Анна Берсенева

Французская жена

Часть первая

Глава 1

«Дальше ехать некуда. Хотя почему? Здесь все-таки квартира, кровать. А можно было не в кровати с незнакомым мужиком проснуться, а под забором где-нибудь. Так что ехать есть куда».

Сосед по кровати спал отвернувшись. Опершись локтем о подушку, Нинка перегнулась через его плечо и заглянула ему в лицо. Лицо было совершенно незнакомое.

«Интересно, что мы с ним делали, прежде чем задрыхнуть?» – подумала Нинка.

Этого она тоже не помнила. Вообще ничего она не помнила! Даже как оказалась в квартире, не то что в кровати.

Кровать была какая-то допотопная – высокая, железная, с потускневшими «шишечками» на спинке. Нинка слезла с нее и, стараясь не шлепать босыми ногами по полу, направилась к двери. Удерживать направление было нелегко: ее шатало и сносило в сторону, как палый лист на асфальте. Вдобавок пол был холодный, и вообще было холодно – не топили в этом жилище, что ли? Но при таком вот пронизывающем холоде лицо у нее горело, как в тифозном жару.

«При чем здесь это? – сердито подумала Нинка. – Можно подумать, я хоть одного тифозного видела!»

Такое странное сравнение пришло ей в голову, наверное, потому, что последняя лекция, которую она посетила на истфаке, была посвящена истории Гражданской войны. Или не потому – что может быть причудливее похмельных ассоциаций? Разве что наркотические, но наркотиков Нинка не пробовала: видимо, все-таки сказывался внушенный родителями ужас перед ними.

В тесный холл выходило несколько дверей. Одна из них вела в ванную. Нинка прошлепала туда и, до отказа открутив кран, зажмурившись, сунула голову под струю холодной воды. При этом она жадно глотала воду, стекающую с ее носа и волос.

Это был верный путь к простуде.

«Ну и пусть, – мрачно подумала она. – Ну и наплевать».

Простуда, видимо, ожидала Нинку в недалеком будущем, но сейчас, в мрачном настоящем, она почувствовала себя гораздо лучше. По крайней мере, жажда была утолена, шатать перестало, и жар приугас. Щеки, правда, горели по-прежнему, но теперь уже не от похмелья, а от холодной свежести, и это было бы даже приятно, если бы хоть что-нибудь могло быть ей сейчас приятно.

Вытирать голову Нинка не стала: в том относительно ясном состоянии ума, которого она от себя так решительно добилась, пользоваться чужим полотенцем ей было уже противно. Она провела ладонями по волосам, сгоняя с них воду, как с крыши после дождя, благо стрижка у нее была короткая, и вышла из ванной.

За одной из дверей, ведущих в комнаты, был слышен богатырский храп. За другой – возня и хихиканье. Дверь в кухню была открыта. Нинка вошла в нее и огляделась.

Собственно, оглядывать здесь было нечего. Обычная кухня в обычной «хрущобе»: тесно, убого, безрадостно. Мебель не менялась с советских времен, на посудной полке в ряд были выстроены красные в белый горох банки для сыпучих продуктов, а на старой газовой плите стоял советский же закопченный чайник со свистком.

«Вот где историю изучать, – подумала Нинка. – И универа не надо».

Она зажгла огонь под чайником и забралась с ногами на обитый дерматином угловой диван, точнее сундук, дожидаясь, пока вскипит вода. Ступни были ледяные, плечи и руки тоже, вообще, вся она замерзла – на Нинке была только длинная, до колен, майка неизвестного происхождения.

Нинка даже поежилась от брезгливости. Она немедленно скинула бы с себя эту сомнительную одежду, но ничего другого, ничего своего в обозримом пространстве не наблюдалось. Откуда взялась эта непомерная майка, плечи которой болтаются на локтях, почему оказалась на ней?.. Оставалось только догадываться, но даже и догадываться об этом не хотелось.

Собственное положение представлялось ей настолько безрадостным, что не хотелось вообще ничего.

Нинка сняла с плиты засвистевший чайник и залила кипятком чайный пакетик, обнаруженный в одной из красных банок. Чай вонял веником и карамелью, пить его было неприятно, но от горячего, по крайней мере, перестала бить дрожь.

Она сидела на жестком дерматиновом сундуке, пила вонючий кипяток и смотрела перед собой пустым взглядом.

– А я думаю, куда ты подевалась.

Нинка вздрогнула от неожиданности, но не испугалась, конечно. Она вообще была не из пугливых, а тем более сейчас-то – чего бояться? Раз уж ночь провела в постели с одним из здешних обитателей, то все, что он теперь предпримет, волновать ее явно не должно.

– Тебя очень обеспокоило мое отсутствие? – хмыкнула она.

– Конечно. Одежда-то на тебе моя.

Парень, предъявляющий права на майку, был, кажется, тот самый, которого Нинка пыталась опознать еще сонного. Но это не удалось ей и сейчас, когда он пробудился. Хоть убей, не могла она понять, кто он такой и видела ли она его хотя бы раз до сегодняшнего утра.

Майка, похоже, была действительно его: он был высокий, так что плечи его одежды вполне могли висеть у Нинки на локтях.

В доказательство того, что майка его, он похлопал себя по голой груди. Кстати, никакой он был не парень, а взрослый мужик – лет тридцати, а то и старше. В его фигуре не было ни юношеской тонкости, ни юношеской же угловатости и нескладности, а была грубая заматерелость. Мужик, да.

– Прямо сейчас снимать? – поинтересовалась Нинка. – Учти, я под ней голая, так что зрелище будет неприятным.

– Почему? – удивился он. – Голая женщина всегда приятна.

– Я – нет.

Он окинул Нинку быстрым оценивающим взглядом и кивнул:

– Ладно, тогда можешь не снимать.

«Хамло! – обиженно подумала Нинка. – А ты кого ожидала увидеть? Рыцаря плаща и шпаги?»

Ни плаща, ни шпаги у ее соседа по койке не наблюдалось. Хорошо, хоть джинсы натянул, мог бы и этим не утрудиться. И вообще, мужчина с некрасивым умным лицом был совсем не в ее вкусе. Мужчин Нинка с детства только умных и видела, поэтому во взрослом состоянии ей было важнее, чтобы они были красивыми. А этот красотой явно не отличался. Хотя не все ли равно? Не замуж же ей за него идти.

Пока Нинка крутила у себя в голове все эти глупости, он подошел к столу и самым наглым образом отхлебнул чай из ее чашки.

– Что это ты пьешь? – поморщился он при этом. – Освежитель из унитаза?

– Ты видел в здешнем унитазе освежитель?

– Ну так, может, ты его вынула и заварила.

– Слушай, а не пошел бы ты? – наконец рассердилась Нинка. – Если мы с тобой переспали, это еще не повод для знакомства.

– Кстати, о знакомстве. Феликс, – представился он.

Сердиться на него было так же бесполезно, как пытаться рассердить его; это Нинка сразу поняла. Она вообще была сообразительная, даже сейчас, когда голова у нее раскалывалась.

– Нина, – вздохнув, представилась она. – Хотя зачем нам знать, как друг друга зовут, не понимаю.

– Незачем, – согласился он. – Ладно, давай чего-нибудь поедим, а потом сообразим, куда тебя отсюда эвакуировать и как.

– Что значит – как? – насторожилась Нинка.

– Как – значит в чем, – объяснил Феликс. – Тебя вчера сюда доставили в чем мать родила. Правда, была на тебе косуха, но байкер, который тебя в квартиру занес, тут же ее с тебя снял и в ней отбыл.

Картина вчерашнего вечера стала потихоньку проясняться в ее сознании. Ничего хорошего такая ясность ей, впрочем, не принесла.

– Это его косуха была, – мрачно сказала Нинка. – Потому он в ней и уехал. Тоже о своей одежде позаботился. Как ты, – усмехнулась она.

– Насчет моей одежды можешь не переживать. Дарю, – усмехнулся в ответ Феликс.

Рассказывая Нинке подробности ее появления в этой квартире, он успел разогреть сковородку, которую извлек из ящика под плитой, вылил на нее подсолнечное масло, обнаруженное в шкафу, и теперь разбивал на сковородку яйца. Делал он это умело и без вдохновения. Это вызывало даже некоторое уважение: Нинка терпеть не могла мужиков, которые вдохновляются кухонными делами. Впрочем, Вольф тоже ничем таким не вдохновлялся и был мужиком до мозга костей, а вот ведь как вышло…

Феликс накрыл сковородку крышкой и уселся на табуретку перед Нинкой.

– Ты откуда? – спросил он. – Московская?

Нинка кивнула.

– Хорошо, – заметил он.

– Что хорошего?

– Домой доставить проще.

– Тебе меня домой доставлять не придется, не волнуйся, – зло хмыкнула Нинка.

– Как знаешь.

Он снял сковородку с плиты и разложил ее содержимое поровну на две тарелки.

– А если остальные твои гости проснутся? – спросила Нинка. – Всех по очереди будешь обслуживать?

От досады на себя она специально подбирала слова, которые должны были быть для него обидными, и бросала их зло и резко, как камни. Но он, похоже, руководствовался в жизни принципом «на обиженных воду возят», а потому не обратил ни на слова ее, ни на тон ни малейшего внимания.

– Всех не буду, – ответил он. – Тем более я здесь сам в гостях.

– Да? – удивилась Нинка. – А с хозяйством справляешься, как хозяин.

– Что ты называешь хозяйством? – усмехнулся он. – Ешь давай.

Аппетита у Нинки не было никакого, но она понимала, что поесть надо. Может, от этого прекратится и озноб, и тошнота, и даже головная боль.

Она жевала яичницу, которая казалась ей безвкусной, и думала, как бы осторожненько выяснить, есть кто-нибудь дома или нет. Не хотелось бы сразу встретиться с родными и близкими, явившись домой босиком и в чужой майке, надетой на голое тело. И к тому же хотелось порыдать, а это, безусловно, лучше было проделать в одиночестве.

– Ты на диете? – поинтересовался Феликс.

– Почему? – не поняла Нинка.

– Без соли ешь.

– А!.. Да нет, задумалась просто.

– О чем?

– А тебе не все равно? – буркнула она. Но все же объяснила нехотя: – Как домой попасть, вот о чем. Чтобы незаметно.

– Боишься, мама с папой поругают? – усмехнулся он.

– Боюсь, мама раньше времени родит, если меня такую увидит, – сердито бросила Нинка.

– Она у тебя беременная, что ли?

– Ага. На старости лет такой вот финт. Не слабо, да?

– Старость лет – это сколько?

– Сорок два.

– Тоже мне, старость. В таком возрасте, бывает, только первого заводят.

– Никого в таком возрасте не заводят. Тем более от мужика, которого полгода знают.

– А ты байкера того, который тебя сюда в косухе занес, давно знаешь?

– Не твое дело, понял? – рассердилась Нинка. – Забирай свою майку и…

Она начала было стаскивать с себя майку, но вовремя опомнилась. Феликс издевательски расхохотался. Похоже, он относился к Нинке, как к круглой дуре.

«Ну и правильно», – с досадой подумала она.

Как еще он должен относиться к девке, которая спьяну переспала с первым встречным, то есть с ним?

– Сказал же, майку дарю, – напомнил Феликс.

«Дешево отделался, – с еще большей досадой подумала Нинка. – Проститутка дороже обошлась бы».

– Телефон здесь хотя бы есть? – вздохнула она.

– Должен быть. Это ж хоть и Бирюлево-Товарная, но все-таки Москва. А зачем тебе?

– Такси вызвать. У меня же ни мобильника, ничего.

И только сказав это, Нинка поняла: «ничего» означает, что у нее нет денег. Не на такси нет, а вообще. У нее больше нет тех денег, на которые она должна была купить билет до Парижа и полгода жить во Франции…

Поняв это, Нинка похолодела. Это был удар посильнее, чем проснуться в чужой постели с незнакомым мужиком!

– Ой… – в ужасе пробормотала она. – Как же теперь?..

– Что? – догадался Феликс. – Денег на такси нет?

От потрясения у Нинки мгновенно прошла не только головная боль, но даже досада на себя и на весь мир.

– Не на такси!

Слезы брызнули у нее из глаз мгновенно, она не успела хотя бы отвернуться. Кажется, они попали Феликсу прямо в лицо. Он провел ладонью по своей потемневшей от щетины щеке и посмотрел себе на руку так, будто ожидал увидеть на ней какие-нибудь огненные борозды, что ли.

– Не на такси! – повторила Нинка. – Вообще денег нет! Я… Я их… Я их отдала-а…

И тут она разрыдалась наконец в голос, не сдерживаясь и не таясь – так, как собиралась разрыдаться только дома в одиночестве.

Впрочем, и здесь было все равно что в одиночестве – никто ей рыдать не мешал. Феликс молча сидел на табуретке, напротив через стол. Когда Нинка на секунду подняла глаза, то увидела, что он смотрит в окно и его взгляд при этом совершенно бесстрастен.

Ей стало противно. Ревет при чужом равнодушном человеке… Совсем уже! Она последний раз всхлипнула и вытерла слезы.

– Кому отдала? – спросил Феликс.

По его тону и виду было понятно, что он просто пережидал, когда Нинка отрыдается и станет способна внятно отвечать на вопросы.

– Вольфу, – понуро ответила она. – Ну, байкеру тому. – И совсем уж по-дурацки объяснила: – Я его люблю… любила.

– И поэтому ему деньги надо было отдавать? Он что, альфонс?

– Нет, ты что! – воскликнула Нинка. – Просто… Ну, он меня бросил. То есть, в смысле, мы решили расстаться, – поспешно поправилась она. – А я знала, что ему нужен новый байк, потому что он старый разбил. И когда мы с ним за расставание выпивали… В общем, у меня стало такое настроение, что хотелось сделать чем хуже. Себе – чем хуже. И… В общем, я ему деньги отдала. Все, которые у меня на Францию были. Назло себе. Ну, ты этого все равно не понимаешь.

Она махнула рукой и уткнулась носом в колени, на которые был натянут подол майки.

– Почему же не понимаю? – усмехнулся Феликс.

– Потому что этого ни один нормальный человек не поймет.

– А себя ты, конечно, считаешь не нормальной, а исключительной. И очень этим гордишься.

Нинка хотела было возразить, что ни капельки она не гордится… И вдруг поняла, что он сказал правду. Она не то чтобы гордилась, конечно, а… Ну да, гордилась! Всю жизнь гордилась тем, что способна на лихие поступки.

– Байкер твой не дурак, однако, – заметил Феликс. – Ловко использовал.

– Что использовал? – не поняла Нинка.

– Да дурость твою детсадовскую. Хотя, с другой стороны, кто бы не использовал? Домашняя девочка захотела в Достоевского поиграть, пачку денег швырнуть в камин. Ну так и пусть убедится, что деньги в камине имеют обыкновение сгорать. Убедилась?

– Да… – выдавила из себя Нинка.

– И много денег было?

– На билет до Парижа. И на полгода во Франции.

– А что ты собиралась делать во Франции?

– Жить. Учиться.

– Чему?

Это было немножко странно, что он вот так вот спросил – чему? Как будто во Франции обычно учатся какому-нибудь ремеслу: класть печи или тачать сапоги.

– Просто учиться. Язык изучать в Сорбонне, – ответила Нинка. – Меня уже зачислили. По гранту.

– Понятно. Слушай, а ты не хочешь взять во Францию меня?

Нинка так удивилась, что даже перестала судорожно натягивать майку на голые колени.

– Тебя?! – Правда, она тут же взяла себя в руки и насмешливо поинтересовалась: – А за каким членом ты мне там сдался?

– Не волнуйся, ты меня там не увидишь. Вывези только.

– Что значит вывези? В качестве чемодана?

– В качестве мужа.

Он смотрел теперь не в окно, а прямо на Нинку. Лицо его совершенно изменилось. Теперь уже невозможно было сказать, что оно некрасивое. Правда, и красивым его назвать было нельзя. Оно просто вышло за пределы таких категорий – эти понятия перестали к нему относиться. Глаза у него сделались какие-то… Как у индейца, вот какие. Жгучие и жесткие. Они темно поблескивали, их взгляд пронизывал до печенок.

Сходство с индейцем на тропе войны усиливалось от того, что Феликс был до пояса голый и узкие тяжелые мускулы играли на его плечах.

Нинка даже головой тряхнула, чтобы избавиться от его взгляда.

– Ты что?.. – пробормотала она почти испуганно. – Как это – мужа?..

– Просто. – Увернуться от его взгляда ей не удалось. – Сходим сейчас в загс, распишемся и поедем во Францию вместе. Дорога за мой счет. Плюс с меня столько, сколько ты отдала своему байкеру. Ну?

Нинка все-таки сумела взять себя в руки. Что это она, в самом деле, смотрит на него как кролик на удава? Он ей никто, через пятнадцать минут, в крайности через полчаса, она сядет в такси и больше никогда его не увидит.

– В загс, значит, прямо сейчас… – старательно изображая задумчивость, проговорила она.

Он молчал.

– Прямо отсюда, значит, – добавила Нинка и выразительно посмотрела на свои голые круглые коленки, торчащие из-под вытянутой майки, потом на его плечи, тоже голые.

Он по-прежнему не произнес ни слова. Нинка почувствовала, что закипает от злости. Она спустила ноги на пол так резко, что ступни шлепнули о линолеум, и воскликнула:

– Ну так поехали! Чего уставился, как Чингачгук?

Феликс встал и молча вышел из кухни. Что это означает, было непонятно.

Вернулся он через пять минут. На нем уже был надет черный свитер. В руках он держал бесформенные джинсы, еще один свитер, тоже довольно бесформенный, и прозрачный нераспечатанный пакетик, в который, судя по идиотскому рисуночку, были упакованы трусы.

– Надевай, – коротко бросил он.

– Босиком поеду? – уточнила Нинка.

Похоже было, что они соревнуются, кто кого больше ошеломит.

– Кроссовки в коридоре выберешь.

– Что значит выберешь? – Все-таки он был в деле ошеломления бо€льшим виртуозом, чем Нинка! – Здесь что, коммуна? А зубные щетки тоже общие?

– Если хочешь, можешь взять любую.

– Спасибо! Обойдусь.

– Пойдем.

Феликс вышел из кухни. Нинка направилась за ним. Как крыса за флейтистом из Гаммельна. Идиотизм какой-то!

Глава 2

Утро было сырым и темным, как глубокой осенью. И только по густой зелени деревьев было понятно, что сейчас все-таки лето. Заканчивался август.

Влажный, пронизанный изморосью воздух охладил Нинкины щеки. И, главное, голову. Дикость аферы, в которую она чуть не ввязалась, сразу представилась ей во всей своей красе. Она осторожно скосила глаза на Феликса, который вышел из подъезда вместе с нею.

«Может, он бандит? – подумала Нинка. – Квартирный аферист. Или просто домушник».

Ничего авантюрного в его внешности и особенно во взгляде, правда, не было, но мало ли!.. Мало ли воров работают на доверии. Впрочем, и в доверие к ней он втираться ведь не пробовал, сразу предложил черт знает что, и она сразу же согласилась. То есть не согласилась, а просто захотела ему досадить. И как теперь от него избавиться? Может, убежать?

Словно для того чтобы исключить такую возможность, Нинкины ступни заелозили в кроссовках, которые были ей чудовищно велики. Ясно было, что в такой обуви ни от кого ей убежать не удастся. Уж точно, что не от этого типа, не зря же она назвала его Чингачгуком. Походка у него была по-индейски пружинистая, и понятно было, что бегает он получше, чем Нинка.

– А паспорта же у меня нету! – воскликнула она.

Она страшно обрадовалась, что так вовремя вспомнила об этом. На нет и суда нет!

– Совсем? – поинтересовался Феликс.

Что ей стоило ответить «да»? Ее же вчера в чем мать родила принесли, естественно, что паспорт исчез вместе со всей одеждой. Но прежде чем Нинка сообразила, как разумен был бы такой ответ, у нее уже вырвалось гораздо менее разумное:

– Вообще-то есть. Но он дома.

– Мы за ним заедем.

Феликс подошел к машине, стоящей возле мусорных баков. Хоть Нинке было совсем не до машин, но она сразу же, как только вышла из подъезда, обратила внимание на это сооружение. Оно представляло собою диковатый гибрид старой «Волги» с чем-то совсем уж довоенным; что-то похожее Нинка видела в древних фильмах, которые любили смотреть родители. Когда-то любили.

– На этом? – спросила Нинка. – Оно что, ездит?

Не ответив, Феликс открыл перед ней дверцу, потом обошел машину и сел за руль. Похоже, хорошие манеры сочетались у него с полным безразличием к тем, кому он их демонстрировал. Хотя он вообще не был похож на человека, который стремится что-то кому-то демонстрировать… Вряд ли он даже запоминал внешность тех людей, с которыми был вот так вот машинально вежлив.

Автомобиль двинулся вперед как танк – медленно, увесисто, тяжело. Но, по крайней мере, он казался надежным.

«А странно, что я на это внимание обратила», – удивилась Нинка.

После того как она бешено гоняла на байке, вдавившись в кожаную спину бешеного от скорости Вольфа, едва ли ей стоило бояться езды даже на самом экзотическом авто.

– Где ты живешь? – спросил Феликс.

– На Патриках. В Ермолаевском переулке.

Он посмотрел на нее каким-то странным взглядом.

«Точно квартирный аферист», – подумала Нинка.

Было еще совсем рано, и утренний город стоял пустой, тихий, сумрачный. Даже пробок почти не было – от Бирюлева до Центра доехали быстро. За всю дорогу не сказали друг другу ни слова. Нинка – от сознания собственной глупости и от страха, а Феликс – черт его знает от чего.

– Ты меня здесь подождешь? – с надеждой спросила Нинка, когда могучий рыдван остановился возле забранной решеткой арки ее двора.

Только бы домой попасть! А там она закроется на все замки и свет не будет включать трое суток, чтобы этот новоявленный жених ее не нашел.

– Вместе пойдем, – сказал он.

Нинкино сердце ухнуло в пустоту.

«Вляпалась я по самые ушки», – с тоской подумала она, но спросила при этом небрежным тоном:

– А родителей моих не стесняешься?

– Нет.

Они вошли во двор. Здесь прошла вся Нинкина жизнь. Она и в кошмарном сне не увидела бы, что этот двор, этот дом когда-нибудь будут казаться ей чужими. Но теперь это было так. Это стало так с недавних пор.

Нинка сбегала в третий подъезд, взяла у консьержки запасные ключи от квартиры. Она часто теряла ключи; консьержка к этому привыкла.

Дома никого не было. Нинка вздохнула с облегчением. Вообще-то и не должно было никого здесь быть, но мало ли – вдруг мама заехала за чем-нибудь со своим новоиспеченным супругом или отец вспомнил, что его Анжелике еще в те времена, когда она была его тайной любовницей, нравились какие-нибудь домашние бокалы, и вот теперь решил изъять их из развалившегося семейного обихода… Чудные виражи выделывает жизнь.

Феликс прошел вслед за Нинкой в ее комнату.

– Ты что, конвоировать меня будешь? – возмутилась Нинка. – Мне, между прочим, переодеться надо. В свадебное платье и фату, – съязвила она.

Он не обратил на ее язвительность ни малейшего внимания. Какая-то вещь в себе, а не человек.

– Меня можешь не стесняться, – сказал он.

– Ты гей?

– Я тебя уже видел голую.

Нинка покраснела – она подумала было, что от возмущения, но тут же поняла, что просто от смущения.

– Отвернись, – буркнула она, открывая шкаф.

Переоделась она за дверцей.

– Может, хоть чаю выпьем? – проговорила Нинка, выходя из-за шкафа.

Она сама расслышала, что ее голос прозвучал жалобно.

Но отсрочки ей добиться не удалось.

– Мы уже пили, – сказал Феликс. – Бери паспорт, поехали.

Вздохнув, Нинка взяла паспорт – как назло, он валялся на ее письменном столе, на самом видном месте – и побрела в прихожую. Феликс сделал полшага в сторону и пропустил ее перед собою в дверь.

«Поручик Голицын! – сердито подумала Нинка. – Нет, ну что это со мной, а?»

Она не помнила в своей жизни ни единой ситуации, в которой подчинялась бы чужой, а не собственной воле. С самого детства не помнила! Даже когда влюблялась, как ей казалось, до безумия – в Кирилла, потом в Вольфа, – это затрагивало только ее эмоции, но не волю. И надо же такому быть, чтобы теперь, когда на влюбленность даже намека нет, она вдруг впала в такое странное, ничем не объяснимое состояние покорности судьбе. Да и какой там судьбе – незнакомому типу, вообще непонятно кому!

– Как твоя фамилия? – спросил Феликс, когда они вышли во двор.

– Демушкина, – вздохнула Нинка.

– Моя – Ларионов. До загса не забудь. Ты здесь прописана? – Нинка кивнула. – Тогда едем в Грибоедовский.

– Там очередь, – заикнулась было Нинка. – Я у одноклассника на свадьбе была – он говорил, три месяца пришлось ждать, пока распишут.

– Без Мендельсона быстрее.

Через час Нинка убедилась, что он прав. Они отстояли довольно длинную очередь на подачу заявлений, но, узнав, что торжественной регистрации не требуется, принявшая заявление дама велела им приходить прямо завтра с утра.

– А прямо сегодня нельзя? – спросил Феликс.

– Мы заявления принимаем и расписываем в разные дни, – объяснила дама и добавила с улыбкой: – Проверьте свои чувства хотя бы до завтра. Вам и так повезло: сейчас желающих мало, распишем сразу.

– Ты одна живешь? – спросил Феликс, когда они вышли из загса.

Пока стояли в очереди, пока заполняли бумаги, тучи, казавшиеся сплошными, разошлись, воздух стал наконец по-летнему ясным. Невесомые блестки света летели по воде пруда, а город уже окружал бульвар своим обычным могучим шумом, в котором даже громыханье стилизованного под старину прогулочного трамвайчика казалось идиллическим.

Нинка растерянно огляделась. Она не понимала, что сделала, и не понимала, что ей делать теперь. Она украдкой покосилась на Феликса. И увидела, что выражение его лица переменилось – теперь оно было не жесткое, а какое-то тревожное и тоже почти растерянное. Это показалось ей таким удивительным, что она уставилась на него уже не украдкой, а во все глаза.

– Слушай, – сказал Феликс, – ты, я так понял, одна живешь?

– Как ты, интересно, это понял? – хмыкнула Нинка. – Квартира не тесная, почему я должна в ней одна жить?

Как только она почувствовала в нем растерянность, то в себе сразу же почувствовала уверенность. Подумаешь, гипнотизер нашелся! С ней эти штучки не пройдут!

Феликс прищурился, всмотрелся в ее лицо – для этого ему потребовалось ровно три секунды – и усмехнулся. Нинка поняла: ее самоуверенность стала ему понятна так, как если бы она объяснила ее причину словами. То ли его проницательность была чрезмерной, то ли, что более вероятно, у нее все было написано на лице, и читать эту книгу не составляло труда даже при средней проницательности.

Ей почему-то стало стыдно. Хотя – ну чего стыдиться?

– Фактически одна, – отводя взгляд, кивнула Нинка. – Мама теперь за городом живет с новым мужем. Отец… Тоже отдельно. Бабушка давно уже на дачу перебралась. Я одна, – повторила она.

– Тогда я у тебя переночую, – сказал Феликс.

Растерянность, мелькнувшую было в его голосе, как ветром выдуло.

– Еще чего! – возмутилась Нинка. – Мы еще в законный брак не вступили, между прочим. И вообще, я так поняла, у нас с тобой нормальная фиктуха. Типа ради прописки.

– Прописываться я у тебя не собираюсь. Цель свою я тебе изложил.

– Дурацкая какая-то цель, – заметила Нинка. – Забронировал бы отель по Интернету, получил бы визу. Дешевле вышло бы, чем вся эта бодяга.

Феликс ее замечание проигнорировал. Кажется, он успел увериться в незначительности ее умственных способностей. И правильно, между прочим: все ее поступки, свидетелем которых он был, убеждали именно в этом.

– Ты сейчас куда? – спросил он.

– Домой, – вздохнула Нинка. – Ликвидировать последствия похмелья.

– Пиво пить?

– Я еще не алкоголик пока что. Просто поем. Может, хоть мутить перестанет.

– А еда у тебя есть? – поинтересовался он.

– А ты теперь обо мне заботиться будешь? – усмехнулась Нинка. – На правах жениха?

– Почему о тебе? О себе. Надо же мне чем-то питаться. Или ты дома сразу начнешь для меня борщ варить?

– Не начну, – заверила его Нинка. – Ни сразу, ни постепенно. Можешь закупать жратву. Готовую бери, чтоб разогреть только.

Она ожидала, что в соответствии с этим ее указанием он купит хлеб и колбасу, но Феликс остановил свое автомобильное чудище на Тверской у магазина, на котором красовалась вывеска «Домашняя еда». Судя по расположению и сияющим сквозь витринное стекло интерьерам, домашняя еда в этом заведении должна была стоить как в добром ресторане. Нинка даже и не заметила, когда этот магазин открылся, и уж тем более не пришло бы ей в голову что-то здесь покупать. Она чуть было не остановила Феликса, но вовремя опомнилась. Еще не хватало деньги его экономить! Не забыл бы обещанное отдать, а все остальное ее не касается, пусть хоть золотой унитаз приобретает.

От огромной коробки, которую он вынес из магазина, шел соблазнительный запах. Всю дорогу до дому Нинка шмыгала носом, чтобы было не слишком заметно, как она принюхивается.

«Ну а что такого вообще-то? – думала она при этом. Или, может, не думала даже, а просто успокаивала себя. – Кто сказал, что жить надо по линеечке? Да у меня и все равно никогда так не получалось. Возьму и поставлю штамп, ничего особенного. Да плевать мне, как это все со стороны выглядит!»

Правда, при этом Нинка некстати вспомнила, как Феликс уличил ее в сознании собственной исключительности, и рассердилась на себя за все дурацкие мысли, которые лезли в голову.

Но авто уже въезжало в Ермолаевский переулок, уже останавливалось у решетки перед аркой, и рассуждать, как правильно и как неправильно, больше не имело смысла.

Глава 3

– Я ее раз в жизни только видела.

– Давно?

– Года два назад. Она вообще недавно обнаружилась.

– В каком смысле обнаружилась?

– Ну, объявилась. Бабушка даже не знала, что у нее в Париже сестра есть. То есть не сестра, а эта… Как называется, когда сестра по отцу?

– Сестра и называется, – пожал плечами Феликс. – Единокровная.

– Ага. Бабушкин отец в конце войны без вести пропал. Все думали, он погиб, а он, оказывается, в лагере немецком был. Ну и понял, что дома его сразу на Колыму отправят. Это бабушка так думает, что он понял, – уточнила Нинка. – Она говорит, умный он был. В общем, из лагеря его американцы освободили и обратно во Францию отправили.

– Почему обратно?

– Потому что он из Франции в СССР перед самой войной и приехал, типа эмигранты возвращаются на родину, а потом, выходит, обратно, видишь, как бывает. Короче, диковатая какая-то история, я особо не вникаю. Факт, что имеется двоюродная бабка в Париже. Одинокая, обалдела от русской родни, зовет в гости. Почему не воспользоваться, правильно?

Феликс не ответил. Его явно не интересовали Нинкины жизненные обстоятельства. Ей стало грустно. Не из-за его к ней равнодушия, конечно – его-то и не должна она была интересовать, – а из-за того, что его равнодушие было органичной частью того, что Нинка с недавних пор чувствовала со всех сторон. Всем, кого она знала, кого любила, чью любовь чувствовала всегда, – всем было теперь не до нее.

Лампу в кухне не включали, лишь свет уличного фонаря рассеянно падал из окна. В этом неярком свете видно было только, что глаза Феликса сумрачно поблескивают, а что в его глазах, о чем он думает – это было непонятно.

– Ты у нее будешь жить? – спросил он наконец. – У этой своей бабки-тетки?

– Не-а. Может, первое время только. А потом – мерси, лучше квартиру сниму. На полученные от тебя деньги, – на всякий случай напомнила Нинка. – А то знаю я эти французские штучки – там не садись, сюда не ступай. Тем более не одна она живет, конечно.

– Ты же говорила, одна.

– Я говорила, что одинокая. А живет, наверное, с любовником.

– Почему?

– А почему нет? Не очень же еще старая. Ей лет сорок или что-то вроде.

Феликс снова замолчал. Нинкина родственница явно интересовала его еще меньше, чем сама Нинка.

– Слушай, – спросила она, – а зачем ты все-таки это затеял? В смысле, фиктивный брак. Была б я хоть гражданка Евросоюза, тогда понятно. Но я же по студенческой визе еду, у меня временный вид на жительство. Какой тебе от меня толк?

– А ты всегда живешь исключительно толково?

– Не всегда, – вздохнула Нинка. – Даже практически никогда.

Когда она полчаса назад вышла в кухню, он уже сидел вот так, как сейчас, на стуле у подоконника, и глаза его точно так же сумрачно поблескивали в тусклом свете уличного фонаря. Наверное, ему тоже не спалось.

Из-за этой общей бессонницы они и беседовали теперь так доверительно о бестолковости, которая присуща, как выяснилось, им обоим, несмотря на всю их полную и очевидную несхожесть.

– Ты в Париже был когда-нибудь? – спросила Нинка.

– Нет.

– А я только в детстве. А французский знаешь?

– В школе учил.

– А меня мама французскому учила. Ну и повезла в третьем классе на зимние каникулы в Париж. А когда тетка обнаружилась, так запилили меня, чтоб я снова во Францию поехала, типа погостить и культурки понабраться. Но сначала мне неохота было, а потом маме не до меня стало.

Уточнять, что мамины уговоры приобщаться к мировой культуре пришлись как раз на то время, когда в ушах у Нинки только и стояли слова: «С твоей уродской рожей и жирной жопой ты за парня должна зубами держаться, а не выпендриваться!» – уточнять это она не стала.

Может, Кирилл высказался тогда, уходя от нее, и грубо, но ведь честно. Взгляд на свое отражение в зеркале – глазки-изюминки, нос-картошка – и сейчас не добавлял Нинке оптимизма.

Правда, за время своей байкерской жизни с Вольфом она прилично похудела, но не помогло ведь и это, Вольф ее тоже бросил. А два случая подряд – это уже диагноз.

– Вообще-то мне в Америке больше понравилось, – тряхнув головой, чтобы избавиться от дурацких воспоминаний и мыслей, сказала Нинка. – Я с родителями три месяца жила, когда они там в командировке были. Ничего так, весело. Только я тогда еще малолетка была, классе в десятом.

– А сейчас тебе сколько? – спросил Феликс.

– Двадцать.

– Крупно, – усмехнулся он.

– А тебе? – в свою очередь поинтересовалась Нинка.

– Тридцать три.

– Типа возраст Христа?

– Я атеист.

– Ничего себе! Ты еще и коммунист, может?

– Почему коммунист?

– А почему атеист?

– Жизнь научила. Слушай, шла бы ты спать, а?

Феликс поморщился. Видно, ему все-таки надоели наконец ее дурацкие вопросы; не помогла и доверительная атмосфера их общей бессонницы.

Уходить из кухни Нинке не хотелось. Настроение и так было препоганое, а тут еще разные неприятные вехи биографии некстати вспомнились… При мысли о том, что вот сейчас она останется наедине с собой, ей становилось тошно.

– Я есть хочу, – сказала она. – Там пирог с капустой остался еще или ты доел?

– Если ты сразу весь не слопала, то остался.

Нинка открыла коробку, привезенную из «Домашней еды», и вынула оттуда остатки круглого пирога с капустой. Пирог в самом деле имел совсем не общепитовский вкус, но вообще-то она потребовала его сейчас не поэтому, а только чтобы протянуть время. Бабушка была такой виртуозной кулинаркой, и всякие домашние вкусности, включая пироги, были в доме таким обычным делом, что поразить этим Нинку было невозможно.

Пока она через силу жевала пирог, Феликс молчал. Нинка никогда не видела человека, который мог бы молчать так долго не в одиночестве. То есть она видела, конечно, как люди молчат и вдвоем, и втроем, но при этом они читали, или что-нибудь писали, или хоть телевизор смотрели. А он просто молчал, поблескивая темными глазами, и был окружен своим молчанием, как прозрачным коконом, через который пробивались лишь звуки, но никак не чувства. Правда, его молчание не угнетало, но интриговало точно.

– Когда мы в Париж поедем? – спросила Нинка, поняв, что от него слова не дождешься, а значит, сейчас ей придется все-таки уйти из кухни.

Не навязываться же ему, раз он так явно дает понять, что не нуждается в обществе своей будущей супруги.

– Ты – хоть завтра, – сказал он. – Выйдем из загса, сходим к французам, я подам на визу, деньги тебе отдам, и езжай себе прямо в аэропорт. Устраивает такая программа?

– Ты же хотел, чтобы я тебя вывезла, – хмыкнула Нинка.

С ума можно было сойти от загадочной жизни, которая происходила у него внутри, лишь изредка выплескиваясь на поверхность какими-то необъяснимыми протуберанцами!

– Я хотел, чтобы в случае чего у меня была зацепка: жена учится в Париже, желаю жить при ней, не препятствуйте моим тонким чувствам и продлевайте визу до бесконечности.

– В случае чего – до бесконечности? – насторожилась Нинка.

Может, он там героином собрался торговать! С такого станется.

– Не беспокойся, я не наркодилер.

«Мысли, что ли, читает?» – подумала она с опаской.

А вслух сказала:

– Очень надо о тебе беспокоиться! Главное, про деньги не забудь. А то мне больше взять неоткуда, иначе за тебя не пошла бы.

Это был единственный сколько-нибудь разумный резон, которым оправдывалось ее слаборазумное поведение – весь этот так называемый законный брак. То есть, конечно, можно было не поддаваться на Феликсову провокацию, а просто сказать маме, что потеряла деньги, выданные на Францию. Мама ахнула бы, расстроилась, но наверняка нашла бы еще.

Года два назад Нинка так бы и сделала. Но теперь все изменилось: денег у мамы теперь нет и в ближайшем будущем не предвидится. Не только лишних, но практически никаких, потому что она уже месяц в декрете и сколько еще не будет работать, после того как родится ее новый младенец, непонятно. То есть денег-то у мамы, конечно, предостаточно, но они ведь не ее, а ее супруга, тоже нового. При мысли о том, чтобы взять деньги у него, Нинке становилось так противно, что противнее, пожалуй, была бы лишь необходимость взять деньги у отца, который, когда она изредка ему звонила – сам он не позвонил ей со времени своего ухода ни разу, – после двух дежурных вопросов о дочкиных делах начинал рассказывать о своей Анжелике и даже зачем-то передавал ей трубку; видимо, хотел, чтобы они с Нинкой подружились.

– Про деньги не забуду, – сказал Феликс. – А зачем ты их все-таки своему байкеру отдала? Я так и не понял.

– Зачем, зачем… – буркнула Нинка. – Ни за чем! – Но все-таки объяснила нехотя: – Он сказал, что нам надо расстаться. Типа мы исчерпали интерес друг к другу, а жизнь не стоит на месте, и надо идти вперед. Ну, я и выпила с горя. А деньги, кажется, и правда в огонь швырнула. Типа мне ничего не нужно, жизнь кончена, – совсем уж смущенно добавила она. – Это на даче у одних было, там у них буржуйка – вот в нее. Из огня Вольф деньги вытащил, но я их все равно обратно у него не взяла. Рыдала там, страдала, все как положено. Тогда он меня в койку затащил, чтоб успокоилась. Полюбил и уснул. А я слегка протрезвела и одежду свою в буржуйке сожгла.

– Царевна-лягушка, – усмехнулся Феликс.

– Да нет, – шмыгнула носом Нинка. – В Василису Прекрасную, как видишь, не превратилась.

– А какого черта он тебя к Мерзляковым привез?

– К каким Мерзляковым?

– К тем, у которых ты сегодня утром проснулась.

– А!.. Понятия не имею.

– Вообще-то как раз это понятно. У них там столько народу толпится, что хоть слона голого привези, никто и внимания не обратит. Байкер твой тебя, к твоему сведению, в прихожей сгрузил и смылся.

– Да я и так знаю, что он гад, – вздохнула Нинка. – Но он… Ну, мне казалось, он меня любит.

– И что? Каждому, кто любит, надо под ноги стелиться?

– Прям-таки каждому! – фыркнула она. – Очереди из влюбленных я что-то к себе не наблюдала.

– Меньше за этим наблюдай – будут тебе влюбленные.

– Слушай, – поколебавшись, проговорила Нинка, – а мы с тобой… Ну, когда Вольф меня в прихожей сгрузил… Мы с тобой переспали?

Все-таки он действовал на нее подавляюще. Может, потому, что был намного старше? Вот, пожалуйста, она даже не решается в его присутствии называть своими именами совершенно нормальные вещи, хотя он совсем не производит впечатления кисейной барышни.

Кажется, Феликс это понял. Ну да, он же без труда читал ее простенькие мысли.

– Нет, – сказал он. В его голосе впервые не послышалось насмешки. – Мы с тобой не переспали. Я, конечно, не рыцарь без страха и упрека, но все-таки не до такой степени. – И тут же добавил уже обычным своим тоном: – Так что не волнуйся, невинность ты не утратила. Во всяком случае, не со мной.

– Дурак! – только и смогла выпалить Нинка.

Глава 4

«Ну ско-олько можно!.. Уже полчаса чемодан никак не застегнет! Неужели все француженки такие?»

Нинка то пересаживалась с дивана на стул, то выходила в кухню, делая вид, что пьет воду, то подходила к окну – оно, как почти во всех старых парижских домах, было высокое, от пола до потолка – и сквозь растущие на узеньком балкончике цветы смотрела вниз, на заманчиво пестреющую сладостями витрину кондитерской через улицу, то разглядывала старые фотографии в антикварных рамочках, которые стояли в гостиной на чем-то вроде старинного буфета без верха.

И все это время тетушка с рассеянным видом бродила по комнате, то и дело вспоминала про очередные подарки, которые приготовила для Москвы и чуть не забыла в спешке сборов, или сетовала, что не все успела купить и теперь вот едет без такой совершенно необходимой вещи, как специальный полукруглый валик, на который кладут младенца для удобного кормления грудью…

Сначала Нинка пыталась донести до тетушкиного сознания, что сама узнала и случайно запомнила во время телефонных бесед с Москвой: что молока у мамы почти нет, так что кормить младенца грудью она сможет от силы месяц, да, может, уже и не кормит, но потом поняла, что незачем впустую сотрясать воздух.

Жизнь тети Мари проходила в таком собственном мире, что все попытки внедриться в этот мир с посторонней информацией не могли иметь успеха.

«Была бы она хоть аутистка, что ли! – сердито думала Нинка. – Тогда по крайней мере понятно: диагноз, что возьмешь. Так ведь нет, нормальная баба. Но что у нее в голове – хоть тресни, не разберешь!»

Нинка видела немало людей, поступки которых определялись самыми экзотическими побуждениями, да и сама рациональностью не отличалась. Но тетушка в самом деле ставила ее в тупик.

Она была не то чтобы нерациональна или не от мира сего – трудно, кстати, представить, чтобы человек не от мира сего устроил свой дом с таким вкусом, с каким была устроена квартира на улице Монморанси, – но при всем этом Нинка чувствовала, что тетушкино поведение подчиняется такой логике – или даже не логике, а неизвестно, как это называется, – которая обыкновенному человеку совершенно непонятна.

В первую неделю после своего приезда в Париж Нинка впадала из-за этого в некоторую оторопь, но вскоре решила, что не стоит забивать себе голову тем, что не имеет к ее жизни прямого отношения, и перестала интересоваться сложностями тетушкиного внутреннего мира.

Внешний же ее мир, вот эта самая квартира в Марэ, был так хорош и удобен, что Нинка даже жалела, что скоро придется отсюда съезжать – не век же ей жить у родственницы.

Так что она обрадовалась, узнав, что тетушка решила навестить московскую родню, повидать новорожденного родственника Митеньку, а потому просит Нинку пожить еще с месяц здесь, в ее квартире.

– Но, Нина, скажи, ты действительно не едешь сейчас в Москву из-за своей учебы? – уточнила она, перед тем как заказать билет. – Не из-за денег? Мне не хотелось бы, чтобы тебя удерживали деньги. Это действительно нетрудно мне – оплатить твою дорогу, чтобы ты могла поскорее увидеть твоего брата. Я ведь знаю, чего стоит разлука с родными и это… прикосновение сердцем. Может быть, мы с тобой все-таки поедем вместе?

Нинка не ехала в Москву, конечно, совсем не из-за учебы, это соображение никогда не играло в ее жизни никакой роли. Но объяснять тетушке подробности своего душевного состояния, тем более такие подробности, которые Нинка и сама не очень понимала, ей совершенно не хотелось.

Поэтому она только правдоподобно пожала плечами и так же правдоподобно соврала:

– Да нет, как я сейчас поеду? Только-только занятия начались. Я лучше каникул дождусь.

К рождественским каникулам она, конечно, уже будет жить отдельно от тетушки Мари, так что обойдется без ненужных объяснений.

– Такси у подъезда, – доложила Нинка, в очередной раз выглянув в окно. – Давайте чемодан.

Тетушка надела плащ – он у нее был какой-то необыкновенный, казалось, невесомый, как какая-нибудь мантия феи цветов, что ли, – и взяла большую коробку с игрушечной железной дорогой для Данечки.

Данечка был внуком средней из трех сестер Луговских, Нелли. Ему недавно исполнилось два года, это событие торжественно отмечали на даче в Тавельцеве незадолго до Нинкиного так называемого замужества, о котором, кстати, родня не знала до сих пор.

День тогда был такой жаркий, что из-за стола, стоящего под яблоней, то и дело кто-нибудь бежал к речке, благо она протекала здесь же, по краю сада, возвращался мокрый, веселый и набрасывался на еду с новыми силами. И все жалели, что Ваня, Данькин отец, завтра уезжает в очередную экспедицию на Байкал, а какое прекрасное лето стоит, как бы хорошо всем вместе было на даче, и Оля с Германом живут ведь совсем рядом, могли бы часто приезжать, особенно когда Оля выйдет в декрет, и даже Нинка, хотя бы жары ради, почаще выбиралась бы из города, ну что ей в этом дурацком мотоциклетном чаду там сидеть…

Все казалось идиллическим в тавельцевском летнем саду, и все странности, сложности, несообразности, которыми на самом-то деле была наполнена и переполнена жизнь всех, кто сидел за этим праздничным столом – ну, кроме Даньки, может, – все это казалось неважным, даже несуществующим.

А Нинка в тот день изнывала от того, что приходится отдавать дань семейным ценностям, вместо того чтобы лететь на байке сквозь жаркий воздух, звенящий над шоссе, и чувствовать щекой горячую Вольфову спину.

– Когда закончится та еда, которая приготовлена, ты можешь пойти за продуктами на рынок, – сказала тетушка, уже стоя на пороге. – На Марш дез Анфан Руж, ты знаешь, где он находится? Надо войти с улицы Шарло. Там все свежее каждый день.

– Обязательно пойду, – кивнула Нинка.

«Еще не хватало! – подумала она при этом. – На рынок тащиться, готовить потом, да еще каждый день… Что я, ненормальная?»

Нинка просто обалдевала от французской привычки каждый день посещать рынок или десяток лавочек и покупать всего по кусочку, чтобы все было свежее. Она являлась сторонницей американской кухни: купил по дороге домой еду в коробочке из фольги, разогрел в микроволновке, из той же коробочки и съел.

Один лишь взгляд на бесчисленные, непонятного назначения штучки для готовки, которыми изобиловала тетушкина – да, насколько она уже поняла, не только тетушкина, но и любая французская кухня, – приводил Нинку в уныние.

Набор для раклетт – специальные решеточки и сковородочки, предназначенные исключительно для расплавления сыра! Разве нормальному человеку придет в голову этим пользоваться?

Нинка с энтузиазмом схватила чемодан и первой выскочила на лестницу. Лифта в доме не было, и они с тетушкой спускались с третьего этажа гуськом, потому что лестницы в восемнадцатом веке делали узкими. Нинка никогда еще не жила в такой вот сплошной истории, какой был этот дом, но, к собственному удивлению, это ее не угнетало. На улице Монморанси были, кстати, дома и постарее.

Водитель поставил чемодан и коробку в багажник. Тетушка поцеловала Нинку, окутав ее едва уловимым запахом духов. Духи у нее были какие-то странные – тревожные, как Нинке казалось. Вообще, во всем, что составляло тетушкину жизнь, по первому впечатлению очень размеренную, до скуки однообразную, Нинка почему-то чувствовала тревогу. Слишком все это было… тонко; да, именно так.

Но вдаваться в такие малопонятные размышления больше не было необходимости. Такси повернуло за угол улицы Монморанси и скрылось из виду. Еще мгновенье повисел над Нинкой легкий запах духов – и все исчезло. И наступила свобода! От всех посторонних неясностей жизни.

Нинка взялась было за массивную золотистую ручку на такой же массивной зеленой подъездной двери, но вдруг поняла, что сразу возвращаться домой ей не хочется.

Париж тем и хорош, что в нем легко находятся соответствия любому настроению. А уж настроению свободы – точно.

Нинка неторопливо двинулась к площади Вогезов. Она давно уже приметила там кафе, в котором варили отличный кофе. Впрочем, кофе в Париже везде был отличный, так что можно было считать, что кафе понравилось Нинке не поэтому.

Да и не все ли равно, почему оно ей понравилось! Ей было легко и хорошо – впервые в жизни ей было не скучно, а хорошо от того, что она находится в полном одиночестве. Хороший город Париж!

Она сидела за столиком, разглядывала прохожих, пила третью чашку кофе, заедая его тоненькой, как лепесток, шоколадкой, и представляла, какой прекрасный ее ожидает месяц.

Учеба необременительна – французский-то она в детстве знала, и не все еще выветрилось у нее из головы, теперь приходится только припоминать подзабытые слова да запоминать новые, а это не так уж трудно.

Быт не угнетает нисколько – еще бы он угнетал в аристократическом квартале, где все приспособлено для жизни утонченной и приятной.

Приятели кое-какие уже появились, потому что вместе с ней в Сорбонне изучает французский целая уйма разноплеменного народа. Конечно, общение с этими новыми приятелями самое поверхностное, но ей сейчас никакого другого и не надо.

В общем, живи не хочу. Денег, конечно, маловато – супруг мог бы и побольше выдать за счастье заключить с ней законный брак. Где он, интересно? Ни слуху о нем, ни духу. Вроде бы должен быть уже в Париже, но что-то не объявляется.

Впрочем, о супруге своем Нинка размышляла довольно безразлично. Если в первый день их стремительного знакомства Феликс еще будоражил ее воображение и отчасти уязвлял самолюбие полным своим к ней безразличием, то теперь не было и этого ощущения.

Париж отодвинул ее прошлое на какой-то очень дальний план, а как это получилось, Нинка даже не понимала. Если она и о фатальном своем любовном невезении, и даже о родительской новой жизни думает без прежней боли, то что уж ей до какого-то едва знакомого типа с его необъяснимыми авантюрами! По-настоящему замуж она же не собирается – в принципе не собирается, никогда, – так что посторонний штамп в российском паспорте, пусть и поставленный сдуру, нисколько ее не угнетает.

В сквере посередине площади Вогезов жизнь шла непринужденная и прелестная. На скамейках целовались парочки, вокруг скамеек бегали дети и собачки – как раз пришло время их дневной прогулки. Во всей своей обыденности жизнь эта была так подвижна и разнообразна, что даже завораживала. И от того, что столики кафе стояли прямо посреди тротуара, на пути у прохожих, казалось, что ты находишься в самой гуще этой жизни.

«Даже странно, – лениво размышляла Нинка. – Вроде бы в Москве уличных кафе тоже полно, но какие-то они другие. Отделенные от всего, вот какие».

Здесь кафе были настолько ни от чего не отделены, что Нинка даже не поняла, что смуглый кудрявый мальчишка лет пяти не просто пробегает мимо, а усаживается за ее стол. При этом он мгновенным движением цапнул шоколадку, лежащую на краю ее блюдца, опрокинул чашку и вылил остатки Нинкиного кофе на стол.

– Жан-Люк!

Мальчишка и ухом не повел. Он мгновенно развернул и съел шоколадку, а бумажку от нее бросил в кофейную лужицу.

– Извините, – с чувством произнесла дама, поспешно снимая Жан-Люка со стула. – Позвольте, я закажу вам кофе.

– Да ладно, – махнула рукой Нинка. Вся светящаяся осенняя легкость сегодняшнего дня располагала к великодушию. – Кофе мне уже хватит. Может, ему? Он проголодался, наверное.

Она кивнула на мальчишку. Дама улыбнулась. Судя по возрасту, она приходилась бесцеремонному Жан-Люку бабушкой.

– О нет, – покачала она головой. – Он только что пообедал. Просто он невоспитанный. Вы позволите присесть?

Нинка кивнула. Дама села на соседний стул и усадила рядом с собою Жан-Люка. Он сразу же с любопытством завертел головой. В его черных блестящих глазах выражалось одно отчетливое желание: сотворить еще какую-нибудь вредность. В его внешности было что-то от негритенка; Нинка только теперь догадалась.

– Ты получишь пирожное, если будешь сидеть спокойно, – сказала дама. – И извинись перед мадемуазель…

– Нина.

– А меня зовут Луиза Фламель. Жан-Люк вам уже представлен – он мой внук. Мы рады знакомству с вами.

Жан-Люк никакой радости от знакомства не выражал, так же как и намерения извиниться. Нинка думала, что бабушкиной просьбой дело и ограничится, но мадам Фламель оказалась настойчива. Как только гарсон поменял скатерть, принял у нее заказ и отошел от стола, она сказала, глядя на внука выцветшими голубыми глазами:

– Ты разве не слышал? Я попросила тебя извиниться перед Ниной.

– Извини, – недовольно пробормотал Жан-Люк.

Видимо, желание получить пирожное оказалось в нем сильнее невоспитанности.

«Как собачка в цирке, – весело подумала Нинка. – Чего не сделаешь за кусок сахара!»

– Я в его возрасте тоже за шоколадку удавилась бы, – успокоила она мадам Фламель. – От меня все сладкое прятать приходилось, иначе я и ела бы, и ела, пока не лопнула бы, наверное.

– Да, все дети любят сладкое, – кивнула та. – У вас прекрасный французский.

Вероятно, таким вежливым образом она интересовалась, откуда ее новая знакомая прибыла в Париж.

– Я из Москвы, – сказала Нинка. – В Сорбонне французский изучаю и у тети здесь рядом живу. На улице Монморанси.

– О!.. – радостно воскликнула мадам Фламель. – Так вы племянница мадам Мари Луговской?

– Да, – удивленно кивнула Нинка.

«Деревня у них какая-то в этом Марэ», – подумала она.

– Мари говорила, что должна приехать племянница из Москвы, – объяснила Луиза Фламель. – Она так радовалась, когда выяснилось, что у нее есть родные в России. Здесь ведь у нее была только одна родственница, в Ницце, и та дальняя, кажется, двоюродная тетя ее матери, и умерла лет пять назад. И вдруг – две родных сестры, их дети, внуки! Ведь это прекрасно, – заключила она.

– Ну да, – вяло согласилась Нинка.

Саму ее наличие родственников нисколько не вдохновляло. Парижское одиночество принесло такую неожиданную, такую будоражащую радость, что ей хотелось разобраться с этим новым чувством, а не возвращаться к старым.

Разговаривать с мадам Фламель было в общем-то не о чем. Старушка и старушка, таких в Париже называют «коксинелль» – божья коровка. Что у Нинки с ней общего?

Гарсон принес две чашки кофе – мадам Фламель все-таки заказала и для Нинки. Перед Жан-Люком он поставил стакан молока и тарелку с яблочным пирожным.

– Может быть, если бы у Жан-Люка было много родных людей, он был бы более спокойным ребенком, – со вздохом сказала мадам Фламель. – Но Полин родила его, что называется, для себя, а теперь мне кажется, что она больше не испытывает в нем потребности, пусть Бог простит мне эти слова, но это правда. Летом я забираю его к себе в Прованс и, когда возможно, навещаю его и Полин здесь. Но совсем перебраться в Париж я не могу. И в каждый новый приезд мне становится все грустнее, когда я вижу, что Жан-Люк стал еще более заброшенным ребенком. Теперь Полин, к счастью, отдала его в школу, но этого все же мало.

– В школу? – удивилась Нинка. – Он же маленький еще.

– Ему пять лет. Это школа для маленьких. Он ходит туда на три часа в день, учится рисовать и петь. И общаться со сверстниками. Но после школы он остается с мамой, и это почти все равно, что быть предоставленным самому себе. А когда Полин надо уйти и приходится приглашать к нему няню, то это настоящее мученье.

– Почему?

– Постоянные няни его не выдерживают, и поэтому каждый раз приходится приглашать новую. Обычно это студентки, которые едва умеют обращаться с детьми, тем более с такими, как Жан-Люк. Полин и сама не умеет с ним обращаться. Однажды ее даже чуть не арестовали.

– За что? – не поняла Нинка. – Что не умеет с ним обращаться?

– Конечно. Когда ему было два года, он все подряд пробовал на вкус. То крем для обуви, то зубную пасту, то что-нибудь совсем ужасное – средство для мытья окон или для туалета. И каждый раз приходилось вызывать ему амбуланс. Когда это произошло в третий раз, врачи вызвали полицию.

– Почему? – снова не поняла Нинка.

Луиза посмотрела на нее удивленно – видимо, ей казалось странным, что этого можно не понимать.

– Потому что нельзя оставлять маленького ребенка без присмотра, – объяснила она. – Родители имеют обязанности и должны их выполнять. После того случая Полин стала приглашать к Жан-Люку няню, даже если ей надо было просто поработать в другой комнате.

– Кем поработать?

– Она художница. Это многое объясняет, конечно, но Жан-Люку, я думаю, от этого не легче.

Нинка покосилась на мальчишку. Не похоже было, что он сильно удручен жизнью. Сейчас он был занят тем, что отщипывал от своего пирожного кусочки и крошил их на соседний стул, на который сразу же слетелись воробьи.

Луиза Фламель рассказывала о своем домике в Провансе – кажется, в том смысле, что его нельзя надолго оставлять без присмотра. Особо не прислушиваясь, Нинка вежливо кивала, с нетерпением ожидая, когда словоохотливая дамочка наконец отстанет. Она даже открыла было рот, чтобы соврать, что ей пора идти учиться, как вдруг какое-то движение, замеченное лишь самым краем глаза, заставило ее снова взглянуть на Жан-Люка.

На стул рядом с Жан-Люком взлетел большой рыжий кот. Судя по громким визгливым возгласам, он спрыгнул с рук дамы, сидящей за соседним столиком. Нинка заметила эту эффектную парочку, даму и кота, сразу, как только пришла в кафе; она тогда еще подумала, что кот похож на пухлую шелковую подушку.

Но теперь во всем облике кота не осталось ничего флегматичного – глаза его горели, весь он подобрался и дрожал от возбуждения… В зубах у него бился воробей. Но самое необыкновенное заключалось в том, что кот вообще-то не сидел на стуле – он висел в воздухе. Жан-Люк держал его за хвост и изо всех сил тряс.

– Боже! Жан-Люк! – воскликнула мадам Фламель.

Что выражало это восклицание, было непонятно – возмущение внуком, страх, что кот может его поцарапать?..

Прежде чем это сумела сообразить даже Нинка с ее быстрым умом, кот в руках мальчишки хрипло завопил – наконец отозвался на бесцеремонное с собой обращение. Воробей при этом вырвался у него из пасти и мгновенно исчез в кустах, растущих по краю сквера.

Жан-Люк тут же выпустил кошачий хвост и как ни в чем не бывало снова принялся за пирожное.

– Какой ужас! – ахнула хозяйка, подхватывая взъерошенного и возмущенного кота.

– Как неожиданно! – воскликнула ей в ответ мадам Фламель.

Пока дамы бурно обсуждали происшествие, Нинка с интересом смотрела на Жан-Люка.

– Ты быстро соображаешь, – сказала она. – И сразу действуешь.

Жан-Люк не ответил, только глаза его блеснули так, что Нинка засмеялась.

Все чувства этого мальчишки выражались прямо и мгновенно, в нем не было ни капли хитрости или хотя бы сдержанности. Вряд ли это было удобно для окружающих, но что привлекательно – точно.

– И вот такое может произойти в любую минуту! – расстроенно сказала Луиза Фламель, когда дама с котом покинула кафе.

– А что такого? – пожала плечами Нинка.

Мадам Фламель только вздохнула.

– Мы пойдем, – сказала она. – Пока он не разнес здесь все вдребезги. До встречи, Нина. Я думаю, по-соседски мы будем видеться часто.

Мадам Фламель с внуком шли по улице. Нинка смотрела им вслед. Когда они подошли к скверу, Жан-Люк оглянулся и неожиданно помахал ей рукой. Даже издалека было видно, как сверкнули его черные живые глаза.

Нинка засмеялась. Жизнь, частью которой был этот смуглый непоседливый парижанин, была прекрасна! Глаза Жан-Люка говорили об этом яснее, чем все слова на свете.

«Вовремя тетушка в Москву отправилась, – подумала Нинка. – Это судьба!»

Глава 5

– Я рада, Таня, что твоей семье хорошо в Тавельцеве.

– Благодаря тебе, Маша.

– Мне? Я слишком далеко от вас, – улыбнулась Мария.

– Но этот дом купила для нас ты, – напомнила Татьяна Дмитриевна. – Хотя тебе-то здесь ничего не могло быть дорого.

Конечно, это была правда: Мария не только никогда не бывала в Тавельцеве, но даже не знала о существовании этого дома, в котором прошла юность ее старшей сестры и детство средней.

Она и о сестре-то знала только о старшей, Тане; о ней рассказывал папа. А Нелли родилась уже после того, как доктор Луговской пропал без вести в последний год войны, и сообщить ему о ее рождении было некуда, и не мог он о ней рассказывать своей младшей французской дочери…

– По логике это так, – сказала Мария. – Но как только я увидела этот сад, эту веранду и особенно эти сосны, я поняла, что он был папе дорогой, этот дом. И что он должен быть дорогой для всех вас.

– Да, – кивнула Татьяна Дмитриевна. – И папе, и нам.

– Я думаю, он хотел бы, чтобы этот дом вернулся к вам. Я просто сделала то, что он и сам сделал бы для вас.

Сестры сидели на той самой открытой веранде, которая так понравилась Марии, как только она увидела этот дом три года назад. Тогда он принадлежал чужим людям, стоял заброшенный, и угадать в его унылом запустении родные и радостные черты можно было с трудом.

Теперь же радость жила в нем глубоко и ясно. Татьяна Дмитриевна и Мария чувствовали ее одинаково, хотя одна жила здесь постоянно, а другая приехала сюда сейчас впервые после того, как этот дом был куплен.

Три дня назад началось бабье лето, необыкновенно теплое, и окно на втором этаже было открыто. Из него донеслось хныканье младенца, потом ласковое воркованье: «Митюша проснулся, ах ты мой маленький!»

– Я не думала, что такое возможно, – сказала Татьяна Дмитриевна.

– Что? – не поняла Мария.

– Что Оля способна так резко переменить свою жизнь. Она всегда была… даже слишком размеренная. Она не знала в жизни ни тени горя, и слава богу, кто бы его ей пожелал. Но от этого, мне казалось, она жила в такой стоячей, в такой, знаешь, дистиллированной воде, что иногда за нее становилось даже обидно: что же, вся жизнь у нее и пройдет в таком вот однообразии? Нет, я говорила себе, что это однообразие счастья, и прекрасно, но все же…

– Я, конечно, не знала, как Оля жила раньше, со своим первым мужем, но… – проговорила Мария.

– Она жила с ним двадцать лет, – напомнила Татьяна Дмитриевна. – Как бы ни было, пусть со стороны казалось скучновато, но ведь это, считай, вся ее жизнь. Трудно было ожидать, что она захочет другой, новой. Что ей в сорок лет хватит на это воодушевления.

– … но мне кажется, что сейчас она счастлива, – закончила свою мысль Мария. – Герман любит ее и сына. Это очень много.

– Да, немало, – усмехнулась Татьяна Дмитриевна. – И Оля его любит. Не сына, это-то само собой, а Германа, – уточнила она с некоторым удивлением. – А вот это уже, учитывая, что она знает его чуть больше года, гораздо менее понятно.

Мария засмеялась. Ей было легко в этом доме, легко с сестрой, и когда она сидела на открытой, просторной, обнесенной ажурной деревянной решеткой веранде, то жизнь казалась ясной, как воздух бабьего лета, и было ей понятно, почему их с Таней отец любил этот тавельцевский дом.

За воротами послышался гул машины.

– Легок на помине, – сказала Татьяна Дмитриевна. – Явился семейство забирать. Соскучился за день!

– Он же тебе нравится, Таня, – заметила Мария.

– Ты права, стала я старая брюзга, – улыбнулась Татьяна Дмитриевна. И добавила почти смущенно: – Понимаешь… К Андрею-то Оля ровно относилась, спокойно. То есть она, конечно, была уверена, что это вот и есть любовь, но чувствовалось же, что она не по уши в него погружена. А теперь – ты глянь только.

Мария обернулась и посмотрела вверх, куда кивком указала сестра. У открытого окна второго этажа стояла Ольга. Не надо было долго вглядываться в ее лицо, чтобы понять, что означает сиянье, которым оно озарено, и не озарено даже, а подсвечено изнутри.

Ольга смотрела, как Герман открывает калитку и идет по аллее к дому.

– Да, – сказала Мария. – Это даже я вижу и сразу понимаю.

– Ты! – хмыкнула Таня. – Ладно бы я удивлялась – меня уже старость обязывает ничего такого не понимать. А ты-то у нас, считай, дитя, Олина ровесница.

– Я на полгода старше Оли, – улыбнулась Мария.

– Это что-то значит разве только в детском саду. Уже в школе становится все равно.

Ольгин муж поднялся на веранду.

– Здравствуйте, Татьяна Дмитриевна и Маша, – сказал он.

Приветствие прозвучало рассеянно. И таким же рассеянным был взгляд, которым Герман скользнул по лицам родственниц. Спустя мгновенье он уже снова смотрел только вверх, на окно, у которого стояла Ольга.

– Здравствуйте, Герман Тимофеевич. – Во взгляде Татьяны Дмитриевны изумление смешивалось с восхищением. – Что ж вы так долго не едете? Жена ваша уж все глаза проглядела в светелке.

Взгляд, который Герман перевел на тещу, стал более осмысленным. Потом он рассмеялся.

– Татьяна Дмитриевна! – сказал Герман. – Ну что поделаешь? Надо же хоть когда-то в жизни выглядеть наконец идиотом.

– Надо, – согласилась Татьяна Дмитриевна. – Вам обоим это отлично удается.

– Я раньше тоже иронизировал, – усмехнулся Герман. – Пока сам с этим не столкнулся.

– А вы знаете, что беседуете как блаженные? – спросила Ольга из окна, перегнувшись через подоконник.

– Мы и есть блаженные, – ответил Герман. – Я, во всяком случае.

– Я сейчас к тебе спущусь, – сказала Ольга.

И по тону, и по смыслу ее слов было похоже, что к этому заговору блаженства она присоединяется с удовольствием.

– Не надо. Я к тебе поднимусь.

Герман исчез за дверью дома. Ольга отступила в глубь комнаты и притворила окно.

– Вот так вот, – сказала Татьяна Дмитриевна. – Зря мы его с ужином ждали. Только ты напрасно проголодалась, Маша, а ему все равно.

– А вот и не зря вы ждали, – послышалось вдруг. – Я, например, голодный как волк. Так что большое спасибо вам скажу, если вы бедного путешественника накормите. Здравствуйте.

Эти слова донеслись из-за куста черноплодной рябины. Теперь, в октябре, она полыхала багровыми листьями так, что напоминала неопалимую купину. Может быть, поэтому явление из-за нее человека выглядело очень эффектно.

– Это вы путешественник? Христофор Колумб? – поинтересовалась Татьяна Дмитриевна, изучающе оглядывая неожиданного гостя.

– Нет, я посуху прибыл. Из Сибири.

– Уже интересно! А почему к нам?

– Да вообще-то я к Герману Тимофеевичу в клинику прибыл, – объяснил гость.

Мария едва сдержала улыбку. Учитывая, что Герман ветеринарный врач, визит человека в его клинику выглядит странновато. Впрочем, может быть, он коллега Германа и приехал в командировку.

– Что ж, проходите, – сказала Татьяна Дмитриевна. – Накормить путника – святое дело.

Пока она накрывала скатертью стол на веранде, Мария принялась носить из дому тарелки и столовые приборы, заодно разогревая жаркое, которое давно уже остыло, и перекладывая сметану из банки в глиняную мисочку.

Сметану, как и молоко, и яйца брали в ближней деревне. Всем этим – свежими продуктами, едой на воздухе – тавельцевская жизнь была похожа на провинциальную французскую, Марии привычную.

Жаркое наконец разгорелось. Мария переложила его из чугунка в глубокое обливное блюдо.

– Позвольте вам помочь, – услышала она. – А то, знаете, что-то мне не по себе стало.

Сибирский гость стоял в дверях кухни и смотрел на Марию слегка виноватым взглядом. Глаза у него были карие, крупные и блестящие, как свежеочищенные конские каштаны, от этого его взгляд тоже казался немножко конским, а потому чрезвычайно трогательным.

– Не по себе, но почему? – удивилась она.

– Ну как же? Явился не пойми кто не пойми откуда – и здрасте, сразу есть ему подавай. Меня, кстати, Геннадием зовут.

– Мария. Но это ничего плохого, что вы сразу будете есть, ведь вы голодны.

– Как вы говорите красиво, – с некоторым удивлением заметил он.

– Красиво? Я думаю, скорее не очень правильно.

– Почему?

– Потому что я французская сестра.

– А!.. Ну да.

Вряд ли он что-то понял из ее объяснения, но улыбнулся. Улыбка делала еще отчетливее обаяние, которым дышал весь его крупный облик. Да, он был очень крупный – не толстый, нет, а какой-то массивный.

Он взял у Марии из рук тяжелое блюдо, со стола – миску со сметаной и легко, без малейшего усилия, понес все это на веранду. Она пошла за ним. Из-за его широких плеч не видно было дверного проема.

– Давайте садиться, – сказала Татьяна Дмитриевна. – Молодоженов ожидать дело пустое, недолго и ноги с голоду протянуть.

Она вынула из большой плетеной корзины бутылку вина и протянула Геннадию. Оказавшись у него в руках, литровая бутылка стала похожа на детскую бутылочку, из которой поили Митю.

– Что ж, за знакомство, – сказала Татьяна Дмитриевна, когда сели за стол и Геннадий разлил вино по бокалам.

– Я вообще-то и не представился еще, – сказал он. – Ну, давайте выпьем – потом.

Выпили. Мария положила всем жаркое.

– Я к Герману Тимофеевичу медведя привез, – объяснил Геннадий, кладя себе на колени большую белую салфетку.

– Вы зверолов? – поинтересовалась Татьяна Дмитриевна.

– Да нет. И медведь-то не медведь еще, а так, медвежонок. Подросток. Его охотники подстрелили маленько, а потом пожалели, не добили.

– Ужасно! – поежилась Мария.

– Что не добили?

– Что стреляли в маленького медведя. Впрочем, хотя бы и в большого.

– В больших-то как же не стрелять? Лето жаркое было, еды в тайге нету, они и бродят по деревням. Да и на городские окраины выходят, в мусорных баках роются. То ли еще зимой будет! Жиру не нагуляют, в спячку не уйдут – наплачемся с ними. Ну вот, у нас-то в Иркутске медведя этого девать некуда, живой он никому не нужен. А тут договорились, чтоб в цирк его – сообразительный он вроде, готовый артист. Только подлечить сначала надо. Связались через Фонд дикой природы с зятем вашим – он взялся. А в Москву везти оказалось некому, вот меня и попросили. Так что путешествие мое объясняется просто.

Почему везти медведя в Москву попросили именно Геннадия, было все-таки непонятно. Но для того, чтобы вместе поужинать, знать это было в общем-то и не обязательно. Он был легок в общении, и Мария полагала, что этого вполне достаточно. Взглянув на сестру, она поняла, что та считает ровно так же.

Герман и Ольга спустились наконец на веранду. Их лица дышали волнением и счастьем.

– Садитесь, – сказала Татьяна Дмитриевна. – Пока жаркое опять не остыло.

– Мы не будем ужинать, мама. – Ольга улыбнулась непонятно чему. Впрочем, состояние блаженства, в котором она постоянно пребывала, и не предполагало никаких объяснений. – Митя уснул – мы поедем к себе.

– Как знаете, – пожала плечами Татьяна Дмитриевна. – Может, хоть вы поужинаете, Герман Тимофеевич? Оля ведь целый день здесь, дома у вас наверняка есть нечего.

– Спасибо, – сказал Герман.

– Спасибо – да или спасибо – нет? – усмехнулась теща.

– Спасибо, что предложили. – Он снова посмотрел на жену и спросил: – Я несу Митю?

Ольгины необычные, непонятно какого цвета – сиреневые, что ли? – глаза ярко блеснули, едва лишь их коснулся его взгляд.

– Да, – сказала она. И зачем-то повторила: – Да, – но уже с совсем другой интонацией.

Вероятно, эта интонация что-то значила для них, между ними – Герман переменился в лице, когда она произнесла это коротенькое слово.

«Он никогда раньше не был счастлив, – смущенно отводя взгляд от его переменившегося, побледневшего лица, подумала Мария. – Ему, вероятно, лет пятьдесят, а он впервые счастлив. Как это прекрасно и как грустно!»

Она не знала, чего больше в том, что так явственно, у всех на глазах переживает сейчас этот сдержанный, суховатый на вид мужчина. Красота его чувств была равна их трепетности и тревоге.

Герман ушел в дом. Слышно было, как он поднимается по лестнице наверх, за сыном. Ольга секунду прислушивалась к звуку его шагов, а потом ушла вслед за ним. Она не хотела проводить без него ни одной минуты, которую можно было провести с ним; это было так понятно, как если бы она сказала об этом вслух.

– Сомнамбулы, – вздохнула Татьяна Дмитриевна. – Как они за младенцем присматривают, не понимаю. Хотя вообще-то у таких вот влюбленных сомнамбул это каким-то загадочным образом неплохо выходит. Взять хоть Северину – то же самое. И стихи вдобавок.

Севериной звали юную жену Ивана, сына средней сестры Нелли. Сама Нелли недавно переехала в Иерусалим к Иванову отцу, с которым рассталась в первой своей молодости, – тогда думалось, что навсегда, но жизнь рассудила теперь иначе.

Узнав о Неллином отъезде, Мария подумала, что в характере всех Луговских таятся самые разные непредсказуемости. Взять хоть Олю, хоть Нелли, да хоть бы и Таню, родившую когда-то дочь от мужчины, который был ее неудавшейся первой любовью.

Исключением явно была только она, французская сестра. От остальных представителей фамилии, при всей их надежности и основательности, можно было ожидать чего угодно.

Таким вот непредсказуемым виражом жизни Ивана как раз и была Северина. Как мог мужчина, на которого заглядывались все женщины без исключения, объехавший весь мир, обладающий редчайшей в этом мире профессией – Иван был океанологом, – в тридцать пять лет влюбиться в восемнадцатилетнюю детдомовскую девочку, неказистую, похожую на блеклого лесного эльфа, вдобавок пишущую непонятные стихи, вдобавок жившую в каком-то захолустье, – этого не понимал никто из его коллег и друзей.

Правда, семейство Луговских восприняло Иванов выбор как должное, потому что его результатом явился обожаемый всеми Данечка.

Двухлетний Данечка в сопровождении родителей отбыл три дня назад в Иерусалим, в гости к бабушке и дедушке, и теперь Татьяна Дмитриевна вела с Нелли ежедневные вдохновенные беседы по телефону о том, что «этот изумительный ребенок – вылитый дедушка, ты себе просто не представляешь, Таня, до чего они похожи!».

– Надолго вы в Москву? – спросила Татьяна Дмитриевна, поворачиваясь к Геннадию.

– Как получится, – пожал он плечами. – Конкретных планов нету. Похожу, погляжу столицу. Я тут лет десять назад последний раз был. Помню, впечатлился тогда. Вот, хочу восстановить впечатления.

– Ты тоже нуждаешься в московских впечатлениях. – Татьяна Дмитриевна посмотрела на Марию. – А мы тебя в деревне здесь держим.

– Что ты, Таня, – улыбнулась Мария. – Я видела очень многое в Москве, ведь Ваня возил меня и все мне показывал. И потом, мне так хорошо с вами, что у меня совсем нет скуки в Тавельцеве. И потом, я ведь и сама много времени провожу в своей деревне, значит, мне нравится деревенская жизнь.

Своей деревней Мария называла городок Кань-сюр-Мер на Французской Ривьере, где она обычно проводила лето и осень.

Старый дом в Кань-сюр-Мер принадлежал родителям ее мамы. Ощущение ровного и свободного одиночества, которое Мария так любила, знакомо встречало ее там в каждый приезд.

– Да, у тебя в деревне хорошо, – кивнула Татьяна Дмитриевна. – Мне даже уезжать не хотелось. На Ривьере и мое ведь детство прошло, – объяснила она Геннадию, который слушал ее с явным интересом. – Только за тридцать лет до Машиного. Папа в тридцать втором году получил место в Ницце. И вот мы с ним и с мамой моей – у нас с Машей мамы разные – весь Лазурный Берег тогда пешком обошли, и до сих пор у меня все это в памяти стоит яснее, чем многие скучные подробности моей взрослой жизни.

– Если хотите, можем вместе по Москве погулять. – Геннадий посмотрел на Марию. В его каштановых глазах светилась доброжелательность. – Я, конечно, мало что тут знаю, но ориентируюсь вообще-то везде хорошо. Что захотим, все найдем.

– Спасибо, – улыбнулась Мария. – Я с удовольствием прогуляюсь с вами по Москве.

Татьяна Дмитриевна взглянула на нее с легким удивлением, но тут в дверях показались Ольга и Герман со спящим Митей на руках, и она ушла провожать их к воротам.

– Вы правда не против со мной Москву посмотреть? – спросил Геннадий.

– Но зачем я стала бы говорить неправду? – удивилась Мария.

– Тогда скажите свой телефон, ладно? Я позвоню, и договоримся. Я прямо завтра позвоню, – с детской какой-то поспешностью добавил он. – Устроюсь только – и сразу.

– Вы еще не знаете, где будете жить? – уточнила Мария.

– Это я разберусь, не беспокойтесь. Говорите, я записываю.

Он достал из кармана телефон, записал номер, который она ему продиктовала. Номер был парижский – сообщать всем, кто мог ей позвонить, что у нее некоторое время будет московская телефонная карта, Мария находила слишком хлопотным.

– До звонка, – сказал Геннадий. – Я тоже пойду. Герман Тимофеевич меня до электрички обещал подбросить.

Он пошел по аллее к воротам. Мария смотрела ему вслед. Он шел чуть вразвалочку, как моряк. Или как охотник? Может, он правда охотник и именно так ходит по тайге? Смотреть, как он идет, было приятно.

У самых ворот Геннадий обернулся. Он не помахал рукой, не произнес ни слова – просто остановился и посмотрел на Марию. Даже издалека видны были его блестящие конские глаза. Впрочем, может быть, ей это просто показалось.

Глава 6

– Теряюсь я с вами, Марья Дмитриевна. Теряюсь и робею.

Гена подал ей руку, и они спустились по лесенке к самой воде Патриарших.

– Но почему? – спросила Мария. – Может быть, вам не надо называть меня по отчеству? Вероятно, это вас и смущает. А мне это, уверяю вас, совсем не нужно. Я к такой торжественности не привыкла.

– Да я-то привык. – Улыбка у него была открытая и такая же обаятельная, как взгляд. – Я же валенок сибирский. У нас не принято взрослого человека без отчества звать, неуважительно это. А теряюсь я с вами не потому.

– Но почему же?

– Человек вы особо тонкий. Поневоле подумаешь: то ли я сказанул, обидел, может?

– Вы ничем меня не обидели, – улыбнулась Мария. – Оставьте эти мысли, Гена. Мне очень легко разговаривать с вами и видеть с вами вместе Москву. Знаете, я приезжаю уже в третий раз, но только теперь мне кажется, что я начинаю немножко привыкать к ней. Папа рассказывал мне о Москве, но увидеть самой, конечно, совсем другое.

– Это да, – согласился Гена. – Я вот, например, от Москвы тоже робею, почти как от вас. Как-то вроде бы суетиться начинаю, сам замечаю даже. Но нравится она мне, Москва! Размах, свобода. Кажется, все у тебя получится. Конечно, иллюзия это.

– Но почему же иллюзия?

– А что я такого уж особенного могу, если вдуматься? Что и все. И у всех, наверное, голова кружится, когда первый раз в Москву попадают. А потом максимум что у большинства выходит – охранниками устроиться.

– Да, в Москве как-то много охранников, – согласилась Мария. – Мне это странно. Где только есть какая-нибудь дверь, там сидит возле нее взрослый мужчина или даже молодой. Но что же он думает о своем будущем?

– О будущем у нас вообще мало кто думает, – усмехнулся Гена. – Не привыкли.

– Почему?

– Такая жизнь была. Да и теперь осталась.

– Извините.

– За что? – удивился он.

– Я не должна оценивать здешнюю жизнь. Ведь я ее совсем не знаю. И вообще, оценивать человеческую жизнь со стороны – это очень холодно и нехорошо. Это можно только сердцем делать, я думаю.

Гена засмеялся.

– Так ведь, Марья Дмитриевна, никакого сердца не хватит, – сказал он. – На всех-то! Говорю же, тонкий вы человек. Не устали?

– От чего? – не поняла Мария. – От того, что тонкий человек?

– Что с утра с самого гуляем. У меня и то ноги уже гудят, представляю, как у вас.

– Нет, ничего, – покачала головой Мария. – Я люблю ходить пешком. Наверное, это у нас семейное. Таня тоже любила, когда была моложе. И Нелли, средняя наша сестра, говорит, что они с мужем уже половину Израиля пешком обошли. Но мне кажется странным гулять одной, и я рада, что вы составили мне компанию.

– Да, хорошая у вас семья, – сказал Гена. – А пирожки у Татьяны Дмитриевны – это что-то! Ешь, и прямо в душу они катятся, ей-богу.

– Пирожки я, к сожалению, не умею, – улыбнулась Мария. – Но это было бы и глупо, печь пирожки для себя одной.

– А вы не замужем?

– Нет. Никогда не была.

– Что так? – удивился Гена. И тут же добавил: – Извините, конечно.

– Вам незачем извиняться. Здесь нет ничего болезненного. Мне не хотелось замуж, и я не выходила. Я всегда воспринимала это спокойно.

Мария чуть не сказала, что просто прислушивалась к своему сердцу и разуму, но все-таки не стала об этом говорить. К чему сообщать такие подробности совершенно постороннему человеку, случайному спутнику по городской прогулке?

«Почему мне вообще пришло в голову говорить с ним о своем одиночестве? – недоуменно подумала она. – Это так странно!»

Мария всегда чувствовала вокруг себя что-то вроде линии, проведенной замкнуто, завершенно. Жизнь ли так распорядилась помимо ее воли, сама ли она так для себя решила, неизвестно, но линия эта была вокруг нее всегда. Вот только никогда Марии не приходило в голову делиться с кем бы то ни было этим своим странным ощущением.

Она подняла голову и посмотрела на Гену недоуменным взглядом.

Его встречный взгляд был полон спокойной доброжелательности, которая так расположила ее к нему с первой же минуты знакомства.

– Может, пообедаем? – предложил он. – Вы не смущайтесь, скажите. А то, знаете… – Он улыбнулся своей прекрасной широкой улыбкой. – Мне ведь самому неловко предлагать. Подумаете: вот обжора, ни прогулки ему не надо, ничего!

Мария засмеялась. Недоумение исчезло, как будто и не было его.

«Какой чудесный человек!» – подумала она.

А вслух сказала весело:

– Гена, я ужасно голодна. Кажется, я съела бы сейчас даже ту ужасную сосиску с кетчупом, которую мы видели, когда шли к Патриаршим.

– Сосиской-то незачем травиться, – сказал он. – А вот за углом я кафе видел – можно туда.

– За углом – это в Ермолаевском переулке? – уточнила Мария.

– Я название не знаю. Вон там.

Он указал рукой.

– Да, это Ермолаевский, – сказала Мария. – Там все и жили до войны – мой папа, его первая жена и Таня. В том доме, где арка с решетчатыми воротами, вы видите?

– А теперь там что? – с интересом спросил Гена.

– Теперь та же квартира, но в ней редко кто-нибудь бывает. Потому что Таня живет в Тавельцеве, Оля с Германом – в его доме, это совсем рядом с Тавельцевом, в Денежкино. А Олина дочь Нина сейчас у меня в Париже.

– Разбросала вас жизнь. – Гена покрутил головой. – Так судьба закрутила – с ходу и не разберешь, что к чему.

– Возможно, со стороны это выглядит сложным, – сказала Мария. – Но когда жизнь происходит, то есть просто течет, тогда все кажется естественным.

– Пойдемте, Марья Дмитриевна. – Гена согнул руку бубликом. – Вы, я смотрю, побледнели даже. Проголодались, так ведь?

– Так! – Мария просунула свою руку в этот бублик и снова засмеялась. Она никогда, даже, наверное, в детстве не смеялась так много и беспечно. – Я могу сейчас съесть… съесть…

– Слона? – подсказал Гена.

– Нет, слона нет, это просто невозможно представить, как я стала бы есть слона. Но огромную тарелку какого-нибудь салата – точно.

В маленьком кафе на углу Ермолаевского переулка слона, конечно, не было. И людей почти не было – стояла тишина.

– Наверное, это дорогое кафе, – заметила Мария.

– Почему вы так решили?

– Потому что в обеденное время здесь мало людей. И совсем нет молодежи. В Париже молодежи нет в тех кафе, где дорого.

– Ну, тут-то не Париж, – усмехнулся Гена. – У нас молодежь гуляет не по-детски. Тем более в Москве. Москва, Марья Дмитриевна, она ведь у всей России под горой – отовсюду в нее деньги катятся.

Они сели за столик у окна. Пруд был виден ясно, воздух дрожал над ним осенним золотом. Наверное, от этого Марии казалось, что душа ее дрожит и трепещет тоже. Да, конечно, от этого.

– Осень в Москве так же хороша, как в Париже, – сказала она, переводя взгляд на Гену. И тут же смутилась: – Я стала говорить банальности.

– Вас можно сутки напролет слушать.

Выбрали куриную лапшу, картошку с грибами; меню в этом кафе оказалось домашнее. Когда Мария сказала об этом, Гена кивнул:

– Да, надо было поинтереснее поискать. Домашнюю-то лапшу вам и сестра готовит, наверное.

Мария об этом не думала, но то, что он, оказывается, не просто зашел в кафе, потому что захотел есть, но думал о том, чтобы доставить ей удовольствие, показалось приятным. И не просто приятным – она снова почувствовала что-то вроде смущения.

Это было странно. Мария давно уже заметила главную разницу между отношением французских и русских женщин к тому, что мужчины оказывают им внимание. Когда Таня гостила у нее в Париже, они даже обсуждали эту разницу.

Если в глазах француженок внимание мужчин выглядело безусловно приятным, но в общем-то естественным, то русских женщин оно буквально потрясало. Создавалось впечатление, будто все они сознают в себе какую-то необъяснимую неполноценность, а потому не ожидают, что могут кому-то понравиться.

Те же из русских женщин, которые подобной неполноценности в себе не сознавали – Мария знала многих в русском Париже и могла об этом судить, – производили неприятное впечатление своей демонстративной самоуверенностью, за которой тоже угадывалось что-то ущербное.

Но в себе Мария этой русской странности не чувствовала никогда. Мужчины обращали на нее внимание часто, и это казалось ей естественным. Когда она оценивала свою внешность словно бы сторонним взглядом, то понимала: красавицей она считаться, разумеется, не может, хотя бы потому, что в ней нет ничего яркого, но утонченность ее черт, скорее всего, привлекательна.

К тому же мама была права, когда говорила, что у Мари врожденное чувство стиля, а потому мужчинам приятно находиться в ее обществе.

В общем, удивляться тому, что мужчина смотрит на нее смущенным и восхищенным взглядом, ей не приходилось ни в молодости, ни в зрелые годы.

И вдруг вот сейчас, сидя у окошка, за которым сияет гладь московского пруда, она то и дело отводит взгляд от карих Гениных глаз и при этом сознает, что ей хочется смотреть в них снова и снова… А от чего такая странность, непонятно.

Они пообедали почти в молчании. Перебрасывались лишь незначительными фразами, какими перебрасываются люди, случайно оказавшиеся за одним столом и познакомившиеся непосредственно за обедом. Но при этом Мария не чувствовала случайности ни в чем, что с нею сейчас происходило, и не понимала, почему не находит слов, чтобы сказать об этом Гене.

В отличие от еды, кофе оказался безвкусным.

– Кажется, в Москве вообще нет хорошего кофе, – сказала Мария. – Я еще в прошлый раз это заметила и поэтому купила его теперь в Париже. И, представьте, забыла в московской квартире! Это было в тот день, когда мой племянник Ваня, сын моей сестры Нелли, привез меня из аэропорта сюда, в Ермолаевский переулок, – пояснила она. – Так что в Тавельцеве парижский кофе до сих пор никто еще не попробовал.

– А что ж потом забрать не заехали? – пожал плечами Гена. – Германа Тимофеевича попросили бы, у него же тут рядом клиника.

– Я просто забыла про этот кофе. Думаю, от волнения. Я всегда волнуюсь, когда встречаюсь с родными.

– Непростая вы женщина, – покачал головой Гена. – Тяжело вам по жизни, наверное.

– Нет, что вы, – улыбнулась Мария. – Моя жизнь нисколько не тяжела. Мне кажется, по сравнению с тем усилием, которое каждую минуту приходится прилагать для вашей жизни здесь, наша жизнь во Франции вообще не слишком трудна. Но, правда, может быть, все дело только в том, что для французской жизни требуется совсем другое усилие, и оно привычное для меня.

– А какое усилие? – с интересом спросил Гена.

Мария с самого начала заметила вот этот постоянный интерес к жизни, который чувствовался и во взгляде его, и в голосе, и во всем облике. И этот интерес тоже был ей приятен в нем. Ей все было приятно в нем, в едва знакомом человеке – как удивительно!

– Я затрудняюсь точно объяснить, – сказала она. – Быть может, это просто терпение. Да, наверное, это так. Мы терпимее относимся к необходимости выживать. Не боимся выживать. Не ждем, что кто-то нам поможет. Надеемся только на себя, на свою работу, на свой банк, в конце концов. Но, мне кажется, сами ситуации, в которых нам приходится проявлять это свое терпение, гораздо более предсказуемы, чем у вас.

– Да уж, что у нас тут жизнь непредсказуемая, это точно, – хмыкнул Гена. – Ну так ведь это ж хорошо. Пока молодой, во всяком случае. Как в поезде едешь – впереди все новое и новое. Интересно!

– Я и не жалуюсь, – снова улыбнулась Мария.

– Когда кофе на дачу отвезете, пригласите меня в гости. – Он улыбнулся в ответ. – Буду потом в Сибири рассказывать, что настоящий парижский кофе пил.

– Но для этого совсем не обязательно ехать в Тавельцево! – воскликнула Мария. – Ведь этот кофе здесь, всего в квартале отсюда. Мы можем просто пойти и выпить его сейчас. В квартире, конечно, есть кофеварка или что-нибудь, чтобы сварить.

Эта простая мысль почему-то так взволновала ее, что она даже стала говорить сбивчивыми, торопливыми и в то же время громоздкими, неловкими фразами.

– Получается, в гости напросился…

– Нисколько не напросились. Мне будет приятно выпить с вами кофе. Пойдемте?

Гена кивнул. Его глаза блеснули при этом, как блестят под дождем каштаны в треснувшей кожуре.

В квартире стояла та тишина, которая всегда устанавливается в необитаемом жилище. Мария знала ее по своему дому в Кань-сюр-Мер. Если она приезжала туда зимой, то в первые минуты, даже в первый час ей казалось, будто дом не только необитаемый, но даже неодушевленный.

Пакет с молотым кофе лежал в плетеной сумке, которую Мария оставила на диване в гостиной. Она собирала эту сумку прямо перед выходом из парижской квартиры – складывала в нее все, о чем вспоминала в последние минуты. И вот пожалуйста, все-таки вышла с этой сумкой неловкость, до сих пор ее содержимое не попало к тем, кому предназначалось.

Ей вдруг показалось, что она думает о каких-то глупых вещах. Вернее, сама она вдруг показалась себе глупой, а еще вернее – как-то мгновенно поглупевшей.

– Я… сварю кофе, – этим вот неожиданным в своей глупости тоном проговорила Мария.

Кофейной машины в кухне не обнаружилось. Когда она насыпала кофе в турку, у нее дрожали руки.

Парижский кофе был слишком крупного помола, чтобы варить его по-турецки.

«Как мы станем его пить? Соринки будут липнуть к губам», – подумала Мария, глядя на собирающуюся на поверхности коричневую пенку, которая в самом деле была усыпана кофейными соринками.

Гена обнял ее за плечи. Его объятье было нежным и тяжелым. И губы… Марии показалось, они оставляют у нее на коже теплые дорожки. Как улитки, которые выползают после дождя на веранду ее приморского дома. Очень нежные улитки…

– Что вы со мной, Марья Дмитриевна, делаете, а? – тихо проговорил Гена.

Они целовались, пока что-то не зашипело у них за спиной и по кухне не разнесся запах горелого кофе. Мария на мгновенье оторвалась от Гениных губ и засмеялась.

– Что вы смеетесь? – спросил он, вглядываясь в ее глаза.

Его глаза были так близко, что в них хотелось окунуться, как в темные, с торфяной водой лесные озера. Когда Мария была маленькая, папа рассказывал ей про такие загадочные озера, которыми полны русские леса.

– Ничего, – сказала она, проводя ладонью по Гениной щеке. – Просто мы целовались и не заметили, как кофе убежал… Классическая любовь!

Глава 7

«Я впервые потеряла голову. И впервые счастлива. Оказывается, это так и должно быть. Как жаль, что я до сих пор об этом не догадывалась!»

Впрочем, как она могла бы догадаться об этом раньше? Для того чтобы это стало очевидным, нужен был он. То, что она испытывала теперь, было не счастьем вообще – все было связано именно с ним и только с ним вошло в ее жизнь.

– Знаешь, ведь я этого, наверное, просто боялась.

– Чего – этого?

Гена спросил не открывая глаз. Марии на секунду стало жаль, что он не открывает глаз, потому что его глаза нравились ей до замирания сердца.

– Вероятно, непредсказуемости, – сказала она. – Да, наверное. Непредсказуемости жизни. Я это понимаю, потому что привыкла осознавать свои чувства.

Это она объяснила со слегка оправдывающейся интонацией, хотя никогда прежде способность осознавать свои чувства не казалась ей предосудительной или хотя бы странной.

– А теперь не боишься?

Гена открыл глаза и искоса посмотрел на нее. Его голова так глубоко была погружена в подушку, что его взгляд был Марии еле виден. Но любовь все равно была в его взгляде явственна, ее ни с чем нельзя было перепутать.

– Теперь я об этом не думаю. Я вообще мало стала думать! – засмеялась она. – Вернее, о малом. А еще вернее – о главном. Ты знаешь, мир как будто бы прояснился вокруг меня. Из него ушло множество ненужных подробностей, он перестал дробиться на мелочи. Он весь стал состоять из очень крупных вещей.

Гена повернулся к Марии и, быстро притянув к себе ее голову, поцеловал в губы. Это не могло быть простой телесной страстью, потому что она, простая и телесная, только что была ими удовлетворена. А значит, это была любовь – та же, такая же, какую чувствовала сейчас и Мария.

– Ну что, встаем? – сказал Гена. – Белый день на дворе.

И, не дожидаясь ее ответа, сел на кровати и сразу же встал, подошел к окну, разбросал в стороны тяжелые шторы. Все это он сделал единым движением, сильным и вольным; Мария залюбовалась им.

Тело у него было тяжеловатое, может быть, даже грузное, но эта грузность нисколько не мешала ему двигаться легко, грациозно. Это в самом деле была грация сибирского медведя, во всяком случае, такое сравнение, пришедшее Марии в голову в первую же минуту, когда она увидела Гену, и теперь казалось ей точным.

Снежинки кружились за окном, приникали к стеклу, отшатывались, взмывали вверх и снова исчезали в сером небе. Мария следила за ними как завороженная, потому что на их живом, подвижном фоне стоял перед нею Гена.

– Мы поедем сегодня в Тавельцево? – спросила она.

– Как хочешь.

– Я не была там неделю. Но не хочу.

– Значит, не поедем.

– Может быть, Таня обижена на меня. За эту неделю были дни, когда я забывала ей даже позвонить.

Мария почувствовала, что у нее порозовели щеки, – она вспомнила, что это были за дни, как они их проводили…

Наверное, Гена тоже это вспомнил – он шагнул к кровати и вдруг быстро нырнул к Марии под одеяло. Она не ожидала этого и тихонько ахнула.

– Я ненадолго, не бойся, – шепнул он ей на ухо. – Поласкаю только.

Его ласки отличались от всех, какие она знала до сих пор. У нее не было мужа, но, конечно, были мужчины, которым она в разные годы отдавала часть своей жизни. Все они были утонченными людьми – других она не могла представить рядом с собой, – и утонченность в постели была ей так же необходима, как вечером в ресторане, куда заходили после премьеры в «Одеоне», пили шампанское, говорили о спектакле… У нее были прекрасные любовники, она не была обойдена мужскими ласками.

Но когда Гена развернул Марию к себе лицом, он сразу же положил ее на спину снова, подтянулся на ней повыше, всю ее накрыл собою… Она не смогла сдержать вскрик – ее тело наполнилось его силой, и наполнилось в одно мгновение, как будто он не накрыл ее собою, а ударил.

Все у нее внутри билось и вспыхивало, взлетало к горлу, туманило голову, да была ли у нее в эти минуты голова, что это вообще такое, зачем?..

Потом она почувствовала, что он опускается пониже, и не просто опускается, а одновременно становится частью ее – всего ее тела.

Да, они соединялись телами, конечно, это было так, конечно, хотя в реальности, наверное, это выглядело обыкновенно – мужчина и женщина сотрясаются в размеренных и одновременно лихорадочных, страстных движениях, и ходит над ними ходуном одеяло. Но не все ли равно, как это выглядит в какой-то там реальности, что это такое, реальность, да нет же ее и не было никогда!..

– Ну, Марья Дмитриевна!

Гена наконец сбросил одеяло, откатился в сторону и, взглянув на нее с другого края кровати, покрутил головой.

– Что?

Ей хотелось смеяться. Ей было так легко, так хорошо – ни на что другое она не была сейчас способна. Она и засмеялась, беспечно, как девчонка.

– Синяков тебе наставил, вот что! – Он засмеялся тоже. Они были счастливы одинаково. – Глянь-ка – и вот, и вот, и вот тут еще, на груди…

Мария скосила взгляд – никаких синяков у нее на груди не было. Она видела только его пальцы, короткие, широкие, сильные. В нем вообще было много силы, которая чудесным образом скрывалась за его обаянием. Еще ей почему-то казалось, что в нем немало наивности. Конечно, она не могла знать это наверняка, но ощущение было именно такое. Как много ей еще предстояло узнать о нем, и как же это было прекрасно!

– Ничего, – сказала она. – Если будут синяки, это ничего. – И добавила без всякой связи с предыдущими словами: – Я никогда не видела таких мужчин, как ты.

– Каких – таких?

– С такими… сочетаниями разных качеств. Даже мой папа, самый необыкновенный мужчина, которого я видела в жизни, был очень… как сказать… Однообразен? Нет, конечно, нет! Един? Да, наверное – един во всех своих проявлениях. А ты то такой, то совсем другой, и все равно это ты.

– Это мне не очень понятно, Марья. – Виноватое выражение мелькнуло в его каштановых глазах. – Потом я тебя понимать научусь. Уже в Париже, наверное. А пока любуюсь только.

Утонченности в нем не было совсем. Но его комплименты – вернее, те слова, которыми он заменял комплименты, – по сути своей были утонченны безусловно.

Им захотелось есть одновременно, и они стали одеваться, болтая.

– Ты отца-то хорошо помнишь? – спросил Гена, подавая Марии ее халат, который она не могла найти и который, оказывается, соскользнул за кровать.

– Конечно. Мне было пятнадцать лет, когда он умер. В его сознании, в его мире прошло все мое детство, началась моя юность. Я очень сильно его помню.

– Он ведь врачом работал?

– Да. Когда он был моложе, то оперировал. Но с возрастом, конечно, перестал.

– Почему – конечно?

– Потому что это было бы безответственно, оперировать, уже не имея необходимой реакции. Он консультировал в клинике. И говорил: это даже хорошо, что стало меньше работы – наконец у него появилось время на жизнь. На маму, на меня.

– У них же с мамой с твоей разница в годах большая была? – спросил Гена, завязывая пояс на своем длинном махровом халате.

– Тридцать лет.

– Ого! Последняя любовь?

– Нет.

– Не последняя? – засмеялся Гена.

– Не любовь. Мне кажется, их связывала не любовь.

– А что же?

Он посмотрел удивленно. Мария пожала плечами.

– Забота. Долг. Это с его стороны. А с маминой – восхищение. Она была из семьи католиков-аристократов, но, мне кажется, даже к Богу мама не относилась с таким благоговением, как к папе.

– Однако! – покрутил головой Гена. – Странный у них был брак. Извини, конечно, дело это не мое.

– Тебе не за что извиняться. В самом деле странный. Мама однажды сказала мне, что всю свою любовь папа отдал своей первой семье, вот этой, которая осталась в России. Но даже то, что досталось нам, это очень много, так она сказала.

Да, именно так. Мария ясно помнила тот день, когда это было сказано.

Глава 8

Мама остановила машину у садовой стены и потянулась. В плечах у нее при этом что-то тоненько хрустнуло, и она засмеялась.

– Становлюсь старой, – сказала мама. – А была уверена, что со мной этого не произойдет никогда.

– Ты не становишься старой, тебе еще только тридцать пять лет, – рассудительным тоном заметила Мари. И тут же с любопытством спросила: – А почему ты была уверена, что не сделаешься старой?

– Потому что твой отец всегда относился ко мне как к ребенку. И до сих пор так относится. Ну, если не совсем как к ребенку, то все-таки как к очень юному существу. Хотя дочке, которую я ему родила, завтра исполняется десять лет.

Дочка, которой завтра исполнялось десять лет, зажмурилась от удовольствия. День рождения у Мари был в мае. В этом году Пасха наступила поздно, поэтому он совпал с пасхальными каникулами, и его решили отпраздновать здесь, в Кань-сюр-Мер.

Узнав об этом, Мари обрадовалась невероятно. Нигде она не видела такой яркой весны! Глициния перевешивалась через садовую стену лиловыми, розовыми, белыми шапками, а бугенвиллеи казались разноцветным салютом, который взвился в воздух и каким-то непонятным образом остался висеть у людей над головами.

Мама стала вынимать из машины пакеты и коробки с продуктами. Она собиралась приготовить все сегодня, чтобы завтра, когда папа приедет утренним поездом, сразу сесть за праздничный стол.

– Открывай пока двери, – сказала она, протягивая дочери ключи.

Мари вставила самый большой ключ в замок тяжелой деревянной калитки. Ключ не хотел поворачиваться – возможно, заржавел за то время, что они не были здесь.

Мари обернулась, чтобы спросить маму, не надо ли чем-нибудь смазать замок. Мама как раз закрывала багажник «Ситроена», но Мари успела заметить в глубине багажника еще одну коробку, самую большую; ее мама почему-то не вынула. Прежде чем крышка багажника опустилась, Мари разглядела на коробке эмблему магазина из пассажа Гревен, и сердце у нее забилось так быстро, что даже дыхание занялось. Конечно, это кукольный дом!

С месяц тому назад, когда они с мамой гуляли по Большим Бульварам, их застиг дождь, и они забежали в этот пассаж. И вот там-то, в витрине под сводами галереи, прямо напротив входа в музей восковых фигур, Мари увидела это чудо.

Передней стены в кукольном доме не было, и можно было рассмотреть оба его этажа. На первом располагалась гостиная с крошечным камином, который, не исключено, можно было даже топить – во всяком случае, выглядел он совершенно настоящим. Миниатюрная мебель в гостиной была сделана из розового дерева, диван обит золотым шелком, а на окнах этой удивительной комнаты висели шторы с золотистыми кистями. На втором этаже была спальня с кроватью, застеленной голубым кружевным покрывалом. И зеркало в этой спальне было, и стояли перед ним на туалетном столике всевозможные флаконы и коробочки, а в один флакон, который едва можно было разглядеть, было даже что-то налито, наверное, духи…

Мари тогда напрочь забыла, что ей скоро исполнится десять лет, что она уже взрослая, ходит в лицей, читает Мопассана и обсуждает потом с папой, почему у Жанны де Во оказалась такая скучная жизнь… Красота этого кукольного дома заворожила ее совершенно, как маленькую девочку! И чтобы уж совсем ее ошеломить, в той же витрине пассажа были выставлены куклы, для которых дом и предназначался, – маленькие принцессы с золотыми волосами.

Она тогда стояла перед витриной так, словно остолбенела. А сейчас, при мысли о том, что этот дом может принадлежать ей, Мари вообще чуть сознания не лишилась.

– Что там? – спросила мама, захлопывая багажник. – Не открывается?

Она взяла в каждую руку по пакету и подошла к калитке.

– Д-да… Кажется… – пробормотала Мари.

Мама поставила пакеты на мостовую и, взяв у дочки ключ, отперла замок. За те несколько секунд, которые ей для этого понадобились, Мари успела прийти в себя.

– У тебя всегда получается! – сказала она. – А у меня этот замок никогда не открывается с первого раза. Почему?

– Потому что я здесь выросла, – улыбнулась мама. – Это ты у нас парижанка, а для меня Париж до восемнадцати лет был городом вавилонского столпотворения.

Историю о том, что произошло, когда маме, то есть тогда еще не маме, исполнилось восемнадцать лет, Мари знала с детства. Папа, то есть тогда еще тоже не папа, конечно, – приехал в Кань-сюр-Мер зимой, в межсезонье, и хозяйка пансиона, где он остановился, сказала ему, что девочка из дома напротив недавно похоронила родителей, и вот уже неделю никуда не выходит, и хотя на встревоженные расспросы соседей отвечает, что все у нее хорошо, но они же понимают, что это не так.

У Мари было живое воображение, и она с ужасом представляла, какое одиночество и отчаяние чувствовала восемнадцатилетняя Моник де Ламар в по-зимнему безлюдном приморском городке, в сплошной промозглой стылости старых каменных стен, вдобавок больная – у нее уже начался тяжелый бронхит, – и какое чувство охватило ее, когда отец встал на пороге этого дома и спросил: «Не могу ли я вам помочь, мадемуазель? Я врач, а вы, мне кажется, не совсем здоровы».

Папа всегда сразу понимал, что кому-то плохо. И одновременно с этим пониманием, если еще даже не раньше, думал, чем может помочь. Да, конечно, он был врачом, но дело было даже не в этом. Мари охватывала гордость, когда она думала о нем. Таких, как ее папа, больше нет на свете!

– Возьми пакеты, Мари, – сказала мама, открывая калитку. – И поторопись, если хочешь, чтобы я успела испечь торт.

Конечно, Мари этого хотела. Но история про мамино знакомство с папой вспомнилась ей так ярко, когда они вошли в этот дом – в тот самый дом, – что она спросила:

– Мама, а папа сразу в тебя влюбился? С первого взгляда?

Мама остановилась. Мари на секунду показалось, что она вздрогнула. Правда, когда мама заговорила, ее голос прозвучал ровно, но Мари была проницательна, и ее трудно было обмануть.

– Я не думаю, что бывает любовь с первого взгляда, – сказала мама. – И потом, я в тот вечер была жутко больна, у меня распух нос, слезились глаза, и я видела все вокруг очень смутно. А спрашивать потом у мужа, с какого взгляда он в меня влюбился, – согласись, дорогая, это было бы глупо.

«Она не хочет мне что-то говорить, – подумала Мари. – Но почему?»

Впрочем, выспрашивать у мамы то, что она не хотела рассказывать сама, Мари не стала. Она с раннего детства знала, что делать это нельзя. А сейчас, когда она выросла настолько, что начала осознавать свое поведение, словно бы со стороны себя видеть ясным и здравым взглядом, – ей стало казаться, что такая вот сдержанность была в ней не то что с детства, а еще даже и раньше; вероятно, она с этим родилась.

Они прошли через небольшой, вымощенный каменными плитами внутренний дворик. Плитам было столько же лет, сколько и дому – четыреста. Они блестели, словно отполированные, и во время дождя по ним можно было скользить, как по льду. Мари частенько так и делала, это было очень весело.

Мадам Бежар, соседка, исправно поливала цветы, и они встречали теперь хозяев веселыми взглядами. Да, Мари всегда казалось, что цветы не просто растут в каменных вазах или в подвесных кашпо, а смотрят на людей и что-то о них думают, оценивают их поступки. Она додумалась до этого сама, после того как мама сказала ей, что Бог видит все, что делают люди! Ведь, чтобы видеть, надо же ему откуда-то на людей смотреть? Вот он и смотрит из цветов, они – как будто его глаза. А ночью, может быть, он смотрит из звезд, а зимой из снежинок. Да мало ли откуда он может смотреть – отовсюду!

Мама открыла входную дверь, и они вошли в дом. Пока мама возвращалась за оставшимися у калитки свертками и пакетами, Мари привыкала к дому. Это всегда бывало так, когда они приезжали из Парижа в Кань-сюр-Мер, и ей было понятно, почему: дом ведь тоже живой, как и цветы, а значит, без людей он жил своей отдельной жизнью, к которой им теперь следует привыкнуть.

Впрочем, на этот раз времени на такие вот неясные размышления не было. Мама сразу принялась готовить, а Мари – помогать ей. По дороге они остановились на площади, где по утрам всегда бывал рынок, и купили зелень; ее Мари и мыла теперь в большом сите.

Мама тем временем сбивала в фаянсовой миске яичные желтки и сахар для торта. А в углу кухни стояла еще одна миска – с серебристыми сардинками. Старый месье Кристоф принес их сразу, как только увидел, что ставни дома уже открыты.

Мамина семья покупала у него свежую рыбу, еще когда и мама была ребенком, и месье Кристоф – самым молодым рыбаком в Кань-сюр-Мер.

Сардинки предстояло почистить и приготовить. А готовить так быстро и легко, как мама, Мари не умела, поэтому она полностью погружена была в свое занятие – в мытье салатных листьев.

– Я не хотела бы, чтобы у тебя внутри оставалось что-то невысказанное, – вдруг сказала мама. – Не стоит держать в себе вопросы, лучше задать их прямо.

– Какие вопросы? – спросила Мари. Но тут же поняла, что глупо делать вид, будто она не понимает, что мама имеет в виду, и проговорила: – Да, я не решалась…

– Ну так решись. О чем ты хотела меня спросить?

Мама смотрела на нее своим прямым внимательным взглядом. Мари любила этот взгляд – он казался ей не просто внимательным, а еще и очень красивым. Она вообще любила маму и гордилась, когда кто-нибудь говорил, что они похожи. Этого невозможно не заметить! Мама брюнетка с серыми глазами, и Мари тоже. И может быть, когда Мари вырастет, то научится делать все не медленно и рассеянно, как сейчас, а так же быстро и элегантно, как мама. Ну конечно, она научится не быть рассеянной, ведь мама наделила ее ясностью разума.

Это папа так про них с мамой говорит, а значит, так оно и есть, потому что папа умнее всех на свете.

Впрочем, что это такое, ясность разума, Мари понимала не очень. Разве разум может быть каким-то другим, а не ясным?

– Так о чем? – повторила мама.

Наверное, ей показалось, что Мари все еще не решается спросить. Но это было совсем не так.

– Я хотела узнать, почему ты думаешь, что папа не влюбился в тебя с первого взгляда, – сказала Мари. – Знаешь, мама, мне показалось, что ты думаешь, будто он вообще в тебя не влюблялся. Мне показалось или ты правда так думаешь?

– Я правда так думаю, – сказала мама.

Мари оторопела. Она ожидала, что мама возразит ей, может быть, даже рассмеется, скажет, что у нее в голове, как обычно, крутятся странные фантазии. И вдруг – такой ответ…

– Но, может быть, тебе просто показалось? – пробормотала Мари.

И сразу же поняла, что это глупое предположение. Мама и папа женаты уже семнадцать лет – Мари родилась у них не сразу. И, конечно, они знают друг друга даже лучше, чем каждый из них знает самого себя.

Впрочем, и свою дочь мама знала не хуже, чем себя.

– Ты разумная девочка, Мари, – сказала она. – Мне кажется, ты не из тех, кто не решается увидеть очевидное из-за страха перед жизнью.

– У меня нет страха перед жизнью, – кивнула Мари.

– Вот именно. Поэтому я думаю, что ты правильно меня поймешь. Когда мы познакомились с твоим папой, он был погружен в глубокое горе. Его русская семья, жена и дочь, остались в СССР, и он не знал даже, живы ли они, но понимал, что, во всяком случае, никогда их не увидит.

Конечно, Мари знала, что у папы в молодости была другая семья и что она осталась в России. Но почему так получилось, папа никогда не говорил, и она не расспрашивала об этом ни его, ни маму. Может быть, потому, что та его русская дочка была теперь даже не просто большая, а совсем взрослая – однажды Мари высчитала, что ей должно быть уже больше тридцати лет, – и эта разница между ними казалась ей не просто разницей в годах, а настоящей пропастью. Да и Россия была чем-то вроде другой планеты… В общем, она никогда не думала, что на отношения ее родителей как-нибудь влияет папина прежняя русская семья.

– И вот в этом состоянии глубокого горя, – продолжала мама, – он познакомился со мной. А я до знакомства с ним была просто наивная девочка, которая с рождения считала, что мир устроен исключительно разумно и оптимистично, и которую даже война в этом не разубедила. И вдруг эта девочка осталась одна, потому что ее родители умерли, будто в страшной сказке, в один день. Они умерли от пневмонии, – напомнила мама.

– Я знаю, – кивнула Мари.

– Одним словом, я была растеряна и подавлена, и папа сразу это почувствовал.

– Ты думаешь, что он только пожалел тебя, а не полюбил? – спросила Мари.

– Не только. Конечно, он умеет сочувствовать, как немногие умеют. Но по отношению ко мне тогдашней… Он почувствовал, что я так же одинока, как он, в этом было все дело. Да, у меня остались родственники, но это была всего лишь дальняя родня из двух семейств, к которым принадлежали мои покойные родители, и дальняя не столько даже по крови, сколько по душе. Никого близкого у меня не осталось, и когда я это осознала, то меня охватило такое отчаяние, словно вместо сердца у меня в груди пропасть. И точно такая же пропасть была в груди у него. Вот и все. – Мама улыбнулась. – Когда он сказал мне, что если бы мог пойти со мной к алтарю, то сделал бы это, – был вечер, я только что поправилась после бронхита, мы впервые вышли прогуляться вдвоем к пирсу, – я не знала, что на это ответить.

– Почему? – спросила Мари. – Потому что хотела непременно пойти к алтарю?

Несмотря на потрясение, которое вызвали в ее душе мамины слова, она спросила об этом с любопытством. Как интересна, оказывается, была жизнь ее родителей! А ей-то казалось, что у них все обыкновенно…

– Не только поэтому, – ответила мама. – Я ничего тогда не понимала в жизни, и мне казалось, что людей может соединить только неземная любовь, а если такой любви нет, то им не надо быть вместе.

– Но разве это не так?

Сама Мари думала именно так, и ей было непонятно, почему сейчас мама говорит о себе тогдашней с почти снисходительной улыбкой.

– Ты думаешь точно так же, как я тогда. – Все-таки мама угадывала ее мысли без усилия, хотя все школьные подружки говорили, что по лицу Мари невозможно догадаться, что у нее в голове. – Видно, так и должна думать девочка. Что ж, надеюсь, жизнь у тебя сложится не менее счастливо, чем она сложилась у меня. Нет, моя дорогая, не только неземная любовь соединяет людей на земле. Если они чувствуют, что вместе им по каким бы то ни было причинам лучше, чем порознь, то это немало. Очень немало! Именно это я и поняла в ту ночь, которую провела в раздумьях. Я знала, что твой отец вряд ли влюблен в меня, хотя бы потому, что пора его сильных чувств прошла. И не знала, влюблена ли в него сама. Я была тогда слишком подавлена одиночеством, чтобы переживать такое романтическое чувство, как влюбленность. И никогда оно не связывалось в моем сознании с таким взрослым мужчиной, как он. Да что там взрослым – он казался мне тогда просто старым! Я ведь была обыкновенной веселой девчонкой и в качестве объекта для влюбленности могла себе представить только мальчишку-одноклассника, но никак не ровесника своего покойного отца.

– Тогда почему ты уехала с ним в Париж? – затаив дыхание спросила Мари.

Почему в Париж – это было ей вообще-то понятно: в таком маленьком городке, как Кань-сюр-Мер, на такую семью, как у ее родителей, даже и сейчас смотрели бы косо, а двадцать с лишним лет назад… Трудно представить, что мама с папой смогли бы здесь остаться.

– Не знаю. – Мама развела руками. – Наверное, Бог меня направил, другого объяснения у меня нет. Утром твой папа зашел ко мне проститься за час до поезда. И я сказала, что готова поехать с ним.

– Но как же вы успели на поезд? – спросила Мари. – Ведь ты должна была собрать вещи!

И сразу же поняла глупость своих слов. Мама улыбнулась.

– Мы уехали вечерним поездом, – сказала она. – А днем я пошла к кюре, чтобы спросить его совета.

– А папа? – спросила Мари. – Он пошел с тобой? Но ведь он же совсем не ходит в церковь.

– Да, его отношение к церкви выглядит в моих глазах сложно, хотя я знаю, что в Бога он, как бы там ни было, верит. Но все-таки к кюре я пошла одна.

– А о чем ты хотела его спросить?

– Я хотела… Ведь мы не могли обвенчаться и не могли даже заключить брак в мэрии, потому что твой отец был обвенчан со своей первой женой. Он ничего не знал о ее судьбе, и по всем законам, божьим и человеческим, это означало, что он женат. Поэтому я не понимала, чем будет моя жизнь с мужем, и будет ли он мне мужем вообще. Мне необходимо было знать, что такое будет наш брак перед Богом. Кюре был тогда у нас в Кань-сюр-Мер совсем старенький, он венчал еще моих родителей и крестил меня.

– И он разрешил тебе уехать с папой?

– Он знал меня с рождения, знал мой характер, воспитание. И сказал: поступай, как велят тебе сердце и разум, Моник. Такая девушка, как ты, может положиться на свое сердце и на свой разум. И мне сразу стало легко – там, в моем сердце, – и разуму моему легко стало тоже. – Мама улыбнулась. – Твой отец, то есть твой будущий отец, думал, что я хочу белое платье, флердоранж – все, что хотят юные девушки, когда выходят замуж. Но дело было не в этом, о флердоранже я совсем не думала. Если бы кто-нибудь сказал мне за год до того, что для меня все это ничего не будет значить, то я не поверила бы. Но когда я встретила твоего отца… Мне стало казаться: если моя судьба складывается странно, то ничего такого, что принято, уже и не нужно – счастье тоже придет ко мне странным путем. Я сама не очень понимала, почему так думаю, ведь я выросла в очень религиозной семье… Но оказалось, что я думала правильно: счастье пришло.

– А когда ты это поняла – что оно пришло? – спросила Мари. – Когда вы сели в поезд?

Мама рассмеялась.

– Нет, конечно, нет, – сказала она, вытирая слезинку, которая от смеха потекла у нее по щеке. Руки у нее были в муке, и на лице осталась белая дорожка. – Когда мы сели в поезд, я почувствовала только растерянность и почти что ужас. Я не понимала, куда еду, зачем. В Париж, с совершенно чужим человеком… И муж он мне или все-таки не муж? И может быть, он сам уже жалеет о своем опрометчивом поступке и скажет мне об этом прямо на вокзале, как только мы приедем в Париж? Ужас, ужас!

Она махнула рукой, подняв мучное облачко, и снова засмеялась.

– Но как же?.. Как же ты это выдержала?

– Мне не пришлось ничего выдерживать. За окном была ночь, поезд шел вдоль моря, и мне казалось, я слышу, как оно ревет в темноте, ведь была зима… А здесь, в вагоне, горел тихий свет, колеса тоже постукивали тихо, проводник принес чай, поставил на столик, и на скатерти заплясало золотое пятно, а рядом он положил вечернюю газету…

– И тебе стало спокойно, да? – догадалась Мари.

– Нет, совсем другое. Я перевела взгляд с этого золотого пятна на лицо твоего отца и поняла, какая тоска у него в сердце. Просто неизбывная тоска! Вот в ту минуту со мной что-то произошло. Я перестала думать о себе и стала думать о нем. Я словно бы увидела то же, что видит он, и то же почувствовала: сплошная тьма кругом, одиночество подступает к горлу, а рядом только глупая девочка, которая занята только своими наивными мыслями…

– И… что?.. – снова спросила Мари.

Не спросила даже, а выдохнула.

– И все сразу встало на свои места. Я поняла, зачем моя жизнь. Никогда со мной больше такого не было, поэтому я запомнила ту минуту. Нет, это не произошло так логично – я не то чтобы поняла цель своей жизни. Но вся она, вся жизнь как есть, встала передо мной. Мне показались смешны мои детские сомнения. И еще я почему-то вспомнила войну. То утро, когда я, совсем ребенок, сидела на подоконнике вот в этом доме, на втором этаже, и смотрела в окно, как в город входят немцы. Они шли по набережной молодцевато, эффектно и выглядели красиво, как выглядят все офицеры, во всяком случае, в глазах девчонок. И тут моя мама тоже подошла к окну и увидела, на кого я смотрю и каким взглядом. Она схватила меня за руку, стащила с подоконника и дала мне пощечину. Это случилось впервые в моей жизни, и больше такого не бывало. Ее глаза горели гневом, и она сказала: «Как ты смеешь ими любоваться?! Тебе нравится их форма, их молодцеватость? А ты знаешь, что они убили всю семью на ферме Тибо, всех детей, и даже самого маленького, Анри, ему было восемь месяцев, и они убили всех только за то, что у них мама еврейка? Ни один порядочный человек не может любоваться убийцами!» Меня охватило такое отвращение к себе, что я разрыдалась. Мама задернула шторы так резко, что оторвалось несколько петель, и, ни слова ни говоря, вышла из комнаты. – Она помолчала, потом сказала тихо: – Я не знаю, почему вспомнила все это в ту минуту, когда увидела жизнь глазами моего мужа, там, в вагоне. Может быть, потому что он тоже воевал – он рассказывал мне об этом… Нет, вряд ли в этом было дело. – Она отрицательно покачала головой. – Просто я поняла, что все это – тот гнев в сердце моей матери и вот эта тоска в сердце моего мужа, – это очень сильно. А то, что чувствую я, все мои полудетские страхи, – ничего по сравнению с этой силой не значит. Я села рядом с моим мужем и положила голову ему на плечо. Он обнял меня. Мы молчали. Поезд шел в темноте вдоль моря. – Мама наконец перестала вглядываться в то невидимое, что стояло сейчас перед ее глазами яснее, чем связки сухих трав на стене кухни, перевела взгляд на Мари и улыбнулась. – Ну-ну, – сказала она, – я тебя, кажется, напугала. Но ничего страшного не было! Потом, когда мы приехали в Париж и началась наша семейная жизнь, все оказалось чудесно. Я поняла, как хорошо иметь мужа, которого не надо вести по жизни, наоборот, он сам помогает тебе в этой жизни освоиться. И к тому же оказалось, что юная девочка с ее неопытностью и не слишком молодой опытный мужчина в определенном смысле очень подходят друг другу. – Мама вдруг смутилась и поспешно произнесла: – Ах, это тебе не надо!..

– Что – не надо? – воскликнула Мари. – Мама, ну расскажи мне! Ну почему ты не хочешь сказать?!

– Нет-нет. – Мари показалось, что вид у мамы стал смущенный. Но почему? – Нет-нет, – повторила она, – тебе еще не обязательно это знать. Во всяком случае, я не могу обсуждать это с десятилетней дочерью. Я думаю, тебе достаточно понимать, что наша с твоим отцом жизнь с самого начала стала… Ну, скажем, гармоничной во всех отношениях. А теперь возьми шампиньоны и вымой их хорошенько. Мы сделаем из них белый соус к цыпленку.

Уже вечером, когда мама поднялась в комнату дочери, чтобы поцеловать ее на ночь – это была та самая комната, в окно которой маленькая Моник де Ламар смотрела, как немцы входят в ее родной город, – Мари спросила:

– Мама, а как ты думаешь, у папы нет сейчас тоски в сердце?

– Такой глубокой, какая была тогда, я думаю, нет, – ответила мама. – Все-таки у него теперь есть мы с тобой, это кое-что да значит. Но никто не может сказать наверняка, что он знает сердце другого человека, даже очень близкого. Особенно если это русское сердце. Русское сердце, русский ум – мне всегда казалось, это что-то такое, что невозможно узнать до конца.

– Невозможно? – удивленно спросила Мари.

– Ну, для тебя это иначе, – улыбнулась мама. – Ты ведь чувствуешь это не извне, а голос крови – серьезное дело. Хотя и моя кровь диктует тебе, как жить, и ты совсем французская девочка. У тебя разумное сердце – я думаю, так. Надеюсь, ты разберешься, как тебе быть счастливой.

Мама поцеловала ее и ушла. Ночь была уже по-летнему теплой, и окно оставалось приоткрытым. Цветы глицинии лежали на подоконнике, их нежный запах вплывал в комнату.

«Разумное сердце? Что это такое?» – подумала Мари.

Ей хотелось это понять, но запах ночных цветов кружил голову, и она устала сегодня, и ожидание завтрашнего праздника затмевало сегодняшний день…

«Папа завтра приедет, и я его непременно спрошу… Что он делает сейчас?.. Ведь он один, без нас… Это точно, что у него нет больше той тоски?..»

Но прежде чем она успела ответить себе на этот вопрос, мысли ее спутались, глаза закрылись… Мари уснула.

Глава 9

«Angoisse. Да, именно. Невозможно перевести, но потому и точно».

Дмитрий Николаевич Луговской положил деньги на контуар – он не стал садиться за столик ради рюмки кальвадоса – и пошел к выходу из кафе. Пожилой господин в потертом пиджаке, сидящий за ближайшим к контуару столиком, оторвался от газеты, которую читал по-старому, на палке, и прощально махнул рукой.

– До свидания, месье, – сказал гарсон.

Поверх жилета он был одет в белый фартук до пят, и походка у него была такая, что сразу становилось понятно, что имеют в виду, когда говорят, что в кафе платишь за шаги гарсона.

В «Les Deux Magots» платили главным образом за то, что в его укрытых темными деревянными панелями стенах нет пошлого запаха богатства, а есть ambiance – атмосфера, настроение, стиль парижского «большого кафе».

Этот стиль сохранялся даже сейчас, хотя и кафе уже было чересчур туристическим, и от его великих посетителей остались только фотографии на стенах. Все равно оно было полно жизни, как сам Париж, и ничто не могло этому помешать.

Луговского знали в «Les Deux Magots» все годы, что он жил в Париже, то есть полвека. В этом бесконечном времени, наверное, никто и не заметил, что несколько лет он здесь не появлялся.

Он уехал из Франции в тридцать девятом, ушел на фронт из Москвы, попал в плен в Германии и вернулся из немецкого лагеря в Париж в сорок седьмом – значит, не был здесь восемь лет. А восемь лет – это слишком небольшой промежуток для «Les Deux Magots». Если вас видели здесь одновременно с Пикассо и Экзюпери, а потом, спустя тридцать лет, вы приходили сюда выпить кофе в то же время дня, что и Сартр – кофе у нас тогда готовился еще не в машине, а в перколаторе, вы помните, месье? – то кто заметит, что вы отсутствовали какие-то несколько лет? Вероятно, месье воевал. В Резистанс? Ах, на русском фронте! Да, война всех разбросала по свету. Благодарю вас, месье, до свидания, месье.

Доктор Луговской ценил холодноватую ласковость, которой было отмечено общение в любом парижском кафе, и в «Les Deux Magots», конечно, тоже. Эта манера общения, чуть отстраненная, но искренняя – да и что же неискреннего в том, чтобы относиться к постороннему человеку не так, как к близкому? – была частью великого парижского одиночества, особого, соединенного с усталой уверенностью в том, что ты в этом городе свой.

Он был в этом городе свой. Здесь прошла почти вся его жизнь. И в этом, при всей его любви к Парижу, было теперь для Луговского что-то страшное. Получалось, что огромная часть его жизни, та, что была связана с Россией, просто исчезла. Париж сомкнулся над нею, как река, и следа от нее не осталось.

Впрочем, это казалось ему страшным лишь в тот первый год, когда он вернулся сюда после немецкого лагеря, из которого его освободили американцы. Тогда ему казалось, что он сходит с ума. Что же это – он опять в Париже? А Нина, а Таня – где они?

Может быть, только привычка к парижскому стойкому одиночеству его спасла. Ну и Моник с Машей, конечно.

Луговской вышел из «Les Deux Magots». Майским вечером на бульваре Сен-Жермен было людно, звучали веселые голоса, откуда-то доносилась музыка, и ничто не говорило о той печали, соединенной с почти физической болью, которую он назвал словом angoisse. То есть не он назвал – это слово существовало в языке объективно, оно было отмечено французской точностью и ясностью, но при этом обозначало чувство такой глубины и тревожности, которая мало была свойственна французскому сознанию.

«Оказывается, у меня есть лингвистические склонности, – подумал Луговской с усмешкой. – Возможно, от меня-то они и передались Тане».

Раньше, лет пятнадцать назад, такая вот мимолетная мысль о старшей дочери была бы для него невозможна. Слишком мучительна она была для него тогда, а потому мгновенно перекрывала все воспоминания, да и не только воспоминания – саму возможность жить и дышать тогда перекрывала ему любая мысль о семье. Он именно так и называл это про себя – мысль о семье; без уточнения, о какой.

Он еще не мог тогда думать о маленькой Моник как о своей семье, и лишь потом, когда она родила Машу, Луговской стал соотносить это слово с ними обеими, а не только с Ниной и Таней.

Клиника, в которой он прежде был хирургом, а теперь лишь консультировал, находилась поблизости, в квартале Сен-Жермен. Чтобы ехать в Марэ, где они жили, Луговской спустился в метро.

Моник давно уже колесила по всему Парижу на автомобиле, но ему не хотелось приобретать этот новый навык. Это было бы, наверное, так же безответственно, сесть за руль в его возрасте, как и продолжать оперировать.

Да, оперировать он перестал, вождение автомобиля так и не освоил – старость, старость!

Впрочем, мысль о старости доктора Луговского нисколько не угнетала. Он полагал гуманным, что его жизнь угасает себе и угасает потихоньку. Да и что его должно в этом смысле угнетать? Конечно, Моник и Маша станут горевать о нем, и это будет искреннее горе – они обе очень искренние девочки. Но что же, с этим ничего не поделаешь: он много старше жены, и вполне естественно, что уйдет раньше ее.

Конечно, Маше лучше было бы расти с отцом, чем без отца, но если смотреть на вещи со здравым прагматизмом – он не оставляет дочь в беспомощном положении. За свою докторскую жизнь он заработал хотя и не огромные, но вполне приличные деньги, и Моник после смерти родителей располагает собственными средствами. Так что в материальном отношении жизнь их дочери устроена. А в отношении нематериальном ничего устроить все равно невозможно, это объективно так, и было бы так, даже если бы Маша родилась в годы его молодости, как Таня. Много ли сумел он помочь Тане в те свои годы?

Луговской вышел из метро в Марэ, прошел через площадь Вогезов. Он любил этот квартал за аристократическую обветшалость. Даже не верилось, что когда-то Королевская площадь была одной из самых блестящих в Париже.

Под аркадами еще стоял последний уличный торговец. Он продавал оловянных солдатиков. Дмитрий Николаевич вдруг вспомнил, что у него нет подарка для дочери к завтрашнему дню ее рождения. Его охватил стыд. Как он мог это упустить? Ведь помнил все утро, а потом вот погрузился в дела в клинике… А теперь он уже ничего не успеет: до поезда осталось полтора часа, он зайдет домой за вещами и сразу поедет на Лионский вокзал.

Он подошел к лотку, на котором были выставлены солдатики.

Когда Маша была маленькая, то любила игрушки, сделанные по образу и подобию больших людей и предметов. Разнообразные антикварные фигурки здесь, на площади Вогезов под аркадами, продавали уже и тогда, и она могла разглядывать их часами, и Луговской с удовольствием покупал их ей, хотя это было недешевое удовольствие.

Но ведь теперь она большая. Она выглядит взрослее своего возраста, и даже не то чтобы выглядит – вообще-то Маша довольно хрупкий ребенок, – но по самой сути своей она взрослее десяти лет. Серьезная барышня!

Луговской улыбнулся, вспомнив Машину серьезность.

– Это д’Артаньян? – спросил он, взяв с прилавка оловянную фигурку в голубом плаще.

– Может быть, Атос, месье, – ответил продавец. – Или Арамис. Слишком строен, чтобы быть Портосом.

– Все-таки, я думаю, д’Артаньян. Слишком пылок, чтобы быть Атосом или Арамисом.

– Да? – Продавец вгляделся в лицо оловянного мушкетера. – Наверное, вы правы. Во всяком случае, это редкий экземпляр. Настоящий «Люкотт», не какая-нибудь полая британская поделка. Чувствуете, какой он тяжелый? У меня он один, вы видите. Хотите купить для себя?

– Для дочери – у нее завтра день рождения. Только я не уверен, что ей понравится оловянный мушкетер.

– Я думаю, понравится, – улыбнулся продавец. – Ваша дочь до сих пор частенько подходит ко мне. И я же вижу, с каким восторгом она разглядывает моих солдатиков. В конце концов, необязательно, чтобы девочка любила только кукол. Мушкетер, подаренный отцом, ведь это талисман на всю жизнь. Он будет ее охранять.

«Кажется, Моник уже купила подарок от нас обоих, – подумал Луговской. – Да, она говорила, а я забыл. Так и не сумел я стать заботливым отцом. Ни для одной из своих дочерей».

Когда была маленькой Таня, он работал дни и ночи. Они с Ниной бежали из России в чем были, и, пока добрались из Константинополя в Париж, кончились даже те небольшие деньги, которые удалось вывезти из Крыма. Нина была беременна, потом ухаживала за ребенком, да и вообще, она мало была приспособлена к жизни, так что от его работы зависело тогда их существование в самом прямом смысле слова, и ничего удивительного не было в том, что у него не оставалось времени на дочку.

А теперь… А теперь у него не осталось сил. Душа его истощена. Он просто старик, и жизнь в нем угасает.

– Я возьму мушкетера для своей дочери, месье, – сказал Луговской. – Пусть он ее охраняет.

Глава 10

– Но все-таки я не хотела бы жить в Кань-сюр-Мер всегда. Здесь очень красиво, особенно весной. Но я больше люблю Париж.

– Почему?

Луговской невольно улыбнулся, глядя на дочь. Его всегда трогала Машина рассудительность.

– Наверное, потому что я там родилась, – мгновенье подумав, ответила она. – Ведь это много значит, где ты родился, правда?

– Правда, – кивнул Луговской.

– Папа…

Маша вдруг замолчала, как будто не решалась что-то сказать. Это было совсем на нее не похоже. Она всегда говорила что думает, с прямотой и честностью ребенка, растущего среди любящих людей.

– Что? – спросил Луговской. – Ну говори, говори. О чем ты думаешь?

Они вышли на набережную вдвоем после праздничного семейного обеда. Солнце уже стояло низко над горизонтом, отсветы заката бежали по морю. Воздух был прозрачен до пронзительности, и понятно было, почему так любили это место художники – почему Ренуар поселился здесь в конце жизни.

Когда-то Луговской часто бывал у Ренуара, вилла которого стояла на холмах над городком среди крестьянских домов, оливковых рощ и апельсиновых плантаций. С ним вообще любили разговаривать художники, и русские, и французские. Воспоминание о том, как Шагал сказал, что доктор чувствует самую суть искусства, даже теперь отзывалось в душе Дмитрия Николаевича гордостью.

– Я думаю о том, что ведь ты родился в России, – ответила Маша. – Я никогда раньше не думала об этом, а теперь стала думать.

– Почему? – спросил он. – То есть почему именно теперь?

– Потому что я именно теперь поняла, как тебе должно быть очень тяжело жить вдали от родины. Я подумала: если бы меня увезли из Парижа, и еще в другую страну, и еще если бы я знала, что это навсегда… Ведь это было бы ужасно! А ты… Тебе правда очень тяжело, папа?

– Не знаю, Машенька, – сказал он, помолчав. – Наверное, очень. Но ведь это не вчера стало так. Я привык.

– Привык, что тебе тяжело?

Она посмотрела удивленно. Глаза у нее были серые, очень светлые, а волосы очень темные. Это сочетание, которое при взгляде на Моник вызывало у Луговского лишь ощущение чего-то необычного, выразительного, в Маше почему-то казалось ему тревожным. Было в этом что-то беспомощное, слишком хрупкое. Хотя, возможно, это только его невнятные фантазии, а на самом деле это просто очень красивое для женщины сочетание глаз и волос.

– Мне пришлось привыкнуть, – объяснил он. – Иначе нельзя было бы жить. А сделать так, чтобы… не жить, я полагаю непорядочным.

– Папа, почему ты никогда не рассказывал мне о своей русской семье? – спросила Маша.

Она остановилась и смотрела теперь прямо на него. Непонятно даже, как это могло быть, ведь она была очень маленькая. Но смотрела прямо на него серыми серьезными глазами.

– Я не думал, что тебе интересны подробности, – ответил он. – Думал, достаточно, что ты знаешь, что она у меня была.

– И только? Ты не рассказывал только поэтому?

– Не только. – Глядя в ее глаза, невозможно было не то что лгать, но даже недоговаривать. – Еще потому, что я страшно виноват перед своей русской семьей.

– Но в чем ты виноват перед ними, папа?

В ее голосе снова прозвучало удивление.

«Она просто не понимает, как я могу быть в чем-то перед кем-то виноват», – догадался Луговской.

Ее удивление по этому поводу было так же трогательно, как вся ее серьезность.

– В том, что перед войной увез их из Франции в СССР, – объяснил он.

Он сам удивился, как легко ему оказалось выговорить это, словами назвать эту истину – истину страшной своей вины. Наверное, Машины глаза обладали тем же свойством, что и воздух в Кань-сюр-Мер. Мир, увиденный через них, представал пронзительным в своей естественности и чистоте.

– А почему ты их увез? – снова спросила она.

Похоже, у нее накопилось к нему много вопросов.

– Потому что понимал, что Францию захватят фашисты, – ответил Луговской. – И не хотел жить под их сапогами. И тем более не хотел, чтобы жила моя семья.

– Я понимаю, – кивнула Маша. – Фашисты убивали даже маленьких детей. Они убили всю семью на ферме Тибо – знаешь, на той, что недалеко от замка Гримальди? Мне мама рассказывала.

Она махнула рукой, показывая на холмы. Средневековый замок Гримальди причудливой громадой темнел над городком.

– Я знал, что Францию они захватят, – сказал Луговской. – И точно так же знал, что они никогда не захватят Россию.

– Почему ты так знал?

В ее воздушных глазах плеснулось уже не удивление даже, а настоящее изумление.

– Это трудно объяснить в двух словах. – Луговской улыбнулся дочкиным глазам. – Для этого надо знать Россию.

– Ну да, я ведь знаю только язык. Этого мало, – кивнула она.

Луговской с самого Машиного рождения разговаривал с нею по-русски, и язык она действительно знала. Хотя и грассировала, и иногда подчиняла свою речь французским правилам. И интонация у нее оставалась французской, со взлетом в конце каждой фразы, даже когда она говорила по-русски.

– Я уехал из Франции в Россию, то есть в СССР, перед войной и увез семью, – продолжал он. – Мне казалось, я их спасаю. А получилось, что я заманил их в ловушку, из которой к тому же сам ускользнул.

– Но ведь ты не ускользнул! Ведь ты не хотел, чтобы тебя взяли в плен на войне! – воскликнула Маша. – И ты же не виноват, что тебя освободили, что тебя отправили во Францию!

– Объективно это так. Но моя семья осталась там. И может быть, их кости лежат сейчас где-нибудь в вечной мерзлоте под Норильском. Если бы я не проявил непростительную наивность, а вернее, чудовищную глупость, то Нина и Таня были бы сейчас во Франции и со мной.

Наверное, жестоко было говорить об этом с ребенком. И что значит – «они были бы со мной»? А где была бы в таком случае она, Маша?

Но Луговской почему-то не чувствовал, что поступает неправильно.

Сегодня он вдруг увидел свою маленькую дочь совсем иначе, чем видел до сих пор. Французская ясность, конкретность ее ума, которая до сих пор казалась ему очень простой, вдруг предстала в его глазах во всей своей сложности.

Эта ясность была знаком того, что Маша видит мир каким-то особенным образом. Так, как это недоступно даже ему, взрослому, опытному человеку.

Эта мысль – не мысль даже, а лишь смутная догадка – мелькнула и исчезла прежде, чем он успел ее уловить.

Возможно, Маша и прогнала ее очередным своим вопросом.

– Папа, а скажи, я хоть чем-нибудь похожа на твою старшую дочь Таню? – спросила она, помолчав.

Он тоже помолчал, не зная, что ответить. И такое незнание тоже было ново для него.

– Не знаю, Машенька, – наконец произнес он. – Если бы ты спросила меня об этом раньше, я уверенно ответил бы: нет, ничем не похожа.

– Потому что я похожа на мою маму, да? Но ведь и я, и Таня – твои дочери тоже, а не только своих матерей!

Он улыбнулся пылкости, с которой она это выговорила, но постарался скрыть улыбку, чтобы не обидеть ее.

– Конечно, вы обе мои дочери, – кивнул он. – Но Таня родилась, когда я был совсем молод, и это был один Дмитрий Луговской. А ты – когда я стал очень стар, действительно очень, гораздо старше своих лет, – и это был уже совсем другой человек. Получается, что в каком-то смысле вы родились от разных людей, и поэтому вы тоже совсем разные. Я говорю понятно?

– Да, папа, – кивнула Маша.

Луговскому показалось, что она расстроилась.

– Но в этом нет ничего плохого для тебя, – поспешил добавить он. – Моя усталость обернулась в тебе серьезностью и разумностью. Это очень важно для жизни, поверь.

Маша коротко вздохнула. Неизвестно, поверила ли она ему. Оказывается, он плохо знает ее. И самое удивительное – он понял, что вряд ли кто-то знает ее хорошо…

Эта девочка, ясная, как воздух над морем, вдруг предстала перед ним ускользающей загадкой, и это произошло прямо сейчас, в те минуты, когда они шли по берегу вдоль заката.

Он подумал вдруг, что Маша как будто вышла из пьес Чехова. На каких бы сценах ему ни приходилось видеть эти пьесы – в Москве, в Париже, – всегда у него было ощущение, что сыграть их невозможно. Просто потому, что не могут живые люди, даже самые гениальные актеры, воспроизвести тот смысл, одновременно великий и ускользающий, из которого сплошь состоят придуманные Чеховым люди. Что такое его три сестры? Какие они? Ну да, указан их возраст, и можно придумать для них какие-нибудь характерные привычки, но при этом почему-то понятно, что дело совсем не в возрасте и не в привычках. И как глупо выглядят актрисы, когда пытаются показать, что Маша Прозорова имеет обыкновение, например, хрустеть пальцами, а Ольга – поправлять пенсне. Ускользают они, ускользают, только летит над сценой таинственнный вздох: «Если бы знать!»

Луговской никогда не связывал свое ощущение от чеховских трех сестер со своей дочкой. И почему это подумалось именно сейчас?

– Как ты думаешь, я когда-нибудь окажусь в России? – спросила Маша.

– В России? – Луговской вздрогнул. – Надеюсь, нет.

– Это очень жаль.

– Нисколько не жаль. Разве ты не поняла того, что я тебе сейчас рассказал?

– Я поняла. – Ее глаза стали еще светлее. Луговской совсем перестал понимать, о чем она думает. – Папа, а почему ты никогда не берешь меня в гости к своим русским друзьям? – спросила Маша.

Он пожал плечами:

– У меня нет русских друзей. Мне кажется, у меня вообще нет друзей.

– Да, у тебя очень одинокий характер.

– Одинокий характер? – Он улыбнулся.

– Так нельзя по-русски сказать? – встревожилась Маша.

– Наверное, можно. Я не слышал, чтобы так говорили, но уверен, что это правильно. Ну да, меня очень устраивает французский стиль отношений.

– Разве быть одиноким – это французский стиль отношений? Но ведь у меня много подруг, и у мамы тоже.

– Вероятно, я неточно выразился. Конечно, ты гораздо общительнее, чем я, а твоя мама тем более. Но, как я могу предположить, вы обе просто не чувствуете, каково ваше общение с друзьями. Да вы и не можете этого чувствовать, потому что этот стиль для вас естествен, как дыхание. А между тем в нем есть такая, знаешь, легкая отстраненность – точнее, наверное, независимость, да, конечно, так. И вот именно это мне нравится. Гости проходят не дальше гостиной – ты же не пустишь их в свою спальню, даже если относишься к ним очень хорошо.

– Но разве в России пускают гостей в спальню?

В Машином голосе снова прозвучало недоумение.

– Мне кажется, в России вообще не осталось уже таких мест, куда не могут в любую минуту войти посторонние люди. Там все слишком перемешалось – душевность, бесцеремонность, духовность, просто неорганизованность и хамство… Не знаю, Маша! Я не имею права судить. Но я, конечно, рад буду представить тебя своим соотечественникам. – Он специально сказал так церемонно. Этот его тон очень соответствовал Машиной серьезности. – Среди них есть люди большого масштаба. И даже у тех людей, масштаб которых невелик, все-таки помимо их воли оказалась большая судьба. И язык… Да, странно, что до сих пор я об этом не подумал! Конечно, для тебя лучше, чтобы ты разговаривала по-русски не только со мной.

– Спасибо, папа! – Ее глаза радостно сверкнули. – Я постараюсь, чтобы тебе не было за меня неловко перед ними.

«Как это получилось так незаметно для меня? – подумал Луговской. – Была ребенком, ребенком – и вдруг взрослая, умная… Моя французская дочка».

А вслух сказал:

– На русскую Пасху мы можем пойти к Коле Татищеву. Его покойная мать была крестной… Она была крестной моей первой жены Нины. Коля звонил мне вчера, рассказывал, что нашел какие-то тетради своей мамы. Дневники ее, возможно. Просил меня посмотреть: он по-русски только говорит, но уже не читает, тем более написанное от руки.

– Я постараюсь прочитать! То есть постараюсь научиться, как прочитать! – воскликнула Маша. Ее щеки раскраснелись – конечно, не от бриза, а от волнения. – Мне очень-очень хочется прочитать эти дневники! Мне кажется, я должна все это знать.

Дмитрий Николаевич смотрел на Машу и впервые за много лет чувствовал, что жизнь еще не угасла в нем. Он не очень понимал логику этого своего чувства. Почему жизнь, так чисто светящаяся в Машиных глазах, говорит ему о своем существовании и в нем самом?

Но это было именно так, и он благодарно склонил голову перед этим чистым сиянием жизни.

Глава 11

– Я всегда чувствовала, как он одинок и несчастлив. И всегда сочувствовала ему, но при этом понимала, что мое сочувствие – слишком слабая сила, чтобы папе могло стать от него легче.

– Зря ты так думаешь, Маша. – Танин силуэт прорисовывался на зимнем оконном фоне резко, остро. – Это была большая помощь для него, я уверена.

– Но ведь ты сама говорила, что он был закрытый человек. И я тоже всегда это знала, видела. Нет, Таня, вряд ли кто-то мог ему помочь. Он жил с невыносимым грузом на сердце. Я думаю, его сильно тревожило то, что положение моей мамы неопределенно. Ведь они так и не записали свой брак в мэрии и тем более не венчались. Теперь я этого, конечно, уже не ощущаю, но в моем детстве все было не так просто. Даже на меня многие смотрели косо, и тем более на мою маму. У нее было сильное чувство судьбы, потому она решилась всем этим пренебречь, но я и до сих пор не знаю, легко ли ей было в глубине ее души. А главное, ведь папа думал, что, возможно, виноват в вашей смерти. Твоей, твоей мамы… И по сравнению со всем этим, мне кажется, собственная жизнь была ему неважна. И ведь он даже не знал, что твоя мама родила Нелли! Жить и не знать, что у тебя есть еще одна дочь от любимой женщины, от жены… Как можно было сделать такое с людьми? – тихо произнесла Мария.

– Да вот так. – Таня повела плечами. Выражение ее лица стало жестким. – Когда я слышу, как они теперь умиляются советской индустриализации, какому-то там былому величию державы, или чему они там еще умиляются – они, потомки тех, кто все это делал, – мне хочется запустить в них во всех чем-нибудь тяжелым и расшибить им башку. Хотя я уже старуха и страсти давно должны были бы во мне угаснуть, – усмехнулась она.

– Ты очень страстная старуха! – засмеялась Мария.

Они сидели в гостиной на первом этаже тавельцевского дома. Зима в этом году наступила рано – в последние дни ноября сад за окном уже простирался сплошной снежной равниной, и деревья темнели над ней резкими росчерками.

В доме было тепло, и не столько даже от камина, дрова в котором уже догорали, сколько от русской печи, которая с утра была вытоплена в кухне.

Печь появилась в тавельцевском доме только в этом году. Ее сложил старый печник, которого по Таниной просьбе Герман нашел в деревне Чудцево.

– Гениальное изобретение – русская печка! – Таня принюхалась к плывущим из кухни соблазнительным запахам и довольно прищурилась. – Как будто специально для ленивиц и старух выдумана.

Печь приводила ее, обычно такую насмешливую, просто в детский какой-то восторг.

– Но почему же для ленивиц?

Мария невольно улыбнулась этому Таниному восторгу.

«Страстная, страстная, – подумала она. – Нисколько в ней жизнь не угасла».

– А для кого же? – пожала плечами Таня. – Готовить ведь практически не надо. С утра разложил продукты по чугункам, в печку сунул, заслонку задвинул – к обеду все готово, вынимай и ешь. Апофеоз здорового питания. Вам, французам, не понять, – улыбнулась она. – Вы любите изыски. Я, впрочем, тоже, так что русской печкой, вероятно, скоро наиграюсь.

– А мне она нравится.

– Тебе сейчас все подобное нравится. Посконное и домотканое. Как твой… Ладно, замнем, как Нинка говорит.

– Таня… – Мария помедлила. – Тебе не нравится Гена, я вижу. Но почему?

– Ну что значит не нравится? И какое это может иметь для тебя значение? Ты не девочка, чтобы спрашивать мнения старших. Да и не замуж же ты за него собираешься.

– Почему? Я как раз собираюсь за него замуж. Мы это уже решили.

– Да?

Что означает Танино «да?», было Марии непонятно. Во всяком случае, в тоне старшей сестры слышалось неодобрение, и младшую это расстраивало.

– Да! – произнесла она почти с вызовом. И добавила с такой горячностью, которой сама от себя не ожидала: – Таня, я сама себе удивляюсь. Мне кажется, вся моя жизнь стала наконец… Она встала с головы на ноги, вот как я хочу сказать. Ведь я… Понимаешь, я с детства много размышляла о том, какой должна быть моя жизнь и как мне себя повести, чтобы не проиграть ее. Нет, «проиграть» – неточное здесь слово. Ведь я не была ни азартна, ни амбициозна, я не строила наполеоновских планов, мне даже не хотелось добиться в жизни чего-то особенного. С тех пор как я начала разбирать архивы русских эмигрантов, записывать их рассказы, мне стало так интересно жить, что ничего иного не хотелось. Я еще в лицее знала, что буду учиться славистике в Сорбонне, это были здравые и естественные планы и для меня, и в глазах всех, кто меня знал. Но я говорю сейчас не об этом.

Мария перевела дух, потерла виски краями ладоней. Этот наследственный жест был пределом нервности, которую допускала для себя мама.

– Не волнуйся, Маша, – сказала Таня. – Собираешься замуж – и молодец, и ладно.

– Но я хочу, чтобы ты поняла! Это ведь целая цепочка моих размышлений – я рано стала обо всем этом думать. Меня никогда не прельщали какие-то… я даже не знаю, как это назвать… Однозначные? Нет. Или одноразовые?.. Вот, я нашла! Меня не прельщали такие явления, которые эффектны, но непродолжительны. Которых не хватает на всю жизнь. Наверное, я говорю так непонятно, да?

– Почти понятно, – ответила Таня. – Не волнуйся только. Ну что ты вдруг передо мной оправдываться вздумала?

– Я пыталась рассчитать свою жизнь – так будет честно это назвать, – не отвечая сестре, продолжала Мария. – Да, именно. Я всегда знала про себя, что я не авантюрна, не нуждаюсь в добавленном адреналине – и что же это значит?

– И что же? – с интересом переспросила Таня.

– Это значит, что мне вполне можно подойти к своей жизни разумно. Да, рассчитать ее, все в ней рассчитать, и любовные отношения тоже – и что плохого в таком расчете? В конце концов, мои родители прожили счастливо, хотя в фундаменте их общей жизни был такой вот сердечный расчет. Он оправдался в их жизни, и почему же ему не оправдаться в моей? Так я думала.

– А теперь не думаешь?

– Теперь… Да, он всегда оправдывался прежде. Я не была опрометчива в отношениях с мужчинами, и мне было этого достаточно, и эти отношения складывались приятно. Думаю, не только для меня, но и для тех мужчин, с которыми я была.

– Еще бы! – хмыкнула Таня. – Ты же прелестная, Маша. Самое что ни на есть для тебя подходящее слово – прелестная. Прелесть человеческая у тебя в каждом слове, в каждом движении. Вот я в молодости была, как принято говорить, интересная. Нелька – красотка с сексапильной перчинкой, Мэрилин Монро вылитая. А ты – сама прелесть.

– Я уже не в молодости, – напомнила Мария. – Мне сорок три года. Но это неважно. Таня, я только теперь понимаю, как глубоко ошибалась! – с силой произнесла она. – Я ничего не знала о любви, ничего! И сравнивать себя с родителями мне было, конечно, невозможно. То, что я называла сердечным расчетом… Ведь у папы это было следствие горя, у мамы – понимание промысла Божьего. А я… Я просто не имела представления о настоящем счастье, вот и все!

– А теперь, значит, имеешь.

Марии показалось, что Таня вздохнула.

– С Геной – да. Он… У меня замирает сердце, когда я думаю о нем. Правда-правда, Таня! А ведь это очень важно – когда замирает сердце. Со мной просто никогда не было такого, потому я и не знала, как это важно. А теперь я это знаю. Мы уже уехали бы с ним в Париж, но… – Мария смущенно улыбнулась. Смущение сразу же выплеснулось на ее щеки алыми пятнами. – Понимаешь, до сих пор мы просто не могли заниматься ничем осмысленным. Вообще-то мне не составляет труда вести какие-то дела, не смотри, что я кажусь бестолковой, мне часто приходится заниматься делами русских людей, с которыми меня связывает работа и общение, а все это обычно немолодые люди, и я хожу для них в департамент или куда-то еще… Ах, я неровно говорю, Таня! Но неважно. Так вот, мы с Геной давно уже пошли бы в мэрию – или куда надо пойти в Москве? – заключили бы брак и уехали. Но каждое утро я просыпаюсь с таким ощущением счастья, с таким безмерным, и вижу по его лицу, что для него это тоже так, а потом мы… И вот мы уже не можем себе представить, как стали бы заниматься делами, документами, тратить весь день на посторонних людей.

– Что там на посторонних – ты к нам и то дорогу забыла, – заметила Таня.

– Да, я знаю, что виновата перед вами…

– Ничуть не виновата. Волнуемся мы только за тебя, вот и все.

– Но почему?

– Голову ты потому что потеряла, – вздохнула Таня.

– Наконец это произошло! – Мария засмеялась. – И я этому очень рада. Мне так хорошо, Таня! – выдохнула она. – Вот я смотрю сейчас на все это – на этот сад, на этот снег прекрасный и деревья в инее… И мне необыкновенно хорошо, и кажется, что жизнь впереди полна чего-то нового, и дух от этого замирает.

Заснеженный сад за окном тавельцевского дома в самом деле был прекрасен, и Мария действительно им любовалась, даже в том своем состоянии, которое поглощало ее теперь полностью, – в состоянии любви.

– Вы с ним хоть разговариваете? – снова вздохнула Таня. – Кто он вообще, ты знаешь?

– Гена занимается бизнесом.

– Само по себе это ни о чем не говорит. Маша, ведь здесь не Франция. У нас бизнес может быть делом всей жизни, всего ума и темперамента, а может – сплошным криминалом. Или может прикрывать безделье.

– Не думаю, что Гене необходимо прикрывать безделье. Он очень трудолюбив, это у него в крови.

– Ты-то откуда знаешь, что у него в крови?

– Гена из семьи сибирских староверов. А это много значит, я и до встречи с ним об этом слышала. Я в Париже записывала воспоминания одного старовера из семейства купца Бугрова. Он меня наладонному счету научил. – Она вытянула руку, загнула один палец, коснулась фаланги другого. – Староверы ведь даже счетами не пользовались, а до миллиона по своей наладонной системе считали.

– Ну, Бог с ними, с их счетом, а Гена-то твой при чем? – спросила Таня.

– Он с детства усвоил их представления о жизни, очень основательные. Он мне рассказывал – ребенком жил летом у дедушки в деревне и слышал, как в семье просили благословения на труд. Его дядя Степан утром говорил своему отцу: «Тятя, благословите косить».

– Тятя, косить… Все это, конечно, очень мило, – поморщилась Таня, – но довольно отдаленно. А что он такое сам, твой Гена, яснее нам от этого не становится. И тебе тоже.

– Мне – становится. Он…

Мария замолчала. Стоило ей вспомнить о Гене что-нибудь одно, даже самое маленькое, даже неважное – в чужих глазах, конечно, потому что в ее глазах было важным все связанное с ним, – и сразу вспоминалось остальное, накатывало огромной волною, и она захлебывалась в этой волне так счастливо, как в детстве захлебывалась в тех волнах, что катились на берег в Кань-сюр-Мер, и точно так же, как в детстве, ей хотелось в голос хохотать от счастья.

Сейчас ей вспомнилось, как она проснулась вчера утром и увидела, что Гены рядом нет. Она успела даже расстроиться, но тут же услышала его шаги в кухне. Потом зашумела вода. Мария оделась и вышла из спальни.

Наверное, он проснулся уже давно – волосы у него были влажные после душа, и весь он сиял утренней свежестью, бодростью. Это ощущение лишь усиливалось от того, что солнце сияло тоже – в окне у Гены за спиной.

Он мыл посуду, которую с вечера Мария мыть поленилась. Сначала они долго сидели перед телевизором, почти не глядя на экран, потому что целовались, потом им захотелось есть, она на скорую руку приготовила салат, поджарила стейки, и они ели, держа тарелки перед собой на весу над диваном. Когда Мария была маленькой, мама даже чай разрешала пить только за столом и только в положенное время, и она сказала Гене, что такой запрет странен, а он не согласился – да нет, все правильно, порядок в жизни должен быть… Потом они поставили тарелки на пол и снова принялись целоваться, потом… Ну, понятно, что потом. В общем, Марии, конечно, было не до грязной посуды.

И вот теперь эта посуда, уже чистая и блестящая, стояла на столике у раковины, и Гена вытирал ее белым хрустящим полотенцем.

– Проснулась? – весело сказал он. – Доброе утро. – И, кивнув на вымытую посуду, пояснил: – Зря мы на ночь оставили. Мне бабка рассказывала, в деревне у них, у кержаков, говорили: ночью бесы немытую посуду ищут, а как найдут – то-то им раздолье! И прыгают они в нее, и свадьбы в ней гуляют, и бесенят родят. А кто из такой посуды потом поест, тому они в рот заскочат, да и загубят запросто. Вот как!

– Но ведь это настоящие гигиенические правила! – засмеялась Мария. – Замени бесов на микробы, и это сразу становится убедительно.

– И так оно убедительно, – улыбнулся Гена. – Почему у кержаков никаких эпидемий никогда не было? А вот потому, что чужих к себе не пускали, посуду свою им не давали и сами из их посуды есть брезговали. Как их только не честили за это – мракобесы, мол. А в Европе, между прочим, в это время чума гуляла, испанка всякая, у нас тоже целые деревни выкашивало. А кержакам хоть бы что.

– Мне казалось, в России не принято, чтобы мужчина занимался домашними делами, – сказала Мария, глядя на вымытую посуду.

– Не знаю, как в России, а у наших староверов даже пословица была: «Жена мужу не прислуга, а подруга», – улыбнулся Гена. – Так что садись, Марья, завтракать будем. Я кашу сварил. Ты гречневую любишь?

Она вообще не любила кашу, но это не имело, конечно, никакого значения. Они были счастливы своей любовью – это было главным для обоих.

Мария встряхнула головой, прогоняя воспоминание. Как жаль было его прогонять! Но она и так не приезжала к Тане уже две недели, и было бы просто бессовестным смотреть теперь туманными глазами и улыбаться блаженной, явно не к сестре относящейся улыбкой.

– Гена будет здесь вечером, – сказала Мария.

– А почему с тобой не приехал?

– У него какие-то дела с утра. Что-то из его бизнеса. Он сказал, чтобы мы не ждали его к обеду.

– Ну и не будем, – решила Таня. – Да мы вообще-то и никого сегодня не ждем. Оля звонила, сказала, что не приедет – не хочет ребенка по холоду везти, он ночью кашлял, она ему врача вызвала. Данечка в детский сад пошел, теперь у него рабочий график. Думаю, скоро сопли польются, тогда его сюда и привезут. Но пока у меня здесь затишье. Отдыхай, Маша. Устала ты от своих страстей, я же вижу. Бледная совсем, глаза блестят, как у больной.

– Почему как у больной? – улыбнулась Мария. – Как у счастливой.

– Думаю, мои толстые щи уже готовы, – сказала Таня, вставая. – Сейчас будем знакомиться с результатами эксперимента. Мне всегда было интересно, что такое эти знаменитые щи с крупой, но без русской печки попробовать было невозможно.

Пока Таня вынимала из печки чугунок со щами, Мария стала накрывать на стол.

Несмотря на Танин интерес к старинным блюдам русской кухни, привычки у нее остались те, которые были воспитаны с детства во Франции, поэтому стол к ежедневному обеду накрывался так, как в нынешней России, Мария уже понимала, принято было его накрывать только по торжественным случаям.

– Вкусно, но чересчур сытно, ты не находишь? – сказала Таня, попробовав толстые щи.

– Нет, просто вкусно, – улыбнулась Мария. – А если бы не было так сытно, то это было бы уже другое блюдо.

– Ну да, после марсельского буайбеса тоже из-за стола невозможно встать, – согласилась Таня. – Что ж, получается, рыбу мы есть уже не будем? Жалко. Это карп, он у меня в специальной рыбнице томился, с травами всякими. Я когда-то в Михайловском такую рыбницу увидела, в домике няни, и как в ней готовить, у экскурсовода выспросила. Хотя мы с Нелькой тогда в коммуналке жили, и понятно было, что на советской кухне рыбу по рецептам псковских поместий все равно не приготовишь.

– Давай попробуем рыбу, – сказала Мария. – Конечно, мы наелись щами, но ведь это интересно, как готовили для Пушкина, правда?

Они съели рыбу – в русской печи она в самом деле получилась очень вкусной, и все мелкие косточки загадочным образом растворились в ней без остатка, – потом выпили компот из сухих яблок и груш…

Точно так – неторопливо, в очень давних и незыблемых житейских обыкновениях – Мария жила, когда приезжала в Кань-сюр-Мер, и ей было радостно, что так же живет в Тавельцеве Таня.

Об этом они и разговаривали за послеобеденным кофе.

– Вообще-то я все это просто выдумываю, – сказала Таня, глядя, как прыгает по карнизу за окном любопытная зеленогрудая синичка. – Вот это все – толстые щи, рыбницу… На старости лет хочется патриархальности. А откуда ей здесь у нас взяться? Недавно, знаешь, – вспомнила она, – мне в каком-то журнале попалась история, как читателям предложили присылать на конкурс рецепты традиционных домашних блюд. Рецептов, представь себе, было просто море, и все один другого краше. Салат из крабовых палочек, пирог с сосисками, подливка из бульонных кубиков… Ну и прочее в том же духе. Торжество русских традиций! Я даже представить себе не могла, что люди до такой степени разучились готовить. То есть не просто даже разучились, а вообще уже не представляют, что это значит, традиционное домашнее блюдо. Искренне делятся своим, родным, семейным – салатом из крабовых палочек.

– А что такое крабовые палочки? – поинтересовалась Мария.

– Не стоит твоего внимания, – усмехнулась Таня. – Забудь.

– Но все-таки?

– Такая синтетическая дрянь, неизвестно из чего сделанная и пропитанная рыбным концентратом. Их заливают майонезом и едят.

– Но что же делать? Ведь здесь людям не приносят утренний улов рыбаки, как в Кань-сюр-Мер.

– Может быть, тебе это покажется слишком жестким, но никакого сочувствия к этим людям я не испытываю. Никто из них не сделал ничего, чтобы в стране появились рыбаки, которые по утрам приносили бы к их столу свежий улов.

– Но люди в этом не виноваты!

– Маша, милая, пойми: это в тебе европейская человечность говорит. А здесь у нас вина, беда, право, долг – так все перепуталось, что концов не найдешь. Как кинешься, так и сочувствовать некому, про каждого можно сказать, что он в своей свинской жизни сам виноват.

Мария хотела сказать, что все равно не может так судить, но решила промолчать. Да, в ней, в ее характере нет той резкости, даже безапелляционности, которая есть в характере Тани. Но ведь и их жизни… Разве можно сравнить то, что пришлось выдержать Тане – войну, репрессии, беспросветную нужду, – с ее спокойной, лелеемой любящими людьми жизнью?

– Мне трудно в этом разобраться, Таня, – вздохнула Мария. – Ты права, во Франции все по-другому.

– Не расстраивайся, Машенька. Я, когда перед войной сюда приехала, тоже долго не могла понять, как такое может быть. Вот это, как здесь жизнь устроена – что разрушено все между людьми, что и жизнь человеческая гроша ломаного не стоит. Ночами в подушку рыдала, об одном только и мечтала – во Францию вернуться.

– А потом? – осторожно спросила Мария. – Ты привыкла?

– Да как-то все вместе… И привыкла, конечно, но и поняла, что бессердечие это, грубость – все-таки не единственное, что в России есть. И людей узнала других – высоких порывов здесь есть люди. Меня ведь такой человек любил, а я… Дура я была и любви его не понимала. Больно об этом вспоминать, Маша, больно и счастливо. Знаешь, как Чехов написал: если видел в своей жизни Индийский океан, будет о чем вспоминать ночью во время бессонницы. Папа Чехова любил, и мне вслух когда-то его письма читал… Ну вот, я все огромное, что мне жизнь дала узнать, теперь и вспоминаю.

Мария слушала затаив дыхание. Да, по сравнению с тем, что знала о жизни ее сестра, собственные представления казались ей маленькими, наивными. Но все-таки это были представления, которые родились вместе с нею и вместе с нею росли, менялись, крепли и утверждались в ее душе.

«Может быть, Таня права и люди заслуживают более жесткого к себе отношения, – подумала Мария. – Но ведь я этого не вижу, не чувствую! Разве Гена такой человек, к которому возможно относиться жестко? Нет. И Оля не такая, и Ваня, и Герман, и Таня сама… Нет-нет, я не могу себя переделать и не понимаю, зачем это надо».

И тут же эти мысли сменились в ее голове другими, и те другие мысли охватили ее всю, сделались не мыслями уже, а чистыми чувствами, и чувства эти были ей так дороги, что она захотела остаться с ними наедине. По крайней мере до тех пор, пока не приедет Гена.

– Я прогуляюсь немного, ты не против? – сказала Мария, вставая.

– Конечно, прогуляйся. Раздышись после Москвы. Далеко ты пойдешь?

– Нет, по саду только. Я знаю, ты боишься, чтобы я даже за калитку выходила, – улыбнулась Мария.

– Конечно, боюсь, – усмехнулась Таня. – Кошку за калитку выпускать страшно, не то что такое существо, как ты.

Кошка Агнесса, дремавшая на ковре перед камином, шевельнула ушком. Агнесса была так умна, что казалась даже ироничной. К обитателям тавельцевского дома она относилась снисходительно: позволяла себя гладить и брать на руки, но оставалась при этом абсолютной вещью в себе. Таня говорила, что тому, как Агнесса умеет себя поставить, можно только позавидовать.

– Тебя я с собой не зову, не беспокойся. – Мария погладила Агнессу по трехцветной шерстке. – Ты ведь снег не любишь.

Агнесса не любила ни снег, ни дождь, ни какие бы то ни было природные катаклизмы. Ее устраивала только ясная, сухая и теплая погода, тогда она с важным видом прогуливалась по садовым дорожкам, обозревая владения, которые явно считала лично своими.

Мария надела пальто – его пришлось купить уже в Москве, ведь она не предполагала, что останется здесь так надолго, до холодов и даже до снега, – и вышла из дома.

Глава 12

Снег заставлял вспоминать стихи.

Это ощущение было необъяснимым, но очень определенным. Каждый раз, когда Мария видела снег, стихи вспоминались сами собою, и всегда это были русские стихи.

Правда, то, что именно русские, было как раз объяснимо: первые в своей жизни стихи Мария прочитала по-русски. Мама всегда признавалась, что ничего не понимает в поэзии, так что стихи Мария нашла только среди папиных книг, которые занимали все стены его кабинета в их квартире в Марэ. По ним она и научилась читать по-русски.

– Пушисты ли сосен вершины, красив ли узор на дубах, и крепко ли скованы льдины в великих и малых водах! – громко проговорила она, взмахнув рукой, как Мороз-воевода.

Сорока, сидевшая на яблоне, спрыгнула с ветки в воздух и поспешно полетела через сад прочь. Сорокины тревоги были так понятны, что Мария рассмеялась от радости понимания.

Она чувствовала себя частью этого снежного сада и этого воздуха, пронизанного легким морозом, и даже частью клонящегося к закату, играющего разноцветными лучами солнца.

Она пошла по расчищенной от снега тропинке. Тропинка вела к нижней калитке, за которой была не улица, а речка. К этой речке Нудоли и спускался дальним своим краем большой сад.

Таня говорила, что, когда пять лет назад Мария купила для своей русской родни этот старый дом, принадлежавший перед войной доктору Луговскому, сад был запущен так, что бурьян в нем рос чуть не выше яблонь и с большим трудом можно было пробраться к нижней калитке.

Теперь и сад был ухожен, и тропинка вымощена камнями, и в том, как ровно высились вдоль этой расчищенной тропинки сугробы, чувствовалось любовное человеческое участие.

Речка была узкая, над ее берегами густыми полукруглыми кронами нависали ивы. Мария помнила, что летом они серебрились и, казалось, таинственно мерцали. Но сейчас ивы сплошь состояли из темных перепутанных веток.

Мария спустилась по лесенке на деревянные мостки, попробовала ногою лед. Он был еще некрепок и от ее прикосновения затрещал вдоль всей реки.

Ей нравилось все это делать – идти по тропинке в снегу, скользить на заиндевелых мостках, пробовать лед. Мария и вообще любила быть внутри природы – она привыкла к этому с детства, половина которого прошла у моря, – и особенно это соответствовало ее состоянию сейчас, когда она весь день была занята тем, что прислушивалась к своему сердцу, и всю ее поглощало это занятие. Люди, даже самые близкие, существовали теперь как будто бы в дальнем углу ее сознания, и только природа входила в нее вся. Или сама она вся входила в природу – это неважно.

Мария не заметила, долго ли стояла над рекой. Никого не было кругом: у всех соседей были свои сходы к речке. Время текло легко и трепетно – ей казалось, что и в будущее, и в прошлое течет оно свободно.

Она вынырнула из этого ровного движения времени, только когда почувствовала, что ее пробирает холод. Все-таки пальто, которое она купила в соответствии лишь с собственным вкусом, а не с погодной целесообразностью, совсем не подходило для русской зимы.

Подняв повыше воротник и пряча в него нос, Мария побежала по тропинке вверх к калитке.

Зимой темнело мгновенно, в этом смысле Подмосковье ничем не отличалось от Французской Ривьеры. Когда Мария снова вошла в сад, он уже был полон сумерками, как река водою. Поскрипывали от легкого ветра деревья, и этот негромкий звук разносился по всему саду так отчетливо, что даже издалека были слышны все его оттенки.

И вдруг она услышала еще какие-то звуки. Это не был шорох веток или шелест птичьих крыльев – прислушавшись, Мария отчетливо различила человеческий шепот.

«Все-таки Таня права, – подумала она почти со страхом. – Здесь в самом деле почему-то опасаешься незнакомых людей. Или это кто-нибудь свой? Ну конечно, свой, кому еще быть в саду!»

И сразу же ей пришло в голову, что это, может быть, Гена уже приехал, и, все ускоряя шаг, она пошла туда, откуда доносился шепот.

Он слышался возле главной калитки – той, что была соединена с воротами и выходила на деревенскую улицу. Вообще-то у этой калитки был звонок, и если бы Гена приехал, то, конечно, сразу позвонил бы. Но что, если звонок испортился, например от мороза?

Мария подошла к калитке. Негромкие голоса за плотным деревянным забором были теперь слышны совсем ясно. Она хотела спросить, кто там, но, прежде чем успела это сделать, узнала голос Гены. Сердце у нее радостно дрогнуло. Она уже протянула руку к засову, чтобы открыть калитку, но в это самое мгновенье осознала, что именно произносит этот знакомый, этот любимый голос…

– Ну все, все, иди давай, – проговорил Гена с раздражением. – Нечего тебе вообще было за мной сюда тащиться! Что я француженке своей скажу, если что?

– А как она меня увидит? Да она сейчас дома сидит, нос боится на мороз высунуть, – ответил другой голос, женский.

В его интонациях звучал не московский, а какой-то неизвестный Марии говор.

– Это да, не ходи к гадалке, – усмехнулся Гена. – Она вообще тепличная. Намучаюсь я с ней.

«О ком он говорит?»

Эта мысль не мелькнула у Марии в голове с обычной неуловимой скоростью мысли, а прокатилась с каким-то медленным недоумением.

И только через несколько мгновений она поняла, что эти слова – чужие, холодные, произнесенные с незнакомыми интонациями, – относятся к ней…

Ей показалось, что у нее останавливается сердце. Рука замерла у засова.

– Ой, бросил бы ты ее лучше, Геночка! – Женский голос зазвучал плаксиво. – Не выйдет с ней ничего!

– Помолчи, поняла? – оборвал плаксивую женщину Гена. – Все выйдет! Деваться-то некуда. С чего я капцовским долг буду отдавать? С француженкиных денег, больше не с чего. Ладно, ладно, не реви, – добавил он покровительственным тоном. – Устроюсь – приедешь ко мне. Парижанкой будешь!

– Ага, парижанкой, – всхлипнула женщина. – Больно я тебе там нужна.

– Нужна, Наташка, нужна. Я ж тоже парижанин буду, – усмехнулся он. – Вот и будет у меня все как положено: жена для респекта, любовница для души и тела. А то с француженкой этой, знаешь, удовольствия мало. Со скуки с ней сдохнешь. Вялая она, не то что ты. Короче, не бзди. Если я тебе что обещал, так и сделаю. Езжай давай. И чтоб без фокусов мне – с электрички прямо на поезд и домой. Поняла?

Что ответила Гене его собеседница, Мария уже не слышала. В ушах у нее поднялся шум, в глазах потемнело – буквально потемнело, хотя, может быть, это просто еще больше сгустились сумерки, ну да, конечно, ведь она совсем не видит уже ни засова у себя под рукой, ни сосен, растущих у въезда во двор… Конечно, это просто сумерки, темно…

Спотыкаясь о нависающие над дорожкой сугробы, Мария пошла от ворот к дому.

Часть вторая

Глава 1

«Все-таки ну ее, такую квартиру! Просторно, конечно, ну так на фига мне этот простор? Озвереешь убирать. Уборщицу тетушка, пока в отъезде, небось не забыла отпустить. Французы все жмоты, правильно про них говорят».

Нинка сдула с губы прилипший пыльный клок и чихнула: наверное, пыль попала и в нос тоже. Она взялась убирать в квартире впервые за три месяца тетушкиного отсутствия, и неудивительно, что пыль каталась по полу так, словно по комнатам бегали серые недотыкомки.

В общем, Нинка была даже рада, что тетушкина московская любовь наконец закончилась и та возвращается домой. Она уже договорилась с Ангелой, однокурсницей из Гамбурга, что будет вместе с ней снимать квартиру неподалеку от Сорбонны; переезжать можно было хоть завтра.

Правда, Нинка еще не подыскала никакой работы, а деньги таяли стремительно, хотя она вообще ничего не покупала. Видимо, она действительно не умела их тратить, как бабушка всегда говорила.

Но отсутствие работы ее не пугало: отыщется что-нибудь. Ко всем вопросам жизнеустройства Нинка подходила с фатализмом и ни разу еще не ошиблась.

«Может, уборщицей устроиться? – подумала она. – Вон как наблатыкалась!»

Впрочем, представив, что такой подвиг, как сегодня, придется совершить еще хотя бы раз в жизни, искать работу уборщицы она сразу же передумала.

Нинка вылила в унитаз грязную воду, прополоскала тряпку и решила, что на этом трудовое усилие можно завершить. К тому же хотелось есть, а в холодильнике было пусто. Разленилась она, честно говоря – привыкла, что в Марэ на каждом углу имеется кафешка, в которой готовят что-нибудь вкусное, притом довольно дешево. Фалафели, например, которые продавались в еврейском квартале, нравились ей чрезвычайно, и возле того самого рынка, на котором тетушка советовала покупать продукты, была целая уйма недорогих ресторанчиков – итальянских, японских, африканских, ну и французских тоже.

В общем, заботиться о приготовлении или хотя бы о закупке пищи Нинка считала в таких райских условиях совершенно излишним.

Она спустилась вниз, открыла тяжелую подъездную дверь… И едва не сшибла с ног какую-то девчонку.

Улица Монморанси была крошечная, узкая и, кажется, самая старая в городе. Во всяком случае, стоящий рядом с тетушкиным дом какого-то алхимика – его имя Нинка позабыла, помнила только, что он изобрел философский камень, – точно был в Париже самый древний.

Мимо этого дома и бежала девчонка, которую Нинка чуть не пристукнула подъездной дверью.

Тут же выяснилось, что это не девчонка, а Полин. Принять ее за девчонку было, впрочем, немудрено: она была маленькая и худая как спичка.

– Привет, – сказала она. – Ты куда?

– Обедать, – без лишних уточнений ответила Нинка.

Что ей нравилось в Полин Фламель, это полное отсутствие деликатности, вообще-то для французов совсем не характерное. По всему своему складу Полин была в точности американка – не зря говорила, что мечтает перебраться в Нью-Йорк.

Нью-Йорк, в котором она в детстве жила с родителями, Нинке тоже очень нравился. Она была уверена, что Полин там самое место. Где-нибудь на лофте у таких же безбашенных художников, как она сама.

– Нина, возьми с собой Жан-Люка, – умоляюще сказала Полин. – Только на час! Мне надо срочно сдать работу, – объяснила она. – А он мешает ужасно.

– Ну-у… – пробормотала Нинка.

Она часто встречала маленького Жан-Люка на улицах квартала Марэ. Правда, уже не с бабушкой Луизой, а с мамой Полин, с которой сам Жан-Люк Нинку и познакомил.

Кажется, Полин рассорилась с матерью, та уже давно к ней не приезжала, поэтому ей приходилось постоянно таскать своего непоседливого сына за собой.

– Я обязательно заплачу тебе, – поспешно заверила Нинку Полин. – Понимаешь, я пригласила бы бебиситтер, но сейчас у меня денег еще нет. А получить за работу потом – на это никто ведь не согласится.

– Ну конечно, никто не согласится, а я дура, значит! – хмыкнула Нинка.

– Ты не дура, а понимающий человек, – ничуть не смутившись, заявила Полин. – Ты понимаешь, что я тебя не обману.

Нинка уже собралась послать ее подальше. Что она, девочка ей на побегушках?

Но тут она увидела, как по лицу Полин полились слезы. Самые настоящие слезы – блестящие дорожки!

– Ты что? – Нинка даже оторопела. – Что случилось?

– Я просто устала, – всхлипнула Полин. – Совершенно нет денег, картины никто не покупает, веб-дизайнеров уже, кажется, больше, чем компьютеров, этим тоже ничего не заработаешь… Вдруг предложили работу для одного американского журнала, я им послала первую порцию, они одобрили, заказали еще. Но у них же совсем другой ритм, чем у нас, они же там работают как роботы!

– Это японцы работают как роботы, – машинально возразила Нинка.

– Американцы тоже. В общем, если я не буду сдавать эту работу вовремя, я ее сразу же потеряю. А я больше не могу-у!..

Тут Полин заревела в голос.

– Полинка, ты чего, перестань! – воскликнула Нинка. – Было б из-за чего убиваться! Тащи своего спиногрыза – выгуляю.

Она хотела сказать, что деньги ей за это и потом не нужны, но решила, что врать совершенно незачем. Деньги ей как раз таки нужны, и нечего этого стесняться. Зря, что ли, она во Франции живет? Кое-чему научилась.

Лицо Полин просияло. Даже дорожки от слез сверкнули радостно.

– Сейчас! – воскликнула она. – Мне на работу ровно два часа надо, не больше!

Только что речь шла об одном часе, но про это Нинка напоминать уже не стала.

Полин жила рядом, в двух домах от тетушкиного. Уже через пять минут она вернулась, таща за собой Жан-Люка. Видно было, что одевала она его наскоро: ярко-оранжевая шапка с помпоном сползала ему на нос, длинный синий шарф размотался и почти волочился по мостовой.

– Вот! – воскликнула Полин. – Можешь его не кормить, он уже пообедал.

– Ладно, разберусь, – махнула рукой Нинка. – Мы с ним в Бобур пойдем.

Неизвестно, услышала ли Полин, куда Нинка собирается вести ее сына; скорее всего, это было ей все равно. Она вихрем пролетела вдоль дома и скрылась за углом.

Жан-Люк смотрел на свою новоявленную няню с любопытством. По тому, как блестели его яркие черные глаза, нетрудно было догадаться, что любопытство соединяется в нем с неодолимой потребностью того, что бабушка Таня называла «устроить шкоду».

– Ты что, правда есть не хочешь? – вздохнув, спросила Нинка.

– Неправда, – ответил Жан-Люк.

– Я так и думала. Тогда пошли к этому вашему Рынку Рыжих Детей. Таджин будем есть.

«Рынок Рыжих Детей» Нинка произнесла по-русски. Именно так переводилось название Марш дез Анфан Руж.

Жан-Люк засмеялся.

– Ты смешно говоришь, – сказал он.

– Ничего смешного, – фыркнула Нинка. – Я, может, по родной речи соскучилась. Хочешь, тебя научу по-русски говорить?

– Лучше пойдем есть таджин, – сказал Жан-Люк.

– Ты хоть знаешь, что это?

– Знаю. Папа меня водил. Только папа уже уехал обратно в Марокко и больше не приедет, – сообщил он.

– Ну, это еще неизвестно, – смутилась Нинка. – Может, приедет.

– Не-а. Мама сказала, он нас бросил, потому что мы ему не нужны. И раз так, то он нам тоже не нужен, – она сказала. Но вообще-то я не отказался бы, чтобы он все-таки ко мне приезжал. Только в Марокко я с ним не поеду.

– Ладно, пошли.

Нинка не знала, что на это сказать, и сочла за благо не развивать тему любящего папы.

Да, вообще-то она собиралась в квартал Бобур, примыкающий к Марэ; он нравился ей больше всех других кварталов Парижа. Особенно площадь перед Центром Помпиду – там можно было сидеть прямо на камнях, согреваясь кофе из «Старбакса», и разглядывать пеструю, мгновенно меняющуюся и никогда не повторяющуюся толпу, состоящую из людей таких же разноцветных, как вентиляционные трубы и шахты, выведенные наружу Центра.

Но раз уж ляпнула про таджин, то придется им и накормить ребенка, благо дешево.

– Ты, может, в музей хочешь? – на всякий случай уточнила Нинка.

– Не хочу, – тут же ответил Жан-Люк. – В музее картины, а я их не люблю.

– Почему? – удивилась Нинка.

Странное заявление от сына художницы!

– Потому что их мама любит, – объяснил тот. – Она все время тратит на них, а на меня уже не остается.

«Куда ни кинь, всюду клин», – подумала Нинка.

В самом деле, в разговоре с этим ребенком то и дело приходилось натыкаться на какие-нибудь непростые обстоятельства. Похоже, его маленькая жизнь сплошь из них и состояла.

– Хорошо, что у вас тут как в деревне, – сказала Нинка, поворачивая за угол улицы Монморанси.

– У нас в Париже? – уточнил Жан-Люк.

– Не во всем Париже – в Марэ. Хотя Париж тоже оказался не такой большой, как я думала.

– А что большое? – тут же спросил он.

Его мысль шла по каким-то неведомым дорожкам.

– Большая – Москва. Может, поэтому сильно бестолковая. Хотя, наверное, не поэтому.

– А почему?

– Хороший вопрос! Кто бы на него ответил.

– Только ты возьми мне таджин не с рыбой, а с мясом. Я его больше люблю, – уточнил Жан-Люк.

Видимо, его не слишком интересовали философские вопросы. Да и Нинку тоже.

– Я и сама больше мясо люблю, – кивнула она и пропела начало «Марсельезы»: – Вперед, вперед, сыны Отчизны! В марокканский ресторан.

Глава 2

Нинка вернулась домой в задумчивом состоянии, которое было ей вообще-то совсем не свойственно.

Главное, произойти такому состоянию было ведь совершенно не из чего. Они с Жан-Люком отлично провели время: съели по огромной тарелке таджина – мяса, тушенного с овощами, приправами и черносливом. Потом все-таки пошли на площадь Бобур перед Центром Помпиду – там как раз играл залихватский студенческий оркестр, выступал бродячий фокусник и было очень весело.

Потом Нинка отвела мальчишку домой. Наверное, Полин успела закончить свою срочную работу, потому что у нее уже сидели гости. Она предложила Нинке присоединиться к их шумной компании, но та не захотела, сама не понимая, почему.

И только теперь, войдя в тетушкину квартиру, она это поняла: а вот из-за странной задумчивости, в которую ее по непонятной причине поверг этот длинный день.

«Может, я просто от уборки устала?» – подумала Нинка, заглядывая в собственноручно вылизанную накануне гостиную.

Вообще-то тетушкина квартира ей нравилась. Нинка и не предполагала, что настоящая парижская квартира может выглядеть так… Так безалаберно – вот как бабушка Таня называла подобный вид.

Все здесь было несимметричное, странное, на каждом шагу выпрыгивали какие-нибудь стенки, лесенки в три ступеньки, неожиданные повороты и закоулки.

И, главное, ни в одной из четырех комнат не царил монументальный порядок, который Нинка терпеть не могла. Очень живая это была квартира!

В этой квартире тетя Мари родилась, выросла и жила всю свою жизнь. Она рассказывала, что, когда родители покупали ее, Марэ считался довольно захудалым кварталом; это было что-то аристократически обветшалое. А сейчас на его улицах кипит самая настоящая, предельно, вернее, беспредельно привлекательная парижская жизнь, и достаточно просто выйти из дому, чтобы сразу же в нее окунуться.

Раввины, гомосексуалисты, владельцы маленьких галерей, книжные черви, туристы, пекари из Восточной Европы, рокеры из Западной – все они составляли такой пестрый водоворот, при погружении в который у кого угодно занимался дух.

И все это очень Нинке нравилось! Поэтому она никак не могла понять, от чего вдруг охватило ее то странное состояние – тревожное недоумение, что ли? – от которого она хотела, но никак не могла избавиться.

Она налила себе вина, включила телевизор, уселась перед ним на ковер. Как раз начались вечерние новости. Показывали забастовку французских фермеров: посреди парижской улицы стоял прицеп с навозом, на его фоне журналистка – очень, кстати, стильная, на фермершу ничуть не похожая, – рассказывала о требованиях производителей молока.

Во Франции кто-нибудь бастовал каждый день – то фармацевты, то энергетики, то транспортники. Слушать про это было Нинке не то чтобы неинтересно, а… все это не имело к ней отношения, вот в чем дело. Ей было все равно, добьются ли фермеры чего они там хотят, повысит ли правительство пенсионный возраст, и даже то, что вроде бы непосредственно ее касалось, увеличение платы за учебу, – тоже было ей безразлично.

Сознавать, что все, волнующее людей вокруг, остается для тебя совершенно чужим, было как-то неприятно. Из-за этого дурацкого ощущения собственной чуждости всему и вся Нинке вдруг показалось даже, что сидит она не в квартире в центре Парижа, а в заброшенном доме где-нибудь в глухой деревне под Тамбовом, и все, что происходит в большом мире, происходит отдельно от нее и не имеет к ней никакого отношения… Кстати, почему вдруг под Тамбовом? Ну да, про Тамбов бабушка рассказывала, она там в войну жила, и мамин новый муж, кажется, родом из-под Тамбова, вот именно что из глухой деревни…

Тряхнув головой, чтобы прогнать дремоту, Нинка допила вино и вскочила с ковра так решительно, будто собралась на баррикады. Здесь не тамбовская деревня! И напиваться в одиночестве ей незачем и не с чего.

Она шла по улицам Марэ, заглядывая в окна всех кафе, открытых в этот час, то есть просто во все окна цокольных этажей, которые образовывали длинную светящуюся ленту. Попробуй еще выбери, где посидеть!

После сытного таджина ужинать совсем не хотелось, и Нинка зашла в бар. Она давно его приглядела – ей понравилось название «Прекрасная Гортензия», и то, что он старый и что сидящие в нем люди о чем-то яростно спорят, что-то горячо доказывают друг другу… Жизни ей хотелось, вот чего! Непонятно только, с чего вдруг ей захотелось погрузиться в чужую жизнь, раньше ведь вполне хватало и собственной жизни, и, главное, собственной жизнерадостности.

Нинка взяла бокал красного вина и уселась за столик у входа. Отсюда было удобно разглядывать посетителей «Прекрасной Гортензии».

«И как они здесь такие получаются? – думала Нинка, переводя взгляд с людей, сидящих за правым от нее столиком, на тех, что сидели за левым, потом – на сидящих у барной стойки на высоких табуретах. Таким же взглядом, любопытным и рассеянным одновременно, она поглядывала и в окно – на прохожих возле бара. – Мне вот никогда в жизни так не одеться! И ведь вроде же ничего особенного – курточка, шарфик… А все другое, чем у нас».

Эти рассуждения полностью относились к входящей в бар девушке в гладком черном пальто и в пестром шарфе. Шарф этот был намотан у нее вокруг шеи таким умелым образом, что играл всеми цветами своей шелковой радуги и выглядел магнетически.

«Ну вот как они так одеваться умеют? – в очередной раз подумала Нинка, провожая взглядом девушку, которая прошла к стойке. – Глаз же не отвести, как от…»

И ахнула! На высоком табурете у стойки сидел Феликс Ларионов. Только что его не было, и вдруг он откуда-то взялся. Ее законный супруг собственной персоной.

– Ничего себе! – воскликнула Нинка, вскакивая из-за стола. – Ты что здесь делаешь?

– Кальвадос пью, – сообщил супруг. – Орать только не надо.

Он взял большую, наполовину пустую рюмку, которая стояла перед ним на барной стойке, и пересел за столик к Нинке.

– А здесь все равно все орут, – пожала плечами Нинка.

«Чего это я, в самом деле? – подумала она при этом. – Затрепыхалась, будто родню увидала».

– Все здесь не орут, а спорят на высокие темы, – сказал Феликс. – Это, к твоему сведению, бар для интеллектуалов.

– Намекаешь, чтобы я поискала другое заведение? – хмыкнула Нинка.

Феликс не ответил. Он мало изменился с того дня, когда они с Нинкой вышли из Грибоедовского загса. Темные глаза посверкивали так же непонятно, и таким же отстраненным, как тогда, было выражение лица. Индеец на тропе войны! Или за трубкой мира?

Курить в баре, впрочем, было запрещено. Нинка и раньше курила мало, а в Париже пришлось совсем бросить. Иначе в большинстве кафе было не посидеть, все время приходилось рыскать в поисках закутков, где разрешено предаваться страшному никотиновому пороку.

– Оставайся, – разрешил Феликс. – Расскажи, как ты живешь.

– Это не высокая тема! – фыркнула Нинка.

– В старом мире всему найдется место, – непонятно заметил он. – Так как?

– Что – как?

– Живешь как?

– А тебе не все равно?

– В общем-то все равно, – пожал плечами он. – Но раз уж мы увиделись, то почему не поинтересоваться?

– Могли бы и не увидеться, – точно так же пожала плечами Нинка. – Я сюда случайно зашла.

– А я не случайно.

– Ну конечно, ты же дня не проживешь без спора на высокие темы!

– Я шел по твоему адресу, – не обратив ни малейшего внимания на ее тон, который самой Нинке казался весьма ироническим, сказал Феликс. – То есть по адресу твоей тетушки. Собирался у нее спросить, где тебя можно увидеть. Заглянул по дороге в бар, рюмку выпить и книжки посмотреть – вижу, ты сидишь.

– При чем тут книжки? – не поняла Нинка.

– Их здесь продают. Если хочешь, можешь купить и вон туда идти читать.

Феликс кивнул на комнатку в глубине бара. Дверь была приоткрыта, и там, в маленькой светящейся гостиной, действительно виден был человек, читающий книгу; на столике перед ним стоял бокал красного вина.

– Сам читай! – фыркнула Нинка. – Ну, так что тебе от меня понадобилось?

– Говорю же, ничего. Хотел спросить, как ты живешь.

– Прекрасно я живу. Еще какие будут вопросы?

Она все ожидала, когда он наконец обидится. Хотя от него же ее наскоки отлетают, как гороховые пульки от кирпичной стенки. Как это она забыла?

– Тогда почему взгляд у тебя собачий? – спросил Феликс.

– Что-о?..

– Почему у тебя тоскливый собачий взгляд? – повторил он.

Нинка хотела уж было обидеться сама, но неожиданно подумала: «Значит, это даже со стороны заметно. Чего ж обижаться?»

– Не знаю, – вздохнула она. – Я, понимаешь, и сама не пойму. Вроде бы и правда все у меня окейно, и день хороший был…

– Что значит хороший?

– То и значит…

И, слово за слово, Нинка не заметила, как пересказала ему весь свой день, да еще выуживая из памяти такие события, которые, когда они происходили в действительности, казались ей мелкими и незначительными.

– И чего же ты не понимаешь? – помолчав после ее рассказа секунду, не больше, произнес Феликс.

– Почему меня такая тоска взяла, вот чего, – объяснила Нинка.

– А что здесь непонятного? Жалко тебе его, вот и все.

– Кого? – машинально переспросила Нинка.

И тут вдруг все, что она чувствовала в этот день, словно вспышкой озарилось в ее сознании. Ну конечно, это так! Ей жалко Жан-Люка, жалко чуть не до слез, и она только потому не поняла этого сразу сама, что ничего подобного с ней никогда не происходило прежде.

– Ой!.. – пробормотала она. – Конечно, жалко. И, главное, что делать, непонятно же.

– Ничего ты не сделаешь, – сказал Феликс. Нинке показалось, что голос у него чуть дрогнул. – Не твой же это ребенок. Вырастет – сам решит, что ему делать.

– Так это ж когда еще будет!

– Ладно. – Феликс одним глотком допил кальвадос. – Ты сейчас куда?

– Да посижу еще полчасика, и домой.

– Домой – это к тетушке?

– А куда еще?

– Ты же собиралась квартиру снять.

– Я и сниму. С одной девчонкой пополам. Только попозже. Тетушка в Москве пока, и глупо же, чтобы ее хоромы пустые стояли.

– Хоромы?

– Ну да, у нее квартира большая. Правда, старая.

– Трущобы, что ли? – усмехнулся Феликс.

– Да нет, дом-то приличный. Только восемнадцатого века.

– Это называется не старый, а старинный. Да и то для Парижа не особенно.

– Ну, старинный, не все ли равно? Красиво у нее. У них же здесь, знаешь, – оживилась Нинка, – у всех такой вкус, как будто не люди, а дизайнеры сплошные! Нет, ну правда – ты посмотри, как они одеваются. Вон на ту девчонку посмотри, в шелковом шарфе! Да хоть на любую посмотри. Какие-нибудь три тряпки, притом самые обыкновенные, а как вместе их на себя наденут, навяжут, только ахнешь. Мне так в жизни не научиться.

Нинка шмыгнула носом. Феликс расхохотался.

– Ты чего? – обиженно спросила она. – Что я такого смешного сказала?

– Так тетушка твоя, значит, в отъезде? – задумчиво произнес он вместо ответа. – А ты не против, если я у тебя поживу?

– Это с какой еще радости? – возмутилась Нинка.

– Я же твой законный супруг.

– Не законный, а фиктивный. В принципе, ты мне посторонний мужчина. С какой радости я должна с тобой под одной крышей жить?

– Слушай, – поморщился Феликс, – мы с тобой под одной крышей уже жили. Если б я хотел…

«Вот гад! – сердито подумала Нинка. – Не хотел он, значит!»

А вслух презрительно произнесла:

– Думаешь, я боюсь, что ты меня изнасилуешь?

– Как можно! Конечно, не боишься.

Его глаза вспыхнули ярче. Он ее просто подначивал, не особенно это и скрывая.

– Я, по-твоему, совсем дура, да? – вздохнула Нинка.

«И чего я повелась? – уныло подумала она. – Давно же поняла, как они все ко мне относятся. Как к существу среднего пола. Да еще разжирела тут на парижской жратве… Никто меня насиловать не собирается! И вообще ничего со мной не собирается…»

– Нин, – сказал Феликс; его голос прозвучал даже задушевно. – По-моему, ты совсем не дура. Просто у меня временные перебои с жильем.

– А ты где живешь вообще-то? – вспомнила Нинка. – Я же и не знала даже, в Париже ты или еще где.

– В Париже.

– А что ты здесь делаешь? – с любопытством спросила она.

Все-таки в нем было что-то магнетическое. Как в парижанине, ей-богу. Ну вот не все ли ей равно, что он здесь делает? Не влюблена же она в него.

– Марихуану выращиваю! – сердито бросил Феликс.

– Правда, что ли?

– Нинка, – вздохнул он, – я никого здесь не ограбил, полиция не идет по моим следам, не волнуйся.

– Еще не хватало за тебя волноваться!

– Не за меня, а за себя не волнуйся. И за тетушкину квартиру. Поживу, пока она не вернется. За это время жилье себе найду.

– Прям так сразу и найдешь! Здесь у них с этим трудно, – сказала Нинка. – Или совсем трущобы предлагают, или дорого, как в Москве.

– Найду, найду, – успокоил ее Феликс. – Мне все равно где жить.

– Тогда почему на ночлег просишься?

Этот вопрос он оставил без внимания. Так как-то умел он это делать, что пропадала охота переспрашивать.

Нинка допила вино. Оно было кислое. Французы про такое почему-то говорили – нервное.

– Ладно, – вздохнула она. – Мне-то что? Живи.

Глава 3

– Таня, ты ни в чем не виновата.

Мария отвернулась к окну и быстро провела языком по губам. Губы у нее за время болезни потрескались, и ни один крем не помогал привести их в порядок. Они выглядели так, будто она только что вышла из пустыни. И, наверное, вид у нее от этого был такой отвратительный, что это должно было вызывать у Тани жалость.

А жалости совсем не хотелось. Разве ее кто-нибудь заставлял не видеть того, что было очевидно для всех, а главное, разве кто-нибудь требовал, чтобы она перестала быть самой собою? Никто не заставлял и не требовал. А значит, жалеть ее теперь не за что.

Но ее все-таки жалели. И если Таня в силу своего умения держать себя в руках могла это скрывать, то вся остальная родня выражала свои чувства слишком заметно. Даже у Нелли, когда она звонила из Иерусалима, голос был такой, словно она разговаривает с тяжелобольной.

Впрочем, Мария в самом деле долго болела и теперь еще чувствовала себя слабой. Наверное, простудилась, когда бродила по замерзшему саду и не могла себе представить, как войдет в дом, что скажет… ему.

– Таня, – спросила она, – а что ты ему сказала тогда?

Мария впервые задала сестре этот вопрос, хотя прошло уже два месяца с того дня, когда Гена в последний раз приезжал в Тавельцево. С той своей… собеседницей.

Правда, она тут же подумала, что Тане ее вопрос, пожалуй, непонятен. Кому – ему, когда – тогда?

Но Таня даже не переспросила, о чем она.

– Сказала, чтобы он уезжал. Что если ты сочтешь нужным, то позвонишь ему сама, – ответила Таня. – По-моему, вполне понятно.

– Но как же ты догадалась? О том, что надо сказать именно это?

– Маша, Маша! – покачала головой Таня. – Я же в окно видела, как ты по саду бродишь. Хотя выйти ты собиралась на полчаса какие-нибудь, потому что Гену этого своего с минуты на минуту ждала. Ну кто бы я была, если бы не догадалась? Раз ты в дом не заходишь, значит, видеть его по какой-то причине больше не хочешь. Он же у окна все время маячил, тебе отлично из сада было видно, что он уже здесь.

– Он меня звал, кажется, – вспомнила Мария.

Она сама удивилась, что может говорить об этом так спокойно. Уже может.

– Звал. По саду бегал, к речке выходил.

– Я ушла на улицу, когда увидела, что он выходит из дома. Я не могла… Даже не заметила, как он уехал. Он… один уехал из Тавельцева, ты не знаешь?

– С Германом. Я Герману позвонила и попросила Геннадия Анатольевича увезти. Он приехал и увез.

– Герман – надежный человек.

– Да.

Молчание, повисшее в комнате, казалось осязаемым. Его можно было потрогать рукой, как снег, тяжело пригнувший ветки яблонь.

– Таня, – наконец произнесла Мария, – не надо меня жалеть. Я сама виновата.

– В чем?

– В том, что со мной произошло. Я вдруг стала вести себя так, как будто всей моей прошлой жизни – с моими чувствами, мыслями – просто не было. Ведь я немало знала о себе, о своих возможностях и желаниях, о всей своей жизни. Даже много я о ней знала – я ведь думала о том, как мне жить, с самого детства. И почему я вдруг решила, что это может перемениться в одну минуту из-за мужчины, которого я совсем не знаю?

Мария отвернулась к окну. Она думала, что уже владеет собой, но все-таки это оказалось не совсем так. Она проглотила слезы.

Береза, стоящая под самым окном, была бела и румяна в лучах зимнего солнца. От взгляда на нее все-таки становилось полегче.

– А что ты думала о том, как тебе жить, Маша? – спросила Таня. – Или это невозможно словами выразить?

– Почему же – это возможно словами. Я хотела, чтобы моя жизнь была долгой.

– Ну, этого каждый хочет, – усмехнулась Таня. – Но это же все равно в руце Божьей, о чем тут думать?

– Вероятно, я все-таки неправильно выразила. Я не хотела, чтобы моя жизнь была одной вспышкой – пусть даже эффектной, но единственной. Да, этого я не хотела. Я не Жанна д’Арк – не создана, видимо, для какого-то сильного действия. Мне всегда казалось, что ровная, может быть, не наполненная яркими событиями, но достойная жизнь – это очень немало.

– Это в самом деле немало, – вставила Таня.

Наверное, ей с трудом удалось это вставить: Мария была взволнована и говорила быстро, почти сбивчиво.

– Но ведь здесь так не думают, Таня! Здесь у вас в России никто так не думает! Здесь все ожидают, что их жизнь будет – яркая комета! Если это вообще можно назвать – ожидают… Никто ничего не ожидает, никто ничего не готовит для себя, и сам не готовится ни к чему. Все готовы только, что их жизнь в любую минуту пойдет прахом. Ах, Таня, я не могу это выразить, ты права!.. Но здесь так: если любовь, то пусть безумная и к подлецу – несколько мгновений восторга, а потом разбитое сердце, пущенная под откос жизнь, возможно, безумие настоящее, болезненное… Если работа, то покорение Эвереста, или немыслимое богатство в два дня, или воевать, или грабить людей на улице, а потом пусть будет гибель, или тюрьма, или годами лежать неподвижно в кровати, потому что поврежден позвоночник… Я фантазирую сейчас на ходу, я мрачно фантазирую, но ведь это так, Таня, здесь это так!.. Как смешна я была ему со своими тонкостями! Он русский человек, сильный русский человек, и для него все это – все, что происходит в моей душе, – всего-навсего слишком вяло.

– Глупости, Маша.

– Это не глупости – я слышала своими ушами. Он сказал, что со мной от скуки сдохнешь.

– Да мало ли что… – начала Таня.

Но Мария перебила ее:

– И я понимаю, о чем он говорил! Ему надо – вспышка, эффект, мгновенье, и неважно, что будет потом. И все то… что у человека внутри… тоже неважно. Слишком для него скучно. – Мария помолчала, глядя на румяную березу, и закончила уже твердым, не срывающимся в слезы голосом: – А для меня – важно. Но это значит, что я не создана для вашей жизни.

– Не знаю, Машенька… – задумчиво проговорила Таня. – Может, ты и права, ты ведь себя лучше знаешь, чем кто бы то ни было. Только с чего ты взяла, что этот твой Гена сильный русский человек? Из-за того, что он тебе рассказывал, как его тятя благословлял косить, или кто там кого благословлял? Но ведь это пустой декор! Игра в мужицкую фактуру, больше ничего.

– Я не знаю, – тихо сказала Мария. – Меня как будто в сердце ударили. И в голове у меня все от этого перепуталось, а в душе пустота. Хорошо, что я уезжаю.

– Мне без тебя грустно будет. Ты совсем мне родная, Маша. Даже трудно поверить, что вся моя жизнь прошла без тебя.

– Мне тоже, Таня.

Они снова замолчали. Теперь тишина в комнате была не тяжелая уже – прозрачная, хрустальная стояла тишина.

Но стоило только Марии подумать об этом, как тишина взорвалась, разбилась на звонкие осколки. Дверь с улицы распахнулась, простучали быстрые ножки по полу в прихожей, и в комнату вбежал Данечка.

Удивительный это был ребенок – Мария с самого начала так подумала, стоило ей только его увидеть. Удивительным образом сочетались в его внешности очень светлые, словно серебряным лучом пронизанные волосы и темные блестящие глаза. Но все же ощущение необычности создавалось не этим; в конце концов, у Марии и у самой во внешности сочеталось что-то подобное, только наоборот – светлые глаза с темными волосами.

Данечкина же необычность заключалась в соединении живости и глубины, притом не во внешности только, но в характере. Да, именно так, об этом Мария и подумала с первого взгляда на него, как ни странно было думать такое о совсем маленьком ребенке.

Непонятно было, на кого он похож. Глаза у него были точно как у Ивана, и точно так же торчали вихры на его макушке. Но весь облик был светлый, неуловимый, как у Северины, которую Таня называла то венецианской, то лунной девочкой за матово-прозрачное лицо и за взгляд, который условно можно было считать задумчивым, хотя каким он является на самом деле, было непонятно – может, правда лунным.

– Бабуши! – громко сказал Данечка. – Я пришел у вас жить!

Он разговаривал гораздо лучше, чем большинство мальчиков в три года, но все-таки его речь была переполнена теми милыми неправильностями, которые всегда умиляют родню. В связи с этим умилением, изливавшимся на Данечку со всех сторон, Иван считал, что ребенка вот-вот разбалуют донельзя.

«Вот-вот», впрочем, никак не переходило в «уже»: по непонятной причине Данечка на баловство не поддавался. Даже удивительно, как неколебимо было его личное, ни от чего не зависящее отношение к миру.

– Да уж оповестили меня твои родители, – ответила Таня. – Опять сопли?

– Не, – покачал головой ребенок. И с гордостью объяснил: – У меня красное горло!

– А почему это у тебя красное горло, когда у мамы сессия? – спросила Таня.

– Но как же он может это знать? – Мария невольно улыбнулась такому вопросу.

– А ты его не защищай, – возразила Таня. – Отлично он все знает! Кто сосульки ел в детском саду? И снег тоже.

Это она спросила уже у Данечки. Тот вздохнул и честно ответил:

– Даня ел. Дедал.

Даня и Дедал – это были два его имени. Дедалом его назвала Северина, потому что с присущим ей, как Таня это определяла, поэтическим идиотизмом решила, что в таком имени есть чувство полета, которое необходимо человеку. Чувство полета выразилось в том, что бесстрашный ребенок в полтора года чуть не свалился с четвертого этажа.

– Удивляться нечему, – заметила по этому поводу Таня. – Как вы лодку назовете, так она и поплывет.

С тех пор все предпочитали называть мальчика Данечкой. Заодно получалось, что в честь дедушки, Иванова отца, человека хотя и бесстрашного, но во всех своих поступках точного.

В комнату вошла Северина. Мария видела ее лишь несколько раз, и каждый раз появление этой странной, не слишком даже и красивой двадцатилетней женщины ошеломляло ее.

Как будто в комнате соткался из воздуха эльф или даже не эльф – все-таки это какое-то понятное существо, имеющее пусть выдуманный, но облик, – а просто рассеянный световой поток. Светились, казалось, даже ее ресницы, длинные и прозрачные.

Если бы Марию попросили объяснить, как должен выглядеть поэт, она просто указала бы на Северину. Удивительно, но при такой подчеркнуто поэтической внешности у этой девушки в самом деле были необыкновенные стихи.

Северина училась в Литературном институте, и сейчас у нее началась сессия.

– Я на три часа оставлю с вами Дедала, Татьяна Дмитриевна, можно? – сказала она, входя в комнату. – И с вами, Мария Дмитриевна. Мой экзамен не будет длиться дольше, чем у него достанет созерцательности.

Манера говорить у Северины была такая же, как внешность. И точно так же, как во внешности, в этой манере не было ни капли фальши. Вся Северина состояла из необычной естественности так же, как состояла она из света.

– Езжай уж, – махнула рукой Таня. – Говорила же я Ваньке, незачем было няню отпускать. Подумаешь, в садик он пошел!

– Папа не пошел в садик, – тут же уточнил Данечка. – В садик Даня пошел.

– А ты меня, пожалуйста, русскому языку не учи, – строгим тоном заметила Таня. – Я его, к твоему сведению, полвека преподавала. Иди, Северина, иди, – поторопила она.

Как только за Севериной закрылась дверь – вылетел эльф! – Таня обернулась к ребенку и без всякой строгости воскликнула:

– Ты моя радость! Как я по тебе соскучилась!

– Не скучи, ба. Я буду много-много болеть, – заверил ее Данечка.

– Пойдем, умница, я тебя молоком напою. – Таня встала из плетеного кресла, положила плед на его поручни. – С каштановым медом. Выпьешь и выздоровеешь.

Мария пошла в кухню вслед за сестрой и Данечкой. Она успела полюбить их жизнь – эту умную, тонкую, бережную друг к другу жизнь, которой жила семья Луговских со всеми ее разнообразными ответвлениями. Но точно так же она успела понять, что жизнь эта сосредоточена в волшебном круге, очерченном Таниной твердой рукою, и что круг этот, видимо, ее семьей и ограничивается.

Как устроена русская жизнь вне этого круга, Мария старалась не думать. Слишком болезненны были такие мысли. Да и зачем? Завтра она вернется в Париж, и все, что случилось с нею здесь, станет призрачным, словно и не бывшим. Жизнь ее опять войдет в ровное русло, которое она сама для себя выбрала.

Да, она ошиблась, приняв мираж за действительность. Что ж, эту ошибку надо исправить, и только. Видимо, Россия – страна миражей. Во всяком случае, такая Россия, какой она стала теперь. Не могли ведь пройти даром бесконечные годы, когда было сломано столько жизней и когда все глубокое, тонкое, незаурядное уничтожалось безжалостно, просто за то, что оно существует. И вот теперь все это перестало существовать, а то, что осталось – или, может быть, появилось вместо исчезнувшего, – вызывает оторопь и отвращение.

«Домой, – подумала Мария. – И забыть, забыть!»

Глава 4

Париж был погружен в ночь и туман. Из-за тумана все, что источало свет, было окружено радужным ореолом, и казалось, что город состоит из множества колеблющихся разноцветных пятен. Он словно сошел с картины, которая с него же и была написана.

Мария вышла из такси и, запрокинув голову, посмотрела на окна своей квартиры. В гостиной они светились, но не ярко, а так, что можно было понять: включены лишь светильники на полу. У нее было два наполных светильника – белые матовые шары, окруженные живыми цветами.

Только сейчас Мария сообразила, что даже не предупредила Нину о своем сегодняшнем возвращении.

«Совсем голову потеряла! – сердито подумала она. – Все мысли только о себе. Может быть, она не одна, а я ворвусь без всякого такта. Ужасно!»

Она так расстроилась, что с минуту стояла перед дверью подъезда и готова уже была едва ли не провести ночь в отеле. Но потом все-таки решила объявиться. В конце концов, если племянница действительно не одна, то можно ведь пройти к себе в спальню, совершенно ее не побеспокоив.

Несмотря на некоторую тесноту, неизбежную в старом доме, квартира позволяла нескольким людям жить, не мешая друг другу. Из-за этого, наверное, родители и решили когда-то в ней поселиться. Все-таки они сильно друг от друга отличались – и возрастом, и привычками.

На лестнице пахло цветами. Консьержка, которая работала здесь, когда Мария была маленькая, умела за ними ухаживать и выращивала их на подоконниках. А потом это стало традицией – что в их доме всегда выращиваются цветы. И получилось, что цветочный запах сопровождает Марию всю жизнь, и каждый раз, когда она входит в свой дом, он встречает ее родными полутонами.

Сегодня этот запах показался ей нервным, как вино.

Она вошла в прихожую. Свет в гостиной действительно горел, но во всей квартире было тихо.

«Значит, Нина все-таки одна, – подумала Мария. – Может быть, читает, оттого и тишина».

Она включила свет в прихожей, сняла плащ. А когда обернулась, то увидела в дверях, ведущих в комнаты, мужскую фигуру. И, не удержавшись, вскрикнула.

– Не бойтесь, – по-русски сказал мужчина в полурасстегнутой рубашке. – Я не грабитель. Я друг вашей племянницы.

– Да-да, я поняла. – Мария пришла в себя быстро. – Извините меня.

– За что?

– Я должна была предупредить Нину, что вернусь сегодня.

Он промолчал, только посмотрел на нее чуть более внимательно. Потом предложил:

– Давайте я помогу вам внести чемодан. Куда?

– В мою комнату. Спасибо, – ответила Мария.

Он застегнул рубашку – видимо, только что накинул ее, услышав, как кто-то входит в квартиру, – взял чемодан и сказал:

– Меня зовут Феликс.

– Мария Луговская. А где Нина, Феликс?

– С ребенком сидит.

– С каким ребенком? – удивилась Мария.

– С соседским. Здесь рядом художница живет, попросила посидеть с ее ребенком.

– А!.. – догадалась Мария. – Полин Фламель?

– Кажется. Нинка скоро придет.

По дороге в свою комнату Мария увидела через открытую дверь, что на ковре в гостиной разложены странные предметы – большие части какого-то прибора, что ли. Феликс заметил ее удивленный взгляд и сказал:

– Я все это отсюда уберу, не беспокойтесь.

– Нисколько не беспокоюсь. Если сказать честно, я просто очень устала, хочу принять душ, выпить вина и уснуть. Возможно, я не дождусь Нину.

Феликс внес чемодан в спальню и молча вышел.

Мария села на кровать. Она в самом деле устала, хотя перелет из Москвы был совсем не трудный. Просто все, что прежде было потрясением, болью – то, что в разговоре с Таней она назвала ударом в сердце, – теперь превратилось вот в эту тяжелую, бессмысленную усталость.

На столике у зеркала стоял оловянный мушкетер. Папа подарил его Маше на десятилетие и сказал, что он будет ее охранять и принесет ей счастье.

Она подошла к зеркалу. У женщины, смотревшей оттуда, были пустые глаза.

Мария коснулась ладонью мушкетерского плаща, выкрашенного чуть облезшей голубой краской. Потом взяла мушкетера, поставила его к себе на ладонь. Олово было теплое, будто живое. Мушкетер смотрел внимательно и загадочно. Наверное, все-таки это был не бесшабашный д’Артаньян, а мудрый Атос. Когда-то Маша верила, что он действительно принесет ей счастье. Как странно было вспоминать теперь об этом!..

«Надо в самом деле поскорее выпить вина, – подумала Мария, поставив мушкерета обратно на столик. – Усталость пройдет, конечно, пройдет».

Мама любила хорошие вина, и по ее примеру Мария тоже привыкла всегда иметь их в доме.

Она переоделась в халат и пошла в душ.

Ей казалось, что вода хотя бы отчасти смоет усталость, но этого не произошло, и из ванной она вышла в том же подавленном настроении, которое непонятным образом охватило ее сразу, как только она оказалась в родном доме.

Надо было бы, конечно, надеть что-то более пристойное, чем халат, выходя на кухню за вином. Но ощущение усталости все усиливалось и в конце концов усилилось так, что Мария с трудом передвигала ноги, и ей было уже не до того, чтобы заботиться о своей внешности.

«Может быть, Нинин друг уже спит, – подумала она. – Или сидит в гостиной. И в конце концов, я ведь только возьму вино и сразу уйду к себе».

Вино стояло в маленьком темном чуланчике при кухне – туда Мария и направлялась.

Но как только она вошла в кухню, то сразу увидела, что бутылка уже стоит на столе. Рядом с бутылкой сверкал одинокий бокал и лежала дощечка с сырами.

Мария удивленно посмотрела на Феликса.

– Вам не стоило беспокоиться, – сказала она. – Я взяла бы вино сама.

– Так ведь нет его, – ответил он. – Нинка выпила, наверное. Пусто в вашем винном погребе.

Он кивнул на дверь чуланчика. Только теперь Мария заметила, что стоящая на столе бутылка не из ее запасов.

– Но откуда же тогда взялось это? – удивленно спросила она.

– В бар сходил. В тот, что на углу. Плохое?

– Нет, совсем нет. Это хорошее вино. Благодарю вас.

– Не за что.

Он пошел к выходу из кухни.

– Феликс, – сказала Мария, – но если вы все равно не спите, то, может быть, тоже выпьете вина? – И, вежливо улыбнувшись, добавила: – Все-таки, наверное, это правильно, не пить в одиночестве.

– Не знаю, правильно или неправильно, – пожал плечами он. – Но спасибо. Выпью.

Феликс взял из шкафчика еще один бокал, откупорил бутылку, налил вина Марии и себе.

– Я люблю белое, – сказала она. – Мне очень приятно, что вы выбрали именно его.

Она подумала, что он, возможно, произнесет какой-нибудь тост. Мария не понимала странную велеречивость, которая охватывала большинство русских, как только они оказывались за столом. От папы она никогда не слышала тостов, и, вероятно, поэтому произносить их казалось ей неестественным.

К счастью, Феликс обошелся без тоста. И Марию не разглядывал, и вопросов никаких не задавал. Он молча пил вино и смотрел на золотые огоньки в своем бокале.

Он молчал так, что это совсем не тяготило, но все же Мария сочла нужным спросить:

– Вы не знаете, Феликс, у Нины все в порядке?

– Да. Она квартиру нашла.

– Но это не обязательно, ведь я ей говорила. Она нисколько мне не мешает и может жить у меня.

Уже сказав это, Мария поняла, что говорит глупости. Что значит жить у нее? А куда в таком случае должен деваться Нинин друг?

– Я не так уж много времени провожу дома, – совсем уж неуместно добавила она. Как будто бы этот молчаливый человек спрашивал, как распределяется ее время. – Я ведь разбираю архивы русских эмигрантов и записываю их воспоминания. А это обычно немолодые люди, поэтому я прихожу к ним домой и, бывает, провожу там целые дни.

– Не трудно вам? – спросил он.

Вопрос показался Марии странным.

– Почему мне может быть трудно? – с удивлением переспросила она.

– Чужие люди. А вы, говорите, целые дни с ними проводите.

– Но не все дни. И потом, это глубокие люди. Знаете, когда папа только что познакомил меня с некоторыми из них – с теми, впрочем, кого теперь уже нет в жизни, – я долго не могла понять, чем они отличаются от всех людей, которых я знала прежде. Я тогда была еще ребенком, но все же чувствовала, что они другие.

– И чем же?

– Они… Я чувствовала, что все они стараются сделать так, чтобы я более тонко понимала смысл любых событий. Чтобы не думала, будто одно какое-нибудь мнение, или определение, или даже влечение является окончательным. Я непонятно говорю?

– Вы говорите понятно.

Мария допила вино, и Феликс налил ей еще.

«Я правильно предполагала, – подумала она. – От вина развеялась усталость».

От вина, она почувствовала, у нее даже щеки раскраснелись. Мария приложила к щекам холодные ладони. Впервые с той минуты, когда она вошла в дом, ей стало как-то полегче. Да, конечно, от вина.

– Я скучала без них в то время, когда не была здесь, – сказала она. – Без разговоров с ними. Только теперь я это понимаю.

И наконец спохватилась, что ведет себя просто неприлично. Невозможно же так долго говорить о себе! Разве это может быть интересно постороннему человеку? И то, что она по непонятной причине вдруг почувствовала себя легко, совершенно ее не извиняет.

– Вы давно в Париже, Феликс? – спросила Мария.

– Не очень.

– Учитесь или работаете?

Уже спросив это, она поняла, что он, пожалуй, старше, чем может быть студент, во всяком случае, такой студент, который стал бы приезжать сюда на учебу из России.

Она незаметно присмотрелась к нему. Плечи широкие, и во всем облике совсем нет юношеской нескладности и юношеской трепетности нет тем более… Да, конечно, ему за тридцать.

– Работаю, – ответил он. И, не дожидаясь очередного ее вопроса, объяснил: – У нас про такую работу когда-то говорили: лужу, паяю, ЭВМ починяю.

– ЭВМ?

– Так советские компьютеры назывались. Вам неприятно слышать об этом?

«Странно, что он догадался, – подумала Мария. – Я и не предполагала, чтобы это было так заметно, о чем мне приятно или неприятно слышать. Во всяком случае, раньше этого нельзя было понять по моему лицу. Видимо, Россия не прошла даром».

Ей не хотелось больше ни слышать, ни думать обо всем, что происходило в России. Наверное, из-за этого и пробежала по ее лицу тень, которую заметил Феликс.

Удивительно, как при такой своей наблюдательной молчаливости он уживается с жизнерадостной хохотушкой Ниной.

– Это детали для вашей работы – там, в гостиной? – не отвечая на его вопрос, в свою очередь спросила Мария.

– Да.

Неизвестно, сколько продолжался бы подобный разговор – впрочем, он, как ни странно, нисколько Марию не тяготил, – но тут в прихожей хлопнула дверь.

– Это Нина? – спросила Мария.

– Ой! – воскликнула Нина, влетая в кухню. – А я смотрю, пальто какое-то неизвестное. Думала, сожитель мой женщину привел.

– Мне кажется, вы живете весело, – улыбнулась Мария.

– Да, не жалуемся. С приездом вас, тетя Мари.

– Какая ты стала церемонная! – Мария не могла сдерживать улыбку при виде краснощекого веселого лица Таниной внучки. – Извини, я не предупредила, что приеду сегодня.

– Надо было вас встретить?

– Нет, конечно, нет. Просто мне неловко, что я…

– Ничего, Феликс не обидчивый. Или это он вас обидел? Голый был, может?

Мария бросила на Феликса быстрый взгляд – вдруг он все же обидится на такую бесцеремонность своей подруги по отношению к нему? Но он смотрел не на Нину и тем более не на нее, а непонятно куда – кажется, просто в себя – и едва ли даже слышал, о чем болтают женщины. Странно, но в такой его отрешенности Мария не почувствовала пренебрежения.

«Он просто думает, – поняла она. – Не делает вид, будто не обращает на нас внимания, а действительно не обращает, потому что думает. Интересно, о чем?»

– Феликс сказал мне, что у тебя все в порядке, Нина? – спросила она.

– Раз Феликс сказал, значит, так и есть, – кивнула та. – Он парень догадливый.

– Как твоя учеба?

– Окейно. В смысле, хорошо.

– Тебе не мешает то, что ты подрабатываешь?

– Кем подрабатываю? – удивилась Нина. И сразу догадалась: – А!.. С Жан-Люком? Не, учиться он не мешает. Наоборот, сам еще языку меня учит. Специфическому, правда, но тоже неплохо.

– Полин хотя бы вовремя тебе платит? Если бы я знала, что ты захочешь подрабатывать бебиситтером, то заранее могла бы подыскать для тебя более обязательную маму.

– Ничего, все нормально.

– А с Жан-Люком тебе не трудно?

Мария не очень понимала, зачем один за другим задает эти вопросы. Нельзя сказать, что ее так уж интересовали подробности Нининой работы… Но то, что таким неуловимым образом и непонятно благодаря чему установилось в кухне, где они сидели втроем, почему-то казалось ей дорогим и хотелось продлить существование этой хрупкой общей субстанции.

– Да вроде нет… – ответила Нина.

Мария сразу уловила перемену в ее тоне.

– Но – что? – спросила она.

– А почему вы думаете, что мне должно быть с ним трудно? – спросила Нина вместо ответа.

– Не именно тебе. Я думаю, он вообще непростой ребенок.

– Почему? – настаивала та.

– Он постоянно ощущает свою ненужность, свою… случайность для своей мамы, – сказала Мария. – Это трудно даже для взрослого, а тем более для маленького, я думаю.

– Почему? – спросил Феликс.

Его вопрос прозвучал неожиданно. Мария была уверена, что он по-прежнему не прислушивается к их с Ниной разговору. Но, взглянув на него, встретила его внимательный взгляд. Внимательный и, ей показалось, печальный. Впрочем, только показалось, наверное. Во всяком случае, отсвет печали исчез из его глаз так же мгновенно, как появился в них. Да и отчего бы ему вдруг сделаться печальным?

– Возможно, что я ошибаюсь, – сказала она, прямо глядя в его внимательные глаза. – Но мне кажется, такое самоощущение не просто уязвляет человека, а… Я думаю, из-за ощущения своей случайности на этом свете человек становится менее устойчивым к нагрузкам жизни. Его легко сбивает ветер. Возможно, я неправильно это называю… Это не так?

– Это так, – ответил Феликс. – Но это можно преодолеть. Можно развить устойчивость.

Теперь его взгляд стал жестким. Мария не знала, как отвечать на такой взгляд.

– Вы думаете? – пролепетала она.

– Я знаю.

Феликс поставил пустой бокал на скатерть и поднялся из-за стола.

– Я пойду, – сказал он.

– Но куда? – удивилась Мария. – Ведь уже ночь, и ведь вы сказали, что живете здесь, то есть Нина сказала…

– Правда, да брось ты! – воскликнула Нина. – Переночуй хотя бы.

Не обращая внимания ни на ее восклицания, ни на лепет Марии, он направился к выходу из кухни. В дверях обернулся и сказал:

– Спасибо. Спокойной ночи.

Детали, разложенные на полу в гостиной, он, наверное, собрал заранее, потому что входная дверь открылась и закрылась ровно через минуту.

В недоуменной тишине, которая установилась в кухне, этот звук показался очень громким.

– Ну и дурак! – сердито сказала Нина.

Они вдвоем подошли к окну. Феликс шел по узкой улице Монморанси. Огромная сумка висела у него на плече. Его тень была похожа на тень средневекового мастерового. Наверное, из-за того, что шел он среди старинных домов.

– Алхимик, ей-богу! – с досадой заметила Нина.

– Почему алхимик? – не поняла Мария. И сразу догадалась: – А, Фламель?

– Почему Фламель? – удивилась на этот раз Нина.

– Алхимик Николя Фламель жил на нашей улице. В соседнем доме. Изобретал философский камень.

– Ого! – хмыкнула Нина. Про Феликса она, кажется, сразу забыла, увлеченная более интересным впечатлением. – Так Полин – его родственница, что ли, алхимика того? В смысле, он ее предок? Надо будет спросить.

Феликс остановился, обернулся, посмотрел вверх. Марии показалось, что она увидела, как блеснули его глаза, темно, внимательно и непонятно.

Но этого не могло быть, конечно – как она могла бы разглядеть это издалека?

Постояв немного, он снова зашагал по узкой улице – казалось, раздвигая плечами стены старых домов. И скрылся за углом.

Глава 5

– Ну и вот, взяли мы байк напрокат и поехали. А там, в Индии, все ездят, как их левая пятка захочет. И все время сигналят как подорванные. И кажется, что все машины орут как резаные.

– Здорово! – воскликнул Жан-Люк.

– Сначала, конечно, здорово, но скоро надоедает. Особенно коровы.

– Они тоже орут?

– Они шляются где попало. А захотят, так завалятся прямо посреди шоссе, и все должны их объезжать.

– Почему?

– Потому что они священные животные.

– Они живут в церкви?

– Пусть бы лучше в церкви жили, чем на дороге валяться. Да ну ее, эту Индию! Вспоминать неохота.

На самом деле Нинке было неохота вспоминать не Индию, точнее, не Гоа, где она встречала прошлый Новый год, а Вольфа, с которым она туда ездила. И как летели они новогодней ночью по шоссе вдоль океана, как развевались на ветру его длинные волосы, залепляя ей лицо, как раскатисто гремел над океаном его хохот, как она смеялась вместе с ним… Пропади они пропадом, даже самые распрекрасные воспоминания, если за всем этим с неизбежностью следует предательство!

Куда приятнее, чем вспоминать Вольфа, смотреть на рождественский Париж.

Он лежал внизу – не лежал, а дышал всем своим огромным существом, сиял всеми своими необыкновенными, разноцветными, бегущими во все стороны огнями.

Нинка с Жан-Люком стояли на смотровой площадке универмага «Прентан» на Больших Бульварах. Они забрались сюда потому, что Нинкина соседка по квартире, Ангела, вычитала в своем немецком путеводителе, будто именно отсюда открывается какой-то необыкновенный вид на Париж, даже лучше, чем с Эйфелевой башни. Нинка сдуру рассказала об этом Жан-Люку, и тот потащил ее сюда – она подозревала, только потому, что его соблазняла высота, на которой он окажется, а никак не роскошный вид.

Какие мысли крутились теперь в его голове, можно было только догадываться. Во всяком случае, Нинка глаз не спускала с мальчишки, то и дело отгоняя его от перил смотровой площадки. Пришлось даже, чтобы хоть немного его отвлечь, купить ему горячий шоколад в кафе, которое располагалось тут же, на крыше. Помогло это, впрочем, не слишком: Жан-Люк то и дело поглядывал вниз и, похоже, прикидывал, как бы половчее перелезть через перила на узенький карниз.

– Смотри вон туда! – приказала Нинка, кивая на сияющий город. – Красиво же.

– Чего красиво? – Жан-Люк бросил небрежный взгляд на Париж. – Ага, ничего так светится.

Париж светился всей широтой своих улиц и бульваров, всеми куполами и шпилями церквей, дворцов, театров… Даже у Нинки, которая не отличалась восторженностью, захватывало дух от этого огромного праздничного сияния.

– Ну ладно, пошли уже отсюда, – шмыгнул носом Жан-Люк.

Видно, он понял, что перелезть через перила ему не удастся. К тому же, наверное, замерз: нос покраснел, даже темные кудряшки взъерошились, как перья у зимнего воробья.

Нинка нахлобучила Жан-Люку шапку пониже на лоб и скомандовала:

– Двинули вниз.

На улице перед Большими Магазинами творилось что-то невообразимое. Нинка-то считала, что французам об эту пору пора уже сидеть по домам и радоваться Рождественскому сочельнику. Но, видно, сами французы считали иначе: столпотворение у «Галери Лафайет» и «Прентан» было такое, словно люди только сейчас сообразили, что на Рождество принято делать друг другу подарки.

Крепко держа за руку Жан-Люка, Нинка с трудом продиралась через плотную толпу покупателей, перебегающих от одного магазинного входа к другому.

Наконец ей это надоело.

– Стой! – приказала она. – Давай каштанов поедим.

– Давай, – охотно согласился Жан-Люк.

Предложение что бы то ни было поесть всегда встречало у него живейшее одобрение.

Мальчишки-арабы, предлагающие прохожим каштаны в фунтиках из газет, сновали в толпе повсюду, но Нинка решила заодно и погреться – все-таки ветер на смотровой площадке был пронизывающий, – а потому отыскала жаровню, на которой эти каштаны готовились.

Угли в маленьком круглом очаге дышали жаром, каштаны на решетке потрескивали весело и ласково, чернокожий уличный танцор каким-то загадочным образом бил степ прямо в толпе, арабчонок, жарящий каштаны, взирал на круглолицую, круглоглазую иностранку с великолепной французской снисходительностью… Париж!

Нинка засмеялась и, держа растопыренные ладони над жаровней, попросила насыпать ей и Жан-Люку каштанов в два больших фунтика.

Жан-Люк весь перемазался сажей, у Нинки замаслились руки. Оба они выбрались из толпы у Больших Магазинов чрезвычайно довольные.

– Жалко, что ты не будешь со мной встречать Рождество, – сказал Жан-Люк, когда они вышли на площадь перед Гранд-опера.

– Хочешь, с тетей Мари в гости пойдем? – предложила Нинка.

Правда, предложила не слишком настойчиво. Ну что мальчишке делать у какой-то замшелой русской старушки, с которой собирается встречать Рождество тетушка?

Сама Нинка намеревалась провести на этом празднике жизни не более часа – просто из интереса, что это за штука такая, русские эмигранты в Париже, – а потом отправиться к себе в Латинский квартал.

Конечно, соседка Ангела, да и все однокурсники разъехались на рождественские каникулы по домам, но кто-нибудь в Латинском квартале наверняка ведь остался, и не все же собираются ночь напролет поедать фуа-гра за семейным столом.

Ну, или можно будет пойти на улицу Оберкампф, где на каждом шагу бар с дискотекой. Нинка однажды исследовала эту улицу в компании студентов из Бразилии и сделала вывод, что гульнуть там можно до потери сознания.

Но для детского Рождества все эти варианты, разумеется, не годились, не стоило их Жан-Люку и предлагать.

Нинка вспомнила, как в детстве сердце у нее замирало от одного только предвкушения Нового года. А уж в тот момент, когда били куранты и родители наконец разрешали ей заглянуть под елку, где Дед Мороз загодя оставлял подарок, – сердце у нее не замирало, а чуть не выскакивало из груди.

Сегодня отец позвонил ей так рано утром, что она спросонья долго не могла сообразить, кто это.

– С наступающим Рождеством! – прозвучал его бодрый голос в трубке. – Ты же у нас теперь парижанка, по-европейски празднуешь.

– Спаси-ибо… – пробормотала Нинка. И, яростно зевая, спросила: – А ты чего так рано звонишь, пап?

– Мы с Анжеликой через час улетаем. В Египет. Решили встретить Новый год под пальмами. Дешевле выйдет, чем в Подмосковье под елками.

– Ну так и позвонил бы ближе к делу из Египта, – заметила Нинка.

– Из Египта звонки дорогие, – отрезал отец. – Мы не можем себе этого позволить.

«Конечно, мы лучше Анжелочке кусок кастрюльного серебра приобретем! – сердито подумала Нинка. – Нет, от удара спермы у всех одинаково крышу сносит, хоть ты профессор, хоть кто».

Она вспомнила, с каким веселым удовольствием папа умел тратить деньги, как смеялся над маминой привычкой расписывать расходы на месяц вперед, как, бросив свои записи, мама смеялась тоже и однажды сказала Нинке, что безоглядность прекрасна в мужчинах… Вот она, его безоглядность, – на звонке дочке экономит ради удовольствия какой-то дуры, которая ловко ему дает!

Да, невеселые какие-то мысли потянулись за воспоминаниями о новогодней елочке.

– Я не хочу в гости, – сказал Жан-Люк. – Они мне дома надоели.

В этом не было ничего удивительного. Когда бы Нинка ни заглянула к Полин, у той всегда толпились люди. Даже удивительно, когда она успевала писать свои картины или что там она творила – инсталляции?

Впрочем, Нинка не особенно этому удивлялась: ее вторая тетя, то есть тетя-бабка Нелли, средняя из трех сестер Луговских, тоже была художницей, и в каждый из немногочисленных Нинкиных визитов в ее мастерскую она наблюдала там целые табуны гостей; похоже, они вообще там не выводились.

– Ладно, пошли домой, – сказала Нинка.

По дороге они еще побродили по рождественской ярмарке, развернутой на площади. Нинка купила Жан-Люку шоколадного зайца, тот без лишних сантиментов разломил его пополам, и они его с удовольствием съели.

– Мы с тобой только и делаем, что жрем, ты заметил? – сказала Нинка. – Я вообще у вас тут разжирела.

– Ну и что? – удивился Жан-Люк.

– А то, что на корову стала похожа.

– Ты не похожа на корову. Ты очень красивая, Нинка, – сказал Жан-Люк.

В его голосе прозвучало при этом искреннее восхищение.

– Ты первый мужчина, от которого я это слышу! – засмеялась она.

И с удивлением поняла, что ее почему-то обрадовал этот смешной комплимент.

Глава 6

В квартире Полин было тихо. Пока Жан-Люк раздевался, сбрасывая куртку, шапку и шарф на пол в прихожей, Нинка заглянула в мастерскую, потом в спальню. Полин нигде не было. Это было странно: уже девять вечера, и куда бы она могла отправиться? Не в церковь же.

Стоило Нинке об этом подумать, как, словно ей в ответ, телефон завопил у нее в кармане.

– Нина, – раздался в трубке взволнованный голос Полин, – ты не могла бы забрать Жан-Люка с собой встречать Рождество?

– Куда? – машинально переспросила она.

– О, куда угодно!

– А что случилось?

Голос у Полин был такой, что Нинка почти испугалась. Впрочем, в ту же минуту она поняла, что тревожиться незачем.

– Я люблю, Нина! – воскликнула Полин.

– Да? – хмыкнула Нинка. – И где?

– У Клинта в мастерской. Это возле Пер-Лашез. Окна выходят прямо на кладбище.

– Романтический секс, – заметила Нинка.

– Да! Клинт – классный любовник. Нина, я не могу выпрыгнуть из его постели прямо сейчас. А то он меня сразу бросит, а у нас только недавно начались отношения.

«Вот дура! – сердито подумала Нинка, представив тощенькую, с невыразительным личиком Полин. – Сношения у него с тобой, а не отношения».

Но что тут можно было сказать? Полин сейчас пребывала, похоже, в том самом состоянии, в которое впадала и Нинка, стоило ей только влюбиться. Раньше впадала.

– Я Жан-Люка уже звала с собой Рождество встречать, – сказала она. – Он не хочет. – И объяснила: – Я же к старухе иду, там тоска будет смертная.

– Уговори его, умоляю! Он тебя послушается. Нина, я заплачу по праздничному тарифу!

– Интересно, что ты будешь делать, если мне не удастся его уговорить? – усмехнулась Нинка.

– Тебе удастся, я уверена! Он даже обрадуется, что будет встречать Рождество с тобой.

В том, что Нинка обрадуется возможности встречать Рождество с ее сыном, Полин, видимо, была уверена тоже.

– Ладно, возьму его с собой, – сказала Нинка. – То-то старушки повеселятся!

Все-таки она почувствовала некоторую растерянность от необходимости сообщить Жан-Люку, что Рождество он проведет не с мамой и даже не дома. И где, кстати, подарок для него от мамы?

В углу мастерской стояла искусственная елка. Она была украшена странноватыми игрушками, но никакого подарка под ней не наблюдалось. Вполне возможно, что Полин не успела или забыла его купить. А свой подарок, непедагогичный пистолет, стреляющий водой, Нинка уже успела подарить заранее, и Жан-Люк уже успел превратить свою комнату в болото, паля из него направо и налево.

Она решила, что самое правильное будет не разводить сопли.

– Вот что, – сказала Нинка, когда Жан-Люк вышел из своей детской в мастерскую, в которой Полин и работала, и принимала гостей, и обедала, в общем, жила полной жизнью. – Мы с тобой будем праздновать Рождество вместе.

– У-о-и-и!.. – издал радостный вопль мальчишки.

– Но при одном условии, – тут же уточнила Нинка.

– При каком? – насторожился он. – Я не лягу спать в десять часов!

– Ляжешь, когда захочешь. Но мы с тобой все-таки пойдем в гости.

Тут Жан-Люк наконец сообразил, что в квартире не хватает толпы и шума.

– А где мама? – спросил он.

– Мама за тобой прямо туда и придет.

Только сказав это, Нинка подумала, что любовь с видом на кладбище может ведь растянуться и на более долгий срок, чем рождественская ночь.

«Ладно, будет хлеб – будет и песня», – решила она.

Эту оптимистичную бессмыслицу она слышала от мамы. Та даже, кажется, рассказывала, что это было написано в какой-то советской книжке, да Нинка позабыла, в какой.

Неизвестно, что собирался ответить Жан-Люк, но тут в прихожей раздался звонок.

– Это мама! – завопил мальчишка.

– Мама придет позже, – осадила его Нинка.

Совершенно незачем ему настраиваться на то, что все равно не сбудется. Так он еще и Санта-Клауса собственной персоной потребует!

Выйдя в прихожую, она обнаружила, что дверь на лестничную площадку не только не заперта, но еще и распахнута настежь. Нинка вспомнила, что часто заставала дверь квартиры Фламель именно в таком виде. Наверное, Жан-Люк вслед за своей мамой был уверен, что так оно и должно быть, а потому не закрыл ее и на этот раз.

«Ну, я и сама же сколько раз ключи в Москве теряла», – подумала Нинка.

Почему-то воспоминание о собственной безалаберности показалось ей сейчас не слишком приятным. Но почему, сообразить она не успела.

По лестнице поднимался гигантский человек. От того, что кожа у него была очень смуглая, он казался еще больше – занимал просто весь лестничный проем, вот какой.

– Вы к кому? – спросила Нинка.

Не ответив, человек ступил на лестничную площадку перед квартирой. Он выглядел так зловеще, что Нинка чуть не захлопнула дверь прямо у него перед носом. Может, и надо было захлопнуть, но было уже поздно. Отодвинув Нинку в сторону – разве что не ногой, как кошку какую-нибудь, – человек вошел в прихожую. Ей ничего не оставалось, как войти тоже.

Не сняв куртку, он направился из тесной прихожей в глубь квартиры.

– Вы к кому, месье? – повторила Нинка уже погромче.

Гость обернулся, смерил ее презрительным взглядом и, не удостоив ответом, скрылся за дверью мастерской. Нинка последовала за ним.

Конечно, к Полин может прийти кто угодно, и она вовсе не обязана знать всех ее гостей в лицо, но этот мрачный гигант почему-то вызвал у нее тревогу. Оно-то, может, и не ее дело – квартиру она сторожить ведь не подряжалась. Но Жан-Люк…

– Жан-Люк! – наконец подал голос этот странный визитер.

Голос у него оказался хриплый и глухой, как будто в его груди помещалась пустая бочка. Он улыбнулся во весь огромный рот, но лицо его от этого приобрело не радостное, а, как показалось Нинке, какое-то зверское выражение.

Жан-Люк смотрел на гостя с невероятным изумлением. Нинка никогда еще не видела, чтобы у этого мальчишки было такое растерянное лицо. Он был парнем неунывающим и лихим – хоть историю с рыжим котом вспомнить. Но теперь у него даже рот открылся, Нинке показалось, испуганно.

– Папа?.. – пробормотал Жан-Люк.

– Я пришел за тобой, – прогудел гигант. – Мы едем домой, в Марокко.

Растерянность Жан-Люка длилась ровно до той минуты, когда он это услышал.

– Я не хочу в Марокко! – закричал он так громко, что качнулась разноцветная бумажная птица, висящая на длинной леске. – Я не поеду! Мой дом здесь!

С этими словами Жан-Люк, как заяц, отпрыгнул от гостя и бросился к дверям, ведущим из мастерской в детскую. По дороге он задел елку, и она упала с громким звоном. Разлетелись игрушки.

Пожалуй, заяц, пытающийся удрать от медведя в закрытом помещении, имел бы больше шансов на успех.

Гигант протянул руку и схватил мальчишку за шиворот. Тот завопил так, что леска с птицей должна была бы на этот раз вообще лопнуть.

– Я тебе уже говорил, что не поеду! – кричал Жан-Люк. – И мама тебе сказала! И мамин адвокат! У тебя нет документов, что ты мой папа! Мама меня родила для себя, а не для тебя!

Видимо, Полин посвятила ребенка во все тонкости его появления на свет.

– Мы сделаем для тебя новые документы! – рявкнул папаша. – А твоя мать шлюха, она не должна воспитывать моего сына! Я предупреждал ее, что все равно отберу тебя!

Все это он излагал, держа Жан-Люка за шкирку, как щенка. Акцент у него был такой сильный, что Нинка едва разбирала смысл его слов. Но и без слов было понятно, что он полон решимости осуществить свое намерение.

Мальчишка рвался и вертелся у папаши в руках, но не мог вырваться из его железного захвата.

Все это выяснение отношений заняло минуту, не больше. В следующую минуту великан приподнял Жан-Люка повыше и, по-прежнему держа его за ворот рубашки, двинулся к выходу из мастерской.

Тут Нинка, оторопевшая было от таких событий, наконец сообразила, что находится не в африканских трущобах, а в центре Парижа и что совсем не обязана молча наблюдать весь этот беспредел. Орать тоже, впрочем, было бы бесполезно. Вон, Жан-Люк так орет, как у нее в жизни не получится, а что толку?

Но стоило ей только подумать об этом, как ее охватила такая ярость, что даже в глазах потемнело! Нинка ощутила себя настоящей фурией или как там учили по античной истории? Эринией! Голова при этом, к собственному ее удивлению, заработала четко, как часы.

Она подпрыгнула и схватилась за длинную резную палку, висящую рядом с бумажной птицей. Палка эта, украшенная диковинным орнаментом, служила для того, чтобы открывать окно на крыше: Полин с сыном жила в мансарде. Нинка сорвала палку с крючка, за который та была зацеплена на оконной раме, и бросилась вслед за великаном. Тот не успел еще выйти из мастерской, потому что Жан-Люк как раз в этот момент изловчился и лягнул его в пах.

– Ах ты!.. – заорал великан.

Мальчишку он из рук, правда, не выпустил, только, взмахнув им, будто носовым платком, стукнул его спиной о стенку. При этом из папаши изверглись какие-то непонятные слова – надо думать, марокканские ругательства.

Но думать Нинка уже не стала. Она подняла палку повыше и изо всех сил стукнула ею великана по плечу.

«По башке нельзя – убью еще», – мелькнуло у нее в голове.

Палка сломалась с громким треском. Или это треснула какая-нибудь кость в плече у этого людоеда? Как бы там ни было, он выпустил из рук мальчишку и согнулся пополам, вопя от боли.

– Через секунду не выметешься отсюда – вызываю полицию! – набрав в легкие побольше воздуха, завопила Нинка.

И для верности стукнула гостя сломанной палкой уже не по плечу, а пониже спины. От этого удара он чуть не ткнулся лбом в пол, но тут же выпрямился во весь свой гигантский рост снова.

«Сейчас убьет!» – подумала Нинка.

Она открыла уж было рот, чтобы заорать еще погромче, но, видимо, отец Жан-Люка был не только заботлив, но и сообразителен. Или очень сильно не хотел связываться с полицией.

– Откуда тут взялась эта сука?! – рявкнул он и, не дожидаясь ответа, выскочил из комнаты.

Дверь в прихожей грохнула так, что зазвенело окно мансарды.

– Жан-Люк! – воскликнула Нинка. – Не плачь, ну пожалуйста! Не бойся, он больше не придет!

Она хотела обнять Жан-Люка, но почувствовала вдруг, что ему лучше остаться хотя бы на минуту в одиночестве. Почувствовала, что он хочет успокоиться, не хочет поскуливать при ней, как брошенный щенок…

Она вышла в прихожую, заперла входную дверь изнутри на оба замка. Постояла немного, стараясь, чтобы перестало быстро колотиться сердце. И вернулась в мастерскую уже почти спокойным шагом.

Впрочем, спокойствие ее сразу же улетучилось.

Сидя на полу посередине комнаты, Жан-Люк уже не скулил, но лицо у него было заплаканное и несчастное. Он потирал ладошкой бок и морщился.

– Больно, да? – воскликнула Нинка, бросаясь к нему. – Вот гад!

– Наср-рать! – громко, с грассирующим французским раскатом произнес Жан-Люк.

Нинка и не подозревала, что он запоминает русские слова да еще догадывается, что они означают. А она-то пользовалась ими постоянно, нисколько не стесняясь его присутствием!

Ну да сейчас был не самый подходящий момент, чтобы разъяснять мальчишке особенности русского словоупотребления.

– Болит? – Нинка присела перед Жан-Люком на корточки и осторожно прикоснулась к его спине. – Он тебя, гад, так сильно о стенку шваркнул! Может, амбуланс вызовем?

– Не-е… – Жан-Люк шмыгнул носом. – Они полицию вызовут. И маму в тюрьму заберут. У меня спина не болит. А ты та-ак дерешься!.. – добавил он с восхищением. – Как самурай.

– Ну, до самурая мне далеко, – хмыкнула Нинка. – Это так, самодеятельность.

Она хотела спросить Жан-Люка, с чего вдруг его папаша так одичал. Вроде ведь мальчишка говорил, что отец нормально с ним общается, в марокканский ресторан его водил… Но решила, что расспрашивать об этом не стоит. Во всяком случае, не сейчас.

Она достала из кармана пачку бумажных платков, одним из них вытерла Жан-Люку слезы, а в другой велела высморкаться.

– Нинка, – вдруг спросил Жан-Люк, – а я на него похож?

– На кого? – не поняла она.

– На Ибрагима. Ну, на этого…

– А!.. Да ни капли не похож, – заверила его Нинка. И объяснила: – Он урод, а ты красавец. От него девчонки шарахаются, а на тебя будут заглядываться.

Вообще-то сходство Жан-Люка с отцом все-таки ощущалось. И кожа у мальчишки смуглая, и черты лица не меленькие, как у Полин, а довольно крупные, и глаза темные, большие… Но при внешнем сходстве облик его, какой-то внутренний состав, проявленный внешне, ничем не напоминал отцовский. А в той части характера, где у великана находилась злость, у Жан-Люка помещалось озорное любопытство.

– Ни капли не похож, – повторила Нинка. – Ты умный и красивый.

Все-таки она не привыкла изъясняться так возвышенно. Ей стало неловко, и она отвела взгляд от блестящих глаз Жан-Люка.

Взгляд ее тут же уперся в лежащую на полу елку.

– Слушай, – сказала Нинка, – может, не будем все это убирать? Мне, честно говоря, лень.

– Мне тоже лень! – радостно согласился Жан-Люк.

– Пошли тогда в гости, – решила Нинка. – Веселья особого не намечается, ну так мы уже повеселились. А там зато, наверное, жратвы вкусной будет – хоть жо… Ну, в общем, хоть целую ночь ее ешь.

– Нинка, – сказал Жан-Люк, – я тебя люблю.

Он встал на цыпочки и, обхватив ее за шею, поцеловал в ухо.

Глава 7

– А ведь рождественская елка отличается от новогодней.

– Чем отличается? – спросила Нина.

Особого интереса в ее голосе, впрочем, не слышалось. Мария давно уже поняла, что Нина вообще не испытывает интереса к вещам тонким и сложным. К тому же было видно, что она хочет спать.

«Она простая, крепкая, жизнерадостная девочка с добрым сердцем. Это очень немало», – подумала Мария.

– Тем, например, что рождественскую елку непременно принято украшать ангелами. И сладостями, ведь это символ райской жизни. А вообще – обликом, Ниночка, – ответила Кира Алексеевна. – Знаете, Марина Ивановна называла это Gestalt – то, как человек явлен внешне. Вот и рождественская елка тоже имеет собственный облик, – улыбнулась она.

– Ага-а…

Нинина голова склонилась к вышитой подушке-думочке, лежащей в углу дивана.

Мария улыбнулась. Вряд ли Нина поняла, о какой Марине Ивановне речь. Когда-то Кира Алексеевна училась в одном лицее с сыном Цветаевой и бывала у нее в доме, поэтому привыкла называть ее по имени-отчеству. Да и странным ей показалось бы объяснять русской девочке, кто такая Цветаева.

– Ты совсем спишь, Нина, – сказала Мария. – Может быть, пойдешь к Жан-Люку?

Жан-Люк уснул часа три назад. Конечно, ему скучно было сидеть за столом и слушать русские рождественские истории. Нина отнесла его в спальню, но и сама продержалась после этого недолго. Она даже курник не смогла доесть, хотя этот пирог, который готовила еще мама Киры Алексеевны, понравился ей так же сильно, как Жан-Люку.

– Угу-у-м-м… – пробормотала Нина. – Пойду-у…

Она сползла с дивана и побрела в спальню.

– Чистая постель в шкафу, – сказала ей вслед Кира Алексеевна. – Постели себе на диване.

Мария, впрочем, подумала, что Нина вряд ли станет возиться с постелью, а возможно, ляжет, даже не раздеваясь.

«Интересно, почему она встречает Рождество не с бойфрендом, а с ребенком? – подумала Мария. – Может быть, они поссорились?»

Она подумала еще, что с таким молчаливым человеком, как друг Нины, не так уж просто рассориться… Но все эти размышления занимали ее не больше минуты.

– А ты не хочешь спать, Маша? – спросила Кира Алексеевна. – Можешь ложиться здесь – раздвинем еще один диван. Спальных мест ведь много, – улыбнулась старушка. – Когда-то у меня был открытый дом. Я всю жизнь была чрезвычайно общительна, и совсем по-русски общительна – оставляла припозднившихся гостей ночевать. А теперь вот все те гости умерли.

Кире Алексеевне было под девяносто, но она сохранила ясный ум и рассказывала о своей жизни так многообразно, и сопровождала свои истории такими живыми размышлениями, что Мария только успевала записывать их да восхищаться потихоньку.

– Даже не знаю… – Мария колебалась. – Конечно, неловко оставлять у вас Нину с ребенком. Но обременять вас еще и собою мне тоже неловко.

– Во-первых, все это вполне ловко. – Старушка легко взмахнула прозрачной рукой. – Во-вторых, ты нисколько меня не обременишь, если останешься до утра. Даже наоборот – поможешь мне завтра.

– Конечно, я помогу вам убрать со стола, – заверила Мария. – Но я могу сделать это прямо сейчас, а потом пойду домой, и вы спокойно выспитесь.

– Со стола убирать не надо, ко мне Наташа приходит и все делает, ты ведь знаешь, – возразила Кира Алексеевна. – Но я была бы рада, если бы ты помогла мне договориться с человеком, который завтра утром придет реставрировать комод. Тот ореховый, знаешь? Я хочу его продать, – объяснила она. – Но прежде надо привести этот раритет в вид божий.

Комод, о котором она говорила, стоял в кухне. Мария всегда любовалась его обветшалой красотой. Кира Алексеевна получила его два года назад в наследство после смерти своей соседки-шведки, с которой они дружили много лет.

– Но кто же станет работать после рождественской ночи? – спросила Мария. – Вы не перепутали дату, Кира Алексеевна?

– Что ты, Машенька, конечно, не перепутала. Но Рождество ведь сегодня ваше, французское, а наше только через две недели наступит, поэтому православные люди преспокойно работают.

Мария засмеялась. Кира Алексеевна когда-то прибыла в Париж в животе своей беременной мамы, прожила здесь всю жизнь, участвовала в Сопротивлении, получила эту маленькую квартирку на бульваре Батиньоль от мэрии Парижа за заслуги перед Францией, при этом никогда не забывала, что она русская, однако произносила «у вас, у французов» с поистине французской снисходительностью.

– А что за человек завтра придет? – поинтересовалась Мария. – Вы хорошо его знаете?

– Совсем не знаю. Наш консьерж его порекомендовал. Этот человек работает с его племянником в механической мастерской.

– А комод при чем к механической мастерской?

– Поль сказал, что этот человек умеет реставрировать мебель.

– Он русский?

– Ну да, – кивнула Кира Алексеевна. – Иначе не стал бы работать в католическое Рождество. Он придет рано, потому что потом ему надо в мастерскую.

– Конечно, я останусь у вас, – твердо сказала Мария.

А про себя подумала, что оставлять старушку наедине с каким-то сомнительным механиком, который якобы умеет реставрировать мебель, просто опасно.

Глава 8

Мария с детства не любила просыпаться в незнакомых стенах.

Она даже к Таниному дому в Тавельцеве не сразу привыкла, хотя вообще-то он ей нравился. Квартира в Марэ или дом в Кань-сюр-Мер – только в них ее пробуждение было ровным и ясным.

Поэтому, открыв глаза, она почувствовала тревогу и несколько мгновений не могла понять, от чего эта тревога происходит.

Глаза привыкали к незнакомому виду. Фотографии в старинных рамочках, сухие цветы на книжной полке, павлинье перо, тряпичная кукла в клоунском колпаке… Наконец Мария сообразила, что находится не дома, и сразу же вспомнила, что вчера осталась ночевать в гостях, оттого и ощущение тревоги.

Она быстро села в постели. Из кухни доносился высокий, чуть дрожащий голос Киры Алексеевны. Голос у старушки всегда подрагивал, но все-таки Мария обеспокоилась.

«Пришел этот ее механик», – подумала она, поспешно одеваясь.

Было еще темно. Из-за ведущей в смежную комнатку двери доносилось посапывание Нины и Жан-Люка.

Мария все же зашла в ванную. Зубная щетка в запечатанном пакете лежала на стеклянной полочке возле умывальника. Мария улыбнулась: трогательна была старушкина забота.

Комод уже был отодвинут от стены. От этого в кухоньке, и без того тесной, стало вовсе не повернуться: старинный большой комод и его реставратор, тоже немаленький, заполнили все пространство.

– Доброе утро, – сказала Мария. Реставратор обернулся. – Ой! – тоненько и глупо, как девчонка, воскликнула она. – Это вы?

– Да, – кивнул Феликс. – Доброе утро.

– Вы знакомы? – удивилась Кира Алексеевна. – Хотя чему же удивляться? Париж тесен, как мир, извините за банальность.

Во всяком случае, русский Париж в самом деле был необширен, большинство его обитателей были знакомы, время от времени встречались в Соборе на рю Дарю.

Но появление Феликса почему-то поразило Марию.

– Нина тоже здесь, – зачем-то сообщила она. – И Жан-Люк. Мы вчера все вместе отмечали Рождество.

– Да? – неопределенно проговорил Феликс.

Вообще же он не слишком интересовался обитателями квартиры. Кроме разве что комода – вот ему-то он уделял внимание как живому существу, это было очень заметно. Сейчас он протирал его бархатной тряпочкой, и вид у него при этом был такой сосредоточенный, с каким разве что отец мог бы умывать новорожденного ребенка.

– Я предлагала Феликсу позавтракать, но он отказался, – сказала Кира Алексеевна. – И напрасно. Маша подтвердит, у нас приготовлено к Рождеству много вкусностей.

– Спасибо, я не голоден.

Феликс наконец оторвался от своего всепоглощающего занятия и взглянул на старушку. Взгляд у него был совершенно потусторонний.

«Он занят только этим комодом и не может сосредоточиться на нас», – неожиданно догадалась Мария.

Ей стало смешно, и она улыбнулась.

– Мы не будем вам мешать, Феликс, – сказала она. – Пойдемте в комнату, Кира Алексеевна.

– Здесь надо будет угол подклеить. – Феликс прикоснулся к поверхности комода. – Но вот отсюда, изнутри, пластинку придется для этого вырезать, иначе рисунок дерева не совпадет. Это бидермейер, но, похоже, не австрийский, а скандинавский. Так я вырежу?

Хотя Кира Алексеевна и говорила всегда, что для сна ей необходимы старческие четыре часа, но, видно, сегодня она все же не выспалась. Она смотрела на руки Феликса и, не отвечая, покачивала белой, как постаревший одуванчик, головой.

Руки Феликса – большие, с длинными и широкими пальцами – замерли на поверхности комода, как на клавишах рояля. Казалось, они ожидают ответа, его руки.

– Делайте все, что считаете нужным, – сказала Мария. – Я думаю, вы лучше нас во всем разберетесь.

Она отвела старушку в комнату, усадила на диван.

– Я, Машенька, все же не рассчитала свои силы, – пробормотала Кира Алексеевна. – Лучше бы мне подремать… Когда, он сказал, закончит работу?

– Феликс ничего об этом не сказал. – Мария сняла плед со спинки кресла. – Давайте я помогу вам прилечь, Кира Алексеевна? Не беспокойтесь, я все выясню. Вы договорились об оплате?

– Да-да, – кивнула старушка. – Но он сказал, что аванс не нужен, и я заплачу, когда все будет готово. Узнай, пожалуйста, когда это будет… Извини, я обременила тебя…

Силы оставили ее как-то разом, будто воздух вышел из надувного шарика. И уснула она мгновенно, в ту самую минуту, как ее голова коснулась думочки, лежащей на диване.

Мария укрыла старушку пледом и вышла из комнаты.

– Феликс, может быть, вы выпьете хотя бы кофе? – спросила она, входя в кухню.

Вряд ли он услышал ее вопрос. Он сидел на корточках перед комодом и что-то сосредоточенно разглядывал на фасаде нижнего ящика. Потом резко распрямился и сказал:

– Придется с собой забрать. Его лаком надо покрыть, а старушка запаха не выдержит.

Все-таки обращал он, значит, внимание на не относящиеся непосредственно к комоду явления. Вот, на старушкино удобство хотя бы.

– Вам нужно помочь? – спросила Мария.

Он посмотрел с недоумением. Впрочем, оно сразу же сменилось в его глазах другим каким-то выражением.

– Нет, не нужно, – с этим непонятным выражением, но уже не в глазах только, а и в голосе тоже, ответил он.

– Вас что-то удивляет? – проговорила Мария.

Когда он вот так смотрел, так внимательно и непонятно, она чувствовала какую-то странную робость перед ним. Но причина собственной робости была совершенно необъяснима для нее.

– Да. – Он наконец улыбнулся.

– Но что же?

– То, что вы предлагаете мне помощь.

– Но это же естественно!

– Ничего не естественно. Вы нежная женщина – и предлагаете помочь мне перенести комод.

– Да, правда! – засмеялась Мария. – Конечно же, это смешно.

Только теперь она поняла, как комично прозвучал ее вопрос. Здесь, в тесной кухоньке, она стояла почти вплотную к Феликсу, и было видно, что ее макушка едва достает ему до плеча.

Она подняла глаза. В его встречном взгляде было что-то вроде радости. До сих пор ей казалось, что способность радоваться, во всяком случае, сколько-нибудь открыто, ему совсем не присуща.

Впрочем, до сих пор – это ведь означало всего одну встречу с ним. И почему он вдруг назвал ее нежной женщиной? Это было как-то необычно, никто ее так не называл.

– Я за Полем схожу. Он поможет комод вынести, – сказал Феликс.

– Вы на машине? – спросила Мария.

– Да.

Пока Феликс ходил за консьержем, пока вместе с ним выносил комод из кухни на лестницу, Мария собирала свои вещи.

Она заглянула в спальню – может, надо разбудить Нину и мальчика? Но те спали так сладко, что Мария не стала этого делать.

Она услышала, как захлопнулась дверь. Стало тихо. Из-за кромешной тишины, воцарившейся в маленькой квартирке, ей стало грустно и захотелось поскорее уйти тоже. Кстати, она вспомнила, что так и не выяснила, когда будет готов комод, а ведь обещала Кире Алексеевне.

Феликса она увидела уже на бульваре. Он садился в машину, которая показалась Марии допотопной. Впрочем, была она, как видно, вместительной: массивного комода не было заметно, значит, он полностью уместился в багажник.

– Феликс, подождите! – окликнула Мария. – Ведь я не узнала, скоро ли вы сможете закончить эту работу. Дело в том, – добавила она, подходя к нему и словно бы оправдываясь за свое неуместное любопытство, – что Кира Алексеевна нуждается в деньгах, потому и продает этот комод, и ей, конечно, хотелось бы поскорее.

– Через три дня привезу, – сказал он. – Как только лак высохнет. – И спросил неожиданно: – Я отвезу вас домой?

– Но совсем не обязательно, – смутилась Мария. Она терпеть не могла обременять кого-либо собою. – Я вызову такси.

– Незачем. Я живу в трех улицах от вас. Садитесь.

В машине пахло крепким горьковатым табаком и почему-то металлом. Это странное сочетание показалось Марии приятным.

– Я инструменты здесь держу, потому металлом пахнет, – сказал Феликс.

Он ответил на вопрос, который она не успела задать. Мария еще при первой встрече заметила, что он каким-то удивительным образом знает, о чем она хотела бы спросить. Впрочем, почему же удивительным образом? Просто она слишком незамысловата, по-видимому, вот и нетрудно догадаться.

Машина ехала по бульвару Батиньоль. Утренний послерождественский Париж был пустынен и странен. Мария поняла вдруг, что впервые в жизни едет по городу в такое утро.

– Это совсем ново для меня, – сказала она.

И сразу спохватилась, что говорит не вполне ясно. В этой просторной старой машине, в горьковатом ее нутре, в обществе этого непонятного мужчины она чувствовала себя как в одиночестве. Это было самое естественное для нее состояние, потому что она привыкла жить в одиночестве, но все же, конечно, следовало бы изъясняться разумнее.

– Утро после Рождества я всегда проводила дома, – пояснила Мария. – И сегодня впервые в жизни оказалась в это время на городских улицах.

– Вы чувствуете себя неуютно? – спросил Феликс.

Его глаза поблескивали в темноте зимнего Парижа.

– Нет, – ответила Мария. – Но уютно было бы тоже неправильным словом. Я чувствую себя странно. Как будто мой мир немножко сместился – вот так будет точно сказать. – Она покачала головой и добавила: – Но я замечаю, что снова стала говорить по-русски неправильно.

– Все правильно. А смещение оттого, что ночь не спали, – сказал Феликс. – Что должно было вам присниться – присниться не успело. Вот оно теперь в явь и пробирается. Это просто сонные фантомы, – добавил он, Марии показалось, успокаивающим тоном.

– Вы очень необычно сказали, – улыбнулась она.

– Сейчас домой вернетесь и отдохнете.

– Вообще-то я не устала, – сказала Мария. – Мальчик, к нашему удивлению, быстро отправился спать, сразу после двенадцати, и мы очень тихо сидели с Кирой Алексеевной. Вы хотите что-то спросить, Феликс. Но не решаетесь, – заметила она. – Спросите, пожалуйста, меня нисколько не смутит любой ваш вопрос.

– Откуда вы знаете, что любой?

– Мне так кажется.

– Да я ничего особенного вообще-то… Просто подумал, что вам со старушкой, наверное, скучно было праздновать. В Париже красивое Рождество. Хочется на улицы.

– Разве? Нет, на улицы мне не хотелось. Наверное, я просто привыкла к этой красоте. А с Кирой Алексеевной нисколько не скучно. Я знаю ее много лет, она работала с моим папой, была его… как это… ассистент на его операциях. Он был хирург, – пояснила Мария. – У Киры Алексеевны была нелегкая жизнь. Впрочем, я мало знаю русских здесь, у которых жизнь была бы легкой. Ее мама успела уйти, то есть уплыть, из Крыма на последнем пароходе. Она была беременна тогда, это уже было заметно. На пароходы давали билеты только военным. Ее муж был офицер армии Врангеля, ему дали один билет, только для него. И он втолкнул свою жену на сходни по этому единственному билету, и сходни тут же убрали. Она плакала, рвалась назад, но ее не пустила военная медсестра, которая тоже отплывала на этом пароходе. Мама родила Киру Алексеевну уже в Париже. А ее мужа расстреляли и сбросили его тело в старый генуэзский колодец. Там были женщины с грудными детьми, в этих колодцах, жены офицеров или, может быть, просто женщины, которые считались врагами. Многих бросали в эти колодцы полуживыми, и детей тоже. Кира Алексеевна узнала все это только десять лет назад. Кто-то из тогдашних крымских очевидцев оставил воспоминания, и их опубликовали в России. Но извините, – спохватилась Мария. – Возможно, это не совсем хочется вам знать, а я рассказываю, не спросив вашего желания.

– Рассказывайте, рассказывайте, – сказал он.

– Я знаю много таких историй. Мне кажется, это не просто собрание ужасных фактов. Это свидетельство.

– Свидетельство чего?

– Есть то, что называется цивилизационным кодом. Русский цивилизационный код был разрушен теми событиями очень сильно. А ведь потом еще были коллективизация, голод, война, бесконечные репрессии. Людей убивали и убивали, и всегда лучших. Может быть, этот русский код разрушен навсегда.

– Не волнуйтесь, – сказал Феликс.

– Вы считаете, что это не так?

– У вас губы побелели. Не волнуйтесь, Мария.

– Да-да, – сказала Мария. – Я не буду. Все равно ничего не изменить. Извините, Феликс.

– За что?

– Я стала говорить не о том.

– А о том – это было бы о чем?

– Наверное, о Рождестве. – Мария улыбнулась. – Вам, наверное, грустно работать в праздник.

Она хотела сказать еще, что в работе в праздник есть что-то неприкаянное, но ей показалось неловким говорить это ему.

– Нет, ничего, – усмехнулся Феликс. – Я привык не думать о таких вещах.

– О каких?

Он не ответил. Мария вдруг поняла: о праздниках, конечно. О том, что их можно как-нибудь отмечать. Она поняла это так ясно, как если бы он произнес это вслух.

В нем чувствовалась сила, и ей было непонятно лишь, почему, чувствуя эту его силу, она беспокоится о нем. Это было непонятно во всех отношениях.

– Вы охотно реставрируете мебель? – спросила Мария.

Он улыбнулся. Она чуть наклонилась вперед, пытаясь заглянуть ему в лицо. Что в ее словах показалось ему смешным? Но понять его мысли было невозможно.

– Охотно, – ответил Феликс.

Он на мгновенье отвел глаза от дороги и посмотрел на нее тем внимательным взглядом, который приводил ее в смущение.

– Просто я знаю немало людей, у которых есть старинная мебель, – поспешно объяснила Мария. – Если вам нужны заказы, то я могла бы вам помочь. Мне и самой нужно отреставрировать кое-какие предметы. Но не здесь, а на Ривьере. Там есть дом, в котором я живу летом. То есть не только летом, зимой тоже, но зимой там не слишком уютно: холодно и сильный ветер с моря.

– Если надо будет, я приеду, – сказал он.

– Едва ли вам это понадобится. Здесь, в Париже, старинная мебель есть в каждом доме. Да, всего три дня назад я слышала от одной ученицы, с которой занимаюсь русским языком… Я могу вам позвонить, если что-то узнаю точнее?

– Можете, – кивнул Феликс.

Машина ехала по узким улочкам Марэ. Ставни на окнах были еще закрыты, и от этого дома казались спящими.

– Благодарю вас, – сказала Мария, когда Феликс остановил машину возле ее дома.

Она хотела попросить его, чтобы он сейчас позвонил на ее телефон или чтобы она позвонила ему – в общем, чтобы они как-то обменялись номерами. Но тут выяснилось, что телефон она где-то забыла. Может, вообще потеряла.

– Запишите мне, пожалуйста, ваш номер, – попросила Мария.

Она достала из сумочки блокнот, протянула ему. Смотрела, как он записывает. Почерк у него был разборчивый и твердый. Все, что он делал, завораживало. Хотя ничего особенного, конечно, нет в том, чтобы записать на листке бумаги несколько цифр.

– Я непременно позвоню вам, – сказала Мария, стоя у двери подъезда.

Уже когда машина скрылась за поворотом улицы, она вспомнила, что так и не спросила, почему Феликс не праздновал Рождество с Ниной.

«Как жаль, если они поссорились всерьез! – подумала она. – Нина вся во власти собственной молодости и, кажется, совсем не понимает, как драгоценен в мужчине талант».

Глава 9

Что такое гармония, Феликс Ларионов знал гораздо раньше, чем услышал это слово.

Он знал это не из сложных умственных построений, но из собственной, пусть и очень еще небольшой жизни. А такое знание вообще не нуждается в объясняющих словах.

Гармония – это была мама, красивая настолько, что при взгляде на нее хотелось зажмуриться. Феликс однажды услышал это от главного режиссера в мамином театре, а услышав, сразу понял, что и сам всегда чувствовал то же самое, только не понимал, что именно он чувствует. С тех пор как это стало ему понятно, он зажмуривался каждый раз, когда мама входила в квартиру – вечером после спектакля или просто с улицы днем, – а когда открывал глаза, то она представала перед ним в ослепительном сиянии, и его охватывал восторг.

Еще гармония – это были бабушка и дедушка. Конечно, у них гармония была совсем другая, потому что они были не красивые, а, наверное, самые обыкновенные, и у бабушки на лице были даже морщины, которых и вообразить невозможно было у мамы. Но зато в их квартире, где золотые корешки книг поблескивали за стеклами высоких, от пола до потолка, старых шкафов, а другие книги, без золотых корешков, громоздились повсюду, даже на подоконниках, и над всеми этими книгами загадочно мерцали картины, – в этой квартире было так хорошо, так спокойно, что чувство, которое испытывал Феликс, когда приходил к бабушке с дедушкой, было в точности похоже на то, которое было связано с мамой.

Все это – и связанное с мамой, и связанное с бабушкой и дедушкой – было одно сплошное счастье.

Когда Феликсу исполнилось восемь лет, выяснилось, что гармония есть не только в маме с ее красотой и не только в бабушке и дедушке с их спокойным уютом, но и в нем самом. Выяснилось это неожиданно, но Феликс удивился не очень. Ведь он их – мамин, бабушкин, дедушкин. И почему же в нем не может быть того, что есть в них во всех?

Конечно, это проявилось в нем не так, как в них, а по-своему, но ведь так и должно быть, наверное?

В тот день мама привезла Феликса к бабушке и дедушке в Трехпрудный переулок, но сама к ним в квартиру не поднялась. Она торопилась на репетицию, поэтому дедушка встречал Феликса у подъезда, чтобы мама не выходила из такси. Заодно дедушка и заплатил за такси: у мамы на это денег вечно не хватало.

Феликс мечтал поскорее вырасти, чтобы научиться водить машину и возить маму самостоятельно, без всякого такси, и чтобы ей не приходилось то и дело спускаться в метро. Он считал, что ей там совсем не место: иногда ее узнавали пассажиры и начинали приставать с глупыми расспросами, и бабушка даже сказала однажды, что это может быть опасно, потому что неизвестно ведь, что взбредет людям в голову при виде красивой женщины, которую они видели по телевизору.

В общем, дедушка встретил внука у подъезда.

– А у нас часы сломались, – сообщил он.

Они с Феликсом уже поднимались по лестнице к лифту. Восьмиэтажный дом в Трехпрудном был старый, и подъезд был похож на церковь, такой же высокий и гулкий.

– Будильник? – поинтересовался Феликс.

Поинтересовался он этим с некоторой опаской, потому что в прошлый приход к дедушке с бабушкой потихоньку разобрал их большой синий будильник с шапочкой-звонком и собрал его снова. После этого будильник вроде бы звонил по-прежнему и даже громче – Феликс проверил, – но мало ли…

– Нет, часы с кукушкой, – ответил дедушка. – Боюсь, уже не починим. Это шварцвальдские часы. Их мой замечательный тесть привез из Германии вместе с бутылкой кирша, когда ездил туда учиться ремеслу.

– Давно? – деловито спросил Феликс.

– В тысяча девятьсот пятом году.

В школе Феликс шел по математике хорошо, поэтому сразу посчитал, что времени с тех пор прошло немало. Ну и что? Он сам читал в энциклопедии, что настоящие часы могут идти даже двести или триста лет.

А часы с кукушкой, которые висели в прихожей, были, конечно, очень даже настоящие. Особенно гирьки Феликсу нравились – они были сделаны в виде больших еловых шишек, и каждая металлическая чешуйка выступала на них отдельно.

Феликс с дедушкой позавтракали и приступили к кофе. Феликс вообще-то пил обыкновенный цикорий, но это было неважно. Дедушка любил этот ритуал, утренний кофе с внуком, и Феликс тоже его любил, особенно потому, что дома этого не было. Мама вечно торопилась и пила кофе на ходу, а если не на ходу, то разговаривая по телефону, а если не разговаривая, то вообще, бывало, не пила.

В общем, они пили кофе, и дедушка рассказывал о том, как прошла защита диссертации у его аспиранта. Дедушка преподавал историю в университете. Феликс знал, что его аспиранты всегда защищаются трудно, потому что у них неудобные темы. Как темы могут быть неудобными, ведь это не стулья, было ему не очень понятно, однако он доверял мнению дедушки.

Но сегодня Феликс пил кофе без удовольствия и слушал дедушку вполуха, потому что думал про часы с кукушкой. Больше всего именно про кукушку он думал. Жалко было, что она сидит в своем домике и не может даже выглянуть, ведь часы сломались.

И когда кофе был выпит и Феликс помог бабушке сложить посуду в раковину, то он не пошел вслед за дедом в его кабинет – вообще-то он любил сидеть там и читать, пока дедушка работает, – а выскользнул в прихожую.

Прихожая была большая, и часы были в ней очень заметны. И поэтому очень заметно было, что они неживые. У Феликса прямо в груди что-то вздрагивало, так сильно он чувствовал их оцепенение.

Феликс передвинул тумбочку для обуви, забрался на нее и снял часы со стены. Он был высокий – самый высокий в классе – и довольно сильный, так что это удалось ему без особого труда.

И сразу же ему стало весело. Это было вот именно веселье, как на новогодней елке! И происходило оно оттого, что, взяв часы в руки, он почувствовал: они не мертвые, просто спят, и их можно разбудить.

Феликс сбегал в чуланчик, принес ящик с домашними инструментами. Бабушка рассказывала, что эти инструменты принадлежали его прадеду. Да и так понятно было, что куплены они давно. Не только сами инструменты, но даже ящик, в котором они лежали, был особенный – из темного дерева, с медными уголками.

Инструменты и не могли бы принадлежать дедушке: они были многочисленные и замысловатые, а дедушка даже отверткой не умел пользоваться. Феликс научился этому не от него, а просто сам по себе.

Он выкрутил винтики, снял заднюю крышку часов и стал рассматривать их механизм. К его удивлению, механизм оказался довольно простой, даже проще, чем в обыкновенном будильнике. И сразу было понятно, что же в этом механизме разладилось. Феликс подтянул одну пружинку, подкрутил два колесика – и часы пошли.

Он еще несколько минут полюбовался тем, как слаженно двигаются в них шестеренки и рычажки, потом прикрутил крышку обратно, повесил часы на стену и перевел стрелки на нужные цифры.

Через пять минут раздался бой и кукушка распахнула дверцу над циферблатом с радостным «ку-ку».

Дед вышел из кабинета, удивленно посмотрел на часы, на внука. Бабушка ахала и всплескивала руками. Феликс снисходительно улыбался. Ему было приятно, что им восхищаются, но вообще-то он понимал, что ничего особенного не сделал: поломка-то была пустяковая.

– Да! – вдруг вспомнил он. – Дедушка, а что такое кирш? Ну, который из Германии вместе с часами привезли.

– Это просто водка из вишен, – ответил тот. – Надеюсь, она тебя впоследствии будет интересовать меньше, чем часовые механизмы.

Вечером, когда в кабинете Феликс в ожидании мамы делал уроки на завтра, он услышал, как за приоткрытой дверью, в столовой бабушка тихо рассказывает:

– Ведь я наблюдала за ним потихоньку. Это что-то поразительное! У меня такое впечатление, что он только взял эти часы в руки – и они пошли. Хотя, конечно, это все же не так, он немало с ними повозился. В кого все это, ума не приложу.

– В твоего отца, возможно, – ответил дедушка. – Инструменты-то его, и, надо думать, он был хорошим мастеровым.

– Надо думать, хорошим, – вздохнула бабушка. – Иначе, наверное, уцелел бы.

Феликс не очень понял смысл их разговора. Он вспомнил фотографию своего прадеда, бабушкиного отца. Лицо у этого прадеда на фотографии было напряженное, даже испуганное, и держал он в руке шапку, которая называлась «картуз», так, словно это была не шапка, а спасательный круг, и казалось почему-то, что он стесняется своих начищенных до блеска сапог.

Мама приехала очень поздно – вошла с мороза, раскрасневшаяся, смеющаяся, обняла Феликса, защекотала, зацеловала.

– Ты оставляла бы его у нас ночевать, Нина, – укоризненно сказала бабушка. – Ему бы спокойнее было. Ребенок дремлет уже, а все тебя дожидается.

– Нечего ему дремать – жизнь одна! – Мама прижала Феликса к своей голубой, пахнущей цветами и духами шубе. – А спокойствие – душевная подлость!

– У меня полное впечатление, что ты усвоила из школьной программы одни только пошлости, – поморщился дедушка.

Что такое пошлости, Феликс не знал. Но все, что говорила мама, было правильно, это он знал твердо. Ее красота, ее молодость и искрящийся ее дух были самым убедительным тому подтверждением.

– Поможешь мне цветы нести, – сказала Феликсу мама. – Сегодня камелии подарили, красота необыкновенная. Ну и розы, конечно.

Цветы не переводились в их с мамой маленькой квартирке. Мама имела в театре такой же успех, как в кино, и после каждого спектакля их набиралась огромная охапка.

Вообще-то Феликс любил ночевать у бабушки с дедушкой. Любил, когда рассеянный золотой свет лампы падал на страницы книжки в его руках, любил засыпать под этим светом, и книжка – Жюль Верн или Густав Эмар – падала из его рук на одеяло, и бабушка потихоньку убирала ее на столик у кровати, не забыв вложить в нее закладку… Так бывало нередко, когда мама уезжала на гастроли или в киноэкспедицию.

Но, конечно, ничто не могло сравниться с вот этим вот счастьем: нести за ней цветы от такси к подъезду, слушать при этом ее рассказ о том, как прошел спектакль, потом, дома, помогать ей снять шубу в тесном коридорчике, прислушиваться, уже засыпая, как она разговаривает с кем-то по телефону, сидя в кухне, чтобы его не разбудить, как звенит ее завораживающий смех…

Он любил все это необыкновенно, так, что дух захватывало. Если бы всегда она была так весела, если бы всегда так смеялась! Но часто маму охватывало то, что она называла тоской. В такие дни она вовсе не выходила из квартиры, даже, бывало, не причесывалась, и светлые, обычно золотом блестящие волосы лежали у нее на плечах тусклыми спутанными кольцами, и темные глаза блестели мрачным, пугающим блеском.

О чем она думала в такие дни, глядя в какую-то невидимую точку на стене или меряя шагами их маленькую комнату, Феликс не знал. Но ему было жалко ее так, что он даже заплакал бы, если бы умел выплескивать из себя горе таким простым способом.

А мамина тоска была самым настоящим горем, в этом он был уверен. Когда на нее наваливалась эта тоска, она забывала про Феликса, про театр, про поклонников, про цветы и рестораны. Даже блестящие колечки и сережки, которые она обычно любила перебирать и которых у нее было много, – даже эти яркие игрушки не радовали ее в такие дни.

Феликс пытался понять, от чего все-таки проходит у мамы эта тоска – проходила ведь она рано или поздно, – но понять этого не мог. Он знал только, что она куда-то уезжает, притом не на один день, потому что отвозит его к бабушке с дедушкой и не забирает на ночь, хотя обычно она забирала его на ночь домой, даже если спектакль заканчивался совсем поздно; не зря же бабушка укоряла ее, что он будто бы из-за этого не высыпается. А значит, для того чтобы победить свою тоску, мама куда-то уезжала из Москвы.

Феликс знал, что бабушка и дедушка относятся к этим маминым поездкам настороженно. Но и они не знали, куда она ездит, иначе Феликс непременно узнал бы от них об этом, потому что прислушивался в такие дни к их разговорам особенно внимательно.

– Мне кажется, мы просто прячем голову в песок, – сказал дедушка в один из таких маминых отъездов.

Это было утром, и они с бабушкой думали, что Феликс еще спит.

– Но ведь она уверяет, что ничего особенного не происходит, – вздохнула бабушка. – Мало ли у нее было романов, почему непременно надо думать об… этом? Да и что же нам остается? Вдруг она действительно занята устройством своей личной жизни, а мы ей в этом мешаем чересчур настойчивыми расспросами? Боюсь, мы и без того виноваты, что у нее не сложилось с Михаилом.

– Михаил был бессердечный авантюрист, – резко ответил дедушка. – Нину только такие и интересуют, кстати. А главное, когда он погиб, она не горевала ни дня. Так что нам нечего себя укорять, будто мы как-то помешали ее личной жизни.

Феликс терялся в догадках: что такое эта личная жизнь? Разве та жизнь, которой они с мамой живут всегда, не их личная, разве она чья-нибудь чужая? Ответа у него не было. Тогда не было…

Глава 10

Феликс действительно жил в трех улицах от квартала Марэ. К его удивлению, снимать здесь жилье оказалось дешево. Где-нибудь в арабском квартале было бы, наверное, еще дешевле, но его не привлекала возможность ежедневно доказывать свое право на жизнь.

А здесь народ был хоть и сильно простой, но доброжелательный. Если не лезть не в свое дело, конечно.

Он въехал в просторный, мощенный булыжниками двор и остановил машину перед старым домом, облезлый подъезд которого напоминал вход в конюшню. То же впечатление производил этот подъезд и при рассмотрении изнутри.

– Хосе! – окликнул Феликс вышедшего во двор плечистого парня. – Помоги, а?

По-французски колумбиец Хосе объяснялся не очень, ну да Феликс и сам только недавно стал говорить более-менее сносно, хотя и с акцентом, конечно; по-французски, как он заметил, иностранцу вообще невозможно заговорить без акцента.

Хосе широко улыбнулся и подошел к машине. По его внушительному виду было понятно, что комод он без труда перенес бы и в одиночку.

Но все же они с Феликсом понесли его к подъезду вместе.

– Покупаешь мебель? – на диковатой смеси испанского, английского и французского поинтересовался Хосе. – Жениться еще не собираешься?

– Так ведь я женат, – усмехнулся Феликс. – Я же тебе говорил, помнишь?

О том, что он женат, Феликсу пришлось сказать, когда Хосе приревновал его к своей подружке Марките и набросился на него с ножом. Драка тогда закончилась вничью и миром, но напоминать о том, что он не имеет видов ни на Маркиту, ни на любую другую возлюбленную Хосе, Феликсу приходилось то и дело.

– Э!.. – махнул рукой колумбиец. – Какая это жена, если ее нет в твоей постели каждую ночь? Я бы уже озверел, если б мне пришлось мотаться по бабам, как тебе.

Они втащили комод на пятый этаж. Маркита – легка на помине! – ругалась в кухне с Кармен, женой не то двоюродного, не то троюродного брата Хосе. По тому, как яростно неслись из кухни в коридор ее вопли, можно было подумать, что они с Кармен вот-вот вцепятся друг другу в глотки. Но, как Феликс уже понимал после полугода жизни по соседству с ними, это была всего лишь мелкая ссора. Может, Кармен неподобающе высказалась о стряпне Маркиты, или Маркита о ногах Кармен; что-нибудь в этом духе.

Жизнь в водовороте южных темпераментов иногда Феликсу надоедала, но в общем это был не худший вариант жизни. Все познается в сравнении, как известно.

Комната, которую он снимал у Хосе, снимавшего со своим многочисленным семейством всю квартиру, находилась в самом конце коридора. Проходя мимо кухни, Феликс увидел, что и брат Хосе, и его племянник, и дядя, и одноклассник, приехавший в Париж на прошлой неделе, уже сидят за длинным столом и в ожидании обеда щиплют хлеб, выставленный в деревянной миске на середину стола.

– Пошли, пообедаешь с нами, – предложил Хосе, когда они занесли комод в Феликсову комнату. – Маркита приготовила чили кон карна – знаешь, что это такое? У тебя глаза на лоб вылезут.

– Спасибо, – отказался Феликс, – я уже пообедал.

– Надо тебе завести настоящую бабу, – повторил Хосе. – Чтоб варила настоящий обед, а не эту преснятину, которую едят французы в своих кафе. У Кармен есть одна подружка, хочешь, познакомлю? Жопа плосковата, зато груди как дыни. Между нами – я ее попробовал. Так дает, что кончаешь как бог.

– О!.. – Феликс изобразил удивление. – Вот прямо как бог?

– Точно тебе говорю.

– Нет, Хосе, не стоит меня с ней знакомить, – с серьезным видом сказал Феликс. – Хорошо даст, так потом, значит, уздечку накинет. Нет, лучше брать каждый раз новую проститутку. Хотя бы никаких претензий с ее стороны.

– Это да, – вздохнул Хосе. – Маркита недавно меня приревновала, представляешь? Бабе нельзя давать волю, твоя правда.

Он вышел в коридор. Стены в квартире были все равно что картонные – каждый шаг Хосе, идущего к кухне, Феликс слышал отчетливо.

Это была его вторая парижская квартира. Снимая первое жилье, он переборщил с дешевизной, поэтому вот там-то ему именно что пришлось доказывать свое право на жизнь. И через месяц ему надоели собственные успехи в этом утомительном деле.

Хорошо, что удалось перекантоваться какое-то время у Нинки, когда он был вынужден поспешно оставить ту квартиру. А когда и от Нинки пришлось выметаться, Феликс просто спросил у чернокожего мусорщика в Марэ, где лучше снять комнату, чтобы не сильно дорого, но и не зарезали бы, и тот направил его к этому дому и назвал имя Хосе.

В комнате было лишь чуть теплее, чем на улице. Зато здесь можно было без опаски пользоваться любыми лаками и растворителями: все запахи выветривались мгновенно, как сигаретный дым в хорошем ресторане.

Феликс растянулся на топчане, закинув руки за голову. На работу он должен был выйти через полтора часа, и стоило бы, пожалуй, поспать.

Вчера работали чуть не до самого сочельника. Гриня был жаден и не уставал повторять, что праздники эти им до фонаря, а из французов, которым срочно приспичило чинить свои автомобили, надо выжать за это время все, что только возможно, и еще трошки.

Феликс вспомнил, как Нинкина родственница спросила, не грустно ли ему работать в праздник. Это был странный вопрос. Он давно отвык думать о таких вещах, как собственная грусть. Это было теперь слишком тонко для него.

Но для нее, конечно, не слишком. Вся она была – очень тонкая материя, это становилось понятно при первом же взгляде на нее. Нинка однажды сказала ему, что ей с тетушкой бывает даже тревожно.

Он вспомнил Нинкины глаза в те минуты, когда она пыталась рассуждать о чем-нибудь умном, и не сумел сдержать улыбку.

А в обществе ее родственницы ничего похожего на тревогу Феликс не чувствовал. От этой женщины не исходила опасность. А то, что от нее исходило, было для него не тревожным, а щемящим, как воспоминание.

Слишком далеким казалось ему то время, когда он чувствовал так или подобно тому, как чувствовала, он догадывался, эта нежная женщина.

Глава 11

– А вот они-то как раз не должны знать, куда я еду!

Мамино лицо пылало, глаза блестели, и даже золотые локоны, казалось, вздрагивали от напряжения, которое шло по ней по всей, как по электрическому проводу.

– Почему?

Феликс смотрел на маму насупившись. Впервые в жизни он не одобрял того, что она собиралась сделать. Может, ему лучше было бы вообще не знать ее планов? Не знать, куда она собирается ехать.

Он узнал об этом почти случайно. Почти – потому что мама была слишком взволнована, чтобы скрывать от него свои намерения, а раз она не слишком скрывала, то, значит, он и не слишком случайно о них узнал.

Она собирала чемодан и, прижимая телефонную трубку щекой к плечу, разговаривала со своей подругой Лизой.

Феликс не любил эту Лизу. Руки у нее дрожали, глаза лихорадочно блестели, и она всегда казалась пьяной, при том что спиртным от нее не пахло никогда. В чем тут дело, Феликс не понимал, хотя ему было уже десять лет. Но, не понимая этого, чувствовал: стоит Лизе прийти к ним домой, как его сразу же охватывают тревога и уныние. Он не любил Лизу за то, что она вызывала в нем эти чувства.

Мама же, наоборот, любила Лизу больше всех своих подруг и не уставала повторять, что в этой женщине живет несчастье и что она поэтому достойна жалости. Достойна или не достойна, Феликс не знал. Ему казалось, что несчастье – как оно, кстати, может жить внутри человека? – это никакая не заслуга, и непонятно, почему за него надо награждать такой дружбой, какую питала к Лизе мама.

Сегодня мама начала разговаривать с Лизой очень рано утром. Феликс и проснулся от того, что в его спящее сознание ворвался взволнованный мамин голос. Во сне он не мог понять, почему она волнуется, и это так беспокоило его, что он сбросил с себя сонное оцепенение.

Дверь в кухню была открыта. На табуретке стоял чемодан, очень красивый, мама купила его во время гастролей в Италии. Разговаривая, она то и дело бросала в этот открытый чемодан какие-то вещи, иногда промахиваясь и роняя их на пол.

– Пойми, Лиза, пойми, ему остался год. Всего год! Но ведь это для меня – всего, а для него… Я боюсь за него. – Мамин голос взлетел вверх, словно по хрустальной лесенке. – Он так импульсивен, так нервен во всех своих чувствах, что может просто не выдержать. Мне страшно подумать, что он может сделать, если не выдержит… Нет-нет, не хочу думать! – Она помолчала, наверное, слушала, что говорит Лиза, потом ответила ей: – Да, еду сегодня. Хорошо, что его перевели под Нижний Новгород, все-таки это близко. А то я измучилась каждый раз уверять родителей, будто проведу неделю с любовником. – Мама снова послушала трубку. – Не знаю, верят или не верят. Честно говоря, меня их доверие совершенно не волнует. Они до сих пор считают, что я вот-вот устрою свою личную жизнь, представляешь? С порядочным человеком! Когда я слышу, как отец это произносит, мне хочется швырнуть в него чем-нибудь тяжелым.

Феликсу стало страшно. Он представил, как дедушка произносит эти слова «порядочный человек» – он часто произносил их по отношению к разным людям – и как мама бросает в него большой китайской вазой, которая стоит в квартире у дедушки и бабушки на буфете.

– До такой степени меня не уважать! – с еще большим волнением продолжала мама. – Мои чувства, мою любовь… Все это для них ничто! Для них вообще не существует чувств, только их проклятая порядочность, которая на самом деле просто расчет. Расчет! Дай им волю, они все рассчитали бы заранее в моей жизни так же, как в своей. Это просто ужасно, Лиза… И ужасно, что я вынуждена притворяться перед ними. А что делать? Не могу же я оставлять Феликса одного. Но ничего, еще год, и это притворство наконец кончится.

Феликс отбросил одеяло и вскочил с кровати. Его била дрожь, хотя в квартире топили так, словно на улице стояли не апрельские погожие дни, а крещенские морозы.

Он бросился к кухонной двери. Мама услышала шлепанье его босых ног и поспешно сказала в трубку:

– Феликс проснулся. Я тебе из поезда позвоню.

– Зачем ты едешь в Нижний Новгород? – спросил Феликс, останавливаясь на пороге кухни.

– Почему ты решил, что в Нижний Новгород? – пожала плечами мама. – Я еду…

– Я слышал, – перебил ее Феликс. И повторил: – Зачем?

Мама внимательно посмотрела ему в глаза, словно оценивая, можно ли ему сказать… И сказала:

– Я еду к человеку, которого люблю. Ты уже достаточно большой и должен это знать.

В мамином голосе прозвучал вызов. Это было впервые, и Феликс растерялся.

– А бабушка и дедушка? – зачем-то спросил он.

Хотя ему и самому было понятно: это не главное, что он хочет спросить сейчас у мамы.

– А вот они-то как раз не должны знать, куда я еду! – воскликнула она.

Тут Феликс почувствовал, что недоумение, почти даже растерянность сменяются в его душе гневом. Что значит – не должны? Он им врать должен, что ли?

– Я им врать должен, что ли? – произнес он.

– Ты просто не должен с ними это обсуждать. – Вызов из маминого голоса все-таки исчез. – Пойми, мой маленький… – Мама подошла к Феликсу, обняла его с такой нежностью, от которой у него всегда занималось дыхание. – Пойми, мне самой претит эта ложь. Но что же нам делать? Мы с тобой не обойдемся без их помощи.

– Мы с тобой?..

Феликс отшатнулся. Мамины слова показались ему отвратительными. И этот ее доверительный тон…

– Ну конечно. Ведь ты мой мальчик, ведь я не могу без тебя ни дня, – сказала мама.

«Она врет, – вдруг подумал Феликс. Он никогда не думал так о маме, так холодно, будто наблюдая за нею со стороны. Ему стало страшно от того, что он может так думать о ней, но он все равно думал именно так. – Зачем она врет? Она ведь запросто обходится без меня, когда уезжает. И ничего в этом нет особенного. Что ей, со мной все время сидеть, как с маленьким? Но зачем же она говорит, что не может без меня ни дня?»

И сразу же он догадался: мама даже не врет, а просто играет, как на сцене или в кино. Он был на всех ее спектаклях, даже на «Манон Леско» и «Даме с камелиями», хотя это были совсем взрослые спектакли и дедушка был против того, чтобы Феликс их смотрел. Но он смотрел и эти спектакли, и другие, в которых играла мама, и все ее фильмы смотрел тоже. Он знал, какая она становится, когда играет, – как смотрит чуть искоса и словно бы виновато, как улыбается, как блестят ее глаза, как звенит голос.

Сейчас она играла, как будто кухня была сценой, а он, ее сын, просто партнером по спектаклю.

– Пойми, маленький… – начала мама.

– Не называй меня маленьким! – перебил Феликс.

– Ну большой, большой, – улыбнулась она.

Ему была неприятна эта ее понимающая улыбка. Получалось, все дело в том, что он хочет выглядеть взрослым! А он вообще не думал сейчас о такой ерунде. Ему казалось, что-то ломается в жизни. В его, в дедушкиной, в бабушкиной… Только в маминой, он чувствовал, ничего не ломается, все остается по-прежнему. А то, что сейчас с ней происходит, началось уже давно, просто он раньше этого не замечал.

– Пойми, мой хороший, – как ни в чем не бывало продолжала она. – Я люблю человека, который… Который сейчас не со мной. Но он будет со мной очень скоро, мы оба ждали этого много лет, и…

– Сколько лет? – снова перебил ее Феликс.

– Что? – не поняла она.

– Сколько лет ты его ждешь? – повторил Феликс.

Он хотел еще спросить, как так получается, что она ездит к тому человеку, и при этом ей приходится его ждать. Но он почему-то не смог об этом спросить.

– Я жду его уже четырнадцать лет, – с тихой грустью произнесла мама.

Точно такая же грусть звенела в ее голосе, когда она играла Манон Леско – ту сцену, в которой Манон обманывает кавалера де Грие. Как только Феликс догадался, что сейчас она тоже играет, он даже стал узнавать, какие именно роли.

Но эта мысль мелькнула у него в голове очень коротко. И сразу же сменилась совсем другой мыслью…

– Так ты… Так я… – пробормотал Феликс. – Он… этот человек… Он мне кто?..

– Тебе? – В мамином голосе прозвучало недоумение. И тут же она воскликнула, всплеснув руками: – Филька! Ты подумал, он твой отец? К сожалению, нет, – вздохнула она все с той же тихой грустью. – Понимаешь, однажды – только однажды за четырнадцать лет! – мне показалось, что я влюбилась в другого человека. Это был какой-то смерч, вихрь, умопомешательство. Это была трагическая ошибка! – воскликнула она. Феликс вздрогнул. – Я год не ездила, я думала, что не поеду больше никогда. И только потом, когда у меня все уже кончилось с тем, другим, я поняла, что все это было обыкновенным безумием. Я думала, он – тот, кого я люблю по-настоящему, – не простит мне этого. Но он великодушный человек. А может быть, слишком меня любит. Мне трудно об этом вспоминать… Хотя все это неважно теперь! – Ее глаза радостно сверкнули. – Теперь у меня есть ты и есть он – двое моих любимых мужчин. Скоро мы будем вместе. Все вместе.

– Я не хочу! Не хочу-у!..

Феликс разом забыл, что он давно уже не маленький, что он сильный, что он должен оберегать маму… Он кричал, как подстреленный заяц, он колотил себя кулаками по лбу, он готов был упасть и биться на полу, как какой-нибудь мелкий придурок в магазине игрушек!

Он не хотел, чтобы так неожиданно, так страшно ломалась его жизнь!

– Ну что ты, что ты?! – Мама так испугалась, что у нее задрожали руки. – Филька, миленький, ну успокойся! Он тебя уже заочно любит. Я возила ему показать твои рисунки и ту шкатулочку деревянную, помнишь, которую ты мне сделал на день рождения… И ты тоже его полюбишь, я уверена! Он такой умный, добрый… Да и не сейчас мы еще будем все вместе, еще только через год, – наконец сдалась она.

При этих последних словах в ее голосе мелькнула досада.

Мама быстро заварила для Феликса крепкий сладкий чай, положила в кружку половинку лимона, как он любил. Она гладила его по голове и успокаивала, успокаивала…

– А дедушке и бабушке все же не говори пока об этом, пожалуйста, – попросила она словно бы мимоходом. – Ведь они старые, любят волноваться без всякого повода. Давай мы с тобой побережем их нервы, ладно?

– Ладно, – с трудом выговорил Феликс.

Его охватила пустота. Пустота была снаружи, он задыхался в ней, как, он читал, задыхаются в горном разреженном воздухе. Пустота была и внутри – ему все стало вдруг безразлично. Все, что было ему дорого, на чем стояла его жизнь, – все оказалось призрачным. Оказалось ложью.

– Я вернусь послезавтра, – сказала мама. – Ну, веселее, Филенька! Не скучай. И не будь таким грустным, а то бабушка тебя замучает расспросами.

«Она волнуется за себя, – подумал Феликс с той же холодной отстраненностью, которая так напугала его полчаса назад, когда он почувствовал ее впервые; теперь эта холодность по отношению к маме уже не пугала его. – Если я буду грустный, бабушка встревожится и начнет меня спрашивать, почему я грустный. И я могу проговориться про… этот Нижний Новгород. Она просто боится, что я проговорюсь».

– Я не проговорюсь, мама, – сказал он.

Мама заглянула ему в глаза. Взгляд у нее стал испытующий, цепкий. Она размышляла, как они будут жить дальше. Она умела размышлять быстро – дедушка всегда говорил, что у нее быстрый, цепкий женский ум.

– Ну вот и хорошо, – спокойно сказала она. – Помоги мне, пожалуйста, с чемоданом. Никак не могу закрыть.

Чемодан был полон, хотя она ехала всего на два дня. Феликс увидел пакет с конфетами, многочисленные сигаретные пачки. Он чуть не спросил, зачем везти… этому сигареты, разве он сам не может их купить? Но не стал спрашивать. Он понял, что лучше откусит себе язык, чем задаст маме хоть один вопрос об этом человеке.

Феликс с силой надавил на крышку чемодана и застегнул замок.

Глава 12

Если перед Рождеством клиенты, которых их авто подвели в самый ответственный момент, еще посещали мастерскую, то в первый день рождественских праздников случилось полное затишье. Никто никуда не ехал, машины ни у кого, соответственно, не ломались.

Владелец мастерской, дюжий хохол Гриня Чуб, встретил Феликса с мрачным видом.

– Ну шо я тебе скажу? – вздохнул он. – Посиди тут трошки та гуляй соби. Нэма клиентов, сам бачиш. Шоб им повылазило!

Гриня жил в Париже десять лет, отлично говорил по-французски, но в минуты жизни трудные предпочитал переходить на ридну мову, перемежая ее русскими словами.

– И скильки ж я соби казав! – продолжал убиваться он. – Скильки ж я соби казав: Гриню, кинь ты цей бизнес, наймись ты до якого француза. Це ж як гарно: отробил от звонка до звонка – и до хаты. А тильки шо не так – до профсоюзу, вин за тэбэ горой! И шо ж так нэ жыты? И на що мэнэ сдався цей геморрой?

На что сдался Грине геморрой самостоятельного бизнеса, было как раз понятно даже менее догадливому человеку, чем Феликс. Будучи полновластным хозяином, Гриня принимал на работу мастеров квалифицированных, но либо живущих во Франции нелегально, либо только что приехавших из стран бывшего Советского Союза, а потому еще не успевших разобраться, что здесь к чему в этой Франции. И пока они в этом разбирались, пока до них доходило, что при наличии разрешения на работу у них в этой волшебной стране имеется множество всевозможных прав, которые работодатель обязан соблюдать, – до тех пор Гриня эксплуатировал своих работников в хвост и в гриву, так, что Карл Маркс мог бы написать на примере его мастерской фундаментальный труд «Капитал-2».

У Феликса, впрочем, разрешения на работу не было, так что бороться за свои права, тем более с Гриней, он не собирался.

Он вышел на улицу и, стоя у двери мастерской, закурил. Гринины причитания влетали ему в одно ухо и тут же вылетали в другое.

Феликс не придавал значения тому, что говорят люди. «По делам их узнаете их» – это он открыл для себя когда-то не как библейскую цитату, а как практическое наблюдение над повседневным человеческим поведением. Слова же, любые, от самых возвышенных до матерных, Феликс давно уже воспринимал как пустое сотрясение воздуха.

Точно так же, впрочем, он относился не только к словам, но и ко всем человеческим качествам, которые не имели практического выражения. Замечания вроде: «В принципе он добрый, хороший…» – не вызывали у него ничего, кроме злой усмешки. Добрый человек или злой, хороший или плохой, можно выяснить только в каждой конкретной ситуации. Как человек себя в такой ситуации поведет, такой он, значит, и есть.

В этом Феликс убедился на собственном опыте, и за свои тридцать лет и три года научился предугадывать человеческое поведение с точностью до кивка головы, потому что, как правило, головой никто просто так, без пользы для себя, не кивал, не говоря уже о более затратных действиях.

Поэтому он не особо прислушивался, что там говорит Гриня. Феликс давно уже понял, что хозяин выжимает из него больше, а платит меньше, чем следует. Но это его не возмущало. Да и что значит «следует»? Если ты считаешь, что тебе следует нечто большее, чем ты получаешь, то найди себе такую работу, на которой тебе будут платить по заслугам. А раз ты такой работы себе не нашел, то кто тебе виноват? Лопай, что дают.

– Ты чего сегодня такой?

Феликс вздрогнул. Он не заметил, как из мастерской вышел Леня и тоже остановился у порога.

Леня приехал в Париж из Петербурга год назад. Он учился в Высшей технической школе, получал неплохую стипендию, и Гринина автомастерская была для него не источником существования, а лишь местом обычной студенческой подработки.

Выглядел Леня просто-таки мультяшным хлипким очкариком, но характер у него был как сталь. Сколько Гриня ни пытался поднажать на него в том смысле, что нормальный пацан – ты ж, Леонид, нормальный пацан, правильно? – должен зароблять побольше, а над книжками мозги сушить поменьше, – эти атаки не имели ни малейшего успеха. Леня сам знал, сколько времени ему требуется для учебы и сколько для работы.

Гриню такая независимость раздражала, но выгнать Леню ему не позволяла жадность: тот как бог разбирался в сложных электронных мозгах французских машин. Заменить его в этом деле мог только Феликс, но Феликс заменять его в этом деле нисколько не желал и лишь посмеивался, наблюдая, как борются в Грининой душе жадность и хамская вспыльчивость.

– Какой-то ты сегодня растерянный, Феликс, – уточнил Леня. – Что-нибудь случилось?

– Да нет, ничего, – пожал плечами Феликс.

– Как праздник провел?

– Поспал и к старушке одной поехал, комод чинить. Пообщался с соотечественниками. Одна, правда, француженка наполовину, – непонятно зачем уточнил он.

– Красивая? – с интересом спросил Леня.

– Кто? – не понял Феликс.

– Та, что наполовину француженка. Или она и есть старушка?

Леня восхищался француженками, по Феликсову впечатлению, неумеренно. Ну да в девятнадцать лет – почему нет?

– А!.. Нет, она не старушка, – ответил Феликс. – Ей лет примерно… Непонятно, сколько ей.

Он вспомнил летящие черты Марии Луговской. Да, именно летящие; это слово пришло ему в голову сразу и случайно, но оказалось точным. Он с какой-то необъяснимой радостью повторил про себя: летящие черты, ускользающий облик.

Он давно не произносил подобных слов, даже мысленно. Он удивился, произнеся их.

– Это в общем-то и неважно. Француженки до старости сохраняют шарм, – пылко заметил Леня. – Это даже не красота у них, а… Да, шарм, лучше не скажешь!

Феликс с трудом сдержал улыбку, глядя на мальчика. Тоненько кольнула его в сердце зависть к этой юношеской пылкости. Стало жаль, что собственная юность прошла грубо, без тени трепета.

Но это длилось только мгновенье, конечно. Как бы он жил и выжил, если бы позволял себе жалеть о таких вещах?

– Домой поедешь на каникулы? – спросил Феликс.

– Нет. Денег нет вообще-то. Мама в декабре ногу сломала, я ей отправил на гипс.

– Разве гипс дорогой? – удивился Феликс.

– Если такой, чтобы нога не отнялась, то дорогой. А после того, который бесплатный, потом двигательные функции конечности тяжело восстанавливаются. Особенно в немолодом возрасте.

– Понятно… Может, занять тебе? У меня есть, Лень, честно.

– Нет, спасибо, – улыбнулся Леня. – Мама уже сама ходит. А я хочу Новый год в Париже встретить. Я же всю жизнь об этом мечтал.

Улыбка у Лени была такая, что создавалось обманчивое впечатление совершенной его наивности. Впрочем, почему обманчивое? В отношениях с людьми, которые не пытались его обмануть, он позволял себе быть наивным – вероятно, именно таким, каким и был на самом деле. Феликс обмануть его не пытался, оттого и улыбка.

– Пойду, – сказал Леня. – Улыбнись, Феликс. Мы же с тобой в Париже. В Париже!

И он пошел через двор мастерской – тоненький, счастливый, улыбающийся девятнадцатилетний мальчик.

«Я был таким? – с недоумением подумал Феликс. Недоумение сразу же перешло в горечь. – Нет, – ответил он себе. – Таким не был. Просто не успел».

Год, о котором говорила мама, – год, оставшийся до счастья, так она стала его называть, когда отпала необходимость что-либо скрывать от Феликса, – пролетел быстро. Слишком быстро.

Каждый день этого года приносил все новые открытия. И не было среди этих открытий ни одного такого, которое Феликс мог бы считать счастливым.

Иногда он просыпался ночью и думал: неужели раньше были в его жизни счастливые открытия? Были новогодние ночи, когда до самого утра ему снились какие-то волшебные картинки, а утром он просыпался даже раньше, чем бабушка, сразу же спрыгивал с кровати, летел в большую комнату, и сердце у него замирало, и в голове бился один вопрос: что его ждет там, под елкой?

И как он мог думать тогда, что это счастье разумеется само собою и будет длиться вечно?

Теперь он чувствовал, что у него словно бы переменилось зрение.

Когда-то, читая в энциклопедии про взгляд орла, Феликс мечтал, чтобы у него тоже был такой взгляд – такой зоркий, что, паря в высоте, можно видеть самые мелкие предметы на земле, и такой резкий, что можно без слез смотреть даже на солнце.

Теперь ему казалось, что он видит все именно таким взглядом – зорким, резким. И ничего хорошего в этом, оказывается, нет.

Он видел, что мама думает только об… этом человеке. Она готовилась к его появлению так, как ее подруга Наташа год назад готовилась к появлению ребенка. Только Наташа покупала маленькую одежду, а мама – большую. Мужские брюки, свитера, рубашки она покупала…

Еще мама перестала тосковать. Вместо приступов тоски, которые раньше так пугали Феликса, она была теперь постоянно охвачена лихорадочным возбуждением. Как она от этого похорошела! Хотя прежде Феликсу казалось, что красивее, чем его мама уже есть, быть ей невозможно.

Теперь мама сделалась совсем тоненькая – ей та самая ее подруга Наташа говорила, что она стала выглядеть не на свои тридцать два, а максимум на двадцать три, – и какая-то легкая, трепетная.

Почему-то она стала ярко красить губы – они теперь полыхали на ее лице алым переменчивым цветком. Она красила их так с самого утра, даже если никуда не собиралась идти, и волосы укладывала в замысловатую, очень красивую прическу, и надевала маленькое черное платье с открытыми плечами, и черные в серых блестках туфли на высоких тонких каблуках.

Феликсу из-за всего этого казалось, что мама играет теперь постоянно, каждую минуту. Он видел это своим переменившимся взглядом.

– Ты думаешь, что он может прийти неожиданно? – спросил Феликс однажды.

– Да, – кивнула мама. Улыбка блуждала на ее алых губах. – Я жду его каждую минуту. Я люблю его безумно, до боли в сердце, до отчаяния.

«Как можно любить до отчаяния? – подумал Феликс. – А главное, зачем?»

Он всегда знал, что любовь – это счастье, это спокойная радость. Именно так он любил маму, бабушку, дедушку. Но тому, что он узнал про любовь теперь, что перевернуло его сердце и жизнь, тоже невозможно было не верить. Мама была живым доказательством того, что такая вот любовь, как у нее, отчаянная, болезненная, безумная, – возможна…

Еще Феликс мучился виной перед бабушкой и дедушкой. Они всегда и во всем понимали его, особенно дедушка, поэтому ему никогда не приходило в голову что-либо от них скрывать. И вдруг приходится скрывать от них самое важное, что происходит в их с мамой жизни… Эта необходимость и была для него крайне мучительна.

Тем более мучительно это было потому, что он проводил теперь у бабушки с дедушкой гораздо больше времени, чем даже тогда, когда был маленький. Спектаклей у мамы в театре почему-то почти не стало, в кино она тоже больше не снималась, и тоже непонятно почему. И уезжала она теперь в этот свой Нижний Новгород почти каждую неделю.

Феликс понимал, что состояние лжи, в котором он теперь живет постоянно, не может продолжаться долго. Неизвестно, откуда он это знал, но знал же как-то. А значит, скоро бабушка и дедушка обо всем догадаются.

«А о чем – обо всем?» – спрашивал он себя иногда.

И сам себе отвечал: «О том, что мама хочет жить совсем по-другому, что она любит… этого».

Эти вопросы и ответы самому себе изматывали его, и он пытался убедить себя в том, что ничего особенного не происходит. Просто мама собирается выйти замуж. Ну и что такого? У Витьки Коршенкова мама вышла замуж, даже родила ему сестру – и ничего, все рады, а Витька если чему не рад, так только тому, что вместо писклявой девчонки не родился брат. А так с маминым мужем у него отличные отношения, вместе зимой на рыбалку ездят. Вот и он будет ездить… может быть.

Но, говоря себе все эти успокаивающие слова, Феликс не чувствовал ни малейшего облегчения. Ему казалось, что над ним нависает черная туча – все приближается, приближается, закрывает все больше неба… И никуда от этой тучи не денешься, потому что она огромная, она высоко, вверху, а он маленький, и он внизу, и накрыть его своей тенью этой туче так же просто, как накрыть муху.

Феликс смотрел, как муха ползет по стеклу. Занавеска была кружевная, и муху было видно отчетливо. В том, как она ползла, была бессмысленность и глубокое уныние. Противно было чувствовать себя такой вот точно мухой.

– Феликс, ну сколько можно в окно смотреть? – сказала бабушка. – Суп твой остыл. Давай-ка я тебе подогрею.

– Не надо, ба. – Феликс отвернулся от дурацкой мухи, ползущей по оконному стеклу, и посмотрел на бабушку бодрым взглядом.

Во всяком случае, он постарался, чтобы взгляд у него стал бодрый.

Но тут зазвонил телефон. Звонок был резкий, тревожный. Впрочем, Феликсу теперь все звонки казались такими.

– Да, Нина, – ответил дед. – Конечно, мы все дома. – Он послушал трубку и произнес резко, отчетливо: – Я не стану отводить его в метро. Приезжай за ребенком сама. Я должен убедиться, что ты по крайней мере в Москве.

С этими словами он положил трубку на рычаг. Руки у него дрожали.

– Дед… – Феликс подергал его за рукав. – Я же и сам могу в метро поехать.

Он действительно давно уже ездил по городу сам. Да и что тут такого, ему же двенадцать лет!

– Я знаю, что ты можешь, – улыбнулся дедушка. – Просто мы с бабушкой давно не видели маму. Разве будет плохо, если она к нам зайдет? Она ведь совсем у нас не бывает.

Это было правдой. С тех пор как Феликс узнал мамину тайну, она почти перестала заходить к бабушке и дедушке в квартиру. Сначала привозила Феликса в Трехпрудный переулок и прощалась с ним у подъезда, а потом вообще стала отправлять его из дому одного. Ей не приходилось за него волноваться – он всегда звонил ей сразу же, как только входил в квартиру в Трехпрудном.

И почему сегодня дед вдруг потребовал, чтобы она сама приехала за Феликсом?

Мама позвонила в дверь через полчаса. Как она успела доехать так быстро? Дедушка и бабушка жили ведь в самом центре, а Феликс с мамой на Юго-Западе. Их квартира называлась кооперативная, ее купил для мамы дедушка, когда она окончила театральный институт и почему-то не захотела жить со своими родителями.

Раньше Феликс не понимал, почему, ведь жить с бабушкой и дедушкой легко и приятно. Но теперь это было ему понятно… Мама всегда хотела жить по-своему, совсем не так, как они. Она вообще была не такая, как… Как все на свете.

Дедушка открыл дверь. Мама влетела в квартиру так, словно ее внесло вихрем.

– Собирайся! – приказала она Феликсу.

– Одевайся, ты хотела сказать? – пристально глядя на маму, произнес дедушка. – Что он должен собирать?

– Я сказала то, что хотела! – Мамины темные прекрасные глаза метали молнии. – Он должен собрать все, что ему здесь дорого. Мне надоели ваши поучения. Всё! Я расплатилась за вашу помощь сполна. Больше мы не будем обременять вас собою.

– Нина! – воскликнула бабушка. – Послушай себя! Ну что ты говоришь? Как у тебя язык поворачивается?

– Я давно должна была это сказать! – крикнула мама. – Мне просто не хватало мужества это сказать!

– А теперь наконец хватило? И что же такого судьбоносного произошло, позволь узнать? – Дедушкин голос звучал иронически, но Феликс слышал в нем тщательно скрываемую дрожь.

– А ты зря иронизируешь, папочка. – Мама зло прищурилась. – Действительно произошло. Николай вернулся!

Ее голос прозвенел так высоко, что едва не сорвался. Потом в комнате повисла тишина.

– Так… – наконец проговорил дедушка. – Я все-таки надеялся…

– На что же ты надеялся?

Теперь ирония звучала в мамином голосе.

– Всего лишь на справедливость. Надеялся, что убийца трех человек не выйдет на свободу только потому, что он, видите ли, захворал. Зря надеялся! Надо было помнить, что наше государство всегда относилось к убийцам гуманно. Для этой власти они социально близкие личности.

– Ты можешь оскорблять его, сколько твоей душе угодно, – спокойно и холодно произнесла мама. – Называть бандитом, убийцей…

– А как прикажешь его называть?

– … вообще кем тебе угодно, – не обращая внимания на дедушкины слова, продолжала она. – А я знаю, что он лучше вас всех, лучше всех людей на земле. Я это знаю – и мне этого достаточно! Меня не волнует мнение о нем сытых обывателей.

– Господи, Нина, какая же ты все-таки пошлячка, – поморщился дед. – И как могло получиться, чтобы у моей дочери не оказалось не то что твердых представлений о порядочности, но хотя бы элементарного вкуса? Лучше всех людей на земле… – презрительно повторил он. – Хоть сына бы постеснялась.

– Мой сын меня понимает! – Мама повернулась к Феликсу и посмотрела ему в глаза таким пронзительным взглядом, что он почувствовал неимоверную растерянность; у него даже голова начала кружиться от этого. – Филька меня любит, он чувствует, что я не обманываю никого и ни в чем. Я люблю Николая, люблю Феликса, и мы будем вместе. Теперь уже навсегда!

– Какое же ты ничтожество… – медленно, с глубокой горечью проговорил дед. – В такой красивой оболочке – и такая черная пустота. Ты бездарна, Нина, – твердо сказал он. – Ты не умеешь даже изобразить любовь, потому что понятия не имеешь, что это вообще такое. И театр ты поэтому бросила с такой легкостью. Ты бездарна во всех отношениях, – повторил он. – И, кстати, я уверен: если бы у тебя не отняли твоего подонка, а он оставался бы с тобою, то надоел бы тебе через полгода, не больше.

– Ты не смеешь!

Мамино лицо, и без того бледное, побелело совсем. Феликсу показалось, что она сейчас умрет. Он хотел броситься к маме, но не смог. Голова у него кружилась все сильнее, сильнее…

– Смею, дорогая дочь! – Дедушкин голос звучал теперь без дрожи, глубоко и сурово. – Я воспитал бездарное чудовище и смею сказать об этом.

– Ты сам чудовище!

– Конечно, это и моя вина, что ты такая, и я все время думаю: в чем она, в чем?.. Но ведь не я же пятнадцать лет совокупляюсь с человеком, у которого руки по локоть в крови! Я до сих пор помню, как кричала на суде мать того мальчика, которого зарезал твой возлюбленный, потому что тот не вовремя вошел в подъезд! А ты забыла все это? Забыла?!

– Она простила его! – Мама закричала так, что зазвенели хрустальные подвески на люстре. – Слышишь, ты, проклятый моралист?! Эта женщина приезжала к Коле, добилась свидания и сказала, что простила его за все!

– Она сошла с ума от горя, неужели ты не понимаешь, Нина? – устало, с таким трудом, словно у нее онемел язык, сказала бабушка. – Как ты можешь находить в ее горе оправдание для себя? Ведь у тебя самой сын.

Бабушка сидела на стуле, который каким-то образом оказался посередине комнаты. Прозрачные, в синих прожилках руки лежали у нее на коленях. Когда Феликс был маленький, он думал, что бабушкины руки похожи на географическую карту – горы, реки…

– Сын! – Дедушка задохнулся. – Да она хоть сейчас готова сделать его несчастным! Она не желает понять, чем отольется мальчику ее подлая похоть! Она вообще не понимает, что за все это приходится расплачиваться детям! У таких, как она, надо отнимать детей вместе с колыбелью!

– Не смейте его трогать! – крикнула мама, бросаясь к Феликсу.

«Меня ведь никто не трогает», – успел подумать он.

Но тут головокружение сделалось таким сильным, что удерживаться на ногах стало больше невозможно.

Феликс протянул руки к маме, схватился ими за воздух и упал на пол плашмя, как деревянная игрушка.

Глава 13

«Хорошо, что мне подвернулся именно Париж».

Феликс сидел на гранитных ступеньках у самой воды, смотрел на мост Альма и понимал: если бы мог он быть счастливым, если бы не улетучилась у него из груди эта необъяснимая способность, то он был бы сейчас счастлив, глядя на этот старинный мост, и на речные трамвайчики, снующие под его опорами, и на лодки, пришвартованные у берега.

Он поднялся со ступенек, пошел по Сене дальше.

Еще в первые дни своего приезда Феликс заметил и запомнил одно странное свойство Парижа: даже в самых туристических его местах не было ничего нарочитого, ничего прилизанного, пафосного.

И сейчас вот – он ведь совсем недалеко отошел от Елисейских Полей, которые сияют праздничными огнями так, что глазам больно, а идет уже по местности такой тихой и безлюдной, что даже шума машин здесь не слышно. Правда, и в виде самих Елисейских Полей тоже не было ничего глянцевого, но здесь, у пустынных берегов Сены, жизнь шла в какой-то совсем уж неспешной простоте.

Показался впереди сверкающий золотом мост Александра Третьего, но ощущение непринужденной простоты нисколько не переменилось от того, что засияла в лучах на минуту выглянувшего солнца корона Нептуна посередине этого моста.

Усталый, что ли, этот город? Да нет, «усталый» – неподходящее слово. Но то, что Париж ни перед кем не старается, как они в детстве говорили, выпендриться, – это Феликс понимал отчетливо.

Во всей его необъятной красоте не было ни черточки напоказ. А потому и от людей этот город не требовал ничего нарочитого. Он был труден, это безусловно, в нем было много холодной отстраненности, и временность, чуждость свою здесь Феликс ощущал очень сильно.

Но это были временность и чуждость особого рода. Точно так же, он чувствовал, временно и чуждо существует человек вообще – на белом свете.

И правда, хорошо, что случайность привела его именно сюда, а не в Нью-Йорк, например. Правда, в Нью-Йорке он не был. Нигде он не был.

Феликс снова сел на ступеньки у воды. Идти вот так вдоль Сены, выпивая с видом на каждый из ее мостов, было очень неплохо.

В сумке у него лежали половина багета, сыр и бутылка вина, тоже уже наполовину пустая. Он пил вино, заедая его багетом и сладковатым, с шафранно-желтой корочкой реблошоном.

Он полюбил французские сыры с их резкими запахами, от которых Леня, например, начинал спазматически кашлять. Феликсу нравилось, что сыры эти делаются явно не из пластмассы, а что воняют они, как тот же Леня говорит, весенней деревней, – так ему к этому не привыкать. Феликс жил в деревне не один год, и резкие весенние запахи были едва ли не лучшее, что он вспоминал о том времени своей жизни.

Вообще-то он от своей деревенской жизни не открещивался: все-таки она тоже была его, не чужая. Просто он не любил о ней вспоминать и не делал этого ни разу с тех пор, как она закончилась.

Это сейчас она вспомнилась вдруг из-за вонючего сыра. Ну, и от вина он расслабился, конечно. И пусть уж себе вспоминается, черт с ней. Завтра, завтра он постарается выбросить ее из головы, ту жизнь. Как было бы хорошо, если бы удалось это сделать навсегда! Но навсегда уже не получится.

– Я мечтала об этом всю жизнь, мой родной.

Мама сидела на краю больничной кровати и гладила Феликса по лбу, убирала отросшие за время болезни волосы.

– О чем? – тупо переспросил он.

За месяц Феликс стал какой-то заторможенный, он сам это чувствовал. Мама говорила, что это просто из-за гриппа. Говорила, что такое воздействие вирусов давно известно науке. Может, это было и так, хотя Феликс ни о чем таком нигде не читал. Но ведь он прочитал еще не все тома энциклопедии Брокгауза и Ефрона, которая была у дедушки. Может, в каком-нибудь томе сказано и про то, что от гриппа затормаживается сознание. Тем более что грипп дал осложнение, и Феликс переболел еще и пневмонией.

Мама говорила, что привезла его в больницу с высокой температурой, в бреду. Как она забрала его из квартиры дедушки с бабушкой, Феликс не помнил. Наверное, температура и бред начались сразу же после того, как он потерял сознание. Во всяком случае, последнее, что осталось в его памяти, был мамин крик: «Не смейте его трогать!» – а после этого он ничего уже не чувствовал и не помнил.

– Я мечтала о том, как мы все вместе будем жить на природе, – ответила мама. На ее лице в самом деле появилось мечтательное выражение. – Слава богу, наконец разрешено продавать квартиры, уже нет этого унизительного ощущения, что ты приписан к одному месту, как крепостной. Мы продадим квартиру, купим дом в деревне и будем жить так, как мы мечтали.

«Я об этом не мечтал», – хотел поправить маму Феликс.

Но вряд ли она услышала бы его.

– Ради этого я бросила все – сцену, кино, – с тем же мечтательным выражением продолжала она. – Ведь это все тлен, Филька, это ничто по сравнению с любовью. Слава проходит, красота проходит, а любовь остается.

Мамин голос убаюкивал. Может, потому что Феликс еще чувствовал себя слабым после болезни. А может, потому что он был с ней согласен. Он тоже всегда думал, что любовь сильнее всего. И не понимал сейчас, что же есть в маминых словах такое, с чем он никак не может согласиться… Что такое?.. Сознание его плыло, уплывало, будто на лодочке…

– Мы поедем далеко-далеко… – звучал нежный мамин голос. – За быстрые реки, за высокие горы, в зеленые леса…

– В какие горы? – с трудом шевеля губами, спросил Феликс.

Он приподнял руку: ему хотелось пальцами поддержать собственные ресницы, которые прилипали друг к другу, верхние к нижним, как у старой маминой куклы, у той, что хранилась у бабушки. Если куклу положить на спину, вот как он сейчас лежит на больничной койке, то она закрывает глаза, и помешать ей можно, только если придерживать ее твердые пластмассовые ресницы пальцами.

– За Уральские горы. Там знаешь как красиво? Всюду камни-самоцветы. Может, мы даже Хозяйку Медной горы увидим. Помнишь, про которую у Бажова? Я ездила туда к Коле, и мы решили, что нет лучше места на земле. Ты там сразу выздоровеешь. И Коля тоже.

– А ба… дедуш…

Маминого ответа Феликс уже не услышал. Он и вопроса-то не договорил – ресницы у него все же схлопнулись, сомкнулись, и он провалился в сон.

Через три дня, когда его выписали из больницы, выяснилось, что зеленые леса за высокими горами, которые, Феликсу уже казалось, привиделись ему во сне, – никакой не сон, а самая настоящая правда.

Это выяснилось, когда мама привезла его из больницы домой. То есть уже не домой…

Единственная комната их маленькой квартиры была заставлена ящиками и коробками. На одну из этих коробок Феликс присел, войдя с улицы, потому что больше присесть было не на что: мебели в квартире не было.

– Мы уезжаем прямо сейчас, – сказала мама. – Ты не очень голодный, Филенька? Ты же в больнице пообедал. Потерпишь до вагона-ресторана? Там солянка безумно вкусная, я однажды ела. Ты же любишь солянку, правда?

Она была охвачена тем самым лихорадочным возбуждением, которое сменило в ней глухую тоску, иначе, конечно, не стала бы разговаривать сейчас о вагоне-ресторане, о какой-то солянке…

– Какая солянка? – растерянно проговорил Феликс. – Как это – прямо сейчас? А бабушка, а дедушка?

– Бабушка с дедушкой в больнице, – спокойно ответила мама.

– У них что, тоже грипп? – Феликс оторопел. – У обоих сразу? Это, что ли, я их заразил?

– Ну… да, наверное. Они скоро выпишутся. И приедут к нам. Навестят нас.

Мама говорила все это быстро, не глядя на Феликса. И так же быстро складывала в чемодан какие-то мелкие вещички, разбросанные поверх ящиков.

У Феликса похолодело в груди. Наверное, он умер бы, если бы мог поверить, что все это правда. Но он не мог в это поверить. Не мог!

«Мы просто переезжаем в другую квартиру, – догадался он. – Мама же выдумщица, она же всякие сюрпризы любит. Наверное, мы съездим на этот ее Урал, а потом вернемся уже в новую квартиру. Она же всегда говорила, что ей должны были бы от театра двухкомнатную квартиру дать. Вот и дали, наверное. Ну конечно! Мы в конце августа вернемся и в нее поселимся. Мне же в школу надо».

Этот последний аргумент был так резонен, что Феликс почти успокоился. Во всяком случае, он молча наблюдал, как грузчики выносят из комнаты коробки и ящики, как складывают их в «Газель» с закрытым кузовом-будкой.

– А мои вещи? – только и спросил он. – Ничего не сломалось, когда ты их складывала?

Он имел в виду не столько вещи – рубашки его должны волновать, что ли? – сколько все, что он сделал из дерева или из разных металлических деталей. Микроскоп, например, или модель вечного двигателя. Феликс прочитал про нее в журнале «Квант», подшивки которого хранились у дедушки. Правда, и сделанные им приборы тоже в основном хранились у дедушки и бабушки, так что отсюда, из их с мамой квартиры, и перевозить было особо нечего.

Куда повезли вещи, Феликс не видел. А они с мамой сели в такси и поехали на Ярославский вокзал. Мама завела его в вагон; их купе было предпоследнее.

– Посиди пока, Филенька, я сейчас приду, – торопливо сказала она. – Не волнуйся, я не опоздаю.

Так же торопливо она побежала по вагонному проходу обратно. Феликс открыл дверь в купе.

На нижней полке уже сидел один пассажир. Феликс поздоровался с ним, тот кивнул в ответ. Лицо у него было неприятное – чересчур нервное. Как у маминой подруги Лизы, вот какое.

Феликс отвернулся от него и сел на противоположную полку, разглядывая в окно людей на перроне. Хоть мама и сказала, что не опоздает, но он все же волновался за нее. Он-то знал, какая она легкомысленная, как вечно забывает о самом необходимом. Кстати, и билеты ведь у нее, и она вполне может их потерять.

«Это-то как раз ерунда, – подумал Феликс. – Не сильно-то хочется ехать на этот Урал».

Поезд неожиданно дернулся. Феликс вскочил с полки и бросился к выходу из купе. Ну конечно, он так и знал, что мама опоздает!

Но тут дверь купе отъехала в сторону, и мама появилась на пороге.

– А ты уже решил, что я опаздываю! – засмеялась она. – Нет, я все сделала вовремя.

– Что ты сделала вовремя? – не понял Феликс.

Но вместо того чтобы ответить на его вопрос, мама спросила тем же веселым тоном:

– Ну как, вы уже познакомились?

– С кем?

Феликс оглянулся. Это был глупый жест – он и так знал, что в купе только один пассажир, вот этот, с нервным лицом, и о ком же мама…

И тут он понял, о ком она говорит.

– Коля, ну что же ты? – с веселой укоризной в голосе сказала мама. – Познакомился бы с Филькой.

– А как я должен с ним знакомиться? – пожал плечами этот неприятный человек. – Он молчит, и я молчу. Я навязываться не привык.

– Филенька, – быстро проговорила мама, – познакомься, пожалуйста. Это и есть наш Коля. Вообще-то он Николай Петрович, но для нас с тобой просто Коля. Наш Коля, – зачем-то повторила она.

Феликс молчал. Николай молчал тоже. Но ему, в отличие от Феликса, это молчание, похоже, не доставляло ни малейшего затруднения.

– Он… с нами поедет? – наконец выдавил из себя Феликс.

– Не он с нами, а мы с ним, – засмеялась мама. – Ведь я его жена, значит, повсюду должна следовать за мужем. В горе и в радости, в здравии и в болезни. Понимаешь?

Что он должен понимать, Феликс не знал. Но то, что этот человек вошел теперь в его жизнь навсегда, он понял сразу. Он простирался в Феликсовой жизни далеко вперед, как огромное пространство, в которое они въезжали на стучащем колесами поезде.

Николай окинул Феликса взглядом. Взгляд был жесткий, оценивающий, Феликс сразу это понял и сразу же рассердился.

«Кто он такой, чтобы меня оценивать?» – мелькнуло у него в голове.

Он тоже провел взглядом по Николаеву лицу, зная, что этот его взгляд говорит сейчас: «А мне до тебя вообще никакого дела нет. Живи как знаешь».

Конечно, при этом Феликс не только ничего не произнес вслух, но даже плотнее сжал губы.

– Что ж, как знаешь – значит, как знаешь… – вдруг проговорил Николай.

«Как он догадался?!» – с ужасом подумал Феликс.

Николай усмехнулся, не отводя глаз от его лица. Феликс вздрогнул.

Феликс вздрогнул. Телефон в кармане его куртки звонил уже, наверное, целую минуту. Этот номер мало кто знал: он купил его только здесь, в Париже, а знакомых у него здесь было немного. Но на всякий случай он настороженно вгляделся в дисплей, прежде чем ответить. Нет, звонок не из России – определяется французский номер.

И голос в трубке тоже был французский. Феликс понял это сразу, хотя женщина говорила по-русски. Интонации у нее были французские: каждая фраза взлетала вверх своим окончанием.

– Добрый день. Это вы, Феликс?

Принимая телефонный вызов, он – опять-таки на всякий случай – не назвался. И только услышав этот голос, Феликс вздохнул с облегчением.

– Да, Мария, – сказал он. – Я слушаю вас.

Глава 14

– Нет, Катюша, не так. Не надо сжимать губы, когда говоришь «боку». Вот послушай: я произношу звук «у» открыто – «мерси боку».

– А я не хочу-у открыто… А мне закрыто лу-учше… – капризно тянула за полуприкрытой дверью девчонка. – Я закрыто буду говори-ить…

Обычно, работая, Феликс не прислушивался к тому, что происходит вокруг него. Жизнь людей, у которых он работал, совершенно его не интересовала. Он приучил себя к этому еще в Москве и много раз убеждался, что это правильно. Люди, у которых была дорогая старинная мебель – во всяком случае, те из них, которые имели возможность ее реставрировать, – чаще всего были людьми такого качества, которое не казалось Феликсу достойным интереса.

Вот и эта девчонка из того же питомника. Общим способом производят их всех – вялых, глупых, самодовольных, уверенных в своем праве быть именно такими и немедленно это свое право демонстрировать, если вдруг сдуру покажешь, будто обращаешь на них хоть малейшее внимание.

И как только у Марии хватает терпения в сто первый раз поправлять ошибки этой Катюши?

– Если ты будешь произносить слово «боку» с закрытым звуком, то вся фраза сразу же сделается неприличной, и все станут над тобой смеяться, – не меняя интонации, сказала Мария.

Интонация у нее сейчас была такая, какой Феликсу никогда не приходилось слышать. Обычно в подобных случаях у человека в голосе звучит или металл, или раздражение, или усталая тоска. В этом голосе ничего такого не звучало. Он был ясен и тверд, притом тверд каким-то особенным, не металлическим образом.

Раньше Феликс не замечал в Марии твердости, даже наоборот, а ведь он был проницателен.

– А вот не станут смеяться! – завопила Катюша. – Я папе скажу – и не станут! Мой папа им всем наваляет!

– Может быть. Но это значит, что ты будешь играть только со своим папой, а не с детьми.

Девчонка замолчала – видимо, обдумывала перспективу играть со своим папой.

– Ладно, – недовольным тоном проговорила она наконец. – Покажи еще раз, как надо рот открывать.

– Покажите.

– Что показать? – не поняла Катюша.

– Ты должна обращаться ко мне на «вы».

Что ответила мерзкая Катюша, Феликс не услышал. Противоположная дверь сквозной комнаты открылась, и в нее вошла хозяйка.

– Ну, как тебе мое бюро? – хвастливым тоном спросила она. – Крутое, да?

Она была довольно красивая, хотя фигура уже поплыла немного, и это было особенно заметно из-за того, что она ходила по дому в кружевном пеньюаре. Видимо, считала, что это богато. Впрочем, удивляться не приходилось. Какой еще могла быть мама Катюши? Или – у какой мамы могла вырасти Катюша?

– Говно твое бюро, – ответил Феликс.

В отличие от Марии, он не собирался тратить время на то, чтобы обучать этих людей этикету.

– Чего это говно? – оторопела хозяйка.

– Из разных частей составлено, вот чего. С бору по сосенке.

– Гонишь! – возмутилась она.

– Сама посмотри. – Феликс приподнял верхнюю книжную секцию голландского бюро, сделанного из красного дерева. – Вот здесь должна быть не фанеровка, а простой каркас. Его нет. И багет присоединен к книжной секции, а не к самому бюро. Вот здесь, видишь? Значит, книжную секцию от другого бюро взяли и сюда приставили.

– Багет? – оторопело повторила хозяйка. – Это ж батон!

– В общем, – подытожил Феликс, – отреставрировать можно. Все равно никто не поймет, что это подделка.

Несмотря на видимую тупость, в практических вопросах Катюшина мамаша соображала быстро. В этом смысле Катюша тоже пошла явно в нее.

– Да? – с сомнением проговорила она. Сомнение длилось ровно три секунды. – Ну так реставрируй. Главное, чтоб вот тут рисунок заиграл.

«Вот тут» означало фасады книжной секции с декором маркетри. Причудливый этот декор, впрочем, тоже содержал в себе халтурку: изначальные куски фанеровки из красного дерева были заменены тонкими кусочками шпона с плохо подобранным растительным орнаментом. Чтобы сделать этот изъян незаметным, Феликсу предстояло повозиться.

– Возни много будет с маркетри, – сказал он.

– Цену набиваешь?

– Могу не делать.

– Ну чё ты сразу! Делай, делай. За неделю справишься?

– Да.

Хозяйка уже успела сообщить, что свежеприобретенное бюро ей необходимо привести в парадный вид к большому приему, который как раз и состоится через неделю. Зачем ей во время приема бюро с книжным шкафом, было совершенно непонятно. Письма ее гости придут сюда писать, что ли? Хотя вообще-то – что тут непонятного? Желательно похвастаться, что, кроме современной похабщины а-ля Людовик Четырнадцатый, в парижском доме пищевого магната Пупкина имеются и старинные вещи, вот они и приобретаются второпях.

– Катюш! – позвала хозяйка. – Скоро вы кончите?

Дверь комнаты, где шел урок французского, тут же распахнулась, и оттуда вылетела Катюша.

– Уже! – закричала она. – Я уже все правильно по-французски говорю!

Катюша обладала странным свойством: казалось, что она постоянно говорит – точнее, в основном кричит – на ультразвуке. Ее голос впивался в головы окружающим, как сверло бормашины в зуб. По крайней мере, у Феликса было именно такое ощущение.

– Молодца, Катюшка! – похвалила мамаша. – Вечером папке покажешь, как ты говоришь уже.

– Он вечером пьяный придет! – сообщила Катюша.

– Не твое собачье дело! – гаркнула мамаша.

Мария тоже вышла из комнаты, где давала урок.

– До завтра, Лена, – сказала она. – Катя действительно делает успехи. Произношение становится лучше.

– Ой, нет, завтра не надо, – сказала Лена. – Может, и вообще отложим пока. Мы завтра замок поедем смотреть.

– Да, это интересно, – кивнула Мария. – А куда?

– На Луару. Думаем купить.

– Луару? – усмехнулся Феликс.

– Если такой умный, почему такой бедный? – тут же отбрила его Лена.

«Сам виноват, – подумал он. – Нашел с кем разговаривать».

– Замок покупаем, – объяснила Лена Марии. – В принципе, не сильно дорого, а вложение надежное. Выбирать, короче, едем. – И, повернувшись к Феликсу, сказала деловым тоном: – А ты завтра приходи, я предупрежу прислугу.

– Вы скоро освободитесь, Феликс? Я могу вас подождать, – сказала Мария.

«Она думает, мне трудно будет остаться одному с этой бабой, – понял он. – Дожился – женщина пытается меня защитить от хамья».

Эта догадка показалась ему странной и смешной.

– Спасибо, уже иду, – сказал он Марии. И бросил хозяйке: – Завтра начну. Буду приходить по утрам на час.

– А вонять тут не будет? – обеспокоилась Лена. – Лаком каким-нибудь?

– Не будет. Пойдемте, Мария.

В прихожей он помог ей надеть пальто; кажется, она удивилась этому. Наверное, он не выглядел в ее глазах мужчиной, который подает женщине пальто. А может, здесь это просто не было принято.

Быстрым движением, которое он не успел уловить, она обернула вокруг шеи длинный шарф, похожий на серебристый туман. С черным пальто получилось красиво. Мария вообще всегда была одета красиво, это Феликс успел уже заметить. Ему казалось, что она одета так не от видимого тщания выглядеть хорошо, а просто оттого, что окружена только хорошими вещами, и ей нужно поэтому лишь очень небольшое напряжение вкуса, чтобы не выглядеть плохо.

Вкус же у нее был как раз тот особенный, французский, которому завидовала Нинка.

Они вышли на крыльцо, спустились в сад, пошли по аллее к калитке.

Дом четы Пупкиных – не Пупкиных, конечно, но фамилия их Феликса не интересовала – находился неподалеку от Елисейских Полей. Снаружи в этом трехэтажном доме не было ничего помпезного. Вился по фасаду багряный плющ, тихо светились высокие окна с французскими балконами… Пупкины освоили этот дом на свой лад только изнутри, а внешним своим обликом он не мешал Парижу. Он ясно и просто смотрел на мир из глубины сада и казался большим и спокойным животным, которое не виновато ведь в том, что ему попались глупые хозяева.

– Вообще-то я без машины, – сказал Феликс. – Я вино как раз пил, когда вы позвонили, – добавил он, словно оправдываясь.

Он не оправдывался никогда и ни перед кем, но оправдание перед Марией не казалось ему унизительным. Да это и не оправдание было – что-то совсем другое. И непредставимо, что она может кого бы то ни было унизить.

– Но не обязательно ехать на машине, – сказала она. – Мы можем пойти пешком. Мой дом здесь недалеко, а вы ведь говорили, что живете поблизости от меня?

– Да, – кивнул Феликс. – Конечно, можно пешком.

– Мой папа любил пешие прогулки, – сказала Мария, выходя за калитку сада. – Когда он был жив, а я была маленькая, то мы гуляли вместе очень много. А теперь я почти не делаю этого, потому что просто так гулять не умею.

– Что значит просто так?

– Это значит, что мне всегда необходима цель прогулки. Например, я иду в буланжери или что-то еще. Это не очень хорошо, иметь такое свойство, но что поделаешь, если оно есть от природы.

– Почему же? – пожал плечами Феликс. – Целеустремленность – не такая уж плохая вещь.

– Но у меня нет целеустремленности. Есть только вот это глуповатое свойство, о котором я вам сказала.

«Сколько ей лет?» – подумал Феликс.

Это было непонятно. Она еще не вошла в тот возраст, когда время уже заметно ловит женщину в сеть морщин. Во всяком случае, морщин у нее на лице не было, хотя и молодой она тоже не выглядела.

– Нелегко вам, наверное, с этой Катюшей, – заметил Феликс.

– Что значит нелегко?

– Сдерживаться нелегко, я думаю.

– А!.. – Она улыбнулась. – Нет, нисколько. Ведь это ребенок.

– Довольно противный.

– Но все равно ребенок. В ней ничего еще не устоялось и все еще может измениться с точностью до наоборот. Да-да, – кивнула она, заметив, что по лицу Феликса скользнуло недоверчивое выражение. – Это известно не только из обычного житейского, но даже из научного опыта. Ребенок растет, его организм меняется – гормональный состав его организма, – и от этого с ним могут произойти самые неожиданные метаморфозы. Это ведь одна из причин того, что к невзрослым преступникам суд относится иначе, чем ко взрослым. Они могут полностью перемениться еще, и надо дать им такой шанс.

– Может, и так, – пожал плечами Феликс. – Только с Катюшей этой вряд ли метаморфоза произойдет. Там же сейчас уже все понятно. На мамашу ее достаточно посмотреть. От осинки не родятся апельсинки.

– Апельсинки от осинки? – Мария засмеялась. – Как трогательно вы сказали!

– Разве? – удивился Феликс.

А ему-то показалось, что он сказал пошлость, и из-за этого стало даже неудобно перед Марией.

– Ну конечно. – Она кивнула, глядя на него серьезными, светлыми, почти невидимыми глазами. – В отношении Лены вы, вероятно, правы. Но объяснять что-либо Кате все-таки не совсем бессмысленно. А значит, надо это делать. Хотя я и согласна с вами, Феликс: иногда мне хочется бросить уроки в этом доме. Если бы я не взяла на себя определенные обязательства, то сделала бы это.

– Да!.. – вдруг вспомнил он. – А какое неприличное выражение получится, если не произносить «у» открытым звуком?

– «У»? – Она уже забыла. Но тут же вспомнила и засмеялась: – Но в самом деле неприличное! Получится: «Спасибо, прекрасная задница» – вот что.

А Феликс-то думал, что ее смущают такие выражения. Думал, она, произнося их, краснеет, как гимназистка. Глупо было думать так про нее. Он вспомнил, каким твердым был у нее голос, когда она требовала, чтобы Катюша называла ее на «вы». Она была особенный орешек, что и говорить.

Они медленно шли вдоль берега Сены. Он уже шел сегодня этим маршрутом в одиночестве, и ему было хорошо. А сейчас он шел с Марией, и ему было хорошо тоже. Нет, не тоже – по-другому. Феликс с удивлением это понял.

Он наперечет знал все чувства, которые могут вызывать у него малознакомые люди. Это был неширокий диапазон – от настороженности до равнодушия. Но Мария не умещалась в этом диапазоне. Так же, как Париж не умещался в диапазоне местностей, которые были известны Феликсу до сих пор.

Эта догадка о сходстве Марии и Парижа показалась ему такой неожиданной, что он чуть не споткнулся. Но выправился и пошел рядом с Марией дальше, украдкой ее разглядывая.

В ней было что-то из его детства, но что именно, понять он не мог. А раз он чего-то не понимал в человеке, то можно было считать, что этот человек все-таки вызывает у него настороженность. Ему было как-то спокойнее считать это про Марию.

– Холодно вам? – заметил Феликс.

Сумерки быстро сменились глубокой вечерней темнотой. То есть не темнотой, конечно, огни ведь сияли повсюду. Но если настоящая темнота все-таки не могла существовать в рождественском Париже, то река дышала сыростью настоящей, промозглой.

– Да, немного замерзла, – кивнула Мария.

– Зайдем куда-нибудь?

– Пожалуй. Я выпила бы вина. Можно наскоро, у контуара.

– Зачем же наскоро? Посидим, пока вы согреетесь.

– Спасибо.

– Мерси боку?

Она рассмеялась.

Глава 15

Феликс и не знал, что в рождественские дни вымирают не только автомастерские, но едва ли не все кафе в Париже. Брассри, которое они с трудом отыскали, было из самых простых. Но эти, простые, как раз и нравились ему особенно: парижская простота отличалась от всего, что Феликс до сих пор связывал в своем сознании с этим словом.

Смешанный запах вина, пива и кофе витал над контуаром неотчетливо, как эхо. На табурете у контуара сидела женщина с испитым лицом. Пила она при этом, как ни странно, только кофе и вела с хозяином беседу, которая со стороны казалась светской.

Феликс уже знал, как называется состояние, в котором пребывает эта женщина, хотя и не мог точно перевести на русский его название. Впрочем, это понятие вряд ли и переводилось на какой бы то ни было язык: chez-soi – «у себя».

Всем, кто собрался этим вечером в брассри на берегу Сены, хорошо было в таком вот «у себя». Феликс сразу это почувствовал, и тоска легонько кольнула его в сердце.

Они с Марией прошли в дальний маленький зал – там как раз освободились места за столиком возле большого зеркала. Ступеньки, какие-то неожиданные полустенки, старые тускловатые зеркала – все это заманчиво усложняло пространство.

– Вы хотите поужинать? – спросила Мария.

– Нет. Просто выпью.

– Я тоже.

Подошел гарсон, и Мария попросила принести «маленькое вино». Феликс не понял, что это такое, но спрашивать не стал. Она объяснила сама:

– Это будет вино из хозяйского погреба. Такое есть во многих простых кафе. Оно тоже очень простое, не слишком выдержанное, но вкус всегда отличный. Вы не против, что я его заказала? – спохватилась она.

– Не против.

Он подумал, что «немаленькое» вино для нее дорого, наверное. Много ли заработаешь, давая уроки ленивым Катюшам?

Гарсон принес кувшинчик, к нему сыр на круглой доске.

– Вы не обиделись, что я договорилась о новой работе для вас в рождественские каникулы? – спросила Мария.

– Наоборот – спасибо. Работа нужна. А праздники я все равно не праздную.

– Но почему?

Он промолчал. Ему не хотелось это объяснять.

– А вот вы почему в праздники работаете? – спросил он вместо ответа.

– Вы имеете в виду мой урок для Кати? Но для меня это не очень работа, – ответила Мария.

– Вы же сказали, что взяли на себя обязательства.

– Да, конечно. Но это не обязательства работы. Просто я пообещала одной своей знакомой, русской, что позанимаюсь с ее правнучкой. Ее внук – то есть не внук, а племянник-внук, такой же, как для меня Нина, – купил в Париже дом, переехал сюда с семьей. И Валентину Васильевну ужаснуло то, что она увидела. Сама она живет здесь с войны: ее угнали в Германию из русской деревни, она была тогда совсем девочка, а потом попала во Францию. И вот она впервые увидела сейчас этого племянника-внука, и это показалось ей очень горько. Особенно его семья. Впрочем, вы сами видели. И она попросила меня позаниматься французским с Катей. Валентина Васильевна была так сильно расстроена, что я не могла ей отказать. Так что для меня это не очень работа, – повторила Мария. И, всмотревшись в лицо Феликса, добавила: – Я не являюсь несчастной и бедной, Феликс. Ведь вам показалось именно так, да? Я скорее то, что можно посчитать бездельницей – не очень богатой, но вполне обеспеченной. Рантье. После родителей остались деньги в банке, и я могу жить на эти проценты так, как хочу. Я не хочу много, – улыбнулась она.

– Меня это вообще-то не касается, – пожал плечами Феликс.

За полгода своей жизни в Париже он успел заметить, что французы не имеют обыкновения разговаривать о своих денежных делах. Расспросы на эту тему выглядели более неприлично, чем расспросы о том, как у них происходит секс. Феликс был знаком с немногими французами, да и то очень поверхностно, но ему казалось, что это именно так. Получается, не так?

Мария смотрела на него прямым и ясным взглядом, и у него не было ощущения, что ее раздражает или хотя бы смущает этот разговор.

– А вы, Феликс? – спросила она.

Он вздрогнул.

– Что – я?

Она заметила, как он вздрогнул, и сказала поспешно:

– Я только хотела спросить, почему вы приехали во Францию. Мне показалось сегодня, когда мы шли вдоль Сены, что вам нравится Париж, и поэтому я захотела спросить, надолго ли вы приехали. Но это, конечно, не обязательно отвечать.

Она замолчала. Она все-таки смутилась – так, как смущается тактичный и воспитанный человек, поняв, что позволил себе излишнюю интимность в разговоре со случайным знакомым.

Эта догадка почему-то показалась ему неприятной. Вот эта, о несущественности для Марии общения с ним.

Он не знал, как разговаривать с этой женщиной на уровне несущественности.

– Если можно, я отвечать не буду, – сказал он наконец.

– Да-да, конечно, – поспешно проговорила Мария.

Неловкость опустилась на них сразу, как низкое дождевое облако. Феликсу стало жаль простоты и доверительности, которая возникла было между ними незаметным образом и вдруг исчезла так мгновенно и грубо.

Но не мог же он объяснить ей все от начала до конца. Не мог!

Урал оказался широким и суровым.

То есть не горы такими оказались, а что-то другое, чем и был Урал. Феликс почувствовал это через месяц после того, как они сюда приехали.

Оказалось, что дом, о котором ему говорила мама, уже куплен. Он стоял в деревне Унгур, на реке Каме, недалеко от города Перми. Настоящий деревенский дом из огромных бревен; это Феликсу понравилось.

Но все остальное не понравилось ему нисколько. А больше всего – мамин Николай, про которого она упорно говорила «наш Коля». Конечно, он почти не мешал Феликсу, хотя бы потому, что не обращал на него внимания. Это было вообще-то хорошо, но при таком своем равнодушии Николай был очень нервный. Может, это называлось как-нибудь по-другому, но Феликс не находил другого слова.

Нервность, то есть беспокойство, которое живет внутри у человека постоянно, – это подходило к Николаю очень. Он был похож на слишком сильно натянутую струну, и Феликсу все время казалось, что эта струна вот-вот лопнет.

Это ощущение усиливалось от того, что Николай постоянно кашлял – глухо, резко.

– Я живу здесь с Колей, как Лара с доктором Живаго! – говорила мама. И объясняла Феликсу: – Есть такой роман «Доктор Живаго», ты уже можешь его почитать. Я тебе его куплю, когда в Перьмь поеду. – Она стала говорить по-здешнему, «Перьмь». – Да, мы совсем как Живаго и Лара! Кругом война, вражда, а нам здесь, в уральской деревне, так хорошо, так любовно. И девочка у них там была такая веселая, Катенька…

– Я не Катенька, – мрачно возражал Феликс. – И войны никакой нету.

Настроение у него портилось с каждым днем все больше. В доме было сыро и неуютно. Мама сказала, это оттого, что в нем долго никто не жил, а когда они обживутся, то и дом станет родной. Но они прожили здесь уже целый июнь, довольно теплый, а дом все никак не просыхал и тем более не становился родным.

Да Феликс этого и не хотел вообще-то. Зачем? Он ждал, когда наконец кончится лето и они вернутся в Москву. К тому же он терпеть не мог парное молоко, которым его два раза в день поила мама. Она говорила, что непременно научится доить корову и тогда сразу купит свою. Но пока училась, то брала молоко для Феликса и для Николая в соседнем доме, стоявшем довольно далеко от того дома, в котором поселились они.

– Хата с краю? – усмехнулся Николай, когда впервые увидел этот их дом. – И правильно.

Нелюдим он был так, что от этого даже не по себе становилось. Феликс и сам любил посидеть один: можно было читать, или что-нибудь конструировать, или просто думать. Но все же он, конечно, быстро перезнакомился со всеми деревенскими пацанами. И когда те впервые заскочили вслед за ним в дом – не то чтобы в гости, а просто за компанию, дожидаясь, пока Феликс возьмет свой альбом с марками, которые хотел им показать, – то Николай, сидевший за столом, встал и молча вышел в соседнюю комнату. А вечером мама сказала Феликсу:

– Филенька, не надо приводить сюда мальчишек, ладно?

– Почему? – не понял он. – Они же недолго были. И не орали.

– Просто… Ну, наш Коля любит уединение. Понимаешь, ему многое пришлось пережить, и теперь он хочет остаться наедине с собой. Это важно для его внутреннего мира. Ты позже поймешь, когда вырастешь. И потом, ему надо иметь возможность помолиться в любую минуту, когда этого потребует его душа.

Молился Николай действительно много. Только как-то странно: молча сидел перед иконами. Но, может, это так и надо было делать? Феликс не знал. Ни бабушка с дедушкой, ни мама никогда не молились и его не заставляли, хотя при рождении его крестили.

– Ладно, не буду мальчишек приводить, – пожал плечами он. – Мы лучше на Каму будем ходить.

– Плавай осторожно, – сказала мама.

Она сказала это совершенно спокойно, и, наверное, это было хорошо. Но словно острое колесико провернулось у Феликса в сердце от такого ее спокойствия. Он вспомнил, как бабушка водила его в бассейн, и, хотя малышню учили плавать на самой маленькой глубине, она ужасно волновалась и все время тренировки сидела в первом ряду пластмассовых зрительских кресел, наблюдая за каждым движением Феликса даже внимательнее, чем тренер.

А на Каме глубина вообще-то порядочная, совсем не как в бассейне, и вода холодная… Но, может, так и надо, что мама из-за этого не волнуется? Ведь плавает он отлично.

На реке он проводил теперь целые дни. Не потому, что сильно заботился о Николаевых молитвах, а просто… Не хотелось домой, и все.

Мальчишки лежали на песке у воды и поочередно рассказывали всякие истории. Не страшные, а интересные. Какой смысл рассказывать страшные, когда светит яркое солнце и от серебряных блесток, бегущих по воде, рябит в глазах? Все равно никто не испугается.

Феликс ничего не рассказывал. Настроение у него было подавленное, несмотря даже на солнце и серебряную воду. Он представлял, как по двору в Трехпрудном кружатся сейчас охапки тополиного пуха, и ему хотелось плакать. Но он не плакал, конечно.

– А тут один раз утопленницу выловили, – сказал самый старший из мальчишек, Тимка. – Помните?

Оказалось, что это случилось недавно; все помнили.

– Почти не распухла еще. – Тимка стал рассказывать Феликсу, единственному, кто не знал эту историю. – Волосы белые, длинные. А в волосах заколка запуталась, с блескучими такими камушками. Я потихоньку выпутал, пока менты не приехали, и скрал.

– Зачем? – оторопело спросил Феликс.

– Думал, может, камушки драгоценные. А мамка сказала, стекляшки. Я тогда сеструхе ту заколку отдал.

– И что? – судорожно сглотнув, спросил Феликс.

– Что – что? – не понял Тимка.

– Носит?

– Конечно. – Тимка недоуменно посмотрел на Феликса. – Она все блестящее любит. Бабы – они ж как сороки!

Все засмеялись.

Феликс не представлял, как можно даже просто в руки взять заколку, выпутанную из волос мертвой женщины. Но было очевидно, что для любого из мальчишек это не имеет никакого значения.

Какая-то другая здесь была жизнь. Тогда-то и пришли Феликсу в голову эти странные слова: широкая и суровая.

Он встал с теплого песка и пошел в реку. После истории про утопленницу ему вообще-то совсем не хотелось купаться, но именно поэтому он и пошел. А еще потому, что не мог оставаться с мальчишками. Из-за того, что он не посмеялся вместе с ними над бабами, которые как сороки, они смотрели на него теперь настороженно.

Феликс уже привык, что вода в Каме совсем не такая, как в озере Сенеж, куда они с дедушкой и бабушкой ездили летом в санаторий. В Сенеже вода была теплая. Теперь он понимал, почему бабушка говорила про ту воду, что она как парное молоко; он ведь раньше пил молоко только из магазина.

А здесь, в Каме, ни бабушка, ни, может, даже дедушка купаться вообще, наверное, не смогли бы.

Феликс знал, что надо не входить в эту обжигающе-холодную воду постепенно, а нырнуть в нее сразу, чтобы сразу же к ней и привыкнуть.

Так он и сделал – нырнул, вынырнул и поплыл прочь от берега. И хотя широкие гребки руками, рывки всем телом требовали немалых усилий, но, и совершая эти усилия, он продолжал обдумывать историю, которую только что услышал от Тимки.

Он не понимал, почему эта история удивила только его одного, а все мальчишки слушали так, будто в ней нет ничего особенного.

Он плыл и думал об этом. И не заметил, как холод сделался каким-то… Кружащим, вот каким. Он вихрился вокруг лодыжек, коленей, пояса, плеч… Потом эти вихри холода стиснули Феликсу шею. Он вскрикнул, рванулся вверх, как будто был дельфином и мог выпрыгнуть из воды.

Но выпрыгнуть не получилось, конечно. Вместо этого Феликс почувствовал, что его тянет вниз, в глубину. Он дернулся, и ему удалось оглянуться. Никогда он не заплывал так далеко! Мальчишки на берегу казались совсем маленькими. Они лежали на песке и не обращали на Феликса никакого внимания.

Он закричал. И сразу же вода ударила ему в лицо. Наверное, от крика он погрузился в воду глубже, совсем немного глубже, но этого оказалось достаточно.

Крик рвался у него из горла теперь уже инстинктивно. И бессмысленно, потому что чем громче он кричал, тем глубже погружался под воду. Через несколько секунд ему уже почти не удавалось выталкивать себя на поверхность. Он продолжал судорожно бить руками и ногами и не понял, в какой момент перестал чувствовать свои движения. Вода потянула его в себя так холодно, так сильно…

Когда Феликс открыл глаза, ему показалось, что он кружится на карусели.

«Может, под водой все так кружится?» – подумал он.

И только потом, медленно, словно бы с неохотой, понял, что он уже не под водой. Вот небо над ним, вот солнце… Только почему-то совсем не греет это солнце – ему холодно, холодно до самого сердца…

– Живой? – услышал он мужской голос. – Ну напугал ты, парень! Куда ж ты полез, раз плавать не умеешь?

Феликс хотел сказать, что умеет плавать, но у него не было сил пошевелить губами. Он прищурился, стараясь, чтобы прекратилось дурацкое круженье в голове, и приподнялся, опираясь локтями о песок.

– Смотри-ка, совсем живой! Молодец.

Теперь Феликс видел и того, кому принадлежал этот голос, который звучал уже весело. Это был высокий широкоплечий парень в линялой военной рубашке без погон. Он стоял у самой воды, за спиной у него лежала вытянутая на песок лодка.

– Тебя как звать? – спросил парень.

Губы у Феликса все еще не шевелились, и язык тоже.

– Феликс, – ответил вместо него Тимка.

– В честь Дзержинского, что ли? – хмыкнул парень.

– Д-де-едушки… – наконец сумел выговорить Феликс.

– Ну, тогда хорошо.

Феликс наконец начал приходить в себя. Это выразилось в том, что он закашлялся, горло сжало спазмами, и изо рта хлынула вода. Вода стояла у него и в носу, и даже, ему казалось, во лбу; весь он был накачан водой.

– Где одежда твоя? Давай-ка я тебя домой отведу, – сказал его спаситель.

Феликс уже понял, что именно этот парень вытащил его из воды и доставил к берегу на своей лодке.

– За лодкой посмотрите, – приказал он мальчишкам.

Потом собрал с песка Феликсову одежду, легко, как котенка, взял его вместе с этой одеждой на руки и пошел к деревне.

– Постерегем, дядь Алексей! – крикнул вслед Тимка.

– Это вы из Москвы приехали? – спросил дядя Алексей по дороге.

– Д-да… – стуча зубами, подтвердил Феликс.

Теперь его начал бить озноб.

– А зачем?

Ответа на этот вопрос Феликс не знал.

К счастью, дядя Алексей, наверное, и не ожидал от него сейчас ответа.

Дойдя до изгороди Феликсова двора, он крикнул:

– Есть кто дома? Хозяина принимайте!

На крыльцо вышла мама. Увидев ее, дядя Алексей оторопел.

– Здрасте… – проговорил он. – Вы хозяйка?

– Филька! – воскликнула мама. – Боже мой, что с тобой?!

– Далеко плавает сынок твой, – ответил вместо Феликса дядя Алексей.

Мама подбежала к нему, хотела взять Феликса у него из рук, но он сказал:

– Давай в дом занесу. Не младенец уже – тяжелый.

Он понес Феликса к дому. Из сарая, стоящего в углу двора, вышел Николай. Он проводил дядю Алексея и маму мрачным взглядом.

– Коля! – со слезами в голосе воскликнула мама. – Посмотри, он же чуть не утонул! Это ужас какой-то! Кто, ну кто тебе разрешил заплывать так далеко? – обратилась она уже к Феликсу.

– Перестань кудахтать, – сказал Николай.

Тон у него был жесткий. Феликс никогда не слышал, чтобы он так разговаривал.

– Вот сюда положите его, пожалуйста, – сказала мама, входя вслед за дядей Алексеем в центральную комнату. – Как это случилось, вы не знаете?

– Да как обычно случается? – пожал плечами дядя Алексей. – Купался, заплыл на глубину. Пацанята и не заметили. Хорошо, я неподалеку рыбачил.

– Спасибо вам! – с чувством сказала мама.

– Скажите… – Дядя Алексей смотрел на нее с таким изумлением, словно она не стояла на полу, а парила под потолком. – Скажите, а в кино я вас не мог видеть? Про мафию кино, я забыл, как называется. Год назад во всех кинотеатрах шло.

– Нет, не могли, – быстро ответила мама. – Я учительница по профессии.

Учительницей была не она, а бабушка. Мама, наверное, просто назвала первую профессию, которая ей вспомнилась.

– Не похожа ты на учительницу, – усмехнулся дядя Алексей.

– А это не твое дело, кто на кого похож.

Николай тоже вошел в дом и, стоя у двери, смотрел оттуда с жестким прищуром.

– Муж твой? – обернувшись к нему и окинув его неторопливым взглядом, поинтересовался дядя Алексей. – Надо же!

– Что?

Прищур Николая стал жестче.

– Да так… – медленно проговорил дядя Алексей. – А ты на меня не щурься. У нас тут не зона.

И, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты.

– Зачем ты с ним так, Коля? – укоризненно сказала мама. – Он же Фильку спас.

– Спас! – Феликсу показалось, что у Николая клацнули зубы. – Теперь, значит, дрочить можно на тебя?

– Коля! – возмутилась мама. – Что ты говоришь? Еще и при ребенке.

Непонятно было, что так взбесило Николая, но струна, которую Феликс всегда чувствовал в нем натянутой, теперь звенела на жестком пределе.

– Какой он ребенок? – хмыкнул Николай. И, в два шага пройдя через комнату, остановился у продавленного дивана, на который дядя Алексей положил Феликса. – А ну встань!

Он не сказал это, даже не крикнул, а проклокотал. Звук шел у него не изо рта, а прямо из горла. Такой звук издавал волк, которого Феликс видел в фильме Би-би-си. Через минуту тот волк впился в горло оленю, которого преследовал.

– Встань, сказал! – тем же клокочущим голосом повторил Николай.

Феликс встал с дивана. От удивления его даже не пошатывало.

Коротко, без замаха Николай ударил его по лицу. Потом еще раз, еще.

– Ко-оля!..

Мама закричала так, что у Феликса зазвенело в ушах. Правда, в них уже и так звенело от полученных пощечин.

Мама бросилась к нему. Николай перехватил ее и отшвырнул в сторону, как собачонку. Все еще крича, она отлетела к стене.

– Не лезь, куда не понимаешь, – сказал он негромко и не глядя не нее. – Хочешь, чтоб тебе в следующий раз его труп принесли?

Мама замолчала мгновенно, словно, отшвырнув ее, Николай нажал на какую-то кнопку и отключил ей голос.

Он еще раз ударил Феликса и процедил, глядя ему прямо в глаза:

– Полезешь куда не надо – пришибу. Понял?

Феликс молчал. Он был так ошеломлен, что язык у него отнялся снова. Как будто он еще раз утонул.

– Понял? – повторил Николай.

И тут Феликса охватила такая ярость, что все побелело у него перед глазами. Никогда его не били, никогда! Да еще вот так, по лицу!

Он вскинул руку повыше и попытался ударить Николая если не в лоб, то хотя бы в грудь. Тот перехватил его руку, сжал запястье. Феликс вскрикнул. Он не заплакал, но слезы брызнули у него из глаз от боли.

Подержав его запястье несколько секунд, Николай ослабил хватку. Но при этом он взял Феликса за шиворот, как щенка, и потащил из комнаты. Он тащил его молча, ничего не объясняя. Феликсу показалось, что он дотащит его вот так до края деревни, а там бросит в глубокую яму – их много было вокруг, раньше здесь добывали соль, и они были для чего-то нужны.

Но Николай только вытащил его из комнаты в сени и втолкнул в чулан. Хлопнула дверь.

– Посиди, подумай, дорога тебе жизнь или нет, – донесся из-за двери голос Николая. – До умного додумаешься – позовешь.

«Лучше сдохну», – стиснув зубы, подумал Феликс.

Он никогда не говорил так раньше – «сдохну». Но теперь все переменилось.

Он еле сдерживал слезы. Это были слезы бессилия. Чтобы не всхлипнуть – не хватало еще Николаю услышать, как он ревет! – Феликс отошел подальше от двери и сел на пол чулана. Прямо над ним было крошечное окошко – даже не окошко, а похожая на бойницу прорезь в бревнах. Она была сделана, чтобы чулан проветривался и не отсыревал.

Феликс сидел на земляном полу и смотрел, как меняется цвет неба в этой узкой бойнице. Вот оно из голубого становится синим, вот синеет еще, делается темным, бархатным…

Он смотрел на небо очень долго, и мысли его не то чтобы успокаивались, но делались холодными и стройными.

«Не навсегда же он меня сюда засунул, – думал он этими своими новыми холодными мыслями. – День подержит, ну, два. Больше она ему все-таки не даст. – Он вспомнил, как мама замолчала, словно выключилась, и замерла у стены, не пытаясь его защитить. Он понял, что теперь может называть ее только «она». – Да, наверное, завтра утром выпустит. Но если сразу убежать, то сразу же и поймают. И деньги… Сколько билет стоит на поезд? Зайцем далеко не уедешь – снимут, вернут ей обратно. Надо подождать. Дня два. Лучше три».

Он стал думать, сколько дней сможет выдержать до побега. Сколько сможет сдерживаться, глядя на нее и на Николая. Он давал себе задание: надо выдержать даже не три дня, а целых пять.

Вдруг Феликс услышал тихие голоса. Он бросился под бойницу, прислушался. Конечно, это как раз их голоса и были, Николая и ее.

– Нина, родная моя, пойми: он мужчина. А мужчина должен уважать силу, иначе жизнь его сломает. Он у тебя и так воспитан, как… Я не в укор тебе, родная, не думай! Я все понимаю: мужчины рядом с пацаном не было, а ты женщина, чудо мое прекрасное, любовь моя… красавица моя…

Николай замолчал, словно задохнулся. Феликс подтащил к бойнице ящик, влез на него. Теперь ему виден был кусочек двора перед стеной дома. На этом кусочке стояли обнявшись она и Николай. Если бы Феликс не был сейчас охвачен отвращением, он подумал бы, что это необыкновенно красиво – то, как они стоят. Николай прижимал ее к себе, целуя, ее руки были вскинуты ему на плечи.

– Любимая… спасла меня… – шептал Николай. – Бог мне тебя послал…

– Коля, Коля… Единственный мой… – Ее голос тоже срывался, был полон незнакомых придыханий. – Я не знаю… Но у меня… У меня все в груди перевернулось, когда я увидела, как ты его…

– Ну хватит уже. – Николай отстранился от нее. – Нина, у него самый возраст поганый. Если его сейчас на место не поставить, он тебе через год-другой на голову сядет. Ты мне поверь.

– Я верю… – прошептала она.

Феликс спрыгнул с ящика. Его била крупная дрожь.

Он никогда не размышлял, что это такое, когда мужчина и женщина любят друг друга, и даже в книжках – про Айвенго, про похитителей бриллиантов – всегда пропускал страницы, на которых это описывалось. И вдруг он увидел это воочию. И как же это оказалось отвратительно! Какие гнусные, какие насквозь фальшивые слова – родная, единственный, Бог послал, чудо мое…

«Не нужны мне ваши чудеса!» – подумал он со злостью.

Но тут желудок его сжался, потом резко вывернулся, и его вырвало прямо на пол от отвращения к этому всему – к любви, к чудесам, к Богу… Он упал на колени, руки его попали в вонючую жижу, и, сотрясаясь от рыданий, липкими ладонями зажимая себе рот, он слышал, как мужчина и женщина за бревенчатой стеной застонали друг у друга в объятиях и, сначала шурша травой, потом стуча ногами по ступенькам крыльца, бросились в дом так, словно их гнала какая-то страшная, непонятная ему сила.

– Феликс…

В голосе Марии отчетливо слышалась тревога. Феликс вздрогнул.

– Да? – Он покрутил головой, прогоняя никчемные видения. – Извините. Крепкое это ваше «маленькое вино» оказалось.

– Вы вспомнили о чем-то тяжелом? Вы побледнели.

Он уже понял, что она не умеет скрывать свои мысли или тревоги. Ее встревожила его бледность, и она об этом сказала.

– Ничего, ничего. – Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривая. Он вообще редко улыбался, а сейчас ему и вовсе этого не хотелось. – Я обещал вас проводить. Пойдемте.

– Вы действительно можете идти? – с той же нескрываемой тревогой спросила она.

– Конечно.

Он улыбнулся уже почти по-человечески.

Подошел гарсон, принялся считать, записывая цифры на бумажной скатерти, которой был застелен стол. Цифры слетали с его карандаша лихо и в каком-то загадочном порядке. Последнюю цифру он обвел кружком. Феликс положил на этот кружок деньги – больше, чем требовала цифра: с чаевыми. Гарсон улыбнулся, благодарно кивнул.

– Но мы не договаривались, что вы меня приглашаете, – с укоризной сказала Мария.

Ее лицо вдруг побледнело, и так заметно, что на этот раз уже Феликс встревожился.

– Что? – спросил он. – О чем вы подумали?

– О том, что русские мужчины считают нужным всегда платить за женщину. У них это разумеется само собой.

– Вам это неприятно?

– Нет. Все равно. Благодарю вас.

Она произнесла это коротко, почти резко. Насколько вообще можно было представить резкость в ее голосе.

Не глядя на него, Мария быстро прошла через зал. Феликс догнал ее уже на улице. Он не понимал, что ее так взволновало. На записную феминистку она вроде бы не похожа.

– Если вам неприятно мое присутствие… – сказал он.

Она быстро обернулась. Слезы блестели в ее глазах. Из-за праздничной иллюминации они казались разноцветными.

– Мария, что с вами?

Феликс почувствовал, что его прошибает дрожь. С ним такого не случалось уже лет десять. Да он вообще забыл, когда волновался так сильно!

– Извините меня, – сказала она. Он слышал, как она старается выровнять свой голос. – Вы здесь совершенно ни при чем. Я… я вспомнила одного человека, одного мужчину, русского, и… Лучше мне было его не вспоминать.

Выровнять голос ей не удалось. Во всех его вздрагивающих тонах звучала такая глубокая, такая пронзительная доверительность, что у Феликса сжалось сердце.

– Ну и не вспоминайте, – сказал он и быстро погладил ее по руке.

Этого, наверное, не надо было делать. Может, это покажется ей фамильярным?

– Я легко чувствую себя с вами. – Она вытерла слезы ладонью. В ее голосе прозвучало удивление. – Ничего, что я так говорю?

– Ничего. Мы можем идти?

– Да-да, пойдемте.

До Марэ дошли в молчании.

– Может быть, вы подниметесь, Феликс? – сказала Мария, когда они остановились возле ее подъезда.

– Почему вы так робко спрашиваете?

Теперь она казалась растерянной. Ее растерянность трогала сердце.

– Потому что не хотела бы вмешиваться в ваши планы.

– У меня нет планов. Для планов я слишком много выпил.

– А я как раз хотела предложить вам выпить еще, – улыбнулась она. – Я не могу понять, отчего моя тревога, и подумала, что, может быть, ее возможно остановить, если выпить еще?

– Может быть, возможно, – с серьезным видом кивнул он. – Во всяком случае, мы попробуем.

Глава 16

Все-таки он чуть-чуть обманул Марию, сказав, что выпил слишком много. Не мог он чересчур опьянеть от хорошего французского вина, хотя бы даже и такого простого, каким Мария считала «маленькое вино» в брассри.

А теперь, когда они пили, сидя у Марии в гостиной, вино и вовсе перестало действовать на него. Феликс был встревожен ее состоянием – растерянностью в ее глазах, следами слез на ее щеках, бледностью ее губ, – а потому не мог расслабиться.

Ему казалось, что надо отвлечь внимание Марии от того, что происходит у нее в душе, но он не знал, как это сделать, не знал, чем может ее отвлечь. Не было в его жизни ничего такого, что стоило бы ее внимания.

– Вы почти не пьете, Феликс, – заметила Мария. – Это плохое вино?

– Да нет, хорошее. Я просто на фотографии отвлекся. – Он кивнул на длинный стол, на котором стояли фотографии в старинных рамках. – Это ваш отец?

Она совсем не была похожа на мужчину с черно-белой фотографии, на которую указал Феликс. У того мужчины не было во взгляде ни растерянности, ни тревоги – у него был твердый взгляд, но в нем была печаль. Феликс никогда не видел людей, в которых твердость соединялась бы с печалью, и это необычное сочетание вызвало у него уважение.

А Мария была похожа на свою маму; ее фотография стояла на столе рядом с отцовской. Только мама приметнее была, конечно. В Марии все было неочевидно, все ускользало, а у ее мамы красота была именно что очевидная: темные длинные волосы, губы той формы, которую называют «лук Амура»…

– Да, это мой папа, – сказала Мария. – Но я на него мало похожа. Скорее, на маму.

– На маму, – согласился Феликс.

Обычно ему бывали неприятны разговоры такого рода, и он всегда их избегал. Но Мария преобразила и это его обыкновение.

Она была как особенное стекло, сквозь которое жизнь видится другим, новым взглядом. Феликс обрадовался, поняв это.

– Впрочем, и на маму я похожа не слишком, – добавила Мария. – Она была человеком не только с яркой внешностью, но и с ярким темпераментом.

– А вы – нет? – улыбнулся Феликс.

– Конечно, нет, вы же видите. Мама была человеком простых и ясных мнений, папа – сложных и ясных мнений. А из меня получилось что-то аморфное. Но это не слишком интересно, – спохватилась она. И улыбнулась, вспомнив: – Когда я пыталась пересказать какие-нибудь свои неочевидные размышления Нине, она еле сдерживала свое желание зевнуть. Это было так трогательно! У нее лицо становилось, знаете, как у маленькой собачки, которая едва не скулит от скуки.

– Да уж, Нинка и размышления – это трудно совместить, – кивнул Феликс. – Где она, кстати? Уже переехала?

– А вы не знаете? – удивилась Мария. – Вчера был такой большой сюжет! Ей позвонила Полин Фламель – вы помните, это мама мальчика Жан-Люка? И вот Полин позвонила и сказала, что уже садится в самолет, чтобы лететь в Нью-Йорк, и у нее любовь, и выставка, и возможность новой работы – в общем, пусть Нина сообщит ее маме, чтобы та забрала мальчика к себе. Я не могла представить, что такое вообще бывает, – тихо добавила она.

– Еще и не такое бывает, – жестко усмехнулся Феликс. – И что Нинка?

– Она позвонила бабушке Жан-Люка в Прованс. Та пришла в совершенный ужас, конечно. Но сказала, что немедленно выезжает. И тут Жан-Люк устроил такой скандал! Мы его еле успокоили. Он сказал, что никуда не поедет без Нины, а если его попытаются забрать, то он всех искусает. Они вместе сейчас в квартире Полин, ждут мадам Фламель. Нина – добрая девочка, – улыбнулась Мария. – Это очень понятно, что ребенок к ней привязался.

– Ну… да, – пробормотал Феликс.

Вот это ему уж точно было неинтересно. Вернее, в этом не было для него ничего нового. Что Нинка не только смешная, самоуверенная, ничего не понимающая в людях, но и добрая, это он понял в первые полчаса знакомства с ней. Даже, может, еще до знакомства он это не столько понял, сколько почувствовал: когда амбал, каждым своим движением изображавший крутизну, принес ее в квартиру Мерзляковых – по сути, в проходной двор, – голую и рыдающую, и стал по-хозяйски стягивать с нее свою мотоциклетную куртку, чтобы поскорее смыться.

То, что этот хренов байкер так гнусно обходится с толстенькой, некрасивой, беспомощно всхлипывающей и цепляющейся за него девчонкой, почему-то так разозлило тогда Феликса – видно, легло на собственное взведенное состояние, – что он спустил его с лестницы, выбросив вожделенную куртку ему вслед.

А обо всем, что произошло потом, ему до сих пор неловко было вспоминать. Брак этот… Проще было, конечно, оформить туристическую визу – те же три недели пришлось бы подождать, которые он, скитаясь по знакомым, провел в ожидании документов для поездки к своей так называемой жене. Ну, выиграл пару лишних месяцев житья в Париже. И все равно эти месяцы уже закончились, и он живет здесь нелегально. Впрочем, как едва ли не каждый второй русский живет во Франции.

В общем, ни малейшего смысла тот его поступок не имел. А Феликс ненавидел поступки, которые совершаются без смысла. Он вообще был уверен, что давно уже не способен подобные поступки совершать, и чувствовал досаду оттого, что таким вот идиотским способом предложил Нинке, очень уж тогда растерянной и несчастной, деньги, без которых она не могла уехать во Францию…

Ладно, можно считать, это его благодарность ей за то, что она натолкнула и его самого на мысль бежать именно во Францию. Он тогда находился в таком страшном, таком подавленном состоянии духа, что мыслить самостоятельно просто не мог.

– Феликс… – В голосе Марии послышались тактичные нотки. – Скажите, вы серьезно поссорились с Ниной?

– Я с Нинкой поссорился? – удивился он. – С чего вы взяли?

– Но вы больше не живете вместе… И не праздновали с ней Рождество. И даже не знаете, какие события происходят в ее жизни.

Феликс расхохотался. Впрочем, ему тут же стало стыдно за этот дурацкий хохот.

– Извините, Мария, – сказал он. – С Нинкой я не ссорился. Но мы с ней просто приятели, а не любовники.

Что они все-таки не просто приятели, а официальные супруги, Феликс уточнять не стал. Не обязательно всем на свете знать обо всех глупостях, которые он счел необходимым совершить.

– Как это странно! – покачала головой Мария.

– Что мы не любовники? Ничего странного.

– Мир устроен слишком необъяснимо для меня. – Ее губы дрогнули, как у опечаленного ребенка. Сердце у Феликса сжалось. – Мне кажется, что между людьми образуются какие-то неслучайные отношения, а это оказывается совсем не так. И оказывается еще, что вообще все отношения между людьми выглядят не такими, какими являются по сути. Каждый раз, когда я это осознаю, а такое происходит в последнее время слишком часто, – каждый раз мне стыдно за свою непроницательность. Я не должна так много говорить о себе, и, поверьте, мне это совсем не свойственно, но раз уж я пьяна… – Она допила вино из своего бокала, быстро провела ладонью по лбу, словно пытаясь снять с него что-то. Потом ее рука упала на стол. – Да, раз уж я так сильно пьяна, то все-таки скажу, и тем более что мне так легко с вами… Я чувствую о себе вот что: моя неспособность понимать, распознавать людей – это, видимо, какой-то мой врожденный изъян. Что-то вроде брака в собачьей породе. Форма бесталанности.

– И в чем же вам так сильно не повезло, чтобы вы это про себя решили? В чем она проявилась, ваша бесталанность?

Феликс всматривался в ее взволнованное лицо. Он вдруг понял, чего ему хочется: поцеловать ее. Вряд ли это была страсть, слишком уж несовместима была эта женщина с самим понятием страсти, хотя она, эта прозрачная женщина, безусловно, ему нравилась.

Да, поцеловать ее хотелось точно, чем бы это ни объяснялось.

Он сжал губы – так сильно ему хотелось поцеловать Марию.

Она вдруг рассмеялась.

«Поняла, чего мне хочется? – мелькнуло у него в голове. – Быть такого не может!»

– Что? – спросил он резко, почти грубо.

– Феликс, вы первый русский человек после моего папы, который знает, что бесталанный – это означает неудачливый, а не означает бездарный. Первый!

Что у этой женщины в голове, какие реки там текут, куда – черт ногу сломит!

Феликс растерялся и от растерянности усмехнулся с какой-то самому себе противной злостью.

– Да? – усмехнулся он. – Приятно, когда тебя считают образованным. Особенно если это не имеет ничего общего с действительностью.

– Но почему?

Кажется, Мария опешила от его слов и от этой злой усмешки. Но она все-таки и в самом деле была пьяна, а потому не могла сосредоточиться. Ее сознание плыло так, что это было заметно уже даже физически. Она схватилась рукой за столешницу, чтобы не упасть со стула.

– Потому что я окончил обычное профтехучилище, и даже не в Москве, а в Перми. Теперь называется колледж, но с колледжем это не имеет ничего общего. Я автомеханик.

– Вы говорите так, будто объявляете себя убийцей… – пробормотала Мария. Феликс вздрогнул. – Но совсем не плохо быть механиком, по-моему… А где вы научились реставрировать мебель? – спросила она с пьяным любопытством, вскинув голову, которая уже падала ей на грудь. – Вы делаете это так красиво! Смотреть, как вы работаете, можно бесконечно.

– Всегда можно бесконечно смотреть, как работает другой человек.

– Но не всякий!

– Всякий. На огонь, на воду и на работу другого человека можно смотреть бесконечно. А мебель я реставрировать не учился. Почитал, как это делается, попробовал – получилось.

«Ну что я тут корчу из себя рыцаря Айвенго? – подумал он. – Пьяная, и отлично. Утром ничего не вспомнит. А хоть и вспомнит – до утра я здесь все равно не останусь».

Рука Марии соскользнула с края столешницы. От этого она покачнулась и снова чуть не свалилась на пол. Феликс подхватил ее под локоть. Поднял со стула, притянул к себе. Ее голова качалась, как цветок на легком стебле. Он взял ее за подбородок. Теперь он видел ее лицо прямо перед собою. Губы у нее были все так же бледны, а глаза все так же светлы. Сквозь нее был виден преломленный мир. Феликс наклонился и поцеловал ее наконец.

Это оказалось точно так, как он и предполагал. В ней не было ни капли страсти, к тому же пьяная… Нет, все-таки это было не точно так. Но как, он не понимал. У него было темно в глазах.

«Я давно без секса, – постарался подумать он. – Проститутки не в счет, и тоже ведь довольно давно… Надо было послушаться Хосе, пусть бы познакомил… с кем он там хотел…»

Он старался увести свои мысли в нужную сторону. Но мысли не слушались – они просто улетучивались на все стороны света из его пылающей головы.

– Вы правда не любовник Нины? – спросила Мария, когда Феликс оторвался от ее губ.

– Ну о чем ты думаешь?.. – простонал он. – Правда, правда!..

– Тогда больше ни о чем!

Мария тихо засмеялась. Ее покачивало, хотя он обнимал ее крепко. У нее была хорошая фигура, и все ее округлости точно ложились в его ладони. Он целовал ее уже слишком долго для мужчины, изголодавшегося без секса. Но ему хотелось ее целовать, и жаль было расставаться с ощущением, которое было с этим связано: будто он смотрит сквозь особенное стекло, сквозь магический кристалл, и мир меняется, проясняется перед его глазами… Это ощущение наполняло его таким счастьем, что даже секс становился неважен. Ну, почти неважен.

Все-таки он ее хочет, конечно. Она женственна. Видимо, как все француженки. Когда он обхватил ее талию рукой и прижался к ней животом, то понял, что она еще и сексуальна. Такое быстрое, такое недвусмысленное движение бедрами сделала она ему навстречу, так сильно прижалась к нему, и только низом живота прижалась, а грудью, плечами, наоборот, отстранилась… Ч-черт, зря он думал, что она холодная – какое там!.. Ему следовало понять это про нее раньше, тогда они не потеряли бы столько времени зря. Или это просто потому она стала с ним такая, что выпила? Ладно, какая разница! И неплохо бы заняться с ней сексом прямо здесь, на столе, чтобы не лезть в спальню, не разводить ненужной интимности.

Словно угадав его мысли – если это можно было назвать мыслями, – Мария сделала маленький шажок назад и села на край стола. Хотя почему «словно угадав»? Она вот именно угадывала его мысли, он давно это заметил.

Ее колени были раздвинуты призывно и в то же время застенчиво. В ней совсем не было развратности, потому, наверное, он и ошибся, решив, что она бесстрастна. Когда он раздевал ее теперь, то чувствовал, как страсть разгорается в ней с каждым его движением. Точно так он чувствовал пальцами, ладонями, как оживают под его руками деревянные поверхности, или часовые механизмы, или моторы… Глупо сравнивать женщину с мотором или с деревом. Но ничто не было так дорого его рукам, как те предметы, и теперь вот она…

Сам он раздевался быстро, но когда она помогала ему какими-то робкими движениями – расстегивала его рубашку, отцепляла прядь своих волос, зацепившуюся за пуговицу на его рубашке, – то ему хотелось замереть, и чтобы их было много, этих ее движений, так много, чтобы их хватило на каждую клеточку его тела…

Но он не замер, конечно. Он бросил рубашку на пол и прижал Марию к себе, теперь уже без преград в виде лишней ткани. Он успел еще подумать: вдруг она сейчас потребует от него каких-нибудь слов, которые считаются необходимыми в таких случаях? Но она не потребовала, и он тут же об этом забыл.

Обо всем он забыл.

Он впервые был с женщиной настолько же целомудренной, насколько и свободной в любви. То есть не в любви – в сексе, да, только в сексе, конечно.

Она не сдерживала его ласк и сама не сдерживалась в ласках, но при такой, вполне умелой ее несдержанности Феликсу казалось, что он целует юную девушку и что это происходит первый раз в ее жизни.

Мария сидела на краю стола, он стоял перед нею, ее ноги обнимали его бедра, и тела их были уже слиты больше, чем одним лишь объятием, но при этом она все еще продолжала распалять его ласками: то наклонялась и касалась губами его груди, то проводила по ней языком, и он чувствовал, как волосы у него на груди становятся от этого влажными, и это взводило его так – почему-то именно это, – что он вздрагивал и стонал, как от боли. А то она делала неуловимое волнообразное движение, и он чувствовал, как при этом она сжимает его у себя внутри, и тут же отпускает, и снова, снова…

Феликс зарычал каким-то, наверное, совершенно диким образом, придавил ладонями ее плечи, Мария упала спиной на стол, он навалился на нее сверху, покатились по столу бокалы, которые они, оказывается, забыли убрать… Черт знает что с ним творилось! Стол ходил ходуном, и Мария вскрикивала под его изнемогающим от желания телом. Да какое ж тут может оставаться желание, когда вот он, весь в ней, она уже его, уже удовлетворены все желания, но тогда что же с ним происходит, что же?..

Он ткнулся лбом в ее плечо, захрипел; его сотрясали конвульсии, как перед смертью. И готов он был умереть сейчас, в том состоянии боли и восторга, которое его охватило!

Все, что мучило его последние полгода, что превращало его жизнь в ад, не давало смотреть на мир днем и спать ночью, – все вырвалось из него, изверглось и растворилось в теле этой женщины! Он был чист и счастлив, как в раннем детстве, и не понимал только одного: каким образом такая простая, нисколько не связанная с детством вещь, как секс, могла вернуть его в то забытое состояние?

Он наконец замолчал, затих. Он прислушивался к своей свободе от горя. Он не знал, надолго ли дана ему эта свобода. Может, исчезнет уже завтрашним утром. Но есть она все-таки, есть, не навсегда она у него отнята! И, значит, он будет еще жить, это еще возможно для него, значит…

И тут ему страшно захотелось спать.

«Ну точно, совсем в детство вернулся, – подумал он лениво. Эта лень тоже была счастьем. – Осталось только, чтобы книжка выпала из рук на одеяло… Густав Эмар…»

Глаза его закрывались сами собою. Он с трудом заставил себя приподнять голову, до сих пор лежащую у Марии на плече. Ага, вот что, оказывается: он засыпает у нее на плече.

– Я сплю, – не открывая глаз, чуть слышно сказала Мария. – Не сердись. Мы можем пойти в кровать?

– Можем.

Он встал, взял ее на руки. Она в самом деле уснула, даже губы приоткрылись. Он вышел в коридор. Ему показалось, что он очень долго идет через лабиринт ее странной квартиры. Он шел как во сне. Мария спала у него на руках. От этого могло разорваться сердце.

В спальне Феликс одной рукой стянул покрывало с кровати. Положил Марию на кровать. Сам лег рядом.

«Не останусь до утра, – подумал он. – Только на минуту… немного посплю… рядом с ней…»

Сознание его выключилось мгновенно, как свет выключается от одного движения рубильника. Он уснул.

Глава 17

Феликс проснулся ночью.

В комнате было темно. Между шторами пробивался уличный свет, но луч его был слишком тонок. Феликс не мог понять, где находится. Когда он две недели жил в квартире Марии, то, конечно, не ночевал в ее спальне, поэтому теперь не узнавал ее.

Он попытался понять, что это за постель, что за комната, что за дом, но прежде чем он успел все это понять, смертная тоска снова тронула его сердце безжалостной рукой.

Она теперь просыпалась раньше других чувств, эта смертная тоска. Она просыпалась даже прежде, чем он успевал открывать глаза по утрам, и никуда уже было от нее не деться – весь день она только усиливалась, а к вечеру становилась такой невыносимой, что хотелось выть и биться головой о стенку, и он даже выл и бился однажды, когда в комнатах у Хосе шла шумная гулянка и он был уверен, что никто его не услышит.

И вот сейчас эта тоска явилась снова. Пот выступил у Феликса на лбу. Он вытер его краем одеяла. И только тут заметил, что в постели не один.

Голова Марии лежала на подушке всего в сантиметре каком-нибудь от его плеча. Как будто она не хотела обременять его своим прикосновением, а потому и не придвинулась на один этот сантиметр ближе.

Его глаза всегда привыкали к темноте быстро, и он уже видел ее черты ясно. Собственно, он видел и не черты даже, а только силуэт, только абрис ее лица, плеч. Этот абрис показался ему завораживающе совершенным.

Феликс вспомнил, что не собирался оставаться до утра. И не только не собирался, но ни в коем случае не хотел здесь оставаться. И почему же сейчас при мысли о том, что придется уйти, ему хочется схватиться за плечо Марии или хотя бы коснуться ее волос, разметавшихся по подушке?

Он накрыл ладонью ее темную прядь и почувствовал, как тонко, как трепетно течет по ней жизнь. И не просто по пряди этой течет, а – через его ладонь, через его тело и сердце… Это был странный, необъяснимый путь жизни; Феликс не понимал, каким образом чувствует его.

И вдруг он понял! Он даже засмеялся от своей догадки – правда, сразу же сжал губы, потому что не хотел разбудить Марию.

Он почувствовал, что ее жизнь течет сквозь него, по тому, как разжалась безжалостная рука, сжимавшая его сердце. Ее жизнь протекла через все, что было у него внутри, и через эту сжимающую руку тоже – и рука бессильно разжалась.

Исчезла безысходность. Исчезла смертная тоска. Холодный пот испарился со лба.

Феликс осторожно водил рукой по подушке – по темным волосам Марии. Он хотел поцеловать ее, но боялся, что она проснется. Он еще не знал, что станет делать дальше, и надо было решить это в одиночестве, пока она спит.

Но вместо размышлений, ведущих к решениям, в голове его потекли воспоминания.

Феликс вбежал в подъезд и сразу бросился под лестницу. Ему казалось, что милиционер, от которого он удрал на Ярославском вокзале, каким-нибудь образом все же выследил его и теперь схватит. Так страшно было не дойти до родного дома каких-нибудь три лестничных пролета, что он решил перестраховаться.

Но терпения у него хватило ненадолго. Он выглянул из-под лестницы. В подъезде было тихо. Только доносились сверху удары молотка, но это не на лестнице стучали, а где-то в квартирах.

Феликс побежал наверх. Он даже лифт не стал ждать. Подумаешь, восьмой этаж! Он добежит быстрее лифта.

«Если дедушка с бабушкой все еще в больнице, – думал он, перепрыгивая через две ступеньки, – то позвоню к тете Ариадне, спрошу, в какой».

Что дедушка и бабушка именно в больнице, он знал почти наверняка. Во-первых, позвонил им, когда добрался до Перми, с железнодорожного вокзала, и никто не поднял трубку. А в-главных…

Феликс был уверен: если бы они были не в больнице, то давно уже приехали бы к нему. Только болезнь могла им помешать. Они никогда не расставались с ним дольше, чем на неделю, и разве стали бы они жить в разлуке с ним так долго, целых два месяца?

Половину этой разлуки он провел в деревне Унгур, а вторую половину в поездах по дороге до Москвы. Вернее, не в поездах, а в электричках: билеты на поезда без документов не продавали, да и выловить в них сбежавшего из дому мальчишку было проще, чем в битком набитых электричках, где точно такие же мальчишки просили милостыню в каждом вагоне, и милиции не было до них никакого дела.

К тете Ариадне звонить не пришлось. Дверь дедушкиной квартиры была приоткрыта. Именно из-за нее доносился стук молотка, который, пока Феликс взбежал на третий этаж, сменился визгом дрели.

«Ремонт делают? – удивленно подумал он. – Но они же не хотели!»

Бабушка боялась ремонта, как, наверное, какая-нибудь средневековая горожанка боялась чумы. Она была уверена, что во время ремонта перебьют всю посуду, изорвут все книги и изменят всю их жизнь до неузнаваемости. Кто произведет такие жуткие разрушения, неужели обыкновенные рабочие – этого бабушка не уточняла. Дедушка посмеивался над ее страхами, но ремонта тоже не затевал.

Феликс распахнул дверь и вошел в квартиру.

На стремянке в прихожей стоял человек в синем новеньком комбинезоне и, держа в руках дрель, штробил стену. Феликса он не заметил и не услышал.

Феликс прошел в гостиную. У него подкашивались ноги.

Он уже понял, что это не ремонт. То есть это ремонт, конечно, но делают его не дедушка с бабушкой.

Гостиная была уже отремонтирована: побелены потолки, переклеены обои. Теперь они были темно-бордовые, в каких-то отвратительных золотых цветах. А вместо знакомых с детства дивана с вышитыми подушками, круглого обеденного стола и, главное, вместо книжных полок всю комнату занимали огромные коробки с какой-то новой мебелью. Бабушка с дедушкой точно не стали бы ее покупать!

– Ты чего тут? А ну, брысь! – услышал Феликс.

Он отпрыгнул в сторону, заметался по комнате. В дверях стоял тот самый рабочий в синем комбинезоне.

– Ты кто такой? – суровым голосом спросил он.

– Я здесь живу, – проговорил Феликс.

У него так перехватило горло, что слова с трудом пробивались сквозь множество преград по дороге.

– Чего это – живу? Ишь, борзый какой! Живет он тут!

– Кто тут живет, Рифат?

В дверях появился еще один человек. Он был одет не в комбинезон, а в обычный костюм. Но почему-то казалось, что этот костюм – чужой. Очень уж нелепо сидел он на квадратном молодом мужчине.

– Кто тут живет? – повторил он.

– Да вот, Петр Прокопыч, пацан, – доложил рабочий. – И как он сюда просочился? У меня же тут мышь не проскочит!

– Пацан?.. – почему-то задумчивым тоном проговорил Петр Прокопыч. И, буровя Феликса маленькими острыми глазами, спросил: – Тебя как звать?

– Феликс. Феликс Ларионов.

– Ага… Вот как, значит. Ну, пошли, Феликс Ларионов, поговорим по-мужски.

При словах о мужском разговоре Феликс сразу представил Николая и вздрогнул. Но понятно было, что никто, кроме этого Петра Прокопыча, не объяснит ему, что происходит. И Феликс пошел за ним в дедушкин кабинет. В бывший дедушкин кабинет…

– Вот что я тебе скажу, пацан, – сказал Петр Прокопыч, по-хозяйски располагаясь в кресле; кабинет был обставлен новой кожаной мебелью. – Права качать я тебе не советую.

– Какие права? – не понял Феликс.

Он спросил это лишь машинально – хотел спросить, где дедушка с бабушкой, а про какие-то там права ему было вообще неинтересно.

– На квартиру права, какие ж еще, – разъяснил Петр Прокопыч. – Квартиру эту я купил в связи со смертью хозяев. Документы, какие положено, все у меня на руках. А что там между вами вышло, кто там родственники, кто внук, это дело не мое. Нет, ты, или кто там еще у тебя имеется, можете, конечно, ежели желаете, в суд подавать. Но не советую. – Последнюю фразу он произнес с отчетливой угрозой. И добавил, вставая: – Так и передай взрослым.

– После чьей смерти? – прошептал Феликс. – Кто умер?

– Ответственные квартиросъемщики, кто еще, – пожал плечами Петр Прокопыч. – Скоропостижно скончались. Даже приватизировать не успели свою жилплощадь, я ее, можно сказать, у государства из рук вырвал. Так что претензий ничьих теперь не принимаю. – Он встал, похрустел плечами, потягиваясь. – И насчет имущества тоже. Что тут ценного было, дворники растащили да менты, пока описывали. А барахло, какое осталось, я на помойку вынес. Время теперь, сам понимаешь, какое. Закон один: кто не успел, тот опоздал. Ну, давай, пацан, давай. Двигай в сторону моря, стуча копытами.

Он дал Феликсу легкий тычок в спину и вышел вслед за ним из кабинета.

Феликс не помнил, как спустился с восьмого этажа вниз, как вышел во двор.

Как это – умерли?.. Почему – умерли?.. Как дедушка и бабушка могли умереть?!

– Да вот же он! – раздался истошный вопль. – Нет, ты глянь только на этого паршивца! Его по всей стране ищут, по всем, можно сказать, просторам, а он тут прохлаждается! Да мне уже ментовка из-за тебя весь двор истоптала!

К Феликсу спешила высокая румяная тетка. Как ее зовут, он не знал. Знал только, что она работает дворничихой в дедушкином дворе.

Подскочив к Феликсу, тетка мертвой хваткой вцепилась ему в воротник.

– А грязный какой! – тем же громовым голосом проорала она. – Вшивый уже небось! Ни тебе в школу, ни тебе чего! Только из дому бегать умеешь, а на мамку тебе насрать, да?

– Зина, Зина, что вы делаете? – из подъезда поспешными шагами вышла тетя Ариадна. – Это же Феликс! Феликса Георгиевича покойного внук. И Виолетты Андреевны.

Тетя Ариадна жила с бабушкой и дедушкой на одной лестничной площадке много лет. Гораздо больше лет, чем было Феликсу.

– Так знаю я, – кивнула дворничиха. – Мне из-за него уже весь мозг вынесли. Участковый ходит, инспекторша несовершеннолетняя ходит. А мне чего, больше делать нечего, как его тут под дверьми караулить?

– Феликс, милый! – Тетя Ариадна обняла его и заплакала. – Такое горе, такое… Пойдем, маленький, пойдем. Тебе вымыться надо, поесть.

Сопровождаемые криками Зины, что всем нравится добренькими быть, Феликс и тетя Ариадна пошли обратно в подъезд.

– Как в сказке они умерли, в один день, – рассказывала тетя Ариадна, когда Феликс, вымытый и завернутый в плед, сидел за столом у нее в кухне. – Но в сказке это красиво звучит, трогательно, а в жизни оказалось так горько… Дедушка сразу, от инфаркта, а бабушку удар хватил. Собственно, тоже сразу. Говорят, пытались реанимировать – их в Первую градскую отвезли, – но не удалось. А я-то думала: что же такое, почему ни Нина, ни ты… Я даже телеграмму Нине послала, по вашему адресу, но она вернулась через неделю, телеграмма. Выбыла Ларионова Н.Ф., не проживает больше. Феликс, бедняжка! Ты ешь, ешь, деточка.

Есть Феликс не мог. Ничего он не мог, даже сопротивляться, когда милиционер, приведенный дворничихой, выводил его из квартиры тети Ариадны.

Глава 18

– Набегался?

Николай стоял посередине главной комнаты и смотрел на Феликса, который остановился в дверях, не входя в дом. Мать, пройдя мимо него, молча плакала теперь у стены. К Феликсу она не подходила. Наверное, считала, что так нужно. Наверное, Николай успел ей внушить, как положено воспитывать мужчину.

Впрочем, это было Феликсу уже неважно. Он не смотрел на мать. Он смотрел только на Николая.

– Еще раз пальцем меня тронешь, бегать не буду, – сказал он наконец. – Убью тебя. Хочешь проверить?

Николай не отводил своих острых, как гвозди, глаз. Феликс тоже смотрел на него в упор. Этот поединок длился недолго.

– Да пошел ты!.. – усмехнулся Николай. – Надо мне тебя проверять, гаденыш. Живи, пока восемнадцать не стукнет. Потом чтоб духу твоего тут не было.

Феликсу завтра исполнялось тринадцать. Жить с Николаем еще пять лет он не собирался.

– Филенька, как же ты мог?.. – всхлипнула мать. – Как ты мог такое натворить?

– А ты вообще заткнись! – прикрикнул на нее Николай. – Сама что натворила, не соображаешь? Хата на Патриках – чужому дяде! Это как? Завтра поеду, попробую… Хоть пожрать приготовь в дорогу. Ну!

Мать быстро вышла из комнаты. Зазвенели кастрюли в сенях, где стояла плита с газовым баллоном.

Когда Феликс шел через сени на улицу, то не посмотрел в ее сторону. Она не обернулась тоже. Что она думала при этом, он не знал.

Никто никогда не знал, что она думает. Теперь ему казалось, что она и сама этого не знала – не могла собрать свои мысли в сколько-нибудь стройный порядок. Да и были ли они у нее? И чувства – были ли? То, что происходило в ее голове и в сердце, называлось как-то иначе.

Феликс сидел на берегу Камы, недалеко от того места, где чуть не утонул. Смотрел, как бегут по реке бесконечные блестки – серебра, бронзы, стали. Цвет этих речных блесток зависел от того, прячется солнце за тучами или свободно стоит в небе.

Он сидел и думал, что ему делать дальше. Бежать из дому бессмысленно: во-первых, некуда, во-вторых, все равно поймают. Жить дома невозможно.

Феликс еще не знал, что это называется уравнением с двумя неизвестными, но знал, что решить его он пока не может.

– Феликс, здорово! – услышал он.

К берегу причалила лодка. Феликс не заметил ее, потому что был занят только своими мыслями. Из лодки выпрыгнул дядя Алексей.

– Ну как, помирился со своими? – спросил он. – Что ж ты из дому-то бегаешь, а? Думаешь, у мамки с папкой нервы железные?

– Думаю, железные, – усмехнулся Феликс. – И он мне не папка.

– Вон как… Отчим, значит. Обижает тебя?

– Нет.

Феликс сказал правду. То, что исходило от Николая, не называлось обидой. Это было глубокое злобное равнодушие. Как равнодушие может быть злобным, Феликс не знал, но знал, что в Николае оно именно такое.

– Давно он с зоны пришел? – спросил дядя Алексей.

– Месяца три назад, кажется. Или четыре. Я не знаю точно.

– А за что сидел?

Феликс вспомнил, как дедушка кричал про руки, которые по локоть в крови трех человек.

– За убийство, – ответил он.

– Понятно… Заболел он там, наверное? – усмехнулся дядя Алексей. – Или по причине искреннего раскаяния отпустили?

– Мама говорит, у него туберкулез.

– Ничего себе! – Дядя Алексей даже присвистнул. – Что ж она тебя с ним в одном доме держит?

– Ему от свежего воздуха лучше стало. Кровохарканья нет.

– Ладно, забудь, – поморщился дядя Алексей. – Тебе какое дело до его кровохарканья? Бери вон лучше рыбу, поможешь донести.

Только теперь Феликс заметил в его лодке корзину, полную крупной рыбы. Он никогда не видел, чтобы рыба была такая большая и чтобы ее было так много!

– Ого! – воскликнул он. – Это вы сами все поймали?

– Медведь помог, – улыбнулся дядя Алексей.

– Какой медведь? – опешил Феликс.

– Пошли, пошли. Дома расскажу.

Дядя Алексей жил в большом доме, стоящем в самой середине деревенской улицы. Пока чистил рыбу, он рассказал Феликсу, что остался в таких хоромах один после смерти матери, у которой он был единственный сын, да еще родила она его куда как поздно. А деваться ему после увольнения из армии, которое произошло вследствие контузии в Афганистане, было особо некуда, так что пришлось временно пристать к родному берегу. Вот поправит здоровье, там видно будет, куда дальше податься.

– Пристроиться можно, конечно, – говорил он, ловко выдергивая жабры и счищая с рыбы чешую. – Охранником или еще кем-нибудь в этом духе. Только какой смысл? Было б мне лет пятьдесят, тогда еще понятно. И то не очень. Но мне ж тридцати еще нету! И все-таки я офицером был. Надо что-то для души искать, так я считаю. Тем более семеро у меня по лавкам не плачут, деньги мне не сказать чтоб особо были нужны. Во всяком случае, не любой ценой. В общем, думаю пока.

– А как вам медведь помог? – напомнил Феликс.

Слушая дядю Алексея, он на время забыл обо всех своих несчастьях.

– А!.. – улыбнулся тот. – Да это просто байка вообще-то. Ну, или легенда. Про хранителей Пармы. Не слыхал еще?

– Не-а…

Феликс чувствовал такое любопытство, какое, он думал, не будет чувствовать уже никогда.

Дядя Алексей плеснул себе на руки воды из ковшика, вытер их ветхой тряпкой и снял с полки растрепанную книжку.

– Вот, – сказал он. – В библиотеке взял. У нас тут, между прочим, библиотека неплохая. Ты не записан еще?

Феликс читал с тех пор, с каких вообще себя помнил. Бабушка говорила, что он научился читать ровно в два с половиной года. В восемь лет он прочитал «Петра Первого» Алексея Толстого, и, побеседовав с ним о прочитанном, дедушка с удивлением рассказывал бабушке, что ребенок понял в этом романе абсолютно все. Или, во всяком случае, правильно открыл себе дорогу к дальнейшему пониманию; так дедушка сказал.

Феликс уговаривал себя не скучать без книг здесь, в деревне. Ведь это ненадолго, думал он, ведь к осени они вернутся домой. И все равно скучал, конечно. Особенно по дедушкиным книгам – по энциклопедии Брокгауза и Ефрона, которую интересно было читать из-за «ятей» и «еров», да и вообще интересно было читать.

Сегодня, ненадолго войдя в дом матери и Николая, Феликс успел заметить, что обстановка там переменилась: появилась мебель, которая стояла в их с матерью московской квартире. Ее наконец доставили на новое место жительства. Контейнером, наверное, ну да, пока он добирался от Перми до Москвы, то видел, как везут по железной дороге такие контейнеры. Но дедушкины книги…

«А барахло, какое осталось, я на помойку вынес», – вспомнил Феликс.

Книги квадратный Петр Прокопыч наверняка посчитал именно барахлом.

– Я запишусь в библиотеку, – судорожно сглотнув, сказал Феликс.

– Ну вот, смотри. – Дядя Алексей открыл книгу. – Я ее с детства помню, тут и фамилия моя есть в формуляре. Леша Вдовиченков, пятый «А» класс. Вот – «Хранители Пармы».

Феликс взял книгу и погрузился в чтение. Даже про рыбу он позабыл, хотя вообще-то был голодный.

Булькала вода в большой кастрюле, шкворчало на сковородке масло… Феликс читал. Он набросился на эту книгу, как изголодавшийся путник мог бы наброситься на долгожданную пищу.

Оказалось, что хранители Пармы – это духи-помощники, которых придумали древние племена, жившие в этих местах. Или не придумали? Может, эти духи жили здесь в те времена тоже? В книге было написано, что их тысячи – больше, чем японских нэцке. Они приносили удачу, здоровье, победу, защиту от злых чар, от злых людей, от злых духов. Их изображения делали из металла; фотографии этих изображений приводились в книге.

Амулет с медведем, про которого говорил дядя Алексей, был сфотографирован первым, потому что это был главный дух древних племен, он приносил удачу и изобилие.

Еще была пантера в круге. Получается, здесь жили настоящие пантеры? Это было так интересно, что у Феликса даже нос зачесался!

Еще – птицевидный идол, он сторожил небо и ловил души, принося удачу в охоте и в битвах.

Еще – богиня с тремя головами, и летучая мышь с человеческим лицом на груди, и крылатая богиня на коне с орлом за плечами… Они следили за равновесием в природе, возвращали в тело отлетающие души больных и выполняли всякую другую работу, о существовании которой Феликс прежде даже не подозревал и которая казалась ему теперь необыкновенно важной.

Он не заметил, как за окном сгустились сумерки.

– Феликс… – Дядя Алексей осторожно тронул его за плечо. – Поешь, а? Я уху сварил. А книжку можешь домой взять. Пойдешь в библиотеку записываться – вернешь за меня.

Слово «домой» прозвучало как выстрел. Феликс закрыл книжку. Наверное, у него переменилось лицо, потому что дядя Алексей встревоженно спросил:

– Что не так? – И тут же догадался: – Домой не хочешь? Ну так оставайся.

Он сказал это так просто, без размышлений, как будто такая возможность разумелась сама собою, как будто это давно было принято между ними.

«Вы правду говорите?» – хотел спросить Феликс.

И не стал спрашивать. Невозможно было представить, чтобы этот человек стал говорить неправду.

– Пойдем уху есть, – сказал дядя Алексей. – Ты такой не пробовал. Рыба-то свежая совсем, а я еще и секрет знаю, как варить.

Они съели уху, в самом деле необыкновенно вкусную, потом жареную рыбу с варенной в мундирах картошкой.

Когда пили чай, дверь без стука отворилась, и в комнату вошел Николай.

– Пошли, – не здороваясь с дядей Алексеем, сказал он Феликсу. – Я еще бегать тут за тобой должен!

– Ничего ты мне не должен, – сказал Феликс. – И я тебе тоже.

Он не только не встал, но даже кружку с чаем на стол не поставил. Что-то происходило с ним, когда он видел Николая. Какое-то важное изменение, объяснить которого он не мог, но чувствовал в себе зло и ясно.

– Сильным себя почувствовал? – усмехнулся Николай. – А зря!

С этими словами он схватил Феликса за шиворот – как в тот день, когда тащил его в чулан, – и рванул вверх, заставляя встать.

Но сделать это ему не удалось. Феликс не успел заметить, что произошло, – увидел только, как Николай перелетел через всю комнату и ударился спиной о стенку. Совсем как мать в тот день, когда Феликс чуть не утонул и Николай внушал ему, что надо дорожить жизнью.

Горячий чай из опрокинувшейся кружки лился Феликсу на ноги. Но он не замечал этого.

– Чтобы я тебя больше возле него не видел, – сказал дядя Алексей. Его голос звучал совершенно спокойно. Может, даже слишком спокойно. – Если что-то ему от тебя понадобится, он тебе сам скажет.

Николай вскочил с пола. Все его тело превратилось в стальную пружину. Или нет – весь он превратился в волка, того самого, который вот-вот вцепится своей жертве в горло.

– Ах ты падла… – проговорил он волчьим клокочущим звуком.

Но дядя Алексей себя волчьей жертвой явно не считал. Что именно он сделал, Феликс снова не понял в точности. Он словно бы перехватил Николая в его прыжке и опять отбросил к стене. После этого дядя Алексей подошел к Николаю, рывком поднял его на ноги и процедил:

– На зону потянуло? Так я тебе помогу побыстрей добраться. – Он коротко стукнул Николая спиной о бревенчатую стену и повторил: – Чтоб я тебя больше возле него не видел. Усвоил? Или еще раз объяснить?

Все эти действия давались ему как будто бы без усилия. А может, он просто умел совершать усилия незаметно для окружающих.

В доме было тепло. Когда возился с рыбой, дядя Алексей снял рубашку и остался в майке. Феликс только теперь заметил, как играют мускулы у него на руках, на спине. Он вспомнил, как дядя Алексей говорил, что служил в Афганистане, и подумал, что надо будет расспросить, кем он там был.

Он знал, что у него будет сколько угодно времени для того, чтобы обо всем расспросить, и никакой Николай ему в этом не помешает.

– Пусть мать зайдет, – сказал дядя Алексей, вытаскивая Николая из комнаты. – С ней поговорю.

– Пожалеешь… – прохрипел Николай и тут же зашелся яростным кашлем.

– Обо мне не беспокойся. Свое здоровье побереги, – напутствовал дядя Алексей, выталкивая его в сени.

Хлопнула дверь в сенях. Феликс увидел в окно, как Николай вылетел из дома на крыльцо и скатился по ступенькам. Дядя Алексей вернулся в комнату. Лицо у него было расстроенное.

– Нехорошо вышло, – сказал он.

– Все хорошо, – зло усмехнулся Феликс. – Он по-другому не понимает.

– Он-то не понимает, а вот ты должен по-другому понимать, – неожиданно жестко отрубил дядя Алексей. – Думаешь, сила все решает?

– Я не знаю… – растерянно пробормотал Феликс.

Вообще-то он именно так и думал. В последнее время все события его жизни доказывали, что прав сильнейший.

– Ну так знай! – Голос дяди Алексея звучал резко, почти зло. – Я этой силы за свою жизнь столько навидался, что кино про нее могу снимать. Со всех сторон ее разглядел – какая она, кому дается, чем оборачивается. Обман это, Феликс.

– Что – обман?

– Что силой взять можно, то и обман. Нет, мелочи какие-нибудь, те и правда силой возьмешь. Но вот что в жизни главное… К тому другой подход нужен.

– А какой?

Феликс почувствовал, что в нем снова вспыхивает жгучий интерес. Загадка эта – что в жизни главнее силы – будоражила его чрезвычайно!

– Если б я знал! – Дядя Алексей улыбнулся. Жесткое выражение исчезло из его глаз, растворилось без следа. – Видишь, сам пока не разобрался. Может, ты и раньше, чем я, поймешь. Смотри, расскажи тогда! – засмеялся он.

– Сразу расскажу! – горячо пообещал Феликс. – Я побыстрее постараюсь.

Феликс улыбнулся в темноте.

«Обманул я Лешу, – подумал он. – Двадцать лет прошло, а сказать мне ему так и нечего».

Он с удивлением отметил, что думает об этом без привычной горечи.

Мария коротко вздохнула, будто всхлипнула. Феликс отнял ладонь от ее волос, лежащих на подушке, и коснулся ее щеки.

Щека у нее была такая, что он испуганно замер. У него-то руки жестче рашпиля! Как он забыл вчера об этом? Может, Марии больно было, когда он вел своими грубыми ладонями по ее нежным, как цветочные лепестки, плечам, груди, шее…

Феликс смутился от того, что ему пришло в голову подобное сравнение. Цветочные лепестки… Он смутился и сразу же насторожился.

Что-то не то он думает о Марии. Что-то такое, для чего нет никаких реальных оснований. Слишком странные ожидания связываются с нею в его сознании. Хватается за нее, как утопающий за соломинку. А она не соломинка, она нормальная женщина, даже более чем…

Стоило Феликсу вспомнить, какая она была с ним вчера, и желание вспыхнуло у него между ног, и сразу же взлетело вверх, к груди, и сердце от этого забилось в бешеном ритме. Что ж, по крайней мере сейчас-то понятно, от чего этот сердечный бой – вон как одеяло приподнялось над животом. И не стоит объяснять себе все это какими-то чересчур сложными причинами. И расслабляться от удара в голову спермы тем более не стоит.

Даже если не думать о самом главном и страшном – не надо думать об этом сейчас, будет у него еще время об этом подумать, никуда оно от него не денется! – но даже если думать только о том, от чего не веет звериным ужасом… То что?

Он есть то, что есть. Гастарбайтер с темным прошлым и унылым настоящим без будущего. А она не только сладостная женщина – она в первую очередь здравая женщина. У нее ясный французский разум, и это правильно, он и сам видит действительность не через розовые очки. И этим своим ясным разумом она не может не сознавать, что с такими, как он, надо держаться начеку. Любой из таких, как он, готов наговорить про свою бессмертную любовь все, чего ожидает женское сердце. Но у любого такого, как он, в голове при этом только одно: вид на жительство и все прилагающиеся к этому блага правильно организованной страны.

Хорош бы он был, если б стал объяснять Марии, что он-то, конечно же, не такой, как все! Все ведь именно так и говорят.

Феликс отнял руку от ее щеки. Встал, поискал привыкшими к темноте глазами свою одежду. Одежды нигде не было – ни на кресле, ни на полу у кровати, ни на столике у зеркала. Ну да, он же пришел в спальню голый, нечего здесь и искать.

На столике его взгляд все же задержался. Он подошел поближе, взял в руку маленького оловянного мушкетера, который стоял под зеркалом.

Вид у мушкетера был воинственный и, Феликсу показалось, сердитый.

«Что ты здесь делаешь? – всем своим видом говорил этот стойкий оловянный солдатик. – Кто тебе дал право сюда лезть? Ты не воевал вместе с нами под Ла-Рошелью, не брал Бастилию, не боролся за свои права, как велит кодекс Наполеона, и не платил за это кровью. Ты ничем не заслужил той жизни, которой живем мы».

«Да я и не требую…» – чуть не вслух проговорил Феликс.

«Ну и давай поживее! Шпагу на пояс, плащ на плечи – и уходи. Нечего обременять собою женщину, которая подарила тебе прекрасную ночь. Скажи ей за это спасибо – и все на том».

Спасибо – это правильно. Феликс поставил мушкетера на столик, вернулся к кровати. Наклонился над спящей Марией и коснулся губами ее виска. Чистый цветочный запах. Так пахли конвертики из матово-прозрачной ткани, которые бабушка клала ему под подушку. Роза, лаванда, мята… Он думал, что давно забыл эти запахи.

Он замер. Потом выпрямился, отшатнулся и не оглядываясь вышел из спальни.

Часть третья

Глава 1

– Нинка, как ты думаешь, почему она меня бросила? Ну, я, конечно, не очень хорошо себя вел. Но мама же не бабушка, она же на это вообще не смотрела. Тогда почему?..

– Ничего она тебя не бросила, – сердито сказала Нинка. Ей хотелось то ли заплакать, то ли немедленно задушить Полин Фламель. – Она поехала в Америку выставку делать. И журнал там один еще. Все сделает и вернется.

– Журнал каждый месяц делают, – вздохнул Жан-Люк. – Как же она вернется?

Все-таки он был не в меру сообразителен. Нинка молчала, не зная, что сказать.

Они сидели на полу в мастерской Полин. С Рождества прошел уже месяц, и давно была убрана елка, поваленная, когда Жан-Люк убегал от гиганта Ибрагима… Так много изменилось за этот месяц, что казалось, прошел год, а может, и не один. Нинке, во всяком случае, именно так и казалось.

– Нинка, а как ты думаешь, – не отставал Жан-Люк, – бабушка меня отдаст в другую семью?

– Это еще почему? – изумилась она.

– Ну, она же старая. У нее ноги болят. А я бегаю слишком быстро, ей меня догонять тяжело, она сама говорила.

– Никуда она тебя не отдаст, – отрезала Нинка. – Совсем она, что ли, без мозгов?

– Мама говорит, у бабушки мозги как у курицы, – тут же сообщил Жан-Люк.

– А мама бы твоя лучше… – начала было Нинка.

– Что? – поторопил ее мальчишка.

Его черные глаза горели живейшим интересом. Похоже, он ожидал очередной порции русских ругательств, которых и так уже с Нинкиной помощью узнал немало.

– Ничего. Никуда тебя не отдадут. Забудь, – приказала Нинка.

– Ага, забудь… Когда я к бабушке в прошлом году приезжал в Прованс, то вытащил у курицы из гнезда яйцо. У соседкиной курицы, – уточнил он. – Я только хотел посмотреть, большой в нем цыпленок или нет. А бабушка сказала, что я ее позорю и что она меня не выдерживает. А раз не выдерживает, значит, отдаст. У Онорэ мама уехала в Новую Зеландию, а папы у него тоже нет, и бабушка с дедушкой его отдали в другую семью. Так все делают.

– Ничего не все, – решительно сказала Нинка. – А ты, пока у бабушки живешь, не сильно бегай, вот и все. Когда я к тебе приеду, вместе побегаем. Потом опять потерпишь, пока я в следующий раз приеду. Потом в следующий. Так и дождешься, пока мама из Америки вернется и обратно тебя в Париж заберет. А тут уже и я поблизости буду. Понял?

– Ты… Нинка, ты правда ко мне приедешь? – голос Жан-Люка дрогнул. – В Прованс? Это далеко, – предупредил он.

– Подумаешь! – хмыкнула Нинка. – Ты просто не знаешь, что такое далеко. Вот Сибирь – это и правда далеко. Или даже Тамбов.

Дался ей этот Тамбов! Мамин супруг сегодня приезжает, вот и вспомнилась его малая родина. Придется с ним встречаться. А тут и без того на душе тошно. Сволочь эта Полин! Ну как можно было бросить Жан-Люка?

Дверь мастерской открылась. Вернулась с рынка мадам Фламель.

– Спасибо, Нина, – сказала она. – Вы так много делаете для Жан-Люка!

– Чего я для него делаю? – пожала плечами Нинка. – Мне с ним интересно.

– Вот именно. Вам интересно с ребенком, а ведь это счастье. Счастлив будет с вами и ваш супруг.

– Да уж… Супруг мой прям на седьмом небе от счастья!

Пробормотав это – по-русски, конечно, – Нинка вспомнила Феликса. Он хоть и не настоящий супруг, но все-таки не чужой уже вроде бы. И где он, интересно? Что-то давно от него ни слуху ни духу.

– Ну, я пойду, – сказала она. – Мне еще сегодня с родственником встречаться. Он из Москвы приехал.

– Как дела у ваших родных? – вежливо поинтересовалась мадам Фламель. – Сколько исполнилось вашему брату?

– Полгода.

– О, это чудесный возраст! Дети становятся так милы и еще совсем не утомительны.

– Я тоже был неутомительный? – встрял в разговор Жан-Люк.

– Ты был утомителен всегда, – не задержалась с ответом мадам Фламель. – В шесть месяцев ты упал с дивана, я помню как сейчас.

«А Митька? – подумала Нинка. – Утомительный он или нет?»

Этого она не знала. Ничего она не знала о ребенке, которого называли ее братом. Она его даже ни разу не видела и нисколько по этому поводу не переживала.

И почему это вдруг показалось ей странным сейчас?

Только выйдя на улицу, Нинка сообразила, что на встречу с отчимом она уже опаздывает. Она ускорила шаг, перешла почти на бег, и тут некстати завопил у нее в кармане телефон. Нинка выудила его, взглянула на бегу и решила все-таки ответить. Подождет, в конце концов, отчим. А Феликса она сто лет уже не слышала. Ну, месяц точно.

– Ты хоть в Париже? – спросила она, останавливаясь у входа в метро.

– А ты номер не узнаешь?

Нинка не стала уточнять, что он высвечивается у нее на экране под названием «супруг», а какой его номер у нее записан, московский или парижский, она давно забыла.

– Куда ты пропал? – спросила Нинка.

– Никуда. Живу там же, работаю тем же.

– У тебя же виза кончилась.

– У нас в мастерской, по-моему, только у хозяина она не кончилась.

«И вот зачем он на мне женился, интересно? – в который уже раз подумала Нинка. – Говорил, ради визы».

Впрочем, она давно уже зареклась понять, что, зачем и ради чего делает ее супруг.

– У тебя все в порядке? – спросил он.

– Вообще-то да. Только Жан-Люка жалко.

Чем Феликс, безусловно, был хорош, это тем, что с ним можно было не видеться и не разговаривать сто лет, но при первой же встрече или разговоре можно было не разводить лишних церемоний, а сказать сразу о главном.

Похоже, и он признавал за Нинкой такое же достоинство.

– Увезли его от тебя? – тоже без лишних церемоний спросил он.

– Завтра увезут. В Прованс.

Нинка шмыгнула носом. Жан-Люка поблизости не было, а с Феликсом можно было не сдерживаться.

– Нинка, не реви, – сказал он. – Приехать к тебе?

– А чего ты сделаешь? – вздохнула она.

– Ничего. Посижу, нос тебе повытираю. Все-таки ты мне родственница.

– Спасибо. – Она улыбнулась и вытерла нос шарфом. – Сама как-нибудь справлюсь. Тем более я Жан-Люку пообещала через две недели к нему приехать.

Все-таки Нинке было приятно, что Феликс считает ее своей родственницей. Чем-то их связал Париж. Ну да, конечно, Париж. До приезда сюда родственные связи не представлялись ей достойными внимания. Вернее, они полностью уронили себя в ее глазах. А здесь – поди ж ты… Даже про отчима она думает с чем-то вроде интереса, не говоря про Феликса.

– Нинка, а где твоя Мари? – спросил он. – Уехала?

– Ага, на Ривьеру. – Нинка несколько удивилась такому странному с его стороны интересу. С тетушкой Мари он, кажется, двух слов не сказал. Ну, Феликса вообще не поймешь. – У нее же там типа вилла, – объяснила Нинка. – Она страдать, наверное, поехала.

– Почему страдать? – спросил он, помолчав.

– А зачем бы нормальному человеку зимой на Ривьеру ехать? Там же в этом году полный трындец. Ты ящик хоть смотришь? В Ницце шторм, полберега волнами снесло, пальмы все сдохли, электричества нет, и транспорт не ходит. А у тетушки дом в Кань-сюр-Мер, это как раз возле Ниццы. У нее, я так думаю, очередной неудачный роман приключился, – насплетничала Нинка.

– Очередной?

– Ну да. У нее недавно был роман, вот когда она в Москву ездила, а мы с тобой в ее квартире жили, помнишь? Ей там в Москве какой-то настоящий гад попался. Старовер, что ли. Хотел на ней жениться, чтоб она его в Париже, типа, прописала, представляешь? У нас-то такие мужики на каждом шагу, но наивные иностранные женщины их не распознают, – снисходительным тоном заметила Нинка. Она начисто позабыла, что сама же рассказывала Феликсу собственную историю с Кириллом, который жил с ней вот именно ради столичной прописки. – Короче, я знаю, как тетушка выглядит, когда у нее неудачный роман. Она тогда из Москвы сама не своя вернулась и сейчас такая точно.

– Давно?

Голос Феликса звучал так бесстрастно, что непонятно было, зачем он вообще спрашивает про тетушку Мари.

– Что – давно? – не поняла Нинка. – Страдает?

– Уехала давно?

– Через пару дней после Рождества. А тебе что? – наконец спросила она.

– Ничего. Звони.

Он отключился. Нинка пожала плечами.

«Вот чего звонил, спрашивается?» – подумала она.

Настроение у нее, правда, стало как-то получше. Какой ни есть, а правда ведь близкий человек этот ее супруг. Даже непонятно, почему.

Она сунула телефон в карман и запрыгала по ступенькам вниз, в метро.

Глава 2

Хорошо еще, что перегоны между станциями в Париже короткие; до Люксембургского сада, где ожидал ее отчим, Нинка доехала сравнительно быстро.

Она, понятное дело, сто раз уже бывала в Люксембургском саду. Но это было осенью, когда здесь ужасно красиво; весной, говорят, еще лучше.

Осенью они с девчонками и парнями из ее группы сидели то на железных стульях, то прямо на траве и читали, болтали, жевали сандвичи, учили времена французских глаголов. А зачем встречаться в Люксембургском саду теперь, когда на деревьях мрачно шуршат бурые, скрученные в трубочку листья да еще дует противный ветер? Дурость какая-то необъяснимая. А Нинке-то казалось, что ее отчим рациональный человек. Получается, он похож на Феликса. В смысле необъяснимой мотивации.

Сходство отчима с Феликсом, так неожиданно обнаруженное, привело Нинку в состояние странной задумчивости. Что-то тревожило ее во всем этом – в холодном парижском дне, в ранних зимних сумерках, в печальных глазах Жан-Люка, в звонке Феликса, в сквозной пустоте Люксембургского сада, в строгой фигуре отчима, стоящего у фонтана Медичи… Что-то общее, единое было в этом во всем, но что, Нинка не знала.

– Пардон, – сказала она, подбегая к отчиму; Нинка предпочитала не обращаться к нему никак, ни по имени, ни по отчеству, и быть с ним на «мы». – Здрасте. Пардон, что опоздала.

– Привет, – сказал Герман. – Ничего. Я все равно пораньше пришел. Хотел один здесь побыть.

«Ишь, романтик какой!» – фыркнула про себя Нинка.

А вслух вежливо поинтересовалась:

– Как мама?

– Ничего, теперь получше.

– А разве было плохо? – опешила Нинка.

Сколько она ни разговаривала с мамой, голос у той по телефону всегда был бодрый. Она подробно расспрашивала про Нинкину жизнь и так же подробно рассказывала про Митю – как он ест, спит, улыбается; эти рассказы влетали Нинке в одно ухо и тут же вылетали в другое.

– Было не плохо, а тяжело, – сказал Герман.

– Почему тяжело?

– Потому что мама была страшно напряжена. Она же ко мне не успела привыкнуть, все у нас очень быстро получилось. Она еще и от… прежнего всего не отошла. А тут сразу роды, депрессия. Она себе вбила в голову, что мне все это совершенно ни к чему и я ее вот-вот брошу.

– А что? Вполне возможно, – схамила Нинка.

Она растерялась, потому и схамила. Она не ожидала, что Герман станет говорить с ней о таких вещах. Они вообще не сказали друг с другом двух слов до ее отъезда в Париж. Не больно-то ей надо было с ним разговаривать!

Он усмехнулся и на ее хамское замечание не ответил.

– А зачем вы хотели один здесь побыть? – поспешно спросила Нинка.

Ей почему-то стало стыдно. Она искоса посмотрела на Германа. Бабушка Таня про таких говорит: значительный. То есть про него как раз, про Германа Тимофеевича, она это и говорила; Нинка только сейчас припомнила, к кому относились те бабушкины слова.

Ничего монументального в нем, впрочем, не наблюдалось. Если бы Нинка была Жорж Санд какая-нибудь и стала бы его описывать в романе, то ничего не вышло бы, наверное. Рост средний. Седина в коротко остриженных волосах. Глаза серые, пристальные. Когда Нинка увидела его впервые, то даже понять не могла, чем он мог привлечь мамино внимание.

Теперь ей это было понятно. Почему, она, правда, не объяснила бы и теперь. Но что-то в нем притягивало и мысль, и взгляд. Как ни странно, это было то же самое, что она чувствовала и в Феликсе. Нинка удивилась этой своей догадке, но не успела ее осмыслить.

– В Люксембургском саду я хотел побыть без видимой цели, – ответил на ее вопрос Герман. – Просто когда я в Париже жил, то ходил сюда и думал. Хорошие тени здесь бродили, для меня это кое-что значило.

– А я не знала, что вы в Париже жили, – удивилась Нинка. – А что вы здесь делали?

– Стажировался в ветеринарной клинике. Когда в Фонде дикой природы работал.

– Где ж тут, интересно, дикая природа? – не удержалась Нинка, нахальным жестом обводя окрестности.

Ну кто ее за язык тянет? Теперь-то он точно рассердится на ее дурацкое ехидство.

Но Герман не обратил на это ни малейшего внимания.

– Во Франции сильная ветеринария, – сказал он. – Я здесь научился многим вещам.

Нинка вспомнила, что когда он работал в этом своем фонде или, может, в каком-нибудь еще зверином фонде, то оперировал медведя в тайге на снегу, и не хватило наркоза, и медведь набросился на него, и как они с помощником этого медведя усмирили, непонятно… Про это ей мама рассказывала, а она, дура, только сердито фыркала. На что сердилась, спрашивается?

Нинке вдруг показалось, что все это было не с нею. Не она злилась на маму за то, что та вышла замуж за Германа, после того как отец ушел от нее к молоденькой дуре. Не она считала себя всеми обиженной, брошенной и нелюбимой без всякой видимой причины. Не она до сих пор не удосужилась посмотреть на собственного брата, не она не верила бабушке, что он, этот маленький брат Митя, в точности похож на своего прадеда Дмитрия Николаевича Луговского, и у бабушки сердце перехватило, когда его принесли из роддома и он посмотрел на нее папиными глазами… Да как же могла она быть такой инфантильной идиоткой?!

Стыд нахлынул на нее так, что защипало в носу.

– Что случилось, Нина? – спросил Герман. – Что у тебя случилось?

А ей-то казалось, что он на нее даже не смотрит.

– Ничего, Герман Тимофеевич, – пробормотала она, шмыгая носом. – У меня все хорошо.

«Не все у меня хорошо! – рвалось у нее с языка. – Потому что я самовлюбленная дрянь, а это страшно стыдно и плохо!»

Но все-таки она не привыкла произносить вслух такие красивые слова. Да и не была уверена, что надо их произносить.

Все свалилось на нее слишком неожиданно. И выстроилось вдруг в стройный ряд: Жан-Люк, и Феликс, и Люксембургский сад, и Герман, который и не смотрит на нее вроде бы, но видит, хорошо ей или плохо…

– Может быть, маме к тебе приехать? – спросил Герман. – Она ведь уже не кормит, ей теперь проще Митьку оставить. Или с ним она приедет. Если ты хочешь.

– Герман Тимофеевич! – Нинка все-таки не удержалась. Слезы брызнули у нее из глаз. – Да я сама приеду! Еще не хватало маме сюда тащиться, да еще с Митькой, да еще зимой, чтоб меня, бедную-разнесчастную, по головке погладить!

– Ну-ну, – сказал он. – Не реви. Пойдем-ка поужинаем.

Видимо, мама с бабушкой Таней проинформировали его, что от всех бед у Нинки одно средство – наесться до отвала. А может, он и сам успел это заметить. Это ведь она его в упор не видела в Москве, а он, похоже, приметливый.

– А как же тени Люксембургского сада? – Нинка улыбнулась сквозь слезы.

– В другой раз. – Герман улыбнулся в ответ. – Ты все-таки поважнее, чем тень.

– Еще втиснемся ли в кафе, – заметила Нинка, шагая рядом с Германом по аллее. – Сегодня пятница, а у них же тут самое главное – «сорти». В смысле, вечером выйти куда-нибудь. Дома вообще ни один нормальный парижанин вечером в пятницу не сидит, по-моему. Разве что тетушка Мари.

– Как она? – спросил Герман. – Татьяна Дмитриевна за нее волнуется. После той истории с липовым старовером.

– Да ну, что с ней сделается? – пожала плечами Нинка. – Ну, роман не удался, и чего теперь, в Сене топиться? У них же у всех, у трех сестер, характеры не слабые, по-моему.

– У Татьяны Дмитриевны точно, – кивнул Герман. – У Нелли Дмитриевны тоже, хотя и совсем в другом роде. А у Маши, по моим кратким наблюдениям, характер все-таки другой. Генетическая сила в ней, безусловно, есть…

– А чего нету? – с любопытством спросила Нинка.

И как это она могла не замечать, до чего интересно с ним разговаривать? Неудивительно, что мама влюбилась в него с первого взгляда, как школьница! Ну, или со второго.

Глава 3

Герман ответил, когда они уже сели за столик в ресторане поблизости от театра «Одеон». Ресторан был явно дорогой, но и в нем место нашли с трудом: всюду было битком набито.

– Не то чтобы Маше не хватало силы, – сказал Герман; он не забыл Нинкин вопрос. – Но это сила другого рода, по-моему.

– Что значит другого? – не поняла та.

– Это непросто объяснить.

– Ну да! Вам – и непросто?

Герман расхохотался.

– Нинка! – сказал он, отсмеявшись. – Все-таки ты и правда совсем еще маленькая. Не многим взрослее Митьки.

– И ничего не маленькая, – насупилась Нинка.

– Не злись, не злись. Большая! Ладно, я попробую объяснить про Машу, хотя, может быть, и косвенно. Так вот, мне кажется, что среди тех людей, перед которыми можно раскрыть душу, есть те, перед кем хочется оправдываться, а есть – перед кем исповедоваться. Татьяна Дмитриевна относится к первым, Маша – ко вторым. Это непонятно?

– Понятно… – протянула Нинка. – Только я ничего такого не замечаю. Тетушка и тетушка. А почему бабушка Таня за нее волнуется?

– Вот именно поэтому. Потому что Маша – человек трепетного склада. Перед другими ведь исповедоваться не станешь.

– Это я вообще-то не очень понимаю. – Нинка почесала нос. – Но вот Феликс, я думаю, сразу это заметил. Ну, что она трепетная. То-то он про нее расспрашивал.

– Кто такой Феликс?

– Ну… Приятель мой. Это долго объяснять, – поспешно ответила она.

– Нинка, ты давай-ка поосторожнее здесь, – нахмурился Герман. – В Париж кто только не слетается. А приятелей ты себе, как я понял, обычно находишь сомнительных.

– Ну-у, это когда было! – махнула рукой Нинка. – Ой, надо было мне тоже кролика заказать! – воскликнула она, провожая взглядом гарсона, несущего блюда к соседнему столику.

– Ну так давай закажем, – улыбнулся Герман.

– А тюрбо куда денем? Нет, жалко. Я теперь стала ужас какая экономная, – с важным видом заявила она.

– Да? Похвально, но верится с трудом. У тебя деньги на карточке остались?

– Остались, остались, – заверила Нинка.

Деньги, которые мама дала ей в Москве, чтобы она купила билет в Париж и открыла себе счет на французское прожитье – те самые деньги, которые Нинка отдала Вольфу, а потом взяла у Феликса в качестве платы за фиктивный брак, – конечно, давно у нее закончились. С тех пор, кстати, она и сделалась довольно экономной: на стипендию особо не разгуляешься.

Но рассказывать про это Герману, пожалуй, не стоило. Особенно про сложный путь денег на ее карточку через фиктивный брак.

– Я же подрабатываю, – сказала Нинка.

– Если бы я мог предположить, что ты способна отдаваться учебе, то сказал бы, что подрабатывать тебе не обязательно. Но на всякий случай имей в виду: деньги у нас с твоей мамой общие, и нам нетрудно тебе помогать.

– На какой это случай? – хмыкнула Нинка. – Если я вдруг начну учебе отдаваться?

– А что? В Париже люди меняются.

«Ну, насчет учебы – это я навряд ли так уж сильно изменюсь, – подумала Нинка. – Хотя кто его знает?»

Все-таки преображение, произошедшее с нею за последние несколько месяцев, было существенным.

– Деньги я тебе на счет положил все же, – сказал Герман. – Завтра проверь.

– Спасибо…

Гарсон принес устриц. Герман развернул салфетку, положил себе на колени, взял затейливую блестящую вилочку, с помощью которой этих устриц следовало есть.

Руки у него были не просто большие, а огромные; Нинка только сейчас заметила. Да-а, такими и правда можно удержать медведя, наверное…

«У Феликса такие же, – вспомнила она. – Только вечно у него на руках то порезы, то ожоги».

Она уже который раз замечала сходство Германа и Феликса. Это сходство проявлялось в разных вещах, но природа его оставалась Нинке непонятна.

– А сейчас вы зачем в Париж приехали? – спросила она. – Тоже на стажировку?

– Сейчас на операцию. В цирке «Зингаро» лошадь ногу сломала.

– И чего, ближе врача не нашлось, чтоб лошади ногу прооперировать? – удивилась Нинка.

– Видимо, они решили, что я сделаю это неплохо, – усмехнулся Герман.

Нинка смутилась.

– Ну да вообще-то… – пробормотала она.

Ничего она не знала ни про кого, кроме себя! Ни про что, происходящее в жизни людей, которые любят ее и о ней тревожатся, не знала она ни капельки.

– Брось переживать, Нинка, – сказал Герман. – Откуда тебе мои профессиональные подробности знать? У меня диссертация была как раз по таким операциям, – объяснил он. – Я после Ветеринарной академии в аспирантуру собирался поступать, но мама моя заболела, и пришлось домой вернуться. Пока Моршанской ветстанцией заведовал, с лошадиными травмами, конечно, напрактиковался, вот и диссертация.

Рассказывая все это, Герман ловко извлекал устриц из раковин. В отличие от Нинки, ему это, похоже, не доставляло затруднений.

Диапазон его был широк чрезвычайно. Это тоже бабушка Таня говорила, про его диапазон, вот точно такими словами; Нинка только теперь вспомнила.

Она попыталась проделать с устрицей то же, что и Герман. Ракушка тут же выскочила у нее из рук, как живая, и, будто по льду, сквозанула по полу.

– Ну вот почему у нормальных людей все руками получается, а у меня все через жопу? – рассердилась Нинка. – Даже есть толком не умею!

– Ничего, научишься. – Глаза Германа смеялись, но как-то не обидно. – Невелика премудрость, устриц есть. Нинка, Нинка! – подбодрил он, заметив, что она все равно сердитая. – Да я знаешь, как долго к здешней жизни не мог привыкнуть!

– Ну да? – не поверила она. – Вы, по-моему, все можете. А к чему особенно привыкнуть не могли? – с интересом спросила она.

– К сети условностей. Она же здесь почти непроницаема. И постороннего человека, конечно, раздражает. Помню, меня директор клиники, в которой я стажировался, пригласил однажды поужинать. И вот сидим мы, беседуем, и я не то что чувствую даже, а прямо вижу, как изо всех сил он старается, разговаривая, ничего существенного не рассказать. И не о себе – это бы еще ладно, о себе-то, может, и в самом деле особо распространяться не стоит, – но, главное, о мире, о жизни ничего существенного он мне сказать не хочет. Просто поддерживает беседу в хорошем тоне. И понимаю я, беседуя с ним таким образом: что для него достойная сдержанность, то для меня дикая скука. И кто из нас прав? Никто. Тюрбо тебе несут, – заметил Герман. И заключил: – В общем, французы люди как люди, не ангелы. Но вот то, что Чехов писал – помнишь? – чувство личной свободы, которое во французах заметно сильнейшим образом… Это вызывает и уважение, и восхищение.

Что там Чехов писал про личную свободу, Нинка не только не помнила, даже и не знала. Но все, что говорил Герман, она впитывала жадно, как новенькая губка. Даже на тюрбо, которое оказалось обыкновенной рыбой, почти не обратила внимания.

– А как вы все-таки здесь привыкли, Герман Тимофеевич? – спросила она, все же принимаясь за тюрбо.

– Как все, – пожал плечами Герман. – После определенного усилия.

– В смысле?

– В смысле, поехал как-то в Ниццу на «Битву цветов». Это у них там такой весенний карнавал. И вот стою я в огромной толпе, народ кругом хохочет, пляшет – веселится, в общем, на полную катушку. А мне не то что не весело – скучно, неловко. И такая меня, знаешь, взяла от этого злость! На себя, – уточнил он. – Что ж я, думаю, глуп как-то особенно или уныл? Что ж я стою, как индюк надутый?

– И чего вы сделали?

От жгучего любопытства у Нинки опять зачесался нос. Точно как у Жан-Люка.

– В принципе, ничего особенного. Но для меня тогдашнего – зажатого, настороженного – это было довольно существенное усилие. Выпиваю огромный бокал вина и иду широким шагом к барабанщикам. Были там чернокожие швейцарские барабанщики. Орали они как полоумные, плясали. Ну и я с ними поплясал, поорал. Тут и хмель меня наконец накрыл. А по улице длиннющая платформа ехала. На ней девушки красивые в старинных костюмах, корзины с цветами… И одна девушка бросила мне роскошнейшую розу. Именно мне, ну точно! А ее у меня какой-то пузатый тип попытался перехватить. И стал я за эту розу с таким азартом бороться, будто она не роза, а бриллиант. Даже с большим азартом, наверное, потому что до бриллиантов мне вообще-то дела нету. А тут – отбил розу у пузатого и преподнес пожилой даме. Как положено – на колено встал, руку ей поцеловал. А они же здесь, старушки, особо прекрасные: когда женственность так явственно соединяется с энергией жизни, это вещь неотразимая. К тому же вкус у них – смотреть приятно. На старушке той, до сих пор помню, была юбка цвета старой бирюзы. Неловкий мой поцелуй привел ее в восторг. А я вернулся домой чрезвычайно довольный своим усилием и своим маленьким, но заслуженным счастьем. Разговорился я что-то, Нинка, – с удивлением заметил Герман. – И поесть тебе не дал. Рыба твоя остыла.

– Ну так не прокисла же, – махнула рукой Нинка; она в самом деле перестала есть, слушая его. – Сейчас доем, – сказала она и вздохнула: – Я-то к Парижу, может, и привыкну. Может, и уже привыкла. А вот он ко мне – вряд ли.

– Привыкнет и он к тебе. – Герман коротко улыбнулся. – Не только он нам много дал, но и мы ему.

– Кто это – мы?

– Разнообразные русские люди. Мы его любили много, бескорыстно и страстно. А он ведь любовью живет. Так что к нам относится, как минимум, без вражды. Далеко твоя квартира? – спросил Герман. – Такси вызвать?

– Нет, я близко тут, на Бульмише.

– Тогда пешком пройдемся.

Пока шли к бульвару Сен-Мишель, Нинка рассказывала про Жан-Люка. Герман слушал без глупых вопросов и равнодушных комментариев. Впрочем, трудно было и представить, чтобы он мог быть глупым или равнодушным.

– Вся надежда, что природная жизнерадостность сформирует у него сильный характер, – сказал он наконец. – У твоего Жан-Люка, я имею в виду. Я в глухой деревне вырос, и жизнь там была беспросветная, но меня любили – отец, мама, – и беспросветности я поэтому не чувствовал. А у него – видишь как… Смотри, не стесняйся, если тебе деньги для него будут нужны.

– Ладно, – кивнула Нинка. – Спасибо, Герман Тимофеевич.

В квартиру он заходить не стал: Ангела, вместе с которой Нинка ее снимала, наверняка уже спала.

Поднявшись к себе в комнату, Нинка долго стояла у окна и смотрела, как идет он по бульвару Сен-Мишель.

Он шел неторопливо и легко, со свободной непринужденностью мужчины, который знает, что этот город жив в том числе и его любовью и благодарен ему за это.

Нинка смотрела на него не отрываясь. Она и не думала никогда, что это такое захватывающее зрелище – русский человек в Париже.

Глава 4

«Я наступила второй раз на те же грабли. Кто мне сказал эту поговорку? Да, Нина, конечно. Очень точно. Русские поговорки вообще точны. Только обычно грубы и беспощадны. Что ж, возможно, житейская мудрость и должна быть такой. А грабли, надо признать, бьют очень больно. Даже странно, что на них можно наступить второй раз. То есть странно, что именно я оказалась на это способна».

Мария поежилась и повернулась спиной к морю.

Ветер был такой пронизывающий, что она и совсем бы не выходила на улицу, если бы дома было электричество. Конечно, оно отключилось не только в ее доме, а во всем Кань-сюр-Мер, но у нее вдобавок вчера сломался резервный генератор, и сразу же выяснилось, что купить новый не представляется возможным: все давно раскуплены. И все аварийные бригады заняты, поэтому, мадам, мы приедем к вам при первой возможности, но когда она наступит, я пока не могу сказать вам точно, извините, мадам.

Так что воду сегодня утром Мария согрела в камине, закоптив старый эмалированный таз. Воды хватило ненадолго.

Сейчас она направлялась в кафе папаши Доминика. Есть ей не хотелось, но дома было так холодно, что оставаться там не представлялось возможным.

Конечно, надо было бы вернуться в Париж. Мало ума было в ее зимнем приезде на Ривьеру. Но не ходили поезда: снег засыпал железнодорожные пути, упали на них деревья, и оборвались провода. До Ниццы еще можно было кое-как добраться автобусом, а Кань-сюр-Мер уже неделю был отрезан от мира ураганом и штормом, которые бушевали по всему Лазурному Берегу.

Мария бросила последний взгляд на исходящее гулом штормовое море, на разоренный пляж, на разрушенные летние кафе и побежала по старой каменной лестнице вверх.

– Здравствуйте, месье Доминик. Как у вас тепло! – сказала она, входя в кафе. – А я у себя совсем замерзла.

– Здравствуй, Мари. А я всегда говорил, что вся ваша цивилизация – сомнительная штука, – заметил папаша Доминик. – У меня, благодарение богу, есть простой дровяной очаг, и вот видишь, всегда готов свежий обед и горячий кофе.

Папаша Доминик был такой старый, что вправе был называть цивилизацию «вашей» и считать ее сомнительной. Правда, в последнее время Мария на собственном опыте убедилась, что вообще-то это чистая правда.

– Очаг у меня тоже есть, – улыбнулась она. – Старая плита в кухне. Но она такая огромная, у меня дров на нее не хватит. Дрова и для камина уже закончились. Я ведь не предполагала, что на них придется готовить еду.

– Мадлен де Ламар, твоя бабушка, гораздо крепче держала жизнь в руках, – назидательно заметил Доминик. – Хоть она и была графиня, но умела подоить корову, не говоря уж протопить дом. Детство она провела на ферме – тогда это было принято, отдавать детей из хороших домов на пару лет крестьянам, чтобы набрались здоровья и кое-чему научились. Да и Моник еще умела немало.

– Да, мама умела все, – кивнула Мария.

– Жаль, что твой отец так и не повенчался с ней. Она заслуживала большего уважения с его стороны.

Мария улыбнулась. Для папаши Доминика это все еще имело значение.

– Не думаю, чтобы мама чувствовала папино неуважение, – сказала она. – Они не могли обвенчаться. Но жили счастливо.

– Да, молодежь теперь только и думает, что о счастье. Как будто нет вещей поважнее, – проворчал папаша. – Когда пообедаешь и пойдешь домой, то возьмешь с собой дрова. Много у меня нет, но мешок унесешь. На вечер тебе хватит. А завтрашний день сам о себе подумает.

«Библию, оказывается, следует понимать буквально, – подумала Мария. – Впрочем, мама ведь именно так ее и понимала. И графиня Мадлен, я думаю, тоже».

– Спасибо, месье Доминик, – поблагодарила она.

Мария села у очага. От близости огня щеки у нее сразу запылали.

Папаша принес и поставил перед нею на стол рюмку кальвадоса. Стол был тяжелый, темный, с выщербленной столешницей. Яблочная водка сверкала на его поверхности, как бриллиант.

– Это от меня, – сказал папаша. – Согрейся хорошенько. Твой отец часто заходил ко мне вечерком, пропускал рюмочку. Он был достойный человек. Только зря ты думаешь, что он был счастлив. Когда человек счастлив, это сразу видно.

Мария хотела было сказать, что такого про своего отца и не думает, но вместо этого спросила:

– А я счастлива, месье Доминик, как вам кажется?

Она спросила это неожиданно для себя самой. Папаша Доминик бросил на нее недовольный взгляд из-под густых седых бровей и сказал:

– Конечно.

«Все-таки это только клише, будто старые люди мудры, – подумала Мария. – На самом деле проницательность с годами уходит».

Она выпила кальвадос. Как жаль, что от него не становится легче на сердце. Она уже попробовала этот способ дома, а потому знала, что он не помогает.

Мария была единственной посетительницей кафе. Папаша Доминик перетирал за стойкой стаканы и ворчал, что Париж лишает людей наблюдательности, от чего они перестают понимать и самих себя.

Мария рассеянно смотрела на огонь очага. Она не была счастлива.

Домой она добралась только благодаря тому, что ее дом стоял на одной длинной лестнице с кафе папаши Доминика и можно было держаться за перила этой лестницы.

Кругом было темно, уличные фонари не горели. Ветер, усилившийся к вечеру, сбивал с ног. Мария никак не могла попасть к себе во двор: ветер прижимал калитку к забору, вжимал Марию в калитку, и все ее попытки вырваться из захвата этого ветра оказывались бесполезны.

Мария бросила на землю мешок с дровами и, вцепившись в кольцо калитки обеими руками, потянула его на себя.

– Можно, я вам все же помогу? – вдруг услышала она.

Ей показалось, что это был голос ветра. Но не ветер, конечно, взял ее за плечи, приподнял и переставил на шаг в сторону. Для такого шквального ветра это было сделано слишком бережно.

И для любого ветра это было слишком бережно.

И для любого человека.

Она вскрикнула.

– Не бойтесь, Мария, – сказал Феликс. – Вы меня не узнали?

Она хотела сказать, что просто не ожидала его увидеть. Но прежде чем успела это сказать, она поняла, что это неправда.

Конечно, она ожидала его. Увидеть, услышать, почувствовать, как его руки касаются ее плеч.

– Я… не думала, что вы приедете… сюда… – глупейшим образом пролепетала она.

Феликс открыл калитку.

– Что это у вас? – Он указал на ее мешок.

– Дрова.

Ее снова качнуло ветром. Феликс поднял с земли мешок, вскинул его на плечо. Взял Марию под руку и повел домой.

Глава 5

В доме стояла кромешная тьма.

– Сейчас я зажгу свечи, – сказала Мария в эту тьму.

Феликс был совсем рядом – она чувствовала тепло его рук.

– Мария, простите меня, если можете.

Она промолчала. Она не знала, что ответить. То, что он ушел, не простившись с нею, что не позвонил ей ни назавтра после той ночи, ни потом, не столько обидело ее, сколько оглушило. Как удар рукояткой граблей по лбу.

Или это правильно – не звонить женщине, с которой всего-навсего провел ночь? Француз позвонил бы обязательно. Но у русских мужчин все по-другому. Отстраненная вежливость им совсем не свойственна. Не захотел, чтобы секс повторился еще раз, вот и не стал звонить.

Она ведь уже убедилась, что такая мелочь, как чувства, не значит для них ничего.

Все время после той ночи, весь этот месяц, проведенный в одиночестве, она думала именно так. Но сейчас, когда Феликс стоял в полушаге от нее и она слышала его руки, Мария не знала, что ей думать.

Не дождавшись от нее ответа, он шагнул в сторону. Она поняла, что он сейчас уйдет, и похолодела, хотя невозможно было похолодеть в насквозь холодном доме.

Она стояла и молча ждала, когда хлопнет входная дверь. Но в доме было тихо. Что делает Феликс, Мария не понимала: он двигался совершенно бесшумно.

Наконец она расслышала шорох у камина, потом стук дров, падающих на пол из мешка. Через минуту дрова вспыхнули. Комната осветилась отблесками каминного пламени.

Феликс сидел на корточках перед камином и поправлял дрова, сложенные домиком.

– Это все, чем вы согреваетесь? – спросил он. – Здесь же холод собачий.

– Было тепло. – Мария завороженно смотрела, как играют отблески на его огромных руках. – Но вчера вечером сломался генератор. А здесь электрическое отопление. Его обычно хватает, ведь зимы на юге не очень холодные. Да обычно я и не приезжаю сюда зимой. Эта зима необычна.

– И что вы собирались делать?

– Я растопила камин, но дров хватило только на ночь. Вот, папаша Доминик дал мне еще. До завтрашнего утра.

Это был не слишком толковый ответ.

– В старых домах должны быть печи, – сказал Феликс.

– Они есть, но я не думаю, что их когда-нибудь топили.

– Когда-нибудь их топили точно.

– Я этого не помню.

– Пойдемте посмотрим. Вы говорили, есть свечи?

– Да. Вот они.

Мария поднесла медный шандал к огню, зажгла все три свечи. Это были последние свечи, которые нашлись в доме. Пополнить их запас оказалось невозможно по той же причине, по которой нельзя было купить новый генератор: все предметы, необходимые для освещения и обогрева, в Кань-сюр-Мер были раскуплены.

Феликс снял куртку, оставшись в черном плотном свитере, взял шандал и вышел из комнаты. Мария пошла за ним.

– Закройте дверь плотнее, – сказал он, когда они оказались в коридоре. – Весь дом этими дровами не обогреть.

Феликс пошел по коридору, заглянул в кухню. Шандал со свечами он держал высоко над головой, осматривая стены. Отсветы плясали по средневековым деревянным балкам на потолке.

– Конечно, здесь есть печное отопление, – сказал он наконец. – И пользовались им не так уж давно. В войну, может быть.

– Откуда вы знаете? – спросила Мария.

– Видите отверстия? – Он снова поднял шандал. – Это душники. Через них горячий воздух подавался в комнаты. По-моему, это что-то вроде амосовских печей.

– Амосовских? – удивленно переспросила она. – Мне кажется знакомым это название. Я могла его слышать?

– Читать вы его могли, – сказал он. – У Чехова в «Доме с мезонином» художник всю ночь слушал, как гудят старые амосовские печи.

– Вы перечитывали этот рассказ?

– Нет. – Ей показалось, что в его голосе тоже прозвучало удивление. – Почему вы решили, что перечитывал?

– Но вы сразу его вспомнили.

– Это с детства. В семь лет его прочитал, а я тогда любопытный был, сразу полез в Брокгауза и выяснил, что за печи такие. Там даже чертеж был – с топкой, с дымоходами, с калориферами.

– Но я точно никогда не видела в доме топку, – сказала Мария.

– Она наверняка в подвале. Вход покажете?

– Да, конечно. Но я спущусь туда с вами, – поспешно сказала Мария.

– Не обязательно. Я не боюсь привидений.

Ей показалось, что Феликс улыбнулся. Но она не видела его лица – улыбка мелькнула только в голосе и то сразу же исчезла.

Когда они спускались по лестнице, пролетел мгновенный, как вздох, ветер, и свечи в шандале разом погасли.

Если в доме стояла кромешная темнота, то в подвале было то, что называется «глаз выколи». Никогда в жизни Мария не оказывалась в таком беспросветном пространстве! Просто смертная тьма.

– Феликс… – позвала она дрогнувшим голосом. – Вы здесь?

– Конечно, – сказал он из противоположного угла. – Не бойтесь. Сейчас.

Он чиркнул спичкой и зажег свечи. Мария вздохнула с облегчением. Не то чтобы она боялась привидений… Но вдруг здесь какой-нибудь колодец? Ведь это средневековый дом! Вдруг Феликс провалится в какую-нибудь ужасную яму? Шандал со свечами в его руке выглядел все же как-то успокаивающе.

– А вот и топка, – сказал он. – Будем надеяться, система не засорилась.

– А чем это топится? – спросила Мария, глядя, как Феликс открывает круглую чугунную дверцу.

– Дровами.

– Вы думаете, чтобы обогреть весь дом, хватит тех дров, которые у нас есть?

– Конечно, не хватит. Но мы еще найдем. Лишь бы работало.

Из-за свечных отблесков казалось, что его лицо меняется каждую секунду. Марии совсем не хотелось идти за дровами. Глупый страх перед подвальной тьмой совершенно прошел. Она с удовольствием осталась бы здесь – наблюдать живые перемены его лица.

«Ряд волшебных изменений милого лица…» – тут же вспомнилось ей.

Вряд ли его лицо можно было назвать милым. Непонятно было даже, красив ли он. Черты словно вылеплены, и не застыл еще необыкновенный материал, из которого сделана эта лепка.

«Меня всегда настораживали чрезмерно красивые слова. И я успела убедиться, что правильно настораживали», – попыталась одернуть себя Мария.

Но одернуть себя ей не удалось. Никакие слова не настораживали ее сейчас. Любые слова просто не имели значения.

Они вместе сходили наверх за остатком дров, вернулись обратно в подвал. Феликс все время держал Марию за руку, и она чувствовала, что его охватил азарт. Ему хотелось растопить эти старые печи, он был увлечен этим весь, до кончиков жестких пальцев! Удивительное все же существо – талантливый мужчина…

И когда дрова вспыхнули в топке, когда стало подниматься вверх гуденье разгорающегося пламени, он обрадовался так, что Мария не смогла сдержать улыбку.

– Горит! – Глаза его восхищенно сверкали. – Горит, и дым ровно идет – все работает!

– Может быть, сейчас начнется пожар? – спросила Мария; впрочем, без страха.

– Да вы что! Это самая безопасная модель. Она даже в Зимнем дворце была смонтирована, именно как самая безопасная. А здесь, я думаю, эти печи все-таки не четыреста лет стоят.

– А сколько?

– Лет сто пятьдесят, не больше.

«Откуда он знает, что дому четыреста лет? – подумала Мария. – И что печам сто пятьдесят? Впрочем, я могла бы уже привыкнуть, что он знает все. Во всяком случае, про то, к чему прикасается руками».

Стоило ей так подумать, и тут же она вспомнила, как Феликс прикасался руками к ее плечам – там, в парижской квартире. И к груди, и к шее, и к бедрам – ко всему ее телу… Руками, губами…

Мария помотала головой. Он проницателен – не хватало еще, чтобы догадался, о чем она подумала. В конце концов, он действительно ее обидел.

– Пойдемте, – нетерпеливо сказал Феликс. – Посмотрим, греются калориферы или нет. Это правда совершенная система, – объяснял он, пока они выбирались из подвала. – Во всех стенах проложены специальные каналы, через которые идет прогретый воздух. А перед этим он забирается с улицы в специальные камеры, в которых и нагревается. Таким образом получается и вентиляция, и прогрев. Все это сделано гениально просто. Я не думал, что когда-нибудь это увижу!

В его голосе звучал мальчишеский восторг.

«А я не думала, что когда-нибудь услышу восторг в твоем голосе, – подумала Мария. – Мне казалось, ты очень несчастлив».

Дрова в камине почти догорели.

– Вы побудете немного одна? – спросил Феликс. – Я схожу за дровами.

– Ну конечно, – улыбнулась Мария. – Я прекрасно справлялась с этим домом, пока все не стало совсем уж экстремально. Догадаться про амосовские печи я, конечно, не могла.

– Завтра я починю генератор, – сказал Феликс. – Сейчас у меня вряд ли получится: слишком темно, – добавил он, помолчав.

Мария поняла, отчего было это молчание. Он не знал, может ли остаться здесь до завтра.

– Но где вы собираетесь найти дрова? – спросила она. – На холмах, конечно, есть лес, но туда сейчас вряд ли можно добраться. Там все обледенело, и ветер.

– Я вернусь через полчаса, – сказал он, надевая куртку.

Когда за ним закрылась дверь, Мария поняла, что жить без него она не может. Не потому, что не умеет сама растапливать амосовские печи, – по другой причине.

Она потерла виски краями ладоней.

«Это бред какой-то. Это уже даже не грабли, а просто бред. Я не знаю о нем ничего. Ничего! Я видела его три раза в жизни. Нет, четыре. На четвертый раз я переспала с ним на столе в гостиной. Теперь, увидев его пятый раз в жизни, я боюсь умереть, если он не вернется через полчаса. Что это, если не бред?»

Феликс вернулся через пятнадцать минут. Вид у него был веселый.

– У вас за домом свалило здоровенное дерево, – сообщил он. – Ветром сломало как щепку – старое было. Я напилил веток, но надо вернуться, распилить ствол. Пилу я у вас в кладовке взял, ничего? Дрова, конечно, сырые, но отличные.

– Но, наверное, нельзя просто так забрать себе это дерево? – смутилась она.

– Мария, – сказал он, – сделать это вам сам Бог велел.

Она не удержалась и рассмеялась. Невозможно было удержаться, услышав такую сентенцию!

– Не знаю, что Бог велел мне, – сказала Мария. – Но моя бабка, графиня Мадлен де Ламар, сделала бы это без малейших сомнений и собственными руками, я уверена.

– Это граб, – сказал Феликс. – Если б он не мокрый был, то его вообще не распилить бы. Когда сухой, он твердый, как железо. Так что собственными руками у вас вряд ли получится.

– Да, графиня крепче, чем я, держала жизнь в руках, – снова засмеялась Мария.

Глава 6

– Но как же вы сюда добрались?

– До Ниццы уже ходит поезд.

– Но от Ниццы к нам не ходит сейчас ничего.

– От Ниццы к вам и пешком недалеко.

– Так вы шли пешком?! Боже мой, Феликс, я думала, вас кто-то подвез! Нет, летом это приятная прогулка, конечно. Но сейчас… Дорога, я думаю, превратилась в сплошной лед. И ветер с моря. Ведь это шквальный ветер!

– Мария, вы так ужасаетесь, что я начинаю чувствовать себя Робертом Скоттом. Это не соответствует действительности. Французская Ривьера даже и зимой не похожа на Северный полюс. Я в самом деле приятно прогулялся. Фляжку коньяка по дороге выпил.

– От вас не пахнет коньяком.

– Я закусил мускатным орехом.

Они замолчали. Мария хотела спросить, зачем он шел сюда пешком. Но глупо было спрашивать его об этом.

«Простите меня», – было первое, что он сказал, когда ее увидел.

– Вода, наверное, уже согрелась, – сказала Мария, поднимаясь с маленькой скамеечки, на которой сидела перед камином.

Вода в двух ведрах, которые Феликс отыскал в сарае, грелась на огне. Ведра стояли в камине на подставках, которые он согнул из толстой проволоки.

Мария и не подозревала, сколько полезных вещей хранится в ее доме. Все они ожили в его руках.

– Я проверю топку, – сказал Феликс, вставая со второй такой же скамейки. – А вы пока ванну примите. Не ванну, вернее, а ведро.

Ведра с горячей водой он отнес в ванную, а сам пошел в подвал. Мария стояла у двери ванной и слушала его шаги. Ей казалось, что их можно слушать бесконечно.

Но все же надо было раздеться, поскорее вымыться и освободить ванную для Феликса. Что бы он ни говорил о неутомительной пешей прогулке, но понятно же, что все тело гудит у него сейчас от усталости.

Она развела горячую воду холодной и встала в ванну. Все-таки дом не прогрелся полностью: то ли гениальная отопительная система была слишком старой, то ли ее было недостаточно. Мария ежилась, поливая себя водой. Но все равно вымыться почти по-человечески после суточного перерыва было приятно.

Она вытерлась, нырнула в махровый халат.

Феликс стоял под дверью ванной. Открыв дверь, Мария чуть не ткнулась лбом в его грудь. Она остановилась. Полушага не было между ними.

– Извините, я заставила вас ждать, пока выйду, – проговорила Мария.

– Я не ждал, пока вы выйдете. Я хотел зайти туда к вам. Я страшно вас хочу, Мария. Я вас обидел, я понимаю, и не надо бы мне сейчас так говорить. Но я… не знаю, как по-другому это назвать.

В его голосе прозвучала растерянность. Мария никогда не слышала, чтобы его голос звучал так. Да, наверное, это растерянность.

Свечи уже почти догорели, и он стоял перед нею, держа в руке лишь один короткий полуогарок. Перемены в его лице происходили так стремительно, что казались мучительными. Но, возможно, все это только свечные отблески, их игра.

– Что ж, вы правы, сейчас не время для кокетства, – сказала Мария. – Хотя вас, возможно, в прошлый раз разочаровало именно его отсутствие.

Она положила руки Феликсу на плечи и поцеловала его. Все-таки от него пахло коньяком, но только вот так, целуясь, можно было почувствовать этот запах.

Голова у нее закружилась так, как будто бы она сама пила сейчас этот коньяк.

– Меня… не разочаровало… – Он задыхался, губы у него дрожали. – Я совсем не потому… Простите меня, ну пожалуйста!

Он произнес это с таким отчаянием и сжал ее в объятьях так крепко, что Мария вскрикнула. Феликс отпрянул от нее.

– Я чувствую, что нельзя тебе со мной, собой всем это чувствую, физически, и умом знаю, а не могу, Мария, не могу… Всего меня к тебе тянет, клонит!.. – выдохнул он.

Мария прижалась щекой к его груди. Сердце его билось так гулко, так стремительно и прерывисто, что она испугалась.

– Пойдем, – сказала она. – Я помогу тебе помыться.

Кажется, это отчаяние, причину которого она так и не поняла, вымотало его. Он позволял делать с собою все с беспомощностью ребенка.

Мария почувствовала, что, когда он снимает с себя одежду, его плечи дрожат, как будто его охватывает какая-то необъяснимая слабость.

Она помогла ему снять свитер: руки у него бессильно падали.

– Феликс… Тебе плохо? – спросила она почти испуганно.

– Нет, – шепнул он. – Нет-нет.

Мария сняла халат, встала рядом с Феликсом в ванну. Она и раньше видела, что он высокий, но теперь, когда они стояли голые, прижавшись друг к другу, ей показалось, что он просто огромный.

Она стала поливать его водой из ковшика. Это был очень старый фаянсовый ковшик, из него поливали водой еще ее маму Моник, а может, даже и бабушку Мадлен.

Мария взяла руку Феликса, приподняла, налила гель ему на ладонь, принялась растирать его пальцы.

– Не отмоются, – сказал он. – Не отмоются руки. Я же перчатки не надеваю, когда работаю. Мне всегда как-то жалко было перчатки надевать.

– Почему? – спросила она.

Она обрадовалась, что он говорит ясно, что исчезла эта его странная слабость. А то ей казалось уже, что он упадет сейчас навзничь.

– Это глупо, может. Но я люблю руками чувствовать. Мне это нравится страшно. Поверхности, соединения всякие. Металл, дерево – все равно. Но руки как рашпиль стали. А тебе больно из-за этого было. Но я же не знал, что с тобой буду…

Он объяснял все это, как ребенок. Мария улыбнулась. Хорошо, что свеча совсем догорела и он не может видеть ее улыбку.

– Как мало воды, – сказала она. – Надо было оставить для тебя побольше. Мне и полведра хватило бы.

– Ты лавандой пахнешь.

– Но это просто шампунь. Ведь мы много такого придумали, – снова, теперь уже не скрываясь от него, улыбнулась Мария. – Король-солнце боялся воды, и для него придумали много всего, что ее заменяет.

– Тебя никто не заменит.

Он говорил вне логики и смысла. Нет, смысл был в каждом его слове, но это был не логический, а совсем другой смысл, и она чувствовала, что этот смысл для него сейчас – единственно важный.

И для нее этот единственный смысл был важен тоже.

Мария вылила ему на плечи остатки воды.

– Я не знаю, что тебе дать, чтобы ты оделся, – сказала она. – У меня совсем нет мужских вещей. Может быть, ты наденешь вот этот другой мой халат? А потом завернешься в плед, и тебе не будет холодно.

– Мне не будет холодно, – сказал Феликс.

Он вынул Марию из ванны, подержав немного на руках, поставил на коврик. Она почувствовала, как жалко ему спускать ее с рук.

Она стояла на коврике, а Феликс вытирал ее точными движениями, как будто мог видеть в темноте. Потом взял с полки над ванной сухое полотенце и закрутил у нее на мокрой голове, как тюрбан.

– Разве ты меня видишь? – спросила она.

– Да. Странным способом.

Каким именно способом, он не объяснил. Но она уже поняла это и так: он все равно что видел ее, когда к ней прикасались его руки.

Оттуда же, с полки, он взял халат для себя. Рукава едва достали ему до локтей.

– Давай пойдем сразу в спальню, – сказала Мария. – В большом зале все-таки холодно. И от новых дров получился дым, ведь они были сырые.

– Я тебя провожу.

«Почему – провожу?»

Мария снова почувствовала себя уязвленной. Она предлагает ему лечь вместе, а он отказывается с неприятной уклончивостью. Разве она предложила это как-нибудь неясно?

До спальни на втором этаже они дошли молча.

Гудели амосовские печи. Было почти тепло. Мария села на кровать. Феликс стоял в дверях.

– Ты ведешь себя, как будто тебе со мной тягостно, – сказала она. – Но все же я вижу, что это не так. Почему такое происходит с тобой?

– Я не могу тебе этого объяснить. Не могу!

– Но мне это обидно и оскорбительно. Очень, Феликс. Я не понимаю, что это значит. Ты не хочешь быть со мной? Но тогда почему ты приехал?

Феликс быстро шагнул к Марии, присел на корточки у ее колен.

– Я бы умер, если б не приехал. – Он положил голову ей на колени. – Но если скажешь, я уйду.

– Я говорю тебе: не уйти, но совсем наоборот, а ты… Я ничего не понимаю!

Мария расслышала в своем голосе слезы. Растерянность и отчаяние – только это она чувствовала сейчас. Он просто издевается над ней!

Но отчаяние, которое прозвучало в его голосе, испугало ее своей силой гораздо больше, чем собственное.

– Прости меня! – сказал Феликс. И повторил: – Прости…

Последнее это слово он проговорил чуть слышно. Мария вздрогнула: ей показалось, что он в самом деле может умереть сейчас.

– Феликс, успокойся, прошу тебя, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. – Нам обоим надо успокоиться. Мы ничего не понимаем, что происходит, и…

– Я понимаю, что происходит, – перебил он.

Теперь его голос звучал глухо, убито.

– Тогда я прошу тебя: ложись в кровать и постарайся уснуть. Может быть, сейчас наши нервы просто встревожены этим мраком и холодом, и нам надо просто дождаться утра. Завтрашний день сам о себе подумает, – добавила она.

Неизвестно, успокоили ли эти слова Феликса, но ей от них стало спокойнее.

– Голос твой… – В его голосе отчетливо прозвучала нежность. Это было пронзительно. У Марии перехватило горло. – Когда ты вот так говоришь – ясно, чисто, – мне кажется, что можно жить.

– Это не кажется тебе. Это правда можно – жить.

– Но нельзя на тебя это взваливать. Даже прикасаться тебе к этому нельзя.

Она снова ничего не поняла из его слов.

– Ложись, пожалуйста, – повторила Мария.

Феликс лег и замер под одеялом. Он сделал это с той же послушностью ребенка, которая так поразила Марию в нем полчаса назад. Видно было: он не знает, что ему делать, и готов на все, что она скажет.

«Завтра это пройдет, – подумала Мария. – Возможно, это от усталости. Все-таки он шел долго пешком, и этот ветер… Да, он просто устал, быть может».

Но тревога не успокаивалась в ней, и здравые слова не помогали.

Она думала, что Феликс не сможет уснуть. Но он уснул, кажется, в ту самую минуту, когда его голова коснулась подушки. Мария лежала рядом, пытаясь разглядеть его лицо во мраке.

И вдруг она заметила, что мрак развеивается. Медленно, волшебно светлел воздух в комнате, проступали очертания предметов, голова Феликса на подушке, черты его лица…

Луна выходила из-за туч с торжественностью хозяйки.

Мария встала, подошла к окну. Все было залито холодным, но долгожданным светом. Ветер стих – облака стояли в небе неподвижно. Лунное сиянье освещало город и море, как пейзаж после битвы. С кем была эта битва, Мария не знала, но ей показалось, что она уже выиграна.

Она смотрела, как победный свет заливает черепичные крыши, каменные лестницы, редкие деревья.

От крика, который раздался у Марии за спиной, содрогнулись средневековые стены.

Она обернулась так, что больно стало подошвам босых ног: во время ее стремительного поворота они обожглись о ковер.

Феликс сидел на кровати, опустив ноги на пол. Он раскачивался, обхватив себя руками за плечи, и зубы у него стучали так, что слышно было в другом конце комнаты.

– Феликс! – Мария бросилась к нему, присела, схватила его за руки. – Что с тобой?!

«Может, он увидел страшный сон?» – мелькнуло у нее в голове.

Но она не могла себе представить, чтобы взрослый человек, уже проснувшись, так жутко трясся из-за сонного виденья, даже очень страшного.

Феликс не то что трясся – он дрожал и бился, словно в конвульсиях.

– Что с тобой? – растерянно повторила Мария.

Он скрипнул зубами. Дрожь стала утихать. Тише становилась она, тише – исчезла совсем.

– Все, – сказал Феликс почти спокойно. – Извини.

Лицо у него было бледное – Мария видела, что не только от лунного света. По лбу катились крупные капли пота. Она встала, прикоснулась к его лбу губами. Лоб был холодный как лед.

– Если ты сейчас же не скажешь мне, что с тобой, я уйду! – отшатнувшись от кровати, на которой он сидел, с отчаянием воскликнула она. – Я не верю, что ты так ненавидишь меня, чтобы… чтобы… так со мной!..

– Я тебя ненавижу?! – Феликс поднялся, шагнул к ней. Его руки легли Марии на плечи. – Я тебя люблю больше жизни, Маша! – Он замер. Он молчал очень долго и выговорил наконец: – Единственная моя, родная…

Какой-то страшной тяжестью дались ему эти слова. Но они были – правда. Мария чувствовала это так же, как чувствовала его руки у себя на плечах – шершавые, любовные прикосновения его ладоней, пальцев.

Они стояли обнявшись, сплошь залитые лунным светом.

Потом Феликс убрал руки с ее плеч, отстранился от нее.

– Я скажу, конечно, скажу, – сказал он. – Надо было сразу, чтобы ты вообще к этому мраку не прикасалась. Нельзя женщине к… этому прикасаться.

– К чему – нельзя? Я ничего не понимаю!

– Мария, я не могу быть с тобой, потому что я убил человека.

Его голос звучал с суровой и страшной тоской.

– Но… как? – задохнувшись, выговорила Мария.

Она ожидала чего угодно, только не этого. Феликс – убил человека?! Вот этими руками?..

Она посмотрела на его огромные руки и содрогнулась. Он заметил это.

– Вот видишь, – невесело усмехнулся он. – Я и сам знал, что женщину от этого должно… От убийцы она должна отшатнуться и с ужасом бежать. Не должно это быть по-другому.

– А ты?

Мария не понимала, что означает ее вопрос.

Но Феликс почему-то понял.

– А мне бежать некуда, – сказал он. – То есть я сбежал, конечно, в Париж, попробовал сбежать. Но от себя не убежишь, такая вот банальность. И жить после того, как убил, тоже нельзя.

Тяжесть его слов повисла между ними, как свинцовый шар.

– Феликс, теперь я прошу тебя: сядь вот здесь и расскажи мне об этом. Как это произошло, и почему это произошло. Расскажи то, что ты можешь мне рассказать.

– Да все я могу тебе рассказать, – сказал он устало. И добавил с горечью: – Чего уж теперь?

Глава 7

– Но почему же ты туда пошел, но зачем?! Это рок какой-то!

Феликс сидел на краю кровати, там, куда ему велела сесть Мария, а она ходила по комнате, то и дело натыкаясь на стулья, на углы кровати, хотя луна сияла по-прежнему и все предметы видны были отчетливо.

– Может быть, и рок, – кивнул Феликс. – Теперь это уже неважно вообще-то.

– Тебе не надо было приезжать в Москву, не надо было совсем!

– Маша, ну всё, всё. Не плачь, прошу тебя. – Феликс взял Марию за руку, притянул ее к себе на колени. – Посиди со мной немножко. Если можешь. – Она села, прижалась к нему. Теперь ее била дрожь, а Феликс был спокоен. Или казался спокойным? – А в Москву я не мог не приехать, – сказал он. – Знаешь, как меня туда тянуло? Там же дом мой был, единственный дом, который у меня вообще был, и забыть я этого не мог. Да и не хотел забывать. Конечно, Леша Вдовиченков к себе меня пустил, в свой дом, я ему за это на всю жизнь благодарен, да что там благодарен – сдох бы я в тринадцать лет при тех своих обстоятельствах, если б не он. Но дом, где ты в детстве счастлив был, это совсем другое, ты же понимаешь.

– Понимаю, – всхлипнула Мария.

– Я дни считал, когда в Москву вернусь. Сначала думал: школу закончу и в университет поступлю – дедушка когда-то говорил, мне на мехмат надо, – или в Бауманку. Но на жизнь я смотрел трезво, соответственно, понимал: какой там университет! Ну, положим, голова у меня неплохо работает, но знаний-то никаких. Школа у нас была там, в Унгуре, – унеси ты мое горе на гороховое поле, так это называется. Математику военрук преподавал, физики вообще не было. Только по литературе и по-французскому учительница хорошая была, из семьи репрессированных. Там таких много, на Урале, – внуки врагов народа, раскулаченных. Попробуй им про советскую власть сказать – жили, мол, при ней спокойно, – так пошлют, что мало не покажется. Ну, это неважно. В общем, кое-чего я сам от природного любопытства нахватался, но в университет с этим не поступишь. Леша сказал: через училище шансов больше, я и поехал в Пермь после девятого класса. Учили там, кстати, очень толково, жалеть не о чем. Окончил – в армию забрали. Все, как у всех, ничего особенного.

– Очень много особенного! – Мария вздохнула. – Страшно особенного.

– Да не было же со мной ничего страшного, Маша, честное слово, не было! – Феликс погладил ее по голове, успокаивая. – Жестко было, неласково, это правда, но я привык. Жизнь ко мне жестко – и я к ней так же. Люди есть хорошие, есть плохие, но всем им я чужой, да и они мне чужие. Но вот когда я на площадь трех вокзалов с перрона вышел… Это трудно словами назвать.

– Но зачем же ты пошел в тот дом, зачем? – повторила Мария.

– Я десять лет в Москве уже жил к тому времени, а туда ни разу не ходил. Не знал, как во двор свой войду, – сказал Феликс, помолчав. – Стороной обходил Патриаршие, хотя дом дедушкин, пятый по Трехпрудному, ночами мне снился. Но не ходил. Чувствовал что-то, может.

– Но все-таки пошел.

– Это случайно вышло, Маша. Заказ получился в соседнем доме, и как-то мне вдруг подумалось: ну чего я боюсь? Мне же тридцать три года, не мальчик же я уже домашний, чистый и нежный, которого из всего родного вырвали и в грязь швырнули, не спросив. Постою под окнами, деда с бабушкой вспомню. Спрошу – вдруг книги сохранились, продадут мне их, может. А когда я в дверь позвонил и тот мне открыл… – Феликс скрипнул зубами. Мария вздрогнула. Он сразу опомнился. – Извини.

– Но как могло получиться, что муж твоей мамы купил именно эту квартиру? – вздохнула Мария.

– Не знаю. – Глаза Феликса блеснули темно и жестко. – Не могу я знать, что у таких, как он, в душе творится. В смысле, в голове – души там никакой нет. Может, с детства мечтал, чтобы это его квартира была. Он же с матерью в одном классе учился, у них с пятнадцати лет была безумная любовь. Он, помню, в Унгуре, когда напивался, то к нам с Лешей под окна приходил и орал, что будто бы из-за нее на убийство и пошел. Деньги ему вроде бы нужны были, чтоб ее, великую актрису, поразить и завоевать. Врал, конечно. В карты, скорее всего, проигрался, он же блатной был.

– Феликс, твоей вины нет в его смерти, – тихо, жалобно проговорила Мария.

– Да? – усмехнулся он. – А чья же, интересно, вина, когда я вот этими руками с балкона его столкнул? Маша, Маша! – Он спрятал лицо у нее в волосах, проговорил глухо: – Думаешь, я сам себе все эти слова не сказал? Что такую мразь об асфальт – все равно что соплю, что если б не я его, то он бы меня с того балкона сбросил, мы же, когда из комнаты туда в драке вылетели, ничего уже не соображали… Неважно все это, – подняв голову, твердо сказал он. – Дело не в нем – хороший он, плохой… Не в нем! Кровь во мне переменилась после того, как я его убил, в этом все дело. Навсегда переменилась, обратно не вернешь. Она меня изнутри разъедает, как будто у меня вместо крови теперь серная кислота течет. Артерии разъедает, вены, сердце – физически я это чувствую. И девать мне вот это, что теперь у меня внутри, – некуда. Некуда! До смерти буду помнить, как через перила его перевалил. И как к двери балконной прижался, чтобы груду кровавую на земле не увидеть, – тоже до смерти. И тебя в этот ад за собой тащить? Нет, Маша, этого я не сделаю. Для женщины с убийцей жить – хуже смерти, я в этом лично убедился. Так что давай спать. – Он быстро поцеловал Марию и почти оттолкнул ее от себя. – Я тебе только хотел сказать, что люблю тебя и что лучше той ночи ничего в моей жизни не было. Завтра починю генератор и уеду. Ложись, Маша, единственная моя.

Он вдруг засмеялся. Странно, неожиданно прозвучал его короткий смех.

– Что ты? – спросила Мария.

– Так. Я, знаешь, думал, никогда в жизни этих слов не произнесу. Они у меня с такой ложью связались, с такой… А тебе вот говорю, и только больше говорить хочется. Ложись, ложись.

Он уложил Марию в кровать, накрыл ее одеялом. Подошел к окну, задернул шторы. Комната снова погрузилась во тьму.

– А ты? – спросила Мария.

– Я дрова в топку подброшу и во дворе посижу. Спи.

Закрылась дверь спальни. Стихли его шаги в коридоре.

Все, что он сказал, было правдой. Он был прав в том, что понял о жизни и смерти.

Мария уткнулась лицом в подушку и заплакала – горько, отчаянно, безнадежно.

Глава 8

Москва стояла во льду.

Льдом были покрыты улицы, крыши домов, провода, столбы и машины. И каждая ветка каждого дерева была покрыта сплошной ледяной оболочкой.

Ледяные ветки качались, холодно шелестели, с хрустом ломались… Уже зажглись бесчисленные фонари, и весь этот древесный лед блестел, переливался полуприродным светом.

Таким зачарованным царством Москва не выглядела никогда. Во всяком случае, Мария никогда не видела ее такою.

Наверное, это ощущение странности города происходило у нее не только из-за ледяного плена, в который он был погружен, но и из-за быстроты собственного перемещения в пространстве.

Утром она бежала по улочкам Кань-сюр-Мер, которые уже освещены были ярким южным солнцем, а теперь ледяной убор Москвы явился перед нею, Марии казалось, мгновенно.

Еще утром она не знала, что окажется здесь. Даже предположить она этого не могла.

Мария не помнила, во сне она провела остаток ночи или в странном забытьи. Скорее в забытьи, конечно.

Всю ночь ей казалось, что это ее жизнь приняла необратимые смертные очертания, что это у нее в венах течет разъедающий яд и вылить его оттуда можно только вместе с жизнью.

Всю ночь она то и дело вскакивала, отирала холодный пот со лба, но не просыпалась окончательно и в этом своем неокончательном сне думала, что вот это, вот такое будет с ней теперь всегда, всегда…

«Это называется «паническая атака», – подумала она уже утром, наконец выйдя из своего мучительного полусна. – Это имеет медицинское название. Но какая разница, что за название? С этим невозможно жить, а он живет, и его жизнь ад, и я не могу жить, зная, что его жизнь – ад».

Она чуть-чуть отодвинула занавеску. Окно ее спальни выходило в мощеный двор-патио. Посередине двора была расстелена какая-то большая ткань – откуда она взялась? – на ткани лежали детали разобранного генератора. Феликс сидел на корточках перед одной из этих деталей и что-то выкручивал из нее отверткой. Он выкрутил это «что-то», назначение которого было Марии непонятно, стал делать с деталью что-то еще, тоже ей непонятное… На то, как он все это делает, в самом деле можно было смотреть, как на огонь и воду.

«Он не должен быть несчастлив! – подумала Мария. – Так не должно быть, он не должен мучиться! Но что же можно сделать? Ничего. Мой папа был несчастлив, я видела это всю свою жизнь и ничего не могла сделать».

Что-то странное почудилось ей вдруг в собственной мысли об отце, какая-то тревожная неточность.

«Папа не мог быть счастливым. – Мария изо всех сил пыталась ухватить эту свою убегающую мысль, уловить ее в ясные сети. – Это не зависело от него, быть ли ему счастливым. Потому что перед ним была граница, и она была непреодолима. Но…»

Сердце у нее забилось в быстром волнении. Феликс поднял голову. Мария отпрянула от окна.

Она быстро оделась, проверила, на месте ли документы. Вторая, дальняя калитка ее двора выходила не на лестницу, а на другую улицу, которая вела прямо к автобусному вокзалу. Через нее Мария и вышла.

«Кто-нибудь обязательно выехал уже в Ниццу, раз кончился ураган, – думала она на бегу. – Или даже ходит уже автобус. Когда откроют аэропорт? Может быть, уже открыт, ведь шторм прекратился. – Она бросила быстрый взгляд на гладкое, как стекло, море. – Из Ниццы невозможно было вылететь целую неделю, и, наверное, теперь постарались открыть поскорее».

Мысль, пришедшая ей в голову, когда она смотрела в окно на Феликса, казалась ей такой простой, ясной, такой само собою разумеющейся, что она не понимала уже, почему эта мысль не пришла ей в голову сразу, как только она услышала его рассказ.

И когда она брала билеты – к счастью, они были; немного оказалось желающих вылететь из наконец открывшейся Ниццы в Москву в этот мертвый сезон, – и когда самолет, набирая скорость, бежал по взлетной полосе прямо в море, то, что она должна была сделать, представлялось Марии все более очевидным.

И как можно было сразу этого не понять?

– Девушка, ты чего тут высматриваешь?

Мария отвела взгляд от вереницы балконов на восьмом этаже и посмотрела на грузную седую тетку. Та подошла неслышно – Мария вздрогнула, услышав ее голос.

– Ох, извините, – сказала тетка, когда Мария обернулась. – Показалось, шпана какая. Больно фигурка у вас молодая, – льстивым тоном объяснила она. – А молодежь сейчас сами знаете какая: только и гляди, чтоб в форточку не влезли. У Никитиных-то на прошлой неделе как квартиру обнесли, а? И, главное, на сигнализации ведь была! Ну так я всегда говорила: захочут обнести – обнесут. Чего им та сигнализация? В милиции сами хуже бандитов.

Ее мысль шла прихотливым путем, одна фраза неотчетливо вытекала из другой. Впрочем, Марии было сейчас не до того, чтобы разбираться в чужой логике.

– Скажите, – спросила она, – ведь вы, наверное, живете в этом дворе?

– А вы иностранка, что ли? – сразу насторожилась тетка.

– Да, да! Но я не шпионка, не думайте, пожалуйста. Просто я приехала к моему знакомому и вдруг вижу, что его нет дома. Никто не отвечает мне по телефону. И вот я смотрю на его окна и не знаю, что с ним. Я слышала, что у него произошло несчастье, но, возможно, это просто слухи.

Мария изо всех сил старалась, чтобы ее объяснения звучали с непринужденным правдоподобием.

Ей хотелось спросить только одно: правда ли, что с балкона этого дома упал человек и разбился насмерть? Но спрашивать об этом вот так, прямо, было нельзя, это она понимала.

– Это в какой же квартире он живет? – все так же настороженно спросила тетка. – Я вроде всех знаю, слава богу, смолоду тут. Который ваш знакомый?

Ответить на этот вопрос было невозможно. Мария не знала, как фамилия Феликсова отчима.

– Мне сказали, что он упал с балкона, – сказала она.

– Колька-уголовник, что ли? – Тетка всплеснула руками. – Ну и знакомые у вас, скажу я вам!

– Но почему же уголовник? – Мария изобразила удивление. – Он занимается бизнесом, и успешно, он купил квартиру в этом доме.

– Ой, это вы там у себя за границей в таких делах не разбираетесь, а нам ихний бизнес известен, – махнула рукой тетка. – Я тут смолоду дворничала, Кольку как облупленного знаю. Как был шпана, так и остался. Вдобавок душегуб, на зоне оттрубил за убийство. Супругов убил, коллекционеров, и парнишку двадцатилетнего, свидетеля. Вот вам и бизнес. А что отсидел свое, так убийца, он убийца и есть. Так что вы с ним поосторожнее, дама. На отдыхе он сейчас, в санатории. Ногу лечит, не полностью сгибается у него. Грязи принимает в Карловых Варах.

– Так он… жив?..

Мария почувствовала, что сейчас потеряет сознание. Она не теряла сознание ни разу в жизни, но сейчас у нее закружилась голова и перед глазами поплыли блестящие пятна. Она сцепила руки, чтобы они не выдали ее дрожью.

– Живой, что ему сделается. Было дело, свалился он с балкона, да. С полгода уже как, если не больше. Так ведь это хороших людей Бог к себе прибирает, а такие-то – как заговоренные. На дерево упал, и хоть бы что. Морду расцарапал и ногу сломал. Вот же зараза какая! Только балкон у него на другую сторону, не во двор. Это подъезды у нас во двор выходят и четные квартиры. А нечетные все на улицу балконами.

– Но кто его свалил с балкона? – теперь у Марии дрожали не только руки, но и губы, она едва выговаривала слова.

– А бес их разберет. Свои, наверно, бандиты. А может, сам по пьяни свалился. Главное, хоть бы что ему! Видно, на Страшном суде его кара, а на земле правды нету, – вздохнула тетка.

– Да, – сказала Мария. – Да-да. Благодарю вас! – воскликнула она.

Слезы брызнули у нее из глаз.

– Да что это с вами? – ахнула тетка. – Не жалейте вы его, дама! Не по ком убиваться, честное слово!

– Я… не о нем. Не о нем!

Выбегая из двора, Мария запуталась в ветках ивы, которая росла у края дома. Длинные ледяные пряди окружили ее, холодно коснулись лица. Она раздвинула эти призрачные ветки, вырвалась из прозрачного их плена.

Никто не мог ее задержать. Никто и ничто.

Глава 9

В Париже не было ни тяжелого южного шторма, ни московского призрачного льда. Аэропорт Шарль де Голль жил своей отдельной гигантской жизнью.

Мария вышла на перрон экспресса, идущего из аэропорта в город, и позвонила Феликсу. Она не стала бы ему звонить, но не знала, где его можно найти – где он работает, где живет. Ничего она о нем не знала такого, что положено знать даже о простом знакомом, не говоря уж о человеке, с которым делишь кровать. Но это не пугало ее.

То, что она знала о нем, было больше и важнее житейских подробностей.

– Да, Мария. – Его голос звучал в трубке спокойно, ровно. – Я слушаю вас.

– Ты в Париже? – спросила она.

– Да. Я зашел к вашей соседке, и она заперла дом.

– Но как ты узнал, что у нее есть запасные ключи?

– Догадался. Свет дали, все в порядке. Генератор тоже работает.

– Феликс, мне надо срочно тебя видеть.

– Вы уверены, что надо? – спросил он, помолчав.

– Да.

– Я на работе.

Это она поняла и сама: в трубке слышен был гул, звяканье металла, визг какого-то агрегата.

– Как только ты закончишь. Где твоя работа, куда мне приехать?

– Встретимся, где вам удобно.

– У меня дома.

– Нет.

– Тогда у Сены, там, помнишь, где мы шли. В том кафе, где пили «маленькое вино».

Ей показалось, что он поморщился. Она видела его яснее, чем глазами. Конечно, он поморщился от ее пошлой сентиментальности. Ну и пусть! Мария улыбнулась. Она ждала бы его под дверью мастерской, чтобы не потерять ни минуты, так важно было то, что она должна была ему сказать. Но этого он не позволит, конечно. Ах, все равно, только бы ей увидеть его поскорее!

– Я могу быть там в семь, – сказал Феликс.

– Приходи.

Мария пришла в кафе к шести. До этого она успела заехать из аэропорта домой, принять душ и переодеться. Она вспомнила, как выходили из кафе, опьянев от «маленького вина», и Феликс сказал, что ей идет серебристый шарф, что она в нем как в облаке. Она стала искать этот шарф, но не нашла и надела пальто такого же цвета. Может быть, это пальто ему понравится тоже.

Она не чувствовала усталости, хотя не спала две ночи подряд. Сердце ее билось, отсчитывая минуты.

Была среда, и в кафе было мало посетителей, а в дальнем зале, куда она прошла, и совсем никого не было.

«Маленькое вино» Мария заказывать не стала. Ей нисколько не хотелось сентиментальных повторов. Она просто назвала Феликсу для встречи первое же место, которое пришло ей в голову.

Мария пила кофе и смотрела в широкое окно, как покачиваются лодки на воде Сены.

Машина остановилась у самого окна. Когда Феликс вышел из нее, их взгляды сразу же встретились. Он стоял на тротуаре и не двигаясь смотрел сквозь стекло на Марию. Волосы у него были мокрые: наверное, он только что закончил работу, принял душ в мастерской и сразу приехал сюда.

«Не уходи», – подумала Мария.

Он вошел в кафе.

– Что-нибудь случилось? – спросил Феликс, садясь к ней за столик.

– Да.

– Вам нужна моя помощь?

– Нет. – Она улыбнулась. – Ведь в Париже работает электричество.

– Тогда что, Мария?

Феликс поморщился.

– Ты сердит? – спросила она.

Конечно, сердит. Вон как желваки ходят под скулами. Сердит, как подросток. Так ему и надо!

Ей было смешно и радостно.

– В общем нет. – Феликс пожал плечами. Как старательно он изображает равнодушие к ней! – Было бы глупо сказать вам все, что я сказал, и ожидать, что вам это будет безразлично. Вы правильно сделали, что уехали не прощаясь.

– А ты тоже, между прочим, ушел не прощаясь после того, как переспал со мной, – напомнила Мария. – Можешь считать, что мы квиты – так по-русски правильно сказать?

– Так.

Он не выдержал и улыбнулся. Лицо сразу осветилось. Он радовался тому, что видит ее. Ему трудно было это скрыть. Мария засмеялась.

– Я так соскучилась по тебе, – сказала она. – Феликс, он жив. Ты понимаешь? Он жив и даже здоров. Тебе не надо больше думать о нем.

– Ты… что говоришь?..

Он переменился в лице. Губы побелели. Мария испугалась. А вдруг у него больное сердце? Ведь она не знает.

Она позвала гарсона, попросила принести коньяк. Когда она снова посмотрела на Феликса, он сидел молча. Его руки, сцепленные в замок, лежали на столе неподвижно. На указательном пальце темнело пятнышко от какого-то химического ожога.

«Пусть не надевает перчатки, если ему нравится, – подумала Мария. – Это очень красиво. Даже непонятно, почему».

Гарсон поставил перед ним коньяк – он не заметил.

– Феликс, я была в Москве, – сказала Мария. – Я пошла в твой двор и спросила, что с этим человеком. Он жив. Он упал на дерево и сломал ногу. И только. Выпей и успокойся, пожалуйста. Ты скоро привыкнешь, что этого больше нет. Будешь жить и счастлив.

Она немножко путалась в русских словах, потому что волнение ее было очень сильным.

Феликс расцепил руки, медленно повернул их перед собою – вправо, влево. Он смотрел на них с недоумением. Мария чувствовала, что происходит с ним сейчас. Он пытался привыкнуть к себе заново – к тому, что не должен больше ненавидеть себя, свои руки, кровь, сердце.

– Я люблю тебя, – сказала она.

– Ты…

Вдруг голова его склонилась, упала на стол. Он прижался лбом к своим ладоням. Плечи его вздрагивали, он сдерживал глухие всхлипы, но они рвались и рвались у него из груди, сотрясали его.

Мария быстро пересела на стул рядом с ним, прижалась щекой к его вздрагивающему плечу.

Так они сидели молча.

Феликс замер. Вздрогнул последний раз. Поднял голову.

– Извини, – сказал он.

– Ничего. Так и надо. Пойдем?

– Да.

Глава 10

– Как же ты догадалась…

– Как же ты не догадался? Ведь ты не видел, как он лежал на земле. Конечно, восьмой этаж… Но все же была вероятность, что он не погиб. Ты должен был о ней догадаться.

– Не тот разум. – Феликс прижал голову Марии к своему плечу. – Это твой нужен был разум, чтобы понять, что надо сделать. Твой. Ясный.

– Французский? – улыбнулась она.

– Твой.

– Мама говорила, что у меня разумное сердце, – вспомнила Мария. – Но я была маленькая тогда и не понимала, что это значит.

– Это много значит.

– Феликс… – Мария села на постели, заглянула ему в лицо. – Но я попрошу тебя, чтобы ты мне объяснил, можно?

– Можно. Что, Маша?

– Разумное сердце – это, конечно, звучит красиво. Но, вероятно, это скучно в женщине, да? Когда она живет так… Слишком размеренно, слишком разумно. Ты понимаешь, что я имею в виду? Я не очень правильно это называю по-русски, наверное.

– Я понимаю, понимаю. – Он сел, оперся спиной о подушку, чтобы видеть ее лицо перед собою. – Это не скучно, Маша, зря ты думаешь. Как это всем, я не знаю, но мне… Мне ведь как раз то, что у меня это отняли, всю жизнь и перекорежило. Вот это, о чем ты говоришь, – чувства простые, разумные, ясные. Я только сейчас это понял, когда ты сказала. То есть я и раньше чувствовал, что это значит, но слов не мог подобрать. Так что все ты правильно назвала.

Он положил ее руку к себе на ладонь, накрыл другой рукой, стал осторожно гладить.

– Ты думаешь, все несчастье твоей мамы произошло от того, что она была неразумна? – спросила Мария.

– Я о ее несчастье не думаю. – Он произнес это жестко, резко. Но, быстро взглянув на Марию, добавил уже другим тоном: – Тебе неприятно, что я так о ней говорю. Но не было у нее никакого несчастья, Маша, понимаешь? Нравилось ей все это. Мазохизм это был, может, – не знаю. Скучно ей было просто так жить. Все человеческое ей было скучно. Она актрисой, я думаю, только для того и стала, чтобы скуку свою избыть. И не ошиблась: театр долго ее развлекал. Тем более слава же у нее была, поклонники, приятный такой ежедневный фейерверк. А когда и это надоело, тогда еще одна игра в запасе – родить. – Феликс замолчал. Мария приложила руку к его щеке. Желвак у него под скулой замер и постепенно исчез. Феликс благодарно потерся щекой о ее ладонь. – От первого попавшегося проходимца родила, от шулера из казино – попробовать, что это такое, – сказал он уже спокойнее. – Получился сынок ничего себе, хлопот не доставляет, на маму восхищенно смотрит. Сынок надоел, нашла очередную забаву – вытащила из юности любовь. Любовь! – Он вздрогнул от отвращения. – Ты б его видела… Как это насекомое можно было любить, не понимаю. А ты говоришь, разум плохо. Если б у нее не то что разум был – хотя бы инстинкт самосохранения! Но и того ведь не было. Неистовость только. Или истовость, это все равно.

– Ты не видел ее после детства? – осторожно спросила Мария.

– Видел, – нехотя ответил Феликс. – Все, что ты сейчас думаешь, я тоже думал, конечно. Что все-таки мать и прочее. Я у нее три года назад был. Она же в монастырь ушла, давно уже, сразу, как тот гад ее бросил. Или она его бросила – черт их разберет. Она и с ним уже эту игру затевала – молилась с утра до ночи, посты какие-то бесконечные, виденья… Я к ней ездил в монастырь. Стефано-Махричский, во Владимирской области.

– И… что?

– Ничего. Вышла женщина в черном. До сих пор красивая. Губы ниточкой. Смотрит, как на чужого. Да я ей и есть чужой. Молись, говорит, Бог тебя простит. Я плюнул и уехал. Это правда, что всего меня жизнь перекорежила, Маша, – помолчав, тихо сказал Феликс. – Хорошего во мне мало, я же понимаю. Леша когда-то боялся, что я неприкаянным вырасту. – Он улыбнулся. Это имя, это воспоминание пробежало по его лицу светлой тенью. – Все твердил: смотри, Феликс, чтоб сердце у тебя не загрубело, это для человека самое опасное – жить станет тошно. Он тонкий был человек, хотя в жизни и простой. Читать любил страстно – мужики у нас пьют, как он читал. Мы с ним в Пермь ездили, в библиотеку, где доктор Живаго Лару встретил. Книги каждую неделю брали новые, потом в театр шли… В театре он ничего не понимал, правда. Но потому меня и водил. Театр, говорил, это такое дело, что с детства надо привыкнуть, иначе потом не полюбишь уже. Я и полюбил благодаря ему. До него-то у меня театр только с матерью связывался… Если что во мне толкового есть – все благодаря дедушке с бабушкой и ему. Основательный он был, Алексей Платонович. – Феликс снова улыбнулся. – Не был, что это я – он и есть. Он на метеостанции сейчас работает, в Антарктиде. Все-таки просила его душа чего-то необыкновенного, хотя меня он постоянно насчет обычных радостей наставлял. Боялся, что я завьюсь по кривой дорожке, вот как! Профессию он знаешь как выбирал? Чтобы для себя была сильная страсть, а для людей видимая польза.

– Ты тоже? – улыбнулась Мария.

– Да, – кивнул Феликс. – Я ему в детстве очень верил. И правильно, как оказалось.

– Твоя страсть видна простыми глазами. – Мария взяла его руку, быстро поднесла ее к губам, поцеловала. – На тебя правда можно смотреть бесконечно, Феликс, когда ты делаешь то, что любишь.

– Тебя я люблю, Маша…

Он обнял ее, стал целовать.

– Но когда ты любишь меня, я не могу уже смотреть на тебя! – засмеялась Мария. – Ты слишком крепко меня к себе прижимаешь.

– Больно тебе делаю? – забеспокоился он.

– Нет-нет. Мне хорошо. Ты прекрасный любовник.

Она вспомнила, как, выйдя из кафе, они целовались в его машине, не видя прохожих, как еле доехали до ее дома на улице Монморанси – если бы она была за рулем, то врезалась бы в первый же столб, но он доехал, – как чуть не сломалась ее кровать, не видавшая таких утех…

– Ты тоже. – Феликс снова обнял ее, шепнул ей в висок: – Ты меня зови хоть иногда, любовница моя любимая. Я к тебе буду приходить.

– Но почему? – Мария отстранилась, встревоженно взглянула ему в лицо. – Почему ты будешь приходить ко мне?

– Люблю тебя потому что.

– Нет, я другое спрашиваю тебя! Почему мы не будем с тобой… совсем? Тебе утомительно, когда ты со мной постоянно, да? – догадалась она.

– Нет. – Он смотрел на нее прямым, ясным взглядом. Темная тревога, которая так мучительно билась в его глазах прежде, теперь исчезла совсем. Но сменилась она не счастьем, а печалью. – Нет, – повторил Феликс. – Мне с тобой хорошо всегда.

– Тогда в чем дело?

– В тебе. Только в тебе. Ты с моей души страшную тяжесть сняла, Маша. Я сейчас как воздушный шарик, так мне легко. Но в голове-то у меня не воздух все же. Нас с тобой я вижу трезво. И у тебя… – Он помедлил, но все же сказал: – И у тебя ведь уже есть такой опыт. Ты извини, мне Нинка проболталась про твою русскую любовь.

– И что же ты об этом знаешь? – настороженно спросила Мария.

– Наверное, всё. И о чем ты сейчас думаешь, не можешь не думать, – тоже знаю. Что нельзя наступать на грабли дважды.

– Феликс, с тобой страшно разговаривать!

– Почему?

– Потому что ты слышишь мои мысли. А вдруг я думаю довольно… ну, скажем, развратные вещи, когда смотрю на тебя? Может быть, я стесняюсь того, чтобы ты о них узнал!

– Этого можешь не стесняться. Как только подумаешь развратные вещи, сразу говори мне. Вместе подумаем.

– Но, Феликс…

– Машенька, ну всё, всё. Что тут обсуждать? Ситуация ясная, как стекло. А на грабли и один раз наступать ни к чему.

– Да оставь ты эти грабли!

Феликс засмеялся.

– Да-да, вот именно оставь, как будто они у тебя в руках! – сердито повторила Мария. – Больше не говори про них, это просто пошлость, а не мудрость, как же ты не понимаешь? Сердце – это не грабли. – Мария коротко коснулась своей груди. – Даже если для тебя это не так – ах, Феликс, ведь я все-таки не знаю, что ты думаешь обо всем, что между нами так быстро произошло! – то для меня это так безусловно. Мне не жалко… боже мой, я снова не могу правильно назвать… мне не жалко свое сердце? Да, пусть будет так. Не точно, но, я надеюсь, понятно тебе. Тот мужчина, с которым я была до тебя, там, в Москве, спросил меня, почему я не выходила замуж. Я не могла ему объяснить. Я была в него влюблена, но нас не соединяло то, что позволяет объяснять такие вещи. Но с тобой нас это соединяет, то есть меня это к тебе присоединяет – так можно сказать? – и я могу тебе объяснить, в чем у меня было дело. Мое сердце молчало, и поэтому мой разум говорил мне: ты должна быть одна. И я была одна. А теперь у меня в сердце любовь к тебе, и разум говорит: это значит, что ты должна быть с ним. Это очень просто слышать! Очень ясные голоса.

Мария задохнулась от волнения. Сердце ее не разговаривало с нею сейчас, а билось у самого горла. Феликс смотрел на нее внимательными глазами, слушал и молчал. Он не пытался успокоить ее, не пытался обнять или хотя бы взять за руку. Он смотрел и слушал, и что было при этом у него в голове, Мария не понимала.

А в ее голове металась и еще одна мысль, но она не знала, как высказать ее таким образом, чтобы он не подумал, что это обычное женское кокетство, целью которого является как раз то, чтобы тебе горячо возразили, нежно успокоили…

– Что? – сказал Феликс. – Что еще ты хочешь мне сказать?

«Он правда читает мои мысли, – подумала Мария. – Что ж, я и не собиралась ему лгать».

– Еще я хочу тебе сказать, что я старше тебя на одиннадцать лет. Если бы ты был юный мальчик, то такая разница будоражила бы тебя, льстила бы твоему самолюбию, и женщина могла бы предложить тебе свою любовь без сомнений. Или если бы ты был француз, то я знала бы, что эта разница не имеет для тебя решающего значения.

– Я не юный мальчик и не француз. И что?

– И то, что я сомневаюсь, могу ли предложить тебе свою любовь.

– Не можешь предложить.

Он произнес это холодно, не отводя от ее лица внимательного взгляда. Марии показалось, что ее облили водой.

– Вот видишь, – с трудом проговорила она. – Хорошо, что я тебе об этом сказала.

– Ты сказала глупость. – Его голос звучал жестко, без тени нежности. – Что значит – предложить мне любовь? И что я должен делать – рассмотреть твое предложение? Может, с товарищами посоветоваться? Когда ты такие глупости говоришь, меня зло берет. Мне сразу кажется, что ты меня считаешь идиотом.

– Я не считаю тебя идиотом.

– Спасибо и на том!

– Феликс, мы с тобой еще не живем вместе, а уже ссоримся!

– Да с кем ты собралась жить вместе, ты хоть понимаешь?! – Он вскочил. Глаза его сверкали. – Ты еще мусорщика себе подбери из Зимбабве! А что, ты женщина жалостливая, а их по утрам вон на каждом углу полно, и все проблемные, несчастненькие – любого выбирай! Я что, по-твоему, совсем подонок, стану твоим сердцем играть для собственного блага?

Мария почувствовала, что кровь отливает у нее от лица, и оно становится холодным, неживым. Она подняла руку, коснулась ею своей щеки и не ощутила прикосновения. Но пальцы стали мокрыми – по щеке текли слезы.

– Маша!.. – Феликс бросился к ней. – Как же я… Вот она, неприкаянность мужицкая, боком мне выходит! Не могу по-человечески объяснить. Маша, милая моя… – Он сел на кровать, за руку вытянул Марию из угла, в который она забилась, посадил к себе на колени. – Что ж ты душу мне переворачиваешь? Стыдно же мне перед тобой, понимаешь?

– Почему тебе стыдно?

– Потому что я для тебя не мужчина, а только бремя. Во всяком случае, сейчас. Я думал, учиться пойду, тогда хоть как-то…

– Ты думаешь, я помешаю тебе учиться?

– Думаю, не помешаешь. – Он улыбнулся невеселой улыбкой. – Но существует же какая-то социальная лестница, я же понимаю. А ты тем более понимаешь. И в подвал тебе по этой лестнице со мной спускаться ни к чему.

– Она существует, но выглядит не так, как тебе кажется, – сказала Мария. – Эта лестница состоит не из пустых фантомов, а из очень существенных ценностей. Которыми ты обладаешь.

Феликс был голый, колени у него были теплые. Она сразу же почувствовала себя спокойнее, как только очутилась у него на коленях. Тем более что он прижимал ее к себе очень крепко.

– Но бабушка твоя в обморок упала бы, если б ты ей рассказала, кто я и что.

– Моя бабушка, если ты имеешь в виду графиню де Ламар, была крепкий орешек. Феликс, перестань объяснять мне, в чем состоит аристократизм. Я знаю это лучше, чем ты.

– Ну и в чем же он, твой аристократизм?

– Не мой – любой. Например, в том, чтобы считать талант очень большой ценностью. И любовь – тоже очень большой. А вычислять, какую пользу можно извлечь из любви, это как раз и есть плебейство. Не надо меня в нем подозревать.

– Я не подозреваю, – смущенно сказал Феликс. И добавил с мальчишеской горячностью: – Но и ты тоже!.. «Как мне предложить тебе свою любовь!» – сердито передразнил он. – У меня сердце останавливается, как только о тебе подумаю, а ты годы свои считаешь… Забудь.

Он быстро повернул ее к себе лицом, перекинул ее ногу через свои колени и обнял ее, прижал к себе. Мария подалась к нему, выгнулась у него в руках и сразу почувствовала, как твердеют мускулы у него на животе, на груди, на плечах, как весь он становится твердый, страстный, как желание, разбуженное ею, вот этим ее мгновенным ответным изгибом разбуженное, наполняет его силой.

«Как странно, что он стесняется себя, – пронеслось у нее в голове. – Он не просто прекрасный – он утонченный любовник».

Но это была ее последняя внятная мысль. Хваленая ясность ее ума утонула в горячем тумане, и она лишь вскрикивала, когда Феликс то приподнимал ее над собою, то опускал, и потом, когда их тяга друг к другу, его тяга в нее, в ее тело, их сплетенье и соединенье стали уже полными, безудержными, безоглядными!

Они снова упали на кровать.

– Видимо, мне в самом деле придется забыть мой возраст, – чуть отдышавшись, сказала Мария. – Ты уверил меня в этом очень ловко. Ты почувствовал мои развратные мысли и поэтому захотел меня, да? – с любопытством спросила она.

– Я тебя захотел самостоятельно. Но направление твоих развратных мыслей мне очень нравится. А особенно их разнообразие.

Они расхохотались.

– А где ты намерен учиться? – спросила Мария.

– Пока еще не намерен. Желание только. Когда думать… о том перестал, оно и появилось.

– Мне кажется, ты не слишком откладываешь исполнение своих желаний. Так где?

– В Высшей технической школе. В Москве десять лет в Бауманский собирался, все думал: вот заработаю, квартиру куплю, а уж потом… Больше некуда откладывать – скоро голова состарится. Со мной парень один работает в мастерской, он как раз в Гранд Эколь учится. По тому, что он рассказывает… Мне кажется, попробовать я могу.

– Мне тоже так кажется. Гранд Эколь довольно многообразны – ты сможешь выбрать.

Мария хотела сказать, что может узнать для него об этом подробнее, но решила, что говорить этого не надо. Ум у него живой, он сам во всем разберется. И, быть может, ему покажется неловким, что она его опекает?

Ей совсем не хотелось его опекать – ей самой нравилась его опека. Нет, не опека, а то, как он обнимает ее, кладет ее голову к себе на грудь и гладит вот так, с медленной, немножко рассеянной лаской…

Она закрыла глаза, прислушиваясь к его рукам. Они и правда двигались все медленнее, словно запинаясь.

Мария подняла голову.

– Ты уже засыпаешь, – сказала она, глядя, как закрываются его глаза. – А я хотела выпить вина.

– Да, – сказал он. – Да-да. Сейчас выпьем. Я сейчас…

– Я сама принесу, – улыбнулась Мария. – Ты потратил на меня много сил и просто не донесешь бутылку.

Когда она вернулась с бутылкой бордо и двумя бокалами, Феликс уже спал. Он лежал, раскинувшись, посередине кровати, и грудь его вздымалась медленно, мощно – так, как вздымается она только в глубоком сне, которым охвачен мужчина, уставший от работы и любви.

Мария села на край кровати, налила себе вина.

«За твое счастье!» – без слов сказала она спящему Феликсу.

Она выпила вино, поставила бокал на столик у зеркала, рядом с оловянным мушкетером.

«Я тебя охранял, – сказал ей стойкий оловянный солдатик. – Я тебя хранил, а потом отдал ему, чтобы ты была счастлива. Ведь я все сделал правильно, не так ли?»

Мария улыбнулась.

«Счастье пришло ко мне странным путем, – подумала она. – Где я это слышала? Да! Мама сказала мне когда-то, что так бывает».

Она взяла руку Феликса, подержала ее в своей, поднесла к губам. Рука была тяжелая от работы и ласки. Мария провела губами по его жесткой, твердой ладони.

«Вот он, мой странный путь. Мой счастливый».

Его ладонь светилась у нее перед глазами в полумраке.

Огромная ладонь, сила которой наполняла счастьем ее сердце и разум.

Content

Анна Берсенева
Французская жена

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10