain doigt[218].

И все же он не отвечал, отвернулся от неизбежного.

– Ладно, petit pédé…[219] Этот поросенок остался дома!

Щелк! Фаланга указательного пальца отскочила на стол рядом с другим обрубком.

На сей раз он не кричал. Захныкал, как дитя, уставившись на изуродованную руку. Я передвинул ножницы на средний палец.

– Encore? – спросил я. – Un autre? Il y a plus de trois[220].

– Non! Non! Avez pitié á moi. Je demand grâce!

Пощады он запросил.

– Окей, – сказал я. – Donnez-moi le nom[221].

– Cardinal Vincent Latour, – выпалил он в панике. – L’archevêque de Paris[222].

– Vous avez bien fait. – Я сказал Гусу, что он поступил правильно, отложил ножницы и взял полотенце, чтобы замотать его истекающую кровью руку. – Ou vive-t-il? – спросил я. – Cet cardinal? – Я хотел знать, где живет этот ублюдок.

– A rue Barbet de Jouy dans le sept[223], – прохныкал священник.

– Quel nombre?[224]

– Trente-deux[225].

– Bon[226]. – Я получил то, за чем пришел. – Courage. Il est seulment votre main gauche.

Я сказал лепечущему педику взбодриться, пока расстегивал браслеты «Пирлес 4». Мол, это же всего лишь левая рука.

– Je gaucher! – взвыл малыш Гасси. Он был левшой.

– Tant pis, – сказал я. – Votre malchance.

Ну жаль. Не повезло.

Глава 22

Я вышел через служебную дверь и вернулся через унылый лес к ожидающему такси. Водитель прислонился к капоту и курил.

– Parlez-vous anglais? – спросил я, садясь назад.

– Un peu, – ответил водитель.

«Немного» мне хватало. Я спросил, что значит «archevêque».

– Архиепископ.

Я поблагодарил. Значит, этот кардинал Венсан Латур был архиепископом Парижа – высокопоставленным дьяволопоклонником и ровно тем, кого я хотел повидать. Мы приехали обратно ко мне по практически тому же самому маршруту. По пути я практиковался во французском с chauffeur de taxi, а он оттачивал на мне свой английский. Так мы развлекались всю дорогу, пока он не остановился у моего дома на Сен-Жермен. Я попросил подождать на парковке, устроенной на подъездной дорожке во внутренний двор.

В коттедже в синих изразцах я сбросил сумку, не забыв прихватить отмычки и монокуляр. Сунул красный парижский путеводитель во внутренний карман бомбера. Все это заняло полминуты. По дороге на выход я прихватил «Лейку» с телеобъективом. В машине попросил водителя отвезти меня на рю Барбе-де-Жуи и заметил выражение в его глазах в зеркале заднего вида. Он знал, что где-то на этой улице живет архиепископ Парижа. Подумаешь. Когда он меня высадит, поедет себе дальше со своей оплатой и жирненькими чаевыми. Я его больше никогда не увижу. Вот это я понимаю – идеальная дружба.

Добрались мы быстро. Я не называл водителю номера дома, так что он высадил меня в начале Барбе-де-Жуи, на рю де Варенн – длинной и узкой, не шире, чем нужно для одной полосы движения и парковок по бокам.

Пешеходов почти не было, так что я преспокойно прогулялся, маскируясь с камерой на шее под невинного туриста. Морось немного унялась и больше напоминала тяжелый туман. Я увидел номер 32 – первую из двух одинаковых сводчатых арок в длинном одноэтажном здании, с декоративными деревянными воротами, выкрашенными в голубой. Двустворчатые ворота наверняка вели во внутренние дворы. Отмычки впустят меня за секунду, но не хотелось рисковать и светиться. Угловая каменная облицовка придавала ближайшему концу здания славный архитектурный штрих, только слегка испорченный железным водостоком, – вот и очевидный маршрут внутрь, и не нужно быть домушником, чтобы его заметить.

Переждав, пока два пешехода завернут за угол, я закинул камеру за спину, взялся за водосток и полез. Все было мокрым, но подниматься оказалось проще, чем можно подумать. Подошвы ботинок «Вибрам» хорошо держались на фаске камней облицовки, и я взлетел быстро, будто по лестнице, цепляясь для равновесия за водосток. Через секунды я уже был у карниза и подтягивался на крышу.

Намного проще, чем разыгрывать мойщика окон перед офисом Итана Крузмарка на 45-м этаже Крайслер-билдинг. Всего в пяти метрах от меня торчал беленый дымоход, и я пополз к нему по пологому скату крыши, держась пониже на случай, если кто-то посмотрит с другой стороны. Перевалил через конек и соскользнул под защиту дымохода – вне поля зрения как с улицы, так и со двора внизу. Во дворе оказалось то, чего я и ожидал: стоянка главного дома на противоположной стороне. На ней были припаркованы большие черные машины.

Это не то, что я искал. Я достал монокуляр и осмотрел место. За домом виднелся сад с деревьями, за ним – еще деревья. Задний двор кардинала отделялся чередой низких строений от чего-то вроде парка. Я достал из-за пазухи свой Paris par Arrondissement[227]. Открыв на маленькой одностраничной карте Седьмого округа, увидел, что парк, похоже, соединялся с лицеем Виктора Дюрюи на бульваре Инвалидов – за углом, в следующем квартале.

Так или иначе, парк выходил на ряд маленьких зданий, откуда можно заглянуть одним глазком на личную игровую площадку Венсана Латура. Внизу не было лишних свидетелей, так что я поднялся на ноги и аккуратно прошел вдоль крыши к удобному водостоку. Заметил, что по улице ко мне направляется женщина с детской коляской. С противоположной стороны по Барбе-де-Жуи шли два подростка с зонтиками. Я обождал, даже не пытаясь скрываться. По моему опыту, в городе люди редко поднимают головы. В основном не отрываются от дороги под ногами. В дождливый день все становится еще проще.

Как только пешеходы внизу прошли, я быстро спустился по стене здания. Углубился по рю Барбе-де-Жуи, нагнав на углу подростков. Они повернули налево, а я – направо, прикидывая расположение лицея, который видел в путеводителе. Стена, за которой, как мне казалось, находился парк, шла полквартала и переходила в первое из смежных четырехэтажных зданий на улице. Название, вырезанное на воротах, сообщило, что это и есть лицей Виктора Дюрюи.

Пройти там, притворяясь, что у меня к кому-то назначено, и найти дорогу до парка сзади – легко. Но я был староват для студента и одет не по-учительски. Бросался в глаза, как Гитлер на бар-мицве. А самое главное, я не хотел, чтобы меня видели или запомнили, так что отмел легкий путь. Вернувшись назад, заметил то, что пропустил по дороге: метровый зазор между стеной вокруг углового участка и низким забором, уже принадлежавшим лицею.

Быстро глянув по сторонам, я увидел, что справа на бульваре никого нет, а у входа в лицей слоняется всего пара студентов. Не торопясь, но и не затягивая, я вскарабкался по декоративным железным прутьям между каменными стенами, перекинул ноги на другую сторону, перевернулся на живот и соскальзывал, пока не повис на пальцах. Падать до сырой грязи было недалеко.

Пройдя прямо, я оказался в том самом большом лесопарке за лицеем Виктора Дюрюи, который и видел с крыши гаража. Ни один из студентов, что болтали и курили под деревьями, не обратил на меня внимания, когда я прошел к ряду зданий, подпиравших задний двор кардинала.

Направился я прямиком к крайнему зданию слева. Отменным сюрпризом оказалась пристройка в два раза ниже остальных зданий, отстоящая на метр и ранее прятавшаяся из виду. То, что доктор прописал. Я подтащил к боковой стене мусорную урну и с нее перебрался на крышу. Ближе к стене следующего дома в шеренге торчала пара квадратных вентиляционных коробов высотой по пояс. Я взлетел на них быстро, как Одноногий Бейтс[228], отбивающий двойной буффало. Последняя крыша оказалась на уровне моей груди. Маневр не сложнее вертикального отжимания – и вот я закинул ногу и перекатился на бок, стараясь не раздавить камеру.

Я прополз по крыше на локтях, как солдат под огнем. Зазор между зданиями вынудил ненадолго подняться и перешагнуть его. Опустившись плашмя, я добрался до противоположной стороны и увидел перед собой двор кардинала Латура.

Через монокуляр я заглянул в широкие окна дворца архиепископа. Так я мысленно окрестил его жилище. На самом деле – очередная хаза миллионера. Шторы на каждом этаже были задернуты, а я надеялся хотя бы краем глаза заметить алый балахон. Не судьба. Все инстинкты, отточенные за пятнадцать лет слежек и наружек, говорили, что в конце концов ожидание окупится. Сегодня, рано или поздно, отец Гюстав примчится с визитом к своему шефу. Я нутром чуял.

Я поймал себя на том, что убиваю время, мысленно напевая мотив «Flat Foot Floogie» Слима и Слэма и повторяя бессмысленные слоги, как мантру идиота: «флой-флой… флой-дой, флой-дой, флой-дой…» Их мелодия джайва была большим хитом в 38-м, когда я гастролировал с группой Паука. Долгими ночами в автобусе парни только ее и пели. Когда я уже вернулся из армии и госпиталя и стал Гарри Ангелом, частным детективом, дорожки дуэта давно разошлись. Я заставал их обоих по отдельности во множестве джаз-клубов, процветавших после войны на Пятьдесят второй улице и в ее округе. Работа сыщиком часто туда заводила. Я-то думал, это просто требования профессии. Оглядываясь назад, теперь я понимал, что музыка все еще у меня в крови, пульсировала в сердце, тащила назад, как приливная волна.

Я пролежал на мокрой крыше, потерявшись в музыкальных воспоминаниях, где-то еще пару часов, если не больше. Время от времени низкие серые облака местами расступались, и тогда их пронзали серебряные столбы солнечного света, как прожекторы. Словно по божественному велению, его преосвященство вышел из дома на свой двор в сопровождении пресмыкающегося падре с замотанной бинтами левой рукой.

Венсан Латур был краснолицым толстячком с наглой свинячьей рожей карикатурного магната. Одет он был в черную сутану с красными пуговицами, а не в роскошный алый наряд, который я ожидал. Впрочем, у него все же имелись широкий красный пояс и маленькая красная шапочка. На шее болтался здоровый серебряный крест.

Привстав на локтях, я взял «Лейку» наизготовку и сфокусировал 135-миллиметровый объектив, пару раз щелкнув этих клериков-дьяволопоклонников в оживленном разговоре. Что они говорят, мне было не разобрать, но я уловил суть по тому, как отец Гус размахивал забинтованной рукой. Я знал, что они говорят обо мне. Чего и добивался. Но и это еще не все!.. Скоро стало веселей.

Отец Гус встал на колено и поцеловал большое кольцо кардинала. В жизни такого не видел, только по телевизору. Теперь тощий священник припал перед начальником на оба колена и стал возиться с нижними пуговицами сутаны. Из-за того, что левая рука стала бесполезна, Гюстав так и мучился с непривычной правой, пока благодушный старик Латур не помог ему, расстегнув пуговицы ниже пояса самолично.

Пока я нащелкивал себе в удовольствие, кардинал раздвинул сутану, обнажая свой торчащий стояк. Коленопреклоненный священник накинулся на него, как ребенок на эскимо, запихав в рот весь разом. Я приблизил объектив к высокодуховному минету, документируя, как кардинал Латур благодушно положил руку на затылок просителя и с упоением воззрился в небеса, широко раскрыв рот в безмолвном вопле удовольствия.

Глава 23

Ночь я снова провел с Бижу. В основном наши постельные разговоры касались недавних событий. Ей хотелось знать, повидал ли я в итоге отца Гюстава.

– Mais oui, chérie[229], – ответил я.

– И встреча прошла успешно?

– Я получил все, на что надеялся, и куда больше.

Она не стала выпытывать еще, а я придержал самое интересное. Я знал, что она уже слышала про нарезку пальцев. По вуду-телеграфу новости разносятся быстро. А на экспрессе черной магии, может, и того быстрее. Я же отснял целую катушку и попросил таксиста доставить меня в ближайший магазин фотографических принадлежностей. Я знал, что мне нужно, потому что Эрни Кавалеро был ярым поборником самостоятельной проявки. «Это же улики, – приговаривал он. – Вот ты пошлешь отпечатки пальцев, которые только что снял, на анализ в аптеку?» В нашей конторе туалета не имелось – делили удобства со всеми мелкими предприятиями на этаже, – так что, если мы имели дело с пленкой, я превращал в темную комнату сортир в своем номере в «Челси». То же самое я провернул в парижском домике.

Поджидая, когда высохнет пленка, я заглянул в еще один ресторанчик в списке консьержа из «Вандома», – «Лаперуз», храм высокой кухни аж о трех звездах «Мишлен» на набережной Великих Августинцев. Я в красках поведал Бижу о своем ужине и дружбе, которую завел с седовласым владельцем, Рожером Тополински; он оказался не менее любезен, чем Морис Шевалье, как только услышал, что я – Джонни Фаворит. Выяснилось, что Топо – не просто гений-ресторатор, но и еще говорит на шести языках – в том числе рубит в латыни, – играет на скрипке и имеет слабость к американскому джазу. По его настоянию я спел случайную выборку из джазовых стандартов под его скрипичный аккомпанемент.

Пустив ход свои уловки, Бижу уломала меня остаться на следующее утро для petit déjeuner[230]. Пока мы пили кофе и ели круассаны с джемом из черной смородины, она ничего не говорила, а только по-кошачьи улыбалась, довольная и безмятежная. Я чувствовал, как на мне затягиваются ее мягкие шелковые узы. Надо быть начеку. А то это начинало нравиться.

Ванная у Бижу была не ванная, а Тадж-Махал. Я насладился душем, потом побрился. Вспоминая о жалкой лоханке в коттедже, чувствовал, что к такому можно и привыкнуть. Вернувшись в двубортный костюм, я выглядел на миллион баксов. Бижу прильнула ради прощального поцелуя.

Свежо и прохладно – идеально для утренней прогулки. Я нашел дорогу до рю Сент-Оноре. Мне нужны были кое-какие канцелярские товары, и я нашел дорогой papeterie – купил в нем красный сургуч и большой конверт кремового цвета.

Десять минут бодрым шагом – и я уже был в «Гарантийном трасте Моргана». В комнатушке наедине со своей депозитной ячейкой убрал проявленную пленку и забрал еще косарь. Разменяв деньги на франки, я прошел площадь до «Вандома», спросил на стойке, нет ли для меня почты. Клерк передал розовый конверт с монограммой, источавший аромат парфюма.

Вернувшись на улицу, я закурил «Лаки» и вскрыл надушенное письмо. На розовой бумаге была вытиснена та же изящная монограмма-розетка, что и на конверте. Я разобрал в переплетающемся вензеле инициалы ЭРМ. Письмо было написано зелеными чернилами, слова вибрировали на розовой бумаге. Если читать между строк, то короткая записка Элизабет Монтебланко становилась несчастным любовным посланием Уоррену Вагнеру-младшему. Сообщив, что ей ничего не известно ни о докторе Цифере, ни об Эль Сифре, благоуханная ЭРМ заключала: «Прошу, передайте мистеру Вагнеру, как мне было приятно проводить время в его обществе. Кратчайшие удовольствия часто оказываются самыми памятными».

Я перечитал письмо, развеселившись от мысли о том, что абсурдный коротышка Уоррен Вагнер-младший мог быть горячим любовником. Вызвал такси, которое высадило меня на входе во внутренний двор у Сен-Жермен. Надолго я в коттедже не задержался. Снял контрольки негативов с бельевой веревки в ванной, один лист положил в сумку, второй – в купленный конверт. Ослабляя виндзорский узел на галстуке, я лыбился при мысли о своем следующем выкрутасе. Расстегнул пару пуговиц и снял свой золотой медальон. Я впервые баловался с сургучом. Он пузырился и капал на клапан конверта, скапливаясь, как алая лава. Я вдавил медальон в растаявший воск. Тот оставил идеальный оттиск.

Я направился к особняку архиепископа и прибыл к дому номер 32 на Барбе-де-Жуи меньше чем за десять минут. Нажал на кнопку с надписью Diocèse de Paris[231] сбоку от главных ворот, и меня пропустили. Осмотревшись заранее с крыши, я знал, чего ожидать, и прошел по двору к главной резиденции. Позвонил в очередной звонок у входа, и серый человек в сером костюме впустил меня в просторную приемную, обшитую каштановыми панелями. Этот мрачный господин спросил что-то на скорострельном французском.

– Я пришел к кардиналу, – сказал я по-английски.

Похоже, сработало. Призрачный прислужник молча провел меня по широкой лестнице, накрытой ковром, в холл на втором этаже. Открыл тяжелую дверь из красного дерева и пригласил внутрь. Из-за массивного стола на меня уставился без выражения худой молодой священник в простом черном облачении. На стене за его спиной висел такой здоровый дубовый крест, что на нем можно было распять обезьяну. Я подождал, пока он заговорит. Но дождался только пустого невыразительного взгляда. Вот оно как на исповедях-то.

– Мне бы кардинала Латура на пару слов, – сказал я по-английски. Не хотел, чтобы что-то потерялось при переводе.

– У вас назначено? – Священник знал, что ничего у меня не назначено. Медленно открыл большой ежедневник в красной коже, чтобы это подчеркнуть.

– Вот мое назначение. – Я передал священнику большой кремовый конверт с жирной красной печатью.

Он деликатно взял его самыми кончиками пальцев.

– Чего сидишь, – прорычал я. – Отнеси ему.

– Боюсь, у его преосвященства сегодня чрезвычайно плотный график. – Священник избегал моего яростного взгляда.

– Отнеси ему сраный конверт!

– Вы мне угрожаете?

– Я говорю, что если хочешь сохранить свою синекуру, то лучше отдай кардиналу конверт tout de suite[232].

– Ну хорошо, – сказал он, поднимаясь с неприкрытыми колебаниями. – Подождите здесь, пожалуйста.

Он вошел в дверь в нескольких шагах от стола и скрылся, закрыв ее у меня перед носом. Я ждал где-то минуту, пока священник не вернулся.

– Его преосвященство примет вас немедленно. – В его тоне, когда он придержал для меня дверь, звучало строгое неодобрение.

Я услышал, как дверь за спиной закрылась. Войти в напыщенный кабинет из спартанского предбанника было как подняться на сцену. Я неторопливо оценил обстановку. Ровно посередине стоял огромный стол из красного дерева с орнаментальной резьбой – словно средневековая кафедра. За ним сидел кардинал и рассматривал обзорный лист негативов, хихикая громче, чем пошлый алтарный служка, который прячет порнушку в гимнарии. За ним были раздвинуты насыщенно багровые шторы, демонстрируя французские двери, выходившие на маленький балкон над садом.

Архиепископ поднял взгляд. На нем была простая сутана с красными пуговицами и кантом.

– Добро пожаловать, мистер Фаворит, – прошептал он с хрипотцой на идеальном английском. – Я ждал вас. – Латур показал на мягкое кресло перед столом.

– Да уж. Слухи расходятся. – Я сел, все еще озираясь.

Внимание привлек алтарный триптих, изображавший, как в ад низвергаются средневековые души. Гротескные монстры пожирали обреченных на лету.

– Или вас лучше называть мистер Либлинг? – Скрипучий шепот кардинала звучал так тихо, что пришлось наклониться к нему.

– А вы, смотрю, подняли подноготную, – сказал я.

Латур что-то пробубнил в ответ. Я не понял.

– Погромче. Ничего не слышно.

– Невозможно, – прошептал кардинал, постучав пальцем по шраму на горле. – Операция на связках.

– В чем была проблема?

– Рак пищевода.

– Вам повезло.

– Везение тут не при чем. Как вам хорошо известно, мистер Фаворит, Темный владыка вознаграждает преданных слуг. Тем, кто верует, воздается стократ.

– Да? Ну, я верю в себя. Вот моя вера. Могу понять, как вы раскопали сведения на Джонни Фаворита. В свое время обо мне много писали. Но откуда вы знаете, что на самом деле меня зовут Либлинг?

– Матушка Церковь добилась высот в ведении учета, – прошептал кардинал. – Мы каталогизируем мучеников, обновляем список запрещенных книг, отмечаем дни святых в календаре, а когда брошенный сирота поднимается из неизвестности и добивается великого успеха, как будто благодаря одному лишь таланту, – мы этого не забываем. Как любопытно узнать, что талантливый мальчик еще и поклоняется Сатане.

– Ну точно, сделали домашнюю работу.

– Любым своим успехом я обязан усердию.

– Хватит уже! Мы оба знаем, что вы такой же дьяволопоклонник, как и я.

Кардинал Латур побарабанил пухлыми пальцами по обзорному листу.

– Именно. Почему бы не перейти к делу? Сколько хотите за пленку?

Пришла моя очередь хихикать. Он думал, все дело в шантаже.

– Ни единого су, – сказал я. – За эти фотографии я буду выдаивать из вас информацию, когда захочу.

– Информацию?..

Я достал фотографии Цифера из сумки и положил обе перед Латуром, наблюдая за малейшей реакцией. Я в этом хорош. Латур не дрогнул и мускулом.

– Знаете этого персонажа?

– Нет, – покачал головой кардинал.

– Этот слева зовет себя Эль Сифр. У фокусника есть и другие имена – доктор Цифер и Фра-Дьяволо.

– Никогда в жизни не видел этого человека. В любой его версии.

Я не был готов так легко ему поверить.

– Вы еще можете его встретить, – сказал я. – Вы вращаетесь в одних и тех же кругах. – Дорогим пером Крузмарка я написал на обратной стороне фотографии Эль Сифра телефон café-tabac. – Позвоните по этому номеру, когда его увидите. Если постараетесь в поисках Цифера хотя бы вполовину так же, как когда узнавали обо мне, мы найдем его в un clin d’oeil. – Я не знал, понял ли Латур мой свежевыученный французский. – Буду время от времени проведывать, узнавать о прогрессе. И проследите, чтобы ваш наглый секретарь передавал о моих звонках. Я наверху вашего списка. Когда захочу нанести визит – бросайте все дела.

– У вас будет немедленный доступ в любой момент, мистер Фаворит, – ответил кардинал. – Не могу обещать результатов «в мгновение ока», – сказал он, подмигнув мне. – Но сделаю все возможное. Потяну за все ниточки. Так у вас говорят?

– Oui.

– А… пленка?

– Пока в безопасном месте. Найдите доктора Цифера – и она вся ваша.

Кардинал Латур перевернул обзорный лист.

– Не торопитесь, мистер Фаворит. – сказал он, доставая ручку из ониксового канцелярского набора на столе. – Это для вас. – Он нарисовал на тыльной стороне листа сложный геометрический узор, демонстрируя навык, который приходит только после долгой практики. – Благословение архиепископа Парижа. – Латур набросал под рисунком пару строк и сдвинул лист мне. – Vade in pace[233].

Глава 24

Когда я отправился в «Тур д’Аржан», в меркнущем вечернем небе задержалась последняя голубая примесь дня. Чертовски славный город, если привыкнуть.

Я свернул налево, на рю де Пуасси, и вышел к берегу реки, а дальше по набережной, пока внизу обгоняли ярко освещенные bateaux mouches[234], разливая за собой музыку, словно плавучие ночные клубы. Уже скоро я дошел до моста Турнель. Voila! Вот через улицу и знаменитый ресторан «Серебряная башня» – зал на верхнем этаже пылает горячечно, как открыточное изображение рая. Здесь со мной согласился побеседовать венгерский профессор Янош Сабор, если я накрою поляну. Встречу устроил по моей просьбе Берроуз, когда я вернул книгу Сабора. Я перешел улицу наискосок, к неукрашенному входу, и швейцар в белых перчатках распахнул передо мной дверь.

Администратор спросил имя и сказал, что мой гость ожидает в «la Salle d’Attente»[235], кивнув напомаженной головой в нужную сторону, чтобы я не заблудился. Я прошел по пустому залу ожидания мимо формальной старинной мебели. С потолка свисал огромный пятиметровый парчовый ковер. Найдя маленький угловой бар, где в стеклянных шкафах выставлялись серебряные столовые приборы из славного прошлого «Тур д’Аржан», я заметил любопытного человечка в старомодных очках в тонкой металлической оправе и с тощим волчьим лицом, синим от небритой щетины, который устроился на одном из четырех высоких барных стульев. Из-за копны серых кудрей мне вспомнился большой злой волк в бабушкином парике. Зеленый, как мох, вельветовый костюм с широкими лацканами, красная клетчатая рубашка и большая синяя бабочка в желтый горошек только преувеличивали клоунскую внешность. Он уставился в пустоту с бокалом шампанского, в котором, похоже, искрилась клюквенная газировка.

– Янош Сабор? – спросил я, протягивая руку прямо в его мечты наяву.

– Мистер Фаворит. – Сабор поставил бокал и слез со стула, чтобы по-европейски безвольно пожать мне руку. – Весьма приятно познакомиться.

Его акцент было невозможно определись – идеальный английский, приправленный слабой музыкальной напевностью.

– Что пьете?

– «Кир Рояль».

Я сказал бармену, что возьму неразбавленный «Манхэттен». Он уведомил на детсадовском французском, что это не коктейльный бар, взамен предложив бесплатный бокал шампанского.

– Ладно, – сказал я.

Сабор вернулся на свой насест. Я сел на стул рядом. Отвлекшись на громкий выстрел пробки за спиной, я пропустил, что начал говорить венгр, и уловил уже только:

– …до войны. Помню, как читал, что вы были известным дьяволопоклонником.

– Мне так все говорят.

– Вы не помните?

Я постучал по своей черепушке.

– Контузия.

– Мы все контужены этой страшной катастрофой, – сказал Сабор.

Бармен подал мне тонкий пузырящийся бокал чего-то максимально далекого от «Манхэттена».

– Чин-чин. – Задушевно посмотрел на меня Сабор поверх своего бокала.

– Ваше здоровье, – сказал я.

Еще до второго глотка появился метрдотель и сказал, что наш столик готов. Мы проследовали за ним в маленький лифт на четырех человек и поднялись на шестой этаж. Двери разъехались, и нашему взору предстал круглый зал со свечами и светящимся стеклянным потолком. В центре висела хрустальная люстра. Панорамные окна в виде изгибающейся стены выходили на ночной Париж. Нас сопроводили по ковру, украшенному гербом-логотипом ресторана, и усадили за безупречный столик с белой скатертью и серебряными бокалами для воды. Перед нами свет прожекторов омывал задний фасад Нотр-Дама, а Сена обволакивала темными волнистыми объятиями острова.

Официант положил на стол томик в два раза толще манхэттенского телефонного справочника. «Le Carte des Vins», – сказал Сабор. Он объяснил, что в «Тур д’Аржан» самый обширный винный погреб во всем Париже. Я огляделся. Это не просто очередное высококлассное заведение, украшенное гобеленами да вручную раскрашенными стенными панелями. Из-за видов и лифта ресторан казался ни много ни мало эксклюзивным клубом. Официанты ходили в отложных воротничках и смокингах с полами. Всюду обеспеченные лягушатники, курят и спорят о пустяках. В паре столиков от нас держалась за руки японская пара. Других очевидных туристов я не заметил.

Подошел мрачный, как гробовщик, официант в смокинге и поставил на стол серебряный поднос с закусками, после чего раздал меню. Сабор стрескал канапешку и потянулся за второй. Я взял одну – идеально белая долька редиса, увенчанная лососевым тартаром.

– Часто здесь ужинаете? – спросил я.

– Двенадцать лет в Париже. Сегодня мой пятый визит. Бедные академики нечасто пируют как короли. Я нищенствующий монах, зависящий от милости редких меценатов.

Голодающий профессор смел еще две закуски. На подносе остались три. Я съел мадлен с начинкой из анчоуса и оставил прочее своему прожорливому гостю.

– Что порекомендуете? – Я открыл меню.

– Non! – Сабор отнял у меня прейскурант. – Вы обязаны взять утку. В «Туре» нет другого выбора. Каждую утку растит семья Террель. На семейной ферме в Шалане. Каждая получает номер! Возраст – только от шести до восьми недель. Их душат, чтобы сохранить кровь для соуса. Вы увидите. Il est magnifique. Почти средневековое блюдо.

– Верю. Может, вы тогда и закажете?

– Все?

– Валяйте.

– Le vin aussi?[236]

– Ни в чем себе не отказывайте.

Если улыбка бывает шире, чем до ушей, то я только что увидел такую на лице Сабора. Пора бы моей пташке запеть соловьем за такой ужин. Я достал из наплечной сумки каляку-маляку с мумбо-юмбо от кардинала Латура и положил на безупречную скатерть перед профессором.

– Вы же знаете латынь, да?

– Bien sur.

– Переведите для меня.

Сабор взял обзорный лист и прищурился, изучая надпись. Я не хотел, чтобы он видел другую сторону и чуть не отнял лист, но он его так и не перевернул.

– Я не подкован в колдовстве, – сказал он. – Этот талисман ничего мне не говорит.

– Что там сказано-то?

– По сути, заговор на удачу. – Он постучал пальцем по первым словам. – «Bonam Fortunam». Сразу начинается: «Доброй удачи…» Далее мы видим…

– Мне частный урок не нужен. Только перевод.

Янош Сабор быстро заморгал.

– Боюсь, буквальный перевод может показаться абсурдным. Это заговор для ищущих. Для тех, кто находится в поисках. Текст укажет путь. Каждый месяц во время убывания последнего полумесяца проситель должен зажечь красную свечу на восходе луны и сжечь копию этого рисунка в ее пламени, повторяя «Adiuva me, Mater Luna. Viam monstra. Lux tua nos ducat», пока от бумаги не останется только пепел.

Я передал свое перо.

– Запишите это все и продублируйте на английском.

– «Помоги, Мать Луна. Укажи мне путь. Твой свет ведет нас», – нараспев прочитал Сабор с шутовским пророческим тоном, записывая слова внизу страницы. – Какая удача, – добавил он, и его глаза ожили от веселья. – Фаза луны в следующие три ночи идеальна для вашего маленького заклинания.

Я пропустил сарказм мимо ушей и забрал обзорный лист, сунув в сумку и доставая вместо него книгу заклинаний Крузмарка в шелковом переплете. Пролистав до страницы с почти таким же рисунком, я показал его Сабору.

– А с этим что? – спросил я. Венгерский ученый взял книгу почти с пиететом.

– Гримуар. Конец XVIII века, и отпечатан, надо думать, в Женеве. Такого я раньше не видел. Вы и в самом деле черный маг, мистер Фаворит?

– Зовите меня Джонни.

– Только если вы будете звать меня Янош.

– Договорились.

– Ну что ж… Суть в том, Джонни, как тебе должно быть известно, что эти два амулета – или заклинания, если угодно, – несмотря на множество поверхностных сходств, диаметрально противоположны. Смотри. Возьмем начало. «Fortina mala». «Неудача». Рисунок кажется идентичным. Надо думать, отличаются они неуловимо. Возможно, зеркальные отражения. Текст также очень похож, но совершенно противоположен по значению. Это темное заклинание предназначено для того, чтобы не дать ищущему найти истину. Свеча должна быть не красной, а черной, зажигаться на восходе луны в ее последней четверти. Точно так же требуется повторять слова. Не столь благожелательные, как в первом случае. В твоем же случае мы имеем проклятие, которое накладывается на ищущего.

Ко столу подошел другой официант – в этот раз сомелье. Я это понял по маленькой серебряной чашечке на цепочке, висящей у него на шее. Сабор вернул мне книгу заклинаний. Даже не открывая массивный перечень вин, венгр завел скорострельный разговор на лягушачьем. Закончив заказ, он заверил меня, что договорился о двух бутылках, которые доставят мне массу удовольствия. Первая – «Шабли Монте Де Тоннер» 53-го – прибыла в маленькой горизонтальной корзинке в тот же момент, когда наш официант поставил на столик две тарелочки со стеблями изумрудно-зеленой спаржи, увенчанной икрой.

– Ах… les amuse-gueule, – восторгался Янош, объяснив, что это комплементарные блюда, призванные пробудить рецепторы.

Краткая тихая консультация с официантом довершила наш заказ. Я узнал только слово «canard» – утку. Ученый клоун казался очень довольным собой.

Как только нам откупорили и разлили хрустящее белое вино и мы снова остались наедине, я рассказал Сабору, как много узнал из его книги.

– Пока Берроуз мне ее не одолжил, я и понятия не имел, что у нас с тобой одинаковая цель. – Я пододвинул к нему по столу два снимка Цифера. – Я разыскиваю этого человека.

– Очередной дьяволопоклонник? – усмехнулся Сабор.

– Кое-кто похуже.

Я рассказал кое-что из предыстории и подписал псевдонимы Цифера на соответствующих фото, добавив телефонный номер café-tabac.

– Позвони, если вдруг с ним пересечешься, – сказал я.

– Почему ты думаешь, что я могу водить компанию с обычным фокусником из мюзик-холлов?

– В докторе Цифере нет ничего обычного. Его нельзя недооценивать. В твоей книге есть над чем задуматься, но на самом деле я не очень интересуюсь прошлым. Я хочу знать, что творится сейчас. Я искал Цифера и в Пасхальное воскресенье попал на черную мессу в катакомбах. Обрядом руководил рукоположенный священник, а не какой-то там расстрига. Через него я вышел на человека, который дал мне этот талисман на удачу. Высокопоставленная шишка в церковной иерархии. То, о чем ты писал, не древняя история. Это происходит здесь и сейчас, прямо у тебя под носом.

Глаза ошарашенного ученого широко раскрылись за очками, губы выкатились, как у золотой рыбки, пока он хватал слова. Официант молча поставил перед нами по миске с золотой каймой. В каждой была пара круглых жареных кусочков, залитых соусом Морне. И снова еда перевесила все.

– Первое блюдо! – объявил Янош. – Quennelles des brochet. Великолепные рыбные кнели – если точнее, муслин, – на подушке из грибного дюкселя.

– Что за рыба-то хоть?

– Brochet. Как это по-английски? Щука!

Легкие и бархатистые кнели напомнили мне фаршированную рыбу в «Карнеги-Дели». Только еще с сырным соусом Морне.

– Замечательно, – сказал я.

– Рецепт отца владельца, вариация оригинального творения Эскофье[237]. – Сабор промокнул губы салфеткой. – Мне интересно знать имя этого священника. А также его руководителя.

– Уж не сомневаюсь. – Я подмел остатки вареных щучьих кнелей. – Может, мы договоримся.

– Я работаю над новой книгой. О том, что происходит у меня под носом здесь и сейчас. Я не могу предложить достойной компенсации. Только удовлетворение от разоблачения древнего преступления.

– Найди Цифера – и мы в расчете. Я расскажу все, что знаю.

Сабор сложил фотографии и убрал во внутренний карман пиджака.

– Понимаю. Значит, теперь мне необходимо cherchez l’homme[238]. – Он достал кошелек и извлек из него визитку. – Вот. Если пожелаешь со мной связаться.

Я осмотрел визитку Сабора. Между его именем, целым рекламным баннером из академических аббревиатур сверху и адресом с телефонным номером вдоль нижнего края одно тисненное слово провозглашало: «Филолог». Я положил карточку в сумку.

– Теперь знаю, кому позвонить, когда захочется говорить на латинском покрасивше, – сказал я.

– Покраси́вее, – шепнул Янош.

Я уже был сыт по горло его выпендрежем и пробормотал «Похренсивее», чтобы он заткнулся.

Мы допили вино. Помощник официанта – басбой – унес пустые миски в тот же миг, когда из-под земли выросли официант и сомелье. Хореография обслуживания была плавная, как в танце. Наш официант пришел в белом фартуке под смокингом. У него было накрытое серебряное сервировочное блюдо, и он поднял крышку-купол с драматическим жестом, явив идеально зажаренную утку с хрустящей кожицей древесно-коричневого оттенка.

– Superbe![239] – восторгался Сабор. – Следи внимательно, Джонни. La préparation du canard au sang[240]. Великолепный и макабрический момент кулинарной драмы.

Басбой подкатил к столу тележку под белой скатертью. На ней было что-то вроде жаровни или мармита с крышкой и гигантское серебряное устройство с большим вентилем сверху. Венгр вернулся в свою стихию – разглагольствовал о еде. Изо всех сил стараясь его игнорировать, я смотрел, как официант поставил сервировочное блюдо и принялся за утку. Отрезав грудку и ноги, он распотрошил и четвертовал тушку. Печень приберег, а все остальное, включая сердце и остальную требуху, сбросил в, как я понял только теперь, огромный пресс и вращал большое колесо сверху, чтобы смять кости, кишки и прочее со слышным хрустом. В сотейник заструились кровь и соки органов.

– Мадера… коньяк fine de Champagne…[241] – бубнил Сабор, пока официант заливал по очереди спиртные напитки в соус, гревшийся над жаровней.

Как все худшие зануды, мой помпезный филолог расстарался описать то, что измученный слушатель и так уже видит.

Сомелье представил Сабору вино в плетеной корзинке, получил одобрительный кивок и с особой осторожностью откупорил бутылку. Плеснул глоток для дегустации. Янош поболтал бокалом красного под носом, сделал осторожный глоток. Глаза у него закатились, как у человека, вознесенного на крыльях любви.

– Кот-де-Нюи, – сказал он с придыханием чистейшего удовольствия. – «Романе-Конти Гран Крю», 1940-й. Ты не отведаешь бургундского лучше.

Сомелье наполнил мой хрупкий бокал, и я пережил похожую вкусовую оргию.

– Замечательно.

Венгр умел выбирать.

– В 1945 году в домене[242] выкорчевали все старые лозы. Филлоксера[243]. «Романе-Конти» не выпускали новый винтаж еще семь лет.

Сабор нудел о чудесах его любимого вина. Я отключился от разговора и сосредоточился на том, как наш официант готовит кровяной соус. Он размазал утиную печень в густеющую массу и выдавил в нее лимон. Нарезав грудку, он разлил вокруг кусочков глубокие лужицы соуса – темные, как шоколад, – и подал тарелки на стол. Рядом басбой поставил две корзинки из серебряной проволоки. Там угнездились какие-то золотые булочки.

– Ах, les magrets, – продолжал Янош, – avec pommes de terre soufflées[244].

Глядеть особо было не на что: утиное мясо прожарки «рейр», залитое густым соусом древесного оттенка. Так посмотреть – вроде бы очередной сет какой-нибудь забегаловки. Доказательство качества для меня всегда было на зубцах вилки. Canard au sang в миллион раз превзошел все мои критерии. Утиное мясо – влажное и нежное, вкус усовершенствован металлической ноткой крови в землистом соусе. Из-за столь дикой и примитивной еды в столь элегантном окружении на ум пришли каннибалы, пожирающие королевскую семью в дворцовой столовой. Сабор ел с закрытыми глазами, тихо постанывая. Я словно подслушивал у спальни.

Не считая превосходной еды и скоростного перевода с латыни, мои вложения в Сабора не окупались. Он больше узнал от меня, а не наоборот. Пока мы ели, много не наговорили – только изредка мурчал от удовольствия Янош и поддакивал я.

– Тебе понравится следующее блюдо, – сказал он, когда официант забрал наши тарелки.

Я не ответил, чувствуя себя в дураках из-за того, что так хлопотал за такие жалкие результаты.

– Что насчет Папы? – выпалил я, желая наскрести хоть какие-то сведения из сусеков ученого-гурмана. – Думаешь, тоже дьяволопоклонник?

– Праведный Иоанн XXIII? Он носит идеальную маску святости. Непревзойденная маскировка, будь он сатанистом. Его предшественник, Эудженио Пачелли, немало бы приобрел от подобного набожного камуфляжа.

– Пий номер двенадцать. Имя выбрал правильное[245].

– Ужасный человек, якшавшийся с нацистами. Как можно сомневаться в его злодейских верованиях? Пачелли подписал Конкордат, когда был кардиналом и государственным секретарем Ватикана. Из-за одного уже пакта Святого Престола с Гитлером на него указует обвиняющий перст. Пачелли сделал ряд антисемитских заявлений, когда служил папским нунцием в Германии, – очередное доказательство его черной натуры.

– А что насчет тебя? – спросил я. – Веришь в Бога? Или рай? Ад? Хоть во что?

– Я верю в пари Паскаля.

– Это что?

– Блез Паскаль был французским философом семнадцатого века. А также физиком и математиком. Его самая известная работа – его же последняя. Pensées, недописанная при жизни. Переводится как «Мысли». В ней Паскаль постулировал свое «пари». Все человечество ставит свою жизнь на существование Бога. Ставки бесконечны. Либо вечность блаженства в раю, либо вечное проклятье в аду. Паскаль заявлял, что если есть хоть малейший шанс существования Бога, то рациональный человек должен ставить на Него. Он получит все, если выиграет, и ничего не потеряет, если нет.

– Я ставлю только на верняк, – сказал я.

– В таком случае, Джонни, твоя лучшая ставка – на смерть.

Сабор прекратил пустословие, стоило официанту поставить перед ним блюдо. У этого типа могучий мозг принимал приказы от бездонного брюха. Я получил то же блюдо – жареную утиную ножку в сопровождении беарнского соуса и зеленого салата. Янош вгрызся и снова начал постанывать.

– Почему ты так уверен, что у Папы Иоанна рыльце не в пушку? – вклинился я.

– Ты же читал мою книгу? – Непонятно, что вызвало неудовольствие на лице Сабора: то, что его оторвали от еды, или то, что читатель не понял его труд. – Каждому Папе вовсе необязательно сотрудничать с Сатаной. Хорошим человеком с чистой душой могут легко манипулировать дьявольские советники. Правильное слово, нашептанное кардиналом-дьяволопоклонником. То же относится к любому главе государства.

– Логично. Эта большая шишка, про которую я рассказывал, – кардинал.

Янош отложил вилку – сразу ясно, что эта тема для него волнующая.

– Я так и подозревал. Как мне убедить тебя выдать его имя?

– Никак. Пока сиди ровно.

– Я спрашиваю лишь ради своих исследований.

– Слушай, профессор, я тебе не долбаный ассистент. У меня своих забот полон рот. Когда придет время, я поделюсь тем, что знаю.

Сабор не ответил, и вторую порцию утки мы доели в молчании. Когда осталась только косточка, венгр почмокал губами.

– Ah, délicieux, – вздохнул он, отодвигая тарелку. – А теперь сырная тележка – и можно подумать о десерте.

Это стало последней каплей. Хватит с меня этого прожорливого сукина сына.

– На хрен сыр! – Я положил сумку на колени, думая, как уйти от этого дорогостоящего пустозвона хоть в чем-то поумнее, чем пришел. – Смотри сюда.

Я передал Сабору лист из отеля «Вандом» с оттиском старой монеты из стенного сейфа Крузмарка. Челюсть моего любимого венгра отпала, будто он собрался проглотить бумагу целиком, как какое-то деликатесное лакомство. Страница задрожала у него в руках, пока он вглядывался в два изображения.

– Где ты это взял? – резко спросил он.

– Не твое дело, блин! Здесь я задаю вопросы, забыл?

– Эта монета принадлежит тебе?

– Ты не слушаешь, док? Сегодня я тебя ужинаю. Уговор был, что за это я получу доступ к твоему мозгу. Так что трави. Что тут? Почему тебе не насрать на эту штуку? И не гони порожняк, что это просто старый тирский шекель. Это я без тебя знаю.

Сабор разгладил страницу на скатерти, постучав пальцем по первому из оттисков.

– Это действительно тирский шекель, – сказал он, как будто задыхаясь, – но не просто старая монета. Это одна из тридцати серебряных монет, которыми заплатили Иуде за предательство Иисуса из Назарета.

Глава 25

Так и хотелось прибить мелкого клоуна. Никто не бесит меня больше, чем шарлатаны. Я поборол желание воткнуть вилку Сабору в язык.

– Чушь! – прошипел я.

Мой с трудом сдерживаемый гнев напугал профессоришку.

– Н-нет… Нет, – начал заикаться он. – Заверяю, что тридцать личностей, владеющих этими монетами, считают это за правду. – Он показал на «I. I.», высеченные на профиле Мелькарта. – Это инициалы Иуды Искариота. Хотя на английском его имя пишется «Judas Iscariot», в классическом латинском алфавите нет буквы «J». Имя пишется I-u-d-a-s и произносится «Юдас» как на древнегреческом, так и на латыни.

– Что насчет римской цифры с другой стороны? Тринадцать значит что-то конкретное?

– Я мог бы сказать, что это не твое дело. Эти монеты – в сердце моего важного замысла, который, надеюсь, перерастет в следующую книгу. – Сабор медленно сделал глоток. – Возможно, для нас будет взаимовыгодно объединить усилия.

– Это как?

– Я расскажу историю серебра Иуды Искариота, насколько она мне известна на данный момент. Взамен ты раскроешь имя владельца монеты номер тринадцать и кардинала, о котором ты говорил.

– Не пойдет, док. – Я всласть потянул время, закуривая «Лаки». – С моей стороны кажется, что я могу предложить больше. – Очередная пауза, чтобы глубоко затянуться. – Итак, – сказал я, медленно выдыхая, – выкладывай все. Если мне понравится, может, мы и задружимся.

– Ты ничего не знаешь о монете. Полагаю, мы преследуем разные цели. Расскажи больше о человеке, которого ты ищешь, на фотографии. Какую роль он играет в нашей общей драме?

– Ну я же сказал – никаких вопросов, профессор. Но в этот раз так и быть, побалую. Ты ищешь дьяволопоклонников, n’est-ce pas? Найди доктора Цифера – он же Эль Сифр или черт знает, как он себя сейчас еще зовет, – и влезешь в дьявольщину по уши.

Официант покатил к нам сырную тележку. Я махнул рукой, чтобы он держался подальше.

– Mais, le fromage…[246] – Сабор надулся, как ребенок, которого отправили спать без сладкого. – Quel dommage!

– Забудь, – сказал я. – Потом можешь хоть обожраться своим beaucoup de fromage, но сперва трави про монету.

Венгр тоскливо уставился вслед удаляющейся тележке.

– Ах, bien, без сыра можно считать, что и трапезы не было. Я расскажу все, что знаю. После смерти Иуды Искариота – будь то самоубийство через повешение или распятие на месте Иисуса, если верить Варавве, – этими кровавыми деньгами, тридцатью кусочками серебра, завладел Сатана. У Христа было двенадцать апостолов и бессчетное число учеников, которые последовали за ними. Дьяволу требовались собственные апостолы. Слуги зла, распространяющие его послание и подающие советы. Он выбрал тридцать самых порочных людей на земле и вручил каждому тирский шекель. Веками эти тридцать собирались и держали совет. Вплоть до этого дня монеты передаются преемникам, которых выбирает сам Сатана.

– С чего ты взял, что это не безумная сказочка?

– Потому что я видел все собственными глазами. Семь лет назад, вскоре после публикации моей книги, ко мне пришел молодой человек. Это был личный секретарь важного европейского дипломата, посла во Франции из соседней страны. Естественно, я не могу предоставить имена или национальность по той же причине, по которой ты не делишься своей информацией. Молодой человек прочел «Имя мне легион» и разыскал меня, потому что знал, что я поверю в его историю.

Послу принадлежал шекель Иуды – один из тридцати пресловутых кусочков серебра. Его монета носила номер 26. Он держал его в своем кабинете в реликварии из золота и хрусталя. Как секретарь посла молодой человек организовывал его деловой календарь и поездки. Естественно, он отмечал любое отклонение от дипломатического маршрута. Четыре раза в году посол покидал посольство для внеочередных командировок, не совещаясь с секретарем. Молодой человек вел записи и обнаружил, что эти отлучки происходят, как по часам, каждое затмение и равноденствие. Каждый раз, когда посол отправлялся на свою тайную вылазку, монета Иуды пропадала из реликвария.

Секретарь поддался любопытству. В одной из таинственных поездок он проследил за послом. Кажется, на зимнее солнцестояние. Молодой человек замаскировался с помощью парика и усов, сел с послом на поезд в Рим. Интересно, что этот важный сановник не взял место первого класса в ночном экспрессе Кале – Рим, а заказал купе первого класса на поезде, который прибывает больше чем на четыре часа позже. Возможно, он боялся быть узнанным. У Нового вокзала Термини посла ждала частная машина. Секретарь проследовал за ним на такси до «Эксельсиора» на виа Венето. Он не мог позволить себе такой дорогой отель и остался в вестибюле. Тебе знаком «Эксельсиор»?

– Никогда не был в Риме, – сказал я.

– Настоящие дворцовые палаты, вестибюль огромен. Достойно короля. Мой молодой секретарь был очень хорошо одет и не бросался в глаза в подобном окружении. Секретные поездки посла никогда не длились больше двух дней. Его фактотум сказал мне, что готов был прождать всю ночь, если потребуется. В качестве маскировки он принес с собой книгу. Молодой человек оставался на месте несколько часов. И незадолго до полуночи поразился тому, что посол появился в вестибюле в длинной сутане, одетый как священник.

– Двинул на черную мессу? – Мое собственное любопытство, наверное, уже сгубило всех кошек в Париже.

– Нет, в куда более интригующем направлении, это я обещаю. Перед «Эксельсиором» пассажиров всегда ждут такси. Секретарь сел в одно из них и отправился за машиной посла. Они пересекли Тибр по мосту Кавур. Их целью был Ватикан. Когда машина посла свернула к Порта Санта Анна и остановилась перед швейцарской гвардией, молодой человек вышел из такси. Он приблизился и увидел, что пассажир на заднем сиденье показал вместо документов какой-то маленький предмет.

– Монету?

– Да. Впрочем, секретарь был слишком далеко, чтобы быть уверенным. За машиной посла остановился черный лимузин. Тут секретарь прошел мимо ворот как раз вовремя, чтобы заметить, как кто-то показывает швейцарскому караулу серебряную монету. Прибыла очередная длинная черная машина, и секретарь прошелся снова. Стараясь не высовываться, так вы выражаетесь?

Он разглядел, как посол выходит из автомобиля перед Торрионе ди Никколо V. Это сторожевая башня XV века, построенная у стен дворца Сикста V. Древнее здание, практически спрятанное из виду за казармами Швейцарской гвардии. Под некоторыми углами ее можно разглядеть с улицы. Секретарь решил, что это был посол. Человек, которого он видел, скрыл лицо остроконечным черным капюшоном и надел черные перчатки.

– Капюшон и перчатки?

– Да. Как средневековый палач.

– Умно. С перчатками не остается отпечатков. Идеально для тайного общества.

– Облачение Собора явно предшествует опознанию людей по отпечаткам. Тем не менее это удобное совпадение. Посол вошел в башню Николая V, за ним тут же последовал пассажир из следующего лимузина, ожидавшего в очереди, в таких же капюшоне и перчатках.

По виа ди Порта Анджелика вытянулась длинная процессия из автомобилей класса люкс, въезжая в Ватикан по одному. Молодой секретарь решил, что пре-дусмотрительным будет просто продолжать идти. Он взял такси прямо до вокзала и сел на первый ранний утренний поезд обратно в Париж.

– Что происходит в этой башне?

– Проводится Собор Тридцати.

– Это что еще за чертовщина?

– Лучше и не скажешь, Джонни. Помни, я сказал, что Сатана выбрал тридцать порочных людей, чтобы они стали его апостольским советом, и выдал каждому по одной из тридцати серебряных монет, уплаченных Иуде. Это был первоначальный Собор Тридцати, и он существует по сей день. Когда один из членов умирает, дьявол выбирает преемника, и пронумерованная монета переходит следующему.

– Откуда такая уверенность? Все, что видел твой пронырливый секретарь, – как посол в прикиде куклуксклановца зашел в башню. Может, он просто член какого-нибудь тайного католического братства.

Янош медленно отпил вино.

– Превосходное замечание, Джонни. Если бы он больше ничего не видел, мы бы до сих пор блуждали в потемках. Для внешнего мира Собора Тридцати не существует.

– Что ты хочешь сказать? Секретарь попал внутрь?

– Терпение. Выслушай меня. По возвращении в Париж молодой человек пребывал в замешательстве. Он тоже заподозрил, что всего лишь стал свидетелем собрания древнего рыцарского общества, такого как Константиновский орден Святого Георгия. У него не было представлений о религиозных убеждениях своего нанимателя. Поскольку посол представлял преимущественно протестантскую страну, секретарь удивился тому, что его начальник оказался католиком. Так секретарь подумал на тот момент. Среди множества европейских газет, которые дипломат читал каждый день, была «Оссерваторе Романо» – официальный печатный орган Святого Престола. После возвращения из Рима мой самонареченный секретный агент взял за правило проверять ежедневное итальянское издание.

Секретарь больше не отправлялся за послом в Ватикан. Вместо этого он втайне искал намеки, которые могли бы дать правдоподобное объяснение увиденному. Молодой человек нашел спрятанное в дальнем углу чулана в спальне жреческое убранство с черным капюшоном и перчатками. Он следил за командировочным календарем посольства. Хотя поездки в Рим никогда не отмечались официально, посол отправлялся туда с каждым новым временем года.

Равноденствия и затмения были поводами для древних языческих торжеств еще до зари летописной истории. Они известны как «квартальные дни». Четыре срединных точки между ними – «кросс-квартальные дни» – тоже освященные временем языческие праздники. К примеру, Белтайн, иначе называемый Вальпургиевой ночью. Он же известен неязычникам как праздник мая. Собор Тридцати встречается и в кросс-квартальные праздники. Чтобы замаскировать сатанинское происхождение, Матушка Церковь заменила их на христианские. Йоль стал Рождеством. Остара теперь Пасха.

После некоторых поездок в Ватикан посол возвращался в Рим на следующей же неделе. Секретарь отметил, что в этих случаях на последних страницах «Оссерваторе Романо» публиковалось объявление на латыни о встрече Concilium de Triginta.

– Собор Тридцати? – спросил я, чтобы убедиться, что понял правильно.

– Да. Услышав историю секретаря, в течение следующего года я сам ездил в Рим каждый квартальный и кросс-квартальный день. Я засвидетельствовал, что наблюдения молодого человека точны.

– Все еще не понимаю, с чего вы с секретарем взяли, что видели дьявольское собрание. Вдруг это просто какое-нибудь католическое мумбо-юмбо. Какая-нибудь секретная сходка, как когда голосуют за нового Папу.

Сабор поднял указательный палец.

– Выслушай. Секретарь рассказал, что в Литу – летнее солнцестояние – забеспокоился, когда его наниматель не покинул посольство для вечернего отправления поезда в Рим. Молодой человек обошел посольство и обнаружил, что посол лежит мертвым на полу своего кабинета. Сердечный приступ? Удар? Признаков насилия не было. Ключи от кабинета были только у посла и его секретаря. Поддавшись порыву, секретарь забрал серебряный шекель из реликвария, запер дверь кабинета и тем же вечером вылетел в Рим с черной сутаной, перчатками и капюшоном. Поскольку мой агент действовал, как вы это говорите, экспромтом, чтобы удовлетворить каприз любопытства, он ничего не боялся. Что дурного в проникновении на тайную встречу католического братства? Только за полчаса до полуночи, натянув черный капюшон в лимузине, мчащемся через Арно, он почувствовал страх.

Меня захватил рассказ профессора о том, что его молодой секретный агент повидал на встрече Собора Тридцати в Ватикане.

– Я бы хотел побеседовать с этим вашим молодым человеком, – сказал я, когда он договорил. – Как его найти?

– Никак, – ответил Сабор. – После того как он пришел ко мне и рассказал свою историю, он исчез с лица земли. Не знаю, потому ли, что спрятался, или потому, что был устранен Собором Тридцати.

Не успел я спросить, как Собор догадался, что молодой секретарь – самозванец, как профессор опять поднял палец:

– Понимаешь ли, он совершил две серьезные ошибки. Во-первых, перед завершением встречи по столу пустили пергамент и атаме. Каждый участник снимал правую перчатку и надрезал указательный палец, чтобы пометить документ кровью. Кто-то всего лишь выжимал на пергамент каплю. Другие надавливали ранкой на бумагу, смазывая кровь, чтобы не оставить отпечаток. Нервничая из-за того, что за ним наблюдает весь Собор, мой молодой информатор не сообразил сымитировать увиденное и оставил четкий отпечаток. Он собственной кровью подписал смертный приговор. Во-вторых, он вылетел домой и, как только вернулся наутро в посольство, вернул шекель Иуды в реликварий, сообщив в полицию о смерти посла.

– Зря. Надо было выждать. Выставить так, будто посол съездил в Рим, вернулся на поезде и только потом крякнулся.

– И вновь твои наблюдения весьма проницательны, Джонни. – Сабор отпил дорогущего бургундского. – Это могущественные люди. Ты сделал оттиски с монеты, принадлежащей члену Собора. Он обязательно тебя убьет, если узнает, что ты сделал.

– Тот, у кого была монета, уже сам мертв.

– В этом случае его шекеля Иуды уже нет.

– О чем это ты?

– Молодой секретарь рассказал мне о последней воле посла. Тот завещал монету Sancta Sedes.

– Это что?

– Святой Престол, орган управления Католической церковью. На чтении завещания посла присутствовал представитель римской курии. В тот же день он уехал с монетой.

Тут я не понял.

– Ты же сказал, члены Собора Тридцати друг друга не знают. Полная анонимность. Тайна даже для Ватикана. Откуда там известно про ценность монеты Иуды, даже если посол ее завещал?

– Загадка, спору нет. Согласно легенде, дьявол, приняв форму человека, отобрал первоначальный собор и вручил каждому из тридцати избранных серебро Иуды Искариота. Эта история кажется мне не менее правдоподобной, чем истории о том, как Иисус поднимал мертвых или превращал воду в вино. Почему бы тогда не допустить, что дьявол до сих пор ходит по земле? Разве в таком случае он не будет приглядывать за своими избранниками? Когда кто-то умирает, дьявол уведомляет курию. Оттуда высылают эмиссара, чтобы вернуть монету. В Ватикане столько тайн.

Я налил себе еще, пока голова шла кругом от всего, что рассказал Сабор.

– Недавно должна была быть встреча Собора Тридцати.

– Да. Созыв на Остару, осеннее равноденствие, две недели назад. Двадцать первое марта, если быть точным. Была еще одна встреча на прошлой неделе. Я читал о ней в «Оссерваторе Романо». А что поистине примечательно: третье собрание назначено на сегодня.

– Что?

– Да. Ровно в полночь. Об этом в «Оссерваторе Романо» было написано на прошлой неделе. Я ежедневно слежу за объявлениями в течение почти пяти лет и еще ни разу не видел три встречи Собора одну за другой. Я уже сказал, что это беспрецедентно. Должно быть, они планируют событие огромных последствий. Остается надеяться, не начало атомной войны.

Мое сердце пошло ко дну, как «Андреа Дориа»[247]. Я не хотел в это верить. Прямо у меня под носом – и я все пропустил. Два раза подряд.

– Что еще ты знаешь? – спросил я без энтузиазма.

– Больше ничего. Это вся история, как мне ее передал мой злополучный молодой секретарь и секретный агент.

– Ну, что тогда, – сказал я, измученный сожалениями. – Видать, пришло время сыра.

Глава 26

Я вышел из ресторана в двадцать минут одиннадцатого и прогулялся к площади Сен-Мишель вдоль набережной, глядя, как на реке танцует свет. От скверного настроения красота превращалась в чистилище – в огненных змей, ползающих по Стиксу. После рукопожатия Сабор направился в противоположном направлении без слова благодарности, нырнул в мрачные кишки Quartier Latin[248]. Утиное пиршество обошлось мне в пятнадцать тысяч франков. Тридцать баксов. Сведения о монете Крузмарка стоили того. Тринадцатый номер в Соборе Тридцати. Выбранный собственноручно Луи Цифером.

Монета Иуды принадлежала мне. С ней тринадцатым членом был я. Собор Тридцати встретится через полтора часа. В Риме. С тем же успехом они могли бы встречаться и на долбаной луне. Ну почему я не пересекся с Сабором на прошлой неделе? Прижучил бы Цифера уже сегодня или еще раньше. Осеннее равноденствие пришло и ушло. Неделя перед Пасхой. Последняя Вечеря была на Седер Песах. Евреи пользовались лунным календарем, так что праздники каждый год сдвигались. Эти сатанинские сволочи провели встречу на Остару две недели назад. Почему же Крузмарка там не было? Почему он остался в Нью-Йорке, когда его ждали в Риме?

Сабор говорил, его секретарь-шпион видел на собрании, которое он посетил, пустые места. Может, если Крузмарк не пришел, в этом нет ничего особенного. У него только что убили дочь, в его личные дела совал нос частный сыщик. Не стоило рисковать разоблачением своего дьяволопоклонничества ради поездки в Рим. Теперь уже слишком поздно. Он мертвее младенца с перерезанной глоткой. Интересно, почему я не видел его некролог в «Геральд Трибьюн». Я читал ее каждый день – ну, почти каждый. Должна же международная газета осветить кончину корабельного магната, который занимался бизнесом по всему миру. Может, Крузмарк считается только пропавшим без вести. Может, его труп разорвало на клочки. Может, крысы сожрали улики. Если бы. Я, как самый умный, послал пленку с черной мессой в офис прокурора. Там наверняка вовсю ищут Итана Крузмарка у заброшенной станции «Восемнадцатая улица».

Для меня монета Иуды имела ценность только в том случае, если миллионер-судовладелец жив. Пропавший – тоже ничего. Главное – жив. Как только его объявят мертвым и зачитают завещание, ребята из Ватикана приедут за монетой и обнаружат, что ее украли. С этого момента тот, кто носит номер тринадцать, – меченый. Показаться с ней в башне Николая V – как подписать приговор.

Я поймал такси до «Барона Самеди». Вуду-представление еще не началось. Нашел Бижу в баре, за делами. От ее вида в красном платье без бретелек захватывало дух. Я страстно поцеловал Бижу прямо на глазах бармена, те аж вылезли из орбит от удивления.

– Tu es mon trêsor[249], – сказал я.

– Menteur, – ответила она.

«Лжец» стало ее любимым ласковым прозвищем для меня. Мало же она на самом деле знала. Бижу чмокнула меня в щеку, куснула за мочку, нашептывая обещания того, что будет в спальне наверху.

– Сперва пара одолжений.

– Parle français, cherie[250], – приказала она.

– Avez-vous un.. un… je ne sais le mot propre en français. Un rouge[251] свеча?

– Bougie, – подсказала Бижу. Не спрашивая, зачем мне вдруг понадобилась свеча, она сказала, что у нее найдется любой цвет, и послала официанта за красной. – Quoi d’autre?[252]

– Давай-ка лучше по-английски, ma douce[253]. Где найти ближайшего круглосуточного газетчика?

– А, oui. На другой стороне Ле-Аль. На Монмартре, напротив Святого Евстахия.

Из ниоткуда материализовался официант и отдал хозяйке низенькую красную свечу.

– Iras-tu prier pour moi? – пошутила Бижу, передавая ее мне. Спрашивала, не за нее ли я собрался ставить свечу.

– Je t’adore seulement. – Я хотел сказать, что поклоняюсь только ей. Правда, сам не знал до конца, что сказал.

– Menteur… – улыбнулась она.

Я поцеловал ее полуночно-черную щеку и сказал, что мы еще увидимся после закрытия.

Я пересек Ле-Аль по рю Бальтар между светящимися стеклянными павильонами. Как раз начал оживать большой оптовый рынок с поставками со всей Франции. Дальше газетный киоск без внешней стенки встретил интерьером, где с трех сторон от пола до потолка висели передовицами газеты и журналы. Я попросил у хозяина «Оссерваторе Романо». Этот ватиканский таблоид был на итальянском, который я знал только по меню с Малберри-стрит. Я зашел в кафе и потягивал бренди с водой, медленно листая страницы. И вдруг – нате вам. Все, как и говорил Сабор. Сердце екнуло. XXX. Римские цифры в заголовке объявления на латыни. Для меня – просто набор слов. Я заметил «Concilium de Triginta» только потому, что это говорил венгерский профессор во время своей лекции за ужином. Мне нужно было знать, что там, в этом послании. Я позвонил Сабору с таксофона в конце кафе.

– Янош? Это Джонни.

– Джонни, я пытался тебе дозвониться, но по твоему номеру никто не отвечает.

– Моя телефонная служба не работает по ночам. Читал газеты?

– Конечно. Купил по дороге домой. Там объявление.

– Видел-видел. Что, еще встреча?

– Да, в полночь в следующую среду. Это беспрецедентно. Четыре подряд.

– Я отправлюсь на эту встречу. У меня есть монета. Шекель Иуды номер тринадцать. Проблема только в том, что я в латыни не бум-бум. Как ни жаль это признавать, но мне нужна твоя помощь.

– Это же… incroyable[254]. Как я могу тебе верить?

– Я же показывал оттиск. Как я его сделал, по-твоему? У меня есть монета, чтобы войти. А вот чтобы выйти, мне нужен ты и твоя помощь.

– И что я получу взамен?

– Книжку свою допишешь. Я перескажу тебе все, что узнаю.

– Но много ли ты узнаешь, если не поймешь ни слова?

– Пойду с жучком. Твое дело – перевести пленки.

– Я кое-что понимаю в шпионаже, Джонни. Уверен ли ты, что твоего опыта шоумена достаточно для этой работы?

– Уж это предоставь мне, профессор.

Мы договорились встретиться в «Кафе Флор» завтра утром в девять.

Я свернул газету и направился в ночь, к реке, – причем внезапно в настроении веселее не бывает. В голове забегали мысли о Цифере. Сабор назвал четвертую встречу Собора Тридцати после Остары «беспрецедентной». Готовится что-то крупное. Что-то такое, что не обойдется без личного присутствия владыки Люцифера. Дайте мне чистый обзор через круглый стол – и я вынесу ему мозги. Как камикадзе, умру счастливым.

Я прошел по набережной на правом берегу Сены до моста Искусств напротив Лувра. Там оказалось безлюдно. Уличные фонари по бокам, стоящие попарно через интервалы, создавали на железном пешеходном мостике чередующиеся области света и тьмы. К западу высоко над Эйфелевой башней висела серебряная щепка заходящей луны. Я запалил красную свечку зажигалкой и поставил на плоский железный поручень. Пламя замерцало от мягкого бриза, задувшего вниз по течению.

Достал из сумки чернильный талисман кардинала Латура, подержал уголок над огоньком. Бумага загорелась. Я зачитал слова на латыни, которые написал внизу страницы Латур: «Adiuva me, Mater Luna. Viam monstra. Lux tua nos ducat». Пока я снова и снова повторял слова, во мне гудела древняя сила.

Глава 27

Поднявшись по лестнице со станции метро «Мадлен» навстречу дневному свету, в полпервого на следующий день, я думал о легендарном греческом молодчике, который сгонял в ад и обратно. Пару лет назад на Бродвее провалилась пьеса Теннесси Уильямса о нем. Орфей спустился в преисподнюю, чтобы спасти любимую. Я попытался вспомнить имя его крошки. Никак. Сгинуло, как все мое прошлое. У Орфея все пошло не по плану, но он все же смотался от Аида с нетронутой душой. А я продал свою никчемную душу дьяволу. Здесь Орфею было чем похвастаться. Может, когда я убью Цифера, все сделки обнулятся. Может, кровавое искупление спишет мой долг.

Несмотря на помпезную и заумную манеру Сабора, этим утром к нему претензий не было. Он не только дал первый урок латыни за кофе и круассанами во «Флор» и предложил продолжить обучение завтра за ужином, но и порекомендовал портного по пошиву церковных облачений, который только что обмерил меня для черной сутаны, плаща и капюшона, необходимых для встречи Собора Тридцати. Минус пункт из списка. Мне все еще нужно было заглянуть к «Кригман и сыновья» на рю Бальзак – поставщику средств наблюдения, которого тоже посоветовал профессор. Но сперва надо было нанести визит в банк на Вандомской площади, в паре шагов от меня.

Свернув за угол с рю Сент-Оноре, я решил проверить почту в отеле. Когда я зашел, мой любимый консьерж беседовал с клиентом, так что я направился прямиком к стойке регистрации. Когда я назвался и попросил пришедшую почту, клерк сказал подождать. Зашел в кабинет и вернулся с мрачным мужчиной в сером деловом костюме, который держал обеими руками конверт. Вручил его мне, не говоря ни слова. Конверт с тиснением отеля «Вандом». Спереди кто-то надписал «Фаворит».

Я разорвал конверт, чувствуя на себе осуждающие взгляды управляющего, клерка и даже пары посыльных в форме. Вердикт уже был вынесен. Из конверта я достал визитку. Дешевка, без тиснения. Но важно не это. Важно то, что это обещало большие неприятности. Я уставился на имя и адрес, стараясь не дрогнуть, словно статуя. За стойкой все явно не раз прочитали, что было на визитке. Наверное, уже посмеялись, что за их солидным клиентом гоняется «déclassé»[255] нью-йоркский коп. Это как поймать важную персону за перепихоном с горничной.

Лейтенант Дэниэл П. Стерн

Уголовный розыск

23-й полицейский участок

Западная Тридцатая улица, 134–138

Нью-Йорк 1, TNY

PE6–5305

На тыльной стороне визитки Стерн оставил короткую записку:

Мистер Фаворит, нам нужно срочно поговорить по делу об убийстве. Я остановился в отеле «Плат д’Итан», ул. Меле, 69. Свяжитесь со мной. Тел. ARC77–95.

Он подписался «Стерн» – резко, как укус пса. Словно утопленник, у которого жизнь мелькает перед глазами, когда он уходит на дно, я за долю секунды понял планы Стерна. Тело Уоррена Вагнера-младшего нашли в мужском туалете в Айдлуайлде. Его отец был моим агентом. В один день с убийством Вагнера-младшего Джонни Фаворит сел на борт самолета в Париж. Стерн пару недель складывал два и два.

– Merci, – сказал я управляющему отеля.

– Вы должны понять, мсье Фаворит, – ответил он на английском, выговаривая каждое слово, как дипломат, – отель «Вандом» не привык к тому, чтобы полицейские грубо нарушали порядок у стойки регистрации.

Я все отлично понял – представил идиотскую истерику Стерна, когда кучка заносчивых лягушатников обращалась с ним, как с дураком-полицейским, коим он и являлся.

– Приношу свои извинения, – сказал я.

– Мы это ценим. Нам очень жаль, что «Вандом» больше не может хранить вашу почту, мсье Фаворит. Вся будущая корреспонденция будет направлена в «Американ Экспресс Компани» на рю Скриб, 11.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал я, сдерживая желание врезать ему по наглой роже. – Последний вопрос, если позволите. Когда детектив оставил это сообщение?

– Вчера вечером. Не могу назвать конкретный час со всей уверенностью.

– Bien. – Я кратко кивнул мажордому и развернулся на каблуке, медленно двинулся по вестибюлю, чтобы продемонстрировать, что меня не прогнали взашей.

Консьерж оказался не занят. Я задержался у его стойки и обменялся обычными любезностями. Он заверил, что о Натасе новостей не было. Я сказал, что наша сделка еще в силе, и ушел из отеля как ни в чем не бывало.

Пока я переходил через площадь к банку, в голове носились мысли о Стерне. Я знал, что сегодня он еще вернется в «Вандом», чтобы узнать, получил я его сообщение или нет. Мне повезло, что он не заглянул пару минут назад. Нужно было оставаться на два скачка впереди. Пока Стерн еле брел – по шагу вслепую, как типичный тупой легавый, – я планировал каждый ход в деталях, как в шахматах. Умные ставят на победителя. В эндшпиле шах и мат объявлю я.

Я вышел из «Гарантийного фонда Моргана» с двумя тысячами баксов в кармане, уже почти ожидая увидеть, как лейтенант Стерн топает на Вандомскую площадь с другой стороны. Нужно было связаться с ним немедленно и позаботиться, чтобы встреча прошла на моих условиях. Было время обеда. Копы не любят нарушать режим питания. Самое время позвонить в его отель.

Таксофоны были в каждой Poste города. В банке я спросил дорогу до ближайшей. В почте на улице Капуцинок нашел в кармане жетон, набрал «Плат д’Итан» и попросил Стерна. Голос на другом конце ответил: «Moment». Я ждал, пока там позвонят в номер. Мне сообщили, что мсье Стерн не отвечает. Ключ мсье Стерна остался на стойке, значит, он ушел.

– Voudriez-vous laisser un message?

Не собирался оставлять хреново сообщение. Я не доверял своему французскому и боялся попасть впросак.

– Non, merci, – ответил я и повесил трубку.

Быстрый взгляд на путеводитель – и я узнал, что рю Меле находится в Третьем округе. Я вернулся до Вандомской площади и взял такси, ожидавшее перед «Ритцем». Обычно я любил точить лясы с водителем, спрашивать о достопримечательностях за окном. Во время этой поездки я игнорировал таксиста, погрузившись в свои мысли. Вид снаружи проносился незамеченным. Стерн шел по следу Гарри Ангела. Нужно не дать ему связать скрывающегося частного сыщика со знаменитой в прошлом поп-звездой. Копы всегда обходят толстосумов за километр. Мой лучший вариант – заставить его думать, что я какой-то заправила. Человек в бегах не пойдет закупаться в «Сулку».

Такси высадило меня в районе рабочего класса. В округе – ничего дорогого. Отель «Плат д’Итан» оказался простой пятиэтажкой с темным и обшарпанным вестибюлем. За изогнутой деревянной стойкой сидел лысый мужик, лицом к телефонному коммутатору и полочкам с номерами – для почты постояльцев и ключей. Подходя к стойке, я покашлял, и он поднялся. Я сказал, что ищу американца по имени Стерн. Клерк обернулся и просмотрел полочки. Всего в отеле «Плат д’Итан» было 46 номеров.

– Il n’est pas dans sa chambre, – сказал он.

Я и так знал, что никого нет дома, поэтому сказал клерку, что хочу оставить сообщение для мистера Стерна. Он достал из-под стойки конверт и отельную бумагу. За столиком в противоположном углу я начеркал дорогим пером Крузмарка короткую записку – строчными буквами на случай, если у Стерна есть образец почерка Гарри Ангела:

ЖАЛЬ, ЧТО МЫ РАЗМИНУЛИСЬ. ПРЕДЛАГАЮ ВСТРЕТИТЬСЯ ЗАВТРА ЗА ОБЕДОМ. РАЗУМЕЕТСЯ, Я УГОЩАЮ. РОВНО В ПОЛДЕНЬ В «ГРАН ВЕФУР», РЮ ДЕ БОЖОЛЕ, 17.

ИСКРЕННЕ ВАШ,

Джон Фаворит.

Я аккуратно запечатал конверт, чтобы клерк понял, что письмо личное. Он забрал его с показным безразличием, сунул на полочку № 33, где висел сувальдный ключ с латунным жетоном. Сам того не зная, этот толоконный лоб только что рассказал мне все, что я хотел знать.

На улице я помахал такси и сказал водителю: «Американ Экспресс», – решив, что он и сам знает адрес. «Гран Вефур» для завтрашнего обеда я выбрал потому, что такое место дешевка вроде Стерна в жизни не сможет себе позволить. Я побывал там на прошлой неделе. Переливающаяся шкатулка с драгоценностями, один из старейших ресторанов в Париже. Стерн будет не в своей тарелке. Что мне и нужно. Я планировал нацепить шмотки, на которые не хватит всей его месячной зарплаты. Самым большим затруднением был нос. Я знал, что Стерн сфокусируется на моем раздутом шнобеле – может, проведет аналогию с изуродованным клювом Гарри Ангела. На ум пришло несколько вариантов. У меня еще оставались косметический воск для морга и тональный карандаш, но носопырку этим никак не переделаешь. Стерн раскусит мой грим в мгновение ока. Можно налепить бинт. Притвориться, что ушибся. Дурацкая мысль. Зачем привлекать внимание к изъяну, который я хотел спрятать? Чаще всего лучший ход – это блеф. Сунуть перекошенный пятак прямо в лицо Стерну.

Еще у меня была заросшая версия ежика Гарри Ангела. И неважно, что она платиновая, как шевелюра Джин Харлоу. Стерн первым делом срисует, что я крашеный. Лучше надеть парик. Тот, который совпадает с фотографией в паспорте. Паспорт-то он у меня попросит первым делом. Парик был первоклассным, из настоящих человеческих волос. Влетел Эрни Кавалеро в копеечку. Стерн ни за что не догадается, что это фальшивка, если только не сдернет с головы.

Нужно запомнить фальшивые штемпели, которые я набил в своем фальшивом паспорте, – притвориться, будто я был за границей во время убийств, которые вешают на Гарри Ангела. Нужно изобрести правдоподобную историю о воображаемых путешествиях за прошлый год. Всяко проще, чем учить латынь.

Мы остановились перед домом № 11 по Скриб напротив расползающегося свадебного торта, который водитель назвал «Le Palais Garnier, l’Opéra de Paris»[256]. Я подавил желание пошутить про Призрака оперы и только сказал, что здание выглядит «tres jolie»[257]. Прошел через двойные стеклянные двери. Офис «Американ Экспресс» был заполнен туристами. Я нашел знак с надписью «Информация» и сказал улыбающейся дамочке за стойкой, что хочу открыть счет. Еще я собирался купить значительное количество дорожных чеков и приобрести билет. Ее улыбка просияла, и она сообщила, в каких отделах мне помогут. Корпоративные двери распахнулись, как врата в ад.

В «Американ Экспресс» было первосортное турагентство. Больше для моей будущей поездки в Рим никуда заходить не понадобилось: билет в одну сторону на Римском экспрессе первого класса со спальными купе; бронь в «Эксельсиоре» на виа Венето; лимузин на ночь 11 апреля. Приятная молодая сотрудница с идеальным английским даже бровью не повела, когда я сказал, что водитель не должен знать мое имя. С блеском в глазах вручила мне написанный вручную маршрутный лист со всей информацией. Решила, я отправляюсь в какой-то пикантный секс-тур. «Желаю вам очень приятной поездки», – ослепила она улыбкой.

Я не оглядывался, направляясь к кроваво-красной лестнице. Внизу я втиснулся в одну из телефонных будок и достал визитку Армана Перрина. Это был официант из «Гран Вефур». Я закинул жетон и набрал номер.

– Bon après-midi, – заклокотал в трубке голос. – Le Grand Véfour. Je suis entièrment à votre service[258].

К моим услугам – это хорошо. Я попросил к трубке Армана Перрина.

– Moment, s’il vous plaît.

После долгого ожидания ответил другой голос – «Oui». Это был Перрин. Я сказал, что он давал мне визитку. Это вызвало немедленный скачок энтузиазма. Он понял, что я щедр на чаевые. Я сообщил, что хочу забронировать на завтра столик на двоих в час дня.

– Bien sûr, monsieur.

Я добавил Арману, что мой гость – «un gauche américain de graisse». Армана это не смутило. Он на своей работе насмотрелся на жирных грубых американцев. Встречайте Стерна, как короля, попросил я. Короля жаб. Арман меня понял. Еще один жетон в щель. Два гудка – и раздался ледяной голос.

– «Кригман Импортс».

Говорили по-английски. Я нажал кнопку соединения и сказал, что заинтересован в покупке высокоточных приборов.

– «Кригман» представляет самые передовые разработки в области миниатюрных технологий. – У говорящего был тот неопределимый европейский акцент, который одновременно напоминал о выпускнике британской частной школы и о нацисте из голливудского фильма. – Мы принимаем только по договоренности. Часы работы – с десяти до четырех, каждый день кроме воскресенья.

Была уже четверть четвертого. Самое оно для основательной закупки. Я попросил ожидать меня через десять минут и представился Джоном Фаворитом.

– Превосходно, мистер Фаворит. Мы вас ждем. Ставлю вас в известность, что некоторые товары доступны для приобретения только для уполномоченных сотрудников правоохранительных органов.

– Без проблем, – сказал я, вспомнив про почетный полицейский значок города Скенектеди, принадлежавший Гарри Ангелу, и повесил трубку.

Ровнехонько через десять минут я стоял перед зданием № 8 по рю Бальзак в стиле ар-деко. На одной из латунных табличек, скромно вделанных сбоку от двойных стеклянных дверей, было выгравировано «Kreigmann y fils; 1ère étage»[259]. С правой стороны в алькове подъезда висел маленький металлический домофон. Я нажал кнопку «Кригмана и сыновей».

Интерком затрещал. Далекий металлический голос спросил:

– Мсье Фаворит?

– Oui, – сказал я. – Ici.

В ответ электронное жужжание открыло входную дверь. Я толкнул ее и вошел в вестибюль – стерильный, как приемная в больнице. Лифт был слишком тесным, и я поднялся по мраморной лестнице на первый обитаемый этаж. У открытой двери, где латунными буквами было написано название фирмы, меня ждал долговязый человек в сером костюме идеального покроя. В нем все было серым – от глаз и редких седых волос до серебряных коротких усиков на заячьей губе. Вылитый призрак Гитлера.

– Bonjour, – сказал он, пригласив меня внутрь.

– Bonjour, мистер Кригман?.. Не против, если будем общаться по-английски?

– Ну конечно. Я не Кригман. Меня зовут Курт Витал. Отто Кригман был моим дедом.

Витал провел меня в просторный зал с шестью большими окнами, выходящими на улицу. Столько света для лавочки, придуманной для темных делишек. Почти весь паркет покрывали дорогие китайские ковры. Вдоль стен, как стражи, выстроились высокие витрины. Открытое пространство разделял ряд столов со стеклянными крышками.

– Могу я увидеть ваши документы? – Голос Витала лился, как сироп.

Я выудил из сумки паспорт. Витал изучил его, перевел взгляд на меня.

– Если не ошибаюсь, вы сказали, что служите в правоохранительных органах.

– На пенсии. – Я достал кошелек и показал значок из Скенектеди. – Занимаюсь безопасностью транснациональной корпорации. Не могу сказать название.

– Конфиденциальность – это наш бизнес, – прошептал Витал.

Он разрешил мне какое-то время побродить самому по себе. Это был дорогой супермаркет для шпионов. Я наткнулся на высокий шкаф с десятками моделей фотокамеры «Минокс» – компактных, как пачки жвачки. В другом шкафу были маленькие шпионские камеры, замаскированные под спичечные коробки, губную помаду, ручки, портсигары, прятавшиеся за пуговицами и значками. Витал бесшумно скользил позади.

– Могу я помочь найти что-либо конкретное? – справился он.

Я сказал, что внедряюсь на бизнес-конференцию предприятия-конкурента и не могу разглашать об этом подробности. Нужно что-то, чтобы записать собрание незаметно. Курт Видал знал, что мне нужно. Он подвел меня к длинному столу-витрине в центре помещения. На зеленой поверхности с бархатной подложкой, словно драгоценности в маленьких шкатулках, находилось множество миниатюрных диктофонов ненамного больше книжки в мягкой обложке. Их окружали различные аксессуары (наушники, микрофоны, ножные педали, катушки проводов).

– Серия «Минифон» от «Протоны», – сказал Витал. – Непревзойденное достижение немецкой инженерной мысли. – Он открыл боковую панель и доставал инструменты один за другим. – П-55, – тянул он, расставляя их по очереди на крышке, – «Лилипут», выпущенный как раз в прошлом году, – самое маленькое микроустройство для записи на рынке. И – подлинный шедевр – «Минифон Атташе», новейший в этой линии, образец только для ознакомления. Производство начнется в следующем году. Мы с удовольствием принимаем предзаказы.

– Следующего года я не дождусь. Мне нужно что-то прямо сейчас.

– Понимаю. Я показываю это в знак уважения. «Атташе» представляет собой великий технологический скачок в будущее. Работает на транзисторах, что исключает необходимость в микроформатных трубках. Всего одна батарея. Запись идет не на провод, а на новую магнитную ленту в компактной пластмассовой кассете.

Я ответил Виталу, что его прибамбас, похоже, самая чудная штука с тех времен, как с вавилонского конвейера сошло первое колесо.

– Но прямо сейчас, – сказал я, – я бы послушал про этого малыша.

Витал разлился серенадами о «Лилипуте» – первом транзисторном рекордере «Протоны». Это было главное отличие «Лилипута» от П-55, не считая размера. Обе машинки – ламповые проволочные микрофоны с изоляцией из магниевого сплава, на батарейках. Я спросил о максимальном времени записи. И снова размер играл значение. «Лилипут» работал на специально разработанной батарее меньшего размера и меньшей мощности, чем батареи в П-55. Здесь Витал придвинулся, как заговорщик. «Лилипут» не способен обеспечить четыре часа работы, обозначенного «Протоной».

– Более разумной оценкой будет три, – сказал он.

– Что насчет П-55?

– Стандартная модель записывает более двух с половиной часов. Долгоиграющая версия способна на пять.

– Возьму долгоиграющую. Сколько весит?

– Восемьсот грамм. Семьсот пятьдесят без батареек. Двадцать шесть унций[260].

Почти килограмм. Не самая легкая штука. Как таскать в кармане кирпич. Витал начал речь, расхваливая аксессуары. Эластичная хлопковая сбруя, чтобы закрепить устройство на груди. Маленький внешний динамик для легкости воспроизведения. Стетоскопные наушники для приватного прослушивания. Я купил все, выложив двести тридцать американских баксов налом. Самая лучшая моя покупка – пьезомикрофон, замаскированный под наручные часы, всего за шесть баксов.

Выходя из шпионской лавочки, я чувствовал себя почти готовым к столкновению с Цифером в Риме. Если удача не подведет, то это не меня нагнут в секретном ватиканском подвале.

Теперь пора подготовиться к встрече со Стерном.

Глава 28

На следующее утро я пару часов игрался с новым шпионским оборудованием, пока наконец не нацепил светлый парик и не оделся по случаю в синий двубортный костюм в тонкую полоску и бордовую шелковую рубашку с темно-зеленым галстуком от «Сулки». При деньгах и успешный, но при этом не канцелярская крыса с дневной работой. У начальника на фотографии в моем паспорте была белая рубашка. Я привесил 38-й под левую подмышку. «Дерринджер» отправился в маленький кармашек в брюках, над правым бедром. Отражение в зеркале в ванной излучало благополучие. Хотелось проверить сообщения в café-tabac, но из-за золотой шевелюры, как у Либераче, пришлось бы отвечать на слишком много вопросов Альфонса.

Далекие колокола пробили час, когда я вошел в «Гран Вефур». Меня громко приветствовал мой личный официант Арман Перрин – «Bonjour, Monsieur Favorite!» – с теплом и фамильярностью, как мы и договаривались по телефону. Я бросил взгляд в зал, сдавая куртку и сумку. В дальнем углу сидел Стерн, чах над пивом. Я знал, что он заявится пораньше. В моем сообщении говорилось «ровно в полдень», и я пришел секунда в секунду. Пусть безмозглый сыскарь думает, что я какой-то воротила, у которого время – деньги. Из тех ребят, что заставляют копов ждать.

Арман провел меня к столу, театрально разыгрывая раболепную услужливость. Стерн поднял взгляд, повел большим носом, но не поднялся навстречу, когда официант выдвинул мне стул. На нем все так же криво сидел все тот же уродливый мохеровый костюм бурого цвета, как в последний раз, когда я его видел. Наверное, других у него и не было. Арман справился по-французски, не желаю ли я «un apéro». Я понял, что он про аперитив. Лягушатники верят, что алкоголь перед едой стимулирует аппетит.

– Que me conseillez-vous? – я спросил, что он порекомендует. Акцент прозвучал как надо.

– Un Lillet blanc, Monsieur Favorite. Il est tres agréable[261].

– Bien. Un nouveau goût pour moi[262].

На это Арман ответил, что новый вкус полезен для души, и удалился с резким поклоном. За то, что помог убедить дуболома из уголовки, будто я знаток местного кваканья, Арман только что заработал большие чаевые.

– Лейтенант Стерн, – сказал я, когда мы остались наедине. – Я Джон Фаворит.

Стерн не ответил, пристально уставившись на меня без выражения.

– Как обращаться к вам, офицер?

– Можешь звать меня «сэр», – буркнул он.

– Да пошел ты! – сорвался я, отодвигаясь из-за стола. – Все, поговорили, до свидания.

– Эй. Остынь. Я не хотел обидеть.

– В последний раз я называл другого человека «сэром» на войне. – Я смахнул воображаемую пылинку с дорогого галстука.

– Да. Я своего старшего тоже ненавидел. Меня зовут Дэн. Где служил?

– Северная Африка, – сказал я. – Будь добр, покажи документы, Дэн. Чтобы все было как положено.

Стерн насупился, выудил бумажник из заднего кармана как раз тогда, когда вернулся с моим бокалом Арман. Очередной скорострельный обмен французским запудрил детективу мозги еще больше. Значок Стерна был приколот к клапану из фальшивой кожи аллигатора напротив пергаминового окошка с карточкой полицейского департамента Нью-Йорка. Я деланно прочитал каждое слово в своих аптечных очочках. Не больно-то мне это было надо. Просто лишний раз измывался.

– Твоя очередь, – прошипел Стерн. Когда он говорил, его губы почти не двигались, как у какого-то третьесортного чревовещателя. – Показывай, что там у тебя.

Я передал Стерну паспорт из сумки. Он уставился в него, переворачивая страницы с внешним безразличием. Показуха. Уловка копа, чтобы замаскировать напряженный поиск улик. Я попивал «Лилле». Слабый цитрусовый привкус, испорченный длительным, горьким, каким-то лекарственным послевкусием. Второй раз не закажу.

– Нашел, что искал? – спросил я.

Стерн вернул паспорт.

– Похоже, много путешествуешь, – сказал он.

– Дела.

– И какие это дела?

– Разные. Недвижимость. Денежный рынок. Импорт. Экспорт. Что угодно, где можно честно заработать на жизнь.

– Почему ушел из шоу-бизнеса?

Я допил «Лилле».

– Сказать по правде, меня из него ушли. Ранение в Тунисе. Больше года провел в госпитале. Еще два – психотерапия.

– Что за психотерапия?

– Психоанализ. Остался с небольшой контузией. Мозгоправ был за мой счет. Армия наплевала на меня и забыла. А когда я наконец пришел в себя, дни больших групп уже были почти сочтены. Я нашел другой род занятий.

Стерн буравил меня взглядом так, что я почти слышал, как вращаются все две его ржавых шестеренки. Он сосредоточился на моем носе, пытаясь все сложить в уме.

– Пялишься на нос? – огрызнулся я.

– Да. Можно сказать и так. Видел только один такой рубильник. Что случилось, какая-то военная травма?

– Рак.

Тут он присмирел. Никто не любит болтать об этой хреновине. Боятся заразиться. Я гадал, как Стерн прознал о неудачной пластической операции Гарри Ангела. Здесь ему надо было отдать должное.

Вернулся за нашими заказами Арман. Стерн беспомощно посмотрел на меню.

– Ты знаешь язык, Джон. Выручай. Я здесь и пива с трудом допросился.

– Что хочешь?

– Стейк будет в самый раз.

Я заказал entrecôte à la bordelaise для легавого и noix de ris ris de veau Brillat-Saverin[263] для себя. И бутылку «Сент-Эмильона» вдобавок.

– Итак, что стряслось, лейтенант? – спросил я, когда Арман вышел за пределы слышимости. – Ты же не приехал в самый Париж за автографом какого-то бывшего крунера.

– Твоя правда, Джонни. За твоим гребаным автографом я бы и улицу не перешел. Расскажи, что знаешь об Уоррене Вагнере.

Обожаю копов. Предсказуемые, как щенята. Как только думают, что прижали тебя, сразу становятся грознее некуда. Не на того напал.

– Мало что могу рассказать. Он был моим агентом. Не виделись с тех пор, как меня призвали в 43-м.

Стерн наклонился, взял манильский конверт с красочного ковра. Достал из него фотографию и придвинул мне.

– Он?

Я долго всматривался в рожу Уоррена Вагнера-младшего, напоминавшего Хауди-Дуди[264].

– Нет. Эту пташку никогда не видел.

– Это Уоррен Вагнер-младший.

– Может быть. Не знаю никакого младшего. Двадцать лет назад, когда Уоррен со мной работал, ему было под полтинник. Все закончилось, когда меня призвали.

– Значит, это его сын. Управлял агентством по поиску талантов в Брилль-билдинг.

– Видимо, унаследовал от старика. Так из-за чего сыр-бор?

– Пару недель назад Вагнера-младшего обнаружили убитым в мужском туалете в Айдлуайлде. В тот же день, когда ты вылетал авиакомпанией TWA в Париж.

– Совпадение – не преступление.

Стерн достал из конверта вторую фотографию и передал мне.

– Расскажи об этом, – сказал он. Это был глянцевый рекламный снимок. Я видел его три недели назад в отделе новостей «Нью-Йорк Таймс».

– Вот это ностальгия. Гарлем. Наверно, около 1940-го. Публиковали в «Лайфе». Негр-пианист – Эдисон Свит. Мы звали его Ножка Свит. Знаменитый левша.

– Больше нет. Ножку Свита убили где-то три недели назад.

– Это даже не совпадение. Я был в Токио.

Стерн достал из конверта очередной снимок А4. Промо-фотография меня родимого в восемнадцать лет, с зализанным черным помпадуром.

– Ты?

– Я в те годы был настоящим красавцем.

– Когда начал красить волосы?

– Наоборот. Паук Симпсон просил меня тогда краситься. Чтобы быть похожим на крунеров-итальяшек. Расс Коломбо. Перри Комо. Луи Прима. Всякие макаронники.

Мне не нравилось, к чему все идет. Пронырливый коп вышел на след. Я снова отступал. Меня спас Арман, когда пришел и открыл бордо. Стерн сказал, что предпочитает еще пиво. Зачем переводить хорошее вино на невежественного ублюдка.

– Похоже, тебя здесь хорошо знают, Фаворит, – ощерился Стерн, пока я смаковал первый глоток. – Часто тут ешь?

– Как можно чаще. Одна из лучших забегаловок в городе. Жарят и парят с восемнадцатого века.

– Давно живешь в Париже?

– Я не живу в Париже. Я здесь проездом.

– А где живешь? – Стерн начинал кипятиться.

– Где голову приложу, там и живу. – Меня забавляло его доставать. Возможно, не самый умный ход.

– И где, блин, конкретно? – процедил он сквозь сжатые зубы. К столику подошел Арман с подносом на плече. Время для еще одной подколки.

– А не твое дело, – сказал я с улыбкой. – Тут тебе не Нью-Йорк.

Стерн обжег меня взглядом. Его осадила формальная церемония сервировки. Первый класс – нехоженая территория для копов. У его локтя появился новый стакан пива. Он ухмыльнулся при виде поставленного перед ним стейка.

– Это что за хрень сверху? – привередничал он, отрезая первый кусок.

– Винный соус.

– Обалдеть! Вкуснота!

Я смотрел, как Стерн вгрызается в мясо, словно голодающий. Допрос третьей степени отложен. Я ел и наблюдал за сыскарем, зная, что он не может выкинуть из головы мой нос. Такой шнобель не забывается. Он его уже видел на физиономии Гарри Ангела.

– Лучший стейк в моей жизни, – сказал Стерн, собирая винный соус хлебным мякишем.

– Рад, что понравилось.

– Еще пара вопросов?

– Ты мой гость. Почему бы и нет?

Стерн отхлебнул пива.

– Слышал когда-нибудь про частного сыщика по имени Гарри Ангел?

– Не-а. А должен?

– Около трех недель назад этот Ангел заглядывал к «Уоррену Вагнеру и партнерам». Угадай, кого он там искал?

– Понятия не имею.

– Тебя.

– Значит, плохой из него детектив.

– Это почему?

– Так и не нашел.

– Секретарша Вагнера сказала, этот сукин сын грубил напропалую. Слышала, как ее шеф сказал Ангелу, будто Фаворит – овощ. Лежит в каком-то частном санатории на севере.

– Его дезинформировали.

– Может, и так. По записям в клинике Прозерпины Харвест, тебя перевели в клинику для ветеранов в Олбани в 1945-м.

– Ошибаются.

– Мы сверялись с Олбани. Ветеранская ассоциация о тебе не в курсе. Что случилось на самом деле?

Я улыбнулся Стерну, чувствуя, как затягивается петля на шее.

– Я же рассказывал про психотерапию. На севере, в Покипси, в той самой больнице Прозерпины Харвест. Записался и выписался. На свои деньги, помнишь? Вышел в 45-м. А фигня про клинику для ветеранов? Может, путаница в архивах.

– Знаешь, почему Ангел тебя выслеживает?

– Не представляю.

Стерн наклонился над столом и прошипел:

– Может, подсказать? Я ведь и сам малость покопался. Похоже, в прошлом ты баловался со всяким там вуду-шмуду и черной магией.

– Ошибки молодости.

– Ты был помолвлен со светской дамочкой, которую в прессе звали Ведьмой из Уэллсли. И в то же время спал с ниггерской сучкой в Гарлеме.

– Ну, что я могу сказать? Извиниться, что ли?

– Вот не надо мне. Так вышло, что Ножка Свит – негрила, которого замочили, – тоже был замешан в гарлемском вуду. И эту ведьму из высшего общества тоже пустили в расход. И всех – на одной неделе. Две недели назад.

– Ничем не могу помочь. Меня там не было.

– Но что-то ты не больно переживаешь.

– Слушай, лейтенант. Это все было давно. Я еще был пацаном. Ничего не понимал в жизни. Пустился во все тяжкие. А ты что, никогда не дурил по молодости? Война вправила мне мозги. В бою я познакомился с дьяволом поближе.

– Очень трогательно. Просто что-то не складывается. Почему Гарри Ангел искал тебя? Почему он разнюхивал про черную магию? Есть ответы?

Стерн знал слишком много. Паршиво, если парни из уголовки связали меня с некой черной мессой, что в прошлом месяце проходила в метро на востоке города. Смерть Итана Крузмарка пришьют мне. Зря я послал прокурору ту пленку. Задним умом крепок. Две недели назад я слыхом не слыхивал о Соборе Тридцати. Теперь же все, что я делал, когда был Гарри Ангелом, значило для меня меньше, чем забытый сон. Но то, что Стерн дышал мне в затылок, открывало и возможности. В допрос могут играть двое.

– Жаль слышать о Мэгги Крузмарк, – сказал я. – Она была милая девчонка. Хоть и плохо предсказывала будущее.

– Почему?

– Она предсказала, что меня ждет прорыв в кино. Что я стану знаменитой звездой.

– Когда видел ее в последний раз?

– Мэгги? Не видел с тех пор, как уплыл воевать в январе 43-го.

– И не пытался с ней связаться?

– А зачем? Прошло уже два года с лишком. Жизнь пошла своим чередом. Я стал другим человеком. – От последней фразы я чуть не рассмеялся. Вряд ли Стерн понял бы шутку. – Отношения были обречены с самого начала. Ее старик меня на дух не переносил. – Я скормил наживку, чтобы выудить, что ему известно о Крузмарке.

– У меня самого три дочки. – Стерн сидел с каменным лицом. – Могу его понять.

– У меня детей нет, – соврал я.

Может, Стерн выжидает? Либо он до сих пор не в курсе о Крузмарке и черной мессе в подземке, либо разыгрывает карты, как коп, придерживая туз до самого конца.

– По крайней мере, я про них не знаю.

– Без детей жизнь – не жизнь. – Вот так девиз по версии Стерна. – Слушай, Фаворит, я приехал, потому что по твоему следу идет Гарри Ангел. Он был в аэропорту в один день с тобой. В один день с тем, как кончили Уоррена Вагнера-младшего. По-моему, Ангел в Париже. По-моему, он захочет выйти с тобой на связь.

По спине пробежал холодок.

– Я что, в опасности?

– Гарри Ангел – очень опасный субъект. Вот как он выглядит.

Стерн достал из конверта еще одну фотографию. Это было зернистый увеличеный снимок из моего заявления о предоставлении лицензии частного следователя – с тех времен, когда я мнил себя Ангелом.

– Усы он наверняка сбрил. Если увидишь или услышишь про него, лучше дай мне знать.

– Можешь на это рассчитывать. – Я вернул ему фотографию и нашел в своем бумажнике карточку доктора Мюсси. – К сожалению, у меня запись к стоматологу, через пятнадцать минут. – Я показал Стерну карточку и убрал назад, пока он не прибрал. – Благодарю за предупреждение об Ангеле.

– Как мне тебя найти, Джонни?

– Есть карандаш?

Стерн выловил из внутреннего кармана блокнот и механический карандаш. Я назвал ему номер Альфонса Рейнара в café-tabac. Он записал.

– Не скажешь, где живешь?

– Не-а. – Я просигналил Арману насчет l’addition. – Выше нос, лейтенант. Ты же в Париже.

После этого – просто болтология. Я отложил маневры. Оказалось, когда Стерн меня не пытал, с ним не о чем было говорить. Его сонные глаза слегка приоткрылись, когда я отсчитал из бумажника десять тысяч франков, чтобы заплатить по счету. Тридцать процентов шли Арману. Ранее я попросил его убрать наш столик, как только я уйду. Стаканы, приборы, салфетка, пепельница – все дела. Всё, с чего можно снять отпечатки. Я не объяснял Арману, зачем. За меня говорили деньги.

Когда я поднялся, Стерн тоже встал.

– Я тебя провожу.

– Не переживай. Я тороплюсь.

Расторопный Арман уже принялся за уборку.

– Не теряйся, Фаворит.

– Уж это я обещаю. Надолго в Париже?

– Пока не добуду результаты.

– Везет тебе, – сказал я, направляясь к двери.

Стерн был как бульдог. Он учуял мой запах и шел по следу. Теперь не отцепится, пока не вгрызется клыками мне в сердце. Пока Стерн не представлял себе общей картины. Мысль о моем носе-картошке донимала его только подсознательно. И будет тревожить полицейский мозг, пока он не смекнет. Теперь я знал, что мне придется его убить.

Глава 29

От «Гран Вефур» до рю Пирамид было недалеко. Каждый шаг думая о Стерне, я прибыл в кабинет доктора Мюсси на пять минут раньше. Пока распространялось онемение от новокаина, я закрыл глаза и не обращал внимания на тыкающие инструменты, воображая себе, что Ад – это вечность в стоматологическом кресле без болеутоляющих. В то время как во рту копошились пухлые пальцы Мюсси, я сконцентрировался на том, как лучше позаботиться о лейтенанте Стерне.

Следак из уголовки ни за что не наткнется на правду. Сама мысль о том, что кто-то продал душу дьяволу и пожертвовал невинного солдата в сатанинском ритуале, чтобы поменяться с ним местами, за пределами его казенного мышления. С другой стороны, о моем обезображенном носе он забудет нескоро. Нехорошо и то, что он знал о присутствии и Гарри Ангела, и Джонни Фаворита в Айдлуайлде в день, когда убили Вагнера. Стерн придет к выводу – хотя сам он об этом еще не знал, – который являлся ироничной противоположностью истины: что Гарри Ангел наконец нашел Джонни Фаворита, убил и скрывается под личностью певца. Мотивы очевидны. Ангел хотел избежать длинной руки закона. Ему нужны деньги, много денег. А самое главное – беглый частный сыщик искал безопасное положение без страха быть обнаруженным. Прятаться на виду – лучшая защита.

Стерн должен был умереть раньше, чем догадается об этом и напишет официальный рапорт. Убрать его легко. Я знал, где он живет. Проблема заключалась в том, что это не должно показаться убийством. Это должно выглядеть как несчастный случай.

Перед тем как вычеркнуть Стерна, хорошо бы провести с ним пару часов наедине в каком-нибудь подземном каменном мешке, где никто не услышит криков. Клещи и горелка – вот и все, что мне нужно, чтобы узнать, что ему известно об Итане Крузмарке. Мой воображаемый допрос был не более чем розовой мечтой. Невозможно и вытянуть правду из ублюдка, и потом представить его смерть случайностью. Из-за этой дилеммы я зашел в тупик. Если труп Крузмарка найден и его завещание вышло на официальное одобрение судом, курия уже знает, что шекель Иуды номер тринадцать пропал. Любой, кто появится с ним на Соборе Тридцати в Ватикане, – ходячий труп, а монета – его смертный приговор.

На этот риск придется пойти. Доступ в Собор не гарантировал, что я найду Цифера сразу же. Я не представлял, сколько понадобится времени. И если свора нью-йоркских копов примется искать убийцу Стерна, начнутся неприятности. Их у меня и так хватало за глаза. Смерть детектива обязана показаться несчастным случаем. И точка. Когда доктор Мюсси закончил с коронками и я заплатил по счету, то уже продумал все детали плана. Пора приводить его в действие.

Я поймал такси на углу авеню Оперы и направился домой. Стоматолог не сказал ни слова о моем новом золотом помпадуре. Раньше он помнил меня блондином – вот и все. Свидетели всегда путаются в показаниях. Я узнал это за годы на горьком опыте. Надо было избавиться от парика, пока я не встретил никого, кто знал, что я Джонни Фаворит. А еще хотелось переодеться в повседневное.

Первой остановкой стал café-tabac Рейнара по соседству. Альфонс, с болтающимся из уголка рта зловонным «Галуазом», приветствовал меня, как давно утерянного брата. В задней части кафе два шумных подростка играли в настольный футбол. Я попросил «Чинзано», и он налил заодно и себе, сказав, что угощает. Минутку мы балагурили ни о чем, пока Альфонс не сказал, что забыл сообщить о телефонном звонке, поступившем час назад.

– Стерн? – спросил я.

– Oui.

– Tout message?[265]

Альфонс не говорил по-английски. Насилу выдал фонетическое подобие:

– Буть нас веази, – проговорил он.

– Будь на связи?

– Mais oui, bien sûr.

Легавый не тратил времени и сразу проверил номер, который я дал. Хотел, чтобы я почуял, как пахнет жареным. Намекнул, что найдет, если захочет. Может, не стоило давать ему номер Рейнара. Черт, но что-то дать надо было. Подкинуть кость бешеному псу. Стерну несложно проследить меня до café-tabac. Узнать, где я живу. Неподотчетному американскому копу в Париже не нужен ордер на обыск. Как только он увидит мои парики и грим – конец сказки. У меня оставался день-другой до его прихода. Нужно было потянуть время перед тем, как я его убью.

– Pardon, Alfonse, – сказал я, пока искал жетон в кармане.

Набрал отель Стерна на таксофоне на стене и с медленным произношением оставил клерку вежливое послание на английском: «Сообщение получил. Буду поддерживать контакт. Звонить каждый день. Встретимся, когда попросишь».

По дороге к двери я положил на стойку 500-франковую банкноту и сказал Альфонсу ожидать новых звонков от Стерна. «Le plus sera le mieux», – сказал он. Чем больше, тем лучше.

– Putain de droite, – ответил я и вышел.

Сам не знал, то ли сказал, что хотел. Только недавно впервые услышал эту фразу. Я хотел сказать «чертовски верно», но, возможно, только что назвал его мать шлюхой.

Я прорезал квартал до безымянного отеля на Жи-ле-Кёр. Заглянув в стеклянную дверь кафе, увидел джанки-писаку. Сложно было сказать, то ли у Берроуза только один костюм, как у Стерна, то ли их много, но все – разных оттенков серого. Он был уныл и безлик, как никогда.

– Джонни Фаворит, забытый любимец Америки.

Я пропустил мимо ушей его приветствие и взял по чашечке кофе для себя и для него.

– Как себя чувствуешь, Билл? – Я сел за стол.

– Потряхивает. – Когда Берроуз закуривал, его руки дрожали. – У меня вышел весь хмурый.

Я пододвинул к нему по столу конверт из сумки.

– Подогрейся на все.

Берроуз приоткрыл клапан и пролистал бабки внутри.

– Хочешь заработать пять сотен зеленых за пару часов? Половина вперед.

– Сколько законов придется нарушить?

– Ни одного. Остальное получишь, когда дело будет сделано.

– Знать бы еще, что за дело.

– Объясню все детали послезавтра. Ничего рискованного или криминального. Просто поработаешь наживкой.

– Наживкой для кого?

– Сейчас не могу рассказать все. Пожалуй, только вот что. За мной кто-то следит. Надо скинуть его с хвоста на пару часов в вечер понедельника.

– Как все просто.

– Проще пареной репы. Но это работа на двоих. Найди того, кому доверяешь. Сколько ему заплатишь – дело твое.

Берроуз погладил подбородок.

– В город только что завалился Грегори. Он никогда не откажется от лишнего заработка.

– Давай без имен. Найди своего приятеля сегодня, чтобы все было на мази. Мне проколы не нужны.

– Можешь на меня рассчитывать.

– Я знаю, что могу, Билл. Потому и плачу половину вперед.

Может, выложить Берроузу столько денег было большой ошибкой. Никогда не верь наркоману. Еще возьмет и пустит все по вене и передознется. Оставит меня ни с чем.

– Буду откровенным, – сказал я. Угрозы бесполезны. Не с этим типом. Нужно было обратиться к его интеллекту. – Помнишь, я рассказывал, что гоняюсь за дьяволом?

Берроуз тонко улыбнулся, посасывая сигарету.

– На вершине моего списка незабываемых фраз, – Он выпустил дым.

– Прямо сейчас я у Сатаны на хвосте. Это дельце завтра – часть плана.

– У Сатаны на хвосте? – Безрадостная улыбка Берроуза расширилась чуть больше. – Ты тот еще хохмач, Джонни.

– Я с тобой не шутки шучу. Все всерьез. Вот тебе бы хотелось, Билл, столкнуться нос к носу с Князем тьмы?

– Нет никого, с кем я бы хотел встретиться больше.

– Тогда решено. Я загляну в понедельник утром. Встретимся у тебя в номере. Так будет лучше, только для своих. Я все объясню и принесу то, что тебе понадобится.

Берроуз задумчиво изучил длинный столбик пепла на сигарете перед тем, как сбить его на пол.

– Хочешь встретиться с моим другом? Оценить для работы?

– Нет. Если ему веришь ты, Билл, то я – тем более. – Я встал. – Пора отваливать. Увидимся в понедельник в девять.

Была четверть пятого. Пока светло, я успевал провести небольшую разведку, и отправился на такси за реку, на Монмартр. Водитель высадил у вершины холма на углу Корто и Соль. Через дорогу стоял «Мезон Розе». Идеальное место. Я прошел по узкому тротуару вдоль городского виноградника на склоне в сторону «Лапан Ажиль». Прямая дорога. Идеально.

Только одна проблема. Я забыл про три каменных отбойника, перекрывающих улицу на пересечении с рю Сен-Венсан. Это портило первоначальный план. Я поискал рядом другие возможности.

Наискосок от «Лапан Ажиль», через перекресток, от угла поднимались каменные ступени к крошечному скверу в форме клина, заросшему деревьями. Я не заметил его впотьмах во время первого визита неделю назад. Идеальное место для того, что я задумал. Сен-Венсан шла от «Лапан Ажиль» в холм. Склон не такой крутой, как рю де Соль, но все же склон, как надо по плану. Я прошел мимо виноградника, пригляделся. Автомобили, припаркованные по бокам мощеной односторонней улицы, оставляли посередине только узкий проезд на одну машину. С середины квартала я уже не видел внизу кабаре. Зато открывался отличный вид на сквер. Не совсем то, что хотелось, но сойдет.

Я спустился по Сен-Венсан обратно, мимо «Лапан Ажиль», через рю де Соль и вдоль кладбища за стеной справа. Дальше улица загибалась за концом погоста и шла прямиком до рю Коленкур. Не то, что я сперва задумывал. И все же отлично.

Небо лишилось света. Сумерки накинули на город грязный серый саван. Ярко освещенная Коленкур – извивающаяся улица с лавочками, – стала для меня облегчением в мглистых потемках. Следующий час я прогуливался по узким улицам с деревьями и по крутым лестницам, исследуя Восемнадцатый округ и заучивая парижскую географию. Знать quartier как свои пять пальцев пригодится, если план не сработает и придется драпать на ногах. Я пересек рю де Соль, и здесь де Абрёвуар перешла в рю Корто. Я миновал рю Мон-Сени в сторону базилики Сакре-Кёр, поднялся по крутым ступеням и присел перед фасадом церкви на скамейку, чтобы насладиться видом. Подо мной раскинулся Париж – цветистый темный ковер, расшитый миллионом мерцающих огоньков. От одного его вида я ощутил прилив невероятных сил. Я как будто правил миром. Как будто легко уничтожу весь город одним ударом кулака.

Воображаемое всесилие продержалось еще пару минут. Вернувшись с небес на землю, к делу, я продумал план, спускаясь по лестнице базилики. В голову пришло, что планировать убить дьявола – так же абсурдно, как воображать, будто я могу раздавить Париж, словно жука. Идея была отдаленно возможной потому, что я знал: Луи Цифер – такой же человек, как и я. Такой же человек, как и лейтенант Стерн. Убийство копа стояло наверху моего списка задач. Легко, как прихлопнуть муху. Следующий на очереди – Цифер.

Глава 30

Брассерия «Бальзар» занимала первый этаж в доме на рю де Эколь. Очаровательное бистро, открытое и гостеприимное, со столиками вдоль зеркальных стен и посередине зала в форме буквы «Т». В этом заведении галерки были не предусмотрены.

Меня приветствовала пара метрдотелей: один в смокинге, другой – в деловом костюме. Я назвал имя Яноша Сабора, и тот, что в смокинге, повел меня в конец общего стола. Там, на углу, сидел профессор, зарывшись носом в книгу, у его локтя стоял бокал красного. Мы без особого энтузиазма обменялись любезностями.

– Коллегам необязательно быть друзьями, Джонни, – сказал Янош, подзывая официанта.

Прибыла бутылка домашнего бордо. Я заказал селедку для начала и steak au poivre[266]. Впервые за долгие часы расслабился. Еда оказалась идеальной – ее подавали на больших овальных подносах и перекладывали на наши тарелки с отработанной формальностью.

– Mon bistro habituel, – сказал Сабор.

То, что он сказал, что «Бальзар» – его обычное заведение, дорогого стоило. «Тур д’Аржан» может найти каждый. А идеальное бистро – более неуловимая добыча.

– Ужинаю здесь почти каждый вечер. Я преподаю практически по соседству. L’Academie de Paris[267]. Известная в простонародье как Сорбонна.

Мы приступили к делу. Янош погонял меня по латинским цифрам. Я ответил все – в случайном порядке, без запинок и ошибок. Собор Тридцати голосовал по своим вопросам – будь то убийство определенного мирового лидера или разжигание других беспорядков, которые поспособствуют их дьявольским планам, – поэтому на предыдущем уроке Янош учил меня словам для трех возможных ответов: «одобряю» – approbare; «не одобряю» – improbare; или «воздерживаюсь» – abstinere. Я показал, что и с этим у меня полный порядок. Янош казался очень довольным собой.

– Итак, – сказал я. – Тринадцатый пропустил последние два съезда Собора. Как думаешь, об этом спросят?

– Очень вероятно. Почему он отсутствовал?

– У него убили дочку.

– Это правда?

– Да.

– Тогда ты должен сказать правду. Так тебе не придется ничего запоминать. Кроме латыни, naturellement[268].

– И как сказать «у меня убили дочку»?

– Filia mea trucidatus.

Я записал. Янош натаскал с произношением. Заставлял повторять фразу снова и снова, пока правильная артикуляция не стала моей второй натурой.

– По всей вероятности, Собор начнет расспрашивать об убийстве, – предупредил он. Предложил несколько возможных вопросов на латыни. Я записал их в транскрипции.

– У меня есть идеальный ответ на все, – сказал Янош. – Mihi vindicta ego retribuam. Это из Послания к Римлянам. «Мне отмщение, аз воздам».

Я запомнил с первого раза.

– Откуда ты знаешь, что в этот раз не появится настоящий Тринадцатый? – спросил он.

– Я же говорил. Номер тринадцать мертв.

– Ты его убил?

– Какая разница?

– В сущности, никакой. Однако если ты убивал, чтобы добыть монету, то мой прогноз твоего успеха в этом предприятии станет значительно благополучнее. Отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Урок грамматики закончился, и Янош перевел речь на швейцарскую гвардию – Pontificia Cohors Helvetica, легендарных наемников, оберегающих Папу.

– Двое будут охранять ворота Святой Анны, когда ты прибудешь, – сказал он. – Казармы гвардии – в здании сразу слева от ворот. Не обманывайся из-за их клоунской формы времен ренессанса – этих красных, желтых и синих полосок. Это высокопрофессиональные солдаты. Хотя их алебарды – церемониальные, они не бутафорские. Гвардеец может распотрошить тебя, не успеешь моргнуть и глазом.

– Что такое алебарда? – Перед Сабором выделываться не получится.

– Древнее оружие, любимое швейцарцами. Нечто вроде копья с топором у вершины.

Пока мы ели, Янош все говорил и говорил о швейцарской страже, распространялся о том, что называл «секулярной деревней» в пределах ватиканских стен, в которой имелись аптека, апартаменты для граждан, огромный продуктовый магазин под названием «Аннона», почта, редакция газеты и типография – целое миниатюрное сообщество прямо напротив башни Николая V.

– Возможно, тебе это неизвестно, Джонни. В башне Николая V, куда ты отправишься на встречу, находится штаб-квартира IOR – Instituto per le Opere di Religione, Института религиозных дел, также известного как Банк Ватикана. Эта злодейская организация была учреждена в 1942 году Папой-сатанистом Пием XII, который стал банкиром Гитлера. Весьма уместно для Собора Тридцати делить помещение со святым банком, не так ли? Иисус Христос изгнал торговцев из храма. Католическая церковь пригласила их обратно. – Сабор печально покачал головой. – Что ж, да, Ватикан – средневековый лабиринт тупиковых переулков и крошечных улиц.

– А если все пойдет очень плохо и мне придется убираться пешком? – спросил я. – Обратно через ворота Святой Анны мне не пройти. Особенно с этими швейцарскими алебардщиками. Если забегу в ту деревушку, сто процентов заблужусь. Куда деваться?

Янош достал из чемодана на полу блокнот и быстро набросал карту.

– Единственный путь – здесь, – сказал он, показывая шариковой ручкой. – От башни. – Он поставил крестик на кривоватом кружке, – налево, мимо редакции «Оссерваторе Романо». – Очередной крестик, – на этот угол. Отсюда беги направо. – Он провел на линованной бумаге длинную стрелочку, – до конца музеев на север. – Третий крестик. – Дальше налево, и ты окажешься у входа для туристов, здесь. – Сабор ткнул ручкой. – Проблема, Джонни, в том, что ты будешь убегать не от одной только швейцарской гвардии. Есть и папские жандармы. Ударные отряды. Эти люди вооружены карабинами и автоматическими пистолетами. Как и швейцарцы под своей цветастой формой.

– Похоже, ты свое дело знаешь. Не волнуйся, я могу о себе позаботиться, профессор, – сказал я, вырывая страничку с картой из его блокнота. Я не просто отмахивался от угрозы. В конце концов, у меня будет и свой арсенал. – Спасибо за разведданные.

– Мы оба прошли войну, Джонни. Смерть у нас в крови. Делай все, чтобы преуспеть. Известно только одно.

– Что?

– Если хоть раз ошибешься – ты мертвец.

Глава 31

На следующее утро я заглянул в cafe-tabac Альфонса. Внутри, когда я вошел, в тишине пили три парня. Здесь никто и никогда не сидел на стульях. Я поболтался у стеллажа со снеками, пока двое любителей пива не удалились, и занял их место у стойки. Рейнар сказал, что было еще одно сообщение по телефону от Стерна. В этот раз Рейнар попросил повторить его по-французски, чтобы ничего не упустить. Для легавого переводил клерк. Альфонс услышал фразу так: «Appelez-moi tout de suite», – Стерн хотел, чтобы я немедленно перезвонил.

– Important?[269] – спросил Рейнар.

– Non[270], – сказал я. – Seulement une question d’argent. Il peut se faire foutre, – я сказал Альфонсу, что это всего лишь из-за денег. Стерн может пойти в жопу.

– D’accord, mon copain.

Впервые Рейнар назвал меня приятелем. Своим copain. Приятели мне были нужны, как собаке – блохи. Я улыбнулся, будто ему поверил, и сказал, что еще вернусь до закрытия.

Я сел на поезд 12, проходящий под рекой на север. Через четыре остановки вышел на «Опере» и направился прямиком в «Американ Экспресс». Внизу спросил о почте – я ее не ожидал, и я ее не получил. Перешел в телефонную будку и набрал «Плат д’Итан», опустив жетон в щель, когда клерк ответил. После того как мне сообщили, что лейтенанта Стерна нет в номере, я сказал клерку, что хочу оставить сообщение – «en anglais s’il vous plait».

Сообразительный парень мгновенно переключился на английский, отточенный в школе «Берлитц». Я следил за своим произношением – выговаривал каждое слово, как какой-то старый переигрывающий актер. «Я в «Американ Экспресс». Здесь мне оставил записку некто по имени «Гарри Ангел». Он хочет встретиться. Предоставлю все подробности. Звони вечером, в семь часов, по номеру, который я дал». Я попросил клерка подписать послание «Джон Фаворит» и перечитать мне слово в слово. Он все уловил идеально. Я решил, что Стерн вернется в отель до шести. У меня еще оставался вагон времени на несколько важных дел для подготовки к завтрашнему вечеру.

Прогуливаясь по Елисейским полям, я оценивал дорогие машины. Идеальное место, чтобы угнать тачку. Ряды деревьев на пешеходных островках по сторонам широкого бульвара служили идеальным прикрытием. И безнаказанно совершить преступление на оживленном проезде со множеством отелей, ресторанов и ночных клубов куда проще, чем можно подумать. Сразу за рю Марбёф я вышел на мужской магазин под названием «Пронто». Взгляд привлекло кое-что в витрине: коричневый бушлат, как у генерала Монтгомери во время войны. Я зашел и купил такой же, но черный, и с черной федорой. То, что надо, чтобы прикрыть завтра вечером заметные светлые волосы. Потом двинул к зданию «Триб» на рю де Берри, чтобы прикупить пару пропущенных номеров. На фасаде висел длинный вертикальный знак. «ГЕРАЛЬД ТРИБЬЮН», в четыре этажа высотой. Я рассмотрел здание с противоположной стороны улицы, от входа в отель «Калифорния». Кто-то мне рассказывал, что бар в этом отеле – излюбленное место для посиделок у репортеров «Триб». Внутри, у стойки «Подписки», я заплатил за несколько выпусков со вчерашними новостями. Девушка отдала их в холщовой сумке «Трибьюн». Вернувшись на Левый берег, я остановился в магазине стройтоваров ради пары мелочей, из которых самой важной была полуметровая труба. Чтобы не вызвать подозрений, попросил продавца навернуть в ней резьбу.

Вернулся я в свое уютное голубое убежище в двадцать минут седьмого. Час пик замедлял передвижения. Собрав в «Гурку» все, что понадобится завтра ночью, я сел за стол и начеркал на листке из «Вандома» короткую записку. Понадобилось нескольких попыток.

Незадолго до семи я вырвал законченную страницу и сгонял в café-tabac. Рейнара я нашел за уборкой стойки и сказал ему, что скоро жду звонка. Не против ли он задержаться минут на десять?

– Pourquoi pas? – ответил Альфонс. – Je dois nettoyer avant de partir.

«Почему бы и нет», – сказал он. Когда я увидел, что он взял метлу и начал подметать, смекнул, что «nettoyer» значит «убираться». Он сказал, что не может уйти, пока не закончит. Никто не любит, когда у них стоят над душой во время работы, так что я притворился, что рассматриваю крутящуюся стойку с открытками, одним глазом поглядывая на стенные электрические часы. Телефон зазвонил в пять минут восьмого. Альфонс буркнул, оставил метлу в углу и зашел за стойку, чтобы взять трубку.

– Allo? – он послушал несколько секунд. – Tout de suite, – поставил телефон передо мной на стойку. – Pour vous.

– Ты опоздал! – гаркнул я раньше, чем Стерн сказал хоть слово. – Время – деньги. Я же не работаю за жалованье от налогоплательщиков.

– Спокойно, – проскрипел Стерн. – Всего-то пять минут.

– В моем мире пять минут – это разница между успехом и провалом сделки.

– Понял я, понял, к тебе на хромой кобыле не подъедешь. Ладно-ладно. Теперь рассказывай про эту свою записку от Ангела.

– Ты знаешь, что я все время в дороге. Пользуюсь «Американ Экспресс» как почтовым адресом. Их офисы – по всему миру. Сегодня я зашел на улицу Скриб. Среди деловой корреспонденции было сообщение от Гарри Ангела.

– Рукописное?

– Нет. Напечатано.

– Прочитай.

Я достал из внутреннего кармана записку, которую только что придумывал. Хорошо читать что-то реальное. Придирчивый коп отличит, если я сочиняю на ходу. Я прочистил горло и начал.

– Тут написано «Джонни Фаворит», наверху. Без приветствий, без всего. Дальше: «Надо поговорить. У меня есть важная информация касательно твоей дочери, Епифании Праудфут. Встретимся завтра в полночь под деревом у входа в «Лапан Ажиль». Приходи один. Это твой единственный шанс. Больше я не выйду на связь». Подписано – «Гарри Ангел». Это все.

Молчание на другом конце провода. Я чувствовал, как Стерн все обдумывает. Пытается решить, говорить мне или нет, что Епифания мертва. Я пошел на риск, назвав ее имя.

– Ладно, – сказал наконец Стерн. – Надо поговорить лично. Сегодня.

– Не выйдет.

– Почему?

– У меня свидание.

– Ладно. Тогда завтра. Оплатишь мне еще один обед.

– Забудь, – сказал я. – У меня деловая договоренность. Встречи все утро и весь день. Впрочем, я согласен стать твоей наживкой в полночь.

Снова молчание Стерна.

– Щедро с твоей стороны, Фаворит, – ответил он наконец. – А где это самое «Лапп Инна Жиль»?

– «Лапан Ажиль». Л-а-п-и-н. Следующее слово – А-ж-и-л-ь. Переводится «проворный кролик». Кабаре на Монмартре. Знаменитое и старинное. С середины прошлого века. Район безлюдный. Почти деревенский. Там через улицу виноградник. Не могу сказать точный адрес, но тебя довезет любой таксист. Спроси в своем отеле. С моей стороны только одно затруднение.

– И какое же?

– Ты говорил, этот твой субъект, Ангел, – убийца. С чего ты взял, что он не хочет меня убить?

– Собственно говоря, скорее всего, хочет.

– Слушай, лейтенант, я не прочь ловить рыбку на живца – главное, чтобы самому не стать дохлятиной.

– Расслабься. Ангел не пристрелит тебя на месте. Такие сукины дети любят убивать медленно и со вкусом. Может, еще попытает немного. Но ты будешь в безопасности. Я все время буду за тобой приглядывать.

– Приведешь отряд французских копов?

– Ни хрена! Это мой арест. Не позволю испортить все дело какой-то шумной ватаге, которая даже не говорит по-английски.

– Не знаю. Как по мне, это рискованно.

Стерн кашлянул:

– Все риски я беру на себя.

– Черт с ним, – сказал я, изобразив нервный смешок. – Живем только раз.

– Вот это настрой. Если выгорит, наш департамент будет тебе должен до гроба.

– А заплатит за гроб, если мы проколемся?

– Может, цветочки пришлют, – сказал Стерн без намека на юмор. – И последнее. Ты правда отец внебрачной дочки Евангелины Праудфут?

– Впервые это слышу. Пора бежать, детектив. Завтра вечером буду в «Лапан Ажиль». Незадолго до полуночи выйду и буду стоять под деревом у входа, как он и просил. Закурю сигарету, чтобы ты меня не пропустил.

– Похоже на план. Придержи у себя записку Ангела. Мне она понадобится, когда я защелкну на нем наручники.

– По рукам, – сказал я и повесил трубку.

Когда я выдал Альфонсу 500 франков за телефонный звонок, он уговорил задержаться на рюмку. Налил нам по бренди, и мы поболтали о лошадиных скачках. Без пятнадцати восемь я снялся с места. Надо было встретиться с Сабором. Я решил пройтись и пошевелить мозгами. Час до заката – мое любимое время дня: тени наполняют каньоны города, а небо над головой все еще молочно-синее. Я всегда был совой. Концерты группы кончались за полночь. В потерянные годы на работе частного сыщика не давали уснуть всенощные слежки. Мой Владыка Сатана требовал проводить ритуалы в темноте.

Иронично, что дьяволопоклонник отправился убивать дьявола. Это не имело никакого отношения к войне со злом. Зло никуда не денется. Как там писал Янош? Диалектика Гегеля? Противоположные силы. Свет и тьма. Добро и зло. На этом балансе работала вселенная. Христос умер почти две тысячи лет назад, а его послание о любви выжило. А когда я прикончу Цифера, ведьмы и колдуны по-прежнему будут собираться в полночь, чтобы праздновать черный шабаш. Так мир и крутится.

Я свернул на рю де Эколь около пяти минут первого, потратив всю прогулку на умствования вместо того, чтобы подогнать мысленный график под завтрашние дела. И к черту. Я знал, что нужно делать. Планы могут пойти под откос, как их не продумывай. Умный комбинатор знает, когда расслабиться. Кое-что лучше предоставить удаче.

Сабор ждал, упулившись в книгу, за тем же столиком в брассерии «Бальзар», где мы ужинали вчера. Я повесил бушлат и оставил саквояж и пальто у круглой металлической вешалки.

– Bon soir, János, – сказал я, положив наплечную сумку рядом со стулом.

– Salve, Ioannes, – приветствовал меня на латыни Сабор. – Quid agis? – другими словами: «Здорово, Джон, как жизнь?»

– Bene sum, – ответил я. – Gratias tibi, – «Хорошо, спасибо».

Так мы игрались, пока официант не принял заказ. Разрыв сил был очевиден: чемпион-тяжеловес против легковесного претендента на «Золотые перчатки». Янош научил меня простым ответам. И все равно я быстро исчерпал словарный запас. Из далеких воспоминаний всплывала позабытая латынь. Слова, знакомые двадцать лет назад. Sacrificium. Tormentum. Sanguinem. Malum[271].

Мы продолжали. За едой я спрашивал переводы фраз. Хотел научиться говорить что-нибудь вроде «я не понимаю» и «повторите, пожалуйста». Удобней тянуть время, если станет горячо. Янош давал ответы, пока нарезал бараний окорок на кусочки, словно какой-то жеманный педик: с ножом в правой руке, вилкой в левой, зубцами вниз. Прям выбесил меня. Я рвал свое жаркое из курицы руками, будто варвар. Вот как это делается в Америке. Вытер жир с губ тыльной стороной ладони.

Скрупулезный и чопорный, Сабор игнорировал мои отвратительные манеры.

– Незачем учить все и сразу, Джонни, – сказал он, насаживая на вилку крошку баранины. – В нашем распоряжении два вечера. Язык проще усвоить, если потреблять его маленькими порциями.

– Не угадал, Янош. – Я облизал пальцы. – Пока что это наш последний урок. Завтра вечером у меня дела. Во вторник я отбываю в Рим.

– Почему так рано?

– Еду на поезде. – Кислое выражение Сабора, как у строгой училки, сообщило мне, что он недоволен. – За пару дней все равно не научусь болтать, как Папа, – сказал я.

– Sans doute, mais…[272] Чем больше готовишься, тем лучше.

Мы доели. Я заказал вторую бутылку вина. Янош потерял в меня всякую веру. В его глазах не осталось надежды. Мы потягивали вино. Я вытягивал из него новые слова. Сабор практически не старался. Не вкладывал усилия. Когда мы пожали руки у дверей, я видел в его глазах, что он считал меня мертвецом.

– Удачи, Джонни.

– Спасибо. – Я сжал его руку. – Увидимся на следующей неделе.

– Peut-être, – ответил с печальной улыбкой Сабор.

Это самое скорбное «может быть» не выходило у меня из головы всю дорогу до «Барона Самеди». В такси я размышлял о Яноше. Он думал, что я не готов для работы под прикрытием. Себя Сабор считал более подходящим кандидатом. Он же шпион, подкованный в латыни. Он не знал, что я пятнадцать лет проработал шпиком в Нью-Йорке. Профессор видел во мне всего лишь какого-то бывшего поп-певца. Только ли о сожалении говорила его жалкая улыбка? Бедный старый Джонни идет на смерть? Или здесь имелся более зловещий подтекст? Может, Сабор меня продал?

Я поднялся в квартиру Бижу и сложил сумки в чулане в коридоре. У Яноша не было правдоподобных поводов для предательства. Если все выгорит, он только выиграет от закрытой информации. Я бросил газеты на софу в гостиной. Даже если двину кони – не беда. Сабор не при делах. Он ничем не рисковал. Подчиняться страху – всегда ошибка. Мне просто надо выпить. Найти Бижу в темном ночном клубе оказалось практически невозможно. Я ждал у бара, послав весточку через официанта. Через несколько минут она вырвалась из теней, как восстающее солнце, – великолепная в платье из золотого ламе.

Мы целомудренно поцеловались. Бижу жестом попросила у бармена бутылку шампанского. Я бы не отказался от чего покрепче, но удовольствовался шипучкой, чтобы не огорчать ее. Ее еще ждала работа, и после единственного бокала она ускользнула обратно в темноту. Я забрал двойной снифтер коньяка с собой наверх и уселся на софе с газетами. Аккуратно прочитал. Не все статьи. Кому какое дело, что Китай сожрал Тибет? Мне ли не насрать, если Фидель Кастро планировал нанести визит в Вашингтон в этом месяце? Заголовки с первого взгляда говорили, надо читать статью или нет. Я искал что угодно об Итане Крузмарке.

Буде тело корабельного магната-дьяволопоклонника найдено в туннеле метро, это бы вошло в мировые новости. Я не нашел ни единого слова. Ничего. Rien. Перепроверив имена в колонке некрологов, я все равно остался ни с чем. Отсутствие новостей – лучшие новости. Пока официально Крузмарк жив, шекель Иуды номер тринадцать не будет приглашением на мою собственную казнь.

Глава 32

Я резко очнулся ото сна, в котором убивал Луи Цифера. Он вытянулся на спине, в смокинге доктора Цифера по моде мюзик-холлов. Его руки и ноги были привязаны к большому жертвенному камню кожаными ремнями. Цифер смеялся, пока я кончиком атаме срезал пуговицы с его белого вечернего костюма. Единственный взмах раскроил его живот, обнажая спутанный пудинг из кишок. Потроха пульсировали и шевелились. Из внутренностей вырвалась туча огромных крылатых насекомых. Клыкастые и отвратительные, размером с птиц, они накинулись на мое лицо. Я закричал, отмахивался. Вскочил в поту, пока сердце билось в груди.

В сумерках спальни рядом со мной тихо лежала Бижу, ее дыхание было ровным и медленным. Она пришла в постель около 3:00, закрыв клуб. Когда я сказал, что мне придется уйти рано утром, она не спорила. Бижу нравилось начинать утро с перепихона. В этот раз она сделала мне поблажку.

В полвосьмого я пошлепал в душ. К восьми был вымыт, выбрит, одет в повседневные чинос, свитер и замшевую ветровку. Натянул бушлат, потому что не хотел таскать его в руках. На улице было пасмурно, но пока что приятно и сухо. Оттого что оставил вчерашние шмотки в чулане Бижу, я чувствовал себя олухом. Стоит мужику расслабиться со своей дамой – и он будет на шаг ближе к Дагвуду Бамстеду[273].

Я дошел до станции метро «Ле-Аль» с саквояжем «Гурка» в руке и сумкой на левом плече. После утренних дел весь день казался свободным. Я отдал в киоске пятьдесят центов за «Семен де Пари», чтобы узнать, что творится в городе. Утренний час пик означал, что во время короткой поездки под рекой можно постоять и почитать. От бульвара Сен-Жермен было рукой подать до улицы Жи-ле-Кёр через лабиринт узких ходов, испещрявших древний квартал.

Я поднялся по лестнице безымянного отеля за десять минут до назначенного времени, побарабанил костяшками по двери номера 15. Открыл Берроуз, в своем мятом сером костюме с узким галстуком. Я спросил себя, неужели он и спит в этом прикиде.

– Доброе утро, Джонни, – протянул Билл, пока я проскользнул мимо и закинул саквояж на его незастеленную кровать. – Я все пытался вспомнить, как тебя звали, когда ты был восходящей звездой. Ну знаешь, Мел Торме был «Бархатным туманом», Синатра – «Султаном томлений». Вон Монро, кажется, звался «Старыми кожаными связками». А как звали тебя?

– Не помню.

– Да, конечно, помнишь.

И я помнил. Прозвище отсутствовало – как и большая часть прошлого – до этого самого момента, когда вдруг всплыло словно из ниоткуда.

– Ладно, – сказал я Биллу. – «Фантастический Фавор». Доволен?

Берроуз безрадостно ухмыльнулся.

– Забавно. Я всегда думал, что ты был «Хористом дьявола».

– Это уже позже. Из-за грязи в таблоидах под конец певческой карьеры. Слушай. Может, тебе и нравится стоять и трещать, как бобби-соксер. А я пришел по делу.

Берроуз сел у маленького стола и закурил свою вонючую французскую дрянь.

– Я весь слух, Джонни, – сказал он, затушив деревянную спичку и выпуская дым.

– Настропалил одного из своих, чтобы он помог?

– Все готово.

– Отлично. Как я сказал вчера, вы, парни, будете наживкой. За мной следят. Сегодня ночью нужно на пару часов сбросить этого шута горохового с хвоста. Он думает, я назначил встречу с конкурентом по бизнесу. Это правда. Только встреча пройдет в другом месте. Твое дело, Билл, – твое и твоего приятеля – обдурить его, чтобы он думал, будто я там, где обещался быть.

– И где же произойдет эта грандиозная мистификация? – Берроуз даже не старался скрыть снисходительную усмешку. Он был мне нужен, так что я не обратил на нее внимания.

– Знаешь место под названием «Лапан Ажиль»? Старомодное кабаре?

– Слышал. Кажется, на Монмартре. Пятьдесят лет назад туда ходил Пикассо.

– Оно самое. – Я помолчал, пока закуривал «Лаки». – Перед кабаре стоит большое дерево. Мой хвост думает, что встреча назначена в полночь под ним. Он будет наблюдать. Я хочу, чтобы он поверил, будто ты – это я.

– Крайне маловероятно.

– До этого еще дойдем. Первым делом тебе надо будет найти «Лапан Ажиль». Я хочу, чтобы ты был внутри к одиннадцати.

Я достал «Семен де Пари». Кабаре были перечислены в конце маленького издания, сгруппированные по округам. Я взял карандаш со стола Билла, обвел строчку и вырвал страницу, запоминая при этом адрес – «рю де Соль, 4».

– Вот. – Я отдал Берроузу страницу. – Возьми такси. Будь там до одиннадцати.

– Что насчет моего партнера? Какова его роль в этом интригующем предприятии?

Берроуз явно заинтересовался больше, чем предполагало его саркастическое отношение.

– Ладно. Вот мой план. Без пяти полночь ты выходишь из кабаре и встаешь под деревом во дворе. Закури, чтобы мой хвост видел тебя издалека. Я хочу, чтобы твой приятель поднялся к рю де Соль от рю Колинкур. Ровно в двенадцать он подойдет к тебе перед «Лапан Ажиль». Дальше просто постойте там и потрепитесь минут десять-пятнадцать. Когда все кончится, оба уходите вниз по Соль.

– Когда что кончится? – Берроуза охватили сомнения.

– Ты поймешь. Это не твоя забота. Сделай как надо – и это будет стоить дополнительных двести пятьдесят зеленых. – Я знал, что обещание бабок заглушит любые предчувствия.

– Ладно, – сказал Билл. – Меня все устраивает. Большой вопрос – как обмануть того, кто тебя знает в лицо.

– Все схвачено, – сказал я, расстегивая саквояж. – Наденешь это. – Я вытряхнул свой дождевик «Акваскутум» и накинул на железное изголовье мятой постели. – И это. – Я повесил на круглый латунный набалдашник на столбике кровати светловолосый парик. – Не спрашивай. Знаю, на мои волосы непохоже. Просто надевай. Необязательно ровно. Приглядываться никто не будет. И, Билл, не забудь надеть свои очки. Молодчик, который меня пасет, знает, что я ношу гляделки. Так что не забудь про эту свою черную роговую оправу.

– Йесса, масса. – Берроуз изобразил черномазого из шоу менестрелей.

Застал меня врасплох. Он издевался. И получал от этого удовольствие. Так и подмывало смазать ему по дурацкой унылой физии. Не самый умный ход. Я в нем нуждался, так что придется проглотить его дерьмовые остроты, будто это фруктовый салат.

– Слушай, Билл, – сказал я просто. – Тебе это может казаться просто шуткой, но для меня это очень серьезно. Я плачу по высшему разряду за хорошую работу. Ты к ней готов?

Берроуз моргнул, моргнул опять. Он очень хотел заполучить лишних две с половиной сотни и видел, как они ускользают от него.

– Прости, Джонни. Есть у меня такая дурная привычка. Сарказм. Как яд. Надеюсь, ты не обиделся.

– Я вообще не обижаюсь, Билл, – сказал я ровно и жестко, – пока меня не подставят.

– Никто не любит крыс и стукачей, – сказал Берроуз, снова возвращаясь в роль знатока подпольного мира.

– Мы говорим на одном языке. Если я все правильно понимаю. – Я достал из саквояжа свой военный бомбер и вязаную флотскую шапку. – Пусть твой приятель наденет эту хрень. Бог с ним, если не подойдет. Все равно будет темно.

– Идеально, – сказал Берроуз. – Можешь на нас рассчитывать, Джонни.

– Хорошо. План уяснил?

– Мне его повторить?

– Ты же у нас в Гарварде учился, Билл. Уж думаю, внимательно слушать на уроке ты умеешь. Я зайду завтра днем – скажем, около двух, – заберу свои шмотки и выдам, что тебе причитается. Главное – чтобы сегодня комар носа не подточил.

Я решил скоротать день на ипподроме «Отей» в Булонском лесу. В поезде по дороге туда я читал «Триб», купленный в газетном киоске. Пробежался по международным заголовкам. Не задержался взглядом ни на одном. Ни строчки об Итане Крузмарке. На бегах я сделал пару ставок, руководствуясь тем, что когда-то давно знал из нумерологии. Подарки из далекого прошлого. Я выиграл, снова выиграл и продолжал выигрывать, каждый раз удваивая ставку. Ушел с девятнадцатью тысячами. Хорошее предзнаменование для грядущей ночи.

Уже было к восьми, когда я зашел в свой синий коттедж. Пора готовиться. Я переоделся в комбинезон и шерстяную водолазку, переобулся в походные ботинки с подошвами от «Вибрама», – весь темный, как полуночная тень. Пристегнув ствол на левое бедро, я достал из сумки «Дерринджер» и сунул в правый внешний карман бушлата.

Снял из армуара проволочную вешалку и клещами, купленными в магазине стройтоваров, перерезал проволоку под витым стержнем крюка. Острогубцы сработали на ура – выровняли крюк и свернули небольшую петлю на конце проволоки. Все инструменты, выпрямленная вешалка и труба отправились в холщовую сумку «Геральд Трибьюн».

Упихав куш с ипподрома в денежный пояс и застегнув под синим свитером, я накинул сумку на левое плечо. Когда натянул сверху бушлат, он оказался достаточно просторным, чтобы спрятать мою поклажу. Просунув застежки в петли, я вышел в ночь.

Глава 33

По лестнице станции метро «Георг V» рядом с «Лидо» я поднялся около девяти тридцати. Елисейские поля бурлили. Я заметил на обочине розовый кабриолет «Кадиллак Эльдорадо». Здоровая зверюга. То, что надо. Только цвет не тот. Слишком яркий. Чтобы прошвырнуться по Этуаль и посмотреть, что еще есть в наличии, времени хватало. Если ничего не найду, рискну взять «кэдди» – если он еще останется. В основном мне попадался никчемный европейский металлолом: жалкие «фиаты», «рено», «боргварды», «дофины» и прочий мусор, который я не мог даже опознать. Каждая третья машина оказывалась банкой из-под сардин – «Ситроеном Дё-Шево». Почему бы сразу не делать их из фольги и фантиков жвачек?

Начало моросить. Вокруг раскрывались зонтики, в ночи расцветали черные цветы. Я поднял воротник к шерстяной шапке, крепко прижимая сумку к боку под правой подмышкой. То, что под дождем по тротуару будет бродить меньше прохожих, мне же на руку. Розовый «Эльдорадо» я видел за квартал – он поблескивал в сумраке, будто фурункул на носу Мисс Америки. Чего я и боялся. Время истекало. Дареным железным коням в зубы не смотрят.

Я ждал момента. Прошло полчаса с тех пор, как я в первый раз заметил «Кадиллак». Кто знает, сколько он уже простоял, или когда вернутся владельцы? И тут подъехала большая черная машина, припарковалась на другой стороне засаженного деревьями пешеходного островка – напротив «Лидо». «Олдсмобиль Супер 88» купе 55-го. Как по заказу. Удачный день не закончился на скачках. Щуплый мужчина в сером пальто «Честерфилд» вышел и обошел машину, чтобы открыть пассажирскую дверь для платиновой блондинки с лисьим боа. Они заспешили через морось по внутренней дорожной полосе к ночному клубу.

Я следил, как они исчезли, и прогулочным шагом перешел на пешеходный островок. Обстановка казалась идеальной. Деревья, расстояние и сам «Олдс» прятали меня от зевак на тротуаре. Вдоль Елисейских полей мчался дорожный трафик. Кто обратит внимание, как какой-то парень садится к себе в машину?

Рядом с дверцей со стороны водителя я взглянул на машины, двигавшиеся в обоих направлениях, и достал из наплечной сумки пару резиновых перчаток. Расстегнул бушлат, залез под него в мешок «Триб», достал шпатель и вешалку. У машины не было центральной боковой стойки, и лезвие шпателя легко проскользнуло между двух окон. Я слегка отогнул переднее, просунул в щель вешалку. Спустя миг заарканил проволочной петлей кнопку блокировки. Вытянул в незапертую позицию. Оказался в «Олдсе» меньше чем за минуту.

Закинув сумку на пассажирское сиденье из красно-черного винила, я заметил поблескивающий в уголке клатч в серебряных блесках. Дама забыла свою сумочку. Плохие новости. Как только ей приспичит покурить или понадобится помада, любовничек помчится сюда. Работая быстро, я достал из холщовой сумки отвертку и резиновый молоток. Вставил кончик отвертки в гнездо зажигания на приборной доске и постучал по рукоятке молотком, вгоняя поглубже в скважину.

Вот и все. Я резко вывернул отвертку налево и нажал на педаль газа. Восьмицилиндровый здоровяк тут же отозвался. Любовничек держал своего скакуна в идеальном порядке. Лучше того – бензобак оказался полным почти до краев. Я включил фары и дворники, тронулся, просигналив о левом повороте, и влился в дорожное движение.

За несколько минут до одиннадцати я припарковался на правой стороне рю Сен-Венсан – на середине холма, напротив маленького городского виноградника. По бокам однорядной улицы хватало свободных мест. Побольше машин сгрудилось рядом с «Лапан Ажиль» внизу квартала. Я встал в двух метрах от «Фольксвагена Жука» и выключил фары, оставив мотор на ходу. Восьмицилиндровый двигатель урчал тихо, как спящий котенок. Я тихо включил радио и приоткрыл окно, чтобы закурить. Вытащил из заднего кармана фляжку и приготовился к очередной слежке. Французские песни по большей части были сопливым фарсом – сплошные аккордеоны и разбитые сердца. Время от времени ставили песенку с родины. Приятным сюрпризом стали Попс и Элла с их «April in Paris».

За первые полчаса по тротуару не прошел никто. Ни единого собачника. Окна в домах справа были темными. Квартал казался призрачным. Единственным признаком жизни служило свечение из «Лапан Ажиль» у подножия холма. Где-то через пятнадцать минут мимо проехала машина в направлении кладбища на противоположной стороне Соль. Через миг она завернула за угол и скрылась из виду. Обстановка была ровно той, на которую я надеялся.

Около 23:30 я заметил, как по противоположной стороне рю де Соль идет кто-то в сером пальто. Это был Стерн. Я следил, как он плетется, словно неудачник без единой надежды в жизни. На углу он свернул налево и поднялся в тень скверика, как я и предугадал. Я выключил радио. Этот момент я любил. Тихое ожидание. Хищники в тенях. Вообще-то даже смешно. Стерн следил за кабаре, пока я следил за ним. Причем тупой ублюдок ни сном ни духом.

Через несколько минут я увидел, как в сквере вспыхнула спичка. Стерн закуривал. Дурень даже не думал это скрывать. Я тоже проводил время за курением. Прикуриватель приборной доски незаметен в темноте. Папиросы я прятал в кулаке, как учили в армии. И от бычков избавлялся по-военному: разбирал, высыпая табак в окно и отправляя по ветру скатанную бумажку. Не хотел оставлять в пепельнице ничего американского.

Мимо по Сен-Венсан прокатила еще одна машина. По одной каждые полчаса, как по расписанию. Придется ставить на это и надеяться, что удача все еще со мной. За несколько минут до полуночи я завел свой здоровый «88», вывел на улицу с выключенными фарами. Левая нога топила педаль тормоза, пока я выжидал. Прищуренные глаза, сосредоточенные на подножии холма, каждые несколько секунд перебегали к зеркалу заднего вида, выглядывая посторонние машины.

Не нужно было сверяться с часами, чтобы знать, во сколько Стерн выступил из теней. Он медленно и решительно спускался по ступенькам сквера. Я отпустил тормоз, и «Олдсмобиль» покатился под горку, пока я надавил на акселератор. Не хотелось заводить мотор и предупреждать неторопливого лейтенанта. Копы не спешат заламывать беспечного подозреваемого. Любят, чтобы на их стороне была неожиданность.

Стерн дошел до середины перекрестка, и я вдавил педаль в пол, пробуждая все 200 с гаком лошадиных сил. Спидометр подскочил за шестьдесят. Когда легавый услышал приближающуюся машину, он уставился в моем направлении, а его уродливую рожу озарил шок. В этот момент я включил дальний свет. Передо мной блеснула скользкая от дождя брусчатка. Стерн в свете фар прирос к месту, одурев, как олень на проселке. Я врезался точно в него, выжимая под сто. Стерн перекатился через капот, разрывая пальто о фигурку истребителя «Сейбр», потом его голова врезалась в лобовое стекло с влажным «бум» и тело улетело направо.

Я ударил по тормозам. «Олдс» занесло, он пошел юзом по мокрой улице. Остановился напротив кладбищенской стены где-то в тридцати метрах от смятого тела Стерна. При других обстоятельствах я бы сдал назад и переехал его, чтобы закончить дело. В этот раз все должно было выглядеть как дорожный несчастный случай. Я сдвинул рычаг переключения передач на парковку, достал из холщовой сумки ту самую трубу, вышел из «88-го». Раздалось далекое эхо шагов. Берроуз и его приятель в панике драпали вниз по рю де Соль. Пока я шел к Стерну, звуки их побега затихли. Далеко во дворе лаяла невидимая собака. Из «Лапан Ажиль» доносилась приглушенная клавишная музыка и нестройная песня. Такие счастливые ночные звуки.

Стерн лежал ничком, вывернув голову в расплывающейся луже крови. Из его носа распускались прозрачные кровавые пузыри. Он еще дышал. Я огляделся, убедившись, что остался незамеченным. Из кабаре никто не вышел. На улице не загорелось ни единое окно. Где-то в ночи грохотали невидимые машины. Я наклонился над Стерном, согнув колени, как игрок в кости в подворотне. Другого удара у меня не будет. Перехватив трубу обеими руками, я со всей силой обрушил ее на висок Стерна. Раздался звук, будто я бил по тыкве бейсбольной битой. Музыка для моих ушей. Довольно этот сукин сын висел у меня на хвосте. Я смотрел, как медленно сдувается огромный пузырь на левой ноздре.

Возвращаясь к урчащему «Олдсмобилю», я жалел, что не могу еще раз дать по башке Стерну. Один удар все еще покажется несчастным случаем. Второй точно будет подозрительным. Я знал, что он уже мертв, но какая разница? Быстрый осмотр капота показал, что фары не разбиты. Единственное повреждение – круглая вмятина там, где свесилась эмблема «Олдса». Из-за черной краски ее было не разглядеть. Большая паутина трещин на правой стороне лобового стекла уже служила поводом для волнений. У нас дома за такое останавливают.

Пора пошевеливаться. В «Олдсе» я завернул окровавленную трубу в старое полотенце, перевел рычаг передач и завернул за угол погоста на Сен-Венсан. Прикинул, что убийство Стерна заняло не больше пары минут. Хотелось быстро избавиться от «Олдса», но не слишком близко к Монмартру. Темные ночные улицы стали моим убежищем. Петляя к востоку от рю Коленкур, я придерживался разрешенной скорости. Любовничек наверняка уже заявил об угоне. Большая американская хреновина в Париже бросается в глаза. С разбитым стеклом было только хуже. Не помогало и незнание этой части города.

После четверти часа в блужданиях я наткнулся на бетонный пустырь – зону железнодорожных депо и складов. Каким-то чудом нашел некий Импассе дю Кюре, уходящий в склады. Он выглядел идеально – заброшенным и ветшающим. Я припарковался в заднице мира, выдернул отвертку из зажигания и забрал вещи. Перед тем как выйти из тупика, запер «Олдсмобиль», как образцовый гражданин.

На углу свернул налево, снимая латексные перчатки. Единственное, что здесь намекало на человеческое присутствие, – лязг сцепки невидимых товарных вагонов вдалеке. Ночь пронзил свисток локомотива. Си-бемоль. Скоро я нашел дорогу на улицу Маркса Дормуа – вымершую, как призрачный город. Ни единого такси. Моя вторая большая ошибка. Не продумал, где бросить спертый рыдван. Через несколько кварталов район сменил характер. Молодые люди в мрачных подъездах. По витринам ползла арабская вязь. Я прошел пару кафешек, открытых допоздна. Заглянув, заметил, что все посетители – мужчины. Пили кофе или чай. Без вина или чего покрепче. Сам того не зная, я попал в чужую страну, уже не Францию.

Продолжая идти, я почувствовал, что за мной следят. Оглядываться через плечо не понадобилось. После стольких лет работы частным сыщиком у меня появилось шестое чувство. Еще одной моей ошибкой оказались бабки. В одиночку, в незнакомом краю, с двадцатью косарями на поясе. Я расстегнул пальто. Чтобы ствол был под рукой. «Смит-Вессон» – это пять патронов, плюс два в «Дерринджере». Должно хватить. Прострелишь колено одному ублюдку – и остальные разбегутся, как тараканы на свету.

– Savez-vous où vous êtes? – окликнул голос с проезжей части.

Я оглянулся и увидел, как ко мне подъезжает грузовой фургон среднего размера. Водитель перегнулся к окну через сиденье. Он спрашивал, знаю я ли, в какую глушь меня занесло.

– Perdu, – я ответил, что заблудился.

– Entrez, – сказал он, открывая пассажирскую дверь. – Cherchez et vous trouverez.

Водитель сказал что-то вроде «ищите и обрящете». Я обернулся на четырех смуглых молодчиков, которые следовали за мной. Они встали на месте, буравили глазами, ожидая, что я буду делать.

Я хотел убить их всех. Жаждал. Как славно видеть их тела, разбросанные по тротуару. Вместо этого я прошипел «Fous le camp!» – велел им проваливать, – и забрался в кабину грузовика.

Пока мы ехали на юг, водитель объяснил, что я забрел в район, настолько заселенный алжирцами, что на этих людных улицах скрывался штаб Фронта национального освобождения. Я заблудился в зоне боевых действий. Водитель сказал, что мы проезжаем большой железнодорожный терминал Гар-дю-Нор, и я попросил высадить меня. Поймаю такси до площади Республики, сказал я. Это я продумал заранее, чтобы таксист не запомнил, как отвозил меня в отель Стерна после полуночи.

– Pas de probleme, – ответил водитель и выпустил меня в центре площади, у высокой бронзовой статуи женщины с оливковой ветвью. – Marianne! – крикнул он перед тем, как умчаться. – Symbole de la république![274]

Глава 34

От площади Республики я пешком отправился на запад по рю Меле. В конце второго квартала вышел на отель «Плат д’Итан». Когда заглянул через стеклянную дверь, вестибюль показался безлюдным. Маленькая гравированная табличка над звонком извещала постояльцев на французском и английском, что после полуночи вход заперт и нужно звонить. Я снова натянул латексные перчатки. Замок был иностранным, но его тип я узнал. Подобрав самые подходящие отмычки из сумки, я вставил их в скважину. Сработало как по волшебству. Тут же оказался в вестибюле, словно фокусник.

Тихий на своих подошвах «Вибрам», как призрак, я прокрался мимо клерка на крутящемся кресле, который спал без задних ног. Заметил ключ от номера Стерна на полочке 33. В номере никого нет и не будет. Пройдя мимо лифта размером с гроб, я поднялся по лестнице, которая заплеталась вокруг зарешеченной шахты. На середине коридора четвертого этажа нашел номер Стерна. Замки, от которых есть мастер-ключи, – это как семечки. Взломал дверь меньше чем за пятнадцать секунд. Даже зная, что меня не побеспокоят, внутри я привесил цепочку как дополнительную меру предосторожности.

Номер Стерна был маленьким, пустым и простым. Получше дыры, где столовался Берроуз, но все равно свинарник по сравнению с моими хоромами в «Вандоме». Я даже рассмеялся, что беглец жил лучше копа, который его преследовал. Не считая кровати у стены, двух пластмассовых стульев и комбинации из бюро и стола в углу, смотреть было не на что.

Хотелось управиться меньше чем за час. Я не мог знать, как скоро les flics[275] проведут связь между телом Стерна на Монмартре и его халупой. На столе стояла серая пишмашинка. Сбоку лежала стопка отельной бумаги. С другой стороны – несколько манильских конвертов. Я сел за стол.

Одна папка – досье на Гарри Ангела. В ней было несколько увеличенных копий снимка Ангела с заявления на лицензию сыщика, а также много наборов отпечатков пальцев из того же источника. Насколько я помнил, у Джонни Фаворита пальчики никогда не снимали. На нескольких снимках, отредактированных полицейским художником, он или я – кем бы я ни был – изображался без усов. Повезло, что Ангелу не пририсовали очки в роговой оправе. Я прочитал сжатую версию фальшивой истории жизни моего альтер эго, в основном скопированной из того же самого заявления. На отдельной странице были собраны все недавние убийства, которые якобы совершил Гарри: Эдисон Свит, Маргарет Крузмарк, Епифания Праудфут. Ни слова об Итане Крузмарке или черной мессе. Зато в список попал сержант Эделио Деймос. Его тело обнаружили в подвале «Челси» 26.02.59. Смерть от удушения.

В следующей папке хранились копии тех глянцевых рекламных снимков, которые Стерн принес на наш обед. С ними – несколько копий офисных документов Уоррена Вагнера, сделанных на «Термофаксе». Оригиналам было уже больше двадцати лет. Я узнал почерк Уоррена. На одной странице приводились остановки в нашем европейском турне. «Лондон (2 недели), Париж (две недели), Брюссель, Амстердам, Копенгаген, Стокгольм, Берлин, Вена (по одной неделе) и Рим (2 недели)». Сбоку было приписано: «В Германии и Австрии приударить по шлягерам. Нацисты считают джаз дегенеративной музыкой».

Я уставился на список городов, которые не помнил. Париж для меня находился только в настоящем. Из осени 1938-го доходили лишь проблески довоенного Гей Пари. Я пытался нарисовать перед мысленным взором Лондон, но остался лишь с образом красного двухэтажного автобуса – и то, скорее всего, видел его в журнальной рекламе.

Осколки воспоминаний о Вене вернулись неделю назад, когда Билл Берроуз спрашивал о тамошних выступлениях. Глядя на фотокопию почерка Уоррена Вагнера, я снова услышал голос и веселую ухмылку агента, переполненную напускным оптимизмом. Его совет играть шлягеры вызвал обрывки воспоминаний о Берлине. Все эти угрожающие свастики. Через два года, когда в мою жизнь пришел Цифер, я понял их злое очарование.

Мы играли четыре ночи в зале «Фемина-Паласт» на Нюрнбергер-штрассе. Вспомнилось огромное изысканное казино с колоннами и изгибающимися балконами по краям и огромная люстра, висящая над головой, как корпус хрустального корабля. Паук последовал совету Вагнера. В дело пошли наши самые пошлые аранжировки – мы больше напоминали группу Гая Ломбардо, чем свинг-ансамбль.

Предыдущим вечером, когда Хеш Геллер услышал, как клиент хвалит Рейх за запрет «ниггерского и еврейского джаза», он вышел на духовое соло и шпарил шесть припевов – жарче, чем Липс Пейдж в клубе «Рино» в Канзас-Сити, – и под конец подбавил фрейлаха[276] в стиле Зигги Элмана, чтобы утереть их арийские носы чистейшей еврейской радостью. Из-за жидовского джаза после концерта была драка с коричневыми рубашками. Группа тогда вышла сухой из воды и смотала из Берлина удочки на день раньше.

Трудно не замечтаться о прошлом, когда оно расписано на странице в руках. На нашем парижском графике на июнь 1938 года Вагнер сделал заметку: «Сказать Карлу и Бену. Сводить Джонни на ночные сейшены в клубах из списка». Я увидел в списке «Клуб «Монако» (Бриктоп), рю Пигаль, 66». В старом заведении Бриктоп я был неделю назад и почти все вспомнил. В тот же день проходил мимо «Мулен Ружа» – который теперь прихорошили, – но вспомнил только канкан. Как я ни старался, больше от «Мулен Ружа» ничего не вернулось.

На этом списке Стерн делал свои пометки. Рядом с большинством клубов были галочки. У «Монако» было написано: «Теперь «Сфинкс». Джаз больше не играют». У «Жокея»»: «Персонал не видел Ангела». «Беф-сюр-ле-Туа»: «Музыка как в дурке. Общался с персоналом. Ангела никто не узнал. Джонни Фаворита кто-то вспомнил по репутации. Говорят, выступал еще до них. Звезда из прошлого».

Я заправил фотокопированный лист в печатную машинку. Под последней записью Стерна добавил: «Лапан Ажиль», рю де Соль, 4. (В «Жокее» говорят, здесь когда-то отвисали Фаворит и музыканты Симпсона)». Выглядело неплохо. Объясняло, почему лейтенант отправился в одиночестве в полночь в какое-то кабаре на Монмартре, в стороне от хоженых дорог. Я вынул отредактированный термофакс и вернул в папку. Сердце билось. Нервничал сильнее, чем когда угонял «Олдс». Наручные часы говорили, что я провел в отеле «Плат д’Итан» всего десять минут. А казалось, уже часы. «Успокойся, – сказал я себе, – у тебя куча времени».

В следующей папке хранились ежедневные отчеты Стерна на бумаге отеля. Больше всего меня интересовали записи о французской полиции и обеде со мной. «06.04.59. Прибыл в Орли, 9:00 по местному времени. Общался с французской таможней. Получил местный адрес Джона Фаворита: отель «Вандом», Вандомская площадь, дом 1, Первый округ. 14:00 – такси до Штаб-квартиры полиции парижской префектуры, остров Сите. 14:30 – встреча с инспектором Эдмоном Ленуаром. Сообщил о деле Ангела. Ангел ищет в Париже Дж. Фаворита? Никаких записей о прилете Ангела. Оставил его фотографии и отпечатки. 18:00 – ужин. 20:30 – такси до «Боф-сюр-ле-Туа» (джаз-клуб), никто не помнит Фаворита или Ангела. Оставил фотографию Ангела и телефон отеля. 23:00 – такси до отеля. Звонок от Джона Фаворита. Обед с ним завтра. Полдень».

Стерн был методичен. Надо отдать должное. Его следующая запись, на 07.04, представляла для меня наибольший интерес. «Раннее утро. На метро на встречу со старшим агентом Интерпола Оскаром Шробером, 9:15 – в штаб-квартире ICPO, рю Пол Валери, 37, Шестнадцатый округ. Дал всю информацию (плюс отпечатки/фото) на Гарольда Р. Ангела. Г. А. попал в Европу через другую страну? Предоставил им возможные псевдонимы. Ангел во Франции? Ищет Фаворита в Париже? Шробер известит пограничников и таможенников. 12:00 – на метро в «Гран Вефур», на обед с Джоном Фаворитом. Дорогое место. Фаворит – завсегдатай. Известен персоналу. Говорит по-французски. Дорогая одежда. Блондин. Красится пероксидом? Заявляет, что путешествующий бизнесмен. Постоянного адреса нет. Живет в отелях. Местный адрес не говорит. Дал телефонный номер – ODE31–27. Паспорт в порядке. Вернулся из Токио 22.03.59. Фаворит не узнал фото Уоррена Вагнера-младшего. Отец жертвы был агентом Фаворита. Заявляет о прекращении контактов после 1943 г. Маргарет Крузмарк в последний раз видел в январе 1943-го. Что-то подозрительно. У Фаворита обезображенный нос, как у Гарри Ангела. Совпадение? Спросил. Фаворит говорит – рак. 13:30 – на метро до Американского посольства, авеню Габриэль, 2. Встреча с Ральфом Инголсби, отдел паспортов. Просил проверить дату въезда Фаворита в С.-Ф. из Токио».

Места про мой нос, «что-то подозрительное» и мистера Инголсби в посольстве представляли большую проблему. Несколько записей от 08.04, заходящие на второй лист, тикали, как бомбы с часовым механизмом. Пропуская поездки на метро и обед, я зацепился взглядом за «17:00 – связался с отелем насчет сообщений. В 15:30 звонил Фаворит. Сказал, Ангел оставил сообщение в «Американ Экспресс». Хочет встретиться с Фаворитом. Я позвоню Фавориту насчет подробностей в 19:00. В 16:15 звонил Инголсби. Никаких данных о въезде Фаворита в Сан-Франциско из Токио 22.03. Возможно, недосмотр паспортного контроля. Инголсби проверит. Странно. Звонил Фавориту в 19:00. Говорит, Ангел предлагает встречу завтра в полночь перед «Лапан Ажиль» на Монмартре».

Я заправил в машинку чистый лист отельной бумаги. Никогда не умел печатать. Натыкивал двумя пальцами. Почти сорок пять минут переписывал рапорт Стерна. В основном все оставил так же, опуская только инкриминирующие детали вроде моего «подозрительного» носа и телефонных звонков о полуночной встрече с Гарри Ангелом в «Лапан Ажиль». Умолчал про Ральфа Инголсби и американское посольство – только оставил, что мой паспорт «в порядке». Я решил, что Инголсби не доставит проблем. Когда он снова попытается связаться со Стерном и не получит ответа, сам бросит дело. А любой, кто прочтет рапорт, ни о чем не подумает. Фокус-покус. Больше никакой проблемы с паспортом.

Оригинал лейтенанта занимал три страницы. Их я сунул в свою сумку. Моя сжатая версия сократила рапорт до двух с половиной. Они отправились в манильский конверт рядом с пишущей машинкой.

Я оставил этот унылый закуток, запер дверь отмычками снаружи. Внизу лестницы – только тишина. Ночной дежурный дрых, пока я шел на цыпочках в резиновой обуви. Отпер входную дверь. Когда закрыл ее за собой, она заперлась сама. Я прошелся по улице. Свернув на юг, заметил, как перед маленьким отелем на противоположном углу останавливается такси. Подбежал и запрыгнул, велел водителю везти на мост Нотр-Дам.

Пока мы ехали по безлюдным улицам, я думал о рукописном маршрутном плане Уоррена Вагнера. Теперь я знал названия всех парижских заведений, где выступал в турне с Пауком Симпсоном. Каких-то двадцать лет назад. А уже кажется древней историей. Я снова сверил названия со своей дырявой памятью, отпустил мысли в свободное плавание, надеясь, что если не стараться, то что-нибудь вспомнится само собой. Так память и устроена. Ее нельзя принуждать. Забытые моменты всплывают из прошлого неожиданно. Перебирая туманные воспоминания о «Мулен Руж» из давних пор, я вдруг ясно как день увидел в голове Луи Цифера. Один, в белом галстуке, в смокинге с фалдами – как год спустя, в тот день, когда мы встретились впервые. Он сидел за маленьким столиком у самого края танцплощадки. Я помнил его поблескивающие черные волосы, горностаевую бородку и идеальную улыбку. Вспомнил и кое-что еще. Цифер мне подмигнул.

Когда мы доехали до моста, я расплатился с водителем и спустился по ступенькам к тропинке вдоль берега, под набережной. Пока шел у реки на запад, все было тихо. Под следующим мостом я залез за пазуху бушлата и достал окровавленную трубу в полотенце, выкинул в Сену.

После получасовой прогулки я увидел гостеприимное свечение ночного клуба Бижу. Сперва поднялся к ней наверх, спрятал белую холщовую сумку в угол чулана в коридоре.

Бижу стояла у бара и попивала шампанское, пока я пробирался к ней по сумрачному заведению. На ней переливалось зеленое платье-футляр, радужное, как панцирь майского жука. В 2:30 время уже шло к закрытию, клуб почти опустел.

– Ах, Джонни, – улыбнулась она, похлопав меня по плечу черного бушлата, когда я притянул ее в объятья. – Почему ты одеваешься как студент университета?

Я смачно ее поцеловал, чувствуя мягкое тело под платьем в обтяжку.

– Была работенка.

– Да? Какая? Какое-то грязное дельце в катакомбах?

Я не ответил, а только долго ее целовал.

Глава 35

Утром, когда я помылся и побрился, мне подала кофе мулатка. Бижу спала, как ангел, в соседней комнате. Несколько часов назад она трахалась, как дьяволица, издавая боевые кличи в диком экстазе. Ни слова о денежном поясе, который я не снимал с голой талии. Как и никогда не говорила о 38-м, который я носил на бедре и ночью прятал под подушку. Думаю, ей даже нравилось тереться животом о такие богатства. Бижу знала, что я странный и плохой мальчишка. Ей это нравилось. Я подождал, пока мы трахнемся пару раз, и только тогда сообщил новости о том, что уезжаю из города на выходные.

– Возьми меня с собой, – промурлыкала она.

– Не могу, детка.

– Pourquoi?

– Дела.

– Грязные дела?

– Bien sûr.

В двадцать минут одиннадцатого я был на улице в пиджаке из верблюжьей шерсти, коричневом кардигане и саржевых брюках, которые два дня назад оставил висеть в чулане. С красным шелковым галстуком я так и чувствовал свою респектабельность. Но с походными ботинками и бушлатом поделать ничего было нельзя. Эксцентричные вкусы необычного, но обеспеченного человека. С хозяйским видом я дошел до магазина церковного портного на рю Пирамид. Задумался, насколько уже обязан Яношу. Мрачная сутана села как влитая. Как и капюшон с плащом. Я сунул руку в правый сквозной карман и нащупал ствол на правом бедре. Полно места для того, чтобы удобно выхватить. Хорошо, что кардиган скрывал пушку.

Следующая остановка – банк, чтобы забрать тирский шекель Крузмарка. В «Гарантийный траст Моргана» я прибыл незадолго до полудня. В комнатушке, наедине со своей депозитной ячейкой, я задрал свитер и рубашку, расстегнул денежный пояс. Я носил в кошельке пачку франков, так что остальные барыши с ипподрома сложил в сейф. Шекель Иуды в маленьком бархатном мешочке отправился в денежный пояс. Я застегнулся и пригладил одежду, вышел из банка меньше чем через пятнадцать минут.

Время обеда. Я прорезал площадь насквозь, направляясь прямиком в «Ритц». Мишель встретил меня как давно утраченного друга – его театральную приязнь только укрепила 500-франковая банкнота, которую я сунул, объяснив, что не бронировал столик. Мишель организовал для меня двухместный у окна. Я сдал бушлат и холщовую сумку. Проводив меня до места, Мишель выразил сожаления. С моего последнего визита он не видел мсье Натаса. На самом деле он сожалел, что не получил еще чаевых.

Я отказался от комплексного обеда в пользу заказа по меню и насладился превосходной говядиной Брийя-Саварен с отличной бутылочкой кот-дю-рона. Аристократически вытирая губы, я подозвал Мишеля и попросил телефон для местного звонка. Он спешно вернулся с аппаратом. Умудрился встать на колени и вставить четырехштырьковый штепсель в розетку в плинтусе, не теряя достоинства.

Я набрал номер café-tabac. Не ожидал, что у Альфонса будут для меня сообщения. Если бы были, это бы означало большие проблемы.

– Allô? – отозвался Альфонс.

– C’est moi, Johnny, – сказал я и спросил, есть ли для меня сообщения.

– Oui. Un seulment.

– Qui? – застыл я.

Неужели французские копы связали меня с наездом на Стерна?

– L’imprésario du cirque. Jérome Medrano.

Медрано! Шишка из цирка. У него были новости о Цифере. Я спросил, не оставил ли цирковой босс сообщение. Рейнар ударился в хриплую тираду, по сути, сообщив только то, что Медрано просил перезвонить.

Я нашел визитку Медрано и набрал его личный номер. Цирковой импресарио ответил на четвертом гудке. Я сказал, что получил его сообщение.

– Я звонил по той причине, мистер Фаворит, что вчера днем пришла телеграмма от Фра-Дьяволо.

– Да вы шутите! – выпалил я, словно карикатурный американец из комиксов.

– Всячески вас заверяю, что нет. Вы выражали интерес к этому поразительному фокуснику. Его сообщение пришло из Вены. Он возвращается в Париж на следующей неделе и просит о выступлении в Cirque Medrano.

– Когда? Вы уже поставили его в программу? – Мысли забегали. Неужели Цифер действительно угодит мне прямо в руки? – Я хочу застать его выступление.

– Фра-Дьяволо уникален. Видеть его на своей арене – это привилегия. По этой причине я не буду закрывать цирк всю следующую неделю. Он сказал, что выступит в понедельник. Я надеюсь, он задержится на неделю. Но и всего одно выступление принесет мне радость.

– Следующий понедельник?

– Весьма вероятно.

– Когда узнаете наверняка?

– С Фра-Дьяволо ни в чем нельзя быть уверенным. Если он прибудет в театр в понедельник, я включу его в программу.

– Припасите билет для меня.

– Ну разумеется, мистер Фаворит. Надеюсь, вы преуспеете и уговорите его присоединиться к вашей новой труппе. Ее выступление в цирке Медрано будет высокой честью. Билет ждет в кассе.

Я услышал щелчок на другом конце и тоже повесил трубку. Ошалело уставившись невидящими глазами в пространство, я чувствовал себя так, будто меня огрели мешком. Неужели я не зря бегал по городу? Неужели широкая сеть, которую я забросил, принесла мне дьявола? Однажды Эрни Кавалеро сказал мне, что лучшее вложение для частного сыщика – хорошая кожа для туфель. Возможно, Эрни был прав. Зачем рисковать шеей и отправляться в Рим?

Обычно самый простой путь – верная дорога к провалу. Не было никакой гарантии, что Цифер появится в цирке Медрано. В большинстве случаев Фра-Дьяволо не выполнял свои обещания. Цифер может появиться в Ватикане. Прийти на Собор Тридцати. Возможно, он там председатель. Что было бы логично. По меньшей мере, шансы есть. Заранее не узнаешь. Понятно одно: даже если Цифер окажется фальшивкой, я получу внутряк по приближенным Сатаны. Уж это я должен Сабору за то, как он помог сориентироваться.

Я заплатил по счету и поймал перед «Ритцем» такси. Меня высадили у безымянного отеля на рю Жи-ле-Кёр. Я постучал в дверь Берроуза, зная, что он будет на месте. Билл ни за что не отказался бы от денег.

– Открыто. – Буркнул его грубый голос, и я вошел.

Берроуз, сгорбившись, сидел на краю продавленной кровати в своем сером костюме. Он вперился взглядом прямо в меня – холодные мертвые глаза увеличились в очках.

– Ты очень опасный человек, Джонни, – сказал он своим фирменным монотонным голосом.

– Не знаю, о чем ты.

– Наезд.

Я пожал плечами.

– Не понимаю. Что-то случилось?

– Зачем спрашивать? – сказал Берроуз. – Ты там был.

– Неправда, Билл, – ответил я без выражения. – Ездил в Клиши, заключал деловую сделку. Ты был только подсадной уткой.

Я достал из сумки конверт из отеля «Вандом» и бросил на кровать. Берроуз глянул на него почти без интереса и даже руки не протянул.

– Твои вещи у двери, – сказал он.

Я оглянулся через плечо, заметил саквояж в углу.

– Увидимся, – ответил я, подхватывая его по дороге на выход и бросив последний взгляд на Билла Берроуза – молчаливого кадавра в темной сырой гробнице.

Глава 36

Ночной поезд в Рим оказался на удивление комфортным и элегантным. У меня было аккуратное купе с лавкой, которая превращалась в кровать, и Римский экспресс до сих пор мог похвастаться элегантным вагоном-рестораном, где подавали бесподобную еду и вино. Не считая проверки паспорта посреди ночи при пересечении границы и беглого таможенного досмотра несколько часов спустя, меня никто не беспокоил.

От Термини я взял такси до «Эксельсиора». Отель занимал целый угол на пересечении виа Витторио Венето и виа Бонконпаньи. Массивное белое шестиэтажное здание, усыпанное балкончиками и увенчанное высоким куполом, словно каким-то древним молельным шатром, – к таким великолепным палатам я уже начал привыкать в своей новой жизни преступника-дьяволопоклонника. Просторный номер на третьем этаже выходил на виа Венето. Я чувствовал себя так, будто владею всем миром. Преступление еще как окупается. Окупается с лихвой.

После долгого горячего душа я принялся за дело. Зафиксировал черный парик заколками-невидимками и вырезал ножницами накладные усы, как учил Эрни. Размазав театральный клей по верхней губе, прилепил каждую половинку усов и наложил нейтральную пудру для лица, чтобы снять блеск с клея. Из зеркала на меня уставился Гарри Ангел. Жаль, Стерн больше не мог этого увидеть.

Я долго думал о гриме. Большой риск превращаться обратно в человека, от которого я убегал. С другой стороны, не хотелось, чтобы водитель лимузина знал, как я выгляжу. Больше того, если на сегодняшней секретной встрече у меня из-за какой-нибудь случайности слетит капюшон, когда я отправлю Цифера на тот свет, лучше, чтобы выжившие члены собрания думали, что курок спустил кто-то другой.

Убив несколько часов в прогулках по вилле Боргезе и застав вид на силуэт купола Святого Петра на фоне пылающего закатного неба, я вернулся в «Эксельсиор». На виа Венето рядом с виа Сицилия я наткнулся на простую вывеску над дверью номер 55. «У Бриктоп». Неужели? Может ли бар принадлежать той же Аде Смит, с которой я так давно пел блюз? Может, это как «Бердлэнд», названный в честь Чарли «Ярдберда» Паркера – наркомана, который почти никогда не выступал в клубе. Но все же это доброе предзнаменование. Если Бриктоп жива и все еще поет, то это встреча на удачу – волшебный мост в забытое прошлое, портал в неведомое будущее.

Как и «Бердлэнд», «У Бриктоп» находился в подвале. Я спустился по лестнице, не зная, чего ожидать, и вошел в элегантный зал с роскошными толстыми коврами и свисающими люстрами. У входа меня остановил старший официант. Сказал что-то непонятное на итальянском. Я ответил на французском. Официант переспросил, есть ли у меня бронь. Когда я сказал «non», он пустился рассказывать, как ему жаль, но – и тут я его оборвал.

– Пожалуйста, скажите мисс Бриктоп, что Джонни Фаворит хочет спеть с ней еще раз, – сказал я по-английски.

Бриктоп приняла меня как короля. Ее вторая натура. «Зови меня Брикки», – сказала она. Пухлая веснушчатая мулатка, с южным акцентом без примеси тридцати лет экспатской жизни. В шестьдесят лет знаменитые рыжие волосы Брикки поредели и были тронуты сединой. Она сказала, что я не изменился, не считая усов, и спросила насчет носа, сочувственно поцокав языком, когда я ответил, что это боевое ранение.

– Поэтому ушел из бизнеса? – спросил она. – Из-за травмы? Ты был большой звездой. Со смешным носом мог бы стать еще больше.

Я не стал спорить, хоть она бы никогда не угадала настоящей причины. Брикки заправляла пиано-баром. Угольно-черный музыкант в белом смокинге выдавал на пианино хитро закрученные страйд-риффы. Я поужинал сальтимбоккой алла романа с отличной бутылочкой бароло и отказался от того, чтобы Бриктоп платила за меня.

– Ты все равно споешь за свой ужин, Джонни, никуда не денешься, – сказала она, взяв меня под руку и направляясь с развевающимся боа из черных перьев к пианино.

Когда аплодисменты утихли, Брикки поприветствовала посетителей на итальянском и французском. Меня она представила на английском.

– Дорогуши, сегодня особое угощение. Вы все помните Джонни Фаворита. Большая звезда до войны. Кое-кто говорил, он встретил Сатану на перекрестке, прям как Роберт Джонсон. – Бриктоп обняла меня. – Может, что-нибудь из твоего старенького?

Пианист не знал «Dancing with the Devil». Мы остановились на «Voodoo Queen». Мелодию написал Хоги Кармайкл.

Бриктоп с длинной, словно тлеющая палка, сигарой в руке подхватила:

Королева вуду,

Моя королева вуду,

Никогда не забуду

Страсть, подобную чуду.

Черный приворот королевы вуду

Взял меня в оборот.

Брикки хотела послушать о моей жизни с тех пор, как видела меня в последний раз. В основном я выдумывал. И все равно ложь часто затрагивала истину, и мне открылись многие забытые моменты из прошлого. Она шутливо упрашивала не уходить, «спеть еще песен и устроить вечеринку». Я сказал, что у меня другая встреча. Самая главная вечеринка в моей жизни.

В номер «Эксельсиора» я вернулся к одиннадцати. Быстро переоделся. Сбросив парадный пиджак, достал из денежного пояса монету Иуды и закрепил на животе «Минифон» в эластичной сбруе. Снял «Омегу» и нацепил фальшивые часы, подключив микрофон к проволочному устройству записи. Излишек провода позволял свободно двигать рукой, даже когда я надел черную сутану. Перед тем как застегнуться на все пуговицы, я сунул «Дерринджер» и пару «Пакмайеров»[277] в передний карман, пришитый специально по моему заказу. Шекель номер тринадцать отправился в карман справа. Я посмотрелся в зеркало. Облачение легло идеально. Слева, где я прятал пушку, ничего не выпирало. Я попрактиковался в выхватывании оружия через сквозной карман. Гладко, как вазелин при дрочке.

В полвосьмого позвонили со стойки. Машина уже ждала. С черным плащом на плечах и капюшоном, сжатым в правой руке, я направился в лифт в обличии священнослужителя. Оба спутника в лифте со сладкими улыбками как будто бы не обратили внимания, что вместо воротничка священника у меня галстук в красно-синюю полоску. Я так и ждал, что они скажут: «Благословите нас, отец».

Миновав роскошный вестибюль, я встретил своего водителя в сером деловом костюме, прислонившегося к капоту черного лимузина «Альфа Ромео».

– «Американ Экспресс», – сказал я.

Он кивнул и придержал для меня заднюю дверь.

– Dove vogliamo andare? – сказал водитель, трогаясь от бордюра.

Спрашивал, куда мы едем. Я догадался благодаря итальянскому разговорнику, который изучал вчера вечером.

– Alla Vaticano. Via di Porta Angelica, – ответил я, заучив ответ заранее. – Porta Sant’anna.

Услышав это, водитель быстро развернулся на 180, не включая поворотник. Мы плыли по темным таинственным улицам. В начале ноября 1938-го я провел здесь с группой Паука две недели, но ничего из них не помнил. Может, тогда я блуждал по тем же тенистым бульварам. Мы переехали реку по какому-то непримечательному мосту. Я натянул в темноте капюшон, вспоминая другой мост, с высокими статуями ангелов. Может быть, когда-то видел его на картинке. И так же может быть, что я проходил по нему двадцать лет назад. Не то чтобы это имело значение. Ангелы мне уже не помогут.

Мы проехали по широкому бульвару, сделали круг на непримечательной площади и свернули направо за угол стены Ватикана, как я узнал из фотографий в путеводителе. Впереди вдоль кирпичной стены на виа ди Порта Анджелика выстроились в длинную очередь дорогие черные машины.

– Accostare! – рявкнул я. – Giusto qui. – Я велел водителю притормозить – слова запомнил из разговорника.

– Allora che cosa?

Мне показалось, он спрашивает, что делать дальше.

– Aspetta. – Я велел ему подождать. – Seguire gli altri, – следуй за остальными. Я надеялся, он понял.

– Si, – ответил водитель.

Долго ждать не пришлось. Пока очередь машин медленно продвигалась вперед, за нами встал еще один лимузин. Мы ползли с выключенными фарами – пробка в один ряд. Я знал, чего ожидать, благодаря истории Сабора о приключении молодого секретаря под прикрытием, так что заранее достал из бархатного кошелька свой шекель Иуды. Большой «Мерседес» перед нами повернул и встал в воротах Святой Анны. Я опустил окно и наблюдал, как швейцарский гвардеец в клоунском трехцветном костюме подходит с алебардой в руке и присматривается к монете, которую показывал незримый пассажир. Гвардеец отступил, махнул машине проезжать и крикнул: «Numero diciasette!» Семнадцать. Я вспомнил, как Янош говорил, что в Италии это считается несчастливым числом.

Мой номер был тринадцатым – несчастливым во всем мире. Неудача преследовала меня с самого рождения. До сих пор я всегда умудрялся обгонять черного пса. Может, сегодня зверь наконец в меня вцепится. Водитель свернул и остановился в воротах. Подошел швейцарский гвардеец. Вблизи он казался не таким уж смешным. Я передал серебряный шекель. Он глянул на него в ладони и вернул.

– Numero tredici! – крикнул он, пропуская нас.

Я смотрел через плечо водителя в лобовое стекло, как «Мерседес» перед нами притормозил у круглой темной башни Николая V. Через открытую дверь в высокой арке проливался свет. Парень в синей униформе с автоматическим пистолетом в поясной кобуре что-то отметил на своем планшете и подошел открыть заднюю дверь. На его круглом кепи с козырьком спереди был приколот значок. Какой-то коп. Видимо, из папской жандармерии. Из машины вышел человек в черном. Коп резко отдал честь и наклонился что-то сказать водителю. Миг спустя «Мерседес» тронулся прочь.

Наша очередь. Папский коп открыл для меня дверцу и резво отдал честь, наклонился, чтобы что-то сказать водителю по-итальянски. Вслед за Семнадцатым я вошел в серую каменную башню, внутри сверкающую мрамором.

Глава 37

Черная фигура в капюшоне прошла мимо центральной лестницы, ведущей в ультрасовременный Банк Ватикана, обогнула пустую приемную стойку из светлого дерева и скрылась из виду. За стойкой я обнаружил открытый люк, который в закрытом виде сливался с мраморными плитами. Под ним в темноту вворачивалась древняя винтовая лестница. Спустившись где-то на двадцать пять ступенек, я поднял взгляд и заметил, что за мной идет другой член собрания.

Лестница бурилась в землю – если грубо предположить, то где-то на пятнадцать метров. Я вышел в прямоугольном вестибюле с каменным сводчатым потолком. Из необработанных стен торчали железные болты. С трудом верилось, что эта подземная камера, напоминавшая подземелье в музее Мадам Тюссо, существовала под банком не менее современным, чем небоскреб «Чейз Манхэттен». Я смотрел, как человек передо мной повесил плащ. Сделал так же. На стенах висели и другие плащи с черными накидками. Когда я вошел в зал собраний под куполом, он совпал с описанием молодого секретаря. Из ниш в стенах щерились демонические статуи. В железных держателях кренились горящие факелы. Свисали цепи. Большой круглый стол посреди помещения был украшен сигилом Бафомета – вписанного в звезду-пентагон языческого идола, похожего на крылатого мускулистого дядьку с головой рогатого козла.

Несколько членов Собора в черных рясах и капюшонах уже сидели на назначенных местах – мрачные, как судьи инквизиции. Я тоже не стал ловить ворон. Каждый мой просчитанный шаг показывал, что я отлично знаком с этим странным окружением. Заметив золотую цифру XIII на спинке кресла, я подошел так, будто делал это уже сотню раз, и уселся на место Крузмарка, положив серебряную монету реверсом вверх в золотое гнездо на краю стола.

Я оглядел зал, просчитывая возможный маршрут побега. Глазные отверстия в капюшоне ограничивали зрение. Справа я заметил поблескивающий и гротескный трон из мрамора черного, как обсидиан. Он стоял на помосте, подлокотники и сиденье были сплетением змей, а спинка – парой гигантских раскрывающихся крыльев, с перевернутой золоченой пентаграммой ровно по центру. К этому зрелищу описание молодого секретаря подготовить не могло.

В голове забегали мысли. Это явно Трон Сатаны. Другого объяснения нет. И быть не может. Придет ли Цифер на сегодняшнюю встречу? Это змеиное гнездо сделано для Люцифера. Если Эль Сифр действительно дьявол, его задница вместится туда идеально. Может, мой поиск наконец подошел к концу. Почетного гостя ждал большой сюрприз.

Если хочется знать время, нечего надевать фальшивые часы. Я поборол желание взглянуть на них. Будто чешется, а почесать нельзя. Хороший шпион не привлекает внимания к своим железкам. Я смотрел, как члены Собора входят по одному в круглый чертог. Когда я услышал, как далекие часы пробили полночь, все места вокруг стола были заняты. Сегодня ни одной неявки. На двенадцатом ударе Первый поднялся, и двадцать девять человек, включая меня, встали за ним. Он начал медленно и торжественно читать что-то на латыни. Весь Собор присоединился – по крайней мере, так казалось. Трудно сказать, поешь ты или нет, когда ты в капюшоне. Я бормотал в ритм, пытаясь повторять за всеми, – как в свое время на службе в сиротском приюте.

Когда молитва кончилась, клановец в черном молча сел. Numerus Unus казался действующим председателем. Он прокашлялся и начал торжественную речь на латыни. За краем стола я незаметно запустил левую руку в сквозной карман под сутану и включил «Минифон». Правая рука оставалась на столешнице, с поддельными часами на виду. Я не хотел пропустить ни слова.

Председатель обрался к «Octo» – Восьмому, как я узнал от Сабора. «Explicare vestra absentia». Объясните свое отсутствие. Восьмерка приступил к продолжительному алиби. Собака съела домашку, бла-бла-бла. Я отметил, что во время показаний он не вставал. Дальше пришла моя очередь. Первый задал тот же вопрос. Только сказал что-то про «duo congressii». Видимо, «два собрания».

– Filia mea trucidatus, – дал я заученный ответ.

– Quis facis? – видимо, Первый спрашивал, что я буду по этому поводу предпринимать.

– Est enim mihi vindictam ergo retribaum, – выдал я цитату из Послания к Римлянам про то, что отмщение мне, и я уж сам как-нибудь доберусь до убийцы дочери.

– Quando?

Я знал, что это значит «когда».

– Mox, – ответил я. Скоро.

Двадцать Пятый – Viginti Quinque – подвергся тому же допросу. Он дал очередной запутанный ответ. Я не понял ни слова. Так или иначе, все записано на микрофон. На прошлом собрании отсутствовали трое. Сегодня – аншлаг. Торжественная часть кончилась. Демонический трон поблескивал у всех на виду. Явно готовилось что-то крупное. Люцифер наверняка ждет сигнала за кулисами. Готовится к большому выходу на сцену. Я понятия не имел, что у него за шоу. Знал только последнюю реплику. Что будет под занавес. Когда пропоет толстушка в шлеме с рогами, Луи Цифер умрет.

Незнакомцы в капюшонах совещались на непонятном языке. По моим оценкам, прошел почти час. Я сидел как истукан, не говорил ни слова. Ждал гвоздя программы. Внутри бил ключом адреналин. Воздух пропах от горящего дегтя на дымящих факелах.

Внезапно вальяжная латинская полемика накалилась. Члены собрания начали перебивать выступающего. Все заговорили одновременно. Закричали. Влезали поперек друг друга. Когда я увидел, как Девятый показывает на дьявольский трон и кричит что-то вроде «Dominus Luciferi», у меня зачесались кулаки. Вот оно. Люцифер.

Первые разъяренные выкрики улеглись до состояния приличных дебатов. Я прислушивался, но не понимал ни единого слова. Я думал, что-нибудь узнаю, если буду следить за динамикой в помещении. Но латынь мешала. Все гундели, как на Торжественной мессе. Заговорил Третий – «Trēs», причем так тихо, что все за большим столом наклонились в его сторону. Я тоже, не желая выбиваться из коллектива. Тройку было почти не слышно из-за хриплого скрипучего шепота. Я знал этот голос. Кардинал Латур, архиепископ Парижа.

Непонимание темы обсуждения не помешало узнать кое-что критически важное. Я решил после убийства Цифера пристрелить до кучи и Латура. Жаль, что не мог прикончить всех сразу. Патронов не хватит. Они еще понадобятся, чтобы прорываться из этой крысиной норы. О том, чтобы сделать мир лучше, речи не шло. Мне было насрать, насколько они тут порочные и коррумпированные. Для меня их единственным преступлением оставалось то, что их отобрал Цифер. Всю эту прогнившую мразь осквернило его прикосновение.

Препирательства и болтология продлились еще по меньшей мере час. В конце концов все замолчали. Наговорились вдоволь. Трон по-прежнему пустовал. Люцифер не явился. Цифер меня подставил. На душе скребли кошки. Снова обманут Отцом Лжи. Первый поднял руку. «Alia disputato?»[278] – спросил он. Никто не ответил. Первый встал. «Opertet suffragii»[279], – сказал он, уходя к стене, где потянул за висящую цепь. Где-то в отдалении ударил колокол.

Немного погодя, когда Первый вернулся на место, появился молодой священник и принес кожаный том с золотой застежкой. Сел за маленький деревянный столик и раскрыл массивную книгу. Что-то спросил на латыни у Первого, и фигура в черном ответила: «Vero». Вопроса я не понял, но услышал слово «suffragium» – Сабор научил меня, что это значит «голосование». Ответ Первого был «etiam». Видимо, это значило «да».

Священник снял колпачок с ручки.

– Unus, – огласил он.

Началось голосование.

– Approbare, – Первый одобрял.

– Duo.

– Approbare.

Когда выкликнули «Trēs», кардинал Латур воздержался.

И так далее. «Quattuor… Quinque… Sex… Septem… Octo», – все как один одобряли. Когда прозвучал мой номер – «Trēdecim», – я последовал примеру молодого секретаря и воздержался, не зная, о чем вообще шла речь. Перекличка продолжалась. Один за другим Собор Тридцати проголосовал «за». Только шесть воздержавшихся. Я, двое отсутствовавших на прошлой встрече, архиепископ Парижа, Numeri Septemdecim – тот тип, что шел передо мной, – и Viginti. Ни одного «против».

Снова заговорил Первый. Его голос звучал строго и точно. Никто не ответил. Закончив, он поднял обе руки и сказал: «Sermonem consumêre»[280].

На этом священник поднялся. Он держал узкую резкую шкатулку из слоновой кости. Я не заметил ее у него в руках, когда он вошел в чертог. Numerus Unus ждал, когда священник подойдет. Тот поклонился и вручил шкатулку. Наш председатель поклонился в ответ и сел на место. Как только священник вернулся к себе, Numerus Unus открыл шкатулку и достал кинжал со свитком пергамента. «Sigillum meum et al Luciferum pignus»[281], – промолвил он, надрезал кончик указательного пальца на левой руке и оставив на свитке кровавую кляксу.

Когда кинжал и свиток дошли до меня, я уже запомнил фразу на латыни. Атаме казался очень древним. Не такой красивый, как тот, что я украл из кабинета Крузмарка. Пергамент, покрытой каллиграфией опытных писцов, как средневековый манускрипт, гласил: CONCILIUM TRIGINTA. Под этим стояла дата – Dominica XII Aprilis MCMLIX – и вдоль левого края шел длинный список римских цифр. Я чикнул палец, сказав: «Sigillum meum et al Luciferum pignus», – размазал каплю крови рядом с цифрой XIII и передал пергамент соседу слева.

Остальные члены совета достали платки, чтобы остановить кровь. Я платок забыл и обошелся бархатным мешочком. Через десять минут Тридцатый вернул пергамент Первому и затянул палец. Встреча окончена. Злой как сто чертей, я уставился на пустой трон. Первый поднялся со своего места, передавая свиток по дороге на выход священнику. Второй тут же вышел в арку следом, за ним – Третий.

Я уловил порядок и ждал своей очереди, поднявшись за Двенадцатым и отправившись за своим плащом в вестибюле. Когда я вышел в холл Банка Ватикана, передо мной стояла колонна из двенадцати фигур в черном, а еще семнадцать поднимались по лестнице. Меня впечатлило, что все устроено так гениально и просто. Лимузины припарковались по порядку номеров, подъезжали один за другим. Никакой путаницы. Каждый таинственный и анонимный член Собора садился к себе в машину и уезжал. Вскоре и я был на заднем сиденье «Альфа Ромео». Спросил на своем неуклюжем итальянском у водителя, который час. «Due e mezzo», – ответил он, пока мы трогались в ночь. Вся идиотская встреча Собора Тридцати заняла лишь два с половиной часа.

Глава 38

В 6:00 я был на самолете обратно в Париж. Через три часа приземлился в Ле Бурже, аэропорте намного меньше Орли. Стильный двубортный костюм творит на таможне чудеса. Снаружи я поймал такси и вышел на Сен-Жермен около десяти, задержавшись у себя дома не дольше, чем нужно, чтобы оставить костюм и прихватить наушники и минидинамик для П-55.

Сабор говорил, что преподавал несколько предметов в университете и занимался исследованиями и книгой на дому. Хотелось позвонить профессору, чтобы узнать, у себя ли он, но я уже увидел такси и передал водителю карточку с адресом Сабора, пока садился назад. Рю де ла Клеф была не так далеко, в соседнем округе. Мы добрались меньше чем за десять минут. Дом № 25 казался многовековым. Деревянные двери под центральной высокой аркой были заперты. Облезлый открытый подъезд слева вел во тьму. Я вошел и не увидел никаких признаков консьержа. Поскакал через две ступеньки, переполненный восторгом, как ребенок в рождественское утро.

Гром моего торопливого стука отозвался в квартире Сабора. Такой и мертвых разбудит. Никто не ответил. Профессора не было дома. Я решил, что он в университете или где-нибудь наслаждается petit dejeuner с друзьями или студентами. В любое другое время я бы заглянул попозже. Может, стоило оставить записку у двери, но сейчас у меня все зудело от предвкушения. Чем заняться, чтобы убить время? Шататься по Латинскому кварталу, как безголовая курица? Дожидаться прихода профессора казалось логичнее. Не задумываясь, я выудил из сумки набор отмычек и впустил себя сам.

На первый взгляд, квартиру перевернули вверх дном. Само по себе это еще не было звоночком. Эксцентричные профессора живут, как бродяги, среди стопок книг, мятой бумаги и пепельниц, забитых окурками. Это меня не обеспокоило. Внимание среди хаоса привлекло кое-что другое. Тарелка с недоеденной едой на низком столе у продавленного дивана. Аккуратный треугольник сыра, нарезанное на дольки побуревшее яблоко, свежий багет с маслом и джемом рядом с полной чашкой кофе. Никто не готовит себе еду, чтобы потом бросить нетронутой, если только что-то не случилось. Адреналин пронесся по мне, словно кровь заменили на нитроглицерин.

Обмерев, я медленно оглядывал комнату, не желая ничего потревожить. Переполненные шкафы, марокканские ковры, картины, напоминающие засохшую рвоту. Резные будды, терракотовые фигурки, папирус в рамочках. На полке над закопченным мраморным камином теснились древние реликвии. Над ними висел большой деревянный крест. Простенький, где-то в метр высотой, грубо сколоченный из рассохшихся досок. К нему было прибито что-то окровавленное. Кусок мяса, точно по центру. Я приблизился на шаг. Это был язык.

Часть меня хотела верить, что это язык овцы или свиньи. Какой-нибудь экзотичный деликатес, купленный в местной boucherie[282]. Рациональный разум всегда ищет рациональное объяснение неожиданного. В глубине души я себе врал. Эта отвратительная кровавая мерзость принадлежала человеку.

Не сдвигаясь ни на дюйм, я достал из сумки латексные перчатки и натянул на внезапно похолодевшие пальцы. Мысленно проследив свой путь по апартаментам, убедился, что ничего не трогал, кроме замка и ручки. За годы я насмотрелся на пролитую кровь. Меня она не пугала, если принадлежала не мне. Эрни Кавалеро дал пару простых подсказок, чтобы определять, как давно плазма попала на асфальт. Один только взгляд на пригвожденный кусок плоти и свернувшиеся капли на кресте сообщил, что кровь пролилась меньше восьми часов назад.

Все инстинкты говорили, что пора линять. Но я все еще оставался ищейкой настолько, что хотел сперва осмотреться. Аккуратно переступая хлам на полу, я добрался до кухоньки. В отличие от передней комнаты, здесь все было аккуратно и опрятно, как в хирургическом отделении. Герань на подоконнике добавляла идеальный штрих в духе Фанни Фармер[283].

Единственная другая комната оказалась спальней Яноша – вернее, больше кабинетом с книжными шкафами и койкой в одном углу. Теперь он уснул вечным сном, вытянувшись на спине, с клоунской бабочкой и в вельветовых брюках. Рот Сабора раззявился, как у пациента стоматолога. Кровь заполняла ротовую полость до уровня губ, сбегая по подбородку и скапливаясь под головой. Никаких следов борьбы, не считая смятого одеяла под телом. Я понял, что убийца вырезал его язык и навалился, удерживая, пока Сабор истекал кровью.

Меня пробила невольная дрожь. Не отвращение и даже не ужас. За годы я повидал разных жмуриков. Ощутил я холодящий страх. Эта резня – дело рук Луи Цифера. Он оставил мне послание, написанное кровью. Оно гласило: Сабор слишком много болтал. Я знаю, что он говорил с тобой. Цифер наверняка знал и то, что я убил Крузмарка и забрал монету. Возможно, он был в курсе, что вчера ночью я ввалился на Собор Тридцати. Может, даже сам сидел там в капюшоне. Если он видел, как я входил в дом Сабора, мог вызывать копов прямо сейчас и подставить в убийстве, как уже проделывал в Нью-Йорке. Лучше делать ноги, пока еще есть время.

Уходя, я бросил взгляд на стол Яноша, засыпанный фотокопиями с надписями на древнем языке такого вида, будто курица потопталась в грязи. Поверх лежал блокнот с грубыми переводами на французский. Что одно, что другое для меня было галиматьей. Я прокрался на выход и старательно вытер карманным платком ручки и замок с обеих сторон. Не встретив никого на лестнице, я задержался в темном подъезде, чтобы выглянуть на улицу. Ни автомобилей, ни прохожих. Я выскользнул и был таков.

С неспокойной душой я медленно шел домой по петляющему лабиринту кроличьих нор средневековых улиц. Весь духоподъемный восторг после того, что дело в Риме прошло без сучка и задоринки, рухнул, как горящий «Гинденбург» на летную полосу Лейкхерста. Сабор мертв, как те жертвенные короли кукурузы, о которых он писал. Может, он бы оценил иронию своей ритуальной кончины. Я? Мне было насрать. Не подфартило профессору. А вот мне еще хуже. В какую игру играет Цифер? Кошки-мышки? В ней грызун побеждает только в мультиках про Тома и Джерри.

Без Яноша запись встречи Собора была бесполезна, если я не найду другого переводчика с латыни. Вроде бы Берроуз говорил, что рубит в языках? После дела со Стерном Билл наверняка будет от меня бегать, как от триппера. Я слишком устал, чтобы об этом думать. В последний раз я спал во вторник ночью, на поезде. Может, если прилечь ненадолго у себя, на душе полегчает.

Незадолго до полудня я вошел с помощью спрятанного ключа в свой тайный голубой домик и увидел на полу у самого входа голубой конверт. Из пневмопочты – телеграмма вроде тех, что рассылались в Париже через подземные трубы со сжатым воздухом. В спешке я не сразу его заметил, когда ставил чемодан. По какой-то абсурдной причине я верил, пока его поднимал, что сообщение от Цифера. Дата была вчерашняя. Я оторвал перфорированный край и прочитал.

Cher Джонни,

Прости за уведомление в последний момент. Только этим утром я узнал, что Эль Сифр – фокусник, о котором ты говорил, – дает завтра представление с «экстрасенсорным чтением» на приеме, куда я приглашен. Я упомянул хозяйке (мадам Ивонн де Люсена) о твоем интересе, и она настояла, чтобы я просил тебя прийти. 17:00–21:00. Коктейли и закуски. Сен-Клу, бульвар Республики, 40. Буду ждать.

À bientôt,

Крис.

Пока я перечитывал письмо Д’Оберена, рука дрожала. Неужели все правда так просто? После бесплодных поисков Цифера просто подают на коктейльном блюдечке с голубой каемочкой? Отчасти я опасался, что пневматическое письмо – хитрая уловка самого доктора Цифера. Абсурдная мысль. Я встретил Криса по случайности, на самолете, и этот дом снял через него. Каким-то чудом его дорожка пересеклась с дорожкой Эль Сифра. Так иногда бывает. Время от времени выкидываешь на костях семерку. Мне только что улыбнулась Леди Удача. Сегодня Луи Цифер умрет.

В начале шестого я уже был одет и готов выходить в чинос и твидовом спортивном пиджаке. Полосатый галстук от «Сулки» добавлял солидности. Я не бросался в глаза – просто профессор колледжа с хорошим вкусом. Вместе с пачками денег в поясе под одеждой были и шекель Иуды, и катушка «Минифона» – две вещи, которые я хотел сохранить даже после того, как прибью Цифера. На левом бедре, как обычно, у меня был 38-й, а двуствольник – в кармане под правой рукой, вместе с одним из «Пакмайров». Отмычки и резиновые перчатки отправились в карман слева.

Я прождал меньше минуты, когда увидел такси со стороны Сен-Жермен. Водитель довольно хмыкнул, когда я назвал адрес в пригороде Сен-Клу. Долгая поездка – большая плата. Мы повернули налево, к реке, и на набережной еще раз налево, пересекая Сену по Королевскому мосту. Затем по набережной правого берега до площади Согласия, оттуда по Елисейским полям до Этуаль, где свернули на проспект Фош. Моя первая встреча со знаменитым широким бульваром, вдоль которого высились каштаны и позолоченные особняки.

– Avenue Boche, – бросил водитель.

Я спросил, что это значит. Он объяснил, что это парижская шутка времен войны. В ходе Оккупации на этом роскошном проспекте боши расположили штаб гестапо.

На противоположном конце проспекта Фош мы въехали в Булонский лес и направились по прямой. Я вперился глазами в окно такси, охваченный внезапными страхами, мыслями о Луи Цифере и нашей последней ужасной встрече три недели назад. Ночь, когда он вломился в кабинет Гарри Ангела, вырубил меня, а когда я очнулся, поглумился надо мной и исчез. Тогда я не сразу сообразил, что он отправился убивать мою дочь Епифанию.

Внутри вскипели все старые ненависть и гнев. Унижение и боль. Я вспомнил зубоскальство и издевательский смех Цифера и стиснул кулаки, чтобы руки не дрожали. Лицо лихорадочно горело. Если бы в этот самый момент я вошел на светский прием, то в слепой ярости пристрелил бы Цифера в ту же секунду, как увидел, и на хрен последствия. Нужно было взять себя в руки.

Какой толк от мести, если она принесет только проблемы? Убийство Эль Сифра на глазах у всех свидетелей – это билет в один конец на гильотину. Смертный приговор – как раз то, что и планировал для меня доктор Цифер изначально. Зачем позволять ему умирать с удовлетворением от мысли, что он победил? Намного лучше кончить его в каком-нибудь темном тихом уголке и уйти с чистыми руками. Момент смерти Цифера навсегда останется в моей памяти. Может ли быть месть идеальнее?

Таксист прервал мои размышления. «Nous sommes arrivés, monsieur»[284]. Я расплатился и встал на тротуаре, а машина уехала. Погода была свежая и ясная, с перистыми облаками, полосующими бледно-синее небо. Сен-Клу оказался зажиточным пригородом – никаких тебе алжирских трущоб в округе. Здание № 40 было приятным двухэтажным домиком за большими тенистыми деревьями, отстоящим от дороги. Я прошел по тропинке, вымощенной плитами, через ухоженный цветочный сад и позвонил во входную дверь.

Спустя миг мне открыла хорошенькая молодая горничная в черном платье и белом фартуке. Она выглядела как стандартный персонаж из постельного фарса. Узнав мое имя, она вежливо попросила подождать внутри. Имя Джонни Фаворита явно ей ничего не сказало. Я огляделся в комфортной передней, обставленной старинной мебелью в стиле ар-нуво, и прислушался к прибойному шороху отдаленной беседы. Вскоре горничная вернулась и сказала: «Par ici, s’il-vous-plait»[285].

Я последовал за сладким покачиванием идеальной попки через пафосные залы к шуму вечеринки. Горничная привела меня в столовую, обставленную декоратором в стиле Директории. В углу находился временный бар под управлением официанта в белой форме. Длинный неоклассический стол по центру ломился от разнообразных сыров, паштетов и закусок. Вокруг него сновали несколько едоков, набивающих животы. За происходящим, словно полевой командир, надзирала высокая женщина пятидесяти лет. На ней были твидовая юбка и коричневый кашемировый свитер с мальвовым шелковым шарфом, небрежно повязанным на элегантной шейке и сочетавшимся с серебряными волосами.

– Monsieur Favorite, – объявила горничная, подводя меня к ней.

– Enchanté, Madame de Lucenay, – сказал я, принимая ее руку.

– Зови меня Ивонн, – ответила она на идеальном английском, – а я буду звать тебя Джонни.

– С превеликим удовольствием. – Я оставил сухой поцелуй на ее пальцах.

Хозяйка улыбнулась и заговорила с горничной по-французски, попросив девушку найти мсье Д’Оберена и передать, что прибыл его американский друг.

– Желаете коктейль или, возможно, бокал вина? – спросила она, когда горничная ушла.

– Un Manhattan serait parfait[286], – ответил я, и она отвела меня под руку к стойке, где передала мой заказ Жоржу – бармену.

«Манхэттен», который он замешал, был лучше, чем идеальный – он был sublime[287], сказал я хозяйке. Я снова поднес бокал к губам, когда к нам присоединился Д’Оберен с широким бургундским бокалом.

– Привет, Джонни, – сказал он. – Рад, что ты смог прийти.

Вместо рукопожатия мы чокнулись.

Ивонн попросила у Жоржа «un peu de champagne»[288]. Отпив, перевела разговор к почетному гостю. Эль Сифр был «trés magnifique, n’est-ce pas?»[289] Даже просто «Incroyable!»[290], «Étonnant!»[291], «Ahurissant!»[292].

Их похвалы пели, как слоганы на цирковой афише. Герой вечера предсказывал будущее в саду. На самом деле Ивонн выразилась не так. Она сказала: «Le sage regard profondémont dans votre coeur… dans votre»[293]. Разве я не хочу испытать это чудо на себе? Чтобы свами заглянул в самые мои сердце и душу? Разве я проделал этот путь не в поисках мастера?

Они говорили, а я все улыбался и улыбался, чувствуя, как внутри горит желание убивать. Призвав на помощь весь свой фальшивый пошлый шарм, я рассказал мадам де Люсена и Крису Д’Оберену о своем «истинном интересе» к садовому волшебнику. Я сказал, что снова начал выступать перед публикой – и, если честно, это сюрприз даже для меня, хотя втайне я давно подумывал о возвращении на сцену. Выступления в Париже и Риме прошли на ура, врал я напропалую. Мне хотелось собрать целую труппу. Танцоры, комики – возможно, и квартет на подпевке. Талантливый фокусник казался тем, что нужно.

Я, как говорится, держал их в руках. Они проглотили каждую ложь, как псы, слизывающие с пальцев жир от бекона. Когда я рассказал, что видел выступление доктора Цифера в Нью-Йорке, оба кивали, хотя было очевидно, что мадам де Люсена понятия не имеет, о чем я говорю. Я спросил себя, что она подумает, если узнает, что ее любимый мудрец выступал на подвальной сцене «Блошиного цирка Губерта» – в выгребной яме на Сорок второй улице. Я никогда не видел фокусника в роли Эль Сифра, говорил я, и мне интересен его номер менталиста.

Ивонн, явно огорченная моим намеком, что арабский маг – просто шарлатан, больше шоумен из варьете, чем восточный пророк, попыталась скрыть чувства за аристократической маской.

– Не хочу, чтобы мистер Цифер чувствовал себя как на пробах, – объяснил я. – Лучше, чтобы он не знал о моем присутствии. Я бы хотел посмотреть незамеченным на расстоянии.

Они попались на крючок – проглотили вместе с леской, грузилом, гнилой наживкой и всем прочим, как всеядные морские гады.

– Возможно, Джонни развлечет нас несколькими песнями, – сказала Ивонн. – Раз он снова вернулся в шоу-бизнес.

– Почту за честь, Ивонн, но, к сожалению, по той же причине вынужден отклонить твое любезное предложение. Я хочу оставаться анонимным перед моим потенциальным фокусником.

Черно-бурая лисица улыбнулась мне.

– Pas de probleme, – промурлыкала она, – Эль-Сифр собирался уходить через… – Она глянула на тонкие наручные часы, сияющие бриллиантами, – час-другой. Не будешь ли ты так добр передумать после его ухода?

– Ну конечно, – сказал я так, будто не врал. – С удовольствием. А прямо сейчас просто посмотрю на волшебника за работой.

Глава 39

Я угостился парой канапе и прогулялся по резиденции Люсена с коктейлем. Большинство гостей стояли снаружи, в формальном садике. На широком многостворчатом окне раздвинули темно-бордовые гардины, и за белым тюлем виднелась публика. Я подошел, чтобы скрытно бросить взгляд. В центре внимания был Луи Цифер. Он сидел на стуле с высокой спинкой, вырядившись, как арабский шейх. Очень похоже на то, каким я его видел меньше месяца назад за проповедью в Новом храме надежды в Гарлеме. Из-под расшитого красно-золотого кафтана ниспадал длинный белый балахон, голову венчал кроваво-красный тюрбан. Хотелось вышибить ему на хрен мозги.

Напротив сидела молодая женщина в черном платьице от Шанель, и ее лицо озаряло завороженное изумление. Я не слышал, что он говорил, но суть мог уловить и без слов. Лукавый соблазнял невинную, опутывая ее своими злыми чарами. А вокруг, среди подстриженных живых изгородей, стояли и ждали своей очереди остальные лопухи.

На миг Цифер взглянул в мою сторону – его сапфировые глаза сверкнули за тюлем. Вряд ли срисовал меня. Занавеска частично прятала от пронизывающего взора. И все равно я содрогнулся от ужаса и отступил от окна. Светлые волосы и сбритые усы могли облапошить Стерна, но никакая маскировка не обдурит Князя тьмы. Наблюдение за добычей с открытой позиции вдруг показалось мне дурацким ходом. Ивонн сказала, что ее трофейный предсказатель задержится еще на час. Незачем пасти его все это время.

Я направился к бару в столовой и идеально рассчитал время, около часа растягивая свои следующие два «Манхэттена», пока болтал ни о чем с незнакомцами на неуклюжем французском и блуждал в толпе. Несколько раз проходил мимо большого окна в гостиной, краем глаза улавливая, как сидящий свами плетет ядовитую паутину на новенькой доверчивой жертве. Я перекинулся парой слов с красавицей в черном платьице. Она сияла от духовного восторга, но дьявольский блеск в светящихся глазах говорил о зловещей подоплеке. Цифер нашел очередного последователя. Как много я мог рассказать ей о сделке, которую она заключила. Но к чему стараться? Пусть расхлебывает сама. Путь к мудрости проходят в одиночестве.

В последний раз взглянув через вуаль тюля в задний сад, я увидел, как Эль Сифр – уже стоя – держит за руки Ивонн де Люсена. Он благодарил ее и тепло прощался. Меня прострелил электрический разряд. Я вышел из дома, перешел улицу и укрылся за высоким буком.

Наступило время дня, которое французы зовут «l’heure bleue» – синий час: та пора сумерек, когда небо еще не потемнело, а собирающиеся тени темно-кобальтового оттенка. Короткий, жуткий момент – уже не день, но еще не ночь, время тайн и меланхолии. Машин на виду не было. Я решил, что Цифер поедет на лимузине с водителем. Возможно, он как раз вызывает машину. Найти собственную тачку будет трудно. Неважно. Доктор Цифер направлялся домой, а я знал, где он живет. Отмычки впустят в особняк на бульваре Ричарда Уоллеса. «Смит-Вессон» хранил наготове пять смертельных оплеух. Сегодня убийца Епифании получит их все.

Луи Цифер прошел по тропинке от дома Люсена, его белая хламида выделялась в сумерках. Я не видел, чтобы приближались такси или лимузины. Вместо того чтобы ждать на тротуаре, Цифер повернул налево и пошел вдоль по авеню. Я следил за ним с противоположной стороны, бесшумно крался в тенях. Пешая ночная слежка – каверзная штука. Без прикрытия толпы подскакивает шанс быть замеченным. Я пользовался прикрытием деревьев на своей стороне. Это оказалось легче легкого. Эль Сифр ни разу не оглянулся, а если бы и оглянулся, ничего бы не увидел. Изредка мы встречали выгуливающих собаку. Никто как будто не обращал внимания на Багдадского Вора. Парижан невозможно удивить, как и нью-йоркцев. Время от времени по улице скользили автомобили. В основном безлюдная авеню принадлежало только нам.

Я следовал за Цифером почти двадцать минут, сворачивая за ним за каждый угол, держась теней на другой стороне. Отказался от нескольких возможностей его прикончить. На почти опустошенных пригородных улицах выстрелы прогремят, как гром. Граждане, впавшие в транс перед телевизором, вдруг растревожатся, выйдут из ступора, позвонят в полицию. Я не знал местности и пришел без плана отхода. Пока Цифер идет, я буду следовать за ним, и в итоге подвернется идеальное место.

Цифер свернул направо и исчез из виду. Я заторопился. На углу заметил, что он идет по узкому пешему мостику через Сену. Был уже на середине. Последовав за ним, я бы остался без прикрытия. Если Цифер оглянется, то увидит просто очередного прохожего. Светлые волосы подарят момент замешательства, пока он не поймет, что его песенка спета. Мост не хуже любого другого места. Назад пути нет. Только вперед. Когда убью его, сброшу тело в реку.

Я достал 38-й калибр, держал у ноги, набирая скорость. Короткоствол неточен на расстоянии больше пятнадцати метров. Когда я подберусь поближе, побегу и окликну его по имени. Мне хотелось, чтобы Цифер меня видел. Мне было нужно, чтобы он знал. Расстояние сокращалось. Нас отделяло каких-то двадцать метров. Я ускорился, но тут же ударил по тормозам. Навстречу вышла молодая пара, держась за руки. Я сунул ствол обратно в кобуру. Когда они прошли и я приветственно кивнул, Цифер уже перебрался на другую сторону.

И тут же пропал. Я добежал до конца мостика, где лесенка спускалась в Булонский лес. К востоку за темными деревьями поблескивали, словно встающее солнце, огни Парижа. Цифера нигде не было. Я выругал себя за то, что упустил его, и сбежал по ступенькам. В темноте он мог уйти куда угодно. Я доверился инстинктам: поставил все на то, что Эль Сифр на сегодня закончил и собирается домой. Бульвар Дика Уоллеса шел вдоль северного края парка. Я направился в ту сторону по краю двухполосной дороги, идущей параллельно реке.

Решив, что Цифер не пойдет по обочине, как какой-то блудный автостопщик, я перешел дорогу и двинулся по траве под деревьями. Заметил Эль Сифра в тридцати метрах впереди – внезапный порыв ветра взметнул его кафтан, словно хвост прихорашивающегося голубя, пока Цифер углублялся в лес. Я нагнал его у берега овального пруда. Тут было тихо, лесополоса закрывала от редкого автодвижения на дороге. Ни души вокруг.

Я медленно сократил расстояние до пяти метров и выхватил 38-й.

– Цифер! – позвал я.

Высокий араб остановился в тенях. Эль Сифр обернулся и уставился прямо в дуло короткоствола.

– Est enim mihi vinidictam[294], – сказал я.

– Salūtō, Ioannes Dēlicātus[295], – ответил Цифер с сардонической улыбкой. – Приятно видеть, что ты наверстал знания в латыни.

– На колени, ублюдок долбаный!

Улыбка Цифера стала шире.

– Зачем пачкать одежду?

– На колени!

Его хладнокровие распаляло мой гнев.

– Мне нравится твоя прическа, Джонни. Блондинам живется веселее?

– Шути-шути, сука. Палач любит кладбищенский юмор.

– Палач? – Цифер ухмыльнулся. – Я приговорен?

– Я судья, жюри присяжных и исполнитель приговора в одном флаконе.

«Смит-Вессон» не дрожал в руке. Я был спокоен, как Кокаин Билл[296]. Я ждал этого момента. Мечтал о нем. Теперь Цифер мой.

– В стволе пять пилюль, – сказал я спокойно. – Одна за Яноша. Одна за дока Фаулера. Еще одна за Ножку. И за Мэгги. А последняя – за мою дочь, Епифанию. Ты убил их всех. Теперь я убью тебя.

– Бедный Джонни. Ничегошеньки не помнит. Забыл свое знаменитое сценическое прошлое. Забыл несчастного бедолагу из армии, чье сердце съел. Не помнит, как погубил столько невинных людей. Всех пятерых. Должно быть, твоей совести легче, если винить во всех смертях меня.

– На колени, сволочь! – закричал я, первой пулей прострелив колено сукину сыну.

Цифер взвыл от боли, рухнув на колени быстро, как монах перед алтарем. Я хотел, чтобы он молил у моих ног. Молил о пощаде.

Эль Сифр оголил зубы. Волк в капкане.

– Человек без прошлого, – рыкнул он.

Все, что ему оставалось. Лает, но не кусает. Как из ниоткуда, вернулась фраза на латыни, которой Сабор меня не учил. Не раздумывая, я сказал:

– Ut sementem feceris ita metes. – И прострелил Циферу живот. Что посеешь, то и пожнешь.

Он вцепился в брюхо. Меня захлестнула волна удовольствия. Я выстрелил еще три раза в грудь, прямо в сердце, так быстро, как только спускался курок. Цифера развернуло ударом.

– Ad mortem te, Lucifer! – вопил я поверх грохота пальбы. С забытым прошлым в памяти возникало все больше латыни. Смерть тебе, Люцифер!

Луи Цифер лежал на боку в траве, широкие расфокусированные глаза уставились в ничто. Аз воздал. Око за око. Пять-шесть быстрых шагов покрыли короткое расстояние между нами. Я стоял над телом Цифера, глядя в его пустые эфирные глаза. В этих небесных зрачках отражалась вечность. Глупо задерживаться на месте преступления, но я хотел потянуть величие момента чуть дольше. Момента триумфа. Моего наивысшего достижения.

– Добро пожаловать обратно в ад, – пробормотал я.

Пустой револьвер безвольно висел в правой руке. Я заметил его так же, как обычно замечают карандаш за ухом. Выкинув наружу цилиндр, надавил на эжектор и выронил пять пустых гильз в левую руку. Бросил в левый карман, перезарядился, быстро надавив «Пакмайром», и вернул 38-й в кобуру. Убить Цифера оказалось мало. Все кончилось слишком быстро. Я хотел видеть, как он ползает. Слышать, как он умоляет. Он умер с усмешкой на губах.

Я расстегнул ширинку и нассал на труп Цифера. Золотой душ. Прямо на его ухмыляющуюся рожу. Луи Цифер моргнул. Я застыл. Может, показалось. Посмертная судорога. Неожиданное сокращение мускула из-за рефлекса. Он моргнул еще. С необыкновенной атлетической грацией перекатился в сидячее положение.

– Ничего себе, Джонни, – протянул он, глядя на меня с членом в руке. – Я и не знал, что ты так переживаешь.

У меня перехватило дыхание, пока я запихивал член обратно. Цифер был мертв. Я это знал. Три свинцовых пули нашинковали его черное сердце в рагу. Я слепо нашарил пушку. Снести ему гребаную башку, думал я. Следующее движение Цифера остановило меня. Он поднялся одним плавным движением – ловко, как Братья Николас, когда вскакивают со шпагата в чечетке. Я знал, что это невозможно. С простреленным коленом не танцуют.

Цифер улыбнулся при виде моего изумленного выражения.

– Ты выглядишь в точности как Юсупов и Павлович в ночь, когда они убили Распутина. Его угостили отравленными пирожными и вином. Распутину понравилось. Просил добавки. Incroyable! Дальше его застрелили. Бросили безумного монаха умирать. Он ожил. Пытался сбежать. В него стреляли снова и снова, но он по-прежнему дышал. В конце концов, его, еще живого, сунули в прорубь на замерзшей Малой Невке. Какая жалость. Декабрь 1916 года. Ужасная утрата. Распутин был моим любимым учеником.

– Хватит болтать! – закричал я, пока моя голова кружилась быстрее, чем карусель на Кони-Айленде. – Христос же умер на кресте!

– Ошибаешься, Джонни. Распят и похоронен был Иисус из Назарета, скромный плотник. – Цифер говорил спокойно, будто успокаивал злую собаку. – Христос был Мессией. Божьим сыном. Он носил Корону Рая и никогда не умрет. Люцифер носит Корону Ада. Он тоже бессмертен. Человек, которого ты знаешь как Луи Цифера, может умереть. Ты только что его убил. За столетия я умирал много раз. Люцифер же, Владыка преисподней, всегда воскресает. Как смертный, я познал смерть – как и все люди. Как Князь тьмы я вечен – природная стихия.

У меня не было слов. Ни единой шутки про сказки и басни. Я таращился на Цифера в немом изумлении. Как на призрака.

– Ты чувствуешь боль? – спросил я, пока он возился со своим арабским нарядом.

– Конечно. Я терплю боль. Все люди страдают. – Цифер расстегнул свою окровавленную хламиду. – Испортил мою лучшую кандуру, Джонни. Сшита вручную в Медине.

Он оголил передо мной грудь. В районе сердца красиво скучились три пулевых ранения. Ниже один выстрел пробил живот над пупком. Белая ткань впитала почти всю кровь, как бинт. Я видел, что его раны уже зарастают, смыкаются, прямо на глазах становятся шрамами. Словно смотреть, как ящерица отращивает оторванный хвост. Торс Цифера был лоскутным одеялом из старых шрамов, заскорузлым и морщинистым, как древнее дерево.

– Я не первый, – сказал я. – Да?

– О нет, Джонни. Далеко нет. Моей смерти искали многие получше тебя. Теперь они – прах, а я живу вечно. – Цифер касался рубцов и шрамов, испещрявших тело. – Вот мои стигмы. Христос пострадал от ран в одних только руках и ногах. Удар копьем в бок. Я ношу десятки таких трофеев. Говорят, все ждут Второго пришествия. Если Христос и вернется в виде человека, его почти наверняка убьют вновь. В душе человечество остается злым. Много лет назад ты поклонялся намного более могущественной силе, Джонни. Верному никогда не поздно вернуться на стезю. Все люди – овцы. Так почему бы не стать черной?

Цифер рассмеялся собственной дурацкой шутке глубоким раскатистым смехом от живота. Он становился громче и громче, наполнял ночь демоническим восторгом. Люцифер смеялся не только надо мной. Это была насмешка надо всем человечеством. Я стоял и наблюдал в мрачном смятении, не в силах остановить Эль Сифра, пока он уходил в ночь. В глубине остатков своей души я знал, что для дьявола весь белый свет – не более чем шутка без концовки.

Глава 40

Я таращился на пламя в камине своего синего коттеджа и не видел ничего, кроме пустоты. Выпивка не утешала. Была на вкус мертвая. Бездушная. Пустоглазый Йорик – череп, который я забрал из катакомб, – склабился с другого конца стола, его костяное темечко озарялось пламенем. Впервые в жизни не хотелось ничего. Потух огонь, горевший внутри с детства. Теперь мне было насрать.

Цифер был не мошенником. Я принял его за фальшивку, потому что Эрни Кавалеро приучил никогда не верить в бредни. Как апостолу Фоме Неверующему, которому надо было коснуться ран Христа, чтобы поверить, что он восстал из мертвых, мне требовались факты. С тем, что я видел, не поспоришь. Ранения в теле Эль Сифра излечились у меня на глазах. Невозможно, но я видел это воочию. Цифер – воплощение Люцифера. Я убил его, а он еще жив. Доктор Цифер, фокусник из блошиного цирка, бессмертен. И я ни хрена не мог с этим поделать.

Всю дорогу он опережал меня на шаг. Я думал, что охочусь за ним, тогда как все время добычей был я. Чего я не знал, так это почему. Скорее всего, из-за садистского удовольствия. Раскрыть, что Гарри Ангел – это Джонни Фаворит, поп-звезда и дьяволопоклонник, – штрих дьявольского гения. Отличная шутка – послать мою несчастную тушку жариться на электрическом стуле за преступления, которые я не совершал. Я так и слышал, как Цифер над этим хохочет. Я помнил, как Крузмарк рассказывал, что Джонни Фаворит пытался уйти от сделки с дьяволом, став кем-то другим. Теперь Цифер наказывает меня за попытку его обхитрить? И мой побег из Нью-Йорка – тоже часть его плана? Зачем убивать Сабора? Знал ли он, где я живу? Со всеми этим гаданиями я только глубже увязал в неизвестном. Может, стоит просто все бросить, смотаться из Парижа, сбежать на какой-нибудь далекий островок посреди пустоты. Почистив и перезарядив пушку, я вытянулся на продавленном велюровом диване, укутавшись в драное одеяло, и уснул почти немедленно, погрузившись в смятение.

В 6:00 проснулся с мучительной головной болью. Меня оставили все мысли о побеге. Куда деваться? От дьявола не спрячешься. Что бы Луи Цифер для меня еще ни заготовил, в свое время я все узнаю. И в любом случае ничего не смогу сделать. С тем же успехом можно жить дальше своей жизнью в Париже. У меня было навалом денег. Почему бы не наслаждаться оставшимся временем? Раньше я врал напропалую, когда говорил, что собираюсь вернуться на эстраду. Может, это не такая уж дурацкая идея. Если в конце концов я все равно попаду в ад, то прожить остаток жизни среди славы, угодничества и роскоши – отличный вариант.

Немного позже семи я направился в café-tabac по соседству. За стойкой был только один посетитель, опохмелялся бренди. Альфонс кратко буркнул, принял заказ на кофе и продолжил беседу с незнакомцем, пока заваривал мне эспрессо. Я не торопил события, попивая бодрящий напиток и ожидая, когда мы останемся наедине. Рейнар сказал, у меня был один звонок, в пятницу днем. Инспектор Эдмон Ленуар из «préfecture de police»[297]. Говорил Рейнар с явно озабоченным тоном, придвигая листок с телефонным номером инспектора через стойку.

Я сказал, что волноваться не о чем. Не проблема. На прошлой неделе прилетел нью-йоркский коп, чтобы найти человека, который мог охотиться за мной. Я о нем никогда не слышал, сказал я. Ленуар, должно быть, просто уточняет детали. Я все улажу, сказал я Альфонсу. Позвоню откуда-нибудь еще, чтобы не вовлекать. Уходя, оставил на стойке 1000-франковую банкноту – вдвое больше платы по нашему уговору. Все хорошо. Мы снова стали bons amis[298].

Я знал, что делать. Les flics не могли узнать адрес моего маленького убежища. Вернувшись в голубой коттедж, я сложил пафосные шмотки в саквояж вместе с грязной одеждой из Рима и подшивкой «Геральд Трибьюн». Мне нужен был новый адрес, и tout de suite, – о чем я и думал, пока ждал на Сен-Жермен такси. Было 8:35. Первым на ум пришел «Ритц». Его я отмел. Слишком дорого и наверняка все занято. Менее пафосный отель у здания «Геральд Трибьюн» – с баром, где собирались репортеры, – показался мне отличным выбором.

– Отель «Калифорния», – сказал я водителю. – Рю де Берри.

Через пятнадцать минут я прошел под стеклянным куполом над дверями «Калифорнии». Справа внутри находилась лакированная деревянная стойка, простая и функциональная. Это местечко оказалось вдвое дешевле «Вандома».

Я хотел, чтобы все выглядело так, будто я приехал сюда вчера, прямиком из аэропорта. Пытался умаслить клерка зарегистрировать меня задним числом. У этого парня было максимум носа и минимум подбородка. Вылитый Энди Гамп[299] из комиксов. Он сказал, что это незаконно. Я ответил, что никакой закон не спасет меня от жены, если она узнает, что меня здесь не было вчера ночью. Это Энди Гампу пришлось по душе. И все равно взятка обошлась мне в пять тысяч франков.

Номер на третьем этаже был тихий и приятный, выходил на центральный дворик. После душа и café complet, доставленного в номер, я сел за столом у окна и сделал пару звонков. Первый – в «Эспадон», ресторан морепродуктов в «Ритце». Поговорил с Мишелем, старшим официантом, и забронировал столик на двоих в 12:30.

Второй звонок был Альфонсу. Я сказал, что все улажено. Если кто спросит, пусть он скажет, что передал мне сообщение инспектора Ленуара во время этого разговора, а не раньше утром. Рейнар схватывал на лету. «D’accord, Johnny», – сказал он, и мы попрощались. Наконец я позвонил в префектуру полиции и попросил к телефону Эдмона Ленуара. Назвался и сказал, что перезваниваю по просьбе инспектора. Несколько секунд спустя на линии раздался голос Ленуара. Он говорил по-английски, спрашивал, не мог бы я зайти к нему в кабинет в 11:30. У меня уже назначена важная встреча за обедом, ответил я. Буду свободен «après quatorze heures»[300].

Тогда устроят ли меня два часа дня, желал знать инспектор. Я сказал, что это подходит, и он назвал адрес Префектуры полиции на острове Сите. Мы обменялись теплыми au revoirs и рассоединились. Первое дело сделано. Если копы проследят мои звонки или проверят отельный коммутатор, они решат, что я сперва назначил встречу за обедом, потом спросил о сообщениях и тут же перезвонил Ленуару. Не подкопаешься.

Может, за этим стоит Цифер. Может, и нет. Так или иначе, надо было оставаться на шаг впереди. Одна-единственная ошибка будет стоить мне свободы. Того, что я ценил больше всей своей никчемной жизни. Еще полчаса я вырывал деловые статьи из выпусков «Триб» и покрывал поля заметками и расчетами, как эксцентричный инвестор. Оставил на столе ворох бумажек всем на обозрение.

Одевшись в серый костюм с синей рубашкой и темно-синим галстуком, чтобы выглядеть, как консервативный бизнесмен в нестандартном образе, я взял квадратик туалетной бумаги и нарвал на клочки, каждый не больше трехцентной марки. Смочил клочки языком и налепил на бока ящиков бюро и стола, рядом с пазами. Когда я аккуратно задвинул ящики, они остались на месте. Еще один трюк Эрни Кавалеро.

Перед уходом послонялся в задней части отеля на первом этаже. Нашел выход, ведущий в какой-то маленький частный парк. Идеальное место, чтобы рвать когти, если так ляжет фишка.

Прикинув, что в участке меня обшмонают, я не стал рисковать и сложил 38-й в кобуре и остальные орудия ремесла из наплечной сумки в депозитную ячейку «Гарантийного траста Моргана».

В «Ритце» на другой стороне площади меня с радостью встретил Мишель. Но без лишней радости. Слишком хорош для этого. Его лицо осветила только приятная улыбка, когда он сказал: «Bonne après-midi, Monsieur Favorite. Très agreabéle de vous revoir».

Я сказал, что тоже рад снова его видеть, вложив пятисотфранковую банкноту в ладонь, когда он проводил меня до столика. Он сказал, что у него очень хорошие новости. Мсье Натас забронировал столик на ужин «vingt-et-un heures dimanche soir». Эта информация обошлась мне еще в пятьсот франков. Я сообщил Мишелю, что уже повидался с Натасом и не приду в девять часов вечера в воскресенье.

Подкрепившись комплексным обедом – espadon grillé aux asperges, то есть заглавным блюдом, жареной рыбой-меч со спаржей, – и половиной бутылки «совиньона», я направился к возвышающейся арке входа в Префектуру полиции – строение такое грандиозное, будто французские копы живут как короли. Спросив дорогу у какого-то принаряженного держиморды, я быстро узнал, что это не вход. Вход для посетителей – за углом, на рю де Лютес. Охранник за стойкой досмотрел мою сумку. Неудивительно, учитывая позицию Де Голля по отношению к Алжиру и бунту Фронта национального освобождения. Ожидаемого шмона не случилось. Вот тебе и меры безопасности лягушатников.

Когда я наконец нашел открытую дверь кабинета инспектора Ленуара, я уже опаздывал на пятнадцать минут. Это оказался сумрачный человек, худой и лысый, погруженный в бумаги. Он поднял голову на стук, и от его косоглазия у меня побежали мурашки. Не поймешь, какой глаз на тебя смотрит. Он с каменным лицом выслушал мое неуклюжее извинение на ломаном французском. Последовало молчание. Я решил, что он придумывает издевку в стиле легавых – я уже привык это ожидать от нью-йоркских правоохранителей. Но он сказал на внятном и четком английском: «Паспорт, пожалуйста». Я выкопал документ из сумки. Ленуар пролистал страницы, делая пометки в блокноте.

– Садитесь. – Не поднимая глаз, он кивнул на деревянный стул перед столом. Я подчинился.

– Спасибо, – сказал я, когда инспектор вернул паспорт.

– Вы недавно вернулись из поездки в Рим?

Да уж, вежливая болтовня – это не про него.

– Да.

– Очень короткой.

– Да.

– И цель поездки?

– Бизнес.

Я ожидал, что он поинтересуется о сути бизнеса, и готовился надуть ему в уши. Вместо этого он сменил тему.

– Ваш текущий адрес в Париже?

– Отель «Калифорния», рю де Берри, 16. – Еще я с улыбкой добавил «Восьмой округ», чтобы показать, что не лыком шит.

– Ранее вы проживали в «Вандоме» – отель куда выше уровнем.

– Да я бы не сказал.

– Явно более дорогой. Есть причина для изменений? Финансовые трудности?

– Слушайте, инспектор, я могу себе позволить и «Ритц», и «Морис» на «Георге Пятом». Любое место в городе. Я выбираю проживание строго по деловым причинам. В зависимости от впечатления, которое хочу произвести.

– От впечатления?

– Тактика. Место, где я живу, связано с тем, с кем я встречаюсь. Иногда снимаю номер на помойке.

И снова – без лишней болтовни. Ленуар пролистал стопку бумаги на столе. Остановился, постучал указательным пальцем по странице.

– Вы съехали из «Вандома» 31 марта… – Инспектор сверился с блокнотом, – …и въехали в Италию 9 апреля. В этот срок вы находились в Париже?

– Да.

– По адресу?

Я заерзал на стуле, изображая дискомфорт.

– Слушайте, инспектор, – сказал я доверительно, – это деликатный вопрос. Я был с женщиной. Жил у нее.

– Имя женщины?

– Вы же, как француз, понимаете необходимость в конфиденциальности. – Ленуар позволил себе легкую улыбку. – Ее муж время от времени бывает моим бизнес-партнером. Разглашение этой информации ударит и по моей чековой книжке, и по моему сердцу.

Инспектор кивнул, сверяясь с документами.

– Ладно. На данный момент можете сохранить свой маленький секрет. В субботу 5 апреля вы встречались в «Гран Вефур» с лейтенантом Дэниэлом Стерном из нью-йоркской полиции.

– Верно.

– Цель встречи?

– Детектив Стерн хотел знать, видел ли я человека, которого он разыскивал.

Ленуар достал из папки фотографию и придвинул мне по столу.

– Этого человека? – Это был старый снимок Ангела с заявления на лицензию.

– Да. Стерн сказал, его зовут Гарри Ангел. Какой-то частный детектив.

– И?

– Я ответил, что никогда в жизни не видел этого парня.

– Ангел пытался с вами связаться после встречи с лейтенантом Стерном?

– Нет.

– Почему Стерн думал, что у Ангела может быть к вам интерес?

Ленуар уже знал ответы на все свои вопросы. Он работал со Стерном с самого начала. По какой-то причине инспектор пытался меня подловить.

– Двадцать лет назад я был певцом. – Я врал легко, как сдавал со дна колоды. – Работал с агентом по имени Уоррен Вагнер. Он уже умер. Дело Уоррена через много лет после моего участия перешло к его сыну. Младшего я никогда не видел – только когда он был пацаном и сидел в папином офисе. Похоже, месяц назад этот самый Ангел приходил в агентство Вагнера разнюхивать обо мне. Задавал всякие вопросы. Вскоре после этого лейтенант Стерн арестовал Ангела за кучу убийств. Тот сбежал из-под стражи. Не спрашивайте, как. Стерн не уточнял. Через пару дней Уоррен Вагнер-младший был найден мертвым в Айдлуайлде. В тот же день, когда я вылетал в Париж. Стерн назвал это убийством. Повесил на Гарри Ангела. Думал, здесь как-то замешана моя связь с агентством Вагнера.

– И что вы думаете?

– Ни имею малейшего понятия. В последний раз я работал с Уорреном Вагнером в 1943 году. Пикирующий бомбардировщик фрицев в Тунисе положил конец моей карьере в шоубизе. Когда Ангел устроил резню, меня не было в стране.

– Вы путешествовали по Японии?

– Верно. Ангел убивал людей из моего прошлого. Как в каком-то детективном романе. Стерн думал, что он охотится и за мной.

– Почему?

– Не представляю. Лейтенант не объяснял.

Инспектор Ленуар достал из папки глянцевую фотографию А4. Даже не глядя, я знал, что это мой рекламный снимок в восемнадцать лет.

– Вы были красивым молодым человеком, мсье Фаворит. – Он положил снимок на стол передо мной. – Есть такой тип психопата, который охотится на знаменитостей. Возможно, они верят, что если убьют кого-нибудь знаменитого, или похитят, или изнасилуют, то приобщатся к их сути, их душе.

– Я не знаменитость, – сказал я. – Может, был лет двадцать назад, но это давно и неправда. Зачем кому-то гоняться за бывшей недозвездой?

– Мозг преступника – непостижимый лабиринт, – ответил Ленуар. – Зачем эти чудовища насилуют маленьких детей? Или пытают своих жертв часами, даже днями? Отбросы способны на любую жестокость.

Я знал, что это правда. Я убил человека и съел его сердце.

– К счастью, единственное, что хотят у меня оттяпать злобные ублюдки, с которыми я имею дело, – это мою долю прибыли.

– Такой красивый человек. – Инспектор взял снимок. – Когда вы начали красить волосы?

Я толкнул ему муру про то, будто Паук просил краситься под итальяшку. Вряд ли он купился. Но вида не показал. Ленуар был слишком хорош.

– Я полагал, вы итальянец. Что у вас за происхождение?

– Скорее всего, немец. Моя фамилия при рождении – Либлинг. Я вырос в приюте.

– Очень американская история. Из грязи в князи. – Инспектор сунул фотографию обратно в папку. – На сегодня все, мистер Фаворит. Как долго вы пробудете в «Калифорнии»?

– Это зависит от успеха моей новой сделки.

– Пожалуйста, держите меня в курсе изменений адреса. Благодарю за потраченное время.

И на этом все. Управились за двадцать минут. Я вышел из кабинета Ленуара и побрел по коридору, пытаясь вспомнить, откуда пришел. Мозг гудел от неизвестных возможностей. К чему клонил инспектор? Я видел, как он приглядывается к моему распухшему носу, но ни разу о нем не заговорил. Ни разу не сказал, как тот похож на шнобель Гарри. Даже не известил о смерти Стерна. Не упомянул и о Саборе – хотя мог и не знать, что мы с Сабором были знакомы. Шутка про мои светлые волосы была намеком. Ленуар что-то задумал. Жаль, я не мог его просто убить и забыть. Нужно было посидеть в тишине и все обдумать.

Глава 41

Выходя из Префектуры, я чувствовал, что за мной следят. Логично, что Ленуар приставил ко мне хвост. Шагая вдоль по рю де Лютес, я заметил слева станцию метро, а за ней – красочное оживление цветочного рынка. Подумал было сбросить хвост в лабиринте лотков под этими длинными павильонами в стиле ар-нуво, но не стал делать крюк. Хватит с меня плутаний в толчее.

Плоские башни-близнецы Нотр-Дама обещали если не спасение, то хотя бы уединение. Я поторопился через площадь Парви на рю Кюатр-Нотр-Дам вдоль северной стены собора. Задержавшись у входа, оглядел ближайших гуляющих, зафиксировал в памяти. Мой хвост ни за что не последует в северную башню. Здесь только один выход. Он будет ждать меня на улице. Я заплатил мелочь за вход и полез по лестнице. В конце книги Сабора было о том, что местные горгульи – демонические образы. Похоже, идеальное место, чтобы собраться с мыслями.

Еще Янош назвал точное число ступенек. Насколько я помнил, около 300. Я преодолел все, выйдя в верхней часовне башни, где на собрание древних статуй глазела кучка японских туристов. Еще несколько ступенек вели на платформу южной башни. Там стояла другая группка, наслаждаясь видами. Я прогулялся вдоль парапета, любуясь резными чудовищами, обозревавшими Париж. «Можно ли усомниться в их демоническом происхождении?» – писал Янош о средневековых горгульях. Страшнее Квазимодо – они бы не выбивались из интерьера в подземелье Сатаны под башней Николая V.

Они были по мне. Путевые ребята, что тут скажешь. Я подумал о турне с группой горгулий. «Джонни Фаворит и Адские гончие». Каждая гротескная статуя отличалась характером. Один крылатый чудик положил подбородок на ладони, потерявшись в злодейских мыслишках. Другой сжимал жертву за ноги, облизывая ее длинным языком, словно леденец. Я постоял у каждого, пытаясь найти своего духовного брата. Правильный демон мог натолкнуть на мысль. Подарить ключ к дилемме.

У всех ублюдков была одна общая черта. Необузданная злобность. Что бы там ни было, пощады от них не дождешься. Не умели сдаваться. Как мурены и ядозубы – стоило им впиться в тебя клыками, как челюсти уже не разжать. Ценный урок. Я не мог убить Цифера. Почему бы не причинять ему вечные страдания? Быть постоянной занозой в заднице. Доставлять нескончаемую боль ради одного незамутненного удовольствия.

И в моем распоряжении имелись для этого средства. Тайны Собора Тридцати – могущественное оружие. На их тайных встречах звучали секреты, которые Цифер явно хотел сохранить. Каждое слово с последнего собрания осталось на моем диктофоне. Кто знает, какой яд кроется в этих записях? Единственная проблема была в незнании латыни. Без Яноша у меня не осталось никого, кто бы мог перевести древний язык. Для меня дела Собора Тридцати оставались китайской грамотой.

В раздумьях я выбрел на выступающий угловой балкон и облокотился на балюстраду, с парочкой подозрительных монстров о волосатых ляжках по бокам. Погрузившись в мысли, я уставился на запад, на реку и далекий булавочный шпиль Эйфелевой башни. Внизу тягуче текла свинцовая Сена. Я видел мост Сен-Мишель и средневековую башню Сен-Жермен-де-Пре на Левом берегу – мой район раскинулся вокруг них, как серое лоскутное одеяло.

На набережной выше моста Неф я заметил старый ресторан, «Лаперуз», где я, поджидая, когда проявятся фотографии с кардиналом Латуром, пировал и пел всю ночь, пока владелец подыгрывал на скрипке. Топо, так его звали. Тот еще персонаж. Говорил на шести языках. В мыслях промелькнули его слова: «Романские языки – не проблема для любого, кто подкован в латыни». Топо знал латынь!

Я посмотрел на часы. Пять минут четвертого. Если пошевелиться, я успею в банк за вещами, пока он не закрылся в четыре, и забронировать место в «Лаперузе» на то время, когда ко мне сможет присоединиться владелец.

Первым делом, вернувшись в номер, я проверил пол у комода. Ковер у изгибающихся ножек усеивало конфетти из туалетной бумаги. Кто-то выдвигал ящики. Горничной это делать ни к чему. Стопка газетных статей с пометками, лежавшая на столе, выглядела так, будто ее кто-то пролистнул.

Зазвонил телефон. Консьерж подтверждал, что мне забронирован столик в «Лаперузе» на девять. Мсье Тополински с радостью ко мне присоединится. Он предоставит вино и принесет скрипку. Повесив трубку, я решил, что парни Ленуара наверняка следят за моими звонками из отеля. Отныне буду пользоваться телефоном в номере, только чтобы заговаривать им зубы.

Пафосный прикид и солидный адрес подействовали на таксиста, когда я попросил его подождать. Он не свалил, пока я добежал через арку в свой коттедж во дворе. Там я прихватил П-55 вместе с наушниками и мини-динамиком, забрал запись из денежного пояса, запер жилье и вернулся на заднее сиденье меньше чем за три минуты. После многих лет, когда меня гоняли все кому не лень, здорово было для разнообразия испытать почтительное обхождение.

Такси высадило меня на набережной перед «Лаперузом» без пяти девять. Когда я вошел в ресторан, за мраморной стойкой была дочь Тополински. Она сказала, что отец ждет наверху, в «le Salon de la Chasse»[301]. Я сказал, что знаю дорогу, и поднялся по винтовой лестнице. Топо я отыскал в маленьком cabinet particulier[302] размером с коробку для конфет, где на обшитых панелями стенах висели охотничьи сценки в витиеватых рамочках. Он сидел в зеленом парчовом жилете и с яркой бабочкой за овальным столиком под белой скатертью, на котором поблескивали хрусталь и серебро. В канделябре мерцали четыре красные свечи. Из ведерка со льдом выглядывало тонкое горлышко бутылки.

– Bon soir, Джонни, – сказал Топо. За такую улыбку убил бы любой политик.

Я сел напротив, пока Топо откупоривал бутылку и наполнял два высоких бокала игристым.

– Волшебство шампанского, – сказал я, пытаясь ему польстить. – Пузырьки скрытого смеха.

– Pas de Champagne, mon ami[303]. – Он постучал пухлым пальцем по этикетке. – Crémant de Bourgogne[304]. Жемчужина среди белых бургундских.

Мы чокнулись и выпили. Поболтали за жизнь. Обсудили мою поездку в Рим, ни разу не упоминая Ватикан. Топо понравилось, что я пел вместе с Бриктоп спустя двадцать лет. Моя сказочка про возвращение зацепила его за живое. Тополински умолял о парочке дуэтов перед ужином и позвонил прислуге. Когда появился один из его древних официантов, вежливо покашляв за дверью перед тем, как войти, Топо настоял, что закажет для нас обоих.

Я во всем ему подыгрывал. Топо напиликивал на скрипке второразрядные риффы Граппелли, пока я мычал полузабытые вариации «Someone to Watch Over Me» и «Blues in the Night». Он улыбался так, будто мы группа Бенни Гудмана на сцене Карнеги-Холла, и умолял спеть на бис после ужина.

Начала прибывать процессия подносов с накрытыми блюдами. Топо объявлял каждое, поднимая крышки одну за другой. «Timbale des Augustins… Homard américain avec filets de sole pochés et quenelles de brochet… Les rognons de veau braisés… Poularde poelée Docteur… La selle d’agneau Delorme…»[305] – мой хозяин хотел отужинать по-семейному, разделив каждое блюдо, и накладывал наши порции с элегантностью. Я знал, что он ни за что не позволит мне платить по счету. На вкус все было tres путем, и каждое блюдо сопровождалось великолепным вином – шабли, белое бургундское, бордо.

Когда прибыла сырная тарелка, я понял, что скоро Тополински потянется за скрипкой и мне опять придется отрабатывать ужин.

– Топо, мне нужна услуга, – сказал я.

– Скажи только слово.

– Помню, ты говорил, что знаешь латынь.

– То, чему учат иезуиты, никогда не забывается.

– Ситуация такая. У меня есть друг – скорее, деловой знакомый, – который состоит в тайном обществе, где все собрания проходят исключительно на латыни. Такое впечатление, что не обходится без какого-то сатанизма, оргий и всего такое прочего.

– Вроде «Клуба адского пламени»? – спросил Топо.

– А это что?

– Одиозная языческая организация XVII века. Основана английской знатью – притворными дьяволопоклонниками, – и там предавались выпивке, разврату и пиршествам. Вот такой клуб по нам, а, Джонни?

Топо даже не представлял, как близка к правде его шуточка.

– Меня самого раньше звали дьяволопоклонником, – сказал я с ухмылкой. – Вот почему меня так интересует тайный клуб моего друга. Боюсь, не могу тебе сказать, как он называется. Как и имя этого друга. Ты сейчас поймешь, почему. В общем, на прошлой неделе этот друг приходит и говорит, что не сможет посетить следующее собрание. Но для него очень важно знать все, что там происходит. Попросил меня сходить вместо него. Как бы работа под прикрытием. Все в звериных масках. Никаких имен, только цифры. Тайное общество во все края.

– Ты ходил?

– Naturellement. Только дело в том, что никаких оргий не было, одни разговоры. И все на латыни. Друг дал мне маленькое устройство записи, чтобы пронести на встречу. Решил, что мне можно довериться, потому что я не понимаю их галиматьи.

– Галиматья… – повторил Топо с усмешкой.

– В общем, я все записал. И должен отдать запись завтра. И вот тут вступаешь ты, Топо. Я так думаю, на записи может оказаться что-нибудь полезное для меня – ну, знаешь, в деловом смысле. То, что этот парень хочет от меня скрыть. Может, скажешь, что это неэтично?

– Напротив. Изредка я втайне подсылаю своего молодого племянника к конкурентам – скажем, в «Лассер» или «Лука-Картон», – чтобы он на должности подмастерья разузнал их техники. Ресторанный бизнес – это как война. Особенно если у тебя три звезды «Мишлена» и ты хочешь их сохранить. – Топо потер ладони. – Мне это очень нравится. Как быть шпионом.

– Vraiment, – сказал я. И в самом деле война. – Я хочу, чтобы ты перевел запись. Может, мне что-нибудь пригодится в следующий раз, когда займусь бизнесом со своим так называемым другом.

Топо намазал на хлеб мягкий сыр.

– Как долго длится запись?

– Около двух часов. Там не сплошные разговоры. Много длинных скучных пауз, когда все сидят и молчат. Это можешь проматывать. Может, всего около часа латыни.

– Очень хорошо. Я переведу для тебя. Поиграю в шпиона. – Топо позвонил обслуге. – У меня есть старая бутылочка отменного винтажного коньяка. «Круазе» 1908-го. Осталась половина. Я ждал идеального момента, чтобы разделить остатки.

– Идеально, – сказал я. – Попивать прекрасный бренди, пока ты работаешь.

Я придвинул через стол «Минифон» из наплечной сумки. Ресторатор изучил миниатюрное устройство так, будто это незнакомый кухонный прибор. Я видел, что он принял его за игрушку. Тем лучше. Безопаснее. Невинно, как шпионить за конкурентами и воровать рецепты. Вместе с аксессуарами «Минифона» я достал бумагу из отеля «Калифорния».

– Такой маленький, – сказал Топо, рассматривая П-55. – То, что надо для шпиона.

Я подключил внешний динамик и показал своему ретивому переводчику, как управлять машинкой. От моего пера Топо отмахнулся и сказал, что предпочитает собственный механический карандаш. Больше не говоря ни слова, он нажал кнопку «воспроизведение», напряженно склонился над динамиком и принялся за работу.

Было уже за полночь, когда Топо выключил П-55.

– Fini, – сказал Тополински, отодвигая ко мне через стол страницы, покрытые убористым почерком. – Certainement pas orgie.

– И близко не оргия, – согласился я, глянув на то, что он написал. Все на французском. – Давай обсудим.

– Собор?

– Так называется клуб? Собор? – Я разыгрывал из себя натурального дурачка.

Топо кивнул.

– Даже название не сексуальное. Какой был твой номер, Джонни?

– Тринадцать. Trēdecim.

Он притянул к себе страницы и проглядел.

– У тебя убили дочь?

– История моего друга. У меня нет детей. Он только подучил, что сказать на латыни. Я надеялся узнать правду о его дочери на собрании.

Тополински позвонил прислуге.

– Боюсь, тут я помочь не смогу, Джонни. После того как ты объяснил причины отсутствия номера тринадцать на предыдущих двух встречах, об этом больше не упоминалось.

– Черт! – Я нахмурился с фальшивой озабоченностью. – А я думал, что-то на него накопал. О чем была остальная встреча?

– Смещение их председателя. Они называли его Люцифер. Иногда – Владыка тьмы. Как в старом «Клубе Адского пламени», где в шутку часто раздавали дьявольские титулы. Голубая кровь строила из себя сатанистов. Богатые банкеты в стиле черной мессы. Шлюхи, одетые в монашек.

У меня забилось сердце.

– В том шалмане не было никаких монашек, – сказал я, с трудом сдерживая хладнокровие. Сделав глубокий вдох, спросил: – Что значит «смещение»?

– На встрече состоялось голосование о том, чтобы лишить председателя полномочий. Звучал глагол «deponere». «Сместить» по-латински. Избавиться. Чаще они говорили «abdicare», что значит «отречься» или «откреститься». Это же ты наверняка знаешь?

– Нет. Понятия не имею. По-латински ни бе ни ме. Друг просил просто воздерживаться на любом голосовании.

Стук в дверь обозначил прибытие пожилого официанта. Топо попросил принести магнум винтажного шампанского «Родерер».

– Brut, s’il vous plaît[306], – сказал он. – 47-й год, если есть охлажденная бутылка.

Я подождал, пока мы остались одни.

– Только шесть воздержавшихся? – спросил я, уже зная ответ.

– Считая тебя. Ни единого голоса «против».

– А о чем были прения? Что обсуждал Собор?

– Все это есть дословно в переводе. Этот так называемый Люцифер отказывается держать ответ. Так это у вас говорится?

– Какой еще ответ?

– Правила твоего современного «Клуба Адского пламени» требуют, чтобы председатель лично появлялся на любом собрании, где выдвигается предложение о его смещении. Так называемый Люцифер пропустил две встречи подряд. Все это в подробностях есть в моей транскрипции. Если он не придет на следующее собрание, его снимут с должности в порядке упрощенного производства.

– Автоматическая отставка?

– Похоже на то.

Подверг ли я этим Топо опасности? Не найду ли я однажды его отрубленную голову, запеченную в железной угольной плите? Да с яблоком во рту? В голове бешено носились маниакальные мысли. Бессмертие Цифера длится столько, сколько он носит Корону Ада. Дважды Собор Тридцати голосовал за то, чтобы лишить его престола. Оба раза он проигнорировал официальный вызов. Если Цифер не появится на следующем собрании, его развенчают без голосования. Изгонят. Низвергнут. Лишат престола. Больше никакой не Владыка Сатана. Луи Цифер снова станет смертным. Очередным заурядным нулем без палочки, как и я. Рожденным умереть. Сдохнуть, как пристреленная псина.

Тактичный кашель снаружи известил об официанте, который принес огромную бутылку шампанского на льду. Он поставил поднос на стол и ушел, ни разу не пикнув.

– Alors[307], Джонни, – сказал Топо, – у тебя еще остались вопросы или пришло время для вина и песен? Увы, женщин нет.

– Женщины сидят дома, пока мужчины пьют и поют, – ответил я с улыбкой, чувствуя себя, как ушедший из спорта боксер, который возвращается на ринг, еще в силах нанести внезапный и мощный апперкот.

Какие тут еще могут быть вопросы? Тополински уже ответил на самый главный.

Глава 42

Когда я подъехал на такси, «Барон Самеди» был закрыт. Я решил, что Бижу еще считает прибыль, так что прошел с собственными ключами и сразу поднялся наверх. В алкогольном угаре, ликующий, но смертельно уставший, я заполз в ее большую кровать. Через час меня разбудил крик Бижу. Все еще с туманом в голове я разобрал только несколько знакомых слов: «menteur!», «salaud!» и «connard!».

– Ого. Помедленней, детка, – промямлил я, моргая под ее натиском. – Если хочешь, зови меня лживым ублюдочным говнюком, я не против, но только на английском.

– Лживое ублюдочное говно, – бросила она. – Où étiez-vous? – «Где ты был?»

– Деловая поездка, как я тебе и говорил.

– Столько времени? Что у тебя за грязные делишки?

– Шоу-бизнес. Самое грязное дело на свете.

– Ты лживый подлец. – Она села на край кровати. – Ты был с другими женщинами, я знаю.

– Я ездил в Рим. Ты права, я был там с женщиной. Ее зовут Бриктоп. Знаешь?

– Все знают Брикки, – фыркнула Бижу. – Она годится тебе в матери. Какое тебе удовольствие от древней плоти?

Презрительную насмешку Бижу подточила разъедающая неуверенность в себе из-за того, что она на десять лет старше меня.

– Я с ней пел. В ее клубе на виа Венето.

Улыбка преобразила маску ярости Бижу в личико, которое так и хотелось поцеловать.

– Это правда? Ты пел у Бриктоп?

Я чмокнул Бижу в губы. Притянул к себе на кровать – скользкую в блестящем черном платье, как морской котик.

– Я подумываю о возвращении. О том, чтобы снова стать крунером. На прошлой неделе разминал связки в подвальном джазовом клубе на Левом берегу. С ансамблем Клука Кларка. Как бы проверял воду.

– Утонул или поплыл?

– Всего понемногу.

В этот раз я поцеловал ее сильнее. Открыл молнию на спине вдоль всего платья. Бижу выбралась из него, как змея, сбрасывающая кожу. На ней не было нижнего белья, не считая какого-то черного корсета. Чертовски сексуальна. Напоминала пошлые открытки, которые я видел в детстве. Подвязки для прозрачных чулок. Шоколадные груди, так и переливающиеся из бюстье. Я провел языком по краю ткани, пробуя на вкус темные надушенные соски. Слишком много сложных застежек. Когда я сунул ей руку между ног, обнаружил, что Минну уже намокла.

– Спой мне, – прошептала она на ухо, когда я вошел в нее. Медленно, плавно – наши тела сливались воедино.

Потом, уже избавившись от корсета и чулок, я тихо пел, укачивая ее в руках. Немного Гершвина, кое-что из Роджерса и Харта – чудесные медленные баллады. Бижу засыпала, пока я на ходу вспоминал «Voodoo Blues» – песню Ножки Свита, которую впервые услышал месяц назад в Гарлеме, в «Красном петухе». Через десять минут я и сам уже храпел. Когда чуть позже девяти встал отлить, мне так и хотелось заползти обратно под одеяло к Бижу. Сладкое и мягкое тепло ее тела дарило убежище. Ее яростная вуду-любовь защищала. Я отвернулся от этого спасения. Сегодня ждал тяжелый день. Лучше начать пораньше.

После того как вчера вечером я ушел от Топо, я прошел мимо круглосуточного газетного лотка рядом с Ле-Аль и купил «Оссерваторе Романо». Объявление было тут как тут. Следующий Собор состоится в полночь среды. Цифер обязан явиться. Иначе ему конец. Он не знал, что я в курсе. И не смекал, что я буду на подсчете голосов. Члены Собора хотели отнять у Люцифера корону. Двадцать четыре человека проголосовали «за». Шесть воздержавшихся. Один из них – я. Остальные пятеро наверняка об этом подумывают. Почему ни единого голоса «против»? Кардинал Латур воздержался. Он знал, что происходит. Пришло время навестить архиепископа Парижа.

Перед тем как вернуться в отель, я купил «Триб» за вечер пятницы и поискал некролог Крузмарка. Ни слова. Я все еще мог исполнять роль Тредецима.

Я принял душ и смял постель, словно провел здесь ночь, прикинув, что горничная наверняка докладывается Гампу. По вестибюлю я прошел, не торопясь. На выходе из «Калифорнии» резко ускорился. У станции «Георг V» купил пригоршню жетонов и влез в телефонную будку.

Первый звонок был в офис кардинала Латура. Ответил секретарь. В этот раз без высокомерных отповедей. Как только он услышал, что с архиепископом желает говорить мистер Фаворит, тут же соединил. Хриплый шепот Латура по телефону было почти не разобрать. Я сказал, что нам очень важно встретиться сегодня же.

– По какому поводу? – просипел кардинал.

– По очень важному. Не могу обсуждать по телефону. Только лично.

Латур объяснил, что в полдень у него начнется продолжительная обеденная встреча с «le préfet du département de la Seine»[308]. Никак не отвертеться. Но он мог принять меня до этого.

– Приходите – и я найду место в графике.

Я сказал, что меня это устроит.

Через пятнадцать минут такси остановилось перед домом № 32 по рю Барбе-де-Жуи. Меня провели прямиком в кабинет Латура на втором этаже. Кардинал сидел за большим резным столом в роскошной алой официальной мантии, готовый к обеду с высокопоставленными бюрократами.

– Мистер Фаворит, – промурлыкал он и привстал, приветствуя меня. – Боюсь, мне не удалось отыскать вашего неуловимого доктора Цифера.

– Забудьте. Я его уже нашел.

– Но… – Латур задумался, что это значит для него. – Как насчет нашего… соглашения?

– Все еще в силе. Только теперь я хочу поговорить об этом.

Я достал из сумки карандашный оттиск шекеля Иуды и передал архиепископу. Его рука задрожала. Такого он никак не ожидал.

– Это ваша монета? – В его хриплом шепоте уже не слышалось надменного презрения. – Вы – Trēdecim?

– Не-а. Я работаю на Тринадцатого.

– Он прислал вас ко мне.

– Верно. Он знает, что вы Trēs. Знает ваше имя. Думает, что все воздержавшиеся знают друг друга. У всех свои причины не голосовать. Какая у вас?

Латур облокотился на стол, сложив пальцы, как балки воображаемой церкви.

– Я верю в благоразумие. Тот, кто действует первым, добьется лишь небольшого преимущества. Тот, кто действует последним, всегда приобретает от ошибок противника.

– И в чем будет ваше преимущество?

– Я ожидал члена Собора… которого можно назвать моим другом. Не назову вам его номера. Я ожидал от него кое-что взамен за свой голос. – Кардинал сжал пухлые кулачки. – А теперь…

– А теперь?

– Похоже, я должен передать ему предложение вашего нанимателя.

– Похоже на то.

– И что имеет сказать Trēdecim?

– Он сделает все – все что угодно. Что бы ни пожелал ваш знакомый в обмен на голос «за».

– Меньшего нельзя и ожидать.

– Только одна проблема. Убедить последних неопределившихся.

Кардинал вздохнул:

– Это не проблема. Эти трое всегда голосуют по примеру моего друга.

Я поднялся.

– Тогда все путем. – Я обошел стол Латура и встал у стеклянных дверей, выходящих на балкончик. – Узнайте, что ваш приятель хочет за свой голос «за». Сейчас же!

Я посмотрел в сад и заметил, что его патрулирует охранник в форме, с табельным оружием на виду. Должно быть, Латур усилил охрану с тех пор, как я сфотографировал его с отцом Гусом.

– Невозможно. Этого человека нет в стране. Вернется этим вечером. Самое раннее, когда я смогу добыть для вас ответ, – завтрашний день.

– Не пойдет. Приступайте сейчас, – рявкнул я. – Я еще позвоню вам сегодня и узнаю новости.

– Это будет преждевременно, мистер Фаворит. Переговоры могут занять больше времени.

– Буду звонить каждый час. Чтобы не появилось никаких мыслишек. – Я подошел к двери кабинета. – Почему вы сами хотите сместить Владыку Люцифера?

– Отчего вы решили, что я желаю Его сместить?

Я запалил сигарету.

– Просто следуете за линчевателями?

– Это всегда самый лучший ход, – просипел Латур.

Последнее слово осталось за кардиналом.

Глава 43

Большую часть дня я провел в номере в отеле «Калифорния» с переводом встречи Собора Тридцати от Топо и карманным словариком. Нужно было точно знать, что члены Собора говорили о Люцифере.

Я узнал, что Восьмой пропустил предыдущий слет, потому что ему удаляли зуб мудрости. У Двадцать Пятого имелось оправдание позаковыристее. Что-то насчет внеочередного заседания кабинета министров, где требовался его голос. Конкретное правительство не упоминалось. Судя по тому, что я понял, на ниточке висела судьба президента в какой-то неизвестной банановой республике.

Справившись с приблизительным английским переводом, я понял, в чем Янош Сабор ошибался насчет Сатаны. Тот не был бессмертным. На заре времен первого Владыку Преисподней короновал какой-то языческий жреческий культ, поклонявшийся силе тьмы. Иисус ходил по Земле три коротких десятка лет, после чего его наконец распяли, похоронили, и он вознесся на небеса через три дня. Или так уж говорят. Почти две тысячи лет верные ждали Второго пришествия небесного Христоса, пока среди нас правит дьявол. Люцифер – на Земле. Это его царство. Он не спускается в абстрактный ад. Весь ад, какой нужно, предоставляет само человечество.

Если Христос был Божьим сыном, избранным самим Господом, чтобы принести послание мира и любви, то Люцифер должен быть сыном человеческим, избранным людьми, чтобы надеть Корону Ада. Сколько людей помазывали на царствие за столько веков? Когда силы, стоящие за троном, считают дьявола недостойным его порочного дела, коронуют следующего. Главной претензией Собора к Циферу было его мышление: они заявляли, что оно навсегда застряло в Ренессансе. Макиавеллевское от и до, что бы эта хрень ни значила. Больше пяти сотен лет – со времен правления Медичи, – парадом командовал Эль Сифр. Многоходовые альянсы и предательства. Завоевания. Зарубежные колонии. Искусство подставы. На протяжении двух эпичных мировых войн. Зло торжествовало. На поверхности все выглядело неплохо.

Собор вызверился, потому что большинство решило, что стратегии доктора Цифера неумолимо привели к недавнему феноменальному подъему евангелического христианства и фундаменталистского ислама в странах Латинской Америки, Ближнего Востока и Африки. Против Сатаны сплотились миллионы новых обращенных. Матушка Церковь теряла территорию. Собор Тридцати жаждал новых Крестовых походов. Священных войн. Желал постучать по столу доктриной о непогрешимости Папы, утвержденной Первым Ватиканским собором в 1870 году и примененной только раз почти за столетие – девять лет назад, Папой-дьяволопоклонником Пием XII. Пятнадцатый предлагал возобновить коррупцию в грандиозном масштабе продажи индульгенций. Говорил, что новое – это хорошо забытое старое. Простые и деловые сделки. Хватит мудреных интриг в стиле XV века. Собор искал современного, дальновидного суверена. Того, кто защитит верных. Достучится до масс. До всех этих блудливых верующих на черных мессах в звериных масках.

Я даже рассмеялся. Собор Тридцати точил зуб на Цифера не из-за ошибок с его стороны. Они желали низложить его потому, что его грандиозные замыслы больше не укладывались в их представление о будущем. Доктор Цифер слишком увлекся мелкими сошками вроде меня вместо того, чтобы обращать внимание на то, что творится у него за спиной. Так все выглядело с моей стороны. Кто разберет настоящие тайные мотивы злодейской клики? Мне, в общем-то, было насрать, почему Собор хотел низложить Цифера. Все, что меня волновало, – он снова станет обычным смертным вроде меня. Я сделаю все в своих силах, чтобы так и было.

Я собрал перевод Топо и сложил страницы в сумку. Разворошив кровать, я выскользнул в тени.

Отправился в местное бистро на ужин из omelette aux fines herbes и pommes frites[309], заполировал тамошним домашним кот-дю-роном. Самым лучшим в этом месте был таксофон. Пора проверить кардинала Латура. Надо давить и не отпускать. Я нашел личный номер кардинала и позвонил. Гудки шли и шли, никто не отвечал.

Вечер только начинался. Прогуливаясь по боковым улочкам Елисейских полей, я понял, что мне нужно на самом деле: выпить. Я вспомнил два мелких отеля, глядевших друг на друга на рю Лорд Байрон впереди. Может, в одном из них найдется бар. В конце улицы на другой стороне я заметил маленькое заведение на первом этаже углового здания. «Ше Сюзи Солидор». Я перешел дорогу, чтобы присмотреться. Это оказался маленький ночной клуб из тех, которые французы называют chansonier, – уютное местечко, как у Бриктоп, с музыкой местных талантов.

Питейная принадлежала Сюзи Солидор. Ее глянцевая фотография встречала под стеклом в рамке для меню. Мужеподобная дамочка лет пятидесяти с прической паж соломенного цвета. Музыка начиналась в 21:00. Кухня открывалась в 19:00. Дверь была открыта, так что я зашел. Подождал, пока глаза привыкнут. Темное, как в сумерки, местечко было обставлено в стиле 1930-х. За столиками сидело несколько хорошо одетых парочек. Противоположный угол занимал молчащий рояль-миньон. Прямо по курсу, на углу изогнутой барной стойки, лизалась лесбийская парочка, пока на другом конце пожилой джентльмен оживленно беседовал с барменом.

Я встал между ними и попросил fine à l’eau. В таких местах стакан бурбона стоил как бутылка шампанского. Откинувшись и облокотившись на стойку, я медленно осмотрелся. Стены были тесно завешаны картинами, все на одну тему: Сюзи Солидор. Иногда – обнаженная. Кое-где в вечерних платьях. Солидно. Музейное качество. На всех картинах Сюзи казалась лет на двадцать пять моложе, чем на фотографии под стеклом снаружи. Это место было ее храмом.

Я выпил второй разведенный бренди и ушел. Переходя рю Лорд Байрон, подумывал о своем так называемом возвращении. Пыль в глаза, как и моя папка с газетными вырезками. Но эта история как-никак служила хорошим прикрытием. «Ше Сюзи Солидор» располагался всего в паре кварталов от «Калифорнии». Стоит заглянуть разок на неделе и спеть на пару с Солидор. Сомневаюсь, что она согласится разделить со мной микрофон в субботний вечер.

На станции «Георг V» я влез в телефонную будку и снова попробовал набрать кардинала. Еле разобрал хриплый голос. Его преосвященство был рад моему звонку. За этот час он связался с Таинственным Гостем.

– Я передал ваше предложение, – сказал Латур. – Он выразил интерес. Я узнаю о его решении в понедельник, до le midi. Как вы это говорите? Полудня?

– Почему не завтра? – надавил я.

– Разве воскресенье – не день отдохновения для верующих, мистер Фаворит?

– Позвоню в полдень в понедельник.

– Звоните в одиннадцать.

Спорить я не стал.

Глава 44

– Расскажи о Сюзи Солидор, – попросил я Бижу, пока она урчала в моих объятьях, а ее гладкая тьма поблескивала от пота после марафонского секса.

– Она не твой тип.

– Слишком блондинка?

– Слишком лесбиянка, – пробормотала Бижу. – Я знаю, ты предпочитаешь женщин постарше. Солидор годится тебе в матери.

– Я не трахаться с ней собираюсь. Петь она умеет?

– Фрицам нравилось.

– Это что значит?

Бижу вывернулась из моих объятий и откинулась на подушки.

– Она была коллаборационисткой. Во время оккупации все важные боши ломились к ней в ночной клуб. Не в то маленькое кабаре, что принадлежит ей теперь. «Ви Паризьен» рядом с проспектом Оперы. Tres chic. Tres cher.

Модно и дорого – это по мне.

– В ее новое заведение еще кто-то ходит?

– Bien sûr. Сюзи – парижская достопримечательность. Comme la tour Eiffel et presque aussi vieux.

– Мяу, – сказал я.

Бижу показала свои коготки, когда назвала Солидор достопримечательностью такого же возраста, как и Эйфелева башня.

– Должно быть, вы дружите, раз ты так о ней отзываешься.

– У нас профессиональные отношения. Очень теплые.

– Сделай одолжение? Помнишь, что я говорил о своем возвращении? Спроси Сюзи, можно ли выступить в ее клубе на один вечер.

Бижу провела красным ногтем по моей груди.

– Tout pour toi, cheri, – сказала она. Для меня – что угодно.

Поскольку «Барон Самеди» был закрыт по воскресеньям, мы с Бижу все утро и день провели в неистовом сексе и нежных ласках. Время, когда я чувствовал себя в безопасности. Все тревоги отступили перед ее теплыми и темными объятьями. Счастливая фантазия, не омраченная угрожающей тенью Цифера. Бижу сияла в моих руках. Я хотел, чтобы это длилось вечно. Но мы пошли на ужин.

Когда утром понедельника я вернулся в номер в «Калифорнии», первым делом отправился в душ. Мне нравилось, что чистая кафельная ванная целиком предоставлена мне. В ванной Бижу я чувствовал себя посторонним. Наслаждаясь утренним кофе, доставленным в номер, я пролистал вчерашний вечерний «Геральд Трибьюн». Никаких упоминаний о Крузмарке. Как бы мне ни хотелось секса и теплого роскошного тела Бижу, я знал, что этим утром прохлаждаться нельзя. Спору нет, мадам Жоликёр прочно вошла в мои мысли. Напомнив ей вчера ночью устроить для меня концерт в дуэте со Сюзи Солидор, я спросил, является ли Солидор такой же «истинной верующей», как мы. Бижу рассмешила меня, когда ответила: «Солидор верит только в Солидор. Ты был в ее храме. Даже у младенца Иисуса нет столько портретов».

Пора одеваться. Кардинал Латур ожидал моего звонка в одиннадцать. Первый гвоздь в гроб. Необходимость ходить к таксофону, проживая в первоклассном отеле, становилась занозой в заднице. Плата за полицейское наблюдение.

В стильном сером костюме я осмотрелся в номере напоследок. В кровати как будто спали. Вчерашняя расписанная «Триб» – по центру на столе. Все в порядке. Когда я закрывал дверь, зазвонил телефон. Это был Эдмон Ленуар.

– Чем могу помочь сегодня, инспектор? – спросил я, мечтая задушить его проводом.

– Я бы хотел видеть вас у себя в кабинете как можно раньше.

– У меня забитый график, – соврал я. – Слушайте, инспектор, со всем уважением – я очень занятой человек. Нельзя звонить в последнюю минуту и ожидать, что я отменю все встречи и полечу к вам.

– Позже этим днем вы сможете найти место в своем плотном графике?

– Боюсь, нет. Я забронировал столик для деловой встречи, которая должна продлиться до полуночи.

– Ну хорошо. Тогда мы встретимся завтра. Какое время вас устроит? – Слова он выговаривал, как бриташка.

– Когда пожелаете, инспектор.

– Будьте у меня в midi. Ровно.

– Договорились, шеф, – сказал я, но он уже повесил трубку.

Я направился к станции метро «Георг V». Спустился в подземку. Нет лучше места, чтобы сбросить хвост. Следующий час я катался на метро, случайным образом сменял поезда и садился в произвольных направлениях. Ленуар что-то почуял, но пока не опознал запашок. А я не мог стряхнуть ощущение, что за мной следят. Начал верить, что снова и снова вижу одного типа. Вечно попадался какой-то унылый француз в сером пальто.

Когда я сошел на станции «Одеон» и позвонил кардиналу, было около одиннадцати. Ответил его секретарь. Тут же на проводе появился Латур.

– Сохрани нас Владыка и Господь, – прохрипел архиепископ Парижа. Говорил Его преосвященство вовсе не о Христе. – Приходите скорее. За этот час я связался с заинтересованной стороной. Ваш покровитель будет весьма доволен. Ответ положительный. Есть некоторые условия, которые я не могу обсуждать по телефону. Я раскрою их при личной встрече.

– Уже в пути, – сказал я. – Tout de suite.

Кардинал Латур в аляповатых алых регалиях ждал за дорогим резным столом.

– Прошу прощения за помпу и обстоятельства. – просипел он. – Полное облачение – для приема на завтраке в министерстве культуры. В честь 70-го дня рождения Чарльза Чаплина. Вам известен Чаплин?

– Клоун из немого кино?

– У нас, во Франции, его почитают как великого артиста. Андре Мальро – наш министр культуры – относится к нему как к равному.

– Там-то вы общаетесь со своим приятелем по Собору? – Я постучал по торцу портсигара и вытряхнул «Лаки». – На высоких приемах?

– Публичное государственное мероприятие является наименее подходящим местом для подобных деликатных тем. Кроме того, не ваша забота, как я инициирую и провожу контакт.

Я щелкнул зажигалкой и наклонил папироску над огнем.

– Он сменит голос? – спросил я уголком рта.

Латур кивнул.

– При одном условии.

– Я принимаю приказы от Тринадцатого. Он сказал – соглашаться на все. Нам от Собора нужно единогласие.

– Полагаю, грязная работа ложится на ваши плечи.

– Дома у себя полагать будете. – Я выпустил кольцо из дыма над столом кардинала. – Чего там хочет ваш?

Мы наблюдали, как дымный круг рассеивался, словно туман.

– Вы знакомы с древним наказанием, которое римляне называли deglubare? – спросил Латур.

– Просветите.

– Снять кожу заживо. Медленно свежевать. Длинными полосами. Нелегкая смерть. Мучительная. Такая страшная пытка, что служит сильным посланием.

– Кому?

– Не ваша забота. Цена за голоса, которые просит Тредецим, – плоть одного из врагов нашего благожелателя. «Товар» следует доставить вечером в среду, в Рим.

– Куда именно?

– Место мне еще не открыто. Мой коллега, как говорится, разыгрывает карты аккуратно. И очень умело. Он обходит меня в каждом раунде. Месть и магия в одной выигрышной комбинации.

– Магия?

– Кожа врага имеет великую силу. Бесценную для того, кто обладает Знанием. Среди моих скромных сокровищ есть гримуар в переплете из кожи знаменитого чернокнижника XVII века Турнье. Триста лет спустя после смерти дух Турнье еще живет в этом томике.

Я затушил сигарету в серебряной ракушке на столе Латура.

– Кого ошкуриваем?

– Это еще не известно, – ответил Латур с бледной улыбкой. – Дальнейшая информация поступит завтра утром.

– Что за бред? И как, по-вашему, я должен… – Я осекся и сделал глубокий вдох. – Как мы должны выследить и поймать полного незнакомца всего за один день?

– Не моя проблема, мистер Фаворит. – Облокотившись на стол, кардинал придвинулся и сложил кончики пальцев. – Подозреваю, мой коллега хочет испытать решимость Тринадцатого. Его настрой. Увидеть, способен ли он.

– Да я понял – ваш человек заказал мокруху, чтобы мы доказали свою преданность. Но что это за проверка, если у нее нечестные правила?

– Все это придумано не мною. – Латур уставился на свои руки, сложив ладони, как в молитве. – Я завидую Тринадцатому. Жертвенное свежевание угодно нашему Темному Владыке. Греческий бог Аполлон освежевал сатира Марсия заживо за то, что тот бахвалился своими музыкальными умениями. Древние ацтеки поклонялись освежеванному богу. Шипе-Тотек. Трудность испытания Тринадцатого только умножает ценность жертвы.

– Давайте без громких слов? Убийство – оно и есть убийство.

– Убийство – это поножовщина в темной подворотне. Но исполните необходимые ритуалы. Приготовьте заклинания и восхваления. И тогда это священная жертва.

Я поднялся.

– Лучше не тянуть. Свежевать заживо – это такая работенка, к которой готовиться и готовиться.

– Уверен, вы сослужите добрую службу в качестве помощника.

– В котором часу я получу завтра имя?

– Каждое утро я приезжаю в кабинет до восьми. Тогда Тринадцатый и получит свой ответ.

Я двинулся к двери.

– И еще одно, мистер Фаворит.

– Что?

– У вас есть диктофон?

– Конечно.

– Очень хорошо. – В шепоте кардинала зашипела угроза. – Мой коллега настаивает, чтобы жертву освежевали заживо. Он требует физического подтверждения. Записи предсмертной агонии.

– Тогда я тот, кто вам нужен, – бросил я через плечо. – Уж что-что, а хитовые записи я делать умею.

Глава 45

На улице я свернул налево и поискал такси. Остатки души Гарри Ангела донимали, как скверное похмелье. Его инстинкты – инстинкты подозрительного провинциального копа – предупреждали, чтобы я был настороже. Ждал подставы, раз события начали разворачиваться слишком быстро. Что-то здесь не так. Времени, чтобы сложить головоломку, не хватало. Десять минут первого. Midi. Где-то восемь часов до закрытия всех магазинов. Я составлял мысленный список покупок, даже не зная, что мне на самом деле понадобится. Хирургические инструменты? Резиновый мешок? Кожу снимать мне еще не приходилось.

Я шел пешком, пока не поймал такси, которое и доставило к моему любимому магазину стройтоваров «Дюгрено э Ведрен» на рю де Луин. Старомодный декор напоминал святилище – вневременное убежище от суеты современного мира. Когда-то давно в похожем местечке Лиззи Борден[310] купила топор, чтобы нанести восемьдесят один удар. Мои покупки были в том же духе. Я приобрел лопату, кирку и 25-килограммовый мешок негашеной извести. Внутренний голос Гарри советовал покупать каждый товар в разных местах. Его инстинкты предостерегали, чтобы я заметал следы. У меня не было времени осторожничать. Собор Тридцати встречался меньше, чем через полтора дня.

Персонал в «Дюгрено э Ведрен» помог дотащить вещи до багажника. Короткая поездка за угол – и такси высадило меня во дворе моего дома на Сен-Жермен. Гарри Ангел не одобрял. Я оставил след заметнее, чем Гензель и Гретель. Почти все вещи разгрузил водитель. Я утроил его чаевые и дождался, пока машина выберется на бульвар, перед тем как достать ключ. Побегал туда-сюда, побросал инструменты внутрь, затащил мешок извести. Меньше чем через минуту запер дверь и поймал другое такси.

В «Руссо э Сомм» на Елисейских полях внутренний голос Гарри Ангела уже откровенно меня материл. Это был мой третий визит в один и тот же магазин спортивных товаров. Я купил большой резиновый мешок и красивую сумку для рыболовных снастей цвета хаки с латунными деталями.

Под два часа пополудни вошел в «Американ Экспресс», как только их двери открылись после обеденного перерыва. Лир и дорожных чеков у меня хватало, так что я сразу направился к красотке за тур-стойкой, которая помогла мне в прошлый раз. Она сделала вид, будто не помнила, как бронировала мне номер в «Эксельсиоре» и анонимно заказала лимузин у «Фратинелли». Не моргнув и глазом, она зарезервировала место для Джонни Фаворита в среду, 11:00, на рейсе «Эйр Франс» в Рим. «В одну сторону?» – спросила куколка, выдавая билет. Ее многозначительная улыбка сказала, что она все отлично помнила.

И последний пункт в списке покупок. Я заглянул в отдел информации и спросил у хорошо одетого молодого человека, где в Париже берут медицинское оборудование. Сверившись с толстым справочником под стойкой, услужливый сотрудник предложил фирменный магазин «Делакруа-Шевалье» – видного производителя хирургических инструментов – на улице Амбруаза Паре, 13, напротив больницы Ларибуазьер.

Во рту маковой росинки не было с тех пор, как утром я сгрыз половинку черствого бриоша с кофе. Пора было заморить червячка на первом этаже – в кофейне, снек-баре или как это у них тут называется. Зал гудел от разговоров. Звенящие американские акценты напомнили о доме. Я заказал бутерброд с ветчиной и сыром под бутылку «Женлен Блонд». Тарелку подали с корнишонами. Я был на седьмом небе. Пока жевал с закрытыми глазами, наслаждаясь знакомыми вкусами и звуками, я воображал, будто снова вернулся в Большое Яблоко. Нью-Йорк был моим городом в том смысле, в каком Парижу не быть никогда. Погрузившись в воспоминания о закусочных, я тешил себя фантазиями о том, что будет после того, как я убью Цифера и выберусь из Ватикана живым. Шансов маловато, я понимал. Но что такое жизнь без надежды? В Нью-Йорке Гарри Ангел до сих пор был в розыске. А Джонни Фаворит – забытая звезда. К жизни простого сыщика в бегах уже не вернуться. А закатившаяся звезда Фантастического Фавора все-таки еще могла загореться вновь.

Без десяти три, снова в такси по дороге в магазин медицинского оборудования, я думал о том, как свежевать людей заживо. Даже не представлял, с какой стороны подступиться. Из чужого прошлого, как пузырь болотного газа, всплыло подавленное воспоминание о деревенском детстве Гарри Ангела в Висконсине. Малыш Гарри разводил кроликов. Проект для 4-H[311]. Промелькнули картины разделки. Быстрый замах дубинкой. Задние лапки, насаженные на острый десятисантиметровый гвоздь в стене амбара. Как мясницкий нож отмахивал голову кролика. Обезглавленное тело подергивалось на досках. Теплая кровь брызгала на мое лицо. На лицо Гарри.

Остальное было просто. Шкура стягивалась с кролика, как перчатка. Может, человеческая кожа снимается так же легко? На ум пришли индейцы, которые скальпировали людей Кастера. Картонные рекламы «Последний бой Кастера» от «Бадвайзер», украшавшие дешевые салуны в Америке. Краснокожие сдирали волосы с солдат так же задорно, как фермерские мальчишки свежевали кроликов. В рекламе пива это казалось просто. Все кавалеристы были уже мертвы или умирали. Труп сопротивляться не станет. Моя же проблема была в том, что парень должен быть жив. Повезло, что у меня две пары наручников.

Я ожидал, что у входа в «Делакруа-Шевалье» меня встретит кто-нибудь в белом халате, как аптекарь. Вместо этого в обшитое деревянными панелями помещение, больше похожее на галерею, меня завел речистый торговец в темно-синем костюме-тройке. В витринах посреди зала поблескивали серебряные инструменты, расставленные с заботой, которой обычно удостаиваются ювелирные изделия ручной работы.

Я наплел с три короба про брата – пластического хирурга, который открывает практику в Женеве. Он уже закончил стажировку, его финансы на исходе. Я ничего не знал о том, что ему может понадобиться, но хотел подарить самое лучшее оборудование, которое только можно купить.

Молодой лощеный продавец заглотил наживку и выложил поблескивающий ассортимент вещичек из нержавеющей стали: ножницы с крошечными лезвиями, анатомические пинцеты, скальпели, различные гемостаты и зажимы. Он называл и объяснял предназначение каждого инструмента с живым энтузиазмом. Через двадцать минут я вышел с медицинскими железками высшего класса на две сотни баксов. И приблизительным пониманием, как этим пользоваться. Под конец я выдал продавцу целую речь о том, что хотел понять тонкости ремесла брата. Получилось проще, чем год отучиться в медицинской школе.

В свой спрятанный голубой коттедж я вернулся ближе к пяти. Все время съели переезды на такси от аптеки к аптеке в поисках листа резины.

Я попросил водителя проехать длинным крюком по набережной и высадить меня у café-tabac Рейнара. Внутри Альфонс облокотился на стойку и точил лясы с клиентом в берете. С его нижней губы висел дымящийся «Житан». Он показал взглядом, чтобы я дождался своей очереди. Я болтался у столика с мини-футболом, пока клиент не допил свой бренди и не направился на выход. Я подошел к стойке. Альфонс поставил чистый стакан, налил коньяк и заново наполнил собственный снифтер с короткой ножкой. Молчаливый салют со стаканами на уровне глаз.

– Приходила полиция, спрашивала о тебе, – сказал он по-французски.

– Qu’est-ce qu’ils veulent?[312]

Ему не понравилось, что к нему в гости шастали les flics.

– Спрашивали, где ты живешь, – Рейнар заговорил по-лягушачьи медленно, чтобы даже Янки Дудл Джонни понял каждое слово.

– И что ты им сказал? – В этот раз le francais[313] мне удался.

– Je dis que je ne sai pas. Vous êtes un client. Comment puis-je savoir ou vous habitez.

Альфонс ничего не сказал копам. Я клиент. Откуда ему знать, где я живу?

– Bien, – сказал я. – Appels telephonique.

Никаких звонков не было, ответил Альфонс.

– Ладно, – сказал я. – Pas plus d’appels téléphoniques, – больше никаких телефонных звонков и не будет.

Я знал, что копы придут. Надавят на Рейнара. Сам облегчил им работу – оставил его номер там, где его найдут. Мне нужно было знать, крыса ли Альфонс, mon vrais copain. Хорошо, что он прошел проверку. Не придется его убивать. У меня и так выстроилась целая очередь. Я положил на цинковую стойку банкноту в десять тысяч франков.

– Au revoir! – «до свидания».

Я направился к двери.

– Non, – ответил Альфонс. – Adieu, Джонни. – «Прощай», сказал он.

Утрамбованный земляной пол в подвальчике оказался твердым, как бетон. Каждый удар киркой отдавался в руках. Спустя полчаса я едва ли поцарапал поверхность и выдолбил грубый прямоугольник в два метра длиной, метр шириной и где-то десять сантиметров глубиной. Мерцающая керосиновая лампа на деревянном стеллаже отбрасывала пляшущие тени на каменные стены. Мой «Манхэттен» испускал закатное сияние. Я взял стакан и щедро отхлебнул.

Раздевшись до пояса, я горбатился, как путевой рабочий, который кладет рельсы в августе. Непривычные к ручному труду мягкие розовые ладони покрылись мозолями. Дорогие перчатки из свиной кожи, которые я купил в Хартфорде, не спасали. Когда около семи я прервался на перекус, примитивная подвальная могила углубилась на полметра.

Я устроил пир из хлеба, сыра, корнишонов и последней бутылки бордо на столике перед гостеприимным огоньком. В своем тайном убежище я чувствовал себя в безопасности. Только Крис Д’Оберен знал, где меня найти. Когда Альфонс сказал, что рядом вынюхивают копы, я понял, что инспектор Ленуар поставил у café-tabac слежку. Префектуре хотелось знать, куда я ходил после таинственных звонков с таксофонов.

Выходя от Рейнара, я не заметил хвоста, но знал, что он должен быть. После многих лет жизни в шкуре Гарри Ангела осталось шестое чувство. Домой я вернулся долгим окольным маршрутом.

Теперь надо было взглянуть в глаза фактам. Подумать о недостатках в плане. Что может пойти не так. Кардинал Латур думал, что я шестерка Тредецима. Винтик большого механизма. Вроде того, который он контролировал на пару со своим дружком из Собора Тридцати. Вроде того, что был у зажиточного магната-кораблестроителя Итана Крузмарка, настоящего Тринадцатого. Этим людям не представляло труда похитить человека за один день, даже важного. Моя цель наверняка будет серьезной, как они сами. Для них уведомление за день – очередная демонстрация силы. Может, мне это не по зубам. Не потянуть в одиночку. Я с силой замахнулся киркой. Грубая сила – лучшее лекарство от тревог.

Когда я прервался в полдевятого, прямоугольная дыра в подвальном полу была уже почти в метр глубиной. Я снова натянул фланелевую рубашку, прикрывшую короткоствол в кобуре на левом бедре. Не стал переодеваться из грязных рабочих джинсов. В цирке дресс-кода нет. Поднимаясь по Сен-Жермен, я прошел мимо заведения Рейнара – закрытого и потемневшего. Пустого, как мое сердце.

Около девяти я сошел с поезда номера 12 на Пигаль. Все сияло, как на дешевом карнавале. Куда ни глянь – мигает неон. «Мулен Руж». «Сирано». «Ив». «Пигаль». Я ушел от этой мишуры и через пару кварталов нашел огни цирка. Никакого неона. Старомодные буквы из лампочек, словно из другой эры, гласили: «MEDRANO».

На большом щите под объявлением о Фернане Рейно красовалась новенькая горизонтальная афиша. «Incroyable! FRA DIAVOLO!!! Êtonnant! MAGIE DIABOLIQUE!! Ce Soir Seulment»[314]. Сегодня выступал только доктор Цифер с его особой «дьявольской магией». Я уже распробовал ее в парке. Местные олухи и не знали: величайший трюк Цифера – то, что они сами к нему пришли. Как же хотелось убить его прямо на арене. Блестящий финал для его дьявольского номера.

Я вошел под центральную арку в маленькое фойе с кассой. Мимо прошли всего несколько гуляк. В конверте с тисненым логотипом Жерома Медрано ждал билет на мое имя. Проходка была в loge. Лучшие места в зале. Изнутри гулко отзывался далекий грохот ансамбля. В ложу меня проводила миленькая молодая капельдинерша в цветастом платье вместо нелепых цирковых ливрей с латунными пуговицами. Место было у прохода, в первом из четырех коротких рядов.

Я посмотрел через поручень на арену метров десяти в диаметре. Вокруг круто поднимались ряды. Аншлаг даже в вечер понедельника. Под свет софитов в центре вышел шпрехшталмейстер в смокинге и объявил первый номер – наездника на тигре. Цирковой оркестр изо всех сил выдавал свое «ум-па-па». Скакали и резвились собачки – друзья большой кошки. Последовали другие номера с животными, в том числе слоненком Беролиной, которая крутила обруч и играла хоботом на колокольчиках. Потом вышли Колетта Дюваль и Жиль Деламар – замужняя пара акробатов, которая быстренько исполнила кульбит под куполом. Между большими выступлениями выбегали клоуны.

Я начал клевать носом. Внезапно посреди арены вырвался гейзер пламени. Яркая вспышка застала публику врасплох. Через дым и огонь проступила безмолвная, как призрак, фигура в монашеской рясе с капюшоном. От складок одеяния вились ядовитые нити черного дыма. В правой руке пришелец держал потертый ковровый саквояж. Он поставил саквояж и стряхнул плащ на опилки. Это был Цифер.

Он оказался в алом облачении до пола – таком ярком, словно крашенном всей кровью с полей сражений, пролитой со времен, когда человек впервые взял в руки дубину. Он поднял руки к куполу. «Mesdames et Messieurs, – провозгласил Фра-Дьяволо. – L’enfants de tous âges». Классическое цирковое вступление. «Дети всех возрастов». На Цифере не было грима – только красный кардинальский дзуккетто и блестящая в свете квадратная белая эспаньолка. Глубоким баритоном, резонирующим от музыкального напева, Фра-Дьяволо поведал на французском о своем путешествии в Ад и обратно.

Я не прислушивался. Болтовня в духе шапито, подводящая к первому большому фокусу.

– Я принес из ада пару вещичек, – произнес Цифер, наклоняясь к саквояжу.

Оттуда под светом прожекторов повалил бледный мглистый пар, расползаясь по земле вокруг волшебника в красном, как туман. Внутри дымил сухой лед.

Алле-оп! Из сумки повыскакивали десятки мелких бесов. Средневековые существа с рыбьими головами и скорпионьими хвостами. Киноизображение, спроецированное на дым. Крошечные анимированные чудища резвились вокруг Фра-Дьяволо. Он извинился перед публикой, нараспев зачитав мельтешащим бесам демоническое повеление. Те поспешили обратно в саквояж. Крошечный батальон достал пару аляповатых парикмахерских столбов. Если быть точнее, коринфских пьедесталов. Не белоснежных, как можно представить, а раскрашенных в яркие цвета: синий, красный и желтый. Демоны поставили пьедесталы по сторонам арены. Цифер прокукарекал, и они засеменили обратно в сумку.

Публика аплодировала. Неплохой фокус. А если спрыгнуть на арену и начинить доктора Цифера горячим свинцом? Воскрешение из мертвых всегда было самым лучшим трюком. Но зрители и так уже ели у Фра-Дьяволо с рук. Он вещал о чудесах преисподней, как экскурсовод.

– Глаза, которые видели ад, видели всё, – сказал он. – Мои глаза не оскорбляют меня. И все же я вырву их[315].

Фра-Дьяволо вставил большой палец в уголок правого глаза и выдавил ловко, как Джек Хорнер свою сливу[316]. Это казалось так просто. Публика завопила от ужаса. Из пустой глазницы сбежал ручеек крови, словно рубиновая слеза. Цифер положил глаз на пьедестал. Больше мячика для гольфа. Блестяще-голубая радужка уставилась, как с логотипа детективного агентства Пинкертона.

– Этот глаз никогда не моргает. – Фра-Дьяволо спокойно, как ни в чем ни бывало, прошел по арене к противоположному пьедесталу.

От публики веяло ледяной волной ужаса, словно январским ветром на Пятой авеню.

– Как и этот, – внезапно Цифер выколупал левый глаз.

Все кричали. Он положил обнаженное глазное яблоко на второй пьедестал.

Фра-Дьяволо вернулся обратно в центр, раскинув руки, пустые красные глазницы превратили его лицо в трагическую маску.

– Теперь я вижу намного лучше, – провозгласил он.

Тогда как раньше он видел лишь мир, объяснил нам Цифер, теперь он взирал в вечность. Его глаза смотрели в обоих направлениях. Цифер предложил членам публики по сторонам от арены показывать разные вещи. В воздух поднялись часы, губная помада, очки и зонтики.

Фра-Дьяволо, незрячий, называл каждый предмет по очереди. Заодно описывал владельцев каждой вещи – лысых и усатых. Сделав комплимент декольте молодой девушки, он назвал цвет ее платья и цвета всех галстуков мужчин в ее ряду. Поразительный фокус. И в то же время такой обыденный. Ужаса не осталось и в помине. Доктор Цифер преобразил гротескное насилие в очередной заурядный номер менталиста. Он обратил пустой взгляд к ложе.

– Если вы думаете, что это очередной заурядный номер менталиста, то вы ошибаетесь! – сказал Дьяволо.

«Он читает мои мысли?» – подумал я по-английски. Фра-Дьяволо провернул лезвие.

– Для волшебника любое волшебство – заурядно, – сказал он на английском.

Внутри меня пробежал холодок. Что бы Цифер ни задумал, это предназначалось для меня. Он что-то рассказывал про голубей. Про их мягкое горловое воркование. Про их аэродинамические тельца и сверхъестественные инстинкты ориентации. Древние авгуры приносили этих птиц в жертву, объяснял Фра-Дьяволо. Копошились в их кишках, чтобы заглянуть в будущее.

– Я тоже могу предсказать будущее с помощью голубей, – объявил Фра-Дьяволо. – Не убивая их.

Взмах красным рукавом в сторону открытой сумки – и из ее глубин по два за раз взметнулась стая голубей. Десяток или больше. Черные и белые птицы.

– Вот будущее, – произнес безглазый Фра-Дьяволо. – Белые приносят удачу. Черные летят прямиком к обреченным.

Птицы кружились смерчем под балками купола Cirque Medrano. На юге Манхэттена старики-итальянцы пускали голубей с крыш многоквартирников. Какой-то спорт из времен Ренессанса. Мне всегда нравилось, как стая моталась, словно единое существо. Синхронизированное биение крыльев. Голуби Дьяволо полетели иначе. Стая разделилась. Многие птицы, черные и белые, угнездились на канатах и тросах, поддерживающих натянутую проволоку под куполом. Другие носились кругами над залом. Один за другим оставшиеся голуби либо поднимались к остальным, либо приземлялись кому-нибудь на плечо.

Приземлялись только белые птицы. Ангелы удачи. Черные голуби остались на балках над головой. Все, кроме одного. Он летал с двумя белыми компаньонами круг за кругом. Я смотрел, как белая пара по очереди спорхнула благословлением небес на улыбающихся посетителей. Черная птица совершила над ареной последний круг почета. За темным полетом следили все головы. Посланец рока безмолвно соскользнул, выпустив когти, прямехонько на мое плечо.

Глава 46

Все смотрели на меня, когда я сорвал черного голубя с плеча, свернул ему шею и швырнул пернатый трупик на арену под ноги Фра-Дьяволо. Публика высосала половину кислорода в зале. Соседи по ложе отшатнулись. Безглазый красный монах обернулся в полукруге, обращаясь к зрителям. Я знал, что его слова предназначены для меня.

– Никогда не путайте посланца с посланием.

Я ушел из цирка Медрано только после номера Цифера. Он еще нес какую-то чушь про судьбу, потом показал на открытый саквояж. Из зияющего отверстия вырвался миниатюрный торнадо. Он вертелся, изгибаясь, как кобра факира, и становился все темнее и больше, пока воронка не достала до купола, поглощая все – голубей на насестах, глаза, пьедесталы, под конец даже самого Фра-Дьяволо, – и всасывая в саквояж. Поношенная сумка из восточного ковра закрылась сама собой и долго лежала на арене под угасающие аплодисменты. На арену выбрел с метлой неуклюжий клоун Август[317], подметая пол в сужающемся круге света. Он заметил саквояж и направился к нему. Поднял. Под сумкой ничего не было. Расстегнул. Заглянул внутрь. Пусто.

Я проехал на поезде от Пигаль до Ле-Аль, думая всю дорогу только о Цифере. Проигрывал в голове выступление Фра-Дьяволо. Цифер знал, что я был среди публики. Что еще он знал? Собор Тридцати призывал его дважды. Еще одна неявка, и он не у дел. Несомненно, он в курсе этой хрени. Одно тут точно. Люцифер не представлял, что голосование будет против Него. Я ставил на это целую ферму. Вот еще одна надежная ставка: я тысячу незнакомцев освежую заживо за шанс всадить пять смертельных зарядов в тушку Луи Цифера.

– Fais tu toujours rechercher ce magicien? – Бижу обожала постельные разговоры не меньше самого секса. – El Çyfr le chiffre?

Она спрашивала, ищу ли я по-прежнему этого фокусника, зашифрованного Эль Сифра.

– Mais oui, cherie. – Я поцеловал ее в ушко. – J’ai besoin de quelque chose à faire quand je ne suis pas avec toi.

– Menteur.

Сказал, что надо же мне было чем-то заняться без нее. Бижу назвала меня лжецом. Ее обычное подтрунивание. Это привело к разговору о том, чем я занимался весь день.

– Pas de profession, – дразнила она по поводу того, что у меня нет работы. – Oú obtiens tois ton argent? – «где я брал деньги?».

– Je vais te dire tous, – сказал я. – Расскажу тебе все, детка. Но только на английском. Не знаю столько французских словечек, чтобы донести все как есть.

– Я не верю, что ты расскажешь все или как есть. Надеюсь, расскажешь хотя бы интересно.

– Короче. Большая часть моих бабок приходит со ставок на лошадей. Я пользуюсь на ипподроме системой, основанной на вере. Ведь Темный Владыка вознаграждает верных. – Я притянул ее к себе. – Может, сходим как-нибудь в воскресенье? Посмотрим скачки?

– Какие глупости ты говоришь, – сказала она. – Mais, j’aime le course de chevaux.

Сказала, что любит скачки. Можно сходить в это же воскресенье.

Я ответил, что пока ипподрому придется обождать, потому что я возвращаюсь на несколько дней в Рим.

– К Бриктоп? – спросила Бижу.

– Да. Надеюсь, – соврал я. – А еще будет важная деловая встреча. Если выгорит, расскажу тебе все.

Бижу улыбнулась.

– Может, расскажешь, где гулял сегодня?

Я передал ей отредактированную версию. Не мог ничего сказать о кардинале, странных закупках и о том, чем занимался в коттедже с голубыми изразцами. О своей хазе я вообще никогда не говорил ни слова.

Где-то посреди брехни в Бижу возобладало любопытство. Она спросила, где я живу. Сегодня она звонила в «Вандом», и оператор ответил, что я уже не их постоялец.

Ответил, что у меня номер в «Калифорнии» на рю де Берри.

– Я там только переодеваюсь, куколка. Ночую я в твоей кровати.

– Sauf pour un plaisir de l’apres-midi! – хмыкнула она, ткнув меня локтем под ребра.

Обвиняла в том, что днем в отеле я встречаюсь с девушками. Поцелуй ее остудил. Нужно было что-то ей подкинуть.

– Это тоже из-за охоты на Эль Сифра?

– Да.

– Почему ты так его ищешь?

– Он убил мою дочь.

– Non. Impossible! – Бижу не могла поверить.

– C’est vrai. Je t’assures. – Я заверил, что это правда. – Даже не знал, что она мой ребенок, пока ее не убили.

Бижу села рядом.

– Но ты должен обратиться в полицию. Рассказать все, что ты знаешь.

– Бесполезно. Копы – les flics – уже повесили убийство на безголовую ищейку по имени Гарри Ангел.

– Собака без головы? – Она не поняла мое выражение.

– Détective privé pas cher, – объяснил я как мог. Сказал, что закон никогда не поверит в убийство с применением черной магии. – Владыка Сатана учит нас стоять за себя. Быть сильными. Не перепоручать дела другим. Искать мести за любую несправедливость. Наказывать врагов. Tu crois donc. В это веришь и ты. Вот почему я тебя… я…

– Ay, yi, yi[318]. Боишься сказать «люблю»?

– Je t’aime, – прошептал я.

Сказал, что люблю ее. Соврал. Она хотела это слышать. И я дал то, чего она жаждала. Может, все-таки это и есть любовь.

– Menteur, – промурлыкала Бижу.

Перед тем как уснуть, прошептала мне на ухо:

– Un cadeau pour toi.

У нее был для меня подарок. Оказалось, Бижу связалась с Сюзи Солидор и договорилась о выступлении. Завтра вечером я спою парочку шлягеров в клубе Солидор. Может, вся эта галиматья про возвращение на сцену была не такой уж галиматьей. Вот вам и смешная шутка без концовки. Возвращения для тех, у кого есть будущее. Я-то рассчитывал умереть в Ватикане ранним утром четверга. Под башней Николая V. Сразу после низложения Люцифера, когда всажу пулю в гражданина Луи Цифера.

В полседьмого меня вырвал из сна реалистичный кошмар. У моего лица роились кричащие голуби и выклевывали глаза. Меньше четырех часов сна сказались не так уж плохо. Придавали нервозность, которая пригодится на предстоящем деле. До дверей меня провожало мягкое и тихое дыхание Бижу. Я сел на поезд на станции «Ле-Аль» и вошел в «Калифорнию» ровно в шесть.

На стойке меня ждало полуночное телефонное послание от инспектора Ленуара. «Á midi», – гласило оно, напоминая о полуденной встрече в Префектуре. После долгого горячего душа и café complet в номере я подумал, что надеть. Ничего броского. Нужно было слиться с толпой. Чтобы похитить незнакомца, не обойтись без скрытности. Я оделся в штаны цвета хаки, коричневый твидовый пиджак, кардиган и лоферы с подошвами из крепа. Далеко не модный прикид для «Ше Сюзи Солидор».

При том что от меня требовалось, чтобы угодить Латуру с его приятелем, я бы никогда не успел на этот концерт. Tant pis. Смел бы посетителей с ног. Джонни Фаворит. Гвоздь программы. Большое возвращение. Может, если вернусь из Рима живым, Бижу уболтает Солидор на вторую попытку. Держи карман шире. После того как подставлю ее сегодня вечером, я больше не увижу свою королеву вуду. Забавно, как поворачивается жизнь. Я все себе вернул. Деньги. Силу тьмы. Прекрасную черную любовницу. Многообещающую карьеру на сцене. Второй раз встал на краю славы. Не сомневался, что в этот раз достиг бы вершин. Первых мест хит-парадов.

Все так и благоухало розами. Не считая вони Луи Цифера. Смрад от этой ядовитой жабы пропитал весь сад. Когда-то Цифер уже сделал меня сенсацией. Расплата наступит завтра. Его убийство стоило больше, чем все это вместе взятое. Я продал душу за славу. На сей раз отдавал все за то, чтобы увидеть, как умрет Цифер. Двойная жертва. Славься, Сатана! Идущие на смерть приветствуют тебя.

Я добрался до дома № 32 по улице Барбе-де-Жуи без пяти восемь и обнаружил, что деревянные ворота под аркой заперты. Гравированная латунная табличка сообщала, что время работы – с 8:30. Я надавил на кнопку звонка. Мокнуть полчаса под моросящим дождем не входило в мои планы. Через минуту-две кто-то обозлился настолько, что меня пустили. Машин во дворе не было. Дверь таунхауса придерживал низкий священник-азиат в длиннополой рясе. Он остановил меня у подножия большой лестницы, когда я потребовал, чтобы он сообщил кардиналу о прибытии Джонни Фаворита.

– Son Éminence n’est pas encore arrive, – сказал он. – Attends ici s’il vous plait.

Узкоглазый заявил, что «его преосвященство» еще-де не прибыл. Придется подождать в приемной. Я выбрался из дождевика и сел в одно из парчовых кресел с высокой спинкой вдоль деревянных стен. Что это еще такое. Латур сказал, что назовет мне имя первым делом этим утром. Что-то не складывалось. Когда карты и так не в мою пользу, зачем еще и сдавать снизу колоды?

Через пятнадцать минут я услышал, как во двор въезжает машина. Отодвинул у окна тюль и смотрел, как шофер открывает заднюю дверцу черного «Пежо» перед кардиналом Венсаном Латуром, в алом и ярком, как кровь, облачении. Может, приехал с очередного завтрака с министром культуры. Латур нес перед собой прямоугольный дипломат из черной кожи, словно коробку с выпечкой. Шофер придержал входную дверь. Латур встретился со мной взглядом, вышагивая, как королева бала.

– Мистер Фаворит, – хрипло прошептал он. – Очень жаль, что заставил вас ждать. Прошу идти за мной.

– Приношу свои извинения, мистер Фаворит, – просипел он, усевшись за стол. – То, что предполагалось как простое дело, несколько осложнилось по причинам, которые вас не касаются. – Он похлопал по крышке дипломата. – Тем не менее информация у меня.

– Ну выкладывайте.

– Терпение, мистер Фаворит.

– Времени нет для гребаного терпения, падре, – простонал я. – Меня ждет работа.

– Именно так. Тредецим нашел в вашем лице весьма способного человека. Но перед тем, как спешно приступить к выполнению, вам нужна подробная информация.

– Так травите!

– Я не понимаю вашего вульгаризма. Тра витте? Что это значит? Мой коллега выбрал время и место для нашей встречи завтра вечером. «Vignt et une heures précisément».

– Ровно в девять, – повторил я на английском.

– Именно. Тринадцатый должен принести требуемое в термы Каракаллы. Перед встречей Собора. В митреум у южной стены.

Я достал из сумки блокнот и ручку. Начал записывать.

– Давайте еще раз, – сказал я. – Что-что там про мистериум?

– Вам известен древний культ Митры?

– Древний воскресший бог, навроде Христа. Константин отстроил первый собор Святого Петра над подземным святилищем, посвященным Митре. – Я помнил все это из книжки Сабора.

– Вижу, вы тоже ученый человек, мистер Фаворит? Не перестаете доставлять удовольствие своими многогранными талантами. На данный момент в Риме раскопано тридцать пять митреумов. Митреум в термах Каракаллы служит для тайных кокусов Собора.

– Мой босс там будет, – сказал я. – Четенько в девять, с мешком кожи.

– В этом я ничуть не сомневаюсь, мистер Фаворит. – Кардинал Латур открыл дипломат. – Особенно с таким сноровистым помощником.

– Кончайте разводить болтологию. Давайте уже имя.

Латур снял со стопки бумаг в дипломате черный конверт формата А4. Держал в обеих руках, не торопясь отдавать столь священный предмет.

– Все, что нужно знать вам и Тредициму, запечатано внутри. Включая особые указания. – Кардинал протянул конверт. – И последнее…

– Что еще?

– Вам не дозволено взламывать сургуч в этом здании. Это приказ. Неподчинение аннулирует наше соглашение. Вы понимаете?

– Да.

– Хорошо.

Его святейшество нажал какую-то спрятанную кнопку. Через секунду на пороге кабинета вырос тощий священник.

– Отец Жюно вас проводит. – Архиепископ обратил свое внимание к содержимому дипломата.

Я спустился по мраморной лестнице с Жюно, надзиравшим за каждым моим шагом. Черный конверт был запечатан красным сургучом с сигилом Бафомета. Я сунул его в сумку на плече. Духовный эскорт топал рядом со мной через весь двор до ворот. Стоило выйти на улицу, как он грохнул входной калиткой. Шорох засова сообщил, что обратно меня не впустят. Я сломал сургуч и достал из конверта снимок. С глянцевой поверхности мне улыбалась черная красавица. Бижу Жоликёр.

Глава 47

Я расхохотался. Чуть животик не надорвал прямо на Барбе-де-Жуи. Ржал до колик. Даже кардинал Латур в своем изолированном кабинете на втором этаже наверняка слышал. Охренительная шутка! Все это время я опасался самоубийственной миссии. А они спланировали, чтобы я освежевал заживо свою любовницу. Вот так добивка к анекдоту. Латур никак не мог знать, что Итан Крузмарк мертв. Как и никто другой в Соборе. Для них Джонни Фаворит – шестерка Тринадцатого. Тот, кому достается мокруха. С самого начала Латур приставил ко мне хвост. Знал все о Бижу. Испытание моего Таинственного Гостя – проверка на преданность. Какую власть Тринадцатый имеет над своей правой рукой? Какую черту я не смогу переступить, чтобы услужить своему шефу? Смешно. Если нравится кладбищенский юмор.

Я перевернул фотографию. Сверху шариковой ручкой было написано «BIJOU JOLICOEUR». Ниже – «ВОЗРАСТ – 52». Род занятий – «ШОУ-БИЗНЕС, ВЛАДЕЛИЦА НОЧНОГО КЛУБА». Дальше – адрес «Барона Самеди» на улице Невинных, вместе с рабочими часами и телефонным номером клуба. Они знали, что Бижу живет наверху, и написали ее личный телефонный номер, не указанный в справочнике. Внизу была приписка: «ВАЖНО! Требуется ОСОБОЕ внимание к ТАТУИРОВКЕ. Удалите рисунок целиком. Оставьте достаточно кожи для опознания».

Я прошел по улице к рю Бабилон. Теперь времени у меня хватало. Не придется планировать крупное похищение. Если кого-то здесь и разыграли, то это они – сами себя. Почему свежевать именно Бижу? Почему бы не кого-то еще? Подходила любая чернокожая девка. По одной коже не скажешь, кто жертва. Даже татуировка не представляла большой проблемы. Зеки набивают рисунки швейными иглами и черной ваксой. Череп в очках и цилиндре. Да раз плюнуть. Кто будет присматриваться в митреуме с факельным освещением? Самое большое – потрачу лишний час до свежевания.

Шагая против движения на однорядной дороге в сторону Распая, я обдумывал ситуацию. Где взять черную женщину? Может, какую-нибудь незнакомку с улицы? С кучей денег соблазнение – проще пареной репы. Единственные негры в Париже, которых я знал, были американскими музыкантами. Не считая труппы «Барона Самеди». Знойные танцовщицы вуду. Бижу поклонялась Сатане. Истинная верующая. Пусть она и помогает. Белтейн в конце апреля. Празднования знаменуют приход лета. Костры и оргии. Кровавые жертвоприношения Зверю. Ритуалы требовали от верных подготовки за две недели до пира. И откуда я все это помнил?

Бижу без проблем клюнет на то, что нужно принести в жертву черную женщину. Раздую этот Белтейн до небес. Заручусь помощью Бижу. Пусть сама выберет жертву. В клубе должна быть та, кто ей не нравится. Какая-нибудь наглая сучка, не имеющая уважения. Когда я заморочу Бижу голову, она решит, что сама придумала эту чертовщину. Ложь стала моей второй натурой. Просто, как петь скэтом.

«Бон Марш», универмаг XIX века с литой железной крышей на другой стороне рю дю Бак, занимал целый квартал, как «Ванамейкер» в центре Манхэттена. Все, что мне нужно, под одной крышей. Закупился свечами, цветным мелом, флаконом китайской туши, каплями для глаз, двумя бутылками шампанского «Мамм», дешевым пластмассовым компасом в отделе игрушек и ниткой идеально подобранного культивированного жемчуга. Зачем тратить целое состояние в «Ван Клиф и Арпельс»? Дорогой подарок вызовет ненужные подозрения.

Вернувшись в голубой коттедж, я переоделся в рабочее и поторопился собраться к вечеру.

Два часа спустя все было готово. Пора отправляться на полуденную встречу с инспектором Ленуаром. Я выбрался из грязной одежды и снова нацепил брюки и коричневый твидовый пиджак. Не самый крутой прикид. Потом переоденусь опять. Чтобы выглядеть с иголочки на концерте у Сюзи Солидор. И пройтись гоголем по «Барону Самеди» ко времени закрытия. Бижу снабдит меня одной из своих сексуальных вуду-танцовщиц. Приведу красотку в свое секретное жилище и преподам важный урок. Красота – она не глубже кожи.

Я вошел в Префектуру под перезвон колоколов Нотр-Дама, призывающих к чтению «Ангелюса». В свой первый визит я приходил безоружным. Не знал порядков. Думал, меня обыщут. В этот раз я хотел иметь фору, возможность отбиться, если что-то пойдет не так. Приклеил двухзарядный «Дерринджер» ко внутренней стороне левого бедра липкой лентой. Брюки прятали оружие, ничем не выдавая. В этот раз жандарм за стойкой тщательней копался в моей кожаной наплечной сумке. Долго осматривал маленький перочинный нож, прежде чем бросить обратно. «Bien», – сказал он, возвращая сумку. Поднимаясь наверх, я нацепил очки для чтения.

Я отлично себя чувствовал, входя в кабинет Ленуара при оружии. Что будет не по мне – ему снесу башку первому.

– Входите, мистер Фаворит, – сказал он, даже не глянув в мою сторону. – Вы как раз вовремя.

Я сел перед столом инспектора. У его левого локтя высилась стопка манильских конвертов. Я бросил взгляд и прочитал имя на верхнем. Даже вверх ногами разобрать его было просто: «АНГЕЛ, ГАРОЛЬД Р.».

– Пунктуальность – достойная уважения черта тевтонского характера.

– Ага. Поезда у нас, конечно, ходят по расписанию – вот только не надо ничего додумывать про мою немецкую фамилию. Она была на бирке детского одеяла, с которым меня оставили в приюте для подкидышей. Кто знает, может, я вообще еврей.

– Меня не касается ваша родословная, мистер Фаворит. – Инспектор развернулся ко мне на кресле лицом. – Меня заботит только ваша деятельность в Париже. Вы знакомы с профессором Яношем Сабором?

Так и думал, что они уже нашли тело Яноша. Берроуз наверняка проболтался, что познакомил меня с профессором.

– Шапочно. Поужинал с ним пару раз на прошлой неделе в «Бальзаре».

– По какой причине?

– Научный интерес.

– Пожалуйста, поподробнее.

– Я прочитал его книгу о религии. Она меня заинтересовала, так что я решил с ним встретиться. Оказалось, он готовит следующую книгу. О политике Ватикана. Я ездил в Рим по делам и сделал ему одолжение. Доставил сообщение.

– Вы читали это сообщение?

– Нет, конечно!

– Кому оно было доставлено?

– Я не могу вам ответить. Теперь по нашему договору с Сабором конфиденциальный должок за ним.

– Какой?

– Если бы я рассказал, был бы он конфиденциальным?

– Профессор Сабор убит.

– Что? – Я попытался выставить свое удивление искренним. – Я ведь ужинал с ним на прошлой неделе. Он учил меня латыни.

– Зачем?

– Просто забавно.

– Здесь нет ничего забавного, мистер Фаворит. – Косые глаза инспектора горели фанатичным рвением. – Какую услугу пообещал вам Сабор?

Я склонился в притворном огорчении.

– Немного стыдно признаваться. После многих успешных лет работы международным спекулянтом я подумываю о возвращении.

– О чем?

– Возвращении в шоу-бизнес.

– Возвращении? Хотите петь?

– Правильно удивляетесь, глупость это. Но я уже несколько раз выступил на публике. Без шумихи. Без всякой публичности. Потому и ездил в Рим. Спеть на виа Венето у Бриктоп. Когда-то в молодости пел с ней на пару здесь, в Париже, еще до войны. – Я достал пачку «Лаки». – Не против, если я закурю?

Ленуар кивнул. Я предложил ему. В этот раз он покачал головой отрицательно. Я запалил сигарету.

– Должок Сабора – спросить Сюзи Солидор, смогу ли я выступить у нее в клубе.

Ленуар побарабанил пальцами по столу.

– Вы недавно выступали в Париже?

– В подвальчике в Сен-Жермен-де-Пре. С Кенни Кларком. Барабанщиком. Он живет в отеле «Луизиана». Все вам подтвердит.

Инспектор черкнул пару слов в блокноте.

– Когда вы вернулись из Рима?

Я назвал номер рейса и время прибытия в Ле Бурже. Он записал.

– Со времени нашего последнего разговора вы общались с человеком, который называет себя Гарри Ангелом?

Я покачал головой.

– Вы бы узнали первым, инспектор.

Ленуар взял верхнюю папку, бросил взгляд на обложку и отложил. Снял следующую в стопке. Я успел заметить перевернутое имя: «ФАВОРИТ, ДЖОН Х.». Инспектор открыл папку, методично пролистал ее содержимое.

– В молодости вы вели экстравагантную жизнь, мистер Фаворит, – сказал он, положив закрытую стопку перед собой.

– Перебесился, как и все, – ответил я, экспериментируя с невинной улыбкой.

– Вы скромничаете, мистер Фаворит. Ваше досье говорит об обратном. Религии voudon вас учили иезуиты в католическом приюте, где вы росли?

Черт. Надо было этого ожидать.

– Нет, – сказал я. – Моим учителем была красивая черная женщина. Нет класса лучше, чем большая кровать.

– Чему она вас научила в черной магии?

– Я не в зуб ногой в черной магии. – Как легко соскальзывала с моего змеиного языка эта ложь. – То, что вы называете voudon, не имеет отношения к магии. Обеа – это духовное прославление естественного мира. Там никогда не прибивали человека к кресту. – Я перефразировал то, что рассказывала мне дочь, Епифания. – В Обеа не было инквизиции. В Обеа не может быть Священной войны.

Ленуар снова открыл мою папку. Склонил над ней голову.

– Все жертвы Гарольда Ангела, согласно рапорту детектива Стерна, – ваши знакомые. С Маргарет Крузмарк вы были помолвлены. С Эдисоном Свитом – пели. Мать Епифании Праудфут была вашей любовницей-негритянкой. Все убийства носят ритуальный характер жертвоприношений. Стерн называл их «убийствами вуду».

– Во-первых, не знаю никакой Епифании. С ее матерью я встречался двадцать лет назад. То же касается Ножки Свита. Тут не могу вам помочь. Если Гарри Ангел пытался зацепить меня их убийствами, он ошибся. Эти люди – из другой моей жизни.

Ленуар не назвал Итана Крузмарка, когда перечислял жертв Гарри Ангела. Отсутствие новостей – хорошие новости. Если в рапорте французских копов нет Крузмарка, то и полиция Нью-Йорка либо ни хрена не знает, либо скрывает по неизвестным причинам. Мне был нужен всего один день. После низложения Цифера дьяволу конец, и все это не будет иметь никакого значения.

Инспектор постучал указательным пальцем по обложке досье, как по телеграфу.

– И все же вы утверждаете, что мечтаете о… Как вы выразились? Возвращении?

– Это правда. Только в этот раз без Обеа.

Ленуар улыбнулся. На его лице улыбка смотрелась странно.

– Вам известен «Лапан Ажиль»?

Застал меня врасплох.

– Старинное кабаре, – сказал я. – На дальней стороне Монмартра. Когда-то туда хаживал Пикассо.

– Вы его посещали, мистер Фаворит?

– Однажды. Искал фокусника по имени Натас. Не нашел, но художник по имени Натас из «Лапан Ажиль» водил меня в цирк Медрано. Представил Жерому Медрано. Фокусник Натас время от времени выступает там под псевдонимом Фра-Дьяволо. Буквально вчера я видел его номер.

– Фра-Дьяволо желает принять участие в вашем возвращении?

– Еще ничего не решено. Может, я буду выступать соло. – Я раздулся от гордости. – Сегодня пою в клубе Сюзи Солидор.

Так и хотелось прикусить язык, когда я это сморозил. Ленуар сделал пометку.

– Во сколько выступаете?

– Около полуночи.

Я жалел о каждом сказанном слове. Последнее, что мне было нужно, – чтобы на меня, пока я пою, таращилась уродливая рожа копа.

Шорк-шорк ручкой.

– Когда именно вы посещали кабаре «Лапан Ажиль»?

Инспектор застал меня врасплох второй раз. Воспользовался темой предполагаемого возвращения, чтобы отвлечь, как в игре в наперстки.

– Пару недель назад, – сказал я, цепляя задумчивое выражение. – Точнее сказать не могу.

– Этот… художник, которого зовут Натас. Где я могу его найти?

Как человек, который не помнит половину своей жизни, я сам удивился своему немедленному ответу.

– Рю Равиньян, 20, – сказал я. У Гарри всегда была цепкая память на даты, адреса, числа. – Нашел его в справочнике. Консьержка сказала, что Натас ушел в «Лапан Ажиль».

Ленуар начеркал еще несколько слов.

– Вы посещали кабаре в других случаях?

Я понял, что у него есть свидетель. Тот, кто связал меня с заведением в ночь смерти Стерна.

– Нет, – соврал я. – Был только раз.

Инспектор смотрел на свои записи на секунду дольше обычного.

– Мистер Фаворит. – Он отложил ручку. – Завтра мне нужно встретиться с вами еще раз. В «Лапан Ажиль».

– Когда?

– В этот же час. Midi.

– Буду, – я поднялся. – Что-нибудь еще?

– Хочу вам сказать, что вы merde. Ругаю, чтобы сегодня вас ждала удача.

Глава 48

Спускаясь на юг по рю де ла Сите, покинув Префектуру, я заметил привлекательную цветную женщину, которая шла в мою сторону по широкой площади перед Нотр-Дамом. Не такая темная, как Бижу, но и не такая светлокожая, как моя дочь Епифания. В шикарном красном плаще из шерсти, с волосами в разноцветном шарфе, как в тюрбане. Я отстал на десяток шагов и проследил за ней через арку короткого Малого моста.

За мостом африканская королева перешла на левую сторону площади. Я оставался у нее на хвосте, пока она не нырнула в тесный лабиринт узких улочек с шиш-кебабом, кус-кусом и сплошными арабскими лицами. Может, я и потерял добычу, зато нашел охотничьи угодья. Марокканцы. Алжирцы. Смуглокожие отбросы колониальной Франции. Надо только дождаться, когда мимо пройдет нужная женщина. Я был как лис в курятнике.

Надо было взвесить варианты. Незнакомка – значит, соблазнение на усиленных оборотах. Я не представлял, сколько времени уйдет на свежевание. Но черная проститутка мне вполне подходила. Можно отслюнявить лишние деньги, чтобы вместо дешевого отеля направиться сразу ко мне. Удобно, если еще найдешь. Шлюхи редко работают в обеденное время, а некоторые ходят при заточках и бритвах. Поиски отбившейся от стаи черной пташки казались рискованными. Шансы не в мою пользу. Лучшим вариантом все еще оставалось привлечь к соучастию Бижу. Идеальная подставная дамочка из клубных танцовщиц. Посиделки с начальницей после работы. Ночь в городе. Может, тройничок? Такой план снял гору с плеч. Теперь оставалось позаботиться о последних деталях, чтобы привести его в действие.

Когда я вернулся ближе к шести в «Калифорнию», я чуть не рассмеялся. Коп, сидевший в засаде в вестибюле, не бросался в глаза так же, как бабуин, отплясывающий канкан на бродвейской сцене. Ленуару действительно не терпелось меня упечь. Наверняка Префектуре влетает в копеечку держать круглые сутки легавого в моем отеле. Я пятнадцать минут наслаждался горячим душем, переоделся в двубортный голубой костюм в тонкую полоску и красный галстук от «Сулки». Хотелось выглядеть на высшем уровне. Когда я прогулялся вниз с сумкой на плече, в вестибюле ошивался уже другой коп.

Когда в четверть восьмого я вошел в квартиру над «Бароном Самеди», мадам Жоликёр уже приоделась и была готова к выходу. На ней было обтягивающее платье-футляр в серебряных блестках, как в первую ночь нашей встречи. Выглядела она чрезвычайно аппетитно. Мы заговорили на французском.

– Ты очень красивая, – сказал я, поцеловав ее над ключицей. Над декольте выглядывала татуировка.

– Ты тоже. – Бижу говорила медленнее. Как с ребенком. Или собакой. – Зачем ты таскаешь этот гадкий мешок? Ты такой очаровательный в костюме.

– Там то, что мне нужно. Для… непредвиденных обстоятельств.

– Как пистолет, который ты носишь на ремне?

О пушке она раньше не говорила. Одна из негласных тем.

– Пистолет – для самозащиты.

– Тебе нужно защищаться?

– Не от тебя. – Я достал из кармана жемчуг в подарочной упаковке. – Маленький подарок по случаю.

Бижу улыбнулась, разрывая бумагу. Открыла овальную коробочку. Улыбка озарила ее глаза.

– Очень красиво. Мне нравится. – Бижу начала надевать жемчуг.

– Дай я помогу. – Я прижался к ней и застегнул ожерелье. Поцеловал в ушко.

– Ты в опасности? – Она обернулась и коснулась моей щеки.

– Расскажу за ужином.

Мы поели в любимом заведении Бижу, где подавали улитки. Ее ждал обычный королевский прием. Обычная королевская ночь. На вечер она взяла для нас машину с водителем. Надела черное норковое пальто. Метрдотель предоставил лучший столик в заведении. Бутылочка винтажного «Крюга». Пиршество с жирными устрицами и эскарго, истекающими маслом с зеленью. Все это время я плел свою паутину. Пудрил Бижу мозги насчет того, почему хожу при оружии. Безумная байка про наемных убийц, спрятанное нацистское золото и смертоносного черного мага.

– Сифр? – Бижу взяла меня за руку.

– Да. Мой заклятый враг. – Я заглянул ей глубоко в глаза. – Крепка ли твоя вера?

– Она родилась в сердце. Закалена огнем.

– Ты приносишь жертву в Белтайн?

– У меня есть птицы.

Я сказал, что на сей раз дело помасштабнее птиц.

– На Белтайне празднуют перерождение. Новое начало. Ты наверняка о чем-то мечтаешь.

– Рассказывать – дурная примета.

– Может, и так. Вот я? Я снова хочу петь. Хочу тебя в своей жизни. Покончить с Эль Сифром раз и навсегда. Есть много всего, ради чего я готов принести жертву.

– Как и у меня. – Бижу подняла мою руку. Поцеловала пальцы. – Почему этот волшебник желает тебе зла?

– Рассказывать – дурная примета. Слишком опасно. Мне нужна твоя помощь. Принеси жертву вместе со мной. Я нашел в древнем гримуаре идеальную церемонию для Белтайна. Ее проводят мужчина и женщина. Сделаем это вместе. Укрепим нашу любовь кровью. Обретем силу в единстве. Нам обоим нужно перерождение. Молиться за наши мечты.

Бижу сжала мои руки.

– Молитва – это песнь души. Я чувствую твою силу, Джонни. Когда мы вместе, никакой волшебник нас не остановит.

– Ты согласна?

– Конечно.

Обжигающий поцелуй стал сургучом на нашем договоре.

– Вот в чем штука, – сказал я. – Все не так просто. Жертвой должна быть женщина…

– Я без проблем…

– Черная.

Бижу дрогнула. В глазах полыхнул гнев, но он угас вмиг, как молния. Эта женщина была настоящим профессионалом. Никогда не выдавала эмоции. Ни перед клиентами. Ни перед любовником.

– Почему не ребенок? – Ни намека на злость в глазах. – Приюты переполнены нежеланными ублюдками.

Она провела пальцами по сияющей нити жемчужин. Я уклонялся от ее пронзительного взгляда. Думать надо было быстро, иначе все пойдет к черту.

– Если б все было так просто, Бижу, – сказал я по-английски. Сомневался, что мой французский потянет такую многоходовую ложь. – Какой-нибудь найденыш из приюта сгодился бы для черной мессы. А эта церемония Белтайна намного сложнее. Не просто праздник верующих.

– Значит… Жертва – черная женщина? – сказала она по-французски.

– Это символ. Королева Ночи. Для зари нового дня. – Я потянулся к ее руке. – Церемония уходит корнями во времена Соломона и царицы Савской. Это честь. Я думал найти шлюху, но…

– Слишком рискованно.

– Да.

– Лучше обратиться ко мне.

– Другого выбора нет. Из дамочек у тебя на зарплате должна быть хотя бы парочка, от которых ты не прочь избавиться.

Бижу достала из клатча мундштук. Я закрепил для нее «Лаки» и щелкнул зажигалкой. Она выпустила дым.

– Эти девушки принадлежат мне. Я покупаю их у семей на Гаити. Когда попадается негодная, я отправляю ее в бордель в Бухаресте. В Румынии черное мясо приносит большие деньги.

– Сколько?

– Сто тысяч франков.

– А если я дам вдвое больше?

– Я не понимаю.

– Плачу двести тысяч за твою девушку.

– Ты лишился ума.

– Или, наоборот, набрался ума. Этой жертвой мы почитаем Владыку Сатану. Зачем осквернять наше подношение? Дух Тьмы заслуживает самого лучшего дара. И он вознаградит нашу щедрость.

Бижу улыбнулась.

– Похоже на деловую сделку. Мы не банкиры.

– Что ты как христианка? Иисус прогнал торговцев из храма. Как думаешь, кто их туда отправил? Банкиры – избранники Сатаны. Дельцы. Манипуляторы. Ведомые жадностью. Эффект жертвоприношения только усиливается тем, что заодно получаешь личную прибыль.

– Ты поистине рекламщик дьявола, Джонни. – Бижу придвинулась на банкетке и поцеловала меня в щеку. – Отчасти поэтому я тебя так люблю. Одна из моих девочек – твоя. – Еще один поцелуй. В этот раз в губы. – За твою цену.

– Деловая женщина душой и телом, – сказал я. – И вот это в тебе люблю я. Ты уже сделала выбор?

– Дай подумать. У меня есть несколько кандидаток.

– Лучше с большими сиськами.

Бижу подняла бровь.

– Это угодно Сатане?

– Не скажу за нашего Владыку. Но мне это весьма угодно.

Глава 49

Мы прибыли в «Ше Сюзи Солидор» на рю Бальзак около одиннадцати. Бижу попросила водителя подождать. Он сдал на несколько метров ниже по склону, в гараж. Маленький клуб был забит доверху. Я заметил, что Бижу оценивает публику в накуренном помещении. Сюзи Солидор – возрастом ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, – прислонилась ко стойке у входа. Длиннополое платье без рукавов из светло-голубой шенили натянулось на ее широких бедрах. У ушей завивались крашеные светлые волосы, как у школьницы от химической завивки. Бледное лицо под слоем макияжа – маска ужаса.

Бижу влетела в объятья Сюзи – ураган фальшивых улыбок и поцелуев в щеки. Краткое представление от Бижу. Без изысков. Она уже пропела мне дифирамбы, чтобы уломать Солидор на концерт.

– Можно звать тебя Джонни? – спросила по-французски Сюзи, взяв меня за руку. Я кивнул. – Помню тебя до войны. Твои пластинки. Очень рада, что сегодня ты выступишь со мной. – Она поманила к себе официанта, велела накрыть столик с двумя стульями перед сценой. – Я начну через пять… десять минут. После выступления я представлю тебя. Мы споем пару дуэтов – и сцена твоя.

– Предательница-лесбиянка, – шипела Бижу, пока мы шли за официантом к круглому столику у пианино. – Осужденная по l’Épuration légal[319].

Теснота. До публики со сцены рукой подать. Мы сели, не обращая внимание на неудовольствие тех, кого пересадили из-за нашего появления. Вокруг висели картины Сюзи.

– Подумаешь, маленькая измена, – сказал я. – Она уже бессмертна.

Мы оба заказали коньяк. Глядя вслед официанту, я заметил инспектора Ленуара, сидевшего в противоположном конце с унылой дамой в неказистом коричневом платье.

– Прошу прощения, – быстро шепнул я Бижу по-французски, поднимаясь. – Вижу одного знакомого.

Я петлял между людными столиками, пока не выбрался к наблюдательному посту Ленуара. Мы пожали руки, и он представил меня своей жене Изобель.

– В годы свинга я был мальчишкой, – сказал инспектор по-английски. – С нетерпением жду, когда снова окунусь в свою юность.

– На многое не рассчитывайте. Сегодня я без свинг-бэнда.

Ленуару нравились наши игры в кошки-мышки. Его лучшее дело за многие годы. Даже ночной клуб довелось посетить.

– Надеюсь, вам понравится.

Я небрежно прошелся обратно к нашему столику у пианино. Там уже поджидали два бокала бренди. Когда я садился, ко мне наклонилась Бижу.

– Qui est-ce? – прошептала она, взяв снифтер и протянув мне второй. «Кто это?»

– Un flic, – ответил я.

Коп. Мы коснулись краешками на американский манер. Первый огненный глоток прожег меня до мозга костей. Я рассказал, что Ленуар расследует смерть американского полицейского в Париже. Который разыскивал беглого частного детектива, подозреваемого в убийстве.

– Какое отношение это имеет к тебе?

– Этот детектив, Гарри Ангел, шастал по Нью-Йорку, раскапывал мое прошлое. Похоже, все, с кем он общался, плохо кончили.

Бижу нахмурилась и хотела было что-то сказать, но тут мимо нас на скамью перед клавиатурой миньона проскользнул молодой человек в темном костюме. Пианист включил лампу на крышке пианино.

Под вежливую россыпь аплодисментов на сцену вышла Сюзи Солидор. В ореоле фоновой подсветки она улыбнулась в единственный прожектор Френеля, висевший на потолке. В каких-то метрах от нас Солидор рассказывала об ушедших временах и пела свои лучшие хиты в окружении собственных портретов, висевших от пола до потолка. Я не слушал. Голова была забита другим. Большинство песен я не знал вообще. Потом началась «Лили Марлен» на французском, с хрипотцой и тремоло. Сучка с удовольствием утерла публике нос фрицевской песенкой.

Балбесы оглушительно хлопали. Солидор откланялась, как королева валькирий. Ее обнаженная рука вяло возделась в мою сторону. Она назвала мое имя и прочитала краткую речь. Я встал, когда начались аплодисменты, и поднялся к ней. Мы поболтали о Париже до войны. Спели дуэтом. «The Man I Love». Не так уж плохо для выступления без репетиций. Сюзи поцеловала меня в щеку и упорхнула в тени.

– Я бы хотел начать с блюза, – сказал я в одиночестве перед софитами. – Это песня Эдисона «Ножки» Свита. Хочу посвятить ее своей любимой. – Я широко улыбнулся Бижу. В жизни не произнес бы ее имя в присутствии Ленуара.

Жизнь доконала, и я пою свой вуду-блюз.

Лоа Петро, оставьте мой дом.

Зомби стонут всю ночь под окном.

Жизнь доконала, и я пою свой вуду-блюз.

Пианист за спиной копошился, пока не поймал ритм. Хороший слух. Я пел кое-что из Коула Портера и «Dancing with the Devil». Всего выступление на полчаса.

Приняли меня неплохо. Но слабовато, чтобы выходить на бис.

– Не потерял хватку? – спросил я, когда садился на место.

– У тебя приятный голос. – Вот и все похвалы от Бижу.

– Может, этого и жертвы на Белтайн мне хватит.

Через плечо я поймал краем глаза, как Ленуар встает на ноги. Он подошел к нашему столику, оставив жену одну.

– Не забывайте о нашем рандеву, – сказал инспектор, нависая надо мной.

– Á midi, – ответил я. Посмотрел на часы. Почти час ночи. – Aujourd’hui.

В полдень. Сегодня. Я подчеркнуто не представил его Бижу.

– Хорошо, – ответил Ленуар по-французски. – Касательно вашего «возвращения» – мой вам совет: не бросайте бизнес-карьеру.

– Приму это в расчет, – сказал я на английском. – Полицейские всегда рубили в музыке.

– Рубили? – Инспектор умудрился переврать произношение. – Я не понимаю сленг. И точно так же не понимаю вас, Джонни. Пока что. Когда закончу расследование, я узнаю о вас все.

– Вот что я люблю в копах… – Я закурил «Лаки» и выпустил клуб дыма в Ленуара. – Всё знают. Но ничего не понимают.

– Терпение. Упорство. Это тропа к мудрости. – Инспектор поклонился Бижу. – Enchanté, – сказал он и развернулся обратно к своей серой мышке, которая ждала у входа.

– Зачем над ним издеваться? – спросила Бижу, когда он ушел. – Это как тревожить пчелиный улей.

– Сегодня Ленуар на моей территории. В Префектуре он главный.

К нашему столику направилась Сюзи Солидор с бутылкой шипучки. За ней следовал официант с тройкой бокалов. Он поставил бокалы и принес стул, пока Сюзи ловко свернула мюзье и вытащила пробку. Села с нами. Официант разлил игристое.

– Бижу говорила, ты пел вместе с Бриктоп, – сказала она после нашего европейского тоста – когда все смотрят друг другу в глаза над бокалом.

– Я был еще пацаном, – ответил я по-французски. Красные губы Сюзи кривились, как на восковых фигурах в грошовом музее Дэнни Дринана на Кони-Айленде. – Восемнадцать лет. Всего пара песен поздно ночью.

– Обожаю Брикки. – Сюзи подождала, пока я зажгу ей сигарету. – Ты встречался с ней в Риме?

– В этот раз на одну песню. – Сейчас у меня на уме было только свое собственное шоу. – Возвращение понарошку.

Я затушил папиросу и обернулся к Бижу:

– Приняла решение насчет того, что мы обсуждали?

Бижу хихикнула в бокал «Моета»

– В понедельник, – сказала она. – Давай наслаждаться вечером. Мне нужно подумать.

Эти слова стали ее погребальным звоном.

– Уверена, что не можешь решить сегодня?

– Что за спешка?

– Никакой спешки. – Я закурил еще одну сигарету и откинулся.

Бижу и Сюзи обменивались колкостями. Что-то насчет козлов и «Барона Самеди». У меня кончились варианты. Если настаивать на сегодняшней ночи, а Бижу все равно скажет «нет», она почует подвох, когда я предложу посетить свой таинственный коттедж. Больше не осталось никаких наметок. Никаких вариантов. Я сидел молча, набираясь сил. Первые корни, которые любовь пустила в сердце, нужно было вырвать, как ядовитый сорняк.

– Нам уже пора, дорогая. – Сказал я, прерывая стервозную беседу, – у меня есть для тебя сюрприз.

Глава 50

Мы ушли от Сюзи незадолго до двух ночи. Водитель уже дрых за рулем, когда мы сели на заднее сиденье. Бижу со смехом отмахнулась от его заспанных извинений.

– Главное, не спите на дороге, – вот и все, что она ему сказала.

Бижу расплатилась с водителем заранее.

– Сделай одолжение, – сказал я, протягивая ему чаевые в тысячу франков. – Езжай на вершину холма и поворачивай направо, на Лорда Байрона, без поворотника. Через пятьдесят метров быстро остановись и высади нас. Потом езжай еще двадцать минут. Куда хочешь.

Водитель так и не поделился своими мыслями об этом, но выполнил указания точь-в-точь. Высадил нас там, где рю Лорд Байрон поворачивала налево. Я поторопил Бижу по тротуару.

– Это и есть твой сюрприз? – спросила она, когда мы спрятались в темном подъезде.

– Первый из многих, – прошептал я, выглядывая на улицу.

Как только пропали задние огни нашей прокатной машины, с рю Бальзак свернул автомобиль с выключенными фарами. Я нырнул обратно в тень. Автомобиль пронесся мимо.

– А вот и наш хвост.

Мы дошли до отеля «Калифорния» пешком. Забирая ключ, я заказал наверх бутылку шампанского. Коп, сидевший в засаде в салоне перед столовой во внутреннем дворике, был незаметным, как неоновая вывеска. В номере Бижу накинула норковое пальто на полосатый диван у стены и осмотрелась. Проверила ванную и заглянула в шкаф, смерив глазами мой небольшой гардероб.

– Что ты ищешь? – спросил я по-французски.

– Что-нибудь о Джонни Фаворите. Моем таинственном мужчине.

– Что-нибудь нашла?

– Rien, – сказала она. Ничего.

Бижу подошла к столику у окна. Взяла конверт, пролистала газетные вырезки внутри.

– А это что?

– Мой бизнес.

– Ты же говорил, что ты игрок.

– Недвижимость. Акции. Самые большие игры на земле.

– Johnny, le flambeur, – рассмеялась она и добавила на английском: – Авантюрист. Любитель риска.

Стук в дверь. «Моет» в ведерке со льдом. Официант поставил поднос на прикроватный столик. Я расписался за него, вздрогнув, когда Бижу хлопнула пробкой у меня за спиной. Официант ушел, и она подала мне бокал, в котором кипели галактики поднимающихся пузырьков.

– Вот, – сказала она. – Пощекочи свой большой нос. – Бижу снова перешла на французский.

– Без пузырьков на вкус как моча.

Она улыбнулась.

– Шампанское – хорошее белое вино. Газация придает ему магию. Смех ангелов.

– И над кем они смеются?

– Над нами, конечно же. Над глупыми смертными. – Бижу одарила меня очередной таинственной улыбкой, ускользая по комнате, как темный лебедь. Королева Ночи. – Над тобой. Променял «Вандом» на это место. Глупец.

– Я уехал из «Вандома», когда начал спать с тобой. Этот номер – чтобы сбивать копов со следа. Чтобы они не начали шляться в «Барон Самеди».

Бижу прижала меня к себе.

– Tu es mon vrai chevalier, – прошептала она, целуя в ухо. Ты мой рыцарь.

– Доспехи малость заржавели. – Таких слов я не знал, так что говорил по-английски.

Ответила она на французском, чтобы я не расслаблялся.

– Когда сердце из золота, – сказала она, – больше ничего не имеет значения.

«Мое сердце – из камня», – подумал я. Пустое надгробие на могиле неизвестного покойника. Незачем больше тянуть.

– У меня есть и другой сюрприз, – сказал я.

– Ты сорвешь с меня одежду и займешься со мной любовью в большой мягкой постели?

– Да. Но не здесь.

Бижу рассмеялась.

– Тогда где? В ванной?

– У меня есть еще одно место. Мой настоящий дом. Тайный дом.

– Что за глупости?

– Сегодня я поделюсь с тобой всеми своими секретами. Никто не знает об этом месте. Даже полиция. Пойдем. Бери пальто. – Я помог Бижу одеться, прихватил свой «Акваскутум» и бутылку игристого. – Глянем одним глазком.

– Ты говоришь какой-то вздор, Джонни.

– Маленькое приключение. – Я придержал для нее дверь. – Уйдем в тени. Сбежим через задний ход. Обдурим копов.

Бижу сдержала недостойный леди смешок. Ей это нравилось. Развлечение в ее стиле.

Мы взялись за руки и пробежали по коридору мимо лифта. Я повел Бижу к пожарной лестнице в задней части здания. Щедро отхлебнул из бутылки шампанского. Передал бутылку своей полуночной королеве. Она хлестала, как подросток на школьном свидании. Мы спустились по лестнице в коридор за темным внутренним двором и улизнули в маленький сквер, который я обнаружил раньше. Над нами высились темные деревья. Мы свернули направо, во тьму, и вышли на маленькую улочку. Меньше чем через пять минут мы уже были на Елисейских полях, где я и помахал такси.

На заднем сиденье мы передавали друг другу шампанское.

– Ты многое обо мне знаешь, – сказал я. – А все, что я знаю о тебе, – как в молодости ты приехала в Париж со своим папиком. Расскажи еще.

– Bien. – Белки больших глаз Бижу сверкали в тенях, как опалы. – Я недолго пробыла с mon papa gâteau. Были другие мужчины. Париж – город любви. Я нашла работу: танцевала в клубе «Конго» на Монмартре, напротив «Мулен Руж» на площади Пигаль. Его уже нет, но в век джаза это было tres chic. Меньше чем через год я оказалась в кордебалете «Ревю Негр» в Театре Елисейских Полей. Нашей звездой была Жозефина Бейкер.

– А ты стала звездой?

«Такой как я», – пронеслось у меня в мыслях, пока я попивал «Моет».

– Non. Мне не доставало магии божественной Бейкер. Я открыла маленький клуб, «Ти-Бон Анже» в Сен-Жермен-де-Пре.

– Что с ним случилось?

– Третий Рейх не приветствовал молодых чернокожих женщин. Как и евреев. И педиков. Цыган. Когда пала Польша, я приготовилась к отъезду. У меня были друзья во Французской Западной Африке. Я закрыла бар на следующий день после того, как немецкие танки въехали в Арденны. Новости о Дюнкерке я слышала по радио на борту корабля, уходившего в Сенегал.

Я провела полгода в Дакаре, потом отправилась на юг, в Дагомею[320]. Среди народа фон я обрела истинный дух voudon. Четыре года спустя – la Libération. Я была хунси канзо в société самого могущественного хунгана на территории. Я переродилась. Вернувшись в Париж осенью 45-го, я создала собственный хунфо и стала мамбо. «Le Baron Samedi» открылся через три года. Мое восхваление веры для невежественной публики, не знающей о красоте voudon.

– А как же твоя истинная вера? Разве твой повелитель – не Владыка Сатана?

– Ну конечно. Voudon служит публичным выражением моих личных верований.

– Ты бы отдала жизнь за Сатану?

– Когда призовет Повелитель, я отдам Ему все, что имею.

Она не видела, как я улыбнулся в темноте.

Мой голубой коттедж прохладно светился в огнях двора, как болотный огонек.

– Incroyable, – выдохнула Бижу, когда я подвел ее к двери под звук наших шагов, гулко отдававшихся в замкнутом пространстве. – Словно в сказке.

Я нашел спрятанный железный ключ.

– В которой живут долго и счастливо?

Дверь открылась, жалуясь древними петлями.

– Если тебя не съест огр, – ответила Бижу, входя в темноту.

Я включил свет. Бижу огляделась в удивлении, как Златовласка в доме трех медведей. Сырой сквозняк сжимал первый этаж в своей ледяной хватке.

– Не снимай пальто, – посоветовал я. – Я разожгу камин.

Много времени это не заняло. Я все приготовил заранее. Чиркнул спичкой. В камине заревело пламя. Бижу уставилась в огонь, поражаясь, что оказалась в деревенском домике, по волшебному хотению перенесенному в центр Парижа. Я ушел на кухню и открыл бутылку шампанского. Принес вместе с двумя винными бокалами в гостиную. Моя лисица в норковом пальто положила золотую от колец руку на макушку Йорика и одарила меня кокетливой улыбкой.

– Вижу, ты сохранил украденный сувенир.

– Он не дает мне скучать, когда я один. – Я протянул ей бокал.

Мы прикончили бутылку у огня, пока вокруг отогревалась комната. Бижу стряхнула мех, уронила на стол. Я погладил ее оголенное плечо. Она прильнула в мои объятья для долгого пытливого поцелуя.

– Где твоя кровать? – прошептала она, когда наши губы наконец расстались.

– Электричества наверху нет, – сказал я, зажигая белую свечу и вставляя в горлышко. Повел Бижу по узкой лестнице, освещая дорогу бутылкой.

Импровизированный канделябр я поставил на прикроватный столик и привлек Бижу в тесные объятья.

– Je t’aime, – выдохнул ей в ухо.

Нашел молнию на спине серебристого платья и стянул до ее задницы. Она целовала меня так, как кусается львица. Без корсета. Без трусиков. Без подвязок или чулок. Я взял ее нежные пышные ягодицы в ладони.

Пока я копошился с застежками на бюстгальтере, Бижу оттолкнула меня и скинула платье, как змеиную шкуру. Рвала мою одежду, рассыпая пуговицы с рубашки. Я выбрался из пиджака. Она стянула мои штаны до лодыжек. Я толкнул ее на кровать, сбрасывая туфли и штаны. Мы накинулись друг на друга. Я сосал ее соски – твердые, как каштаны. Она хватала мой стояк, готовый взорваться.

Я завел ее правую руку за голову и застегнул на запястье наручники «S&W Пирлес Модел 4».

– Что ты делаешь? – выдохнула она.

– Игра. – Я поцеловал ее, лаская между ног. – Доверься мне.

И притянул ее левую руку к столбику кровати, приковал другое запястье вторыми наручниками. Лизал и целовал ее с ног до головы, а потом повязал на глаза свой шерстяной шарф.

– Джонни!

– Наша игра состоит из удовольствий. Из сюрпризов. Я зажгу свечи. Магия начнется в ту же секунду, когда спадет твоя повязка.

– Ты мой волшебник?

Я обошел углы пентакля, который нарисовал на полу еще днем, и зажег все пять черных свечей. В комнату вошел дух сатаны.

– Во мне сила лоа. Сегодня, когда я покрою тебя, – ворковал я, обводя губами ее бедро, – твое удовольствие будет несравненным.

Бижу застонала. Я связал взахлест ее лодыжку галстуком «Голдлайн».

– Джонни, нет!

– Расслабься.

Еще пара узлов взахлест привязала вторую лодыжку к изножью кровати.

– Это только игра. – Я поцеловал коралловые губы ее вагины. – Я разотру по твоему телу теплое ароматическое масло.

Выдвинул ящик в столике. Включил «Минифон».

– Тебе понравится, – сказал я и взял скальпель.

Глава 51

Полуденный самолет в Рим был заполнен до отказа. Непогода скрывала континент. Мы летели над тучами, алюминиевые крылья поблескивали от отраженного солнца. Глядя на серый облачный покров с места у окна, я думал об инспекторе Ленуаре, который дожидается меня под дождем перед «Лапан Ажиль». Когда он догадается, что я дал деру, и прикажет проверить аэропорты и вокзалы, я уже буду в Италии.

В костюме в полоску со скрытым под ним денежным поясом я выглядел как простой бизнесмен. Простой, да не совсем. С 38-м калибром на бедре, двухзарядным «Дерринджером» и кожаной дубинкой в пиджаке, скорозарядником в каждом кармане брюк и священным атаме, приклеенным к левой ноге липкой лентой, я был вооружен до зубов. Не хотелось, чтобы оружие было в багаже. В Ле Бурже я сдал только саквояж «Гурка», набитый сменной одеждой, черным облачением, плащом и капюшоном. Кожаная наплечная сумка и большая холщовая сумка для рыбалки лежали под креслом передо мной. В первой – документы, паспорт, карты, путеводитель, «Минифон» П-55 и внешний динамик, во второй – полосы кожи Бижу Жоликёр.

Это было не так просто, как можно подумать. Человеческая кожа снимается совсем не как кроличий мех. Соединительная ткань под верхним слоем упиралась. Бижу кричала громче любого кролика. Я произносил священное заклинание – древний ритуал, возносивший меня за пределы жертвенного чертога. «In Nomine Dei Satanas, Luciferi Excelsi…»[321] Из прошлого возвращалась латынь. Я знал каждое слово. Снимал с Бижу длинные ремни. Татуировку получилось срезать вместе с соском. Через пару часов я подумал о том, чтобы ее вырубить. У меня все-таки были чувства к Бижу. Я же сам из шкуры вон лез, чтобы снять шкуру с кого угодно другого. Как я только не уговаривал ее выдать любую из своих вуду-девчонок. В конце концов, у меня не осталось выбора. По сделке с Латуром требовалась запись ее страданий. Уговор есть уговор.

Бижу продержалась дольше четырех часов. Потом дело пошло резвее. С лицом и скальпом я не торопился – получилось срезать почти единым куском, как маску. С руками и ногами я так не возился. Слишком хлопотно. Голый, весь залитый кровью, я завернул обнаженный красный труп в резиновый лист и снес в подвал. Полдесятого утра. Засыпал ее известью и набросал в могилу земли.

Сложил рваные ремни кожи в водонепроницаемый мешок и засунул в свою сумку для рыбалки. Сверху для маскировки положил бутылку вина и пару консервов с паштетом. Отмылся в ванной. Горячей воды понадобилось много. Бойлер я разогрел, еще когда Бижу перестала кричать. После этого я ничего не чувствовал. Никакого раскаяния. Глядя на других пассажиров, я представлял, какое отвращение они бы испытали от того, что я натворил. Как бы их скрутила совесть, будь они на моем месте. На миг я им позавидовал. Они переживали эмоции, которых я никогда не понимал. Может, я что-то упускал? Может, в чем-то эти обыватели меня обходили?

В Чампино, забрав багаж и пройдя паспортный контроль, я проскочил через таможню, не удостоившись даже кивка от смеривших меня взглядом людей в форме. В такси сел в 16:00. Направился на север, в сердце города по виа Аппия Нуова. Шоссе шло параллельно старой Аппиевой дороге. В течение всего пути на обочинах торчали древние руины, как гнилые зубы. Рим – город, переполненный ветхими зданиями. Может, и Нью-Йорк через тысячу лет будет выглядеть так же.

В «Эксельсиор» я заселился задолго до пяти. Направился прямиком в свой номер, принял душ и позвонил в обслуживание. Скоро комнату озолотил вечерний свет. За стейком – любимой трапезой осужденных на смертную казнь – я провалился в воспоминания. От Паука Симпсона я ушел в августе 39-го. Тут же подписался к Уоррену Вагнеру. Мелкий энергичный хорек. Благодаря ему обо мне по радио заговорил Уолтер Уинчелл, я попал в «Эль Марокко» и «Копу». Выступал в субботу вечером, 11 мая 1940 года, в «Парамаунте». Помню кричащих девочек-подростков, словно это было вчера. В «Парамаунте» меня были готовы с руками оторвать, мы договорились на сентябрь того же года. Я был на вершине мира. В то время я так и не успел добраться до Рима. Помешала война.

Выйти из сделки с Цифером захотелось почти сразу же. Я быстро понял: все, что только могла предложить слава, кончилось, не успев начаться. Кураж с непривычки. Богатство в одночасье. Этих чувств я больше никогда не испытаю. Среди минусов насчитывались бесконечные репетиции, долгие сеансы записи, лицемерные сотрудники, грязь в светской хронике, график изнурительнее, чем в турне большой группы с однодневными выступлениями. Все знакомые старели на глазах. Деньги притекали и утекали, как вода в унитазе. Я собрал в апартаментах в Уолдорф-Тауэрс неплохую библиотеку. Оккультные тома, которым были сотни лет. Греческие папирусные свитки. Я прочесывал книги в поисках ответа. Бесконечные заклинания и ритуалы. Однажды он появился передо мной на запятнанной странице: «Transmutatio Animae». Трансмутация душ.

Этот малоизвестный ритуал жертвования описывался в «Молоте Бога» – гримуаре алхимика, написанном в 1438 году. Я прочитал латинский текст из Malieus Dei вслух. Словно соловей, заливающийся песней. Древняя церемония меня спасет. Туз в рукаве. Моя невеста, Мэгги Крузмарк, была готова помочь. Сперва я не торопился. Карьера как раз шла в гору. Хотелось сперва нагрести целую кучу денег. Все изменилось в начале ноября 1942 года, когда меня призвали.

Через месяц я, пропустив офицерское училище, вышел из тренировочного лагеря вторым лейтенантом в артистической бригаде Специальных служб армии США. Я знал, что мое время вышло. Все еще крунер, но концерты уже совсем другие. Клубы USO, продвижение военных займов, банкеты для военной верхушки. Пел каждый вечер. Платили с гулькин нос. Планы на обряд трансмутации вышли на первый план. Жертвой должен был быть мужчина моего возраста и роста, родившийся под тем же знаком зодиака. Тот, кого я не знал, выбранный наугад. Никаких похищений – жертва должна быть моим другом.

Мы с Мэгги обговаривали все часами. Она сказала, идеально подойдет Таймс-сквер в канун Нового года. Площадь будет заполнена пьяными незнакомцами в поисках веселого досуга. Выбирай любого. Мы подготовили для церемонии библиотеку. Уже пользовались ей для оккультных ритуалов. Завесили окна тяжелыми шторами. Никогда не пускали уборщиц. Мы вынесли всю мебель. Накрыли пол резиновым ковриком. В углу – угольная жаровня. Везде свечи.

У меня был старинный атаме с рукояткой из резного моржового бивня. Гримуар требовал неиспользовавшегося ножа. Мэгги знала мастера на севере штата и привезла мне клинок с пылу с жару из печи. Настояла, чтобы я был в военной форме. Старик Мэгги согласился быть нашим свидетелем. Он всегда звал ее Мэг. Не знаю, почему. За пару часов до полуночи мы вместе отправились в такси на Таймс-сквер. Из-за светомаскировки не включали сияющие огни. Люди бродили в сумеречных потемках. Форма второго лейтенанта послужила маскировкой. Меня никто не узнал.

Я увидел его сразу же. Может, минут через десять после плутаний в толпе. Молодой капрал моего возраста. Тот же цвет волос. Мэгги завязала разговор. Итан Крузмарк растворился в тенях. Сперва Гарри нервничал из-за шпал на моих плечах.

– Ты выше меня по рангу, – сказал я, кивнув на бинты, видневшиеся из-под рукава. – Ты побывал в бою.

Ангел закатал рукав над гипсовой повязкой.

– Да это ерунда, – сказал он.

– Спасительная рана?

– Спасла ненадолго. Уже скоро сошлют обратно.

– Надеюсь, нет. В этом новеньком «Сирс Ройбак» как раз ищут клерка.

– Твою мать! – Удивление капрала Ангела показалось ненаигранным и невинным. – Ты же Джонни Фаворит.

– Лейтенант Фаворит, – поправил я и заговорщицки подмигнул.

Когда пробила полночь, мы уже были лучшими друзьями. Я узнал, что он Близнецы – прямо как я. Мой духовный брат. На Таймс-сквер не роняли шар[322]. Впервые за многие десятки лет. Проклятая война. Встретили новый год, гуляя по барам. «Плантация», «Белая роза», «Леон и Эдди». Подпоил Гарри. Кое-что подлил в его восьмой коктейль 7&7[323]. Ничего зубодробительного. Только чтобы поплохело. Затошнило. Капрал Ангел пожаловался, что хочет прилечь.

Мэгги спросила, где он живет. Столовался с приятелями во Флэтбуше. «На метро ехать далеко, – сказала она. – Давай лучше к нам». Упаковали его в такси. Проехали через город ко входу в Уолдорф-Тауэрс со стороны Пятидесятой улицы. На лифте – до моей квартиры на тридцать восьмом. Пятью этажами выше Коула Портера. Мэгги устроила Ангела поудобнее в гостевой спальне. Что-то ему дала – чтобы, как она сказала, успокоить желудок. Врала. Капрал выпил тройную дозу успокоительного «Секонал». Отключился через минуту. Для той церемонии крики были необязательны.

Итан Крузмарк позвонил из вестибюля, как раз когда я зажигал огонь на алтаре. Мы раздели Гарри Ангела и связали ноги длинными полосами липкой ленты. Запястья примотали к бедрам сложной сбруей из бинтов. Перенесли в библиотеку. Sacrificum Altaris[324] был окружен дюжиной высоких черных свечей. Мы с Мэгги и ее отцом плясали голыми. Распевали заклинания на латыни. Иврите. Мы репетировали целыми днями.

Выжгли на голой груди Ангела огромную пентаграмму тавром, раскаленным докрасна в жаровне. Сделанным по заказу кузнецом-дьяволопоклонником со Стейтен-Айленда. Фимиам подсластил кухонную вонь обожженного мяса. По сигналу Мэгги подала мой новый кинжал. Очистил клинок над огнем алтаря. Надрезал молодому солдату грудные мышцы, описал кровью круг вокруг его тела. Мэгги читала заклинание. Бросала в пламя свечей щепотки химикатов. В комнате полыхали радужные цвета.

Я вонзил клинок глубоко под грудину. Не смог разломать грудную клетку. Сделал разрез, влез рукой. Нашел его бьющееся сердце. Вырвал. Легче, чем можно подумать. Пульсирующий мускул брызгал в руке кровью. Последний горячий фонтан. Я съел сердце Гарри Ангела. Попробуйте съесть бейсбольную перчатку. Я рвал еще бьющийся орган зубами. Дикий зверь глотал окровавленные куски, не пережевывая. На его безжизненном теле блестела кровь. Мы с Мэгги трахались в расползающейся луже. Ее отец наблюдал, завывая, как волк. Потом мы расчленили Гарри в ванной. Мы с Мэгги перевезли части тела на ферму ее отца в Кэтскиллсе.

Все воспоминания об этой ночи были утрачены в течение многих лет. Теперь, глядя на Рим в опускающихся сумерках, я видел каждый момент. Джонни Фаворит. Большая звезда. Во плоти. Я не превратился в Гарри Ангела в ту же секунду, как приготовил из него ужин. Церемония подарила мне власть над сущностью Ангела. Каждым мигом его прошлого. Я планировал обратиться в подходящий момент. Всего еще одно заклинание, чтобы завершить переход.

В нашем плане побега значилась Южная Америка. Бразилия или Аргентина? Буэнос-Айрес казался клевым городом. Мэгги любила танго. Мы уже подготовили запас налички к югу от границы. Ждал-дожидался. Как там говорится о мышах и людях?[325] Через две недели после жертвоприношения меня сплавили в Северную Африку. Пикирующий истребитель «Штука» прошел на бреющем полете над концертом в части, где я участвовал, оборвал военную карьеру и украл память.

Остальное я знал из того, что мне рассказывали Цифер и Крузмарк. Те еще сукины дети, но их слова были похожи на правду. Меня вернули в Штаты с контузией, и я валялся, как забытый обломок войны, в ветеранском госпитале в Нью-Гэмпшире, пока мой агент Уоррен Вагнер на личные средства не перевел меня в частную больницу в Покипси. Хоть ко мне и вернулось сознание и владение конечностями, я все еще страдал от сильной амнезии. Если бы не бывшая невеста, Мэгги, я бы куковал в той больнице до скончания жизни. Она спасла меня по уговору, который мы заключили перед моей отправкой. Благодаря взятке в 25 тысяч долларов доктору Альберту Фаулеру меня выписали из клиники имени Прозерпины Харвест под фальшивым именем – отец Мэгги убедил доктора, чтобы по документам я все еще оставался пациентом. Не сказав, ни как меня зовут, ни как мы связаны, Мэгги с отцом отвезли меня в город и выпустили на Таймс-сквер в канун Нового 1943-го года. Я вернулся туда, откуда начал, – последнее место, которое помнил солдат по имени Гарри Ангел перед тем, как его подпоил Джонни Фаворит.

Луи Цифер убил Мэгги Крузмарк. И мою дочь Епифанию. Сегодня аз воздам.

В брюках, белой рубашке и с галстуком под длинным черным облачением я готовил артиллерию к последнему бою. Никаких черных париков или накладных усов. Я не выходил из номера, пока не позвонили со стойки и не сказали, что лимузин прибыл. Зачем искушать судьбу? Если я что-то и должен Бижу, так это сделать все как надо. В 20:30 я прошел через вестибюль «Эксельсиора» – в развевающемся плаще, с рыбацкой сумкой на плече, с капюшоном в правой руке.

На обочине поджидала хищная черная «Лансия Фламиния». «Terme di Caracalla», – сказал я водителю. Лимузин выскользнул на неведомые ночные улицы. Я вертел шекель Иуды в кармане. Старался не думать. Где-то по дороге натянул черный капюшон. Мы остановились у рощи. Водитель вкратце объяснил дорогу. Сказал, что дождется.

Я двинулся через деревья и травянистую лужайку к огромным темным руинам древних римских бань. Разбросанные фонарные столбы дарили скудное освещение. Мне показалось, я заметил, как впереди в темноте скользнула другая фигура в капюшоне.

Я шел на слабое свечение вдали – оказалось, его источником была свеча, мерцающая у начала узкого лестничного пролета из камня, ведущего под землю, под осыпающиеся внешние стены. Я начал спускаться. Внизу путь по широкому сводчатому туннелю до маленького тусклого помещения указывала череда свечей. Свет проливался из другого зала в двух ступенях ниже. Это и был тот самый митреум, где последователи Митры приносили в жертву быков и лезли в яму под их туши, чтобы очиститься льющейся горячей кровью?

– Octo, – раздался голос из-за угла. – Ave Satanas![326]

– Ave Satanas! – ответили несколько приглушенных голосов.

Свернув, я заглянул в прямоугольный сводчатый зал метров двадцати в длину и десяти в ширину, озаренный свечами. Остановился, когда увидел пять людей в черных плащах и капюшонах вокруг огромной дыры в полу. Я ожидал только Латура с его приятелем, который давал задание. Зачем здесь еще три члена Собора? На случай западни я спрятал обе руки под рясой, правой сжимая скрытый двухзарядник, а левой доставая шекель Иуды.

– Trēdecim, – подал голос я, показывая монету. – Ave Satanas!

– Ave Satanas, – произнес хор голосов.

Один из них выступил вперед. «Trēs», – назвался сиплый голос Латура. Он заговорил по латыни. Я понимал каждое слово. Впервые за годы. Я снова стал собой. Почти двадцать лет я был пленником прошлого, считая себя Гарри Ангелом. Теперь я был Джонни Фаворитом, который жил настоящим.

Кардинал обводил рукой остальных членов Собора. Один за другим они называли свои номера.

– Octo.

– Viginti.

– Septendicim.

– Viginti quinque.

Что это за трио на подпевках? Откуда они узнали, что должны прийти сюда? Я сжимал в кармане «Дерринджер».

Не успел я сформулировать вопрос так, чтобы не выдать себя, Латур представил Двадцатого – «nostrum conlegam et benefactor». Наш коллега и благодетель.

Двадцатый шагнул ко мне.

– Tibi partem meam? – спросил он. «Ты принес мою дань?»

Не отпуская двухзарядник, я снял лямку сумки с левого плеча.

– Spero quod placuerit vobis, – сказал я, передавая ношу. «Надеюсь, вы будете довольны».

Насрать мне было, доволен он или нет, – главное, получить голоса.

– Gracias tibi, – сказал он, расстегивая кожаные ремни. – Tale negotium bene gessit Satanas noster celebre.

Он благодарил меня. Сказал, что это хорошее дело во славу Сатаны. Я кивнул. Viginti достал диктофон и динамик, передал мне. Вцепился в водонепроницаемый резиновый мешок, уронив холщовую сумку на пол. Разорвал мешок. Торжественные, как чумные доктора, остальные члены Собора подчеркнуто отвернулись. Потянув за черные, как смоль, волосы Бижу, Двадцатый долго всматривался в рваную маску ее лица. Дальше выудил ее татуировку. Я знал, что ему угодит ее сосок.

– Nunc autem sonitu! – гаркнул Viginti. «Теперь звук!»

Я подключил динамик и завел П-55. Без усиления. Тихий дрожащий писк. Агония Бижу не громче агонии мыши. Мы больше двух часов слушали запись страданий в митреуме. Меня это не волновало. Я все слышал вживую. Крысиное верещанье казалась таким далеким. Вблизи же Двадцатый ласкал себя через выпирающую ткань черного облачения.

Глава 52

Двадцатый выключил П-55 в 23:35.

– Optimum. Suffragia ad vos. – «Отлично. Голоса ваши».

Я представил, как он ухмыляется под капюшоном.

– Approbare omnes? – «Все «за»?»

– Certe. Ut dictum est. – «Да. Как договорились».

Через десять минут через сердце полуночного Рима прорыскали, как голодные акулы, шесть черных лимузинов. Мы въехали в Ватикан через ворота Святой Анны за пять минут до колдовского часа ночи. Швейцарские гвардейцы драли глотки, выкрикивая наши римские номера. Папский полицейский сопроводил в штаб Института религиозных дел в башне времен Ренессанса. Я проследовал в черной череде мимо стойки вниз, в люк, как раньше.

Я знал, что это конечная. Что я убийца-камикадзе без шансов на спасение. Сегодня запланированный маршрут побега казался невозможным. В ту же минуту, как Цифер лишится короны, я его убью. И познаю гнев двадцати девяти разъяренных членов собрания. У меня было семнадцать патронов 38-го калибра. Дубинка и атаме. Маловато будет. Забавно. Смерть меня не пугала, если первым на тот свет отправится доктор Цифер. Может, я еще и увлекусь, всажу в него пули четыре. И останется их тогда тринадцать. Мое счастливое число.

Я повесил плащ в вестибюле и вошел в темный чертог Собора – фантом, сливающийся с тенями своей гробницы. Глаза медленно привыкали к темноте. Над головами тучей висел чад факелов. Я оглянулся на последних прибывших, потом нашел свое место за большим столом и сел, положив шекель Иуды орлом вверх в золотое отверстие. Увидел, что черный змеиный трон Сатаны пуст. Меня разрядом ударили ощущения облегчения и освобождения. Отсрочка казни. Сегодня встреча Собора не станет для меня самоубийственной миссией. Неявка Цифера означала немедленное низложение. Без Короны Сатаны он просто очередной сукин сын в ожидании смерти.

Далекие часы пробили полночь. Все члены Собора встали и стали читать в унисон. В этот раз я знал каждое слово Hymnus ad Satanas. «Гимна Сатане». Я пел строки на латыни громко, как Фрэнки Лейн, голосящий «Mule Train». Уголком глаза поймал какое-то движение. В капюшоне мало что разглядишь. Повернулся, чтобы присмотреться. В тенях что-то двигалось. Красный отблеск факелов упал на вихрящийся туман. Алое марево сгущалось, в мгновение ока принимая форму. Из теней выступил Владыка Сатана, облаченный в алый плащ.

Наша песнь дрогнула на полтона. У хора захватило дыхание. Numerus Unus набрал скорость, чтобы подвести гимн Собора к гармоничному завершению. «Ave, Satanas!» – прокричали собравшиеся в унисон. Все, кроме меня. На Цифере была Корона Сатаны: рогатый золотой шлем в виде головы козла, закрывавший половину лица. Цифера выдавала белая квадратная эспаньолка. Он уставился на нас с неумолимым выражением под маской. Не говоря ни слова, расстегнул красный шелковый плащ, соскользнувший к его ногам в виде красочной лужи. Под плащом он был голым. Я видел тело Чарльза Атласа[327] с кожей белой, как фарфор. Его торс полосовали шрамы. Раны, возможно, столетней давности. Пять розовых рубцов расцвели там, где я стрелял в него на прошлой неделе. Три украшали грудь. Одна – живот. Еще один горел на правом колене. Хромая, Цифер поднялся по ступенькам помоста, занимая законное место на Троне Сатаны. Собор Тридцати сел как один, словно после долгих репетиций.

Numerus Unus встал с золотым скипетром в руке и начал многословную проповедь на латыни. Что-то о могучих корнях нашей древней веры. Клал я на весь сраный Собор Тридцати. Все, что имело значение, – поквитаться с Луи Цифером. Первый привлек мое внимание, только когда сказал «casus Luciferi» – Падение Люцифера.

– Архангелу Люциферу, свергнутому из Рая на Землю, была дарована власть над его тюрьмой, – сказал Первый. – Владыка Люцифер. Изгнанник. Состоящий из чистейшего духа. Незримая стихия. Бесчисленные тысячелетия древние почитали Люцифера. В эпоху палеолита был Рогатый Бог. Цивилизация подарила нам Бел-Мардука. Пазузу. Молоха. Сета. И многих других. Люцифер оставался невидимкой. Эфирный дух, влияющий на человечество бурями и чумой. Наводнениями и пожарами. Повелитель катастроф. Он правил страхом.

Яхве назначил назарянина Христом и живым богом среди людей. Люцифер осознал угрозу. Он нашел свое воплощение. Его чары довершала Корона Сатаны. Кем был первый коронованный? Навечно останется тайной. Владыка Люцифер сделал свой выбор, а затем учредил Собор Тридцати. Одиннадцать человек носили эту корону. Последняя коронация в 1737 году…

И зачем зря распинаться? Члены Собора и так знали эту хрень наизусть.

– …наше почтение, Сатана, за все, чего ты достиг. Эпоха Террора. Две мировые войны… – Как жаль, что Янош Сабор не слышал сейчас болтовни Первого. – …тяжкая ответственность. Мы призвали тебя пред нами, о Сатана, чтобы ты внял нашим жалобам.

Цифер как будто не слушал. Трудно сказать, когда пол-лица прячет золотая голова козла. Слово получил член собрания. Это у них называлось Testimonium. Unus передал змеиный скипетр Quinque и сел. Претензии этого парня касались побега Далай-Ламы из Тибета. Полгода назад Собор постановил его казнить. Цифер скрестил мускулистые руки, глядя куда-то вдаль, поверх головы Пятого.

Скипетр перешел к Девятому. Он плакался про революцию на Кубе. Месяц назад Кастро победоносно въехал в Гавану. В планы Собора входило коммунистическое государство в ста восьмидесяти километрах от американских берегов. Сатана же не трудился за кулисами и не помогал, а тешился вместо этого массовыми казнями.

– На пороге Третья Мировая война, – сказал Novem, – а Сатана отвлекается на расстрельные отряды.

Дальше встал Четырнадцатый. Мне не нравилось находиться так близко к центру внимания. Со всего стола уставились глаза. Quattuordecim говорил о том, что Эйзенхауэр отправил войска в Литтл-Рок[328]. Собор в течение двух лет обсуждал возможности, которые даровала сегрегация.

– Применил ли Сатана хоть одну из наших стратегий на дело? – Четырнадцатый поднял скипетр над головой. – Ни одного линчевания!

Цифер даже бровью не повел.

Скипетр перешел к Семнадцатому, который жаловался на распространение коммунизма в Юго-Восточной Азии и заявлял, что «слов американского президента об «эффекте домино» недостаточно, если не следует конкретных предложений о военном вмешательстве».

Под спокойной поверхностью их вежливых «тестимоний» бурлил гнев. Девятнадцатый хотел, чтобы алжирские возмущения захлестнули улицы Парижа. Терроризма. Покушения на Де Голля. Двадцать Шестой вовсю расхваливал секретный советский план по постройке стены поперек Берлина. Тридцатый жаловался на прошлогоднее слияние Египта и Сирии в Объединенную Арабскую Республику. Собор голосовал за войну с Израилем, а не за восстание ОАР против Арабской Федерации Иордана и Ирака.

Оказалось, что это Собор Тридцати стоит за провалившейся попыткой покушения на Трумэна в Блэр-хаусе и за операцией «Аякс» – переворотом ЦРУ в Иране, после которого на трон вернулся шах. Это от Собора пошло выражение «безбожный коммунизм», когда они убедили конгресс принять в качестве национального девиза Америки «На Бога уповаем».

Наконец, золотой скипетр вернулся к Numerus Unus. Во мне зашкаливал адреналин. Время голосования. Первый спросил Собор, желает ли слова кто-то еще. Встал Viginti. Первый передал скипетр и вернулся на место. Я хотел слышать каждое слово. Этот тип потребовал за свой голос шесть фунтов плоти. Плюс саундтрек.

– О Владыка Сатана, – завел Viginti торжественную латинскую речь. – Я отдаю Тебе должное. Заслуги Твои велики и многочисленны. Но ты потворствуешь Себе. Я не понимаю твоих решений. Собор порешил, что нашим целям угоднее всего католик на посту американского президента. Мы предложили воспитать молодого сенатора из Массачусетса. Один на один. Чтобы ты принял его в свои ученики. Но вместо влияния на мировую историю ты забавляешься с матросом, который ищет сокровища в Макао, и молодым амбициозным американским певцом. По замыслу Люцифера Тебе должно искать совета и руководства у Его Собора. Наша цель на Земле – вести Тебя. Ты сбился с пути, Владыка Сатана.

Двадцатый отправил скипетр обратно Первому, который дождался, когда Viginti вернется на место, прежде чем продолжить.

– Ты выслушал наши жалобы, Владыка Сатана. Собор Тридцати желает знать, что Ты имеешь ответить.

Цифер молчал.

– Тебе нечего сказать о процедуре? Нечего сказать в Свое оправдание?

Сатана рассмеялся, сперва неслышно. Одному ему понятная шутка продребезжала по телу в шрамах и мускулах и разразилась громким издевательским хохотом. Презрение Цифера гулко отдавалось под куполом. От безрадостного звука по моей спине пробежали мурашки. Человек в Короне Сатаны встал, хохоча, как сумасшедший. Подошел к краю своего помоста, завывая от смеха, словно подчиняясь указке своей эрекции. Доктор Цифер откинулся, расставил ноги и нассал во тьму над столом Собора. Моча пролилась дождем на инкрустированную столешницу. Ближайшие участники собрания пригнулись. В расплывающейся луже бликовал отраженный свет факелов. Смех оборвался.

Замкнутое подземелье окутала оглушенная тишина. Насмешка Сатаны пронизала до мозга костей. Все замерли перед ее силой. Цифер рухнул на свой обсидиановый трон. Первый, не говоря ни слова, отошел и потянул за цепь на стене. Ударил далекий колокол. Unus дождался, когда прибудет молодой священник с книгой. Я не расслышал их короткий шепот. Священник сел за свой столик. Первый вернулся к Собору.

– In tempore ad suffragium, – сказал он. Время голосовать.

– Unus! – произнес священник.

– Approbare, – ответил Первый.

– Duo.

– Approbare.

Голосование обошло стол кругом. После оглашения каждого номера следовало громкое «approbare». Свое одобрение я огласил жадным криком. Следил за перекличкой с растущей концентрацией, одними губами произнося «approbare» перед голосом каждого члена собрания. Когда «approbare» дал Viginti, я залез под рясу и достал «Смит-Вессон» из пристежной кобуры.

В моем разуме прогремело крещендо последних десяти одобрений. Классическая кульминация симфонии. Грохот цимбал. Сердцебиение в ускоренном темпе. «Approbare» во все края. Тридцать голосов за низложение Сатаны.

Встал Первый с золотым скипетром. С медленной и мучительной неохотой поднялся перед нами человек в Короне Сатаны – голый на своем поблескивающем черном помосте. С высоко поднятой головой он слушал, как Unus оглашает условия свержения Сатаны. Много слов о преданности и ответственности. У меня все зудело. Старый добрый Первый может бубнить всю ночь. Он заговорил о радостях смертной жизни. С меня хватило. Цифер лишился Короны Сатаны. Теперь он был человеком, как и я. Время умирать.

Я вскочил на ноги, выхватывая ствол из-под черного балахона.

– Satis! – крикнул я на латыни. – Et sermo multus! – «Хватит! Много болтаешь!»

Левой рукой я сорвал капюшон, чтобы Эль Сифр посмотрел мне в лицо перед тем, как я его грохну.

– Это я, Цифер, – орал я на английском. – Джонни Фаворит! Парень с золотыми связками! Твой любимый крунер!

Теперь Первый быстро захлопнулся. Все головы в капюшонах повернулись ко мне. Я не отводил пушку от Цифера.

– Твоя песенка спета! – крикнул я. – Все, лишился короны, дьявол! Теперь ты просто такой же балбес, как я.

Хватит слов. Я сказал все, что хотел, еще неделю назад в Булонском лесу.

– Я в твоей власти, Джонни, – сказал Цифер, хладнокровный, как труп. – Собор проголосовал за мое смещение. Я обязан подчиниться их решению. Пока я не короную своего преемника, я ношу Корону Сатаны и остаюсь бессмертным. Будь ты членом собрания, ты бы знал протокол. Numerus Unus объяснит.

Я не убирал 38-й от Цифера, но глянул на Первого.

– Кем бы ты ни был, – произнес Первый на английском с сильным акцентом, – твое вторжение в святую святых нашего Собора возмутительно. – Его голос дрожал от сдержанной ярости. – Оно не пройдет безнаказанным. И мы не позволим тебе тронуть человека Лакруа.

– Это твое настоящее имя? – крикнул я Циферу. – Лакруа?

– Граф Эжен Александр Жером де Лакруа к твоим услугам, – сказал Цифер с легким поклоном. – Но покуда я ношу корону, я остаюсь твоим Владыкой Сатаной.

– Низложение произойдет только после коронования преемника, – прорычал Unus.

– Это не такое уж тяжкое бремя, как ты можешь подумать, Джонни. – Лакруа широко развел руками и соступил с помоста. – Я принимаю решение Собора. Для меня было великой честью служить. Да будет столь же верен следующий, кто примет Корону Сатаны.

Я не сводил с него свою железку, пока он приближался к столу. Как только Цифер передаст корону, он труп. На золотой козлиной голове бликовал отраженный свет. Голый полубог обошел стол, раскинув руки, как радостный любовник. Он шагал против часовой стрелки, минуя одного разочарованного верующего за другим. Мимо Первого Лакруа/Цифер прошел, даже не глянув.

Сатана остановился передо мной.

– Джон Фаворит, – произнес он. – In nomine Dei Lucifer, ego te dominus corona Inferos, Rex Damnatorum.

Я понял каждое слово. Именем Божественного Люцифера я короную тебя на трон Повелителя Преисподней, Царя Проклятых.

– Salutant te, Dominus Satanas! – «Слава тебе, Владыка Сатана!»

Цифер поднял рогатую корону-шлем обеими руками и воздел высоко в воздух. Черные волосы. Неземные голубые глаза. Тогда и надо было его пристрелить. Я не спустил курок. Он опустил корону мне на голову.

Тело прострелила молния боли. Мучительная пытка обрушила на колени. Короткоствол лязгнул по холодному каменному полу. Невыносимые мучения за пределами моего воображения. Такой сильный шок, что я не мог кричать. Из открытого рта раздался только беззвучный возглас из Ада.

– Владыка Сатана, Твои поданные приветствуют тебя, – услышал я откуда-то далеко голос Цифера. Я не знал, на английском он говорит или на латыни. – Ты владеешь силой тьмы. Под твоим началом ужас и опустошение. – Я в корчах упал на бок. – Корона Сатаны требовательна к тем, кто ее носит. С нею на тебя ложится бремя всех страданий человечества. В тебе поселятся мучения. Агония – источник твоих сил. Христос умер за грехи своих последователей. Сатана живет за грехи Своих, терзаемый вечной болью. Это – Его жертва.

Цифер рассмеялся.

– Долго же я ждал твоего прихода, Джонни. Не разочаруй меня. Со временем ты научишься жить с мучениями.

Глубоко во мне горели гнев и ярость, разожженные неописуемым страданием. Все фибры моего бытия кричали, пронизанные электричеством боли. Взвалив эту ношу на плечи, я медленно поднялся и начал Свое правление.

КОНЕЦ

Ливингстон, Монтана

23.02.17

Примечания

1

Знаменитая певица родом с Гавайев. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

В американскую деревеньку Сан-Хуан-Капистрано каждый раз в один и тот же день (ранним утром в День святого Иосифа) по весне прилетают ласточки. Их возвращение шумно празднуется.

3

По поверью, девушка, поймавшая подброшенный невестой букет, выйдет замуж в этом же году.

4

Архитектурный стиль, вошедший в моду в середине девятнадцатого века, в царствование английской королевы Виктории.

5

Отсылка к фразе из Евангелия от Матфея: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну»

6

Знаменитый район Нью-Йорка, в котором были расположены пляж и три огромных развлекательных парка: «Луна-парк», «Стипль-чез» и «Дримленд». Вдоль улиц Бовери и Серф-авеню, а также в прилегающих переулках было множество разнообразных аттракционов.

7

Популярное бродвейское варьете.

8

Давняя традиция: в новогоднюю ночь, ровно в 12 часов по шпилю башни спускается светящийся шар.

9

Лоренс Велк (1903–1992) – аккордеонист, руководитель собственного ансамбля, популярный телеведущий.

10

Артур Татум (1909 –1956) – знаменитый джазовый пианист.

11

От английского «Look» – взгляд.

12

Строка из стихотворения английского поэта Джона Донна (1572 –1631)

13

Благотворительный магазин подержанных вещей.

14

Китайская книга гаданий 1 в. до н. э., содержащая также тексты по философии и космологии.

15

Спиритический трактат конца XIX века об уровнях Небесного царства, о богах истинных и ложных. Составлен путем механического письма американским дантистом Дж. Ньюбро.

16

Оркестр Уильяма Бейси – один из крупнейших биг-бэндов тех времен.

17

Эрзули – по вудуистским поверьям, могущественная богиня любви и луны. Имеет две ипостаси – добрую и злую. Одна из центральных фигур вудуистского пантеона.

18

Дорис Дэй (1922 – 2019) – популярная американская актриса и певица.

19

Корень Большого Иоанна Завоевателя – магический корень-амулет, приносящий деньги, удачу в игре и в любви. Есть также Южный Иоанн, помогающий при родах и облегчающий боли при менструациях, и Малый Иоанн, излечивающий желудочные болезни и приносящий победу в тяжбах.

20

У реки Литл-Бнг-Хорн 25 нюня 1876 года генерал Кастер атаковал восставших индейцев племени сиу и потерпел сокрушительное поражение.

21

Большой жилой квартал, выстроенный на муниципальные средства в 1937 году с тем, чтобы частично решить проблему жилья.

22

Знаменитый комик Джимми Дюранте много лет подряд завершал каждое свое выступление словами: «Доброй ночи, миссис Калабаш, где бы вы сейчас ни были». Многие считали, что это вымышленный персонаж, однако миссис Калабаш (Люсиль Кольман) существовала на самом деле. Это была хозяйка ресторанчика в городе Калабаш, с которой Дюранте как-то разговорился и пообещал ей, что сделает ее знаменитой.

23

Уроженец Испании Хавьер Кугат (1900 –1990) – знаменитый музыкант, «король румбы». Был также известен как карикатурист.

24

На острове Статен расположены парки, музейный комплекс, старинный форт и пр.

25

Джеймс Эйбрам Гарфилд (1831–1881) – двадцатый американский президент. Убит неким Ч. Гито. Мотивом убийства послужила личная месть.

26

Джон Герберт Диллинджер (1903 –1934) – удачливый грабитель банков, «враг общества номер один». В 1934 году был выслежен и убит агентами ФБР. До сих пор существует версия, что в тот день погиб другой человек, а Диллинджеру удалось уйти. У убитого действительно был другой цвет глаз, чем у Диллинджера, и не было шрамов на теле.

27

Роско Арбакл (1887–1933) – известный комический актер немого кино. Был судим по обвинению в изнасиловании. Несмотря на оправдательный приговор, после процесса уже не смог вернуть былую популярность.

28

Альберт Анастазия (1902 –1957) – знаменитый преступник. Возглавляемая им «Корпорация убийц» была подразделением «Коза ностры». Последние шесть лет жизни был главой «семьи». В 1957 году убит братьями Галло, лучшими наемными убийцами «Коза ностры», в парикмахерской при отеле «Парк Шератон».

29

Арнольд Ротштейн (1882 –1928) – глава банды гангстеров, аферист и бутлегер. Застрелен «коллегой» – аферистом.

30

Эл Джолсон – настоящее имя Аса Йолдон (1886 –1950) – уроженец Литвы, популярный комический актер, часто выступавший в черном гриме. В 1927 году снялся в первом в мире звуковом фильме.

31

Немецкая пушка времен Первой мировой войны.

32

Американский клавишный инструмент.

33

Памятник работы Аттиллио Пиккирилли (1866–1945). «Мейн» – американский линкор, гибель которого в 1889 году привела к началу американо-испанской войны.

34

Дорогой магазин.

35

В здании вокзала расположено много дорогих магазинов и ресторанов.

36

Аскотский галстук – галстук с широкими, как у шарфа, концами.

37

Джим Фиск (1834 –1872) – плейбой, биржевой делец и спекулянт, вместе со своим партнером Джеем Гулдом скупал железнодорожные компании. Одно время им принадлежала и «Эри». Эпизод в Гранд-Опера относится к тому времени, когда Корнелиус Вандербильт пытался взять компанию «Эри» под свой контроль. После биржевого трюка, имевшего целью обойти Вандербильта, Фиску и его партнерам пришлось скрываться в отеле от представителей судебной власти.

38

Нед Стокс, известный бонвиван, застрелил Джима Фиска на лестнице нью-йоркской гостиницы «Бродвей фанд Централ», приревновав к нему Джози Мэнсфилд, актрису сомнительного дарования.

39

Одна из американских сетей радиостанций.

40

Джеймс Буханан Брэди (1865–1917) – американский финансист и филантроп, «король позолоченного века». Он был известен также своей коллекцией бриллиантов и невероятным аппетитом, заставлявшим его поглощать чудовищное количество ресторанной снеди.

41

Лиллиан Рассел (1861–1922) – американская певица и танцовщица.

42

Епископ Чарльз Грейс, или Папа Грейс (1881(?)–1960) – уроженец островов Зеленого Мыса, «чернокожий мессия». В двадцатых годах основал Всеобщий Дом Молитвы и собрал вокруг себя огромную паству. Богослужения сопровождаются музыкой, пением, плясками, криками и кружением: таким образом верующие «улавливают» Дух Святой. Папа Грейс нажил огромные богатства, его церковь и по сей день помогает едой и одеждой беднейшим членам общины.

43

Преподобный Отец Дивайн (Божественный) (? –1965) – популярнейший чернокожий проповедник. Год рождения и настоящее имя его – предмет споров. Преподобный Дивайн основал массовое движение под названием «Миссия мира». Члены движения верят, что Дивайн был Богом и что дух его по-прежнему живет на земле. Дивайн проповедовал всеобщее равенство, патриотизм, самодостаточность и скромность.

44

Абиссинская баптистская церковь – старейшая «чернокожая» конгрегация Нью-Йорка, возникшая в 1808 году.

45

Элизабет Кенни (1870 –1952) – медсестра, известная общественная деятельница, занимавшаяся борьбой с полиомиелитом. В 1947 году удостоилась аудиенции у папы Пия XII и получила из его рук Медаль Святого Семейства.

46

Индийский танец. Танцующие должны сильно выгибаться назад.

47

В девятнадцатом столетии Курьер и Ив выпускали в огромных количествах недорогие и непритязательные литографии, отражавшие жизнь тогдашней Америки.

48

Джон Л. Салливан и Джейк Килрейн – знаменитые боксеры девятнадцатого века. Возможно, на литографии запечатлен «бесперчаточный» поединок 8 июля 1889 года, в котором победил Салливан. В те времена бокс был еще запрещен во всех 38 штатах.

49

Нью-йоркский городской колледж.

50

Реджинальд Скотт (ок. 1538 –1599) – средневековый демонолог, автор трактатов, посвященных чарам и снадобьям. В «Изучении ведовства» содержатся рецепты мазей, позволяющих человеку летать. Сам Скотт считал, что мази воздействуют на психику человека, а не на способность его к левитации.

51

Алистер (Александр Эдвард) Кроули (1874 –1947) – известнейший маг и мистик, член магического «Ордена Золотой Зари», человек, воочию видевший своего ангела-хранителя, отождествивший себя со зверем из Апокалипсиса. Автор многих трудов и в том числе «Книги законов», продиктованной ему демоном Айвассом.

52

Альберт фон Больштедт, Св. Альберт (ок. 1200–1280) – немецкий богослов, философ и ученый.

53

Настоящий блошиный цирк с дрессированными насекомыми, популярный в начале века.

54

Маг Мандрагор (Mandrake the Magician) – бравый сыщик, герой комиксов 20-х годов XX века.

55

Английский король, правивший с 1901 по 1910 год.

56

Танжер – порт на севере Марокко.

57

Искаженное испанское ayuda me: «помоги мне».

58

С 1942 по 1965 год пивная компания «Рейнгольд» ежегодно устраивала конкурс на звание «Мисс Рейнгольд». Американцы путем голосования выбирали самую красивую девушку из предложенных кандидатур. Конкурс был очень популярен: в 1959 году было подано более двадцати одного миллиона голосов.

59

Эдвард Келли (1555 –1597) – знаменитый алхимик, предсказатель и авантюрист, ученик и помощник знаменитого мага Джона Ди, служивший медиумом при его общении с ангелами и духами. Слава алхимика и духовидца помогла Келли сколотить приличное состояние, однако в конце жизни он познал падение и тюрьму. Отношение историков к нему двоякое: одни говорят, что он был правой рукой Ди, другие – что он беззастенчиво пользовался доверчивостью старого колдуна. Келли не всегда был в ладах с законом, есть даже предположение, что в молодости он не избежал позорного столба.

60

Музей изобразительного искусства в Нью-Йорке (годы строительства 1956–1959), творение архитектора и дизайнера Франка Ллойда Райта (1869–1959), представляет собой приземистое бетонное здание в форме расширяющейся кверху спирали.

61

Один из верховных демонов из свиты Сатаны.

62

Государственное денежное хранилище США.

63

Маркиз Квинсбери в свое время разработал правила боксерских поединков.

64

Так нью-йоркцы называют перекресток Бродвея и Сорок второй улицы.

65

Объединенная организация обслуживания вооруженных сил.

66

Крунер (от английского croon – напевать, ворковать) – вокалист в стиле свинга.

67

Interborough Rapid Transit Company – частная компания-оператор линии нью-йоркского метро, открытой в 1904 году. Была куплена городскими властями в 1940 году.

68

Прозвище молодых модных девушек и фанаток поп-музыки в 1940-х. Произошло от коротких носков, в которых танцевала молодежь, снимая обувь, чтобы не повредить лакированные полы.

69

Народное название Бродвея.

70

Прекрасный Париж! (фр.)

71

«Говорите ли вы» и «практичность» (фр.)

72

Название города, в котором проводили летные испытания братья Райт.

73

Самый результативный американский ас времен Первой мировой войны.

74

Шарль Буайе (1899 – 1978) – американский актер французского происхождения. Четырежды номинировался на премию «Оскар»

75

Прощу прощения за мой английский (фр.)

76

Эту птицу (фр.)

77

Radio Corporation of America – корпорация, занимавшаяся радио, телевидением и кино.

78

Американская марка хлеба.

79

Зеленые гиды (фр.) Имеется в виду гид от «Мишлен», где указаны не только рестораны, но и различные достопримечательности тех или иных городов.

80

Вандомская площадь (фр.)

81

Сад Тюильри (фр.)

82

«Золотая табакерка» (фр.)

83

«Альфонс и Гастон» – американский юмористический комикс-стрип начала XX века.

84

Неделя Парижа (фр.)

85

Modern Jazz Quartet – реально существовавший квартет, созданный в 1952 году вибрафонистом Милтом Джексоном, пианистом Джоном Льюисом, контрабасистом Перси Хитом и ударником Кенни Кларком, о котором и говорит главный герой. Кларк ушел из Modern Jazz Quartet в 1955 году.

86

У корраля О-Кей в 1881 году, недалеко от города Тумстоун на Аризонской территории, произошла самая легендарная перестрелка в мировой истории, которая затем обыгрывалась во множестве фильмов и сериалов.

87

Да (фр.)

88

Спаржа под голландским соусом (фр.)

89

Без проблем (фр.)

90

Великолепно, спасибо (фр.)

91

Ночной Париж прекрасен (фр.)

92

Да здравствует красавица Франция! (фр.)

93

Деревянные изображения гавайских божеств.

94

Церемония вуду (фр.)

95

Действительно (фр.)

96

Белый (фр.)

97

Уолтер Уинчелл (1897 –1972) – известный американский колумнист светской хроники.

98

Круг общения (фр.)

99

Без сомнения (фр.)

100

Принеси мне мундштук… Быстро! (фр.)

101

Маленьком (фр.)

102

Может быть (фр.)

103

Американцев (фр.)

104

Празднование (фр.)

105

Шоу кабаре (фр.)

106

Это английское имя (фр.)

107

Очень вкусно (фр.)

108

Черные персонажи радио и телевизионного ситкома первой половины XX века.

109

Счет (фр.)

110

Что это? (фр.)

111

…крестьяне-гаитянцы. Контрабандный алкоголь. (фр.)

112

Нет… А в чем дело? (фр.)

113

Он очень известный медиум (фр.)

114

Спиритические сеансы с вызовом духов (фр.)

115

Не знаю (фр.)

116

Когда была молодой девушкой – естественно (фр.)

117

Великий шабаш (фр.)

118

Что? (фр.)

119

До скорой встречи (фр.)

120

Здравствуй, дорогой. Что делаешь? (фр.)

121

Какой лентяй! (фр.)

122

Бедный малыш (фр.)

123

Хорошие новости (фр.)

124

С собой на большой шабаш (фр.)

125

Точно (фр.)

126

1 тройская унция приблизительно равна 31 г.

127

Смотрите… (фр.)

128

Жареная курица (фр.)

129

Я ищу мсье Натаса (фр.)

130

Его здесь нет (фр.)

131

Детский английский стишок (фр.)

132

Старая водонапорная башня (фр.)

133

Очень просто (фр.)

134

Точно! (фр.)

135

Налей моему другу Фавориту (фр.)

136

Невозможно! (фр.)

137

Вот Натас, которого я ищу (фр.)

138

Отлично! (фр.)

139

«Семейство Салтимбанков», или «Семейство комедиантов» (1905), картина с изображением цирковых артистов.

140

Здравствуй, старина (фр.)

141

Конечно (фр.)

142

Как жаль! (фр.)

143

Самый лучший (фр.)

144

Именно (фр.)

145

Я не понимаю (фр.)

146

Особые (фр.)

147

Итак… (фр)

148

Вперед (фр.)

149

Помоги, пожалуйста (фр.)

150

Включи фонарик (фр.)

151

Хлодвиг I (481–511) – легендарный король франков из династии Меровингов. Основатель франкского государства.

152

Слишком сложно? (фр.)

153

Некоторые – возможно (фр.)

154

Ужас! (фр.)

155

Трупы (фр.)

156

Великая шутка! (фр.)

157

Что это такое? (фр.)

158

Сейчас! (фр.)

159

Живо! (фр.)

160

Безумец! (фр.)

161

Что ты делаешь? (фр.)

162

Как тать в ночи (фр.)

163

Точно! (фр.)

164

Шикарно (фр.)

165

Название пищевого бренда и выдуманный персонаж, использовавшийся в рекламе.

166

Почтовая, телеграфная и телефонная служба.

167

Пекарня (фр.)

168

Клуб «Сен-Жермен-де-Пре», Сен-Бенуа, 13. Тел. LIT 81-84. 24-28 марта. Начало в 21:30 (фр.)

169

Сколько вы работаете на мсье Натаса? (фр.)

170

Двадцать три года. До свидания, мсье (фр.)

171

Спектакль шансонье (фр.)

172

Фред Астер и Джинджер Роджерс – партнеры по танцам и актеры в 10 фильмах в 30-50-х.

173

Извините, месье. Мы закрыты до девяти часов (фр.)

174

Владельцем (фр.)

175

Что вы здесь делаете? (фр.)

176

Вы узнаете этого человека? (фр.)

177

Фра-Дьяволо. Он великолепен! Самый уникальный фокусник на свете; единственный и неповторимый! (фр.)

178

Колоссально (фр.)

179

Левый берег (фр.)

180

Вы – владелец? (фр.)

181

Нет. Только танцевальная музыка. Иногда джаз (фр.)

182

Вы знаете этого человека? (фр.)

183

Взгляните на это (фр.)

184

Эмансипированные девушки во времена ревущих 20-х.

185

Разбавленный водой алкогольный напиток категории АОС, то есть коньяк, арманьяк и кальвадос.

186

А теперь, дамы и господа, в следующем отделении вас ждет приятный сюрприз. Знаменитый американский свинг-исполнитель Джонни Фаворит! (фр.)

187

«Эта старая черная магия» (англ., 1942)

188

«Танцы с дьяволом» (англ.)

189

Браво, Джонни. Ты хорош. Как и до войны в группе с Пауком (фр.)

190

Прозвище Хамфри Богарта, культового актера фильмов-нуар.

191

Континентальный завтрак (фр.)

192

Кофе с молоком (фр.)

193

Домашний уют (нем.)

194

Джесси Джеймс (1847–1882) – легендарный преступник Дикого Запада. Отстрелил себе палец и в сердцах обозвал пистолет «дингусом» (прибл. пер. – «фиговина»), за что получил свое прозвище.

195

Пирожные «наполеон» великолепны (фр.)

196

«Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы»

197

Не путать с Новым Заветом. Новый завет – термин из Библии для новых отношений между человеком и Богом. Так в Первом послании к Коринфянам апостол Павел говорит: «Также и чашу после вечери, и сказал: “сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Моё воспоминание» (1 Кор 11:25)

198

Индекс запрещенных книг, впервые введенный в 1529 году.

199

Мой дом этим вечером? (фр.)

200

Нет, дорогой (фр.)

201

Нежнее… Нежнее (фр.)

202

Дорогой… Ты подарок для Минну (фр.)

203

Конечно. Это отец Гюстав (фр.)

204

Это очень опасно (фр.)

205

Приют святого Иеронима Эмилиани (фр.)

206

Это истинное католическое правосудие (фр.)

207

Как долго? (фр.)

208

Плюс-минус двадцать минут (фр.)

209

Служебный вход (фр.)

210

Говоришь по-английски? (фр.)

211

Нет (фр.)

212

Да… Но… Фотографии – я не знаю. Он незнаком (фр.)

213

Имя, пожалуйста… А то… Отрежу тебе палец! (фр.)

214

Я не знаю (фр.)

215

Последний шанс. Раз, два… три! (фр.)

216

Чудовище! (фр.)

217

Да, я дьявольское чудовище (фр.)

218

Еще? Имя… или следующий палец (фр.)

219

Маленький педик (фр.)

220

Еще? Другой? Осталось еще три (фр.)

221

Говори имя (фр.)

222

Кардинал Латур. Архиепископ Парижа (фр.)

223

На рю Барбе-де-Жуи в Седьмом (фр.)

224

Номер дома? (фр.)

225

Тридцать два (фр.)

226

Хорошо (фр.)

227

«Карта Парижа по округам» (фр.)

228

Одноногий Бейтс (1907–1998) – известный афроамериканский чечеточник с деревянной ногой.

229

Да, милая (фр.)

230

Завтрак (фр.)

231

Парижская епархия (фр.)

232

Немедленно (фр.)

233

Идите с миром (лат.)

234

Прогулочные катера (фр.)

235

Зал ожидания (фр.)

236

Вино тоже? (фр.)

237

Огюст Эскофье (1846–1935) – ресторанный критик, кулинарный писатель, носил титул «короля поваров и повара королей»

238

Найти мужчину (фр.)

239

Великолепно! (фр.)

240

Приготовление утки с кровью (фр.)

241

Коньяк из региона Шампань (фр.)

242

Обозначение территории виноградника в Бургундии.

243

Вредитель родом из Северной Америки, уничтоживший в конце XIX века большинство старых виноградных лоз Европы.

244

Ах, грудка с воздушным картофелем (фр.)

245

Pius – праведный (лат.)

246

Но сыр… (фр.)

247

Лайнер, затонувший в 1956 году у побережья Нью-Йорка после столкновения с лайнером «Стокгольм».

248

Латинский квартал (фр.)

249

Ты мое сокровище (фр.)

250

Говори по-французски, дорогой (фр.)

251

У тебя есть… я не знаю слова по-французски. Красная свеча?

252

Что еще? (фр.)

253

Сладкая моя (фр.)

254

Невероятно (фр.)

255

Деклассированный (фр.)

256

Дворец Гарнье, Парижская опера (фр.)

257

Очень красиво (фр.)

258

Добрый вечер. «Гран Вефур». Я всецело к вашим услугам (фр.)

259

«Кригман и сыновья: первый этаж» (фр.)

260

450 грамм.

261

Белый «Лилле», мсье Фаворит. Очень приятный (фр.)

262

Хорошо. Для меня это новый вкус (фр)

263

Антрекот в винном соусе по-бордосски и телятину Брийя-Саварен с орехами (фр.)

264

Кукла-ведущий с карикатурным лицом из популярной телепередачи с чревовещателем (1947–1960)

265

Есть сообщение? (фр.)

266

Перечный стейк (фр.)

267

Парижский университет (фр.)

268

Естественно (фр.)

269

Важно?(фр.)

270

Нет (фр.)

271

Жертва. Пытка. Кровь. Зло (лат.)

272

Без сомнения. но…(фр.)

273

Популярный персонаж комикса Blondie (1930 – …), миллионер-подкаблучник.

274

Марианна! Символ Республики! (фр.)

275

Полицейские (фр.)

276

Радость (ивр.)

277

Марка скорозарядников для револьверов.

278

Другие вопросы? (лат.)

279

Требуется голосование (лат.)

280

Пересчет окончен (лат.)

281

Моя печать – клятва Люциферу (лат.)

282

Мясная лавка (фр.)

283

Фанни Фармер (1857–1915) – американский эксперт в кулинарии, автор «Поваренной книги Бостонской кулинарной школы»

284

Мы прибыли, месье (фр.)

285

Сюда, пожалуйста (фр.)

286

«Манхэттен» был бы идеален (фр.)

287

Божественным (фр.)

288

Немного шампанского (фр.)

289

Великолепный, не правда ли? (фр.)

290

Невероятный! (фр.)

291

Изумительный! (фр.)

292

Сногсшибательный! (фр.)

293

Мудрый взгляд глубоко в ваше сердце… в ваше (фр.)

294

Это моя месть (лат.)

295

Приветствую, Джонни Фаворит (лат.)

296

Отсылка к песне Cocaine Bill and Morphine Sue.

297

Префектура полиции (фр.)

298

Хорошими друзьями (фр.)

299

Персонаж комиксов «Гампы», первый выпуск которого был выпущен еще в 1917 году. Сам Энди Гамп обладал специфической внешностью, у него практически не было подбородка, что в результате послужило основой для названия определенной деформации лица у пациентов с резекцией или полным удалением нижней челюсти.

300

После двух часов (фр.)

301

Охотничий салон (фр.)

302

Отдельная комната (фр.)

303

Это не шампанское, друг мой (фр.)

304

Бургундский креман (фр.)

305

Тимбаль по-августински… вареный американский омар с щучьими кнелями… тушеные телячьи почки… пулярка Доктор…седло барашка Делорм (фр.)

306

Брют, пожалуйста (фр.)

307

Итак (фр.)

308

Префект департамента Сены (фр.)

309

Омлет с зеленью и жареный картофель (фр.)

310

Лиззи Борден (1860 –1927) – подозреваемая в известном деле по убийству ее отца и мачехи топором.

311

4-H – американская сеть молодежных организаций.

312

Чего они хотели? (фр.)

313

Французский (фр.)

314

Невероятно! Фра-Дьяволо! Удивительно! Дьявольская магия! Только сегодня! (фр.)

315

Отсылка к строчке из Евангелия от Матфея.

316

Отсылка к песне Little Jack Horner.

317

Амплуа клоуна, исполняющего роль неловкого униформиста.

318

Ай-ай-ай.

319

«Юридическая чистка» – уголовное преследование коллаборационистов во Франции во время и после Второй мировой войны.

320

Королевство на территории нынешних Бенина и Того, просуществовавшее до 1899 года, когда было присоединено к Французской Западной Африке.

321

Во имя владыки Сатаны, Высочайшего Люцифера… (лат.)

322

Каждый год с 1907-го на шпиле здания 1 на Таймс-сквер роняют «шар времени» – старинное приспособление для сигнала о текущем часе.

323

Коктейль из американского виски Seagram’s Seven Crown и газировки 7-Up.

324

Жертвенный алтарь (лат.)

325

«Лучшие планы мышей и людей часто идут вкривь и вкось» – английская поговорка.

326

Слава Сатане! (лат.)

327

Чарльз Атлас (1892 – 1972) – создатель бодибилдинга и программы упражнений для укрепления тела, чья рекламная кампания считается одной из самых известных в истории.

328

В 1957 году войска разогнали в Литтл-Роке расистски настроенных горожан, не пускавших в школу черных детей.

Content

Уильям Хьёртсберг
Сердце Ангела. Преисподняя Ангела

Сердце Ангела

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Преисподняя Ангела

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Примечания