Ева Ланска

Четверо мужчин для одной учительницы

«О! Лишь бы только она снова любила меня, Чтобы я мог не любить ее, как и прежде».

Bernard Frank «L’Illusion comique»

«Видимость обманчива…»

Из дневника В. Ш.

«Darling, I’m a bizarre cocktail of sugar and spice plus all things nice with a healthy sprinkling of cyanide.

As you correctly spotted I’m as sweet as I am mean, I can never do one without the other or life would be so dull.

All pleasure must come with a little pain – I like to feel the sting – helps me separate the men from the boys.

Which are you?

Given how you kissed me last night, I think I have my answer….»

Xxx

Из дневника В. Ш.

1

Послушная скамейка прогнулась под двумя мальчишками, потрошившими дамскую сумочку Louis Vuitton. Первый, лохматый и задумчивый, вытаскивал из сумочки предметы, а второй, коротко стриженный и шустрый, решал их судьбу, оглядываясь по сторонам.

– Косметичка, что ли? Помада, тушь... а это че? Хрень какая-то...

– Матери возьми.

– А че я ей скажу-то? Запалит же!

– Не запалит, скажешь, нашел.

– О, кошелечек! Суперский! И че там? Фигасе! Доллары! Двадцать, пятьдесят... А это че за фантики?

– Это евро, тундра! Дай-ка!

– Э-э, грабли убери! Посчитаю!

– А чего это ты-то посчитаешь? Я сумку первый на лавке увидел!

– А я первый взял!

– А я сказал: через сквер срезать! Да ладно, давай резче, пока тихо! Потом разберемся! – рассудил шустрый.

– Ух ты! Тетрадка! – нашел первый. – Студентка, наверно! Отличница! Ну-ка, ну-ка! Почерк кругленький, сто пудов ботаниха! Че написано? Дне-вни-квш... Вшивый, что ли? – засмеялся он, по слогам разобрав название тетради.

– Не, ну ты дебил ваще, еще читать сядь! Выкинь ты ее! На хрен тебе чужие каракули, ты в своих-то не шаришь! – приказал второй.

– Кто еще не шарит, – огрызнулся тот и нехотя отшвырнул находку.

Тетрадь прошуршала по крашеным доскам скамейки и, ткнувшись в чугунный край, раскрылась на середине.

– Телефона нету? Посмотри еще!

Лохматый перевернул сумку вверх дном и потряс.

– Не-а... Все уже, пусто...

– Жалко! Не, ну денежки тоже круто!

– А сумку куда?

– Да никуда! Ты че, с бабской сумкой ходить будешь? – Шустрый сунул сумку под мышку и, изобразив юношу нетрадиционной ориентации, жеманно пропел: – Прикинь, ты такой идешь с сумочкой – «ла-ла-ла, мущиины, я с вамии!»

– Ага... Зашибись! Придурок! Дай сюда! – разозлился лохматый. Он вырвал у приятеля сумку и швырнул ее в кусты за скамейкой.

– Лана, лана, шуток не понимаешь! Дернули!

Через несколько секунд их голоса растаяли в аллее осеннего московского сквера.

Солнечный луч прострелил начавшую багроветь крону старого клена, что рос возле опустевшей скамейки. Раненая кленовая пятерня сорвалась с высоты и, исполнив несколько предсмертных па, упала на раскрытую тетрадь. Край пятерни, как указательный палец, подсказывал место, с которого следовало читать.

Я люблю парижское небо. Оно совсем не такое, как в Москве. Нет излишней грусти и глубокомысленности. Оно распахнутое, открытое, легкое, праздничное... Да, да, «праздник, который всегда с тобой». И начинается он там, над самой верхней заклепкой Эйфелевой башни. Радостная голубизна утра степенно сменяется дневным дымчатым умиротворением, расплывающимся в романтичные сиреневые сумерки. Сейчас уже поздний вечер. Темно-фиолетовый, подсвеченный таинственным светом огней.

Я пишу в номере гостиницы. Французское окно «в пол», словно вечернее платье, открывает ночной перекресток с громадной круглой клумбой посередине. Цветы спят, притворившись силуэтами людей или героев сказки. Невозможно понять, какой...

Завтра сложный день. Первый ответственный день для меня. У моего задания номер один, Ашана Бежара, выставка в Европейском Доме фотографии, на rue Franзois Miron, 82. Он модный фотограф. Настолько модный, что билеты пришлось заказывать заранее. На его выставках аншлаги. Но это и хорошо. Русская девушка, интересующаяся современным искусством, в толпе прочих поклонников прекрасного не вызовет подозрений. Кому придет в голову, что ее интересует сам художник с ядерным генетическим набором. Ашан – француз иранского происхождения. Ему 48 лет. Последние двадцать живет в Париже. Женат на польке с бесконфликтным именем Анна. Это его третья жена. Говорит на французском, на иранском, на английском и наверняка освоил несколько шипящих польских словечек. Выставка посвящена Израилю. Вот уж пример космополитизма в современном искусстве! Характер взрывной, неуравновешенный, тип поведения – доминирующий. Обожает себя в искусстве и красивых женщин. Впрочем, в этом нет ничего оригинального. Вся информация о нем уместилась бы в двух строчках, если бы не его хобби. Кстати, не забыть бы надеть красный бюстгальтер с бардовым платьем. Открытое декольте в купе с красной бретелькой должны сделать свое черное дело...

И самое главное – 14-е мая...

Этот день пока для меня задачка с четырьмя неизвестными... Как в школьном задачнике по арифметике: четверо велосипедистов вроде бы выехали из пункта А в пункт В, вернее, на остров L, но доехал только один... Вопрос: кто? Как сказала бы Вика, кто из ху...

Как мне не хватает ее рядом... Ее понимающих глаз, послушных пшеничных волос, ироничных комментариев и запаха свободы и моря...

Ладно, для начала надо как следует выспаться. Завтра у меня велосипедист номер один, французский... Впереди еще трое...

И впереди еще Москва, Венеция, Нью-Йорк и кто его знает, что еще...

Пожелай мне удачи, фиолетовый бог парижской ночи!

2

– Ваш земляк и коллега Анри Картье-Брессон как-то заметил, что хороший фотоснимок тот, который хочется рассматривать больше двух минут. Возле ваших работ, Ашан, время само останавливается!

Стройная темноволосая девушка в бардовом платье с глубоким декольте была так взбудоражена увиденным на выставке, что явно привлекала к себе внимание.

Ашан, утомленный всеобщим вниманием, вгляделся своими черными жгучими глазами в говорившую с чуть большим интересом. Ее нельзя было бы назвать безупречной красавицей. Но эти горящие глаза, эта вздымающаяся от волнения маленькая упругая грудь! Приятно, черт возьми! Поклонники и восторженные девушки часто бывают слишком назойливы, но вот такие моменты – бальзам на израненную душу творца.

– Спасибо, мне лестно ваше замечание, мадемуазель! Я считаю Анри безусловно талантливым мастером. А какие из моих работ вам показались ближе прочих? – спросил он.

– Ближе всего для меня состояние вашей души! Вечный поиск восхитительного, удивительного, возмутительного и вечное совершенствование себя! Я преклоняюсь перед вашим талантом! – девушка даже чуть покраснела, с восторженным пылом выражая свое восхищение. Волнуясь, она рукой поправила невидимую выбившуюся прядь, хотя ее идеально уложенные темные волосы совершенно не нуждались в помощи ее изящных пальцев. На какое-то мгновение на плече показалась красная бретелька бюстгальтера и тут же вновь скрылась. Но Ашан успел это заметить.

В ту же секунду он почувствовал, как внутри него включился «будильник». Он сам в шутку так называл этот механизм, взрывающий все его существо в присутствии новой, интересной для него женщины. Что должно было быть в этой женщине, в ее облике, взгляде, голосе, запахе, от чего «будильник» вдруг начинал тикать, словно заложенная террористами бомба, он и сам не всегда понимал. Это каждый раз что-то свое. Сейчас – возможно, показавшаяся на долю секунды красная бретелька. Женское белье – его тайная страсть. Особенно красные бюстгальтеры. В его загородном доме на побережье хранилась целая коробка, о существовании которой никто не знал, где красные бюстгальтеры составляли жемчужину коллекции. За каждым трофеем была своя история. По тому, какое белье предпочитает женщина, Ашан мог рассказать о ней все. Женщина, надевающая красное белье на художественную выставку, – это «его» женщина. Это женщина, таящая в себе весь спектр удовольствий, от сладкой боли до острого наслаждения, и пропустить такую удачу он не мог.

– Могу я узнать ваше имя, мадемуазель? И откуда такая прекрасная птица залетела на улицу Франсуа Мирон?

– Меня зовут Наталья Ситникова. Я русская, из Москвы. У меня небольшие дела в Париже, но я их специально подгадала под вашу выставку, Ашан. Я давняя поклонница вашего творчества!

– О! Натали! Какое прекрасное имя! Вы русская! Это чудесно! Я немного говорю по-русски! – Ашан изобразил на лице напряжение и выдал на ужасном ломаном русском: – КгасивАя женсчинА для фотогхАф есть кислоХод!

– Кисло... что? – Машинально по-русски переспросила девушка и ободряюще улыбнулась.

Ашан непринужденно засмеялся, поняв, что с русским языком вышла какая-то забавная промашка, и добавил уже по-французски:

– Натали! Вы согласитесь поужинать со мной и моими самыми близкими друзьями? Мы сейчас собираемся в башню Concorde на площади Ge´ne´ral Kœnig. Вы бывали там?

– Нет, никогда...

– Это одно из самых высоких зданий старого Парижа. Оттуда вид на город словно с высоты птичьего полета. Вы непременно должны это увидеть!

– Конечно, Ашан, с удовольствием!

– Спа-си-бо! – По слогам, чтобы не ошибиться, по-русски произнес художник и поцеловал прелестной новой знакомой руку, чуть погладив кончики ее тонких пальцев.

Еще пару часов модный фотограф принимал поздравления многочисленных поклонников, отвечал на вопросы журналистов и выслушивал лестные речи о своем таланте. Наташа держалась в стороне. Она видела, как Ашан все это время следил за ней взглядом.

Огромная стеклянная башня Concorde, казалось, была целиком сделана из квадратов света, раздвигающих ночное небо. Ресторан находился на 22-м этаже и напоминал вывернутый наизнанку греческий амфитеатр, опущенный в прозрачную колбу. Внизу, за высоченными, в три этажа, окнами колбы мерцал Париж, тянувшийся жилами освещенных улиц и ажурным рукавом Эйфелевой башни к ногам посетителей ресторана. Посетители сидели друг над другом на мягких синих диванчиках, между которыми вверх-вниз сновали официанты.

Столик у самой светящейся бездны был заказан на четверых. Друзья Ашана уже расположились. Крепкий, коротко стриженный мужчина с цепкими глазами, похожий на нового русского, обнимал за плечи свою подругу – худую, погруженную в себя крашеную блондинку с отрешенным взглядом.

– Это мои очень близкие друзья, Андрэ и Жаклин. Андрэ, кстати, тоже русский, – заметил Ашан, представляя их Наташе. Но Андрэ, махнув рукой, тут же возразил:

– Да какой я русский, Эш! Дед с бабкой привезли сюда моего отца полуторагодовалым ребенком. Я и языка-то не знаю. Помню несколько бабушкиных выражений, ну там «не поваляешь, не поешь», «пусти козла в огород», «дети, идите в жопу». – Все эти фольклорные шедевры Андрэ произнес по-русски и сразу перевел. Все засмеялись, даже Жаклин приподняла уголок накрашенного рта.

– А в России вы бывали? – спросила Наташа.

– Конечно. Меня там даже за своего принимали, называли «братан». Приходилось отвечать, как бабушка научила. Мы там, правда, последний раз были в конце 90-х. Жаклин не любит Россию. Мы чаще бываем в Израиле. Жаклин занимается историей религий.

– Да, Эш. Твоя израильская тема тебе удалась, – оживилась Жаклин. – В пустыне Негев, на побережье Мертвого моря, в Галилейских лесах, да, собственно, почти во всех работах, одна статичная картинка рассказывает историю более эмоционально напряженную, чем трехчасовой фильм. Мне-то ты можешь верить. – В глазах Жаклин вспыхнул и снова погас огонек.

– Спасибо, дорогая! Уж если ТЫ так говоришь, значит, это и есть правда! – перевел комплимент на подругу Ашан, явно польщенный услышанным.

– Правду тебе никто не скажет. Женщины тебя обожают, поклонники льстят. Мера таланта определяется богом, а не людьми. – Жаклин отрешенно откинулась на диване и достала сигарету.

– Так, друзья мои! – Ашан решительно поднял вверх указательный палец. – О том, какой я гений, мы сегодня не говорим. Даже я не могу этого больше слышать! Мы будем просто выпивать за прекрасных дам по старинной французской традиции, тем более, что сегодня половина из нас русские!

– Скажите, Ашан, а в чем различие между французскими и русскими женщинами с точки зрения тонкого ценителя женщин, как вы? – вдруг спросила Наташа.

– О! Какой вопрос, мадемуазель! Какая глубина и наблюдательность в столь юные годы! Я восхищен! И, пожалуй, я попробую ответить на ваш вопрос, Натали, – обрадовался Ашан. – Русские женщины очень сильные, но в то же время и очень нежные. Это их национальная черта. И этим они отличаются от женщин других национальностей – они сильные и нежные одновременно. Они трогательные и ласковые дома, но вне дома – совсем другие. В этом основная проблема русской женщины. На первой встрече с мужчиной она сильная, красивая, сложная, строгая. Но если раздеть русскую женщину в прямом и переносном смысле, она намного более ранима и нежна, чем любая иностранка. Ее сила – только видимость. Ее внешний облик совершенно не соответствует внутреннему. Но русская женщина не знает, как себя правильно показать. Она пытается скрыть свою слабость за внешней силой. И тогда мужчина говорит: «Нет, это слишком, это очень сложно для меня», – и она остается одна или попадает в руки профессионального жигало.

– А вот с француженками обратная история. – вмешался Андрэ. – Они привлекают внешней элегантностью, мечтательностью, податливостью, и только когда ты уже влип, ты понимаешь, что впечатался в бетонную стену. В стену плача. – Он взглянул на свою подругу, ожидая реакции на намек, но Жаклин даже бровью не повела.

– Да тебя, кобеля, надо время от времени впечатывать в стену, – истолковал ее реакцию Ашан. – Пока шишка на лбу рассасывается, ты хоть о вечном подумаешь.

– Я последнее время только и делаю, что думаю о вечном, – недовольно пробурчал Андрэ.

– И вот еще момент: подарки! – вернулся к монологу Ашан. – Подарки – очень важная вещь для русских женщин. У них есть незыблемые, я бы даже сказал священные, даты – Новый год, 8 марта, день рожденья, день знакомства, не знаю, что еще там, на которые, как они считают, мужчина должен дарить подарки. В Европе это носит символический характер, и дело тут не в деньгах. Но русская женщина всегда хочет подарок большой стоимости. И если мужчина дарит ей диск или книгу, она может просто послать его с этим подарком. Так думает француз, по крайней мере. Он думает, что она хочет получить именно от него те вещи, о которых она мечтает. И даже если мужчина не играет и не обманывает, стараясь дать ей это, исходя, однако же, из своих финансовых возможностей, русской все равно мало. Она все время хочет больше и больше. И она может потерять мужчину, если будет так себя вести.

– Как же должна вести себя женщина, чтобы не потерять мужчину? – продолжала интервьюировать художника любопытная девушка.

Ашана все больше затягивала эта игра в вопрос-ответ. Он уже знал, что не сегодня-завтра она окажется в его постели.

– Это сложно, – начал объяснять он. – Мужчина – это комплекс из определенных предрассудков и убеждений, с которыми женщине нужно считаться. Ну, например, мужчина всегда уверен, что женщина с каждым своим партнером ведет себя одинаково и он не будет исключением. То есть. если она отдалась ему на первой встрече, она со всеми так поступала. Поэтому, чтобы мужчина воспринимал женщину всерьез, ему нельзя отдаваться раньше, чем на третий вечер. И восточные женщины это хорошо понимают.

– А я не согласен! – снова встрял Андрэ. – Это в нем иранец считает, что серьезная женщина должна досчитать до трех, я бы до третьего вечера уже не дотянул бы...

Ашан лишь снисходительно улыбнулся на комментарий друга и продолжал:

– Для мужчины очень важен первый поцелуй с женщиной. За эти первые десять секунд мужчина понимает, влюбляется он или нет. В поцелуе работают три важнейших органа – глаза, язык и губы, и, соответственно, три направления чувств: ты видишь, ты трогаешь и ты пробуешь. Десять секунд – и ты определяешь, твоя это женщина или нет. Поэтому очень важно, чтобы при первом поцелуе было свежее дыхание.

– И важно, чтобы у девушки не было орального хламидиоза, – снова вклинился Андрэ.

– Андрэ, по тому, как быстро ты напиваешься, я уже верю, что ты не совсем русский, – заметил Ашан.

– А если поцелуй мужчине не понравился, он не станет спать с этой женщиной? – наивно уточнила Наталья.

Ашан допил бокал, медленно повертел его в пальцах, словно испытывая на гибкость, и ответил, блеснув черными глазами под густыми, почти сросшимися бровями:

– Он с ней все равно переспит, но уже будет знать, что оставит ее.

– Желание женщины роли не играет? – игриво спросила Наташа.

– Женщина, надевающая красное белье на первое свидание, уже готова переспать с мужчиной, – спокойно ответил Ашан, глядя на Наташу в упор.

Их диалог все больше превращался в жесткий спарринг. Даже очередная реплика Андрэ не сбивала растущее напряжение:

– Будьте осторожны с ним, Натали! У него пол-Парижа в любовницах побывало. Он из тех, кто любит играть.

Андрэ, слегка покачиваясь, встал из-за стола, дружески приобнял друга за плечи. Ашан рукой наклонил его голову к своему лицу и что-то шепнул ему на ухо. Андрэ заулыбался, понимающе закивал и отошел от стола.

Жаклин, казалось, была погружена в медитацию. Она держала в руках тонкую дымящуюся сигарету и, полузакрыв глаза, поматывала головой в такт музыке.

Ашан заговорил быстрее и настойчивее:

– А знаете, Натали, что отличает 50-летнего мужчину от 25-летнего? Я хочу соблазнить женщину, и 25-летний тоже этого хочет, и он на пять дней быстрее переспит с ней. Но у меня есть деньги и опыт. И я уже очень хорошо знаю, как использовать эти пять дней, как рассчитать это время, чтобы переспать с ней, получив большее удовольствие, но и дав его тоже.

– Эш! Мы с Андрэ будем в Израиле в сентябре. Ты будешь там? – Неожиданно спросила Жаклин, словно проснувшись.

– Не думаю. Скорее нет, – неохотно отвлекся Ашан на подругу. – Я почти безвылазно полгода просидел там в прошлом году, ты же знаешь, с марта по август. Помнишь, вы еще приезжали ко мне. Когда это было?

– В середине мая.

– Разве?

Ашан потер лоб, вспоминая:

– Да, да, точно... Но в этом году я планирую поехать в Тибет. Хочу делать тибетскую серию. Что-то меня к монахам потянуло последнее время, – добавил художник и усмехнулся.

«Значит, 14-го мая на острове Ашан быть не мог. Он был в Израиле. Есть свидетели и есть доказательства», – дошел до Наташи смысл того, что она только что услышала.

Возвращаясь к прерванному Жаклин разговору, Ашан проговорил, будто о чем-то своем:

– Знаете, Натали, русские и иранцы похожи. Большая разница внутри дома и снаружи. Мой отец любил красные шторы. Моя мама сказала: «никаких красных штор, они будут розовые». И они были розовые. Мужчина должен всегда чувствовать себя вне дома успешным, а женщина должна ему в этом потворствовать. «Мужчина голова, а женщина шея» – такая, кажется, поговорка есть у русских?

Темп обольщения сбила вопросом Жаклин. Наташа поспешила нагнать упущенное.

– У русских есть поговорки на все случаи жизни, – сказала она. – «Муж и жена – одна сатана», «Курица не птица, баба не человек» и прочее в этом роде. Но мы же сейчас не о браке говорим, а об игре между мужчиной и женщиной. А в игре – свои законы, не правда ли?

– О! Вы желаете больше узнать о законах игры, мадемуазель? Пожалуйста! Я с удовольствием расскажу. Приятней побеждать партнера, который хотя бы знаком с правилами игры. Тогда победа не кажется выигрышем всухую! – Ашан резко засмеялся, и этот короткий взрыв самоуверенного смеха неприятно пронзил Наташу.

Еще днем, когда она впервые увидела этого мужчину на выставке, она почувствовала исходящую от него опасность, брутальность, непредсказуемость, что ли. Да, возможно, это рисовка, и он лишь на первый взгляд кажется плохо управляемым мужчиной, который никогда не подчинится женщине. Но, скорей всего, он таков и есть. Ведь его суть в его работах, его фотографиях. В глазах иссушенных мудростью еврейских стариков горит несломленная молодая сила, над ними – гордое вечное небо, которое никогда не подчинится земле. И эти старики, и это небо, и эти встающие на песках города – все это и есть он сам, Ашан. Он, как истинный художник, изображает только себя, но талант его так объемен, что в нем умещается весь мир с огненным взором победителя, абсолютно уверенного, что нет ни одной женщины, которая не упала бы к его ногам.

3

Задумавшись, Наташа не заметила, как отвлеклась от разговора, но с ритмом музыки до нее снова донесся самоуверенный монолог Ашана:

– ...никогда не надо говорить о прошлых мужчинах на первой встрече, никогда не надо говорить о проблемах с предыдущими мужчинами. Ты можешь обманывать на первой встрече, но ты показываешь только свои лучшие качества. Настоящий соблазнитель временами обманщик, он никогда не скажет правду, он будет все время создавать иллюзию правды. Но сам он поймет о тебе все. По жестам, по телодвижениям, по внешнему виду, поведению. В начале знакомства жесты особенно красноречивы. Ну, например, нельзя слишком часто трогать свои волосы, скрещивать руки, – мужчина подумает, что ты слишком материалистична. Когда женщина мне подает руку, я трогаю ладошкой ладошку, когда я сжимаю кончики пальцев, это значит – ты меня интересуешь. Закрытая ладонь значит – никакого шанса. Если женщина пожала руку достаточно твердо, это значит, что у него нет шансов, но только на сегодня. Она хочет продолжения игры.

– Язык жестов не так сложен. Можно же и подготовиться, – возразила Наташа.

– Нельзя. Ты чем-нибудь обязательно выдашь себя. Но о’кей! Есть вещь, которая никогда не подводит.

– Что это?

– Телефон. Мобильный телефон. Я прошу свою девушку дать мне на секундочку ее телефон и смотрю ей в глаза. И если я вижу стресс, я понимаю, что есть проблема. Проблема в том, что вся жизнь этой женщины в телефоне. Если мужчина хочет отношений с женщиной, он никогда не должен смотреть ее телефон. И женщина тоже. Текст SMS – это всегда фантазия. И за эту фантазию отвечает не тот, кто это получил, а тот, кто его посылал. С телефоном легче всего запалиться. 80 % разводов сейчас начинается с чтения чужих sms. И если ты на встрече с женщиной, забудь свой телефон. Лучше вообще выключить и убрать в сумку, ни в коем случае не класть на стол. Никаких звонков и никаких sms после 11 вечера чтобы моя женщина не получала. Это раздражает. И это правило. А если мужчина на встрече с женщиной начинает писать SMS, это значит, все. У него, скорее всего, есть другая, и он даже не скрывает этого.

– А если скрывает? Как женщине узнать, есть ли у мужчины еще кто-то?

«Нет, все-таки как приятно объяснить жертве пару прописных истин перед тем, как ее красный бюстгальтер окажется в коллекции», – со сладким содроганием подумал Ашан. Он представил, как он войдет в эту худенькую русскую – сзади, грубо, властно, двигаясь мощными толчками к алой ленте на безупречно прямой спине... Ему пришлось постараться, чтобы снова взять себя в руки.

– Это довольно легко проверить, милая Натали! – вымолвил он вслух после короткой паузы. – Ну например, твой мужчина пригласил тебя на ужин в 20:30. В 19:45 ты ему звонишь и говоришь: «Дорогой, я не могу сегодня поужинать с тобой. Я тебе позвоню завтра». Мужчина уже зарезервировал ресторан и, возможно, предусмотрел дальнейшее развитие событий. Что он делает? Он тут же ищет другую девушку. И вдруг в 20:10 ты звонишь ему снова: «Ой, дорогой, я решила все свои вопросы, я смогу сегодня с тобой поужинать». И если он говорит: «Хорошо, дорогая, я очень рад», – значит, это твой мужчина. Значит, он всех слил ради тебя. А если он говорит: «Ты знаешь, извини, но у меня уже есть встреча с таким-то», значит, ты не единственная. И это значит, что та, вторая, тоже важна для него. Это твой конкурент, и вы на равных условиях, потому что он тоже пытается с ней договориться, а не сливает ее сразу после твоего звонка.

– А как женщине понять, что она заинтересовала мужчину?

– Когда мужчина приглашает тебя в путешествие, это считай все, ты выиграла. Но тут тоже есть свои подводные камни для женщины. Будь осторожней с багажом, он должен быть легким. Никогда не критикуй отели и все, что там будет происходить. Бери экономический класс, даже говори: «О, эконом – это классно, мне тоже нравится». Чем дешевле, тем лучше. Но больше двух раз не надо его брать. Это значит, с тобой все ясно, – ты женщина без амбиций. Никогда не соглашайся на первый свой вояж на лодке. Это закрытое пространство, где сразу возникнут проблемы. Слишком много других мужчин и женщин, способных расстроить всю вашу идеальную любовь. А вы привязаны к этой ситуации и ничего не можете изменить. От лодки надо отказываться. И вообще, место, обстановка, в которой вы находитесь, очень важна всегда, особенно на первом свидании, или на первых. Обязательно надо выбирать место, где вы друг от друга отдалены, где мягкий спокойный свет и вы можете спрятаться от других. Лучше не шикарный, а простой ресторан, где вы немного в отдалении, где он сможет тебя немножко трогать и где на вас никто не смотрит напрямую. Я не случайно снова вернулся к первому свиданию. Здесь, как никогда после, играет роль каждая деталь. И от первого свидания зависит, будет ли это «после» и каким оно будет. На первой встрече обязательно нужно надеть легкое платье. Конечно, сексуальное. Любого цвета, кроме красного! Красное – это всегда определенный код, месидж: «Я хочу секса!» – на который реагируют все окружающие мужчины. И если вы еще не в интиме, это плохо...

– А сыграют ли роковую роль в дальнейших отношениях надетые на первом свидании красные трусики? – спросила Наташа. Ей вдруг захотелось сбить собеседника с серьезных мыслей и не менее серьезных намерений.

– Красные трусики придадут твоей попе авантюризма. И если ты ищешь на нее приключений, это будет очень кстати, ты же умная девушка, – моментально отреагировал Ашан. Наташа прикусила губу и возобновила тему:

– Какие еще табу есть для первого свидания?

Ашан снисходительно:

– Никогда нельзя надевать много дорогих украшений на первую встречу. Мужчина начинает напрягаться и думать, почему это. Возможно, твой бывший муж очень богат, но у тебя с ним проблемы. Твоего нового друга не обрадует ни первое, ни второе обстоятельство. Когда мужчина смотрит на твои украшения, он просчитывает твое прошлое, с кем ты общалась. Ничего хорошего в этом нет. Если украшения слишком дорогие, он решит, что ты ищешь мужчину, который должен тебе много дарить. Это будет его пугать. Максимально только на шестую встречу ты можешь надеть свои украшения, ты должна постепенно показывать, что у тебя есть, чтобы он привык. Если ты придешь в дорогих украшениях на первую встречу, он все равно тебя трахнет, но он уже будет знать, что оставит тебя. Никогда нельзя надевать на первую встречу кольцо, которое тебе подарил на помолвку твой предыдущий мужчина. Да, это стереотипы, но они работают. Такие же, как, например, что брюнетки – более независимы и умны, а блондинки – более склонны к подчинению и лучше подходят сильным мужчинам. Зная эти стереотипы, женщина может играть ими, меняя цвет волос, – все зависит от эффекта, которого она хочет достичь.

– А в постели? – спросила Наташа.

– Что в постели? – переспросил Ашан.

– Что важней в постели?

«Она или провоцирует или возбуждает... Что ж... И то и другое – неплохо», – подумал Ашан.

– В постели всё самое главное, – вальяжно заговорил он. – Во-первых – позиция. Обязательно должен быть виден объем твоей попы, открытые руки и три четверти твоего лица. Это очень важно. Женщина должна смотреть порно– и эротические журналы, и она должна выучить эти позиции, потому что они были много раз проверены фотографами, редакторами, издателями. В таких журналах все заточено под то, чтобы за двадцать секунд, то есть за то время, пока мужчина перевернет страницу, возникла эрекция. Соответственно, они точно знают, в какую позицию поставить женское тело, что показать, а что скрыть, как выставить свет, чтобы картинка максимально возбудила мужчину. Женщине нужно только воспользоваться готовыми рецептами. К тому же, когда ты впервые занимаешься сексом, никакого шелка и сатина в постели. Шелк – это слишком холодно и скользко, а сатин может давать электростатические разряды. Огромное значение имеет запах. Никогда не наноси духи там, где тебя будут целовать ночью. Это неприятно для языка, это будет раздражать. О наличии прочих запахов, а также волос на разных частях женского тела, я не говорю. Это индивидуально. Но если ты еще не выяснила предпочтения твоего мужчины в этом плане, всегда беспроигрышный вариант – чистое, ухоженное тело. Дальше. Аксессуары: свечи всегда возбуждают и всегда хорошо работают. Главное, чтобы под рукой была зажигалка, потому что время очень важно, нужно все делать быстро. Всегда должен быть диск, который работает без остановки. А еще лучше – все зажечь и подготовить заранее. Для серьезного человека – главное в деталях.

– Обязательно переспать с мужчиной только на третье-четвертое свидание? Или можно раньше? Насколько это принципиальный вопрос?

– Это даже не правило, больше совет, – ответил Ашан. – От правил необходимо иногда отступать, иначе они не приносят удовлетворения. С мужчиной можно переспать сразу, но тогда потом две-три недели нужно с ним не встречаться и не пересекаться. Это игра. Но играть надо очень точно. Если мужчина хороший игрок, а мы говорим именно о таких, он заметит, что ты играешь, и будет делать ответные ходы – затягивать ситуацию, например. Женщина не умеет долго быть точной, и проигрывает. Поэтому самое главное – быть собой! Не меняться! Это очень важно! Если ты стерва, то и будь ей. На тебя будут западать те мужчины, которые любят таких. Если ты романтичная, будь романтичной. Очень важно быть собой и искать тех мужчин, для которых эти твои личные качества более ценны. Не надо играть, потому что ты проиграешь. Мужчину, который имеет успех, никогда не переиграть. Успешный мужчина – это как минимум две-три сотни женщин на пути к тебе. И он все равно у тебя выиграет. Если вы оба успешные, то, скорее всего, не будете вместе. Это надо принять. Две сволочи вместе, два волка вместе не живут. Чтобы отношения были длительными, вы не должны обладать одинаковой силой. Я не ищу в женщине то, что имею сам. Если я воин, я не хочу воина рядом. Доминировать должен кто-то один. Исключения бывают, конечно, но крайне редко.

– Можно ли распознать успешного мужчину в первые минуты знакомства? – спросила Наташа.

– Конечно. И довольно легко, – ответил иранец. – Если ты идешь с ним десять минут и он за это время поздоровался уже с пятью-шестью знакомыми, то перед тобой успешный мужчина, – очень сложный для того, чтобы его запутать и чтобы с ним играть. Успешного мужчину нужно вести туда, где он не чувствует своей силы, и брать, не затягивая процесс. И никогда не надоедать и не звонить. Женщина вообще не должна звонить первой, особенно если уже все состоялось. Что бы ни случилось, не звонить! Ждать! Как только мужчина почувствует, что ее рука на нем, он уже должен быть сильно влюблен, чтобы остаться с этой женщиной, а это тоже редкий случай. Потому что все, она его больше не интригует. Здесь надо положиться на судьбу.

– Какую ерунду ты говоришь, Эш, – вдруг заговорила Жаклин, о существовании которой уже почти забыли.

– Что ты считаешь ерундой, дорогая? – с ноткой обиды в голосе спросил Ашан.

– Да все... И то, что успешного мужчину женщине никогда не переиграть, и то, что успешные мужчина и женщина не могут быть рядом... Не хочу тебя обидеть, но, извини, это всего лишь мужской взгляд на эти вопросы, и не просто мужской, а взгляд восточного мужчины. Имеет право быть, не более того...

– О’кей, что думает об этом женщина? Успешная женщина? – cпросил с азартом иранец.

– Успешная женщина думает, во-первых, где ее нетрезвый спутник? Ты куда его услал, Эш? А во-вторых, чтоб не начинать бесполезный спор, умная женщина с помощью определенных технологий может получить любого мужчину для любого целевого использования, исключая, пожалуй, настоящее чувство. Это отдельная вселенная, и здесь никакие рецепты не работают... О! Вот и он! Андрэ, милый, я уже соскучилась!

– А я скучаю сразу, как только отхожу от тебя дальше, чем на пять метров, моя дорогая! – пробасил вернувшийся Андрэ таким романтическим голосом, что развеселил всю компанию.

Стеклянные двери гостиницы расступились перед запоздавшей темноволосой гостьей в бардовом платье. Пожилой консьерж за стойкой ресепшена улыбнулся сонно-учтивой улыбкой: «Доброй ночи, мадемуазель!».

Наташа открыла пластиковой карточкой дверь номера, скинула туфли и с дневником в руках упала на огромную кровать. Эмоции и впечатления переполняли ее.

В страницах измерять время совсем не то, что в часах. В дневнике я еще живу на той же странице, а в жизни прошел целый длинный день. Мой день в Париже! Снова фиолетовая ночь с огнями и силуэтами, но, пожалуй, загадочности в ней чуть меньше, чем вчера...

Ашан был так любезен, что пригласил меня после ужина совершить прогулку по ночному городу. «Только ты, я и Париж...», – прошептал он, сверкая жгучими глазами и сжимая кончики моих пальцев.

Он был неотразим, этот огненный мужчина, художник со вкусом к жизни и удовольствиям... Он сама сексуальность, весь «наружу», рисуется, ничего не скрывает. Он считает себя восхитительным, и его уверенность еще больше притягивает. Он действительно великолепен и знает это... Вот только он не знает, и не узнает никогда, какие эмоции вызывает во мне его откровенная сексуальность... Он смотрит жгучим взглядом, а мне становится холодно, он улыбается, беря меня за руку, а мне хочется плакать, он всем своим видом говорит «я хочу тебя», а мне хочется бежать, не оглядываясь... Сколько это будет мучить меня? Это теперь навсегда? Я неизлечимый урод? Вот такая, внешне благополучная, со своей прямой спиной и правильными движениями... Я же сильная, я научила свое тело двигаться красиво, я переделала свой характер, я заставила свои мысли подчиняться воле... Почему же я не могу заставить собственную память забыть всего лишь одно слово «изнасилование...»? Прошло уже больше трех лет, а это слово так живо во мне... Оно наполнено удушающим криком и унижением, волосатыми коленками, раздвигающими мои сомкнутые ноги и пьяной животной похотью, не желающей слышать ничего, кроме себя. А еще – равнодушными гудками телефона, бесконечными ожиданиями у закрытой двери, когда в расстеленной у порога тряпке больше достоинства, чем во мне, женщине...Усмешкой в его глазах, казавшихся еще вчера понятными, а сегодня хладнокровно предавшими, сердцебиением моего убитого ребенка... Я старательно привязываю камень к тонкой шее этого слова, за слог «си», топлю его в себе глубоко-глубоко, но стоит случайной детали, жесту, слову зацепить веревку, как оно всплывает, словно отвратительный болотный пузырь, у самого горла....

И, тем не менее, Ашану сегодня удалось почти невозможное! Он оживил мою наказанную сексуальную фантазию... Он мог бы гордиться собой, если бы знал, какие картины я начала представлять к концу нашего интервью о «половом воспитании». Я воображала, как этот бешеный зверь занимается любовью, как он рвет на части, любуясь порванной плотью. Было стыдно, но от этого стыда еще слаще... Возможно, моя фантазия ожила потому, что реальность ей не угрожает. И, возможно, весь напор иранца растрачивается до постели, и в сексе он эгоистичен, ограничен и скучен, как прирученный буйвол... Я никогда этого не узнаю. Так лучше. Я не стану очередным трофеем в его коллекции. Я больше не стану трофеем ни в чьей коллекции! И это еще одна моя маленькая победа...

А ночной Париж меня подождет! Я верю в это! Подождет, когда я вернусь сюда с любимым! Если это вообще еще возможно...

Пока же есть первый результат – первое задание из четырех выполнено. Мне просто повезло. Все оказалось слишком легко. Нужная информация всплыла сама собой почти без всяких усилий.

Закон, что новичкам везет, работает и здесь. Расслабляться нельзя. «Никогда, никогда, никогда нельзя расслабляться», – говорит Вика... Надеюсь, скоро я смогу ей все это рассказать. И она улыбнется, искупав меня в синеглазой волне. Я так скучаю по ее улыбке...

4

Нежно-голубое парижское утро вплывало вкусным запахом свежесваренного кофе и румяных хрустящих булочек. Наташины вещи уже собраны, через полчаса подойдет такси – и в аэропорт. Следующий пункт ее маршрута – Москва... Наташа стояла у окна гостиницы и смотрела, как тень от домов сползает с огромной круглой клумбы посреди перекрестка. Высвободившиеся из-под тени цветы вспыхивали словно лампочки – желтые, пурпурные, алые, васильковые. «Цветы растут там, где ценят красоту, или красота и гармония расцветают там, где много цветов», – подумала она и улыбнулась детской несуразности высказывания. Это минутное возвращение в детство, эти великолепные цветы и отступающие тени напомнили ей совсем другой день ее жизни, давно оставшийся в... Где? Где живут прожитые дни? Вот бы знать...

Наташа перенеслась в тот далекий день так легко, словно он ждал за дверью ее номера, словно это было вчера, а не много лет назад за тысячи километров от этого солнечного, картавого, утопающего в цветах и ароматах города.

Ей было лет 14 или 15... День был такой же солнечный, но еще по-весеннему прохладный. Весна в ее холодном маленьком городке долго не могла согреться. Шагая вдоль унылого строя серых пятиэтажек, Наташа следила, как проворно ее тень пыталась обогнать свою хозяйку. Дома стояли вразнобой, словно отряд призывников, перепутавших команды «кругом» и «ровняйсь». В этом микрорайоне она оказалась впервые, но он почти не отличался от других районов городка. Улица Рабочая, дом 11, 13, 15... ей нужен 37. Мать, как обычно, перехватив денег до зарплаты у очередной знакомой, послала ее вернуть долг – несколько пережеванных жизнью бумажек. На этот раз она искала какую-то Елену Николаевну Смольянинову, которая и проживала по адресу «улица Рабочая, дом 37». Каблуки Наташиных туфель глухо стучали по раненому асфальту, прохожих вокруг почти не было. Размеренный звук шагов уносил ее мысли прочь от играющей с ней на облезлых стенах собственной тени. Она размышляла о том, что любое имя или название уже само по себе раскрывает жизненную историю своего обладателя. Все равно – одушевленный этот обладатель или нет. Его образ возникал в голове как картина, стоило только произнести имя вслух или «про себя». Вот, например, от звуков слова «Хабаровск» перед глазами сразу всплывают какие-то хибары и амбары, слышится смех (ха-ха-ха) удалого барина, которого занесла сюда нелегкая, и веет холодом... «Москва» – квадраты площадей, окон и ворот, маски на лицах. И все квакают на разные голоса. Москва – это масса, раскатистость, даже расКВАтистость... Странно, что нет такого слова. А «НьюЙорк», наоборот, – выстрел в небо. «Нью» – ракеты приготовились, и «йорк» – взметнулись в синюю высь, как по сигналу стартового пистолета.

С именами людей такая же история. Когда их классная объявила, что к ним переведут нового мальчика Антона Телышева, Наташа сразу представила: вялый юноша с пушком над пухлой губой и картофельным носом. Давит прыщи, любит смотреть кино «про войну» и бывать у матери на заводе. При чем здесь завод? Не важно, любит и все. Он же таким и оказался, этот «ботан» Телышев, как Наташа его вообразила. Или когда мать недавно спросила у соседа: «Как здоровье Клавдии Васильевны?», – звуки сами нарисовали полную женщину в цветастом халате. Она варит варенье, жутко сладкое, «чтобы не закисло», записывает рецепты из телевизора, кипятит белье в кастрюле, прикладывает лопух к своей подагре и всех достает советами, как лечить подагру и как варить варенье. Любопытно было бы проверить.

От имени «Елена Николаевна Смольянинова» веяло аристократизмом. Что такое этот «аристократизм», Наташа не смогла бы объяснить, представлялось лишь что-то неопределенное: ясный взгляд, прямая спина, хорошие манеры, образованность, аккуратность в одежде. Интересно, совпадет ли ее «картинка» с реальным человеком, которого она увидит? А ее собственное имя? О чем оно говорит? Сейчас только о том, что она шагает: «На-та-шана-та-ша».

Бетонные пятиэтажные коробки сменились низкими деревянными, с огородами и повалившимися заборами. Мутное солнце растекалось над домами, наполняя светом размытую колею дороги в кружеве подсохшей глины. Дверь открыла пожилая женщина, похожая на учительницу. С гладко зачесанными седыми волосами плохо сочетались молодые лучистые глаза. На Наташино приветствие и объяснение цели визита хозяйка приятным голосом пригласила:

– Проходите, пожалуйста. Побудьте у меня, если не торопитесь, Наташенька. Сегодня такой день... День памяти моего отца Николая Николаевича Смольянинова. Нас было четверо у него. Никого не осталось...

Она провела гостью в комнату, взяла со стола чайник, медный, с вензелем на крышке, и вышла в кухню. Прямая спина, плавная, плывущая походка, идеально выглаженное платье с белоснежным воротничком. В комнате было светло и очень чисто. Старая мебель словно хранила тайны, гордясь своим многолетним молчанием. Такую мебель Наташе не приходилось видеть у других знакомых. Весь угол занимал главный хранитель тайн – рояль. Он был слишком велик для небольшой комнаты. Вернувшись, Елена Николавна подошла к инструменту, плавно опустилась на высокий стул, обернулась к гостье:

– Наташа, вы любите классическую музыку?

– Не знаю. Да, наверное...

Хозяйка чуть заметно улыбнулась чему-то своему, выпрямилась, грациозно расправила складки платья и, высоко вскидывая тонкие кисти рук, заиграла.

Наташа не могла понять, что именно доставляет ей такое удовольствие – слушать музыку или смотреть на эту великолепную женщину.

Когда отзвучал последний аккорд, Елена Николаевна медленно опустила руки на колени и произнесла: «Это этюд Гречанинова. Папа любил его наигрывать, когда мы были детьми».

Потом они пили чай с клубничным вареньем, вылавливая ягодки из прозрачного сиропа маленькими серебряными ложечками. Все ягоды были целые, одна к одной. Такое варенье когда-то подавали в доме Смольяниновых. Елена Николаевна сохранила рецепт и несколько ложечек – тоненьких, изящных, с приятным для языка краем и замысловатой виньеткой под пальцами. Заметив, что Наташа с любопытством рассматривает виньетку, хозяйка пояснила:

– Буква «С» в центре означает фамильное серебро Смольяниновых. Я помню этот узор с детства, когда еще были все приборы. Потом что-то исчезло, что-то продали, вот только ложечки со мной... Их очень любила бабушка. Она была мудрой женщиной и до конца дней сохраняла царственную осанку и душевную молодость. Несмотря ни на что. Бабушка всегда говорила, что буржуа и купцы в 17-м году стрелялись, потому что потеряли деньги и имущество, которое было для них главным в жизни, а мы выжили, потому что внутреннее богатство отнять нельзя... Я прожила нелегкую жизнь и теперь понимаю, о чем она говорила. В концлагерях сохраняли свою личность лишь две категории людей – верующие и аристократы...

Елена Николавна расспрашивала Наташу о школе, о предпочтениях в литературе, в музыке. Наташа понимала, что между ней и «графиней», как она прозвала про себя новую знакомую, целая пропасть. Но она совсем не чувствовала этой пропасти, лишь доброжелательное отношение и радушное гостеприимство хозяйки.

Уходить не хотелось. Дома ее не ждали. Елена Николаевна, угадав настроение гостьи, предложила:

– Наташенька, а хотите, я покажу вам своих питомцев, пока они не уснули?

– Конечно, хочу!

Она накинула на плечи старое пальто и повела Наташу в то место возле дома, которое другими жителями использовалось под посадку «закуси» – лука, чеснока, редиски. У невысокого аккуратного заборчика росли цветы, синие, желтые, белые, бордовые, голубые, они напоминали открытые пасти сказочных львов со свисающими от жары языками. Наташа ахнула:

– Ничего себе! Какие необыкновенные! А как они называются?

– Это ирисы. Причем самые обыкновенные. По-латыни они так и называются «ирис вульгарис», то есть ирис обыкновенный.

– Вульгарис? – Наташа вспомнила, как мать говорила про кого-то: «она так вульгарно одевается» или «так вульгарно себя ведет». О смысле этого слова она не задумывалась, но понимала, что это что-то неправильное и быть вульгарным плохо. – Но ведь быть вульгарным плохо?

– Да, ты права, конечно. Быть вульгарным – значит, слишком явно демонстрировать некоторые естественные потребности человека. Буквальный смысл «вульгарис» – доступный для масс. Также вульгатой назывался доступный перевод Библии на латынь. Доступность для народа – вот исконное и вовсе не отрицательное значение этого слова. Это сейчас, уже в нашем языке оно приобрело негативный оттенок.

– Понятно, – сказала Наташа и снова подумала о пропасти между ней и «графиней». Она еще раз полюбовалась цветами. – Ну, какие же они обыкновенные? Таких цветов я не видела больше ни у кого!

– Просто они слушают хорошую музыку, – улыбнулась Елена Николаевна.

5

В новой сумочке Louis Vuitton, которую совсем недавно Наташа купила в бутике на Елисейских полях, зазвонил телефон.

– НаталИя СитникОва? – с трудом справился с русским именем приятный баритон.

– Да, да.

– Добрый день. Такси в аэропорт Шарль де Голль у подъезда гостиницы. Серебристый Peugeot номер...

– Спасибо.

Таксист, поджарый брюнет лет тридцати пяти, открыл перед ней дверь машины и спросил, улыбнувшись:

– Как вам Париж?

– Великолепен! – улыбнулась в ответ Наташа и сев в машину, демонстративно отвернулась к окну. Она стремилась вернуться в уютные воспоминания, прерванные звонком. За окном проплывали дома, люди, рекламные плакаты. На одном из них был изображен большой фиолетовый цветок и надпись: «Французское общество защиты...» то ли флоры от фауны, то ли фауны от флоры, то ли их обоих от кого-то третьего, Наташа не успела разобрать текст. Но дверь в прошлое уже открылась.

Плакат с фиолетовым ирисом в комнате университетского общежития, Наташа бы и не сразу заметила среди других с загорелыми торсами и модными певцами, если бы не завалилась с ногами на скрипучий диван с долгожданным трофеем в руках – студенческим билетом, вкусно пахнувшим сбывшейся мечтой. Она отвернула приятно хрустнувшую корочку и, ужасно довольная собой, еще раз прочитала: «Московский Государственный Университет им. М.В. Ломоносова; Студенческий билет № 0200021/17, Ситникова Наталья Евгеньевна, факультет филологический, форма обучения очная, дата выдачи, I курс, подпись декана...»

Жирная свежая печать закрывала ей пол-лица. Для фотографии она специально собрала свои длинные темные волосы в «конский хвост» и плотно сомкнула губы, стремясь выглядеть строже. Но с фото на нее все равно смотрела растерянная провинциалка, изо всех сил изображающая серьезность, с одним уцелевшим ухом и губами-ниточками.

Студентка Ситникова закинула ногу на ногу, скрипнув пружинами кровати, и большим пальцем ноги уткнулась в сердцевину фиолетового «ирис вульгарис». Как она раньше его не заметила? Наташа провела по цветку пальцем и вспомнила о Елене Николаевне. После их первого знакомства она приходила к «графине» снова и снова. Чтобы вернуть книги, послушать ее сдержанный голос, увидеть ее тонкие пальцы, так грациозно касающиеся клавиш рояля. Да и просто чтобы достать ягодку из прозрачного варенья серебряной ложечкой с вензелем «С». «Графиня» всегда была радушна и приветлива и вместе с тем такая недосягаемая, но Наташа чувствовала, как после этих визитов что-то медленно менялось в ее душе. Менялось бесповоротно: раздражала мебель в их квартире, да и сама квартира, тесная и захламленная, пустые разговоры материных подруг и вечная погруженность той в бытовые мелкие проблемы.

Ей стало неинтересно проводить время с друзьями, и она заменила их книгами. Она даже бросила своего Костика, считавшегося запатентованным красавцем.

Это случилось как-то само собой перед самым ее отъездом в Москву. Они гуляли. Наташа тосковала. Костик, обиженно выкатив губу, набивал себе цену, что проделывал постоянно все последнее время. Он хвастался, что Ленка Сидорова забрасывает его любовными письмами, а Галька Тараканова караулит его возле подъезда и, когда отлавливает, вообще откровенно намекает на секс. А он, как дурак, ходит за ней, за Наташей, и ждет, пока она снизойдет до встречи. И что его мать опять неделю как уехала на заработки: могли бы трахаться, как раньше, ведь у них все хорошо было, а она даже зайти не хочет. Наташу неприятно резануло слово «трахаться», но она упорно молчала. Паузы становились все длинней. Костик предложил посидеть где-нибудь. Отстояв в «где-нибудь» приличную очередь, они оказались за столиком у самой сцены друг напротив друга. Он хотел сесть рядом, но Наташа остановила. Костик взял ее руку в свои жадные ладони и сказал, глядя в глаза:

– Наташка, ну я не могу без тебя. Я это понял давно уже. Мне никто не нужен. Только ты. Я бы на тебе женился. Честное слово.

Наташа не отнимала руку и медлила отвечать, подыскивая нужные слова. А Костик наседал:

– Ты ж говорила, что любишь меня, помнишь? Или для тебя это больше ничего не значит? Что изменилось-то? Скажи, Наташка!

Наташа молча высвободила руку.

Костик, решив, что он слишком «насел», оправдывался:

– Представляешь, поженимся, будем жить у меня. Вдвоем! Матери все равно по полгода не бывает дома. Я работать буду, а ты с малышом нашим будешь гулять в сквере. Все девчонки мечтают об этом...

– Знаешь, я – не все девчонки, – наконец вымолвила она. – И дело совсем не в тебе, Костя. Дело как раз в малыше.

– В каком малыше? Ты чего, Наташ? Я ж хотел как лучше... Ну не хочешь, не надо...

– А я серьезно. Дело в моем малыше, в ребенке, который у меня когда-нибудь будет. Я хочу, чтобы на серебряной ложке, которой он будет кушать свою кашу, был герб его старинного рода. И на воротах дома, где он будет жить. Понимаешь?

– Нет. Не понимаю. Ситникова, ты не заболела? Не все ли равно, что там на ложке будет написано? Тем более на заборе?

– На воротах.

– Ну, на воротах, какая разница.

– Большая.

– Я не понял... ворота тебе важней, чем я? Ты не хочешь? Не хочешь за меня замуж?

– Я вообще пока не хочу замуж. За тебя в том числе.

– А-а-а, понятно, – обиженно протянул Костик. – Сказок начиталась, значит? Принца будешь ждать? Ну, давай. Успехов! А, по-моему, твоя голова от всей этой дури уже как тыква! И ты не понимаешь, что ты сейчас сделала! Ты сейчас своими руками все разрушила. Золушка, блин! А обратно, между прочим, не получится! Ты слышишь меня?

Наташа смотрела на него и не понимала, что она вообще нашла в нем тогда, всего-то год назад.

Ирис на стене задрожал – кто-то долбил в дверь. Не дождавшись разрешения войти, в проем просунулась лохматая обесцвеченная голова Наташиной соседки по этажу.

– Привет, ты Наташка Ситникова с филфака?

– Я, а что?

– Там курицу на плите сожрали. Это ж ты жарила? Но ты это, не расстраивайся, приходи к нам, в 52-ю. У нас картошка есть. Прямо сейчас и приходи.

– Спасибо.

Голова скрылась. Наташа знала, что жить в обществе и быть свободной от этого общества все равно не получится. Надо бы пойти познакомиться с соседями. Да и есть хочется. «Да и Елена Николаевна никогда бы не стала валяться, задрав ноги, как я сейчас», – вдруг подумала Наташа и немедленно встала, расправив на себе одежду. Она посмотрела на себя в зеркало, причесала волосы. Зеркало, уставшее от бесконечной смены физиономий, сквозь подтеки и царапины отражало худенькую темноволосую девушку, не красавицу, но милую и довольную собой. Только очень голодную.

В 52-й комнате царило беспричинное девчачье веселье и вонь от подгоревшей картошки, к которой примешивался резкий запах смеси духов. С кроватей свисали какие-то вещи, в углу валялись сумки. Девчонки суетились вокруг двух сдвинутых табуреток, заменяющих стол. Наташа перезнакомилась со всеми, стараясь запоминать имена с первого раза – Лена, Света, Надя, Оля, Сулие, Оксана... Беззаботный треп не прекращался ни на минуту. Говорили сразу обо всем: об учебе, о преподах, о парнях, о магазинах, о шмотках... Картошка несмотря на то, что была приготовлена, видимо, «по-студенчески» – с виду подгоревшая, зато внутри сырая, – быстро закончилась, и Наташа занялась изучением своих новых подруг.

У Сулие красивые, четко очерченные скулы и густые черные волосы, да и фигурка ничего. Но глаза с набухшими веками и широкий азиатский нос придавали ее внешности слишком «этнический» вид. Надина ровная спина, классная попа и длинные ноги делали ее просто красавицей, но только со спины. Рыхлая прыщавая кожа, короткая шея и неправильный прикус быстро вносили свои коррективы. К тому же высветленные перекисью тусклые волосы с предательской чернотой у корней добавляли ей вульгарности, то есть доступности для масс, как теперь понимала Наташа. Это она сообщила о безвременной кончине жареной курицы. Курицу было, конечно, жаль, полукремированная картошка не смогла полностью возместить горечь утраты. Наташа улыбнулась про себя филологической находке «кремированная картошка» и продолжила наблюдение. У Ленки шикарные глаза, зеленые, огромные, в пушистых ресницах, нос тоже ничего, но губы невыразительные, ноги короткие и кривые, и попа «чемоданом». У Ольги – все слишком: слишком большой рот, слишком противный голос, слишком худые ноги. Она слишком много говорила и слишком хотела всем нравиться. Поэтому ее-то как раз и недолюбливали. Оксана была вообще никакая. Родителям стоило назвать ее Изольдой или Эвелиной, чтобы она запоминалась хотя бы на контрасте с именем. Вот только Светка, пожалуй, завоевала бы картонную корону на конкурсе «Мисс комната 52». Она была вся такая ладненькая, светленькая, аккуратная... Настоящая блондинка. Чуть побольше бы росточка – и почти принцесса.

Наташе нравилось рассматривать девчонок. Она давно это заметила. Ей нравилось рассматривать, а вернее любоваться красивыми «фрагментиками» внешности других девушек. И это вызывало в ней ощущение, похожее на ...возбуждение. Да, именно так называется это тепло, разливающееся внизу живота и сопровождающееся таким приятным пробегом мурашек по позвоночнику. Пусть и не таких крупных и парнокопытных, как от парней. Но все же надо называть вещи своими именами. И что же? Это значит, я... эта, ну эта... как ее? Ну не-е-ет! Она отказывалась произнести это слово хотя бы «про себя», подыскивая аргументы в свою защиту. И нашла: женская грудь ее абсолютно не привлекает! Нет, хорошо, когда она есть, еще лучше, когда она красивой формы и правильного размера, но сама по себе – не вызывает никаких эмоций. Значит, она все-таки правильная девушка и надо выбросить все из головы!

Увлекшись разбором своего подсознания, Наташа потеряла нить общего разговора. Девчонки обсуждали какую-то Евгению Борисовну. Наташа сразу представила большую попу, обтянутую юбкой, сквозь которую проступают тесные трусы, слишком откровенное декольте и химическую завивку тусклых волос непонятного цвета. Ей стало скучно. В углу возле кучи наваленных пакетов и сумок устроился мальчишка лет пяти, сын Надиной сестры Галки, зависшей в магазинах. Он был занят игрой и ни на кого не обращал внимания. Наташа подсела к малышу.

– Во что ты играешь?

– Да он пазлы весь день собирает, – ответила за племянника Надя. – Галка вчера купила ему в Детском мире, так фиг оторвешь его теперь. Ну и слава богу, не видно, не слышно зато. Всегда бы так.

Наташа придвинулась ближе.

– Можно посмотреть, как ты собираешь?

– Только, чур, не помогать! Я сам! – не отрываясь от игры, поставил условие мальчуган.

– Конечно, ты сам, – улыбнулась Наташа. – Я и не умею.

– Смотри, – снисходительно стал объяснять малыш. – Вот эту сюда нужно, а вот эту сюда, а, нет, вот сюда. Видишь, бампера не хватает у машины?

Наташа засмотрелась на почти собранную картину. Готовую картину, хитрым образом разрезанную кем-то на множество маленьких частичек. Задача играющего – собрать ее снова в единое целое. Один сделает это за несколько минут, другой, может, за день или за неделю. Картинка от этого не изменится. Весь смысл игры – в процессе, результат которого заранее полностью предрешен. Как ни крути, из этих частичек получится только машина, и ни за что не выйдет что-то другое, неожиданное, карета или самолет. Разве это интересно? Вот если бы переделать эту игру. Например, собрать человека, девушку? Я ее и так только что почти собрала из подручного материала, – ответила она сама себе. – Ленкины глаза, Ольгин рот, он с азиатскими скулами Сулие не будет казаться таким большим, Надин «вид сзади», Светкин носик и волосы, нет, волосы лучше черные, как у Сулие. А от Оксанки что? Скромность, если только она украшает женщину. Ну, напридумывала... И что получилось? Та же самая игра, для девочек младшего школьного возраста. Живые пазлы ничем не лучше бумажных...

А если картина, которую надо собрать, – это картина моей жизни, и от того, какой пазл я вложу сегодня, будет зависеть весь дальнейший рисунок? И если менять маленькие частички, одну за другой, можно изменить жизнь? Тогда начинать менять надо прямо сейчас! Ведь картина жизни складывается каждый день, каждый день в ней еще один пазл занимает свое место. Если его не изменить сейчас, его уже не изменишь никогда, он так и войдет в будущее ободранной комнатой общежития, свисающим шмотьем и запахом сгоревшей картошки. Тогда его уже оттуда не вытащить! Никогда!

– Девчонки, где здесь приличный ювелирный? – спросила Наташа.

– А тебе зачем? Колечко хочешь себе присмотреть? – с язвительным участием поинтересовалась Оля.

– Не себе, следующей курице, чтобы не улетала со сковородки, – отшутилась Наташа.

Девчонки взорвались хохотом.

– Я тебе расскажу, Наташ, мы с Сережей как раз сейчас кольца смотрим, – отозвалась незаметная Оксана.

На следующий день Наташа купила серебряный нож и вилку. И выгравировала на них вензель с буквой «С». В комплект к ложечке, которую ей Елена Николаевна подарила перед отъездом. Купленные приборы, конечно, отличались от подаренной «графиней», и к тому же из-за этой покупки Наташе предстояло месяц питаться королевским обедом из двух блюд – капуста сырая и капуста отварная. Зато первый правильный пазл в картину ее жизни был вложен! Вензель «С» – это ведь не только «Смольяниновы», но и «Ситникова».

6

Порыв ветра сдул кленовую ладонь с лежащей на скамейке тетради, раскрытой на 49-й странице. Лист спланировал на землю, смешавшись со своими желтыми от предсмертной грусти сородичами, а ветерок, как озорной ученик журналом в отсутствие учителя, зашелестел журнальными страницами: 47... 42... 39, и стих. Страница 38 подставила осеннему солнцу свою исписанную щеку...

Я буду любить тебя. Тонко. Нежно. Страстно... Обволакивать... Скользя по венам. Затекая в каждую клеточку. В каждый миллиметр тебя. Разбегаясь сладкой дрожью по телу и устраивая под кожей безумные игрища.

Я буду изучать тебя. Неторопливо... осторожно... медленно... Получая удовольствие, просто наблюдая за тем, как ты пахнешь, дышишь, двигаешься... тонуть в этом времени, в этом безвременье...Час, день, минуту, год, до тех пор, пока... я буду любить тебя....

Войду... взорву, беги... скрывайся.

Впусти, шепчи, кричи. Меняйся...

Сорвись... исчезни... уплыви...

Будь мной, будь выше... удиви....

Наташка! Это тебе! Почти проза и почти стихи.

От Вики, от гения.

Почерк был совсем другой – острый, летящий, с сильным наклоном вправо. В пустой аллее тихо тонули немые листья, возле скамейки воробьи дрались за кусок заплесневелой булки. Им не было никакого дела до того, кто такая Вика и что она значит в жизни какой-то Наташи.

Зачет по литературе был назначен в незнакомой, тусклой аудитории с исписанными столами. И преподаватель значился тоже незнакомый – Томейко Е.Б. Студентке Ситниковой было все равно, кому сдавать. Реферат по творчеству Толстого и «кирпич» с цитатами оттягивал сумку – зачет почти в кармане. Девушка заняла дальний стол у окна, бухнув на него свою «ношу». Сев, она выпрямила спину и подняла голову. Она намеренно заставляла себя это делать. Иногда, конечно, забывала, но когда видела чьи-то сутулые плечи или свое отражение в зеркалах, в витринах, ее плечи сами мгновенно расправлялись. Не бывает аристократок с круглой спиной и двойным подбородком, да к тому же с резкими, неуклюжими движениями. Поэтому голову надо наклонять плавно и красиво. Прислушиваясь к внутреннему голосу, Наташа постаралась медленно и грациозно опустить голову. И увидела, что в центре стола изображен сказочный цветок, вернее чья-то хищно раскрытая пасть с высунутым языком, замаскировавшаяся под невинное растение и терпеливо ждущая свою жертву. Все детали были тщательно прорисованы. Наташа всмотрелась внимательней. Продолговатый центральный лепесток, устремленный вверх вкупе с парой кругленьких нижних, образовывали другую композицию, незаметную на первый взгляд, – изображение мужского полового органа. Настроение творца, переделавшего пенис в гибрид цветка и хищной пасти, приобрело совершенно другие краски. Наташа смутилась. Кто-нибудь еще это видел? Может, пересесть? Она оглянулась. Все столы у трех окон уже заняты. А ей так нравилось чувствовать щекой рассеянное февральское солнце. Наташа прикрыла шедевр настольной живописи шедевром художественного слова – томом Толстого, но первый из-под второго продолжал кое-где фривольно выглядывать.

Все расселись по местам, и в аудиторию вошла преподавательница – женщина лет сорока пяти, в декольте, короткой, обтягивающей ляжки юбке и с прической «воронье гнездо» на голове.

– Здравствуйте. Меня зовут Евгения Борисовна. Я буду принимать у вас зачет вместо заболевшей Софьи Александровны, – объяснила она, и гнездо несколько раз качнулось в такт ее движениям.

«А если бы в гнезде были яйца? Осторожнее надо», – заботливо подумала Наташа, не удивляясь тому, что внешний вид новой преподавательницы был ей уже знаком.

Студенты в алфавитном порядке вставали с места, мямля свои рефераты. Остальные делали вид, что слушали. Евгения Борисовна покачивала гнездом в такт отвечающим, отделяя один бубнеж от другого фразой: «Хорошо, давайте зачетку» или «Достаточно, давайте зачетку».

Двусмысленная пасть снова показалась из-под книги. Наташа покраснела, как будто это она сама только что нарисовала. Она наугад раскрыла том, увеличив площадь покрытия нарисованной непристойности. Взгляд заскользил по знакомым строчкам:

«Я не мещанин, как с гордостью говорил Пушкин, и смело говорю, что я аристократ и по рождению, и по привычкам, и по положению. Я аристократ потому, что вспоминать предков-отцов, дедов, прадедов моих мне не только не совестно, но особенно радостно. Я аристократ потому, что воспитан с детства в любви и уважении к высшим сословиям и в любви к изящному, выражающемуся не только в Гомере, Бахе и Рафаэле, но и во всех мелочах жизни. Я аристократ потому, что был так счастлив, что ни я, ни отец, ни дед мой не знали нужды и борьбы между совестью и нуждою, не имели необходимости никому никогда ни завидовать, ни кланяться, не знали потребности образовываться для денег и для положения в свете и т.п. испытаний, которым подвергаются люди в нужде. Я вижу, что это большое счастье, и благодарю за него Бога, но ежели счастье это не принадлежит всем, то из этого я не вижу причины отрекаться от него и не пользоваться им... Я аристократ потому, что не могу верить в высокий ум, тонкий вкус и великую честность человека, который ковыряет в носу пальцем и у которого душа с Богом беседует...»

В Наташином животе, как назло, что-то булькнуло. «Да уж, по Толстому, я далека от аристократизма, – подумала девушка. – Предков своих дальше бабушки не знаю, образовываюсь от нужды, и в животе у меня булькает».

Она посмотрела в окно. Солнце еле-еле проглядывало сквозь грязное стекло. Кто-то монотонно бубнил о Фонвизине: «...изобличает крепостное право как корень всех бед страны, высмеивает систему дворянского воспитания и образования...».

«Тоже интересно, – подумала Наташа, – немецкий аристократ Фон Визин изобличал недостатки русского дворянского образования, русский царь Петр пытался из русских насильственно сделать немцев, немецкая принцесса Екатерина была очарована всем „русским“».

Задумавшись, Наташа, кажется, последней заметила оживление в аудитории, вызванное появлением новой студентки.

Огибая столы, по ряду изящной походкой, словно по подиуму, двигалась незнакомая девушка. Она была очень красива, но казалось, состояла из одних противоречий: легкая походка и тяжелые пшеничные волосы; темные джинсы и светлые замшевые туфли на низком каблуке; мужская рубашка, расстегнутая на груди, широкий браслет на тонком запястье.

– Вовремя надо сдавать свои задолженности, студентка Шацкая! И приходить на зачет тоже надо вместе со всеми, а не когда вам это заблагорассудится! – раздался из-под гнезда гневный голос преподавательницы.

– Извините, – на ходу пропела девушка вкрадчивым голосом.

– Садитесь и включайтесь в работу, – уже мягче скомандовала преподавательница. – Продолжайте, Воронков.

Но губастому Воронкову не продолжалось. Да и все остальные смотрели как прикованные на опоздавшую студентку Шацкую, словно она пришла не одна, а внесла с собой десяток неуправляемых стихий. Первыми ворвались волнение, возбуждение и любопытство. Остальные подтягивались.

– Воронков, вы что, оглохли? Мы все слушаем вас внимательно.

– А? А, да...

Литературный бубнеж нехотя возобновился, но уже взволнованным голосом.

Опоздавшая студентка Шацкая заняла свободное место рядом с Наташей. «Вероятно, здесь не принято спрашивать не только „можно ли войти“, но и „можно ли сесть рядом“, – с неприятным удивлением отметила про себя Наташа. В этот момент новая соседка повернулась к ней. Тяжелая пшеничная прядь повторила движение ее красивой головы с небольшой задержкой, словно в замедленном кино. Она улыбалась, глядя прямо в глаза, по-мужски протянула руку и шепотом сказала:

– Привет. Я Вика.

Наташа неумело дотронулась до ее сухой твердой ладони:

– Наташа.

– У тебя красивые глаза, Наташа! Ты уже выступала? Прикольный рисунок! – Вика уже разглядывала нижнюю, мясистую часть «цветка», сдвинув в сторону том поборника нравственности. Похоже, для нее совершенно естественно было выдавать несвязанные между собой реплики и делать несколько дел одновременно.

«Стихийное бедствие какое-то, эта студентка Шацкая», – подумала Наташа и ответила:

– Я еще нет. Я на «С», в конце списка. А что в нем прикольного?

– Во-первых, то, что в цветке замаскирован пенис, а во-вторых, то, что рисовала девушка.

Наташа вздрогнула.

– Почему ты думаешь, что девушка?

– Ну, это очевидно. Попытка сказать нечто намеком, а не прямо, стыд за свои естественные желания, прорисовка второстепенных деталей, излишнее внимание ко всяким завитушкам, – все это типично женские черты. Мужчина изобразил бы член проще, без ханжеского упрятывания его в растительный антураж. Мужчина ведь подсознательно боится этого своего «второго я», потому как наукой до сих пор не установлено, кто из них все-таки главней. Поэтому, без сомнений, автор рисунка – женщина, девушка. Причем девушка, которая недавно рассталась со своим молодым человеком. Он ее бросил, и расставание она тяжело переживает. Это был самый незабываемый роман в ее жизни. И лучший любовник, кстати. У нее было неправильное отношение к мужчинам и к сексу. Поэтому он ее бросил.

– Думаешь, бедная брошеная девушка в приступе тоски и любви испортила парту?

– Нет, это не от тоски нарисовано. И не от любви. Любви уже нет. Есть обида, зависимость, злость на себя и на него. Рисуя это, она, с одной стороны, пыталась освободиться от зависимости, потому что желание делает женщину внутренне несвободной, лишает ее самообладания. Она стремилась очистить свою душу от похоти. Вика подняла вверх указательный палец и добавила тоном проповедника, «окая» и растягивая слова:

– Ибо не плоть тленная сделала душу грешницею, а грешница душа сделала плоть тленною!

Наташа улыбнулась, отметив Викину способность мгновенно перевоплощаться. Она почти представила себе нудного служителя культа в рясе и с бородой.

– А с другой стороны? – напомнила она, уже заинтересованная разговором.

– А с другой стороны, этим актом вандализма она пыталась унизить своего бывшего друга, изобразив, пусть и завуалированно то, что мужчины обычно скрывают. Считается ведь, что женщина – это тело, чувство, природа, а мужчина, наоборот, – дух, разум, голова! В этом его главное достоинство. Но на самом деле она унизила себя, подтвердив свою вторичность в этом мире как человеческой единицы. Изображение гениталий на партах и заборах – признак слабости и незрелости того, кто рисует. Состоявшиеся личности используют для этого полотна, бумагу, пленку и мировую общественность. Ты любишь живопись?

Вопрос застал Наташу врасплох.

– Ну да, мне многое нравится.

– А-а-а... Хочешь, угадаю? Шишкин, Айвазовский, Репин? Ну и Саврасов, конечно, «Грачи прилетели». Я права?

Наташа смутилась.

– А тебе кто нравится?

– Мне нравится не «кто», а «как». Точность Малевича, утонченность Модильяни, загадочность Магритта, апломб Уорхола, желтый Ван Гога...

– Они все тоже рисовали гениталии?

– Ну, нет, конечно. Не только, – Вика хитро посмотрела на Наташу из-под длинных темных ресниц. – Но ты права в том, что художника, да и любого нормального человека, не может не волновать эта тема. Во все главные моменты своей жизни – рождение, половой акт, смерть – человек бывает голым. Обнажение – это способ самораскрытия, знак доверия миру. Ты знаешь, что в древнем Израиле мужчина, принося клятву, должен был положить руку на свои гениталии или гениталии того, кому он клялся...

– Так! Девушки у окна! Вы болтать сюда пришли? – Голос хозяйки вороньего гнезда вернул студенток в скучную реальность.

– У тебя, кстати, реферат есть? – спросила совсем тихим шепотом Вика.

– Есть. А у тебя?

– Не-а...

– И как же ты?

– Ситникова... Наталья? Пожалуйста, слушаем вас. – Воронье гнездо выжидающе повернулось вокруг своей оси в сторону Наташи. Два круглых тоскливых глаза уставились на нее в упор. Наташа встала.

– Евгения Борисовна, я сегодня не взяла с собой реферат, забыла. Но я готова его защищать, если вы разрешите. Я его помню. И цитаты у меня с собой.

– Ну, хорошо, попробуйте. У вас, я вот смотрю, пропусков занятий нет. – Преподавательница провела красным ногтем по строчке журнала и постучала им же по столу, призывая к тишине. – Так, ребята, слушаем внимательно!

Перед Наташиными глазами всплыло сразу несколько текстов, можно было даже выбрать, какой из них произнести. Она минуту подумала и начала:

«...За свою долгую жизнь Лев Николаевич Толстой не раз отказывался от написанного им прежде. Но за четыре года до смерти он записал в своем дневнике: „Умираю и думаю, и пишу все в том же направлении... Тайна в том, что я всякую минуту другой и все тот же...“. Наташа почувствовала, как Вика смотрит на нее, не понимая, что происходит. Готовый реферат, подписанный фамилией „Ситникова“, лежал на краешке стола. Наташа и сама сейчас не отдавала себе отчет в том, почему она так поступила. Ей захотелось так сделать и все. Материал она знала почти наизусть. У нее была превосходная память на текст, способность стройно и логично выражать свои мысли, говоря как по написанному в любой ситуации. Эти способности как-то сами собой обнаружились в ней во время бесед с Еленой Николаевной. Наташа слышала свой ровный, размеренный голос, словно со стороны:

«...Достоевский считал „Анну Каренину“ одним из лучших русских романов... А Некрасов даже написал эпиграмму:

Толстой, ты доказал с терпеньем и талантом,

Что женщине не следует «гулять»

Ни с камер-юнкером, ни с флигель-адъютантом,

Когда она жена и мать...»

До Вики начало доходить, ради кого Наташа демонстрировала литературный эквилибр. Синева ее прекрасных глаз расплескивала благодарное удивление. Наташа почувствовала это всем телом и быстро взглянула на Вику. Глаза их встретились. Это соприкосновение так взволновало... Жгучее тепло наполнило живот.

Наташа взяла в руки «кирпич», чтобы озвучить несколько цитат. Вика склонилась над обнажившимся рисунком на парте и, игриво глядя на подругу, медленно провела рукой по верхнему лепестку. Пряди ее волос нехотя сползли с плеча, луч солнца лизнул смуглую скулу и полураскрытые в улыбке губы. Совсем не накрашенные. Чуть потрескавшиеся. Наташа почувствовала, как краснеет, и выпалила намеченные цитаты в два раза быстрее...

– Хорошо, хорошо, достаточно, давайте зачетку. Но работу не забудьте сдать, – услышала она наконец голос преподавательницы и с облегчением села на место. Положив свой реферат перед Викой, она шепнула ей на ухо:

– Перепиши фамилию и сдавай.

Вика посмотрела на Наташу с восхищением и пропела:

– Спасибо, дорогая, выручила. Я твоя должница.

Из аудитории они вышли подругами. Но дальше их пути расходились. Вика была из другой группы, годом старше. Они договорились «как-нибудь встретиться», дружески расцеловались, но продолжали стоять, глядя друг на друга.

– Я тебе говорила, что у тебя очень красивые глаза, – сказала Вика.

– Спасибо.

– Это правда.

– А почему ты села ко мне? – спросила Наташа, чтобы не выпалить кучу ответных комплиментов подруге, уже готовых сорваться с языка.

– Мне нравятся девушки, – ответила Вика. И, выдержав двусмысленную паузу, добавила с лукавой улыбкой: – С прямой спиной. Ну, пока, дорогая!

Наташа проводила взглядом пшеничную Викину макушку, скрывшуюся в разноцветной толпе, и ей вдруг захотелось вернуться в аудиторию за их расписную парту, чтобы разобраться в нахлынувших чувствах. На последних рядах последние двоечники выясняли, что надо было готовить к зачету. «Их стол» с цветком-пастью был свободен. Наташа вгляделась в рисунок. Сейчас она видела в нем только пенис. Вызывающе откровенный, отвратительный. Она первый раз за последнее время осмелилась вспомнить весь ужас и стыд, связанный с этим «предметом». Осмелилась потому, что теперь она не одна со своим кошмаром. В ее жизни появился человек, который поймет и не осудит, объяснив логично и просто: «У нее было неправильное отношение к мужчинам и к сексу. Любви уже нет. Есть обида, злость на себя и на него. Она пыталась освободиться от зависимости, она стремилась очистить свою душу от похоти...»

С Кириллом Наташа познакомилась в том самом ювелирном, куда зашла за серебряными столовыми приборами. Она не удержалась, чтобы не примерить очень красивое кольцо, и услышала за спиной:

– Девушка, у вас такие красивые пальцы... Вы, наверно, пианистка?

– Нет, я не умею играть, – хотела она обернуться, но голос попросил:

– Не оборачивайтесь, пожалуйста. Я хочу угадать цвет ваших глаз. Мне кажется, они серые...

Глаза оказались действительно серыми, а Наташа действительно совсем не умела играть. Он встречал ее после лекций с неизменной красной розой, ухоженный, со снисходительной полуулыбкой на четко очерченных губах. «Ситникова, ты где отхватила такого парня? У вас же на филологии одни бабы?» – Девчонки в общежитии с трудом переваривали несправедливость.

Это продолжалось чуть больше месяца. Кино, музеи, прогулки, рассказы о семье: «мы ведем нашу родословную от Меньшиковых», «в нашей семье все обращаются друг к другу на „вы“, как это было принято в русском дворянстве», нежные поглаживания по руке и робкие, почти детские поцелуи. Он был воспитан и обходителен, смотрел не на нее, а словно сквозь, но она не успела подумать об этом... А потом он пригласил ее на день рожденья. Наташа одолжила платье у Лены, соседки по комнате. Лена накануне купила его в ГУМе и еще ни разу не надевала...

Что было дальше, вспоминать стыдно и страшно. Кричать и звать на помощь казалось ей бесполезным и глупым, в огромной квартире в центре Москвы они были одни – Кирилл с друзьями и Наташа. И она пришла туда сама, в новом платье, с подарком, ее никто не заставлял... Она так и не поняла, как могла она, не глупая девушка, оказаться в такой банальнейшей ситуации, которую, казалось, сама не раз видела в кино, читала, слышала от других... От этого было еще обидней и стыдней...

Через две недели после «праздника» Наташа поняла, что беременна... Она звонила Кириллу, но никто не брал трубку. Она приходила к нему домой, но никто не открывал. Однажды она просидела у подъезда до вечера, пока не дождалась его. Но ничего нового тоже не услышала. «С чего ты взяла, что это от меня? Мы были пьяные, ты сама не помнишь, сколько народу тебя поимело, какие ко мне претензии?», «Что ты целку-то из себя строишь?», «Какой на фиг врач? Это твои проблемы!», «Ты, дурочка провинциальная, думала, в Москву приехала, сразу в сказку попала? Вали отсюда, чтобы я больше не видел никогда твою кислую рожу, ты мне надоела...»

Наташа, онемевшая от унижения и боли, не помнила, как вернулась в общежитие на свой скрипучий диван. Все время хотелось плакать, ненависть на весь мир и на себя пронизывала все ее существо. Фиолетовый ирис сочувственно и беспомощно взирал на нее желтыми тычинками...

«В концлагере сохраняли свою личность только две категории людей – верующие и аристократы», – вспомнила Наташа Елену Николаевну. А ведь она, Елена Николаевна, наверняка переживала и времена и ситуации похуже. И ничего. Спина прямая и улыбается... Выход один – надо продолжать жить. Наташа вытерла слезы, встала, расправила плечи, привела себя в порядок и пошла узнавать, где «женская консультация»...

Все эти мысли пронеслись морозом по коже, как ветерок из открытой в зиму двери... Двоечники в аудитории лениво сменялись ребятами из другой группы. Они входили, кидали сумки на столы, болтали, не обращая внимания на неподвижную темноволосую девушку у окна.

Нет, о том, что случилось, она никому и никогда не расскажет. Это умрет вместе с ней! Но ей уже не так страшно и одиноко... У нее теперь есть Вика...

Наташа встала и подмигнула толстому пенису на парте, словно заигрывая с собственным страхом, и ей показалось, он тоже подмигнул ей в ответ своим единственным глазом...

7

Рейс Air France Париж—Москва задерживался. Наташа отвела глаза от терминала. Вот самое противное – ждать неизвестно сколько. Она поудобней устроилась в пластиковом кресле возле своего выхода 14 С и достала тетрадку с надписью «Дневник В.Ш.» на обложке. Лучший способ убить время – поразмышлять. Это еще полковник Исаев-Штирлиц открыл. А поразмышлять Наташе было о чем. В Москве ее ждала задачка номер два: Прошков Андрей Александрович, русский бизнесмен. И это задачка посложней падкого на лесть и женщин в красном белье фотографа... Что она знает о нем? Почти ничего. Но все-таки достаточно, чтобы понимать: подготовка должна быть серьезной. Она вспомнила его фотографии, которые показывал ей Виталий Аркадьевич, давая задание. Хорошо сложенный, загорелый, с колючими глазами и подкупающей дорогой белозубой улыбкой. Закрытый, сложный, не подпускающий к себе близко тип состоявшегося мужчины... Наташа открыла дневник на чистой странице, аккуратно проставила вверху номер – 53 и записала:

Андрей П. 37 лет. Бизнесмен. Возглавляет крупный инвестиционный фонд. Скрытен и недоступен. О личной жизни известно только то, что пять лет назад развелся. Сын Иван, 11 лет, живет с бывшей женой в Америке.

П. недоверчив и подозрителен. Часто меняет секретарей и сотрудников. Последние 1,5 года – секретарь Ольга. Это рекорд, так долго еще никто не задерживался. Интересно, почему?

Отличается экстравагантными поступками, один в обществе появляется редко, предпочитает окружать себя «друзьями», кичится деньгами.

Через секретаршу Ольгу, пожалуй, стоит попробовать подобраться к нему.

Взлетающие самолеты все-таки фантастическое зрелище!

Люди изобретают все более совершенные телеги, но сами и не думают меняться.

Объявили посадку! Наконец-то!

Стюардесса, на всех языках с сильным украинским акцентом объясняющая, как следует пользоваться спасательным жилетом, шевелила ртом и руками, словно заводная кукла. Наташа старалась не думать о предстоящем взлете, дабы не искушать задремавший в подсознании страх перед полетом. Она старалась отвлечься, сосредоточившись на какой-то другой волнующей проблеме. Девушка не могла сфокусироваться на голосе стюардессы, только следила за движением ее тусклых крашеных волос. В тот момент, когда она поворачивала голову, они совершали то самое движение, которое Наташа так любила в исполнении Викиной золотистой копны. Конечно же, Викина тяжелая пшеничная волна, заставляющая чаще биться Наташино сердце, не шла ни в какое сравнение с обесцвеченными прядями стюардессы. Но все же этого сходства хватило, чтобы ее сердце снова сладко сжалось, окунув Наташу в воспоминания...

После их знакомства с Викой за расписной партой прошло месяца полтора. Наташа даже не заметила, как они пролетели – все ее время было отдано учебе, а еще чтению английских газет и журналов, книг на французском, штудированию воспоминаний известных людей из аристократической среды. Она даже выписывала кое-что для себя. Какие-то показательные мелочи, например: «...детей в аристократических семьях во время еды заставляли держать под мышками книги, чтобы приучить не отставлять локти в стороны...»; «...В ХIХ веке аристократки не использовали макияж, ибо лицо переставало быть настоящим. Румяна и губная помада были привилегией купчих...»

С Викой они столкнулись в коридоре университета. Наташа задержалась на английском и почти бежала, опаздывая на следующее занятие и ругая себя за неуклюжую торопливость в движениях. Вика спокойно шла навстречу. Она поймала бегущую подругу двумя руками и радостно воскликнула:

– Наташка! Привет! Чего бежишь? Опоздала – не спеши!

Наташа сразу узнала пшеничную копну волос и возбуждающий Викин запах. Так пахнет море в августе. Согретое, свободное, удовлетворенное. Наташа никогда не видела моря, но была уверена, что оно пахнет именно так. Она остановилась как вкопанная и начала почему-то оправдываться:

– Привет, Вик. Да я на английском задержалась. Не сошлись во мнениях с англичанкой.

– Она что, была не согласна, что «Ландан из зэ кэпитал оф грэй бритн»?

– Ну, почти... – улыбнулась Наташа.

– А я сегодня, представляешь, как чувствовала, что тебя встречу. Прям с утра заставляла себя пойти поучиться. К первой паре мы с совестью не встали, но зато идем к третьей. Это просто праздник какой-то!

– И если бы я не задержалась сейчас, разминулись бы... – предположила Наташа.

– Да... Слушай, это надо отметить. Случайности в наше время – вещь особо ценная! Давай встретимся после пары у выхода, пора тебя вывести в свет. А то ты, кроме учения, другого света и не видишь!

За дверями университета подруг накрыло залпом ослепительного света. Только весной бывает такое солнце – ошалевшее от собственных проснувшихся желаний. Наташа даже остановилась на секунду – так непривычно ярко было глазам после тусклого помещения.

– Ой! Веснааа... – протянула она, закрыв глаза, и глубоко вдохнула.

Вика критически оценила хорошо освещенную Наташу и деловито произнесла:

– Поехали ко мне. Переоденешься.

– Зачем? Я что, плохо одета? – возмутилась Наташа.

– Ну что ты... Ты одета замечательно! На тебе прямо написан будущий красный диплом филфака МГУ! Серьезно! Вот эти туфли «мисс читальный зал» просто кричат о том, что ты учишься как подорванная. А блестящий пузырь сзади на юбке просто голосит! Красивым таким контральто. О том, что последний парень был у тебя в пятом классе.

– В десятом, – поправила Наташа.

– Ок. В десятом, извини... Вот моя машинка. Садись.

– Это твоя машина? У тебя есть машина?

– Есть, есть. И у тебя будет. Пристегнись.

Вика жила в новом доме с консьержем. Она кивнула сонной голове в будке и пропустила подругу в лифт. Навстречу Наташе шагнуло ее же удивленное изображение – в лифте висело зеркало. Затем оно отразило обеих девушек – очень красивую высокую блондинку и еще одну, – с темными волосами, убранными в «конский хвост», смотревшую на подругу влюбленными глазами.

– А мы с тобой смотримся! – определила блондинка, шевельнув белой копной. – Хоть ты и ниже меня будешь без этих своих библиотечных туфель. У тебя, наверно, размер тридцать девятый?

– Тридцать восемь с половиной.

– Ну и отлично! Будешь чувствовать себя в моих балетках как дома.

– Для чего мне балетки? Мы что, идем на кастинг в Большой театр? – Наташа даже немного рассердилась на Вику за постоянную критику своего внешнего вида.

– Весь мир театр, а люди в нем актеры! – Вика засмеялась и обняла подругу за шею, задержав палец в ложбинке, где рос нежный, еще не доросший до хвоста завиток.

Обида тут же улетучилась, и Наташе показалось, что по спине медленно прополз нагретый утюг...

– Свежая мысль, – только и смогла буркнуть Наташа.

Двухкомнатная квартира, которую снимала Вика, совершенно ей не подходила. Обилие цветочков, завитушек и рюшечек выдавали в хозяйке сентиментальную даму возраста цветущего маразма.

– Не обращай внимания на все это извращение, – ответила Вика на Наташин вопрос в глазах. – Мне тоже не нравится. Я взяла эту квартиру по двум причинам. Во-первых, мадам выжила из ума и не рубит в ценах. Такая хата в Москве стоит вдвое дороже. А во-вторых – вот! Вика подошла к огромному шкафу и открыла его. Он был битком набит одеждой.

– Это все твое? – удивилась Наташа.

– Нет, что ты... Это еще не все! В спальне такой же шкафец. И мало того, мне этого мало! Несколько комнат с одеждой и пара этажей с обувью, пожалуй, на сегодняшний день удовлетворили бы мои скромные потребности! – Вика улыбалась, сбивая с толку: говорит ли она серьезно или шутит.

– И ты все это носишь? – Не переставала удивляться Наташа.

– Во Франции женщины тратят на одежду больше, чем государство на армию. И знаешь, страна не проигрывает! Я женщина! И этим все сказано!

Через полчаса Викиных усилий Наташу было не узнать. Вика уложила подруге волосы, распрямив залом от тугой резинки и сделав прямую укладку, надела на нее свой пиджак от Chanel и джинсы, подобрала балетки и сумку.

– А почему балетки, а не туфли на каблуке, Вик? Тем более к пиджаку? Стиль такой получается странный.

– Балетки, потому что они демонстрируют: девушка пришла не знакомиться, а просто выпить кофе. И, тем не менее, она в пиджаке, который подчеркивает талию и наличие красивой груди, то есть некоторый все-таки квалити. А странный стиль называется «легкий кэжл». Давай, усваивай, ученица! – подмигнула Вика и снова исчезла в своем необъятном шкафу.

Пока Наташа рассматривала новую себя в огромное зеркало в прихожей, Вика успела переодеться. «Как это у нее получается всегда выглядеть „на все сто“? – подумала, глядя на подругу, Наташа.

– Женщина всегда должна выглядеть на тысячу долларов в минуту, – снова ответив на Наташины мысли, заметила Вика и улыбнулась. – Даже если у нее этой тысячи сейчас нет. Выглядеть нужно! Тогда и тысяча будет.

8

В кафе, куда вошли подруги, в этот час почти никого не было. Офисный люд, унося остатки бизнес-ланча на зубочистках, уже разошелся, а до вечерней толчеи еще далеко. Квадраты света лениво развалились на полу полупустого зала. Выстроенная солнцем и окнами геометрия нарушалась лишь шуршащими трапециями фартуков и шагающими стрелками ног снующих официантов.

– Здесь есть очень уютная веранда, – заявила Вика. – Пойдем туда. Думаю, не замерзнем.

Они устроились за столиком на открытой веранде, откуда основной зал кафе был хорошо виден сквозь огромные окна. Наташа завороженно смотрела, как прядь пшеничных волос, играя на солнце, стекала с Викиного плеча, когда она наклоняла голову, и плавно пролетала над ним, когда поворачивала. Так хорошо было сидеть напротив, видеть ее синие глаза, чуть потрескавшиеся губы, маленькую родинку на ключице, смуглую тонкую щиколотку над балеткой, которой она покачивала в такт тихой музыке и шуму улицы, словно какой-то другой жизни.

– Я люблю это место, – сказала Вика. – Здесь все по-домашнему, в то же время с достоинством и не вульгарно. И кормят прилично. Ты, кстати, не голодна?

От наречия «вульгарно», словно от пароля, Наташа пришла в себя. Есть, конечно, хотелось. Но денег у нее не было, вернее, они были строго рассчитаны по дням. И если сегодня – обед в ресторане, то потом три дня чай с чаем. Признаться в этом сейчас Вике казалось ей еще более вульгарным. И она соврала:

– Нет, не голодна. Я перекусила в буфете булочкой. – И зачем-то украсила вранье названием: – Марципанчиком.

– Мммм, марципанчиком! Вкусно, наверно! А я, знаешь, девушка простая. И люблю простую деревенскую итальянскую еду: лобстеры, каччуко, суп с тосканским белым трюфелем, кьянти из бочки... А всякие заморские деликатесы: бананы, баклажаны, марципаны – вот не люблю я это!

Говоря это, Вика заговорщицки улыбалась, глядя на подругу, и уже подзывала знаком официанта.

– Принесите-ка нам меню, молодой человек. Мы чем-нибудь марципанчик полирнем.

Потягивая с приятной сытостью в желудке густой ароматный кофе из маленькой чашечки, Наташа чувствовала себя утонченной леди, сидящей за столиком с красивой подругой в дорогом кафе. Это было именно «квалити», как выражалась Вика. Картинка получалась замечательной. Не хватало, пожалуй, длинной сигареты, изящно дымящейся в ее тонких пальцах. Сигареты у нее были. Она иногда курила с девчонками в университете. Наташа достала сигарету, предложила Вике. Вика изменилась в лице:

– Что это?

– Сигарета. Хочешь?

– Ты что, куришь?

– Ну да... Иногда...

– Вот что, подруга! Надеюсь, это твоя последняя сигарета. Никогда женщина не должна курить! Ни-ко-гда! Во-первых, это ее отличает от мужчины, и это очень важно. Во-вторых, это портит ее аромат, аромат ее кожи, волос, губ, не говоря уже о запахе изо рта после. В-третьих, это просто ужасно! И в принципе достаточно первых двух пунктов. Наташа затушила сигарету, и ей стало неловко от того, что такие простые и правильные доводы как-то не приходили ей самой в голову.

– Хорошо. Курить не буду. А пить-то можно? – Наташа постаралась перевести разговор в шутку. Но Вика оставалась серьезной:

– Нельзя. Алкоголь меняет восприятие мира и ослабляет волю. А воля – это главное оружие человека, стремящегося к цели. И здесь все, как на войне: остался без оружия – убит. Я никогда не пью.

Который раз уже за сегодня Наташу щелкают по носу, как школьницу. Все-таки с алкоголем странно. Не надо же напиваться до потери ориентации. Если хорошее вино или шампанское, почему бы иногда не выпить под настроение? Нет, Вика, конечно, права. Во всем права! Она такая. Этот медленный поворот головы, полный достоинства с движением золотистой пряди, закрывающей ее бездонные глаза, и как она ее поправляет. Целая церемония. Хочется смотреть, не отрываясь, словно на огонь или на набегающие волны.

– Девушки, вижу, вы скучаете. Примете веселого юношу в компанию? – Нагловатая развязность подошедшего парня тут же скомпенсировалась для Наташи его внешним видом. Она оценила взглядом снизу вверх: узкие бедра в джинсах, хороший пресс под обтягивающей футболкой, приятный загар, красивые губы и уверенный взгляд светлых глаз.

Парень уже подставил себе стул и сел рядом, удовлетворенный эффектом, который он произвел на брюнетку. Для начала неплохо.

– Я Леша. А вас как зовут? Блондинку, наверняка, Наташа, а тебя, прелесть, может, Катя? – Парень улыбался, уверенный в успехе мероприятия, и его бесцеремонность почему-то действительно терялась на фоне его привлекательности.

– Что ты хочешь, веселый юноша? – отозвалась Вика.

– Познакомиться хочу. Такие девчонки красивые, особенно ты, – парень в упор уставился на Вику отработанным убойным взглядом.

– Познакомиться можно. Только тебе надо кое-что знать обо мне. Запомни, а лучше запиши. – Вика приветливо улыбалась, как будто приготовилась продиктовать свой телефон, домашний адрес и номер счета в банке.

– Ах ты, умница! Диктуй, я запомню!

– Ну, о`кей, запоминай. Первое свидание я назначу тебе в бутике «Ермес», в котором я уже присмотрела симпатичную сумочку. Возле кассы неожиданно вспомню, что забыла кошелек дома, сильно расстроюсь, и тебе придется расплатиться. Если ты этого не сделаешь, то на этом свидание для тебя закончится. Затем мы переместимся в уютный ресторанчик. Я закажу бокал самого дорого вина, сразу же опьянею и буду весь вечер рассказывать тебе о своих бывших мужиках. Потом я неожиданно вспомню какой-нибудь грустный эпизод из своей жизни, разревусь, а ты начнешь меня успокаивать, вытирая своим могучим рукавом мои соленые слезы. В конце концов тебе все надоест, и ты отвезешь мою рыдающую тушку домой. Так, к чему я все это? Ах да! К тому, что в первый вечер тебе со мной ничего не обломится. Да и потом тоже, не стоит развешивать сухофрукты. Ну, что? Запомнишь веселый, юноша? Может, помедленнее повторить?

Парень обалдело смотрел то на сумасшедшую блондинку, то на брюнетку, которой он, казалось, уже понравился. Потом встал и отошел от столика, буркнув «извините».

Наташа проводила взглядом его накачанную спину и туго обтянутую попу.

– А я бы с ним познакомилась. Красивый такой...

– Зачем? – строго спросила Вика.

– Да не знаю, просто. Он голову высоко несет. В нем такая уверенность, сила...

– И что такого? Подумаешь, головку научился держать! В нем не та сила, Наташ! Это обычный качок. Жрет коктейли с протеином, меряет бицепс рулеткой, три раза в день встает на весы, от зеркала вообще не отходит и женщин рассматривает как тренажер для мышц члена, а то в зале еще такого нет. Таких мужиков ты очень много можешь найти. Такой мужчина никогда не решит твои проблемы. Он будет решать свои за счет тебя. Понимаешь разницу?

– А мои проблемы кто-то должен решать?

– Не должен, но может и будет, если ты этого захочешь...

– Например, кто?

Вместо ответа Вика взяла в свои твердые ладони Наташино лицо и аккуратно повернула вправо, в сторону основного зала кафе.

– Видишь, вон там, в уголке, дяденька, незаметный такой?

– Где?

– Во-он тот, маленький, худенький, в очках! Сидит скромненько и газетку читает, какую-нибудь «КоммерсантЪ Дейли».

– Ну, вижу. И чего мне с ним делать?

– Он будет делать все сам. А ты будешь наслаждаться жизнью. Только надо уметь управлять такими, как он.

– Наслаждаться жизнью за его счет? – не понимала Наташа.

– За его счет? Ха! Да ты у меня еще какая глупенькая девочка... Передачу «В мире животных» давно смотрела?

– Смотрела в детстве, а что?

– И что ты оттуда вынесла?

– Что природу надо беречь. Зайчиков там, крокодилов, тигров. И что самое жестокое животное – это человек.

– Это точно... Но я сейчас не об этом.

– А о чем?

– О том, что у природы можно и нужно учиться! Это самый мудрый преподаватель, у которого есть ответы на все вопросы, даже на те, которых ей еще не задали. И уж, конечно, в вопросе, кто за чей счет радуется жизни в отношениях между полами, давно уже нет белых пятен. Вот вспомни, как устроены любовные игры у животных.

– Отлично устроены. Все по расписанию. Весна приходит, они спариваются. – Наташа искренне не понимала, при чем тут передача «В мире животных».

– Я не о формальной организации этого процесса, а о его ролевой психофизике! Вспомни! Тигр бежит за своей тигрицей, лев за львицей, волк за волчицей, и никогда наоборот! Как только тигрица побежит за тигром, – все, род тигров закончится. У него не будет эрекции, он не сможет ее оплодотворить, и тигры вымрут! И поэтому он бежит, а она убегает! Но как! Она убегает, оценивая, так сказать, спортивные возможности самца, именно с той скоростью, чтобы у него хватило сил на все остальное. Конечно, она смогла бы убежать от него, если бы хотела. Но она следит, чтобы и он был в форме, и чтобы ей самой выглядеть при этом элегантно и соблазнительно. Она бежит для того, чтобы бежать, а не для того, чтобы убежать. И даже когда она выбирает подходящее место для спаривания, а он ее настигает, она не падает в его объятия, а начинает рычать, сопротивляться, они играют лапами, продлевая мгновения борьбы. И только после того, как они еще немного поборются, начинается соитие. Вот в этой самой беготне самца за самкой и есть основная фенька природы, тайна продолжения рода, выживания вида, и все такое. Вся тайна жизни в этой беготне. Правильные нам передачи в детстве показывали, Наташка...

Вика несколько раз менялась в лице, изображая то возбужденного самца тигра, то его мудрую подругу. Наташе казалось, что она попала на экскурсию в саванну.

Телефонный звонок прервал Вику на полуслове. Звонили из сумки. Из очень стильной Викиной сумки. Вика секунду в ней покопалась, кинув Наташе раздосадованно:

– Забыла совсем про него...

И уже с ангельской улыбкой заворковала в телефон:

– Да, мой тигр! Я тоже скучала! Ну, не знаю, я сегодня занята... Сильно хочешь?... Вот так сильно?.. Ну, я подумаю...

Вика промурлыкала еще несколько похожих фраз, лукаво глядя на подругу, и, убрав телефон, объяснила:

– Жених мой очередной ненаглядный. Пусть поскучает, поточит коготки об кошелечек. Девочка сегодня оччень занята, – Вика надула губки, как пятилетняя капризуля, и захлопала ресницами. Ее красивое лицо сделалось кукольным и смешным.

– И какая разница между тигром из передачи «В мире животных» и твоим вот этим тигром-женихом? – спросила Наташа.

– Да никакой, – просто ответила Вика, поправив золотистую прядь. – Пока и тот и другой бежит за самкой, думая только о том, получит он ее или нет, ему и в голову никогда не придет сказать ей: «Ты наслаждаешься жизнью за мой счет, меркантильная сука». Потому что в этот момент он чувствует себя настоящим царем зверей, значимым, мощным, сильным, он на самом важном задании в его жизни. И за то, чтобы повторить это ощущение, почувствовать этот кайф, он принесет к ее ногам все колхозное стадо вместе с председателем. Задача, скорее инстинкт, умной самки – давать ему это ощущение. А разница? Разница только в умениях и потребностях самок. Ну, зачем нам старый, невкусный председатель? Правда, подруга?

Подружки рассмеялись, и Вика предложила:

– Оставайся у меня сегодня, дорогая.

– Мне надо ответить: «я подумаю»? – съязвила Наташа.

– Тебе надо купить зубную щетку, – спокойно ответила Вика.

Наташа покраснела от этого уверенного спокойствия и от желания, которое в ней моментально вспыхнуло.

9

За Ольгой, секретаршей Андрея Прошкова, Наташа следила несколько дней, выясняя маршруты ее повседневной жизни. Самым простым оказалось познакомиться с ней в фитнес-клубе, где у той была корпоративная карта постоянного клиента.

Вечером в небольшом зале было не протолкнуться. Или так казалось от того, что зеркалам на всех стенах больше нечем заняться, как отражать красивых людей, следящих за собой и друг за другом. Ольгу Наташа увидела сразу. Худенькая, не привлекающая внимания блондинка с синими жилками под коленками и острым носиком старательно крутила педали на велотренажере в костюме от Naik: коротких шортах и майке, повязке от пота под волосами и новеньких кроссовках. «Серьезно подготовилась девушка, ползарплаты, наверно, потратила на экипировку, – подумала Наташа. – Зачем ей это? Худеть ей не надо, накачанные мышцы тоже ни вяжутся с ее внешним образом. Тогда что?»

Наташа устроилась на соседнем тренажере и, отрабатывая внутреннюю поверхность бедра, стала наблюдать. Ответ на вопрос, что здесь делает эта худосочная секретарша, пришел вместе с персональным тренером Максом. Квадратный Макс, в шортах, над которыми, словно загорелые облака, бугрились мышцы с двух сторон от потерявшейся на его теле майке, сразу подошел к Ольге:

– О! Кого я вижу! Привет! Где пропадала-то, Оль?

– Здравствуй, Максик. А ты, прямо, заметил, что меня не было два дня? – Кокетливо спросила девушка.

– Ну а как же! Работа такая.

Он положил свою ладонь как лопату ей на спину.

– Спинку выпрями, Оль. И наклон вперед чуть больше. Так эффективней, – посоветовал он голосом с эротичными нотками, задержав руку на ее спине чуть дольше, чем при дружеской беседе.

Секунда, и от Наташи не скрылось, как помутнели от желания глаза скромной секретарши и как ни один мускул не дрогнул в ответ на рубленой физиономии Максика.

Что делать дальше, Наташа уже знала. Она дождалась, когда Ольга отдыхала со стаканом воды в руках, плотоядно пожирая глазами стальную фигуру Макса. Словно случайно посмотрев в ту же сторону, Наташа произнесла:

– Макс супер! Просто бог!

Ольга, смутившись, испуганно обернулась.

– Качки – моя слабость, – улыбаясь, объяснила Наташа. – Но это особый вид мужиков. Их легко заполучить, если знать один секрет.

– Да? – пролепетала девушка.

– Конечно. Тебя как зовут?

– Ольга. А тебя?

– Наташа.

– А ты давно здесь? Я тебя раньше не видела, – с подозрением спросила Ольга.

– Я в другой клуб ходила. Но там был такой же вот Максик, которого звали Игорек, ну просто прохода не давал мне. Пришлось искать другой зал.

Ольга посмотрела на нее с некоторым недоверием.

– Внешность не главное. Главное – секрет! – среагировала на незаданный вопрос Наташа.

Глаза Ольги засветились интересом:

– Может, поделишься?

– Чем? – подыгрывала Наташа.

– Ну, секретом.

– А-а-а. Да без проблем. После занятия. Обязательно. И пусть не говорят, что не существует женской солидарности! – Наташа участливо улыбалась.

– Ты на машине? – спросила она Ольгу после того, как они вышли из фитнес-клуба.

– Нет пока, – помедлив, ответила та.

– Да я тоже не так давно научилась водить. Подвезти тебя?

– Спасибо.

– Только мне нужно в одно место заехать. Ничего? У тебя есть время?

– До пятницы я совершенно свободна, – пошутила Ольга.

Наташа продолжала болтовню про спортивную диету и про то, как трудно девушке за рулем на дороге, пока они толкались в московских пробках.

– Ну, так что там с качками? – первой не выдержала Ольга.

– А-а, да все очень просто, – равнодушно произнесла Наташа. – Чтобы влюбить в себя качка, нужно всего лишь осилить алгоритм из нескольких действий. Первое: аккуратно узнай, кто его кумир. У каждого качка обязательно есть кумир. Это какой-нибудь еще более крутой качок. Его фотография висит у него над кроватью в красном уголке, отдельно от голых девушек, потому что он его очень уважает, хочет быть на него похожим и каждый день перед сном докладывает ему о своих успехах. Второе: говори ему как бы между прочим, что его дельтовидная мышца проработана лучше, чем у его кумира. Ну, или трицепс, или большая двуглавая. При этом обязательно называй имя кумира, чтобы их имена звучали рядом, например, так: «А твоя широчайшая, Макс, рельефней, чем у Шварца». Это произведет на него неизгладимое впечатление, вызовет приятный шок, называемый «синдромом вороны», ну, как в басне. И стойкий интерес к тебе. Он поймет, что вы с ним любите одно и то же – он любит свое тело, и ты любишь его тело. А ничто так не сближает людей, как общие вкусы и пристрастия.

Ольга смотрела на Наташу с уважением.

– Действительно, не сложно и вполне логично. Ты так любого мужика можешь разгадать? – спросила она.

– Нет, конечно. К сожалению... Просто качок – это довольно элементарный продукт. Есть такие замки с секретами, над которыми голову сломаешь. Скрытные, недоступные, самодостаточные, закомплексованные. Среди состоявшихся мужчин таких, кстати, большинство.

– Знаешь, я работаю уже полтора года в одной компании, – разоткровенничалась Ольга, – помощником руководителя, он же ее владелец. И ужасно боюсь его. Боюсь, потому что совершенно не понимаю, как с ним себя вести. Когда я расшибаюсь в лепешку, чтобы выполнить все его поручения, он недоволен. Не разговаривает или грубит, даже кричит. Когда я, уже на грани нервного срыва, уверена, что меня вызвали, чтобы уволить, он вдруг демонстрирует благосклонность, вручает премию в конверте и произносит хвалебные речи в мой адрес. Я просто с ума схожу от этого. Я больше не могу так... Я знаю, что он никого не держит в компании подолгу. Не доверяет никому. А мне работа моя нравится. Может, подскажешь, как мне с этим разобраться?

– Да, загадочный тип... А что ты хочешь получить? – спросила Наташа.

Ольга смутилась и ответила явно не всю правду:

– Да ничего... Просто я хочу понимать, что происходит. И мне нужна эта работа. А так – очень тяжело.

– Хорошо, давай попробуем, – ответила Наташа. – Мне нужен максимум информации о нем. Факты, истории, слухи, сплетни – все!

– Да я мало что знаю. Он пресекает любую утечку реальной информации о себе. Журналистов не пускает, все только через PR-менеджеров. Реальных фактов, ну, кроме того, на каких машинах ездит и где живет, у меня и нет. Знаю, что разведен, что переводит деньги бывшей жене на сына. Это через меня идет. Часто летает отдохнуть на пару дней. Чаще всего на выходные. Я заказываю билеты на двоих, на него и на девушку, каждый раз – новую. Но гостиницы он обычно не бронирует. Кто эти девушки – понятия не имею. Что еще? Даже не знаю...

– А что про него вообще болтают в компании? Может, истории какие-то, сплетни? – Помогла Наташа секретарше.

– Да, вообще, про него много болтают. Но это больше на легенды и мифы похоже. Я не очень верю. Правда, такое впечатление иногда, что он сам их поддерживает. Начать надо с того, что мой шеф увлекается нумерологией и гороскопами. Он даже сотрудников подбирает исключительно по тем знакам, которые ему подходят, всегда сам просматривает анкеты, обращая основное внимание на дату рождения. Шеф в это серьезно верит, а к тем, кто родился с ним в один день, – особое отношение. Ну, вроде как к равному, как к человеку, с которым у него в жизни должно произойти что-то похожее, как к определенному знаку судьбы. Он свой собственный День рождения каждый год проводит в разных географических точках, для этого у него на каком-то острове в Индийском океане есть целый штат хиромантов-астрологов, которые ему составляют маршрут в соответствии с движением планет. Он летит в тот город, где для него в этот день наиболее высокая концентрация энергии. В этом году это было, кажется, в Мачу Пикчу. Даже поговаривали, что он черной магией занимается. Ну вот как к такому замороченному человеку найти подход, Наташ?

– Начальник с секретом, действительно, – согласилась Наташа. – Одно могу тебе посоветовать, Оль, тебе понадобится терпение. Отвлекись: переключись на чтонибудь другое. Например, займись Максиком, подлечи им нервную систему. Чем больше страсти в жизни, тем лучше. И постарайся не так болезненно реагировать на увлечения твоего затейливого шефа, он, я думаю, очень закомплексованный человек. «Но весь фокус, похоже, в том, что как только ты перестанешь болезненно реагировать, ты будешь уволена в тот же день», – про себя подумала Наташа, но говорить это напуганной секретарше не стала.

– Спасибо, я подумаю над тем, что ты сказала. Придешь завтра в зал? – спросила Ольга.

– Не знаю пока. Я позвоню тебе. Но если что, Максиму привет! – Наташа улыбнулась и подставила щеку для прощального поцелуя.

Ольга наклонилась к Наташе, и еле различимый, выветрившийся за день чуть горьковатый запах ее духов мимолетно напомнил совсем другой аромат, – пьянящий аромат остановившегося времени... свободы... моря... любви... запах Вики...

Поздним вечером этого же дня Наташа дописала 53-ю страницу дневника:

Острейшее наслаждение, должно быть, чувствует Андрей Прошков, вводя одним своим появлением в офисе своих сотрудников в мощный стрессовый стопор. А ведь он делает это только для того, чтобы получить порцию свежих эмоций. Он просто коллекционер эмоций!!! Вот его главный секрет и ключ к его замку! Странный и опасный человек! Но у меня теперь есть оружие против него, оружие и приманка. Непредсказуемость!

И как странно, что запах несчастной Ольги напомнил мне Викин... Или просто он мне уже чудится везде?

Как бы мне хотелось еще раз прожить те наши первые три дня! Когда все было в первый раз...

Это было так чудесно!!!!!!!!

Наташа вытянулась на своем огромном диване в розовой спальне и закрыла глаза. Она лежала, не двигаясь, а память тихонько относила ее в те три чудесных дня, словно понимающее ночное море потерявшуюся лодку к родным берегам.

10

Про зубную щетку, которую надо было купить Наташе, они с Викой так и не вспомнили. Они забыли обо всем, они видели только друг друга.

За эти три дня и три ночи с Викой Наташа стала взрослее на целую жизнь. На Викину жизнь. Они смеялись и болтали, прерываясь на все более смелеющие ласки и поцелуи. Вика была нежна и настойчива, и Наташа постепенно растворялась в море пшеничного синеглазого удовольствия, в запахе ее желания, очарования ее свободы, музыке ее голоса. Они говорили, целовались, уплывали, обнявшись, в сон и, проснувшись, снова целовались и снова говорили.

Вика была старше на четыре года. Родилась в семье военного – много переездов, школ и знакомых. Отец был строг и угрюм, а мать, всю жизнь мечтающая о собственном, не казенном доме, бросалась создавать уют на каждом новом месте, надеясь, что оно будет последним. Но они уезжали снова. На детей – Вику и ее старшего брата Виктора – душевных сил не хватало. Они росли сами по себе, споря и соперничая друг с другом. Семья окончательно осела в Подмосковье, в малогабаритной «трешке», когда отец вышел на пенсию и дети уже выросли. Виктор уехал работать в Москву, а Вика вышла замуж за подполковника, старше ее на 15 лет. Ей было 18. Зачем? Она сама не поняла. Семейная традиция, молодость, глупость, желание взрослой жизни или что-то еще. Через полгода ей наскучили «внутрисемейные мероприятия», включая занятия любовью строго по уставу, и они развелись. Отставной муж поныл еще пару месяцев, предпринимая вялые попытки нового штурма, но бывшей супруге уже было не до военных действий на подступах к Москве. И подполковник капитулировал. От этого брака у Вики осталась переписанная на нее квартира в военном городке и логопедическая присказка: «Полгода под подполковником – это тебе не сушки сосать на шоссе».

Перебравшись в Москву, Вика всерьез взялась за места массового скопления ценителей женской красоты – киностудии, съемочные площадки, кастинги. Но одной красоты мало, надо уметь ею пользоваться. Надо уметь играть. Вика это хорошо понимала. Она кинулась в водоворот новых знакомств и новых игр, игр с мужчинами, в которых находила особое удовольствие, азарт, возбуждение. Играть она любила. Сам процесс выстраивания отношений с мужчиной был для нее игрой, доставляющей ей не меньше удовлетворения, чем секс с ним, – еще одной ее страсти. Она не могла жить без секса. Это был воздух, которым дышали ее самоутверждение, уверенность в себе, осознание собственной исключительности... Секс и деньги – все, что ей нужно было от мужчины. Много секса и много денег.

Мужчины правят миром, поэтому женщина, правящая мужчинами, равна богине. Вика быстро училась управлять Мужчиной, этим несовершенным, сложноподчиненным механизмом с двумя головами, большой и маленькой, с трудом договаривающимися друг с другом.

Викины рассказы были полны иронии и оптимизма. Первой ее жертвой стал похожий на кролика, упитанный помощник режиссера одной из московских киностудий. Кролику было за сорок. Вспоминая о нем, Вика шутила, что тот со своей морковкой еще вполне справлялся, и капуста у него водилась. Благодаря ему она сняла квартиру и купила машину. Падкие на красоту и грамотную дрессуру «животные» не переводились, но Вика не собиралась останавливаться на достигнутом. Через пару лет она решила получить приличное образование и поступила, не без помощи кого-то из «друзей», в МГУ, где и встретила Наташу на том самом зачете по литературе. Природная бисексуальность прорвала в ее душе плотину холодной расчетливости и заставила сердце, работающее привычно и без сбоя, сладко замерев на мгновение, застучать по-новому. Она что-то почувствовала в хрупкой темноволосой девушке, отчаянно пожертвовавшей своим рефератом ради спасения подруги, – скрытую природную силу, дремлющий вулкан воли, разрушительное обаяние, ослепляющий свет еще не взошедшего солнца. Да, именно так. Вика любила образные сравнения и умела выделить из толпы людей сильных и неординарных. Прямая Наташина спина и движения, полные достоинства и грации, маниакальное упорство в учебе и штудировании иностранных языков, строгость по отношению к себе и постоянное самосовершенствование – все это выдавало в ней человека, рожденного для великих целей.

Это подкупало и завораживало. «Из нее будет толк, из этой серьезной девчонки», – не сомневалась Вика. Тем большим наслаждением было разжигать спящую страсть в ее еще не созревшем, худеньком теле. Вика чувствовала себя музыкантом, впервые тронувшим пальцами уникальный инструмент, и замирающим от силы и глубины извлекаемых им звуков. И тело любимой, и душа ее были сейчас подвластны ее рукам и желаниям. И ей хотелось быть с ней максимально откровенной, как никогда и ни с кем раньше, хотелось рассказать ей все о себе и о том, какие законы отношений между людьми она открыла сама, какие тонкие мелочи подметила, как научилась управлять мужчинами... Ведь она, Вика, не продажная женщина, как, может быть, подумала о ней строгая Наташа. У нее с мужчинами партнерские отношения – она дает им то, что они хотят чувствовать – собственную силу и значимость, взлет и падение, обладание красотой и унижение красотой, постижение тайны женщины и видимость развенчания этой тайны. А за это – всего лишь деньги. Бумажки, придуманные мужчинами для удовлетворения собственного тщеславия и привлечения женщин. Это же замкнутый круг – мужчинам нужны деньги, чтоб привлекать женщин, а женщинам нужны деньги, чтоб привлекать других мужчин. Привлекать как можно больше мужчин, чтобы выбрать из них достойного. Но достойному мужчине нужно соответствовать, самой быть достойной женщиной – той, которая знает себе цену, но никогда не объявит ее мужчине. Вика любила повторять: «К ногам проститутки не бросают бриллиантов, чего бы она ни умела. Только богине мужчина сочтет за честь отдать все, что у него есть».

Наташа старалась быть внимательной, насколько может быть внимательной счастливая женщина. Секс с женщиной, оказалось, кардинально отличался от секса с мужчиной. С мужчиной – это забег на короткую или длинную дистанцию, в зависимости от способностей бегуна. Обязательно имеется разминка, старт, кульминация и финиш, где все участники падают. Для нового забега надо снова идти на старт. Секс с женщиной не имел никакого отношения к спорту, даже к художественной гимнастике или фигурному катанию. Это стихия, это море... Море наслаждения, где в любой момент можно выйти из обволакивающей влаги, понежиться на горячем песочке, и снова окунуться в волну удовольствия, то пробирающую до дрожи, то успокаивающую теплом прикосновений...

В воскресенье утром они открыли глаза одновременно, словно проснулись не две девушки, а одна, отражаясь в зеркале. Они сейчас были так похожи, сонные, взъерошенные, счастливые. Засмеявшись этому совпадению, переплели руки, уютно уткнувшись друг в друга.

– Встаем? – спросила Вика.

– Не-а, – капризно протянула Наташа, надвинув одеяло на нос. – Не хочууу.

– Вставайте, графиня, вас ждут великие дела! – Вика уже накинула черный халат-кимоно на свое безупречное тело. А Наташа, глядя как оно скрылось, поймала себя на мысли, что ей никогда не надоест прикасаться к этому смуглому шелковому чуду... Из ванной послышался шум льющейся воды.

– Соня, иди сюда! – крикнула Вика, и Наташа моментально вскочила с постели.

Мокрые Викины волосы струились по плечам, отяжелев и потемнев от воды. Наташа провела рукой по ее волосам, проговорила, любуясь:

– Они золотые...

– Наташка, какая ты ненасытная, – удовлетворенно промурлыкала Вика и повернула кран с холодной водой.

У Наташи по рукам и ногам побежали мурашки.

– Вода же ледяная, Вик!

– Нам пора возвращаться в реальность, – засмеялась Вика и укутала Наташу в огромное пушистое полотенце. – Я должна кое-что тебе объяснить.

Они не спеша завтракали свежевыжатым морковным соком, кофе с молоком и горячими тостами с клубничным джемом. Джем был густым, бордовым, с кучей малюсеньких желтых косточек.

– А я, представляешь, у одной знакомой пробовала клубничное варенье, где все ягодки были целыми, одна к одной. И сироп прозрачный тянулся за ложечкой... давно это было, почти в детстве, – вспомнила Наташа.

– Я тоже домашнее варенье пробовала только у знакомых. Матери было не до запасов на зиму, всю жизнь на чемоданах. – А ты помнишь, что тебя в детстве больше всего удивляло? – спросила Вика.

– Больше всего? Пожалуй, то, что я считала себя взрослой, а взрослые относились ко мне как к ребенку. Я очень удивлялась, почему они не видят, что я тоже все понимаю. Помню, как однажды высказала, как мне казалось, какую-то трезвую мысль, а все вокруг засмеялись: мама, бабушка, соседка. Мне было обидно. Когда я выросла и спросила, над чем они смеялись, бабушка сказала, что в два года я половину букв не выговаривала, и все, что я тогда говорила, было очень смешно. А мне «изнутри» запомнилось, что я грамотно сформулировала фразу. Это удивление так со мной и повзрослело. До сих пор уверена, что ребенок – это личность с самого рождения.

– Согласна с тобой. Я тоже помню, как с детства проводила психологические опыты над собственным братцем, и мне тоже казалось, что я все понимаю и что не глупее взрослых... А меня, знаешь, больше всего удивляло и до сих пор удивляет разница в психологии мужчины и женщины.

Вот с самого детства. Ну, например, почему только мальчикам всегда интересно, как устроена девочка. Они подсматривают в щели, заглядывают под юбки, делятся друг с другом, кто что видел. А девочки не проявляют такого интереса. Хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Им же всю жизнь этим пользоваться! И дальше, когда наступает первая влюбленность. Если мальчик звонит девочке по сто раз в день, она счастлива, хвастается этим подругам, а если девочка так себя поведет, он расценит это как посягательство на свою свободу и независимость. И таких противоречий полно. Вот что надо в школах преподавать, а не строение пестика и тычинки! Ведь когда мальчик и девочка взрослеют, количество «непонятностей» растет вместе с ними. И большинство из них без соответствующей подготовки вообще не постигнешь. Вот тебе недавняя история моего братца Витюши, который, кстати, неплохо устроился в столице нашей родины. Еще полгода назад его доставала очередная возлюбленная тем, что постоянно просила у него деньги. Он плакался мне, что рядом с ней чувствует себя кошельком на ножках. В конце концов он с ней расстался и нашел другую. Рассказывал мне с горящими глазами, какая она замечательная, святая и бескорыстная. Но очень скоро выяснилось, что его новая пассия точно такая же охотница материалистка, как и предыдущая. Она точно так же выгуливает братца в меховых и ювелирных салонах. Но при этом Витюша счастлив абсолютно. Я говорю ему: «Вить, ты же опять наступил на любимые деньгососущие грабли!» А он мне, чуть ли не надувая слюнявый пузырь от счастья, отвечает: «Эта!!! Пусть высосет хоть все!» – Почему так? Как решить такую задачку?

– Не знаю. Может, он влюбился? – предположила Наташа.

– Конечно, влюбился! Кто же без чувств расстается с деньгами! – В Викином голосе звучал сарказм.

– Разве нет? А что тогда?

– Это ему кажется, что он влюбился. Вернее, это она сделала так, чтобы ему так казалось. Она его в себя влюбила, чтобы вытягивать из него деньги и подарки. А без этого ничего не получится. Как ни странно это звучит, но думаю, что себя она не чувствует виноватой и все объясняет подсознательным стремлением к заботе о будущем потомстве. Мужчина, который заботится о ней, будет и о детях так же заботиться. Испокон веков женщины ломают над всем этим голову. Ты вспомни хотя бы Клеопатру. Понимаешь, влюбить в себя мужчину – это самое сложное, а любовь слепа, как известно. Влюбленному недостатки кажутся достоинствами, а наглые требования милыми просьбами, – объяснила Вика.

– Влюблять в себя человека, чтобы вытягивать из него деньги и подарки – подло, по-моему. Использовать любовь как наживку все равно, что жарить картошку на священном огне.

– Все не совсем так, Натусь. На священном огне куча народу жарит свою картошку. Все это целая наука, которую я потихоньку буду тебе преподавать. Ученица ты способная, освоишь.

– Я? Зачем? – удивилась Наташа.

– Затем, что даже к кухонному комбайну дают инструкцию. Без нее не разберешься, что у него для чего. А мужчина, тем более состоявшийся, сложный, самодостаточный, посложнее комбайна! И просто так, прыгая перед ним в одной туфле, даже хрустальной, ты его не получишь.

Вика встала и, достав из нижнего ящика стола тетрадь, протянула ее Вике.

– Вот возьми. Это тебе.

– Что это?

– Жизнь моя. Иль ты приснилась мне! Там все написано. Ты можешь продолжить. Если тебе это будет нужно.

Наташа взяла в руки тетрадь. На ней печатными буквами было выведено «Дневник В.Ш.».

– Это твой дневник? В.Ш. – Вика Шацкая... Но ведь это личное!

– Это тетрадь опыта и знаний. А «В.Ш.» – читай как высшая школа! – засмеялась Вика. – И считай, что пятиклассница отдает свою тетрадь по математике третьекласснице. Все задачки там уже решены. И не просто решены, а с подробным объяснением каждого шага. Уверена, что тебе это пригодится. Я хочу, чтобы ты его взяла.

11

Наташа не заметила, как заснула. Память так быстро погрузила ее в те первые дни с Викой, что она даже почувствовала на своей ладони Викину руку, ее прохладную шелковую кожу. Она моментально открыла глаза и посмотрела на свою ладонь. Край шелкового одеяла лежал у нее на руке. Оказывается, уже утро. Ночь пролетела как один вдох. Но этот вдох был наполнен Викой! До утреннего крика будильника еще был целый час. Заснуть уже не получится. Она вспомнила свой вчерашний разговор с секретаршей Прошкова и задумалась о том, как бы подобраться к нему, своему заданию номер два, – мужчине, коллекционирующему эмоции. Она, кажется, читала что-то подходящее в дневнике. Такой странный диалог-эссе. Она еще тогда удивилась, о ком и для кого Вика написала его.

Наташа дотянулась рукой до столика возле кровати, взяла дневник и пролистала тетрадь назад. Где-то здесь... А, вот, страница 23:

Он сказал: «Мне нравятся многие женщины, я не могу быть только с тобой». Она улыбнулась в ответ. Он сказал: «Я сам по себе, я свободен и никому ничего не должен». Она опустила глаза. Он сказал: «Мне нравятся женщины, которые понимают меня и ценят мою свободу». Она ухмыльнулась и подошла к окну. Он сказал: «Давай проведем хорошо время, ты мне нравишься». Она оглянулась и посмотрела ему в глаза. Он понял, что Она не возражает. Он спросил: «У тебя, наверное, было много мужчин?» Она обняла его и сильнее прижалась к нему. Он спросил: «Тебе хорошо со мной?» Она закрыла глаза и поцеловала его...

...Уходя утром, Он сказал: «Все было здорово, только давай это останется между нами». Она протянула руку и смахнула невидимую пылинку с его плеча. Он сказал: «Я как-нибудь тебе позвоню». Она кивнула и захлопнула дверь. Он позвонил вечером того же дня. Её не было дома. Он дозвонился ей только поздней ночью. Она позволила приехать только через неделю. Он спросил: «Ну, как ты развлекалась без меня?» Она улыбнулась и предложила ему кофе. Он звонил ей почти каждый день. Она почти никогда не поднимала трубку. Он приезжал к ней, когда она разрешала. Она не объясняла, почему приглашения были такими редкими. Он понял, что хочет быть только с ней. Он нервничал, когда Она не отвечала на звонки. Он выходил из себя, когда узнавал, что Её видели с другим. Он захотел, чтобы об их связи знали все. Она была против. Он захотел, чтобы Она была только его... Однажды Он приехал к ней с чудесным букетом роз. Она приняла цветы, но попросила больше не приезжать без приглашения. Он захотел попросить стать его женой, подошел и обнял Ее... Она поняла это по глазам и сказала: «Не надо... Я сама по себе...». Он закурил, у него дрожали руки... Она сказала: «Я свободна...». Ему вдруг стало холодно... Она сказала: «Я никому ничего не должна...» Ему показалось, что сердце остановилось... Она сказала: «И я не собираюсь что-либо менять...»

Наташа оторвала глаза от влекущего Викиного почерка, улыбнулась лучу света, ласкающему утренний сумрак спальни сквозь щель в шторах. «Все старо как мир, – подумала она, – и коллекционеры эмоций не исключение».

Весь день Наташа посвятила шопингу. Она купила темно-синее строгое платье от Diane von Furstenberg, лаковые туфли на высоком каблуке и цветной рюкзак, такой, с какими обычно дети ходят в зоопарк или в цирк, чтобы туда вместились все выпрошенные у родителей подарки.

Вечером, придав голосу легкомысленный оттенок, она набрала номер секретарши Ольги:

– Олечка, привет, это Наташа.

– Привет, Наташ, рада тебя слышать! – искренне обрадовалась Ольга.

– Как ты? В зал придешь сегодня?

– Не знаю, я еще на работе.

– Да что ты! Время-то уже сколько!

– Да шеф опять запряг. Он на встречу поехал, а меня просил быть на рабочем месте, пока она не закончится. Вдруг понадоблюсь. Вот сижу. Сколько там эта встреча продлится – без понятия.

– Работа у тебя – не позавидуешь. Слушай, мне твой совет нужен. У меня тут ухажер завелся, из тех, что считают себя круче всех, сказал мне – выбери сама ресторан, в который ты хочешь, чтобы я тебя пригласил. Не посоветуешь, куда мне себя пригласить? Твой шеф какие предпочитает? Он, наверно, лишь бы куда не пойдет.

– Да, он очень щепетильный в этом вопросе. Но он их меняет все время. То ему французская кухня нравится, то вдруг индийская. Больше двух-трех раз в один и тот же он не ходит. Сегодня он, например, в «Большом».

– Не знаю такой, это где?

– Сейчас посмотрю. По-моему, на Петровке.

– Спасибо, ты настоящий друг! Как у тебя с Максиком? – спросила Наташа, следуя правилу о том, что запоминается всегда последняя произнесенная мысль.

– Ой, все идет по твоему плану! – радостно затараторила Ольга. – Он мне тут звонил по поводу занятий, я его как бы между прочим спросила про кумира. Так его прям развезло на рассказ о нем и о его сногсшибательной спортивной карьере. Я и не знала, что он столько слов знает!

– Ну и отлично! Только не перепутай дельтавидную мышцу с большой двуглавой во втором пункте плана. А то проколешься, как профессор Плейшнер, – подхватила шутливый тон Наташа, и девчонки дружно засмеялись.

Андрей Александрович Прошков сидел в дальнем правом углу зала в компании двух мужчин, спиной к вошедшей в ресторан Наташе, и, наклонив голову, слушал своего собеседника. В зале довольно громко звучала живая музыка. Коротко стриженный затылок, светло-серый костюм, широкие плечи, прямая спина, осанка человека, который знает, что он хочет от жизни.

– Добрый вечер! Извините, у нас остались места только в зале для курящих. Вас устроит? – Тощая, через силу улыбающаяся распорядительница зала старалась быть гостеприимной.

– Вполне.

– Вам столик на двоих?

– Если можно.

Наташа заказала кофе и стала прикидывать, как бы подойди к Прошко, вызвав у него наиболее запоминающиеся эмоции. Случайно облить его капучино? Сесть рядом и, обняв, спросить, зачем Володька сбрил усы? Крикнуть: «Чья машина взорвалась?» – назвав номер его «мерседеса»?

Ей самой стало смешно от своих неуемных фантазий. Справившись с приступом нервного веселья, она встала, нацепила рюкзачок, расправила плечи и направилась в соседний зал, прямо к столику, где сидел Прошков.

– Извините, господа, надеюсь, я вам не очень помешаю, – смущенно проговорила Наташа, присаживаясь на свободный четвертый стул. – Здравствуйте!

– Здравствуйте, – ответил за всех Андрей, остальные только недоуменно повернули головы. – Вы кто? Что вам нужно?

– Я вас сегодня во сне видела, – ответила Наташа, посмотрев в глаза Андрею. – Вы садились в самолет с мальчиком за руку.

– Мы разве знакомы?

– Нет, нет. Я просто видела вас сегодня во сне, а сейчас вот увидела в ресторане и узнала. Представляете, какое совпадение! – радостно вскричала Наташа.

– Вы сумасшедшая?

– Нет, я учительница. Из Подольска. Работаю в гимназии. Преподаю русский язык и литературу. У меня тетя заболела. Она в Москве живет. Я приехала ее навестить. И вот зашла.

– Ну да. В один из самых дорогих ресторанов. Зашла. Учительница. А еще говорят, что у учителей зарплата маленькая. – Выражение лица Андрея не предвещало ничего хорошего, но в его голосе к ноткам раздражения прибавилось что-то еще.

– Я в элитной гимназии работаю. Частные уроки еще даю, к экзаменам готовлю. Мне хватает, чашку кофе могу себе позволить, – обиженно объяснила Наташа. – Извините меня за бесцеремонное вторжение. – Она резко поднялась, но Андрей остановил ее:

– Не хотел обидеть. Как вас зовут?

– Наталья Евгеньевна.

– Вот что, Наталья Евгеньевна, вот вам моя визитка. Позвоните мне завтра в 17.00. Расскажете мне, что там было в самолете. А сейчас я немного занят, если вы не заметили.

Ничего не ответив, Наташа изучила визитку, задумчиво опустилась на стул, поставила на колени рюкзак и принялась в нем сосредоточенно рыться, будто искала что-то очень важное. Все трое следили за ее движениями. Пауза затягивалась. Сосед Андрея слева, полный мужчина с нездоровым красным лицом, нависающим над светлой рубашкой, нервно посмотрел на часы и предложил, обращаясь к Андрею:

– Может, охрану вызвать?

– Не надо. Наталья Евгеньевна уже уходит, – четко сказал Андрей.

Не обращая никакого внимания на этот диалог, Наташа наконец нашла в рюкзаке то, что искала. Небольшой блокнотик. Она неспешно отлистала несколько страниц, прочла про себя то, что там было написано, и произнесла:

– Завтра в 17.00 я не смогу вам позвонить, Андрей Александрович.

Андрей от неожиданности поднял одну бровь.

– Да что вы! Вы так заняты? Чем же это?

– Вас это не касается. Вы проникли только в мой сон, а не в мою жизнь.

– О’кей, позвоните от 17.00 до 17.30, даже до 18.00. Надеюсь, в течение часа у вас найдется для меня минутка?

– Возможно... – неопределенно ответила Наташа и встала. – Всего доброго.

– Жду вашего звонка, – уже вдогонку громко сказал Андрей Прошков, полностью развернувшись корпусом в след к уходящей Наташе. Все трое проводили взглядом ее стройную фигуру в строгом платье с чудаковатым рюкзаком на спине.

– Симпатичная училка, жаль, с приветом, – наконец отозвался третий партнер.

– Еще с каким! – поддержал его краснолицый.

– Да нет... – возразил Андрей. – Интересная девушка.

– Займешься? – с ухмылкой поинтересовался третий.

– Вас это не касается. Вы проникли только в мой карман, а не в мою жизнь, – очень похоже передразнил Андрей учительницу. – Вернее, пытаетесь проникнуть. А я вам не позволяю этого сделать. Вот этот вопрос мы сейчас и обсудим...

12

Детская коляска монотонно катилась по гравию дорожки сквера. Малыш спал, шевеля огромную желтую соску розовыми щеками. Молодая мама устала: катить коляску по гравию тяжелей, чем по асфальту. Идти домой было еще рано, они гуляли только сорок минут. Да и не хотелось – свекровь там наверняка задымила всю кухню, жаря любимые котлеты для «своего мальчика», будто «мальчик» после женитьбы сидит на кефирно-крапивной диете. Да и ладно. Куда уж тут денешься? Ничего плохого она же не делает. Ну, подержит своего 30-летнего малыша возле груди да и уедет. Можно пережить. Слава богу, живем отдельно. Но уж когда вот этот карапуз женится, я не буду лезть в его жизнь, уверенно подумала женщина. Господи, неужели и это когда-нибудь будет? Не верится. А пока главное – режим и не волноваться. Вот только присесть бы где-нибудь...

Пустая скамейка под огромным цветным кленом стояла за поворотом как будто специально для нее. Она обрадовалась и с удовольствием села, устроив рядом коляску. Воробьи, разлетевшиеся было врассыпную от звука шуршащих колес, слетелись вновь терзать свою булку. Сквозь листву клена мутнело уставшее от пыльного лета сизо-голубое московское небо. Тетрадь, лежащая на краю скамейки, попала в поле зрения молодой женщины. Она подтащила ее к себе, ухватив за уголок, прочла на обложке крупные печатные буквы: «Дневник В.Ш.».

– Интересно... что такое В.Ш.? Или кто такой? Наверное, девушка... какая нибудь Валя Шапкина... – Она уселась поудобней и, открыв тетрадь с самого начала, прочла:

Я завожу дневник не для того, чтобы делиться с бумагой переживаниями и размазывать любовные сопли, как делают многие девушки.

Я другая. И мой дневник не для этого. Это учебник, который я буду писать сама. Мой первый учебник, все упражнения из которого будут выполнены...

Возможно, здесь будут ошибки, и не только орфографические...

Но надеюсь, что их будет не много, ибо «страсть, наслаждение, манипулирование, мужчина» – вот те слова, которые я пишу без ошибок...

И вот та цель, к которой стоит идти

Я ХОЧУ НАЙТИ МУЖЧИНУ СВОЕЙ МЕЧТЫ...

Я ЗНАЮ, ЧТО ХОЧУ НЕВОЗМОЖНОГО...

Почерк был острый, стремительный, с сильным наклоном. Четкие буквы последней фразы, обведенные много раз ручкой по контуру, напоминали то ли упражнение, то ли заклинание.

Дальше были стихи:

Я уже готова. Я уже

Собрана. Себя хочу понять я.

Поправляю тело на душе,

Словно облегающее платье,

Знаю точно. Мне оно идет.

И оно идет судьбе навстречу...

Совесть? – Просто втягивать живот.

Честь? – Всего лишь не сутулить плечи...

И еще:

«Это невозможно», – сказала Причина

«Это безрассудно», – заметил Опыт

«Это бесполезно», – отрезала Гордость

«Попробуй...» – шепнула Мечта.

Странное начало дневника, – подумала женщина. Она вспомнила, что тоже начинала писать дневник, когда ей было лет 13. И там как раз были «слезы» по поводу мальчика, который так понравился на дискотеке, а потом гулял с другой девочкой, или по поводу предательницы-подружки. А здесь... Может, это и не девушка вовсе, эта В.Ш.?

Страница № 3 начиналась с возмущения:

Прочла толковую книжку по психологии. Не скажу, кто автор, потому что этим автором должна была быть Я и только Я! Ну, где справедливость в этой жизни!!! Каждая мысль – клад, который я уже откопала!!!

Все мысли – мои, только по-другому сформулированные!!!

Значит ли это, что я гений? Безусловно!!!!

И я запишу эти мысли так, как их думала я!

После шел текст, разделенный на пункты, словно договор.

Ерунда какая... – подумала молодая женщина. – Первое, второе, тридцать пятое... как инструкция по мору тараканов. Какие-то объекты и соблазнители. Если мужчина и женщина любят друг друга, им никакие пункты не нужны. Когда чувствуешь, что это твой человек, твоя половинка, разве нужны еще какие-то игры и правила? Конечно, нет. Вот мы с мужем счастливы, и я знаю, что так будет всегда! Мы всегда будем вместе, я никогда не изменю ему, и он мне тоже, я уверена в этом, он же любит меня! А наезжающая свекровь с ее котлетами – не такая уж и большая беда. Где бы инструкцию найти, как объяснить свекрови, что у нас своя семья и что ее опыт обустройства ячейки общества уже никому не нужен? Свою ячейку не надо было разваливать, следить, чтобы муж не пил и за юбками не бегал... Интересно, этот странный «Дневник В.Ш.» весь такой? Может, дальше есть чего почитать, кроме инструкций? – Женщина раскрыла тетрадь на середине, на 54-й странице, и стала читать:

Ура! Зацепила Прошкова! Позвонила ему сегодня в 17.59. и по голосу поняла, что он не только не забыл встречу в ресторане, но и ждал звонка, хоть и старался этого не показывать. Все эти его: «А, это вы, Наталья, ээээ, не припомню вашего отчества... Ну так о чем вы хотели мне рассказать?..»

Я вела себя как идиотка, но, кажется, только укрепила его интерес к себе. Вот лишь один сегодняшний эпизод: во время ужина (в том же ресторане, кстати) я плела обещанный рассказ про сон, но, кажется, это вовсе не занимало его. Мимо столика продефилировала красивая девушка. Не такая сногсшибательная, как Вика, но все-таки. Я бы с удовольствием медленно ее рассмотрела. Андрей тоже бросил заинтересованный взгляд, но лишь невзначай, и вновь обратился ко мне, продолжив прерванную на полуслове фразу и глядя мне прямо в глаза. Что он в них надеялся прочесть? Неуверенность? Неуверенность, которая обязательно появилась бы у неопытной девушки: как? Он посмотрел на другую? Значит, я недостойна его внимания! – А ему только того и надо. Он сколлекционировал бы эту эмоцию и заработал себе очко. Но я не доставила ему такого удовольствия. Когда же я сделала то же самое – заинтересованно посмотрела на мужчину за соседним столом, – он изобразил на лице обиду и отвернулся. Я тут же надула губки и сказала, что мне уже пора идти. И тут в его красивых серых глазах, сразу же снова устремленных на меня, я отчетливо прочла удивление: «Ни фига себе! Она готова уйти, когда я здесь и еще не принял решение!» Эта эмоциональная перепалка длилась несколько секунд, но в результате я только укрепилась в своем предположении о нем как о коллекционере эмоций и в том, что выработанная мной стратегия поведения верна. Однако полной уверенности все-таки нет...Он не так прост, как хотелось бы. Для того, чтобы его завоевать, я должна создать впечатление, что это он меня завоевывает. И ни в коем случае не давать никаких намеков, что я сама в состоянии это сделать.

Кстати, о завоевании... Прошков намекнул, что был бы не против провести со мной один из ближайших уик-эндов. Я ответила, что никогда не была за границей и должна подумать, а он на это заметил, что «путешествие за границы дозволенного куда более увлекательны, чем поездки в другие государства...» И загадочно улыбнулся... Нет, все-таки он сложней и страшней, чем хочет казаться...

Коляска с младенцем с кряхтением затряслась – малыш проснулся. Молодая женщина, бросив тетрадь, метнулась к ребенку. Так и есть. Красный от натуги, он всем своим видом показывал, что с ним случилось ужасное: он промок, проголодался, потерял свою желтую соску, и это достаточные причины для того, чтобы вот прямо сейчас заорать об этом на весь мир. Он был прав. Уже полчаса как должен был быть дома, – переодетый, сытый и сухой. Молодая мама взглянула на часы, и вина перед сыном кольнула ее материнское сердце. Она опрометью понеслась домой, оставив ветру раскрытый «Дневник В.Ш.»

13

– Наташенька, вы могли бы исполнить два самых огромных моих желания? – Андрей Прошков разлил вино по двум стеклянным бокалам и взглянул в глаза собеседнице.

– Подтянуть вас по русскому языку и литературе? – серьезно переспросила она.

– Хорошо бы. Но это будет третье желание. Чуть позже. – Он улыбнулся ее серьезности.

– Вы уверены, что с первыми двумя я так легко справлюсь?

– Наташа, я хочу услышать от вас слово «да». Просто «да».

– Да, – четко ответила девушка. – Слышно?

– Отлично. Ловлю на слове. А теперь собственно желания. Первое – ты говоришь мне «ты» и второе – ты проводишь ближайший уик-энд со мной. В пятницу самолет.

– Что мне с собой взять? Ты не знаешь, какая там погода? – тут же выполнила она оба желания с абсолютно невинным видом.

– Ничего. Ничего лишнего. А тебе интересно, куда мы летим? – кашлянув от неожиданности, ответил Андрей.

– Конечно! Но, прошу, ничего мне не рассказывай! Пусть это будет сюрпризом. Я еще нигде не была, хочу, чтобы в первый раз это было романтично. Но, знаешь, есть одно «но».

– Какое же?

– Я очень редко летаю и ужасно боюсь летать. У меня просто фобия какая-то...

– Незабываемую романтику я тебе обещаю. – Улыбнувшись, ответил Прошков, любивший логичную последовательность в вопросах и ответах. – А что касается твоей фобии, посмотри на меня. Перед тобой человек, который в самолете проводит времени больше, чем в постели. И я должен тебе признаться, что в постели иногда случаются намного более опасные вещи. Ты согласна со мной?

– Да, – покорно ответила Наташа.

В пятницу с самого утра Прошков не мог скрыть замечательного расположения духа. Он был очень доволен собой и уже предвкушал утонченное удовольствие, которое собирался себе устроить. Днем он набрал номер Наташи:

– Привет, милая. Собираешься?

– Я никуда не лечу, – услышал он ответ.

– Почему?!!!

– Я так боюсь летать! Конечно, я с собой боролась, но не могу, не могу себя пересилить, ну никак.

– Ну, послушай, я уверен, что можно что-то придумать. И вообще, тебе со мной будет очень хорошо, я буду тебя поддерживать. Я обещаю, что ты не почувствуешь страха, когда я буду рядом.

– Нет, Андрей, я уже все решила, – твердо ответила Наташа.

– Хорошо. Я уважаю твое решение. Давай сделаем так. Я пришлю за тобой машину и буду ждать тебя в Шереметьево-2 в VIP-зале за час до вылета. Если ты почувствуешь себя неуверенно, мы все отменим. Договорились? Я очень хочу, чтобы ты была со мной и чтобы тебе было хорошо. Очень! Слышишь?

– Я попробую... – робко ответила девушка.

– Вот и умница... – облегченно выдохнул Прошков.

Наташа не играла в фобию, чтобы, отказавшись от поездки, держать Прошкова в напряжении, словно противная капризная девчонка. Все было абсолютно искренне. Она просто слегка преувеличила реально испытываемые ею эмоции, понимая, что играть с такими, как Прошков, невозможно.

В аэропорт Наташа приехала первая, сдала багаж и расположилась в VIP-зале с маленькой сумочкой. Она листала журнал, жалея, что не взяла с собой дневник. Не стала рисковать. Прошков не побрезговал бы и обыском в поисках порции эмоций. Она нисколько не удивилась, не обнаружив на месте своего будущего спутника. Он, конечно же, приедет последним, перед самым концом регистрации. Он же должен заставить ее волноваться.

Но такого волнения не ожидала даже она. Регистрация уже закончилась, давно объявили посадку, а Андрея все не было. Времени совсем не оставалось. Похоже, он ее кинул. Как она раньше не догадалась, что это представление нужно было только для того, чтобы сыграть на ее самообладании? Да, он выиграл, 1:0 в его пользу.

Подхватив свою сумочку, она кинулась прочь, к выходу из аэропорта. И в дверях буквально столкнулась с ним! Он шел размеренным шагом, словно никуда не надо было торопиться, словно весь мир существует только для того, чтобы ждать его. Увидев Наташу, он изобразил крайнее удивление:

– Ты куда?

Она мгновенно справилась с волнением и постаралась ответить максимально легкомысленно, даже вяло:

– Я? Я только что приехала.

– Как, так поздно? Как ты могла?

– Ну ты знаешь, у меня не получалось раньше.

– А где твой багаж? У тебя только маленькая сумочка!

– Но это все, что у меня есть с собой. Ты, море, солнце, я, на мне – джинсы и майка. Это все, что мне нужно, – ответила девушка.

Реагировать было уже некогда. Андрей посмотрел на нее, ничего не понимая, схватил за руку, и они побежали. Уже на бегу он спросил:

– А регистрироваться?

– Я уже, – ответила она.

– Слава богу, – выдохнул он.

– А ты как же?

– Я тоже уже.

– Когда ты успел?

– По телефону...

Ответив, он улыбнулся так, что она поняла: в этом раунде счет снова 1:0 в его пользу. Но игра только началась. Он все придумал и контролирует каждый ее шаг. Он специально опоздал. Не потому, что очень старался. Он просто такой, его стиль – лайт лайф. Ему все равно. Весь мир подождет. Он уверен, что все его будут ждать, он так живет. И весь мир ждет. Он так привык к этому, что выбить его из колеи может только женщина, которая не является частью его мира. И она должна быть именно такой женщиной. Только так можно развернуть ситуацию в свою пользу. Но она не должна играть. У него волчья интуиция.

В самолете из-за постоянно испытываемого страха Наташа стала чрезвычайно беспокойной. Она не отпускала руку своего спутника, судорожно сжимая ее при каждом толчке самолета, смотрела на него глазами, полными слез, время от времени произнося: «Милый, как хорошо, что ты со мной. Я реально чувствую, что это дает мне силы». Ему была приятна ее благодарность, но он все же предпринял попытку объяснить, что самолеты, по статистике, самый безопасный вид транспорта. Она остановила его: «Только не говори мне ничего о самолетах! Не произноси этого слова!» И как только он заговаривал на отвлеченные темы, она сразу же просила его замолчать. Потом самолет снова тряхануло, она вжалась в его плечо, обняла совершенно неожиданно, он естественно пошел навстречу ее движению, хотел поцеловать, но она взглянула на него глазами, полными ужаса: «Как ты можешь!? Я же переживаю! Милый, прости, я не могу!» Она оторвалась от него, но потом снова с силой сжала руку, разрываясь между страхом и благодарностью. Так продолжался весь полет. Он был в постоянном напряжении. Он не знал, что делать. Она то нуждалась в нем, хватаясь за него в приступе паники, казалось, что у нее вот-вот потекут слезы, то уходила в себя, забывая о его существовании. Но цель была достигнута – он был в напряжении, он чувствовал, что эта женщина его интригует.

14

Полет подходил к концу. Самолет заложил плавный вираж над лазурью моря, и за клочками облаков показались песочные изгибы пляжей, ровные квадраты чужой ухоженной территории, солнечные зайчики, посылаемые игрушечными машинами и домами. Наташа понемногу приходила в себя, стараясь выгнать из памяти только что пережитый ужас. Она вспомнила, как читала где-то, что при приступах аэрофобии самый эффективный метод – это переключение внимания посредством усилия воли и самовнушения. Надо попытаться отвлечься. Вернувшись к текущей действительности, она поставила мысленно себе за полет оценку «хорошо». Наташа готовилась к следующему раунду. Что встретит ее на месте? Наверняка водитель и куча охранников, – ситуация, в которой будет трудно держать его внимание под контролем. Неожиданная последняя встряска при посадке и снова неудержимые слезы в Наташиных глазах. Наконец-то долетели! Самолет приземлился в Côte d`Azur.

Наташин чемодан, появлению которого Андрей нисколько не удивился, принял встретивший их невзрачного вида загорелый человек. Он, не говоря ни слова, передал ключи от машины и исчез. На стоянке аэропорта их ждал великолепный Aston Martin – серый кабриолет с красным кожаным салоном. Итак, они будут только вдвоем, – сделала вывод Наташа и замерла на мгновенье, залюбовавшись представившейся картиной: красивый, уверенный в себе мужчина за рулем мощного кабриолета и ее любимое французское небо, в молодой синеве купающее томное солнце. Можно было делать фотографию на обложку модного журнала...

Они поехали по серпантинной дороге, поднимаясь куда-то в горы; слева – белоснежные вершины, справа – обрыв в бесконечное море, в бесконечное солнце, в бесконечное лето... Ее волосы перебирает теплый ветер, словно пальцы любимой... Вокруг – никого... Глаза Андрея сделались васильковыми, как небо, и глубокими, как море под обрывом. Он говорил о том, что взял у друга ключи от симпатичной виллы и что это будет первым приятным сюрпризом в их путешествии.

Вскоре за очередным поворотом показался старый пальмовый сад, окружающий великолепную, залитую солнцем белоснежную виллу. Седые пальмы, расступавшиеся возле ухоженных клумб у стен дома с белыми ставнями и дверями, напоминали гигантские застывшие водоросли, качающие утонувший корабль. Внутри все тоже было выдержано в морской тематике. Уютная светлая гостиная, белый камин, удобные диваны, старинные зеркала в белых рамах, живопись, светлый каменный пол, вид на море... Все легко и прозрачно... как морской воздух, как нежность, как жизнь. На маленьком столике большие подсвечники со свечами, что горят всю ночь... Несмотря на легкость и воздушность, дом был оснащен всей современной техникой – спутниковым телевидением, кондиционерами, джакузи... Любая девушка на месте Наташи смогла бы произнести лишь одно счастливое «Ах!» и отложила бы все дела на далекое «потом», которое здесь, кажется, не наступит никогда... Любая, но не Наташа. Ее холодный разум мог выдержать самые фантастические соблазны, у нее была цель. Разместив свои вещи по просторным шкафам, она в задумчивости перебирала платья, предполагая ужин в шикарном ресторане. Какое надеть? Светлое, черное, может, бордовое с красным бельем, как было с Ашаном? Нет, повторяться не стоит. Одна счастливая примета два раза не срабатывает. Когда она уже почти договорилась с собой, остановившись на светло-сером, в стиле дома и пальмового сада, в дверь деликатно постучали.

– Милая, как ты относишься к предложению поехать в супермаркет и купить что-нибудь нам на ужин? – раздался веселый голос Андрея.

«О господи! Как хорошо, что я не вышла в платье! Вот была бы идиотка! Все-таки я расслабилась, забыв, что он игрок и делает только то, чего от него не ждут. Надо быть внимательней!» – подумала про себя Наташа и сразу же ответила:

– Замечательно! Конечно, милый! Поедем!

Она снова впрыгнула в майку и джинсы, которые уже успела снять, и, улыбаясь, вышла к своему загадочному другу.

Aston Martin рвал и метал. Андрей явно получал колоссальное удовольствие, ведя машину на такой огромной скорости. Но Наташа не боялась. Шум моря то удалялся, то накрывал волной, смешиваясь с фантастическими запахами, какие бывают только в горах. Воздух был напоен тишиной и таинственностью, в которой даже случайные прохожие казались волшебными персонажами. Волшебства добавляло небо, залитое светом звезд, упавших в море... Она опьянела от воздуха и скорости и от того, что он целовал ее, когда машина останавливалась. Целовал слегка. Они не могли позволить себе глубокий поцелуй. Это же игра. На мгновенье им показалось, что весь мир принадлежит им двоим. Но лишь на мгновенье. Они оба думали о том, что им предстоит. Она хотела понять, как ей не влюбиться в этого мужчину и выполнить задание. А он прикидывал, как ему овладеть ею так, как у него этого еще не было и как этого еще никто не делал с ней.

Через полтора часа Наташа уже ужасно хотела есть. Супермаркет все не находился. Странное отсутствие цивилизации для юга Франции... Наташа стала внимательней смотреть по сторонам и только тогда заметила, что они ездят по кругу! По великолепному, на огромной скорости, но по кругу. Бархат неба сделался совсем черным, Андрей сбавил скорость и, виновато кивнув на часы, произнес:

– Мы опоздали... Здесь все закрывается в 10 часов. Французы помешаны на режиме, это же не Москва... Придется нам возвращаться домой...

– Вот и чудесно, – ответила Наташа, – я после десяти не ужинаю. Спасибо за великолепную прогулку, милый!

Он улыбнулся, удовлетворенный ее реакцией, и вновь нажал на педаль газа.

Притормозив недалеко от их виллы, он показал рукой на маленький, уютный замок, словно там жили трудолюбивые гномы и их добрый король. Замок был украшен переплетенными огоньками и цветами так искусно, что было не понятно, светятся ли это соцветия растений или расцветают живые цветные огоньки.

– Посмотри вон туда, здесь, наверно, жила белоснежка с гномами, – указал на замок Андрей.

– Какая красота! Я хочу туда!

Он припарковался, и они вошли в увитую розами калитку. Запах сказки наполнял небольшой уютный дворик перед входом с надписью «отель „Де Шарм“. На стук вышел человек, такой же уютный и заросший, как садик возле замка. Они разговорились. Это был хозяин отеля, Жан. Замок принадлежал его предкам, пятнадцать лет назад они с женой устроили в нем небольшой отель, чтобы поддерживать фамильную реликвию и платить прислуге. Он очень рад гостям из России, тем более таким очаровательным.

Андрей говорил по-французски с заметным акцентом, но его улыбка была такой обаятельной, а легкость и открытость такими заразительными, что Жан вскоре дружелюбно пригласил гостей зайти внутрь. Он провел их в погреб, где хранились великолепные сыры, волшебное вино, аппетитные сухие спагетти и другие вкусные запасы. Андрей и Наташа вышли с полной корзиной съестного. От себя Жан добавил еще букетик базилика, сорвав его прямо во дворе, и, широко улыбаясь, долго смотрел им вслед...

Дома Андрей, как заправский повар, повязав на бедра полотенце, объявил:

– Милая, ты, наверно, готовилась сегодня в ресторан? Сейчас все будет! Садись и не двигайся!

Голодная Наташа устроилась на диване в гостиной, слыша, как из кухни доносятся звуки подготовки к ужину. Но не прошло и пяти минут, как растерянная фигура новоявленного шеф-повара появилась в проеме:

– Ты знаешь, я очень хочу приготовить что-нибудь для тебя, но я вспомнил, что не знаю ни одного рецепта. Может, ты посидишь со мной и что-то мне подскажешь?

– Конечно, милый. Я только переоденусь... Мне надоели джинсы.

В легком, почти домашнем платье Наташа спустилась на кухню и встала за спиной у Андрея. Его тело пахло вечерним солнцем, входящим в негу соленой прохлады моря. Волнующий запах... Он обернулся к ней, мгновенно оценив ее смуглые открытые плечи и маленькую упругую грудь, едва коснувшись, поцеловал в щеку и попросил:

– Ну, рассказывай...

В ее глазах заблестели слезы. Трогательные озерца стояли в самых уголках, готовые вот-вот выйти из берегов.

– Я должна тебе кое-что сказать, – взволнованно начала она, и одно озерцо все-таки вытекло, не удержавшись.

– Что случилось? – он обернулся снова, держа в одной руке нож.

– Когда я тебя увидела в первый раз в жизни, а не во сне, тогда, в ресторане, помнишь, я поняла, что... что жила только ради этого дня. Ты человек, которого я ждала всю жизнь! И я хочу тебе сказать...

– Что?

Он напрягся. Он совсем этого не ждал и совсем не хотел! У него побледнело лицо и дрогнули губы. «Не может быть, чтобы я так ошибся! Неужели она хочет все испортить своим дурацким признанием?!» – возмутился он про себя.

– Что... что... нет, я не могу тебе этого сказать! Когда ты смотришь на меня, я совершенно теряюсь, я написала тебе все в письме.

Она протянула ему сложенный вчетверо листок. Он взял его медленно, покрутил в пальцах, оттягивая разочарование. Она смотрела на него влажными серыми глазами и ждала приговора... «О господи...» – с отвращением подумал он и развернул листок. Ровный круглый почерк хронической отличницы. Первая фраза подчеркнута. Он прочел: «Паста с базиликом. Ингредиенты: 100 г сухих спагетти, 2 ст.л. измельченной свежей зелени базилика, 2 ст.л. оливкового масла, 1/8 ч.л. соли, щепотка перца, 1/3 стакана тертого сыра пармезан...». Несколько секунд он был в полном замешательстве.

– Милый, твое лицо сейчас выразило так много эмоций, что я поняла, что не ошиблась! Это именно тот рецепт, который нужен! – весело расхохотавшись, сказала Наташа.

Вечер продолжался как ни в чем не бывало. Пасту можно было считать удавшейся, несмотря на подмену некоторых необходимых ингредиентов дарами отеля «Шарм». Андрей попросил накрыть стол. Она сделала это идеально, но салфеток не нашла. Пришлось положить приборы прямо на стеклянную поверхность стола. Заметив, что не хватает салфеток, он принес их откуда-то и разложил под приборы. Она смутилась, она не привыкла, что ей указывают на такие явные ошибки, но он и виду не подал, что сколлекционировал ее смущение.

Они ужинали, разговаривали о чем-то, смотрели телевизор и выглядели со стороны как мужчина и женщина, собиравшиеся провести вместе целый день и целых две ночи удовольствия. Они выглядели как мужчина и женщина, но были двумя хищниками, один из которых должен был стать добычей другого. При этом мужчина был уверен, что добычей будет она, а женщина не сомневалась в обратном. До исхода сражения было еще далеко.

– Я хочу выпить за тебя, – произнес Андрей. – За «терра инкогнито», которой ты являешься сейчас для меня. За это будоражащее чувство первооткрывателя, которое сводит с ума любого мужчину.

– Ты уверен, что я «терра»? Может, я затерянный рай? Или черная дыра?

– Дыра? Ну, отчасти... – засмеялся Андрей. – Нет, думаю, ты именно земля. Неизведанная, манящая, цветущая, с запасом полезных ископаемых и приятных сюрпризов для опытного путешественника. Такая весенняя страна мечты...

– И в скольких странах ты уже побывал? – лукаво спросила Наташа.

– Женщины вообще, как страны или как города... Есть такие, как Москва – ценник на гениталиях; есть Сингапур – очень красивые, но ни о чем. Есть как Торонто – тихие, спокойные, но такая тоска. Меня, кстати, в аэропорту Торонто однажды чуть не арестовали! И это за примерное поведение! От женщин типа Гоа – плющит так, что даже пошевелиться лень. Ничего не поднимается... Хорватия – умиротворенность. Германия – строго в 22.00 в постель – это не мое. Режим вообще не для меня. Куба – дитя природы, как и Абхазия, впрочем... Швейцария, Альпы – у гор, как и у океана, своя магия. Это нужно любить. В Испании понял, почему мужчины так много воевали – лучше война, чем смотреть на этих женщин. Египет – ширпотреб, кораллы, рыбки, все слишком доступно и вульгарно. Женщина-Австрия роскошная, Португалия грустная, с их этой музыкой депрессивной... Я люблю таких, как Франция, с шармом и драйвом, таких, как Италия, с эмоциями, темпераментом и прошлым, и мне очень нравишься ты... Я пока еще не определил, какая ты страна, но мне очень хочется войти в тебя. Очень! – проговорил Андрей, подняв бокал и глядя Наташе в глаза.

От этого взгляда ей стало жарко и холодно одновременно. Она почувствовала, что еще несколько минут рядом с этим мужчиной, и ее воля откажется ей подчиняться.

– Милый, знаешь, сегодняшний день совершенно меня измотал. Еще этот самолет... Если бы ты не держал меня за руку, я бы с ума сошла. Я очень устала сегодня. Голова кружится... – произнесла она вялым голосом и так жалостливо посмотрела на него, что он, конечно, ответил:

– Конечно, милая, иди отдохни.

Она намеренно не сказала: «я иду спать», потому что как нельзя кстати вспомнила правило из Викиного дневника: «Очень важно не проговориться самой, а вынудить партнера произнести те слова, которые ты хочешь, чтобы он сказал».

Умопомрачительный полупрозрачный пеньюар сидел на Наташе волшебно. В своей спальне она еще раз повернулась перед зеркалом и спустилась вниз, пожелать милому другу спокойной ночи. Прошков сидел на диване в гостиной, держа в одной руке бокал с вином, а другой насилуя телевизионный пульт. При виде Наташи он поднялся ей навстречу с вопросительным выражением на лице.

– Я не пожелала тебе спокойной ночи и забыла налить воды, – нежно сказала она, направляясь в кухню и проходя мимо него.

Ее халатик так естественно распахнулся в нужном месте, обнажив стройное бедро под кружевным пеньюаром. Она тут же скромно запахнула его, но он уже среагировал на этот недвусмысленный сигнал и шагнул к ней. Она в ужасе отшатнулась, словно произошло нечто страшное. Весь ее вид кричал о том, что это произошло совершенно случайно! Эта маленькая деталь поставила его в тупик. «Ну, о’кей, главное – уметь ждать», – подумали они одновременно, но каждый о своем, и Андрей философски произнес:

– Если человек хоть раз в жизни увидит настоящего дракона, то будет верить в него до конца дней. А если мужчина видит красивую, умную и порядочную женщину, он все равно не верит. Почему мы так доверяем драконам, не знаешь?

– Не думай об ужасах перед сном, милый! Это ухудшает пищеварение. Доброй ночи! – проворковала Наташа.

– Я буду думать о тебе... Сладких снов, – нежно ответил Андрей.

15

Ярко-синее пятно утреннего неба, угадывающееся за шелковой шторой, и движение осторожно приоткрываемой двери увидела Наташа, едва проснувшись. Она прикрыла глаза, и синее пятно покрылось дымкой ее ресниц. Легкий звук шагов и запах топленого солнца выдали присутствие в комнате Андрея. Он наклонился к ней, чтобы поцеловать.

– Я сплю, – сонным голосом сказала Наташа.

– Спи, спи. Я ненадолго отлучусь. Не скучай...

«Сюрприз готовим», – догадалась Наташа и, подождав, когда стихнет шорох отъезжающей машины, встала. Нет, скучать она не будет. Она приняла ванну, сделала себе замечательную укладку и легкий макияж, подобрала одежду – льняной костюм с юбкой и топом, и спустилась вниз. На столике, возле недопитой вчера бутылки вина, лежала книга. Она взяла ее в руки и вышла на лестницу, по которой солнце утром забиралось в дом и вечером, по прожилкам ступеней из светлого камня, стекало обратно в ночь. Она села, закинув ногу на ногу, на нагретую ступень и подставила лучам лицо. Дымка под ресницами сделалась красной, а по глазам, щекам, скулам словно едва водили теплой мягкой кистью.... Это было так приятно... Жаль, что он уехал. Ей хотелось позавтракать вместе, чтобы поговорить с ним. Завтрак – прекрасное время для этого. Человек только что проснулся, солнечный луч, легкий скользящий ветерок, доверие... Но его нет, и она ни в коем случае не станет ни о чем спрашивать, он должен уйти – значит, так надо. Она полистала книгу, побродила по пальмовому саду, но его все не было. Его не было уже третий час. «Может, я должна позвонить ему, может, что-то случилось?» – уже начала тревожиться Наташа. Нет, она уверена, что ничего не случилось, и не стоит доставлять ему такое предвиденное удовольствие. Но прошло еще сорок минут, и она уже действительно начала волноваться. Взяв в руки телефон, нашла его номер. Звук музыки, донесшийся из подъехавшей машины, остановил ее. Она быстро спрятала телефон и вытянувшись на солнце, продолжила чтение.

Еще не выйдя из машины, Андрей удивился ее безмятежной позе. Почему она не волнуется? Его не было больше трех часов! Он уехал утром, а уже обед. Но она сидела так, словно он вышел на пять минут... Пожалуй, девушке с таким отрешенным видом не стоило задавать лишних вопросов и, пожалуй, перед ним действительно правильный соперник, он не ошибся в выборе. От этой мысли у Прошкова поднялось настроение. Он самодовольно улыбнулся и открыл багажник машины. С пакетами из супермаркета и десятью огромными букетами, из-за которых его самого не было видно, он приблизился к ней.

– Милая, я не знал, какие цветы ты любишь, поэтому купил все. Десять. Там больше не было. Выбери сама, что тебе нравится.

– Спасибо, – ответила она довольно равнодушно.

Он выложил из пакетов свежайшие круассаны, аккуратно завернутый десерт с ягодами и шоколадом и бутылку шампанского Dom Perignon 1995 года, ее любимое. Как он узнал? Он плеснул его вместе с задорными солнечными зайчиками в неизвестно откуда взявшиеся бокалы, и они выпили, прямо здесь, на лестнице, сидя на теплых ступенях и щурясь от яркого света. Нежный легкий поцелуй. Идиллическая картина!

– Это все для тебя! Доброе утро, дорогая! – Произнес Андрей, его глаза стали на мгновение зелеными и прозрачными. В них растворились все краски старинного сада.

– Доброе утро, милый... – легко ответила она. И больше не произнесла ни слова. Она счастливо щурилась на солнышке, а он терзался вопросом, почему она его ни о чем не спрашивает. Ни о чем! Он ждал, что она будет задавать ему кучу вопросов. Ждал, возможно, потому что и с другими девушками останавливался в этом доме. И брал эту машину. И по этому великолепному горному серпантину он катал многих своих подруг. И, может быть, у него все уже тут было наезжено. В кондитерских знали, какие десерты он предпочитал. И Жан всегда так удачно подыгрывал ему. Этот фантастический набор случайных событий на всех девушек действовал безотказно. Они восхищались его находчивостью, негодовали за долгое отсутствие утром, трезвоня ему по телефону, а он не брал трубку, потом со слезами утыкались в прекрасные розы, лилии, ирисы, или как они там назывались, ему все равно. В этот момент он становился для них богом. Для них для всех! Оставалось только благосклонно принять жертву, преподнесенную божеству. Принять какнибудь нестандартно. Прямо здесь, на белоснежной солнечной лестнице, возбуждаясь, представляя случайных прохожих, заглядывающих в ворота. Или в бассейне, или на кухонном столе... В этот раз можно было бы отъехать в горы, нет, лучше к морю, к самой воде, чтобы волны лизали бедра... – замечтался он. – Но эта подольская учительница и не думала играть в его игру! Она молчала! Она была предупредительна, осмотрительна, искренна, элегантна, нежна, внимательна и холодна... Он смотрел на нее, недоумевая, когда же ее воля начнет сдавать?

Наташа, как ни в чем не бывало, сделала несколько глотков шампанского и наконец произнесла:

– Андрей, какой же ты милый! А ты можешь открыть мне один секрет?

«Ну, наконец-то», – подумал он и ответил:

– Для тебя, дорогая, – все!

– Как ты узнал, какое шампанское я люблю? Откуда?

Прошков улыбнулся. Ему было приятно попасть в ее вкус. Для учительницы весьма экстравагантный.

– Я мог бы ответить, что просто настолько чувствую тебя... или что мы любим одно и то же... Но я буду честен с тобой. Я верю в нумерологию, как некоторые верят в бога или в бессмертие души. Год выпуска этого шампанского – 1995 – в сумме составляет число «6». Значит, его можно распить с красивой девушкой, – с серьезным лицом объяснил Андрей.

– Почему же?

– Потому что сияние падающей звезды можно видеть примерно шесть секунд... И потому что шестерку называют космической матерью чисел. Среди ее положительных качеств – гармония, любовь, эстетический вкус, интуиция, «шестое» чувство, а среди отрицательных – склонность действовать тайно, эгоцентризм, одержимость... Для шампанского и для красивой девушки это особенно актуально, – проговорил он, продолжая улыбаться.

– Ты у всех продуктов смотришь дату выпуска, прежде чем съесть? – съязвила Наташа.

– Не так примитивно... Я больше интересуюсь датами рождения людей, которые меня окружают, – ответил он. – Ну, например, ты родилась 2 числа.

– Нет, не второго.

– Я никогда не ошибаюсь. Если не второго, значит, одиннадцатого или двадцатого. Сумма чисел дня твоего рождения равна двойке.

Прошков был прав. Наташа действительно родилась одиннадцатого.

– И что это обо мне говорит?

– Это говорит о том, что нам с тобой будет хорошо.

– Можно не проверять?

– Проверить надо! А вдруг не хорошо, а очень хорошо! – засмеялся Прошков и накрыл своей рукой Наташину ладонь. Она осторожно высвободила ее, он сделал вид, что не заметил жеста.

– Что ты читаешь?

– Вот нашла в гостиной...

Он взял в руки книгу, открыл ее и вдруг начал читать вслух. Это было потрясающе! Его глубокий поставленный баритон, срывающийся от волнения в нужных местах, ласкал, обволакивал и завораживал. И еще солнце... и шампанское... Это было так романтично. Наташа видела перед собой абсолютный идеал мужчины. Любая женщина была бы счастлива, если бы это был ее мужчина. Так трудно удержаться, чтобы не раствориться в нем без остатка... «Этот мужчина может быть таким максимум три дня», – подсказывала ей интуиция, вернее ее трезвые остатки. Это дало ей силы не поддаться очарованию его голоса и мысленно четко сформулировать задание – обязательно возобновить разговор о числах и выйти на 14 мая...

Он читал действительно великолепно. Его голос звучал безукоризненно ровно и артистично. Им хотелось восхищаться. Он прочел уже больше десятка страниц, войдя в раж от обертонов своего баритона, как вдруг почувствовал на себе ее разочарованный взгляд. Она даже легонько зевнула.

– Милая, тебе не интересно?

– Ну что ты! Мне очень интересно! Продолжай, пожалуйста, я сейчас приду! – ответила она и ушла в дом.

Он остался сидеть на лестнице с книгой в руках. Прошло 10 минут, потом еще пять. Ему надоело ждать. Он отложил книгу и пошел за ней. Она в гостиной ставила цветы в вазу.

– Дорогая, я же тебя жду... – произнес он как мог равнодушно.

– Милый, но цветы же могут завянуть! – ответила она. И это был невинный предлог, который объяснил все. Они же действительно могут завянуть за эти 15 дурацких минут, что он прождал ее. – Милый, я не могу с ней справиться, ты можешь помочь? – Наташа стояла, обняв двумя руками старинную вазу, не в силах оторвать ее от стола. Она могла бы сказать: «Поставь эту вазу вон туда, пожалуйста». Но было приятно сделать акцент на своей естественной слабости и беспомощности – она обвивает свои хрупкие руки вокруг огромной неподъемной вазы и просит помощи сильного мужчины: «Милый, я не могу с ней справиться...». Его память запишет эту картинку, хочет он этого или нет. Ей совершенно искренне хотелось, чтобы он почувствовал, насколько он ее сильней. Прошков пружинистой походкой подошел к беспомощной девушке и взял вазу в свои сильные руки. Его загорелые бицепсы напряглись, и в нежном свете зрелого утра он стал похож на мистического Огма, несущего людям сосуд знаний... У него было красивое тело. Он знал об этом. Между бизнесвстречами он старался хоть на час забежать в спортзал собственного офиса, где его ждал персональный тренер, и все упражнения были посвящены только тому, чтобы рельеф его тела был еще привлекательней. Возможно, он и двадцати раз не отжался бы от пола. Но в данный момент, обводы его мышц образовывали безупречные линии, а девушка, которой он на этот раз собирался развлечь себя, являлась, безусловно, достойным соперником. Этих двух обстоятельств было достаточно для отличного настроения. Вот только уже прилично хотелось есть.

– Я очень устал, по-моему, нам пора позавтракать, – иронично проговорил Андрей, закончив с вазой. – Ты не проголодалась?

– Я могу жить без еды пять уроков. Даже семь. Я же учительница. – ответила Наташа.

– А я всегда воспринимал учебу как некую азартную игру. Не так важно, знаешь ты или нет. Важней, какой выпадет номер билета, какого числа экзамен и день рожденья преподавателя. Особенно в институте это срабатывало.

– Ты серьезно? – спросила Наташа, удовлетворенная тем, что разговор о числах возобновился сам собой.

– Абсолютно!

– И какие числа приносили тебе удачу?

– Единица, двойка, четверка, шестерка, ну, восемь и девять тоже довольно лояльны ко мне. А вот три, пять и семь – не люблю...

– За что?

– Ну, как-то так в жизни складывалось. Цифры сами показывали свой характер. Двенадцатого марта потерял лучшего друга. Двенадцать в сумме – три, и март – третий месяц. Пятого мая должен был лететь вместе с замом, не смог, он один полетел, самолет разбился.... Меня бы уже четыре года как не было. Да много чего еще было убеждающего... Заваленные экзамены, несостоявшиеся встречи, сорванные сделки и прочую мелочь я даже не считаю. После самолета взял за правило – 3, 12, 21, 30 марта и декабря, 5, 14 и 23 мая и 7, 16 и 25 июня я никаких решений не принимаю и не езжу в путешествия. Далеко, я имею в виду. По городу, конечно, приходится. Но и там ограничиваю по максимуму передвижение. Зато в другие дни – вообще ни о чем не думаю, гоняю на пределе. Я люблю скорость. Пока вот, слава богу, ни одной царапины. Значит, работает... Пока... – с загадочной полуулыбкой повторил Прошков.

– С тобой не страшно на любой скорости, – сказала Наташа.

Прошков даже опешил: признание? От нее? Неужели сдается?

– Это просто машина хорошая, я здесь ни при чем. Поехали к морю, милая?

– Конечно, дорогой...

И снова они гнали по серпантинной дороге, но уже вниз, к морю. Оно сверкало на солнце, как чешуйчатая спина огромной голубой рыбы. Пьяные запахи наполняли тело счастьем. Возможно, скоро придумают такую услугу – живая открытка. И можно будет за небольшую плату оказаться, например, в кабриолете Aston Martin на огромной скорости с необыкновенным мужчиной. Бесконечное синее небо, горы, цветы, запахи моря, мечты и счастья... Вот только ли войдут в пакет его волнующие взгляды? Или это будет дополнительная опция?

Андрей, будто прочитав Наташины мысли, кинул на нее зовущий взгляд, а она ответила ему скучающим равнодушным. Они снова, казалось, неосознанно шли в унисон, каждое па, каждое движение глаз. Эти маленькие детали и были сутью всех этих дней. Они были достойны друг друга. И пока он размышлял, взять ли ее в красивом гроте на берегу или лучше прямо в море, она уже все решила. Пожалуй, запомниться этому супермачо как первая женщина-космонавт – удовольствие большее, чем секс с ним. Искупавшись, они вытянулись на ещё теплом песке. Такое блаженство было чувствовать животом, грудью, бедрами маленькие послушные песчинки, зарываясь в них, словно легкая ящерка... Прошков сгреб Наташины волосы в кулак и ласково, но требовательно потянул ее голову вверх. Потом провел рукой по шее, по спине, лаская позвонки, задержался на талии, положил ладонь на ягодицу. Его ладонь почти соответствовала ей по размеру. Он чуть сжал пальцы. Его движения были выверены, нежны и очень приятны... Наташа резко повернула голову:

– Андрей Александрович! Первый секс у меня будет только с мужем. Вы намерены делать мне предложение?

Он хотел дежурно пошутить, что, пожалуй, женился бы часа на два, но осекся на полуслове, с такой серьезной ответственностью за счастье будущих поколений смотрела на него эта странная училка. На «вы» даже перешла...

– Ммммм, – разочарованно промычал Прошков и откинулся на песок. Почему он не проверил заранее такую элементарную вещь? А как бы он проверил? Справку попросил от гинеколога? Или лучше из психдиспансера? Ведь она наверняка лжет.... Изнасиловать ее, что ли? Но насилие никогда его не возбуждало... Ему нужно добровольное восхищение, красивая игра, любовь, в конце концов... – Знаешь, – наконец выговорил он. – Мне очень хотелось бы дожить до маразма. И чтоб на моих похоронах играла веселая музыка типа «I feel good!» Джеймса Брауна или «Hit The Road Jack» Рея Чарльза. Ну и, конечно, в гробу я буду лежать лицом вниз. Как сейчас... Тогда каждый, кто не любил меня, сможет подойти и поцеловать мой крепкий боксерский зад. В общем, гости скучать не будут...

Наташа оценила его самообладание и улыбнулась:

– Можно, пока ты жив, я поцелую тебя... в щеку?

– Боюсь, это будет противоречить твоему вероисповеданию...

– Будет. Но я замолю этот грех последующим воздержанием...

Она слегка коснулась его губами. Он минуту полежал с закрытыми глазами, потом произнес резко и отрывисто, как приговор:

– Кстати, через три часа у тебя самолет. Тебе пора. Пьер отвезет.

– Кто это Пьер?

– Тот, что встречал. Что нес твой чемодан, набитый платьями, чтобы очаровать меня...

– Мне ведь это не удалось, правда?

– Ты не страна, даже не земля... Ты другая планета. Не из солнечной системы...

Вернувшись домой в Москву, к своему любимому дневнику, Наташа всем существом почувствовала, как страшно соскучилась по нему, соскучилась по этой возможности разговаривать с бумагой, со своей душой, с Викой... Она открыла чистую страницу, поставила номер на странице 55 и подробно описала свои впечатления от поездки на лазурный берег Франции с русским бизнесменом Андреем Прошковым. Не для отчета, а для того, чтобы пришпилить к бумаге этот экземпляр мужчины как редкий цветок к картону. На душе было мутно и неспокойно. Проиграл он или нет, но он взволновал ее. Ей так хотелось запечатлеть, сохранить его неуловимый запах солнца, его васильковый взгляд, магию его уверенности... Нет, это не любовь, это восхищение совершенством и притягательностью великолепного, но чужого мужчины. Не более того... И все же... Она сконцентрировала чувства и ощущения от него, как луч солнца в увеличительном стекле над терпеливой бумагой, и, прожигая болью черную дыру в своей душе, выплеснула его из себя со словами:

Нежные губы, чуть тронутые ветром, мягкие кудри солнечного блеска, красивые пальцы – по ним скучают клавиши, прозрачные глаза, отражающие бесконечность, легкий туман возбуждения, закат цвета обожженной глины, проникновенный тембр голоса, шелест страниц утопает в шепоте соленых волн, аромат, кружащий голову, тишина одиночества вдвоем, глубина его души не знает расстояния, мысли застывают, не желая быть произнесенными, он не ищет смысла, ему подчиняются обстоятельства, чарующий дымный запах воспоминания в саду из усталых пальм...

Она написала это на вдохе, задержав дыхание и почти остановив сердце. Потом выдохнула облегченно, с мурашками по телу, и почувствовала, как стало легче. Несколько глубоких вдохов и выдохов вернули ее в реальность. Она перелистнула страницу и начала новый абзац, как новую жизнь:

Итак, задание номер 3!

Впереди... еще не знаю что...

16

Итак, задание номер 3, – написала Наташа в начале страницы и отняла ручку от бумаги. Что писать, а главное, делать дальше, она не представляла. Откуда-то взялась растерянность, неуверенность. Что это с ней? Нужно действовать в соответствии с алгоритмом, соблюдать четкую последовательность, тогда отлаженный технологический механизм не будет давать сбоев. Она посмотрела на чистую страницу дневника. Что здесь будет? Аллегории игр, горы преодолений, ритм напряженного сердца, – все это так и вываливалось из слова «алгоритм» – дипломированный филолог в ней делал свои маленькие находки независимо от нее. Сейчас не время играть в ассоциации, – остановила она себя. Чтобы собраться, надо просто сосредоточиться. Сложное всегда подчиняется простому, ему так удобней. Оно с удовольствием укладывается в схемы, графики, таблицы, алгоритмы, в разлинованную, пронумерованную бумагу... На странице не хватало номера. Нарушен элементарный порядок, из-за которого в сознание и проникает хаос. Наташа проставила в верхнем левом углу листа номер – 58. Порядка стало больше, но мыслей не появилось. Перед ней лежали следующие два досье, две судьбы, две личности, фотографии двух мужчин, и оба требовали работы и серьезной подготовки... С кого начать, вернее, кем продолжить выполнение задания? Первый, Джузеппе Лучано, 42 года, небольшого роста, лысеющий, худощавый, с правильными чертами лица и жгучим южным взглядом – типичнейший итальянец. Живет в Венеции, женат, владелец сети кофеен, коллекционирует современное искусство. Обычный, вроде, человек, каких тысячи. На фото, которое Наташа держала в руках, он был запечатлен вместе с женщиной – лет на десять моложе его и чуть выше, с густыми, черными волосами. Тоже ничего особенного – типичная итальянка. Хотя для классического образа итальянки, пожалуй, худовата. Он дружески приобнимал ее за плечи – признак теплых, давнишних отношений с коллегой или старой знакомой.

Второе досье на Роберта Стивенсона. Американец, 35 лет, занимается недвижимостью, холост и тоже абсолютно типичный представитель своей нации успеха – приклеенная фарфоровая улыбка, глубоко посаженные глаза, прямой нос, скуластое лицо и плечи транспарантом «велкам ту америка». На первый взгляд – скучный тип, каких тоже было бы тысячи, если бы не его состояние. Продажей недвижимости он выдвинул себя в первые ряды американской элиты. Но деньги не делают скучного типа менее скучным.

Наташа мысленно тасовала колоду из двух карт, прислушиваясь к интуиции. Итальянец или американец? Американец или итальянец? У шестого чувства, похоже, был выходной. Подсказать ей мог только один человек – Вика. Как бы ей хотелось рассказать ей сейчас об этом своем странном задании, в котором от нее требовалось разыскать по миру четверых мужчин и выяснить у них у всех, не были ли они 14-го мая на острове L с девушкой по имени Дина. Для чего и кому это было нужно, она и сама не знала. Вика наверняка посмеялась бы над тем, как Наташа, словно заправский шпион, разрабатывает планы и сценарии «взятия» очередного клиента. И точно дала бы дельный совет. Но в условиях договора, который она подписала, абсолютная, полная конфиденциальность значилась основным пунктом. И даже после того, как бумаги были ею подписаны, Виталий Аркадьевич еще раз напомнил о том, что в случае разглашения доверенной ей информации он за ее жизнь не ручается. На лице Виталия Аркадьевича Прибыловского, дружелюбного бизнесмена с бизнесом не вычисляемого происхождения, пространство между носом и верхней губой было целиком покрыто густой щетиной, больше напоминающей седеющую щетку, чем усы. Когда он говорил, щетка зловеще шевелилась. Наташа вспомнила его говорящую щетку вместо рта, жесткие, слишком близко посаженные глаза, костистый с горбинкой нос и подумала о том, как цепь случайных вроде бы событий приводит к каким-то вовсе не случайным последствиям. С какого момента случайные события начинают иметь вес и значение? Ну не может же любая ерунда нести в себе предопределяющий смысл? Как возник в ее жизни этот Виталий Аркадьевич? Он позвонил ей сам, представившись приятелем Николая Николаевича Журова, ее близкого знакомого. А Журов как и когда укрепился в близких знакомых? Наташа отодвинула от себя дневник с чистой 58-й страницей и, почти утонув в мягком розовом кресле, перенеслась в тот день, с которого, пожалуй, все и началось.

Что это было за время года – уже и не восстановить в памяти, прошло больше трех лет, что-то дождливо-жалобное, с монотонным ударом одним пальцем по клавише «ля бемоль». Занятия в университете закончились, и Наташа собиралась поехать на собеседование по поводу работы. Она уже почти смирилась с промокшими от слякоти туфлями, когда позвонила Вика и деловым тоном назначила встречу через час в кафе. В том самом, с открытой верандой и огромными окнами. Наташа начала говорить о назначенном ей собеседовании, но Вика перебила: «Эти твои работы от тебя никуда не уйдут. Что там за важность? Советник в организации объединенных наций на тройном окладе с обедом? Ты мне нужна сегодня, и никаких возражений!» Розовый аппарат, подаренный Викой, в Наташиной руке погас, тем самым деликатно напомнив о их первых проведенных вместе выходных. Ни секунды больше не раздумывая, она поехала в кафе.

За столиком на двоих Вика была не одна. С ней сидела девушка, которую Наташа со спины не узнала. Она остановилась в растерянности, не решаясь вклиниваться в их разговор. Вика заметила ее. «Постой сзади тихо, получишь удовольствие», – сказала она Наташе одними глазами. Наташа послушно остановилась в паре шагов от них и услышала:

– Ну, вот такая грустная лавстори, Вик! Мужики пошли такие циничные! – жалобно закончила рассказ девушка.

– У тебя нерепрезентативная выборка, Милан, – ответила Вика.

– Че у меня?

– Ну ты же не можешь сказать, что знаешь всех мужчин и что все они такие?

– Не знаю... Большинство, которые мне встречаются, такие.

– А где они тебе встречаются?

– Да везде! На работе, в клубах...

– А ты знакомишься с ними сама, или они тебя выбирают?

– Обычно они. Я же не подойду первая.

– Почему бы и нет? Девушка, тем более такая красотка, как ты, всегда может одним взглядом поманить к себе понравившегося мужчину.

– Легко тебе говорить, Вик! Мне бы твою внешность!

– Это тебе так кажется. Я не 100 долларов, чтобы всем нравится, и потом, от внешности зависит далеко не все. Должно быть что-то еще в женщине.

– А у меня что, нету, что ли? Все равно все они циничные сволочи. Никто не старается, не ухаживает, ни дарит цветов. Им проще кинуть пачку денег, и все на них и так ведутся.

– То есть, я правильно понимаю, что ты поменяла бы ужасного циничного олигарха на романтичного студента? – спросила Вика, и в глазах ее заплясали веселые чертики, заметные только Наташе.

– Ну, неееет! – запротестовала Милана. – Конечно, нет! Но почему обеспеченные мужчины совсем не ухаживают? Они привыкли, что все можно быстро купить.

– Почему? Ну, сама подумай! Они же не идиоты, чтоб идти сложным путем, когда есть путь гораздо короче и проще. Я это к тому, что не надо продаваться, если не хочешь, чтобы тебя покупали. Не бери денег, если хочешь цветов.

– Как это не брать денег? Тогда он мне их давать не будет, решит, что я самостоятельная.

– Зато букеты дарить будет! Ты ведь этого хотела? – Наташа видела, что Вика уже с трудом сдерживается, чтобы не расхохотаться.

– Легко тебе говорить, – канючила Милана. – Лучше помоги, Вик! Познакомь меня с кем-нибудь. Я же знаю, ты можешь...

– Хорошо! Вот скажи мне честно, каких отношений ты действительно хочешь? – спросила Вика с серьезным лицом психолога дорогой клиники, продающего свое «диванное» время скучающим богатым дамам.

– Ну, я хочу, чтоб он ухаживал, дарил цветы, содержал меня, уважал, делал комплименты, был верным мне, – с готовностью перечислила девушка.

– А ты ему что за это?

– Как что? Я молодая, красивая...

– Я не спрашиваю, чем ты можешь его привлечь, я спрашиваю, что ты можешь ему дать взамен на его верность, деньги, уважение и прочий список твоих требований?

– Ну... Себя...

– Себя – это в смысле секс?

– Ну и это тоже.

– Понятно. И на какую сумму в месяц ты рассчитываешь?

– Пятерка стабильно. Ну и подарки.

– Прости, пожалуйста, но ты действительно думаешь, что секс сейчас так дорого ценится? Если верить газетам, ты задрала цену раз в пять! Притом, что ты и на десятую часть не сделаешь того, что в нее обычно входит, у тебя ведь нет такого опыта!

– Но я же его любить буду! Вик... ну, пожалуйста... – Миланина спина ссутулилась, сигарета, которую она держала в пальцах, нервно затряслась.

– Его или его деньги ты будешь любить? – жестко спросила Вика и резюмировала без тени сентиментальности: – В общем, ясно. Дать ты ему ничего не можешь. – О! Кого я вижу! – вдруг радостно закричала она и замахала руками. – Наталья! Привет! Как ты здесь оказалась? Милан, познакомься, это будущий гуру филологии Наталья Ситникова! Ой, как здорово, что ты здесь! Я тебя никак в универе поймать не могла! Мне так надо с тобой пообщаться! У тебя есть время?

– Привет, Вика. Не слишком много, – подыграла Наташа подруге, подойдя к столику. – Минут пятнадцать.

– О’кей, мы уложимся, хотя вопросов миллион!

– Ну, ладно, – с сожалением вздохнула Милана и встала. – Мне тоже пора. Приятно было познакомиться, Наташа.

– Пока-пока, увидимся, – улыбнулась Вика знакомой, а Наташа подумала, что не хотела бы, чтобы когда-нибудь такой взгляд предназначался ей...

17

– Ну, здравствуй, дорогая! Извини, что заставила ждать! – радостно заговорила Вика, как только Милана скрылась из виду. – Ну, как тебе представление? Цирк, да? Бесплатный! Это ты еще всю историю не слышала! История, леденящая душу: «был у меня олигарх, был готов виллы-яхты-шубы к ногам кидать»! Нравится мне эта фраза а-ля советская пионэрия: «был готов!» Был готов, но мерзавец не кинул! У меня таких «былготовых», как семечек на рынке.

– Красивое у нее имя – Милана. Неместное какое-то, – заметила Наташа.

– Точно! – засмеялась Вика. – У нас как только Таня, Маня, – значит, девочка из большого города, как только Милана, Снежана, – из села ближе к Хохляндии. И ведь таких, как она принцесс на горошине великое множество, с такими же суждениями и претензиями к жизни и к мужчинам!

– Откуда ты ее знаешь? – спросила Наташа.

– Это она меня откуда-то знает. Я ее вообще знать не хочу, – ответила Вика, пожав плечами и шевельнув пшеничной гривой. От этого любимого Викиного движения Наташино сердце привычно сжалось, словно чья-то рука в теплой мягкой варежке проверила, на месте ли оно. – А вот тебя очень хочет узнать поближе один человек! – серьезно добавила она.

– Меня? Кто? – Наташа чуть не поперхнулась от удивления своим двойным экспрессо.

– Журов Николай Николаевич. Бизнесмен есть такой весьма успешный. Ты ему очень понравилась.

– Я? Когда это я успела?

– Помнишь такого незаметного дяденьку в очках, скромно читающего газету вон за тем столиком, пока мы с тобой болтали вон на той веранде? Я тебя не просто так сюда привезла.

– Так это было все заранее подстроено? – возмутилась Наташа.

– Не подстроено, а организовано! – поправила подруга. – Ну, как бы я вас еще друг другу показала без риска для собственного здоровья? В общем, он спрашивает разрешения позвонить тебе. Я бы тебе советовала согласиться. И не потому, что такие, как он, предложениями не разбрасываются, это тебя вряд ли убедит, учитывая твой несгибаемый характер, а потому, что он действительно мужик стоящий. Мало того, что с деньгами, с мозгами, со связями и, возможно, сможет тебе пригодиться, он еще честен, интеллигентен, прекрасно воспитан, деликатен, не жлоб, не пошляк и не купец. Такой набор качеств в небедном мужчине – отнюдь не так часто встречающееся явление природы. Подумай!

– Я уже подумала. Спасибо тебе, конечно, Вик, за заботу, но нет. Я не хочу ни с кем никаких отношений. Ни один мужчина больше не дотронется до меня. Это решено! – твердо ответила Наташа.

Вика внимательно посмотрела в глаза подруге. Наташа, смутившись, опустила глаза.

– Есть причина, о которой я не знаю?

– Да...

– Выкладывай! – приказала Вика. – Такие вещи нельзя держать в себе. Это слишком опасно и разрушительно.

– Я не хочу это рассказывать. Мне стыдно. Ты перестанешь меня уважать. А этого я точно не переживу. – упорствовала Наташа.

– Я не могу перестать тебя уважать или начать это делать, что бы я о тебе ни узнала. Потому что я люблю тебя. И это совсем другое... Не рассказывай, если не хочешь. И послушай меня. Однажды в моем далеком голодном детстве я отравилась картошкой с майонезом. Когда я наваливала майонез на картошку, мне было хорошо, и когда лопала, мне тоже было хорошо, а потом мне стало так плохо, что меня несколько лет тошнило от одного только словосочетания «картошка с майонезом». Вот сейчас рассказываю тебе, и опять нехорошо. И больше никто и никогда не заставит меня намазать майонез на картошку и съесть это. Однако сей ужасный факт моей биографии ни разу не помешал мне получить удовольствие от других блюд. Зацикленность на чем-либо, тем более на плохом, ведет к ограниченности мышления, а ограниченность отравляет жизнь. А зачем тебе отравлять самой себе жизнь? Ну, сама рассуди! Журов – это качественное блюдо из хорошего ресторана. Позволь ему позвонить тебе. И просто пообщайся. Насколько я разбираюсь в мужчинах, он станет тебе хорошим другом. А если и не сложится, то боли не добавит и в душу не нагадит...

– А он женат?

– А как ты думаешь? Где ты видела нормального мужика в расцвете сил и банковского счета, чтобы он не был женат? Если он не женат, значит, или после очередного развода в себя приходит, или находится в состоянии «все бабы суки», что автоматически исключает его из популяции «нормальных мужиков» временно или навсегда.

– Вик, я бы не хотела быть причиной ухудшения отношений в чьей-то семье. Семья – это святое. – искренне произнесла Наташа.

– Не говори глупости, дорогая! Конечно, семья – это святое, но только когда оба, мужчина и женщина, этих взглядов придерживаются, когда берегут свои отношения. Тогда – да, влезать между ними – больший грех. Но если кто-то из супругов что-то недополучает от своего партнера и мириться с этим больше не может, ты его никакими увещеваниями о морали не заставишь не искать это недостающее на стороне. Так устроен человек. А мужчина – тем более. Он сказал, что восхищен твоим достоинством и аристократизмом...

– Да? – Наташа почувствовала, как краска заливает ей щеки. Неужели действительно, ей уже что то удалось поменять в себе? – Хорошо, а если я соглашусь? – осторожно спросила она.

– Во-первых, я буду очень рада, если ты это сделаешь, потому что это будет означать доверие ко мне прежде всего. И во-вторых, ты прочла мой «Дневник В.Ш.»?

– Пока нет, Викусь. На ходу не хочется, а свободного времени почти совсем нет. Учебы много, языки, и работу вот ищу... Но я прочту! Честное слово!

– Я прочту, я выучу! – передразнила Вика. – Пятый класс, вторая четверть, ей-богу! Ну что это такое! – строго сказала она и, взяв ее за руку, добавила нежно: – И свободное время обязательно должно быть у женщины! Чтобы тратить его на себя! Ты поняла меня?

– Я исправлюсь, – ответила Наташа и взглянула Вике в глаза. Они искрились синими озерцами в зарослях длинных ресниц, – озорные, желанные, словно спрашивая: «Помнишь? Хочешь?». «Помню... Хочу...» – сразу ответили Наташины.

– Хорошо, – мягко проговорила Вика. – Дневник – твое задание. А пока, прости, я тебя проинструктирую. У нас мало времени, а у тебя мало опыта. Вот несколько простых истин, которые тебе понадобятся на первое время:

Во-первых. О подарках. Если хочешь получать от мужчины дорогие подарки, ты должна вести себя так, как будто они для тебя – дело обычное. Если стесняешься принимать подарки, считаешь, что «это слишком дорого для тебя», что ты не достойна, можешь не сомневаться, ты их и в самом деле не достойна. И в этом долго убеждать мужчину не придется. Принимать подарки желательно до того, как у вас с ним случится первый секс. В своей жизни я сделала один очень полезный вывод: до секса женщина назначает себе цену сама, любую, какую захочет. После секса эту цену ей назначает мужчина, такую, какая удобна ему, и поднять планку бывает очень сложно. Я не призываю ставить ему условия, этим занимаются продажные женщины, просто мягко подскажи ему, что он может сделать для того, чтобы тебе понравиться. Уверена, что он и сам уже об этом думает. А простор для твоей фантазии безграничен! У дорогой женщины должны быть, прежде всего, дорогие аксессуары: украшения, ремни, сумки, обувь, телефоны.

Во-вторых. О поведении. Не пытайся его перевоспитывать. Синдром воспитательницы поломал судьбы многим женщинам. Гораздо продуктивнее в этом плане – материнский инстинкт, ведь мать принимает своего ребенка таким, какой он есть, со всеми его недостатками, зависимостями и даже уродствами. Именно такого отношения не хватает мужчинам. Мужчина – как ребенок: хочет слышать только похвалу. Особо это касается секса. Секс для любого мужчины – больная тема, и чем больше ты его нахваливаешь за профессионализм в этой области, тем больше ты его привязываешь к себе. Рецепт старый, но забывать о нем нельзя ни в коем случае! И никогда не посягай на его свободу! Мужик нынче пуглив, как трепетная лань, как только он почувствует, что ты примериваешь к его шее ошейник, сразу удерет без объяснений, они это умеют. При правильном подходе он не заметит на своей шее ярмо и твои ноги, но ошейник – всегда! Будь осторожней с этим! И запомни: если мужчина тебе что-то пообещал, это еще не значит, что он это уже сделал и сделает вообще! Поэтому никогда не стоит ему верить, а тем более благодарить за это авансом. Суди о мужчинах не по словам, а по поступкам, а лучше по покупкам!

В-третьих. О поддержании чувств. Крайне желательно окружить себя поклонниками и ухажерами. Это не позволит тебе зациклиться на нем и впасть в зависимость, даст больше уверенности в себе и качественного секса, а ему даст ощущение здоровой конкуренции и недостижимости победы. Это необходимо не столько тебе, сколько ему! Ты должна быть продуктом, за которым стоит километровая очередь, понимаешь?

– Где ж я возьму эту очередь? Не солдат же приглашать для массовки?

– Экстремальные у тебя идеи, подруга! Это неплохо, кстати, – засмеялась Вика. – Массовку я возьму на себя, не будешь знать, куда их ставить, стоит только нАчать, как выражался Михал Сергеич. А пока – красивый букет, стоящий у тебя в комнате на видном месте, лишним не будет.

Ну, в общем-то, вот, основные правила. Конечно же, их значительно больше, но для этого у тебя есть моя волшебная тетрадочка, которую ты скоро освоишь. А, да! Вот еще не сказала самого главного! Когда начнутся подарки, слова, обещания и прочая лапша на уши, – не ведись на все это! Не забывай, что это всего лишь крючки и наживки. Не считай мужчину глупее себя! Один режиссер, кажется Джим Джармуш, неплохо выразился на эту тему, но у меня от его шуток мурашки по коже: «Тому, кто считает себя умнее других, дорога на кладбище». Это основная ошибка, и не только женщин, которым начинает казаться, что они уже умеют управлять. Ничего подобного! В результате они оказываются всего лишь зависимыми, купленными, не обязательно за деньги, и безвольными. Женщина превращается в очередной трофей, распластанный и прибитый гвоздями к стене в спальне. В психологии это называется «скрытой манипуляцией». Недаром говорят: «сделай из женщины королеву, и она станет твоей рабой»! Именно этого правила придерживаются все спонсоры, инвесторы, содержатели, а также всякого рода болтуны и сказочники. Это основная опасность! И, конечно, самое главное правило – никогда-никогда-никогда не расслабляться! Давай еще по кофейку? Здесь такие десертики – объедение! Вот этот, например, – Вика ткнула длинным ногтем в картинку меню.

– Твоя способность делать несколько несвязанных дел одновременно всегда меня восхищала! – Наташа засмеялась.

– А что делать? Приходится быть шестируким Цицероном! Я ж говорю – расслабляться нельзя! Миланы даром время не теряют, так и жужжат над моим куском хлеба с икрой! Ты давай спрашивай, дорогая, не стесняйся, если есть вопросы. Лучше сейчас проговорить, чем потом разбирать ошибки и лечить шишки. Хотя без них все равно не обойдется...

– У меня есть, но скорей не вопрос, а какая-то неясность, от непонимания или, может, от страха...

– Ты о чем?

– У меня было мало мужчин, ты это знаешь. Все мои два с половиной ухажера ничем особым не выделялись – обычные ребята. И мне было бы интересно познакомиться с таким, как этот твой Журов, человеком, представляющим какую-то тайну, загадку, но одновременно я и боюсь этого.

– Журов уже почти твой, во-первых, а во-вторых, постарайся сформулировать, чего конкретно ты боишься? Ты не знаешь, как с ним себя вести, ты боишься не соответствовать чему-то, боишься, что тебе не хватит уверенности в себе? Чего ты боишься?

– Да нет, уверенности в себе, думаю, хватает, – улыбнулась Наташа. – И правила игры я тоже освою, они не сложнее древней латыни. Все дело в том, что я НЕ ХОЧУ ИГРАТЬ! Понимаешь? Я хочу быть собой! Я хочу быть естественной! И боюсь того, что игрой только все испорчу, даже самой тонкой! Испорчу, потому что изменю себе...

– Знаешь, Наташ, однажды, опять же в детстве, я набрела на высохший колодец. До сих пор помню это чувство сдвинутой только возле меня реальности. Представляешь, люди ковыряются в своих огородах, собаки бегают, мухи летают, а я стою и смотрю в бездну... в бесконечную, черную, зовущую... Я сама превращалась в бесконечность в этот момент, и вокруг никто не догадывался, что я это умею и что я не простая девочка... И страха во мне не было, была какая-то распирающая гордость от того, что это только моя тайна! Рядом с тобой я иногда чувствую что-то похожее. Ты – такая же глубокая и бездонная. И ты сама не знаешь, какая ты, ты не знаешь себя! Ты просто не можешь знать, сколько в тебе скрыто личностей, ролей, масок, красок, жизней и как глубоко это все... И, возможно, ты тот самый случай, когда быть собой – идеальная форма существования! Форма существования вообще, и в смысле отношений с мужчинами тоже. Знаешь ли, люди, у которых миллионы, далеко не идиоты. Они видят любую ситуацию насквозь, их провести невозможно. Их можно взять только одним – голой искренностью. И это не должна быть дешевая искренность, когда говорю все, что думаю. А это должна быть наполненная искренность. Она должна быть настолько глубокой, чтобы завораживало и перехватывало дыхание, как у маленького ребенка, глядящего в колодец! Я не говорю, что для того, чтобы быть глубокой, нужно иметь сильную энергетику и много работать над собой. Не говорю, потому что все это у тебя есть, дорогая... И вот такая искренность – единственное, против чего невозможно устоять. Невозможно заблокироваться от искреннего отношения. Можно только испугаться и убежать. Поэтому люди бегут от любви. Потому что она – искренна. Против этого лома нет приемов и нет противоядия. Ты беспомощен, ты открываешься и становишься беззащитным. В этом вся причина страха... Мужчины боятся искренности больше женщин, потому что для них любовь означает еще и ответственность, а кому нужны эти проблемы в наше время, когда каждый думает о том, как выжить, и никто не хочет открываться, становиться беззащитным. Вот поэтому я бы не стала размахивать без боя этим грозным оружием. Будь собой с мужчиной, но в платье королевы. Дай ему почувствовать себя королем. Но покажи, что король он только рядом с тобой... Тогда он не будет бояться и не уйдет. Это не игра, это закон жизни!

18

Николай Николаевич Журов позвонил Наташе в тот же день. Он действительно соответствовал эпитетам, которыми наградила его Вика. Он давно искал девушку, в которой присутствовало бы достоинство, искренность, благородство, без, как он выражался, «скана на спине». Эта формулировка запомнилась Наташе во время одного из их редких откровенных разговоров. «Знаете, Наташа, – признался он, – у меня уже отвращение вызывают отношения за фантики. Встречаешься с девушкой за очередную безделушку, за подарки, за оплаченные счета. Представьте, какое поколение будет у нас через 20 лет, когда мораль вымрет окончательно? На спине у девушки будет стоять скан для кредитки? Разве можно жить и любить в таком развращенном обществе? И ведь самое ужасное, что умирает потребность у девушек учиться, развивать свой ум и таланты, им это просто не нужно, когда можно раздвинуть – ноги и вот она легкая жизнь! А с какой наглой нахрапистостью они добиваются расположения людей моего круга. Просто диву даешься! И ведь у многих получается! К счастью, я нахожусь в таком положении, что выбираю я, а не меня. И если кого-то это не устраивает, можно жаловаться хоть в европейский суд по правам человека, хоть в газету „Гудок“!».

Отношения с Журовым, невзрачным и замкнутым человеком, открыли Наташе, что за незаметной оболочкой может скрываться весьма неординарная личность. Наташе импонировал Журов. Любви между ними не было. «Любовь – это болезнь, уже переболел, имею стойкий иммунитет», – объяснял он свое спокойное отношение к происходящему. Она никогда не намекала на подарки, вела себя ровно и с достоинством. И это оказалось то, что нужно. Журов помогал сам, делал это искренне, но и не без расчета. Квартиру снял больше для себя, чем для нее: не в общежитие же приходить. Подарки делал с удовольствием, но денег не давал – «ты способная талантливая девушка, я не хочу развращать тебя содержанием», – говорил он. Да она бы и не взяла. После переезда в квартиру Наташа решилась на близкие отношения. С ним она чувствовала уверенность, что ничего плохого не произойдет, как с отцом, которого она почти не помнила. «Может, непристойный секрет секса заключается в том, что не такой уж он и непристойный», – однажды задумчиво проговорил Журов, лаская Наташу деликатно и уважительно, как все, что он делал по отношению к ней. Редкие интимные отношения с Журовым не перекрывали, а лишь оттеняли отношения с Викой.

Звонок Виталия Аркадьевича раздался несколько месяцев спустя, Наташа уже занималась дипломом. Работа над темой об особенностях офисной лексики в англоязычных и франко-говорящих компаниях поглотила ее целиком. Она устроилась на работу, где могла собрать нужный материал к диплому, ведь по ее теме литературы было немного, приходилось брать «из жизни». «Аристократическая» мечта временно отошла на второй план. Наташа отбелила зубы и увеличила рост, – несколько оттенков и несколько сантиметров в сторону совершенства почти неуловимо изменили ее облик, но этого было достаточно, чтобы чувствовать себя еще на шаг ближе к цели. Вике она об этом не сказала, но от подруги не скрылись перемены. «Что это с тобой, дорогая? – заметила она. – Ты растешь и хорошеешь на глазах! А я всегда говорила – регулярная половая жизнь и хорошая обувь творят с женщиной чудеса!»

Виталий Аркадьевич Прибыловский, произнеся «хеллоу» вместо «алё» на американский манер, представился старым знакомым Журова, навешал кучу ветвистых комплиментов и попросил о встрече. Журов был в Лондоне, он часто уезжал по делам, и Наташа согласилась – в знакомых Журова она была уверена, как в нем самом. И действительно, Виталий Аркадьевич оказался обходительным, общительным, энергичным человеком лет 45, удачливым бизнесменом, остроумным собеседником. Единственное, что вызывало неприятие в его внешности,– говорящая щетка вместо рта. Но это было заметно, только когда он говорил серьезно, когда смеялся, неприятие тут же улетучивалось, сраженное его непобедимым обаянием, на фоне которого таким мелким недостатком можно было пренебречь. Веселиться и веселить он умел. Каждую встречу он начинал с забавного рассказа или анекдота, разыгрывая их с мастерством профессионального актера, словно отточенный эстрадный номер. Свой звонок и желание встретиться он объяснил «производственной необходимостью» – мол, наслышан от Журова о Наташиных способностях в области двуязычной лингвистики. Он сначала задавал вопросы на эту тему, приносил бумаги с трудно переводимыми фразами, спрашивал совета. Потом просто приглашал в рестораны, развлекал и балагурил, куртуазно целуя руку на прощание, и на следующий день появлялся вновь. Наташа даже привыкла к его компании, но ответить на простой вопрос: что ему от нее надо, она не могла. Ничего не предлагает, никуда не тащит, продвигать отношения не пытается, но все время тут как тут... Она поделилась с Викой. Подруга списала ее сомнения на недостаточную опытность, объяснив: «Бывают такие странные мужики, им приятно быть в обществе красивой девушки. Кто там знает, что у вас ничего нет? А смотрят и завидуют. Ему этого достаточно. Импотент, но не обыкновенный, а элитный. Тебе с ним нравится время проводить? Ну и не бери в голову!»

«Та самая» встреча запомнилась Наташе отступлением от привычной атмосферы веселости. Без анекдота на разогрев не обошлось, но Виталий Аркадьевич исполнил его как обязательную программу, словно чтобы не оказаться не узнанным.

– Здравствуйте, доктор, у меня проблемы.

– Присаживайтесь, голубчик, рассказывайте.

– У меня погасший взгляд и дергается плечо.

Доктор, продолжая писать:

– Валерьянки на ночь – и как рукой снимет.

– Доктор, ночами мне снится, что я строю подземные пирамиды в Тоскане, меня страшно беспокоит сохранность фресок и поведение связующего раствора в контакте с грунтовыми водами.

Доктор, поднимая глаза:

– Что вы говорите?! А чем армируете фундамент? Очень рекомендую скрученные по четыре каленые прутья, веками, знаете ли, обкатанный прием.

– Доктор, что-то идет не так. На определителе телефоны людей, которые мне не звонили, все слова на вывесках и афишах, за которые цепляется взгляд, однокоренные. Мой хомяк не разговаривает со мной четвертый день, он неподвижно сидит в углу клетки и смотрит на меня взглядом Балрога, целящегося в Гендальфа кончиком бича.

Доктор:

– Какой, однако, начитанный зверек, вы не пробовали дать ему русскую классику?

– Доктор, я чувствую и понимаю женщин.

Доктор, роняя очки на стол, вполголоса:

– Оп-паньки...

Доктор в исполнении Виталия Аркадьевича смешно картавил с одесским акцентом, а пациент был карикатурно интеллигентен. Артистизм собеседника покорял. Наташа улыбнулась.

– И чем я могу вам помочь? – спросила она.

– Наташа, у вас есть мечта?

– Мечта? Да...

– Если вы мне ее доверите, это будет огромная честь для меня! – Виталий Аркадьевич совсем перестал улыбаться и ждал, пристально глядя на Наташу.

– Я хочу дать правильный генетический набор своему ребенку, – серьезно ответила Наташа.

– Не понял, простите.

– Я хочу, чтобы мои дети стали продолжателями аристократического рода. Настоящего. С древним генеалогическим древом. Чтобы на ложечках, которыми они с детства кушают, был фамильный герб их рода. Чтобы они жили в огромном старинном замке с библиотекой, занимающей целую комнату, гуляли с няней в собственном парке с аллеями и прудом. Замок и пруд – это, конечно, образно, но я мечтаю, чтобы они были не просто образованны, воспитанны, говорили на нескольких языках, а чтобы благородство личности и прямая спина были бы у них в крови и этому не приходилось бы учиться! Я хочу навсегда поменять декорации их жизни... – Наташа увлеклась.

– У вас очень красивая мечта, Наташа, – отозвался он. – И мне очень приятно, что я заслужил ваше доверие. Но вы понимаете, что тому человеку, которого вы хотите встретить и от которого хотите иметь детей с такой родословной (мы ведь об этом говорим?) – не нужна бедная золушка? Мы же не в сказке живем.

– Понимаю. И я не бедная Золушка.

– Ну, по сравнению с таким состоянием, о котором вы мечтаете, мы тут все бедные золушки, и вообще церковные мыши.

– Я не говорю о состоянии. Я говорю об аристократизме и благородстве души. Настоящем, а не купленном, – поправила Наташа.

– Похвально, похвально. То есть деньги вас не интересуют?

– Ну почему же. Деньги придают лоск манерам, чувству стиля добавляют возможностей, а интеллекту пространства. Они украшают, но только «истинное».

– Совершено с вами согласен. Можно много читать о разных странах в книгах, но почему бы ни увидеть вечерний Париж своими глазами? Как прекрасен мир хороших манер, дорогих машин и красивых женщин в мехах. Как прекрасны картины, столовое серебро, неспешная беседа людей одного круга... А насколько тождественны, на ваш взгляд аристократизм и интеллигентность? Ведь и там и там – воспитание, образованность, интеллект, не так ли?

– Не совсем. Это родственные, но не синонимичные понятия. И различия их не в противопоставлении, а лишь в расстановке акцентов. По крайней мере, так было. К примеру, и те и другие полагали, что люди должны быть хорошо образованны и вежливы. Однако, интеллигенты проповедовали уважительное, по меньшей мере вежливое отношение ко всем людям, а аристократы считали, что уважение нужно заслужить, и тех, кто его не заслуживал, презирали. Богатство заслугой не считалось, оценки производились из соображений чести. Я много читала об этом. Мне кажется, аристократизм имеет право на то, чтобы быть нетерпимым, а интеллигентность этого права лишена. Аристократизм бескомпромиссен, а интеллигентность предполагает терпимость к суждениям даже тех, кого нельзя назвать личностью. Интеллигенты делали акцент на отношениях с окружающим миром, особое внимание обращали на справедливость в оценках, а аристократы – на отношение к самому себе, на безупречность своего облика, ибо справедливость оценок посторонних людей, людей не их круга, не их кодекса чести, их мало волновала. Аристократизм – это неоспоримое преимущество, данное семьей, выверенное столетиями, отшлифованное строгостью по отношению к себе. Это достоинство и дисциплина, это интеллект, вкус и чувство меры, это культура речи и манеры, это умение обращаться с прислугой, это кастовость, избранность, наконец...

– Безусловно! – с готовностью поддержал собеседницу Виталий Аркадьевич. – Безусловно, избранность! Всеобщая доступность здесь невозможна и нелепа! Избранность – одно из правил жизни, которое нужно просто принять. Не все дано всем, а если дано – будь достоин этого. Не так ли? Но для того чтобы один аристократ мог выпить утром кофе в постели и существовать, как подобает людям его круга, нужна была дюжина прислуги в доме и сотни крепостных или наемных рабочих.

– Аристократизм не всегда равен богатству, – спокойно продолжала Наташа. – После революции 1917 года аристократы не переставали быть аристократами. Они оставались ими, не имея и копейки в кармане. В концлагерях сохраняли свою личность лишь две категории людей – верующие и аристократы. И знаете, в чем основное различие между интеллигентностью и аристократизмом? Перед интеллигентностью хамство пасует, а перед аристократизмом – гибнет!

– Наташа, я должен признать за вами неоспоримую победу, – снова расплывшись в улыбке, произнес Прибыловский. – Вы прекрасный ритор, великолепно умеете отстоять свою точку зрения, убедить собеседника точными аргументами и логикой! Браво! Впрочем, я в вас и не сомневался. Но небольшая проверочка никогда не помешает, – шевельнул он седой щеткой уже без тени веселости и прибавил: – Вы любите путешествовать?

– Еще не знаю. Я пока только путешествовала из Хабаровска в Москву, – честно ответила Наташа.

– А как вам перспектива оказаться в ближайшее время в Париже? Венеции? Нью-Йорке? Лондоне?

– Вы шутите?

– Нисколько.

– Тогда объясните.

– Конечно. Вы умная и проницательная девушка, поэтому я буду с вами предельно искренен. Но пока я могу только сказать, что есть некое (небольшое) количество мужчин, живущих в этих замечательных городах, каждый в своем, разумеется, один факт из жизни которых кое-кого очень интересует. Необходимо встретиться с каждым из них и сделать так, чтобы каждый, не заподозрив ничего необычного, сам рассказал об этом факте. Можно узнать это и каким-нибудь другим способом, главное – аргументированный результат, который должен быть представлен в оговоренный срок. Все расходы, разумеется, оплачиваются, не говоря уже о том, что и гонорар за эту несложную работу вполне конкурентоспособен. К тому же это абсолютно безопасно.

Такие приключения – страстное, тайное желание любой девушки, любая согласилась бы с радостью, но, как вы догадываетесь, Наташа, я имею намерение предложить эту работу именно вам. Вы можете задать вопросы, на которые я постараюсь ответить в меру своей компетенции. Но о деталях вы узнаете только в случае вашего согласия и после подписания необходимых бумаг. Вопрос «почему я?» можете не задавать. Я достаточно вас узнал, чтобы сделать вывод о том, что эта работа вам вполне по силам. – Виталий Аркадьевич растянул свою щетку в улыбке.

– Этот вопрос я как раз и хотела задать, – улыбнулась в ответ Наташа. – Ну, тогда второй вопрос: сколько? Обтекаемую формулировку «вполне конкурентоспособен» трудно набрать на калькуляторе.

– Мне нравится ваш подход, Наташа! «Вполне конкурентоспособен» – это, ну скажем, 40 ваших нынешних окладов. Считайте сами, раз уж вы так дружны с калькулятором. Плюс оплата абсолютно всех расходов: проживание, авиабилеты, гостиницы, одежда, какие-то дополнительные приспособления, если они вам понадобятся. Это тоже не забудьте.

– Хорошо. Считаю, – ответила Наташа. – 40 своих окладов я получу за три года и четыре месяца работы при условии, что мой оклад расти не будет. Что вряд ли. Меня ценит руководство. Следовательно, эту сумму я получу быстрей. При этом я ничем не рискую, не ввязываюсь в аферы с непонятными целями и исходом и веду здоровый образ жизни, никому не причиняя вреда. Вот уж неизвестно, что лучше.

– У вас подозрительно аналитический склад ума для филолога, – ухмыльнулся Прибыловский. – Но вы не учли одно слагаемое, вернее вычитаемое в своем рассуждении. За те три с лишним года, что вы будете служить в своей конторе, пусть и при условии увеличения оклада, вы ни на йоту не приблизитесь к своей мечте. У вас просто не будет на это ни времени, ни возможности. А принцы не залеживаются на рынке женихов, да и вы моложе не становитесь. Я ни в коем случае не хочу вас задеть, Наташа. Вы чудесная девушка. За то время, что я имел удовольствие с вами общаться, я в этом абсолютно убедился. И даже, не скрою, в глубине души позавидовал нашему замечательному Николаю Николаевичу. Я призываю вас посмотреть на мое предложение с другой стороны. Что, собственно говоря, вы теряете? Временную связь с друзьями и родственниками в силу обязательного условия конфиденциальности. Ну и все, пожалуй. Остальное – только приобретаете! Увлекательное путешествие, прекрасная языковая практика, общение с неординарными людьми! При этом никого не требуется убивать, грабить и обманывать, вступать в близкие отношения с этими мужчинами тоже не входит в ваши обязанности. Это же важно для девушки, не так ли? А впрочем, этот пункт на ваше усмотрение. Вам всего лишь нужно войти в их жизнь, не вызвав подозрений, развить отношения до уровня доверия, став другом, возлюбленной, сестрой, матерью – тут уж как ваша фантазия подскажет, и аккуратно извлечь информацию. Вот и все. Что называется – работа творческая, на воздухе и с людьми. Что может быть лучше? Да, вот еще! В случае успешного выполнения задания вас ждет премия! Уверен, она, вернее он, вас заинтересует! Французский аристократ – старинные виноградники, замок с парком и прудом, единственный сын у родителей, чьи пра-пра получили земли и титул от одного из Людовиков, не припомню какого номера, очень интересный молодой человек 29 лет, высокий и красивый, просто готовый генетический набор, – спит и видит жениться...

Наташа молчала. Последняя фраза вызвала в ней тянущее, противное чувство несправедливости: вот так просто – мечта всей ее жизни в руках этого искусственного весельчака, он вертит ею у нее перед носом, подкидывает, играет, дразнит и знает, что она сделает все, чтобы получить желаемое. Как отвратительна в нем эта уверенность! И сам он – отвратительный, как она раньше не замечала?

– Я понимаю ваше молчание, Наташа. Вы человек взвешенных решений. В вас нет обычной женской взбалмошности, эмоциональности. Логика, разум, расчет и гибкость – вот ваши козыри! Я восхищен вами! И вы, безусловно, достойны сказки про трудолюбивую честную девушку, на которой женится принц, такой же честный и благородный! Ах, как прекрасно! Лично мне, правда, больше по душе другая сказка. Я вам ее сейчас расскажу: «Жил-был один принц, который однажды спросил прекрасную принцессу: „Ты выйдешь за меня замуж?“ И она ответила: „Нет“! И принц жил долго и счастливо, ездил на охоту и рыбалку, каждый день встречался с друзьями, пил много пива, нажирался в хлам, играл в гольф, раскидывал носки по дворцу, трахал служанок, соседок и подружек и пел в душе, пока не умер от инфаркта». – Прибыловский громко расхохотался, а Наташа сглотнула соленый комок, подкативший к горлу.

19

Из воспоминаний ее выдернул телефонный звонок. По американскому «хеллоу» она сразу узнала Прибыловского. Вместе с идентификацией его голоса в настроение прокрались беспокойство и тревога.

– Приветствую, – еще раз поздоровался он, словно «хеллоу» требовало дополнительного перевода. – Ну, как наши дела? Ты в Москве?

– Да, вернулась. Все нормально. Вы получили мой мэйл, Виталий Аркадьевич?

– Да, да. Я видел. Хорошо. Очень хорошо. Собственно, я звоню вот по какому поводу. Есть информация. Твой итальянец через пару дней, 15-го, возвращается Люфтганзой из Мюнхена к себе через Москву. Номер рейса и всю точную информацию вышлю тебе на почту. Я зарезервировал на твое имя бизнес класс на всякий случай. И второе – америкос собрался в Аспен на Новый год. Забронировал двухместный люкс в отеле St.Regis Resort Aspen. У них принято заранее. Ну, тут уж сама давай. Это тебе просто к сведению. Все, до связи. Жду новостей.

– До связи... – ответила в уже короткие гудки Наташа.

Вопрос, что будет на 58-й странице дневника, решился сам собой. Итак, задание номер три – Джузеппе Лучано. Через пару дней она будет в Венеции. Два дня на подготовку к встрече с человеком, каких тысячи. Она еще раз рассмотрела фотографию, на которой типичный итальянец дружески обнимал за плечи типичную итальянку, и перечитала досье. Владелец сети кофеен, увлекается современным искусством, женат... Она перекрасится в блондинку, – беспроигрышный вариант, чтобы понравиться темпераментному брюнету, и устроится официанткой в одно из его заведений. А там на месте сориентируется. Ну вот, хоть какой-то план есть. Вперед!

Боинг висел в ярко-синем небе, словно подвешенный на веревочках над клочками белой ваты. Если бы не гул турбин, было бы полное впечатление, что и самолет и все его пассажиры – марионетки в детском спектакле про путешествие. Особенно соответствовала этому образу смуглая лысеющая голова во втором ряду бизнес класса у окна, которая то падала на грудь, засыпая, то вскидывалась вновь, словно ее за веревки дергал неумелый кукловод. Владелец головы – худощавый мужчина в джинсах и розовой рубашке в мелкий цветок, все последние 15 минут что-то внимательно рассматривал в своем ноутбуке. Потом он начал клевать носом, пока не заснул окончательно с открытым ртом и ноутбуком на столике. Блондинке с длинными, собранными в хвост волосами, в больших темных очках и спортивной одежде было не видно экран его компьютера. Она сидела через четыре ряда от него, да еще и с противоположной стороны. Ей была видна только качающаяся голова с прямым ровным носом, за который, вероятно, ее и дергали кверху. «Мне нужен его ноут», – поставила себе мысленно задачу девушка. Запах самолетной еды, выезжающей на тележках, нарушил сонное течение спектакля про путешествие. Пассажиры оживились. «Курица, мясо, рыба, кофе, чай, с лимоном, томатный, яблочный, апельсиновый, водка, коньяк, вино...» – все сразу зашуршало и задвигалось. Мужчина еще раз дернул головой и открыл глаза, разбуженный необходимостью выбора. Он закрыл ноутбук, убрал его вниз и принялся за еду. Его движения были удивительно изящны. Мало кто так элегантно обходился с пластмассовым ножом и вилкой. Закончив с трапезой, мужчина «привел кресло в лежачее положение» и снова закрыл глаза. Голова больше не дергалась, видимо, кукловод освоил веревки. Еще через полчаса он выпрямился в кресле и повертел головой влево-вправо, разминая затекшую шею. Потом поднялся, оправил на себе одежду и двинулся в головной отсек самолета, где находились туалетные комнаты. Блондинка тут же вскочила со своего места и последовала за ним.

– Простите, вы говорите по-английски? – обратилась она к потирающему руки довольному мужчине в розовой рубашке, вышедшему из кабинки.

– Да, конечно, – он остановился с безмятежно-вежливым лицом и взглянул на незнакомку глазами цвета свежесваренного кофе.

– Вы не могли бы мне помочь?

– А в чем проблема, синьора?

– Понимаете, я помощник директора консалтинговой компании, лечу на встречу с клиентом. У меня с собой важная информация о нем. Мне ее обязательно нужно посмотреть. А мой ноутбук разрядился. Совсем! Погас и все... Как я не уследила? Я сейчас случайно увидела, как вы работали за своим ноутбуком, а потом убрали его. И я подумала, может, пока он вам не нужен, вы позволите мне им воспользоваться, если, конечно, это не слишком наглая просьба с моей стороны. У меня просто безвыходное положение... Мне нужно не более 15 минут! Я могу это сделать прямо при вас, если вы опасаетесь... Извините... – девушка потупила глаза под большими очками, делающими ее похожей на виноватую слепую стрекозу, и смущенно улыбнулась.

– Ну что вы! Какие пустяки! Конечно, возьмите. И ничего я не опасаюсь, не имею привычки держать дела бизнеса в столь ненадежных местах. Я его сейчас включу, там пароль.

– Ой, вы меня так выручили! Так приятно встретить в воздухе настоящего джентльмена! – обрадовалась девушка.

– Как вас зовут? – мужчина снисходительно посмотрел на светлые волосы девушки: ну, блондинка, что ж тут скажешь... То ли от этой снисходительной мысли, то ли от отражения ее светлых волос в его кофейных зрачках заплескалась белесая пенка «экспрессо»...

«Только не Наташа, – подумала девушка. – У Наташи в Европе не та репутация. Пусть будет что-то польское. Для итальянца весь варшавский договор на одно лицо, как для нас китайцы».

– Я Ирэна Полонская из Гданьска. Это в Польше, – улыбнувшись, ответила она.

– Очень приятно. Рад знакомству. А я Джузеппе Лучано из Венеции. Это в Италии, – он растерянно сморгнул пенку, не зная, что еще сказать, и вместо продолжения разговора направился к себе за ноутбуком.

Устроившись с добычей, девушка посмотрела на часы. Ровно через 15 минут ноут надо вернуть, чтобы не провоцировать неловкую ситуацию в качестве тупой блондинки. Содержимое ноутбука итальянца ее удивило. Там было всего три папки – «Перформанс» «Инсталляции» и «Нина». Первые две подразделялись еще на несколько папок и файлов с длинными списками фамилий, названиями и текстами на итальянском языке. Имелась отдельная папка «Видео», в которой оживали какие-то полулюди, полукуклы, освещаемые странным мертвым светом. Они двигались, улыбались, что-то говорили беззвучно и, казалось, совершенно бессмысленно. Время было мало, и Наташа не стала углубляться в эти дебри. В папке «Нина» были фотографии. Множество фотографий. На первой же открывшейся фотографии Лучано был изображен рядом с той самой женщиной, что и на фото в досье. Приятная дама, слишком худая, чтобы выглядеть типичной итальянкой, с копной черных вьющихся волос, сидела с ним за большим столом в цветущем саду в компании пожилой четы. Все четверо улыбались. Воздух на фото был словно напоен солнцем, запахами созревших плодов и тихим семейным уютом. На другой фотографии они были вдвоем на белоснежной яхте. Черные волосы женщины трепал крепкий морской ветер, загорелые тела, белозубые улыбки, солнце, счастье – но слишком спокойное для влюбленной пары. Здесь ее лицо было снято крупным планом, и Наташа заметила на левой скуле женщины едва заметный светлый шрамик в форме буквы V. Если бы не загар, он бы ничем не выдал себя. На следующих фотографиях были те же люди в различных предлагаемых жизнью обстоятельствах – на фоне мировых достопримечательностей, на отдыхе, в большом светлом доме, на старинных улицах. Несколько раз повторялась пожилая чета. Создавалось впечатление счастливого союза, но не мужа и жены с их неизбежными уже к этому возрасту конфликтами и неудовлетворенностями на лицах, а чего-то более основательного... «Это его сестра!» – внезапно пронзила ее догадка. Она еще раз повнимательней пересмотрела фотографии, сравнив черты лица пожилой четы и итальянца с подругой, и нашла достаточно общего, чтобы укрепиться в своем предположении. Было еще несколько видео. На одном из них Нина, как, скорей всего, ее и звали, улыбающаяся и босая шла вдоль берега моря. Светлая шляпа, широкая, танцующая на ветру юбка в стиле «кантри» и странная манера разворачивать ступни при ходьбе, словно немного косолапя...

Время вышло. Ирэна Полонская с извинениями и благодарностью вернула ноутбук хозяину, чтобы навсегда исчезнуть из его жизни. Но то, что отношения итальянца с сестрой Ниной выходили за рамки родственных, и что она что-то значила в его жизни, и что «перформансы и инсталляции» были слепком с его нестандартной психики, и многое другое, что могло пригодиться, – уже осело в голове Наташи Ситниковой.

20

Итальянское небо улыбалось. Так улыбается старик, бывший когда-то великим и правивший миром, но совершенно впавший в маразм. Он и сам уже не помнит, кто возвел эти гениальные архитектурные сооружения и написал эти великие картины, лишь смотрит на развалины своего величия сквозь слезящуюся просветленную улыбку... А выбеленному до полного равнодушия солнцу все равно, кто велик, а кто убог, оно светит всем одинаково – и юным маслинам, и стыдящимся себя развалинам.

– Бонджорно, синьора! Что будете заказывать? – Прелестная юная итальянка с бейджем Sonia на белом накрахмаленном фартучке подбежала к столику, за который только что присела новая посетительница. У посетительницы были густые черные вьющиеся волосы, светло-карие глаза, тонкие черты лица, еле заметный шрам на левой скуле: похоже, не местная, раньше ее тут не видели.

– Бонджорно! Я пока не говорю по-итальянски, к сожалению, – ответила она по-английски. – Но я просто влюблена в вашу страну! И много наслышана о необыкновенном кофе, который подают только в вашем заведении. Даже не знаю, что я хочу заказать! Меню меня только запутало... Я бы все хотела попробовать! – девушка улыбалась искренне и немного смущенно.

– Я вас понимаю! У нас так много сортов кофе, что чтобы все попробовать, надо здесь поселиться или работать! У нас есть кофе по-арабски, кофе по-турецки, кофе по-баварски, кофе по-варшавски, по-венски, по-ирландски, по-явански, кофе с ромом, с лимонным соком, с коньяком, кофе «под шубой», с молоком, с минеральной водой, кофе мокко, ледяной мокко и моккофлип, кофе по-польски, по-чешски, по-французски, по-итальянски! Каждый кофе отличается не только сортом кофейных зерен, но и способом приготовления. Вот, например, кофе по-итальянски варят не на воде, а на молоке, процеживают прямо в чашке, а сахар подают отдельно. А чтобы приготовить кофе по-французски – готовый крепкий кофе фильтруют, чуть-чуть солят, затем разливают по чашкам, добавляя в каждую немного коньяку. Премудростей в приготовлении кофе великое множество. Кофе – это одно из самых древних и самых современных искусств! Так наш босс утверждает. А он лучший в своем деле! – последнюю фразу девушка произнесла, светясь от гордости.

– Я просто потрясена! – восхищенно воскликнула посетительница. – А это возможно? Возможно работать у вас? Я бы очень хотела!

– Вы серьезно, синьора? У нас ведь необычная кофейня. Это сеть по всей Италии, не слишком большая, в основном на севере, но здесь лучшее обслуживание, лучший кофе и очень строгие требования и к персоналу и к кухне, мы уже почти 10 лет держим марку лучшего заведения! – Официантка Соня невольно перешла на шепот, словно раскрывая страшный секрет: – Сам хозяин раз в неделю приезжает сюда посмотреть, как идут дела, и выпить чашечку кофе. А он один из лучших кап-тестеров Италии!

– Приезжает каждую неделю?! – переспросила посетительница, почему-то сильно обрадованная этой новостью.

– Да. Каждую неделю и всегда сам! Вот только год назад у него что-то случилось, говорили, сестра погибла, только тогда он управляющего присылал, и то всего несколько раз!

– Теперь я понимаю, откуда у вас такая безупречная репутация! Когда у хозяина и всего персонала такое отношение к делу! Я бы так хотела стать членом вашей команды! Ты не могла бы подсказать, как можно к вам устроиться?

– У нас тут есть менеджер по персоналу, Гоци, он решает. Если хочешь, я спрошу у него, вроде он говорил, что нужны еще официантки или девушки на кухню, – ответила она.

– О! Граци, граци, Соня! Меня Нина зовут. Будем знакомы? – Она протянула руку и улыбнулась теплой, домашней улыбкой.

– Очень приятно, – ответила такой же улыбкой итальянка.

– Уверена, мы будем с тобой хорошими подружками!

– Да, мне бы хотелось... Сейчас я принесу тебе коечто очень-очень вкусное для начала и спрошу про тебя Гоци. Надеюсь, потом ты попробуешь все, что захочешь! У персонала большие скидки! – крикнула Соня, уже убегая.

К работе Наташа–Нина приступила на следующий же день. Официантку, говорящую на трех языках – английском, французском и русском, приняли на работу без долгих раздумий. На этих языках говорило большинство туристов, а в последнее время русских становилось все больше. К тому же к концу недели ожидали босса, и работы хватало всем девушкам. Гоци – очень худой и очень смуглый, словно в его жилах тек огненный ристретто, к женской привлекательности относился исключительно как к недорогому способу привлечь клиента. А тут такая красота – роскошные черные кудри, худенькая, высокая, с почти незаметным шрамиком на левой скуле. В этом даже есть шарм. Возможно, последствия любовных утех? И имя такое простое и незатейливое – Нина. Кажется, так же звали сестру его шефа. Это тоже плюс! Он лучше выгонит толстую Сару, если Джузеппе будет против увеличения штата заведения.

Босса ждали в воскресенье. С пяти утра все были уже на ногах. Нина вместе со всеми терла, мыла, передвигала стулья и столы, расправляла скатерти и расставляла свежие цветы на столиках. Работы было много. За эту неделю она даже ни разу толком не погуляла по городу. С утра – на работу, поздно вечером – в гостиницу (20 минут на электричке до Падуи) и утром снова – на работу. Только за нежно кремовыми-шторами кофейни, задрапированными в причудливые фалды, она видела голубое небо Венеции, улыбающееся прощальной улыбкой своему тонущему чуду.

Наташа-Нина засмотрелась на небо, не заметив, как в основном зале возникла суета. Гоци, нескладный, как верблюд, в сопровождении старшей официантки Фибы, полной, услужливой женщины, и еще нескольких девушек побежал к дверям. Джузеппе Лучано в джинсах и очередной цветастой рубашке цвета весенней Сахары появился в сопровождении подтянутого молодого человека в костюме и сразу заговорил о чем-то с Гоци. По улыбкам и согласному киванию головами о сути беседы можно было догадаться без слов.

– Нина! Подойди, пожалуйста, сюда, – услышала Наташа голос Гоци через несколько минут после начала разговора.

«Представление начинается! Ваш выход, синьора Нина!» – сказала себе Наталья Ситникова и даже не двинулась с места. Во МХАТе остались бы довольны такой правильной паузой. И только после того, как Фиба громко повторила просьбу и вся компания во главе с Лучано повернула лица в ее сторону, она начала медленное движение через зал. Она видела свое отражение в стеклах и глазах застывших девушек и без лишней скромности могла бы собой залюбоваться. Сонное утреннее солнце путалось в копне ее черных вьющихся волос, которая подрагивала при каждом грациозном шаге, гарцуя на безупречно прямой спине, широкая юбка в стиле «кантри» – точно такая же, как у Нины на фото в ноутбуке, раскачивалась вокруг стройных ног, светло-карие глаза (ей очень шли цветные контактные линзы) светились, вот только слегка косолапая походка... Но и она производила скорее милое, чем отталкивающее впечатление.

– Вас действительно зовут Нина? – без всяких предварительных приветствий спросил Лучано, внезапно смутившись.

– Да. А Вас что-то смущает? – трогательно ответила девушка.

– Нет, нет, прекрасное имя... А мы не могли с вами раньше...

– Я впервые в Италии.

– Да, да... конечно. Этого не может быть... И такое сходство... Откуда, вы говорите, вы приехали?

– Вы еще этого не спросили, – улыбнулась Нина.

– В самом деле?

– Я из России. Мечтала увидеть Венецию. Но не из автобуса, а чтобы дотронуться и чтобы никуда не спешить. И еще я обожаю кофе! Вот и устроилась к вам на работу.

– Да, да... Из автобуса ничего не увидишь...А кофе – это искусство... Вы любите искусство? Современное, например?

– Я в этом не очень понимаю...

– Позвольте быть вашим гидом на сегодня? Только не отказывайте! Умоляю!

Гоци и Фиба непонимающе переглянулись между собой. Они давно не видели своего шефа в таком странном состоянии. Что это с ним? Обычно он такой активный, решительный, четкий.

– Конечно, я была бы очень рада, – просто ответила девушка и повернулась к Лучано левой скулой. Он молча впился взглядом в шрамик на ее лице. Повисла неловкая пауза.

– Извините за бестактный вопрос, откуда у вас это? – наконец выдавил он, смущаясь, не открывая взгляда от ее левой щеки.

– Что именно? – переспросила девушка.

– Вот это... – итальянец не находил слов, чтобы назвать то, что его так заинтересовало, – на щеке...

– А, буква V? Это ошибка молодости. Шрамирование, когда-то было модно – первая любовь – Виктор, – покраснев, произнесла Наташа.

– Первая любовь... – как загипнотизированный повторил Лучано и снова впился глазами в Наташину щеку... Потом, усилием воли придя в себя, повернулся к Гоци и отдал распоряжение не терпящим возражений тоном: – Заменишь ее кем-нибудь, Нина нужна мне сегодня.

– Ок, босс, – ответил Гоци с непроницаемым выражением лица.

21

На улице Лучано взял Наташину руку в свою, поднес к губам, но не поцеловал, подержал возле губ и, слегка сжав пальцы, отпустил.

– Нина, Нина... – повторил он глухо и затих. Потом, словно очнувшись, произнес: – Вы не пугайтесь, пожалуйста, что я вас вот так выдернул с вашей новой работы. Я объясню. Видите ли, вы необыкновенно похожи на одного человека, который был мне очень дорог... И я сейчас испытываю странное чувство – умом понимаю, что вы не она, но так приятно, так остро приятно видеть ваше поразительное сходство... И волосы ее, и глаза, и шрамик, и даже имя... Я бы очень хотел просто побыть с вами, побыть с ней... И еще почему-то меня преследует чувство, что мы уже знакомы... Не могу от него отделаться... Мистика какая-то. Только не спрашивайте меня об этом, о’кей? О чем-нибудь другом, о чем хотите – я в полном вашем распоряжении!

Наташа понимающе улыбнулась. Она и сама не ожидала, что образ Нины произведет на него такое впечатление, вызовет такую реакцию, это был чистой воды риск и импровизация. Еще в самолете она решила сделать ставку на родственные чувства. После приземления в аэропорту Марко Поло, похожем на огромного остекленевшего слона, она зашла в салон красоты, перекрасила волосы в черный цвет и сделала легкую химическую завивку. Увидев, как легко в ней начала оживать Нина, она купила цветные линзы, широкую юбку в стиле «кантри» и нанесла бесцветную татушку на левую скулу, доведя образ сестры Лучано до максимального сходства с оригиналом. И только после всех этих перемен нашла нужную кофейню. Это было случайное попадание в яблочко! Или, может, не совсем случайное и она просто становится профессионалом, которых всегда отличает отточенная интуиция? «42 года, небольшого роста, лысеющий, худощавый, с правильными чертами лица и жгучим южным взглядом...» – почему-то вспомнила она свое первое впечатление от него, записанное в дневнике. Как далеко уже она от него... Перед ней другой человек – жесткий, темпераментный, сложный, многослойный, странный и глубоко ранимый, с глазами цвета свежесваренного кофе... Цвет его глаз необыкновенно подходил к цвету времени, которым были выкрашены здешние улицы, дома, мосты, каналы. Необычная гармония... «Он в полном моем распоряжении? – Отлично!» – подумала Наташа и задала вопрос, уводящей от неоднозначной темы клонов родственников:

– Джузеппе, вас считают одним из лучших кап-тестеров Италии... Много ли кофе надо выпить, чтобы стать им?

– Кап-тестером? Это не совсем верное определение меня! Я всего лишь неплохой специалист по организации этого бизнеса. Кап-тестеры – это узкие профессионалы, умеющие выполнять три функции. Во-первых, распознавать вкусовые оттенки разных видов кофейных зерен, отличить по вкусу и аромату зерна, выращенные, например, на бразильской, колумбийской или пуэрториканской плантации. Во-вторых, отличать по вкусу «чистые» сорта кофе, то есть сорта, состоящие из одного вида кофейных зерен. Это очень сложно и достигается путем многочисленных тренировок, дегустаций, отказа от курения и употребления специй. Кап-тестер должен беречь обоняние и вкусовые рецепторы. Ведь различные сорта кофе могут содержать до нескольких десятков сортов зерен! И, в-третьих, он должен уметь смешивать сорта, например, отсекать сорта с противоположными или, наоборот, одинаковыми характеристиками, которые нельзя сочетать в одном сорте кофе. А сортов кофе тысячи. Есть смешанные и несмешанные. Смешанные – это смеси молотых зерен, которые могут принадлежать разным видам кофейных деревьев, быть собранными на разных плантациях и континентах, в разное время года. И все это влияет на вкус кофе! Влияет даже высота плантации над уровнем моря, размер зерен, метод обработки, степень обжарки и многое другое. Смешивание кофейных зерен для получения смешанного сорта кофе – очень кропотливое занятие. Нужно уметь подчеркнуть преимущества вкуса разных кофейных зерен и скрыть их недостатки. Это сложнейшие рецептуры, а процесс сродни написанию музыки или картины... Так что, чтобы стать настоящим кап-тестером, недостаточно просто пить много кофе... А я – всего лишь скромный любитель этого божественного напитка. Я ответил на ваш вопрос, Нина?

– На первый – да! – кивнула любопытная слушательница.

– О’кей, Нина, давайте второй! – Лицо Луччано засветилось какой-то детской радостью, словно мальчишке предложили играть в слова и сейчас был его ход.

– Какой кофе самый лучший?

– Такого просто не существует, как нет лучшего музыкального произведения или лучшей скульптуры...

– Тогда какой кофе предпочитаете вы?

– Я неприхотлив... Предпочту чашку хорошего эспрессо и глоток коньяка. Но пробовал, конечно, много чего, даже Kopi Luwak стоимостью 160 долларов за фунт.

– А почему он такой дорогой?

– Его экспортируют из Индонезии. Кофейные зерна проходят естественную обработку в желудках диких древесных зверьков, обитающих в тропических джунглях островов Ява и Суматра. Эти зверьки обожают лакомиться спелыми плодами кофейных деревьев, но из их организмов зерна выводятся практически в непереваренном виде. В результате такой обработки вкус зерен улучшается. Местные жители рыщут по джунглям в поисках их экскрементов и сдают. За год их собирают не больше 50 кг. Отсюда и такая цена.

– А вкус? Какой получается кофе?

– Мне показалось, он имеет вкус жженого сахара. Но цена, определенно, добавляет аромата... Если хотите, Нина, я угощу вас этим экстравагантным напитком. В Италии есть любой кофе. Италия, на мой взгляд – самая кофейная страна! Здесь существует настоящий культ кофе и кофеен, поэтому они на каждом шагу. Итальянские кофейни – это, как правило, семейный бизнес, который передается из поколения в поколение. Здесь принято дорожить каждым клиентом и чтить старинные ритуалы. Утро в каждой итальянской кофейне начинается с настройки кофе-машины. Причем хозяин, он же, как правило, и бариста, никогда не нальет гостю даже обычного традиционного эспрессо, пока сам не убедится, что его качество соответствует установленным именно в этом заведении стандартам. Поэтому даже в соседних кофейнях не найти двух одинаковых вкусов кофе. Более того, в Италии есть заведения, в которых приготовление и подача кофе возведены в ранг искусства. В Бинаско, например, это в 16 километрах от Милана, в кофейне MAX BAR капучино подают как авторский напиток. Бариста каждый раз делает из него шедевр латте-арт, рисуя картину пищевыми красками по молочной пене...

Они брели по причудливым Венецианским улочкам. Наташа наслаждалась возникающими за каждым поворотом картинами, одновременно следя за тем, чтобы ее косолапая походка выглядела естественной, а Джузеппе держал ее за руку, не замолкая ни на минуту и выдавая этим свое волнение. «Вероятно, я действительно получилась очень похожа на его сестру, он не может привыкнуть к сходству», – подумала Наташа, но, улучив минутку, спросила:

– Джузеппе, куда вы меня ведете?

– Нина, вы же мечтали увидеть настоящую Венецию, дотронуться и никуда не спешить? Я вас правильно понял? Вот я и навязываю вам пешую прогулку по моему любимому городу. Городу свободы со сладким запахом тлена... Венеция – особый мир, это мозаика, сложенная из 118 островов и 160 каналов, соединенных мостами и арками. Она совсем небольшая, за 40-50 минут можно не спеша пройти из конца в конец. Здесь нет машин, только пешеходы и то, что может плавать – как тысячи лет назад... Это особенное место, сюда приходит умирать время...

Лучано говорил так поэтично и с такой любовью, что Наташа поневоле позавидовала ему. Позавидовала тому, что он может говорить так о своей родине, о городе, в котором живет... Ей с горечью вспомнилась улица Рабочая в Хабаровске с ее домами, стоящими вразнобой, ничем не отличающаяся от прочих улиц ее родного города...

– Сейчас мы выйдем на легендарную площадь Сан Марко с собором и дворцом Дожей, – продолжал экскурсию Луччно. – Быть в Венеции и не побывать в этом месте – невозможно! Один путешественник сказал: «Тот, кто, стоя на площади Сан Марко, не чувствует, что его сердце бьется сильнее... не имеет его вообще...».

Наташа стояла на замкнутой прямоугольной площади, окруженной невероятно роскошными строениями, чувствовала жесткую, сухую руку итальянца и испытывала совершенно необъяснимые чувства. Перед собором Сан Марко хотелось стоять вечность, медленно поворачиваясь по часовой или против стрелки, здесь это было не важно, и продолжать смотреть и смотреть. Самые великолепные восклицания казались недостаточными и блеклыми...

– Странно, – только и произнесла она после долгого молчания.

– Что странно, Нина?

– Здесь столько голубей, толпы туристов кормят их, а площадь чистая...Представляю, что было бы в Москве... У нас некоторые памятники уже памятники голубиному помету, а не писателям и поэтам...

– Видимо, у них соглашение с министерством по туризму, – засмеялся Лучано. – Голуби не гадят на достопримечательности и туристов, а туристы не гадят на министерство.

Наташа улыбнулась. Этот «типичный итальянец» умел расположить к себе.

Они прошли по набережной в сторону Лидо, погуляли в уютном парке, где почему-то почти не было туристов.

– Венеция очень красивая, особенно в тех местах, куда не доходят туристы, – возобновил рассказ гида Лучано. – Видите вон тот дворик, Нина?

Маленький дворик с детской площадкой, парой-тройкой деревьев и традиционными мамашами с детьми на первый взгляд ничем особенным не отличался. Было лишь удивительно видеть часть обычной жизни и живые деревья в этом каменном туристическом котле.

– В детстве мы с сестрой любили бродить по Венеции и мечтать о будущем, – рассказывал Джузеппе. – Купим в магазинчике хлеба, ветчины, оливок и съедаем где-нибудь на лавочке... Вкусно до невозможности! Самое удивительное, что с тех времен этот город нисколько не изменился... Точно так же гондольеры кричат перед перекрестком на весь квартал, чтобы не столкнуться с катером, несмотря на установленные на каналах светофоры и дорожные знаки. Точно так же отталкиваются от стен ногой, когда не справляются с управлением, такие же толпы туристов и тот же сладкий запах тлена... Венеция напоминает мне огромный гениальный перформанс...

– Что такое перформанс? – спросила Наташа, сразу вспомнив название одной из папок в ноутбуке итальянца. Она пока совершенно не представляла, как перейти к теме 14-го мая, и просто позволила себе плыть по течению. Тем более что в Венеции это было как нельзя более правильным.

– Сегодня в небольшом театре недалеко от моего дома вы как раз сможете узнать, что это такое. Там будет проходить показ перформанса, который я купил на последней Венецианской биенале. Все вопросы потом, ок? – ответил Лучано и, кивнув на припаркованную классическую красную Ferrari, подтолкнул к ней Наташу: – Ну, вот мы и пришли. Жаль, что нам приходится говорить по-английски, – произнес он, когда они сели в машину. – В итальянском языке имеются отдельные местоимения Тu (ты) и Lei (вы) в единственном числе. Сейчас мне бы хотелось сказать тебе «ты»...

– В русском тоже, – ответила Наташа.

Он взглянул на нее и быстро отвернулся, как будто увидел что-то для себя неприятное.

22

Определение «небольшой театр» было явным преувеличением. Частный дом с довольно вместительной гостиной, где по периметру были расставлены «шведские» столики с закусками, а центр занимал сервированный на шесть персон большой овальный стол. Гости, несколько десятков человек, садиться за него не спешили. Они прогуливались вокруг, негромко переговариваясь. Итальянскую речь Наташа уже немного разбирала, благодаря своему чуткому языковому слуху. Лучано улыбались, его приветствовали, хлопая по плечу и пожимая руку, кидали дружелюбные взгляды и на Наташу, но представлять ее обществу он, видимо, не собирался. Наташа отошла в сторону и заняла удобное для наблюдения место возле большой картины в массивной раме. Картина была то ли портретом, то ли натюрмортом: голубоватая обнаженная женщина, похожая на заветренную ветчину с двумя клоками темных волос, возлежала на высоком ложе. Ее бедро сквозь бокал с мартини в Наташиной руке приобретало золотистый подкопченный оттенок. Наташа почувствовала легкую тошноту. «Тоже искусство, – подумала она, – отвлекает от мирского, заставляет задуматься о духовной пище». Она уже не жалела, что не смогла переодеться в более подходящее к случаю платье, – ее имидж черноволосой и кудрявой деревенской красавицы в широкой юбке как нельзя лучше гармонировал с местным колоритом.

Наконец, когда лишний свет погасили, оставив лишь люстру над большим овальным столом, Лучано вернулся к оставленной спутнице.

– Прости, надеюсь, не скучала. Сейчас смотри внимательно! – шепнул он ей на ухо и его рука скользнула по ее обнаженному локтю.

– Я же не говорю по-итальянски, – растерялась Наташа.

– Ты все поймешь.

В зал начали входить люди. Шесть пар мужчин и женщин. Так же парами они заняли места за прямоугольным столом. Рассевшись по местам, они принялись за спагетти, находившиеся у каждого в тарелке. Молча мужчины и женщины наматывали на вилки любимое итальянское блюдо и ели. Так продолжалось несколько минут. Вдруг одна из женщин оставила тарелку, отодвинула стул, встала из-за стола и вышла из зала. Все остальные продолжали есть. Через минуту за ней вышел мужчина, не состоящий в паре с ней. Все остальные начали недоуменно поглядывать друг на друга, затем на часы, однако вслух ничего не произносилось. Это продолжалось еще семь минут – столько, сколько отсутствовали на своих местах беглецы. Через семь минут они появились вместе – слегка растрепанные, поправляя что-то на себе, и он невозмутимо сел на ее место, а она на его, как будто они так сидели с самого начала. Они молча сели на места друг друга и как ни в чем не бывало продолжили есть спагетти, – он из ее тарелки, она из его. Похоже, они даже не поняли, что случайно поменялись местами и едят не из своих тарелок. Они вели себя так, как будто никуда не выходили и вообще ничего не произошло.

Собственно, все... Представление закончилось, аплодисменты...

Актеры за столом оставались сидеть на своих местах. Через несколько минут спектакль возобновился по уже знакомому сценарию, но на них никто уже не обращал внимания. К Лучано стали подходить гости, угощенные свежим зрелищем, выражали нахлынувшие эмоции, поздравляли... Или это было продолжение перформанса?

Еще около получаса итальянец раскланивался с обществом и, наконец, взяв Наташу под руку, вывел ее из импровизированного «малого театра».

– Ну, как? – полный гордости спросил он.

– Впечатляет, – воспитанно уклонилась Наташа. – А какое ты имеешь к этому отношение? С чем тебя поздравляли?

– Я купил права на сценарий.

– Я только не поняла, где конец у этого спектакля.

– Это не спектакль. Это перформанс. И конца как такого у него нет.

– Что же будет дальше?

– Актеры будут сидеть и продолжать есть. Потом будет происходить все то же самое, снова и снова.

– Как долго?

– Пока будут зрители. Все, как в жизни.

– Они действительно по сценарию не знакомы между собой, эти люди? – продолжала расспрашивать Наташа.

– Это сложно понять из контекста, но это и не главное... Главное в том, что когда эти двое уходят, оставшиеся начинают строить домыслы, почему их так долго нет и что они могут там делать. Всем очень любопытно, но никто ничего не спрашивает вслух, они же воспитанные люди! Все происходит на уровне обмена мыслями, взглядами. Самое примитивное – подумать, что они занимаются сексом. Но это так банально, что никто даже не осмеливается опуститься до этой мысли. Это же дикость – уйти заниматься сексом в такой ситуации! Все гораздо глубже и интересней! Люди настолько увлеклись поиском смысла, что элементарные объяснения уже никого не удовлетворяют. Вот в чем суть этого действа, Нина.

– Кажется, я поняла...

– У меня найдется еще пара интригующих ребусов для тебя. Они у меня дома. Поедем? Это здесь рядом, – усмехнувшись, произнес Лучано, словно не приглашение, а вызов.

– Поедем, – приняла его Наташа, почему-то вспомнив фразу из засмотренного до дыр фильма «Москва слезам не верит»: «Вечер перестает быть томным...» Русская фонетика, возникшая в голове посреди английской речи с итальянским ароматом, выглядела оладушкой в тарелке спагетти. Наташа порадовалась нежданному привету с родины и села в Ferrari. Лучано захлопнул за ней дверцу машины и, опустившись рядом, внимательно посмотрел на татуировку в виде буквы V на ее левой скуле. Она грациозным жестом отбросила назад черные локоны и улыбнулась ему – «смотри, смотри...».

В огромном доме они оказались одни. Незаметно прошмыгнула прислуга, невысокая очень смуглая женщина, и от Наташи не скрылось, как Лучано жестом попросил ее уйти. Он водил гостью по дому, рассказывал, что и где он приобретал, беря ее при этом то за руку, то за локоть, то спускаясь по спине к талии, но Наташа каждый раз ловко выскальзывала из его объятий. Оба обещанных ребуса находились в спальне хозяина. Это были две инсталляции. Первая представляла собой проектируемую на стену, напротив огромной кровати, светящуюся надпись «The happiness is expensive» – «Счастье дорого». Вторая была выполнена в виде большой картонной коробки, при заглядывании в которую внутри ее начиналось действие. Четыре человека били и стучали в стены коробки, махали руками, пытаясь привлечь к себе внимание, спастись. Они выглядели совсем живыми, на самом же деле это был просто фильм с голографическим эффектом объема, который получался, только если смотреть сверху. «Что же должно быть в голове у человека, который держит в своей спальне коробку, где просят о помощи люди, и читает каждое утро на стене „счастье дорого“? Чего в его голове полно – так это знаний, и, демонстрируя их, он забывает обо всем. Полезное качество в контексте моего задания», – подумала Наташа и спросила:

– Я все-таки не поняла, чем инсталляция отличается от перформанса?

Лучано остановил на ней взгляд, словно взвешивая, что скрывается за простым любопытством, но, помолчав несколько секунд, ответил:

– Между ними на самом деле больше сходств, чем различий. Инсталляция «поглощает» самого зрителя. Это молодой жанр, монстр, который вбирает в себя все устаревшие классические жанры. Она трехмерна, это не «объект», а пространство, организованное по воле художника. «Перформанс» – это короткое представление, исполненное одним или несколькими участниками перед публикой. В отличие от инсталляции перформанс носит более динамичный характер и практически не имеет смысла без участия исполнителей. Объединяет перформанс и инсталляцию прежде всего концептуальность – и там и там обычные вещи и предметы, благодаря необычным сочетаниям и нетрадиционному использованию, приобретают новый, неожиданный смысл.

– В чем же суть? – поинтересовалась девушка.

– В том, что она вообще освобождает «себя» от какого-либо понимания автора и продуктов его творчества. Все,. что может сделать зритель, – лишь встретиться со своими собственными ощущениями и впечатлениями, которые могут не иметь никакого отношения к внутреннему миру автора. Зритель теряет перспективу понять автора, но приобретает другую – лучше понять самого себя.

– Чем тебя привлекает этот вид искусства? – спросила Наташа. – Почему не живопись или что-то еще, более традиционное?

– Именно потому, что традиционное искусство – это рамки. Более или менее обозначенные. А перформанс провозглашает свободу. Во всем. Свободу от профессионализма, свободу от виртуальности, свободу от директивности смысла, свободу от концептуальных рамок. Зритель имеет право увидеть то, что видит сам, а не автор, встретиться с самим собой. А это самое интересное для каждого человека. И порой самое страшное...

– А что лично ты, как зритель, видишь в картонной коробке с живыми людьми, пытающимися спастись? – допытывалась Наташа.

– Лично я? Я вижу смерть... Ее неизбежность... Человеческий мир – огромный перформанс. Коробка – просто уменьшенная модель. Наша свобода – это свобода умереть в рамках времени и хрупких жизненных стен из картона. Единственная свобода.

Лучано отвернулся. Его загорелая начинающая лысина покрылась испариной. Бисеринки пота блестели в мягком свете гостиной, оформленной в кофейно-бежевых тонах. Это нарушало гармонию. Казалось, в этих кофейных стенах можно лишь неспешно беседовать об искусстве, но никак не плакать или потеть. «Если увеличить его лысину, получится инсталляция: россыпь крупных бриллиантов на загорелой сферической поверхности чужой планеты. Никому и в голову не пришло бы, что под этой бугристой поверхностью с редкой растительностью мучается память. Как много зависит от угла зрения...» – подумала Наташа.

Лучано молчал.

– Ты все еще любишь ее? – спросила она, встав за его спиной близко-близко.

Итальянец медленно повернулся к ней лицом, и они оказались «в рамках жизненных стен друг друга» – как он, наверное, выразился бы. Это было не слишком комфортное ощущение. От него шел терпкий, довольно резкий запах, как от перележавшего тропического фрукта. Его кофейные глаза смотрели на нее не мигая. Кофе в них быстро остывал...

– И все-таки я тебя точно уже где-то видел, Нина... – медленно проговорил он, отвечая на свои мысли, а не на вопрос. – Вот эта ямочка на шее, этот легкий славянский акцент, этот цвет кожи, этот...

– 14-го мая, остров Ладху. Мне кажется, я тоже тебя там видела, – выпалила, почти не думая, Наташа и похолодела. Это был абсолютный блеф. Надо срочно придумывать спасительную версию их возможного знакомства, пока он не вспомнил Ирэну Полонскую, любительницу изучать чужие ноутбуки...

– Ладху? – Географическое название словно резко развернуло гондолу его мыслей, уже готовую причалить в виде забытого образа. – Да, я был там... Поехал развеяться – солнце, океан, красивые девушки... А тут еще эта безумная Дина... Ну да бог с ней... И что? Мы там с тобой виделись? – подозрительно спросил итальянец.

– А у тебя фотографий не осталось? Может, я там найду себя в купальнике, парео и шляпе где-нибудь на заднем плане? Мне даже кажется, ты просил меня натереть тебе спину защитным кремом, а я с тобой кокетничала. Помнишь? И вообще, у тебя есть дома фотографии? – Окрыленная легкой победой Наташа забрасывала его вопросами, с трудом сдерживая эмоции. – Например, семейный альбом? Мне бы хотелось посмотреть на тебя, когда ты был маленьким мальчиком. Знаешь, меня тоже не покидает ощущение, что мы не просто виделись, а что мы с тобой родственники... близкие... Только не смейся...

– Нет... Я не делал снимков на острове... – по его голосу казалось, он все больше погружается в себя. – Да мне и не до смеха уже ... – серьезно сказал Лучано. – Альбом есть...

23

– Это моя сестра. Нина, – произнес Лучано, открыв альбом на середине.

– О господи! Такого не может быть! – вскрикнула Наташа, – мы же просто близнецы! – Она закрыла лицо руками и застыла в удивлении. Получилось очень натурально.

– Она погибла, – дрогнувшим голосом сказал Джузеппе.

– Я тебя понимаю больше, чем ты думаешь, – ответила она.

– Ты о чем?

– Я тоже потеряла близкого человека. Мне было четыре года, когда умер мой отец. Я почти не помню, каким он был, он не успел стать «каким-либо» для меня. Но, став взрослой, я почувствовала, что помню его бессознательно. Я начала находить его в разных мужчинах – его голос, запах, взгляд, походку, манеру трогать от волнения подбородок, сутулиться, прислушиваясь к звукам, пить чай, не вынимая ложечки из чашки... Я сама не понимаю, откуда во мне эта память, но всегда безошибочно узнаю его черты в других. Вот как в тебе... Ты очень похож на него, скорее внутренне, чем внешне, с тобой у меня есть ощущение той маленькой девочки, которой я когда-то была.

Наташа сказала правду. Почти правду. Из всех встреченных ею до сих пор мужчин больше остальных по ощущениям ее детской памяти на отца походил Журов. Она перенесла эти ощущения на итальянца из элементарных соображений собственной безопасности: испытание на себе перекосов его темного подсознания не входило в ее планы. То, что с сестрой его связывали «нестандартные» отношения, было уже понятно – фотографии в ноутбуке и в альбомах свидетельствовали об этом. Оставаться с ним в пустом доме было верхом легкомыслия. Она решила трансформировать братские чувства сомнительной этимологии в своем итальянском друге в отцовские – более предсказуемые с точки зрения нежелательного секса с привкусом инцеста. К тому же задание номер три было выполнено, и ей оставалось лишь дождаться утра. Хорошо бы еще выспаться...

Лучано молча сидел рядом, рассматривая рисунок на великолепном ковре под ногами, как будто видел его впервые.

– Я бы хотел быть твоим отцом, – произнес он после паузы.

– Почему? – удивилась Наташа.

– Не знаю... Что-то в тебе есть такое, что я хотел бы видеть в своей взрослой дочери...

– Что?

– Не могу точно сформулировать...Сложность... глубина... наполненность...

– Я буду твоей взрослой дочерью этой ночью... Хочешь?

Он промолчал. Потом спросил:

– Скажи, Нина, если бы сейчас рядом с тобой сидел он, твой отец, чего бы тебе хотелось больше всего?

Наташа почувствовала, как подкатывает ком к горлу.

– Мне бы хотелось спросить его... – проговорила она наконец.

– О чем?

– О том, какой должна быть женщина, чтобы мужчина захотел относиться к ней как к королеве...

– Неожиданный от тебя вопрос...Но я понимаю, о чем ты. И мне кажется, я знаю на него ответ.... И я бы обязательно постарался объяснить это своей дочери...

– Она очень внимательно слушает, – улыбнулась Наташа.

– О’кей, – произнес итальянец задумчиво, – можно взять твою руку?

Наташа протянула ладонь, и Джузеппе положил ее на свою, накрыв сверху второй и слегка сплетя пальцы. Композиция из их ладоней была готовой инсталляцией «любовь омаров». Омар-самка, растопырив нежные наманикюренные ножки, замерла в предвкушении, а омар-самец шевелил на ней сверху смуглыми, волосатыми клешнями-фалангами...И Лучано стал рассказывать, словно убаюкивая несмышленую дочь-подростка.

Потом Лучано замолк, словно задумался о чем-то, затем снова заговорил, словно на автопилоте. Потом снова замолчал.

– Что с тобой? О чем ты сейчас думаешь? – спросила Наташа.

– Пойдем, я хочу показать тебе кое-что. – Он поднялся, не выпуская из рук Наташину ладонь, потянул ее за собой.

Они поднялись наверх по витой лестнице с теплыми деревянными перилами цвета еще не настоявшегося кофе. Наверху находилась та самая спальня, где Наташа уже была, с надписью на стене и волшебной коробкой, но Лучано провел ее мимо нее, к другой двери. Возле двери остановился.

– А здесь что? Ты не показывал мне эту комнату, – удивилась Наташа.

– Я никогда и никому ее не показывал, – ответил он. – Входи...

В нос ударил сильный запах кофе. Он был настолько густой, что его можно было бы пить, наполняя фантастическим ароматом горло, легкие, мысли, пропитываясь им насквозь. Вспыхнул свет, и Наташа увидела, от чего, вернее от кого, он исходил. Посередине просторной комнаты возвышался огромный двухметровый буйвол. Вздыбленная шерсть на холке, два витых рога, готовых насадить на острие любого, раздутые кожаные ноздри, шоколадно-коричневые пряди на боках, без цветовой и световой границы переходящие в холм из кофейных зерен. Буйвол словно пахал кофейную пашню, опустив от натуги голову и увязнув в пахучем холме из кофе по самые бока.

– Что это? – изумилась пораженная Наташа.

– Инсталляция художницы Паолы Пиви. Буйвол в кофе.

– Он символизирует тебя? – предположила зрительница.

– Не надо искать смысл там, где его нет, – ответил Лучано. – В данный момент это просто иллюстрация к нашему разговору. Картинка... На спине этого буйвола одна королева занималась любовью...

Наташа представила обнаженную женщину, лежащую животом на спине животного, и мужчину, обнимающего ее сзади. Одна его рука прижимает ее поясницу к мощному крупу буйвола, а другая увязла в его кофейной шерсти... Великолепное чудовище покачивается из стороны в сторону, и ей кажется, словно животное свободно и меланхолично бредет по морскому берегу и закатное солнце прячется за его спиной...

Она почти почувствовала жесткую шерсть буйвола на своей груди... Она бы тоже хотела так... с любимым мужчиной... Но любви все нет... и еще так долго ждать...

Лучано запер дверь странной комнаты и повернулся к Наташе. Она отвела глаза и покраснела, ей показалось, что ее мысли отпечатались на лице...

– Не надо пренебрегать скромностью и застенчивостью, если они в тебе есть, – нежно проведя рукой по ее щеке, сказал он.

– Разве скромность и застенчивость – это слова для королевы?

– Мужчины выбирают стерв, – сказал Лучано, как будто не слышал вопроса. – Ты поняла? Никогда не сбавляй обороты, не потакай мужикам! Этого тебе больше никто не скажет! И неважно, как ты одеваешься, – мужчины на это не смотрят, достаточно выглядеть просто и стильно, но никогда не вызывающе. Главное: всегда веди себя как последняя стерва! Ангел, который внутри абсолютный дьявол. Хорошая девочка, которая внутри самая что ни на есть развратная шлюха! Именно это заставляет мужчин ухаживать, бежать, томиться и закрывать глаза на все! Да, да, да и еще раз да! Мужчины любят стерв. Стерв, которые не ставят любовь к мужчине превыше любви к себе, которые не готовы жертвовать собой ради мужчины, но только стерв, у которых есть душа! – Итальянец был возбужден то ли своей родственной ролью, то ли воспоминаниями...

– Но если я по природе не стерва? – тоном неуверенной девочки спросила Наташа.

– Все вы с кем-то стервы. Просто этим «кто-то» должны стать все!

24

У Наташи затекли ноги... Она сидела по-турецки на своей огромной розовой кровати уже больше часа, вливая в «Дневник В.Ш.» историю с итальянцем. Ей хотелось все уместить на его клетчатых страницах – Ирэну Полонскую и официантку Соню, дворец Дожей и гондольеров, отталкивающихся ногой на поворотах, кофе, зреющее в желудке древесных зверьков и перформанс с загадочным исчезновением едоков спагетти, пустой дом с надписью «счастье дорого» в спальне и отдельным кабинетом для кофейного буйвола, и его хозяина с глазами цвета свежесваренного кофе в роли ее отца в одноразовом представлении. И еще запахи, звуки, мысли...

На 66-й странице оставалось лишь несколько незаселенных ее круглыми буквами клеточных этажей. Наконец заняла свое место последняя фраза их последнего с Лучано диалога. Все вы с кем-то стервы. Просто этим «кто-то» должны стать все!, – и Наташа отняла уставшую руку от бумаги.

Теперь она должна сообщить о результатах своего третьего задания Виталию Аркадьевичу, ведь сообщить было о чем – 14-го мая на острове L с Диной был Джузеппе Лучано. Она давно уже могла позвонить Прибыловскому или послать e-mail, но медлила с этим. Какая-то несогласная тяжесть в душе останавливала ее. Она придумывала себе причины этого не делать. Решила, что сначала все подробно запишет, а уж потом... И вот уже настало это «потом». А что, если она вообще не будет ничего сообщать? Пока, по крайней мере? Есть же еще четвертый «клиент», американец. Неизвестно, что выяснится с ним. От этой временной отсрочки стало легче. Да. Так она и сделает... После сообщит... Только не сейчас... Она представила Лучано – такого нетипичного «типичного итальянца»... Его глаза, умеющие принимать оттенки всех стадий готовности и рецептур кофе. Его смуглую лысеющую голову, начиненную знаниями из всех сфер его интересов, – это так по-мужски, его болезненную любовь к сестре, его терпкий запах... Ей захотелось еще раз поговорить с ним... Нет, скорее не с ним.... С неким несуществующим идеальным мужчиной... Может, пресловутым принцем из сказки? Захотелось забраться в эту сказку – легко, как в детстве, когда стоило лишь открыть книжку «Сказки народов мира» или что-то типа того... Сказки для детей заполнены волшебными персонажами, чтобы дети не путали сказку и быль. И только взрослые знают, что в жизни имеется полный ассортимент добра и зла. Со злом поставлено лучше, – широкий выбор от чертей и баб Ёг до зеленых змиев и говорящих грибов порадует любого привереду. Добро отстает и в менеджменте, и в логистике. Сказка для взрослых – это, скорее, не персонажи, а волшебные обстоятельства, вдруг происходящие с обычными людьми в обычной жизни, а сказка для взрослой девочки – придуманный ею мужчина в этих обстоятельствах... Совсем как настоящий...

Наташа перевернула страницу, оставив незаселенными несколько нижних клеточных этажей, ведь сказка должна начинаться с чистого листа! На новой странице поставила номер – 67 и написала: «Милый...». Как зовут милого, она еще не знала.... Пусть будет Джузеппе...

Милый Джузеппе...

У нас сегодня проливной, дерзкий дождь стучит с утра... не струны, скорее бесконечные клавиши...

Я сижу у камина.

Белая фарфоровая чашка с кофе, который уже остыл. Я вливаю в него молоко, и получается приятный терпкий вкус... Вкус кофе... как много для меня сегодня красок в этом простом словосочетании... кофе с венецианским бризом... с протяжной мелодией... с единственным, волшебным голосом любимого мужчины...

Представляю сейчас, глядя на огонь, как мы с тобой гуляем по набережной океана где-нибудь в Нормандии, в ноябре в тех краях просыпается особая чувственность, глубина и объем пропорций... Образы отчаянно балансируют на грани фатализма и объективной реальности...

Ещё несколько минут по набережной, прохлада твоих рук передаёт настроение... Слушая тишину, вспоминаю вкус цветочного чая из садов Клода Моне в деревушке Живерни, в которую мы наконец-то свернули по пути, направляясь в... Нет, пожалуй, не тот... этот, вкус уже смешался с ароматами кальвадоса, того, что мы пробовали в Руан несколько часов назад, бродя по развалинам замка Х века, как заправские археологи...

Волны временами затихают, несмело лаская и повторяя друг друга, в них растворяется туман, не успев даже почувствовать стремительного прикосновения... Остаётся лишь мимолётный запах соли и морских водорослей на твоей коже... хочется почувствовать губами... Прикосновения рук, взгляда... Это единственное, что может сохранить память о сегодняшнем дне... Нет ничего приятнее, чем видеть, как твои глаза, ставшие на мгновение чёрными, улыбаются... Хотя что это... какой-то кусочек бумаги... Усталая томная волна после затяжного танца любви выбросила на берег... Похоже на листок календаря, буквы размыты солёной водой... но дату ещё можно прочесть. Кажется, 14 мая...

Наши чувства вторят волнам, движимым океаном... Тот редкий случай, когда мы, как и они, нечего не решаем...

Как это у нее получилось? Она никогда не была ни в Нормандии, ни в деревушке Живерни... Да, читала чтото, кажется... И что это получилось? Письмо? Кому и о чем? О том, что с ней будет? Или уже было? Тому, кто когда-то придет в ее жизнь? Или, может, уже не придет никогда...

Единственное, что не подвластно воле даже самой сильной личности – заставить подчиниться логике любовь... – приписала Наташа и сквозь разлитый в голове аромат кофе и шум океана услышала звон. Она не сразу сообразила, откуда шел этот противный, звенящий звук – откуда-то сверху, с той стороны обложки, из реальной жизни.

Это был звонок телефона, оборвавший сказку для взрослой девочки.

– Хеллоу, мадемуазель! Или синьора? Или мисс? – голос в трубке сразу захохотал.

– Здравствуйте, Виталий Аркадьевич, – ответила Наташа и подумала, что надо бы сменить мелодию звонка.

– Ну, что слышно в мире и его окрестностях? Как наши делишки? – весело спросил Прибыловский. Настроение у него было превосходным.

– Я готова буду полностью отчитаться о проделанной работе в указанный договором срок, – сухо ответила Наташа.

– Нууу, зачем вы так, Наталья Евгеньевна... – протянул голос. – Конечно, отчитаетесь, куда вы денетесь, – снова хохотнул он. – Я ж в смысле помочь чем, спрашиваю. Мы же коллеги с вами и друзья, правда?

– Извините, я устала немного... Конечно, друзья... Мне нужно быть в Аспене на Новый год, но все гостиницы давно забронированы. Я узнавала уже. Не поможете с этим?

– Ну, душечка моя... Я это когда еще тебе сказал! Это твой прокол! Я понимаю, что я чертовски обаятелен, но даже я не все могу в этой жизни, – громко расхохотался он и, отсмеявшись, добавил: – Помогу, но только с визой и билетами. Прилетишь туда, дальше – дело твое, катайся на лыжах, гуляй, дыши воздухом. Там же чудесный воздух! Я тебе завидую! По-хорошему, конечно! Ты катаешься на горных лыжах?

Вопрос был просто издевательским. Последний раз Наташа стояла на лыжах на физкультуре в 10-м классе. Лыжи были школьные, настолько затертые, что от названия на старой деревяшке осталось лишь «...ремя» – то ли «время», то ли «бремя», то ли «стремя»...

– Несколько уроков мне бы не помешали... – уклончиво ответила она.

– Ну, знаешь ли, радость моя! Несколько уроков! У нас с тобой бюджет не резиновый! Мы и так попадаем на кругленькую сумму в эти новогодние праздники с твоей поездкой на самый дорогой курорт! Поэтому давай-ка ограничимся прогулкой по горам на свежем воздухе, – произнес он и опять захрюкал смехом.

– Хорошо, Виталий Аркадьевич, ограничимся прогулкой, – согласилась Наташа.

– Ну-ну, не обижайся! Я с женщинами всегда предельно честен. Я ни разу не сказал «люблю» во имя достижения успеха, хотя этого порой было бы достаточно. Я либо покупал, либо брал то, что мне отдавали по доброй воле. И никогда не обещал и не обещаю более того, что могу сделать! – с самолюбованием проговорил Прибыловский.

Наташа промолчала, хотя сказать какую-нибудь едкую гадость хотелось нестерпимо. Она лишь выпрямила спину и подошла к зеркалу в спальне. Ее еще не смывшиеся после Италии черные локоны струились по плечам, но татушка «V» на левой скуле уже стерлась. Серые глаза (цветные линзы она сняла еще перед вылетом) смотрели прямо и твердо. Весь ее образ излучал достоинство, уверенность в себе и безупречное самообладание. Ее никто и ничто не может сбить с толку.

– Да, кстати, – хрипнула трубка, – я тут видел твоего аристократа. Прекрасно выглядит молодой человек! Спрашивал, нет ли у меня на примете достойной девушки, а то, говорит, устал от фальшивых принцесс... Я обещал посодействовать! А если я что-то обещаю...

– Я все сделаю, Виталий Аркадьевич! – спокойно проговорила Наташа. – После Нового года у вас будет полная информация.

– Вот и умничка, – ответила трубка. – До связи!

25

Виталий Аркадьевич выключил телефон и тоже подошел к зеркалу в гостиной в своей темной, безлюдной квартире. Огромное, в старинной резной раме, оно венчало собой антикварное трюмо. Когда-то ему полагался родной зеркальный триптих, но Прибыловский брезговал старинными зеркалами. Слишком много покойников хранилось в каждом из них. А в трех – их число утраивалось. Он заменил триптих одним новым зеркалом, в котором только и успел отразиться, что пожилой мастер, изготовивший его, и подобрал старинную раму. Рамами он не брезговал. Из-за резного бутона в раме он достал припрятанную там специальную маленькую расческу и медленно, с удовольствием принялся водить ею по своей седеющей щетке усов под носом. Это занятие заменяло ему медитацию. Он был доволен собой, и для этого у него были все основания. Он нашел прекрасную кандидатуру для выполнения задания, которое поручил ему его друг Марк. Через месяц у него будет вся информация об этой четверке, тем самым он выполнит старый долг перед старым другом, да еще и заработает на этом деле! Нет, он все-таки, гений! Ловко он охмурил эту юную филологиню Ситникову с ее идиотской мечтой об элитном генофонде, на которую она поймалась, как глупый карась на манную кашу. Нет, обманывать ее он не собирался! Засидевшийся в «девках» аристократ действительно значился в его знакомцах, но перспектива того, что он «клюнет» на очередную охотницу за его знатной фамилией была туманна, как небо над Лондоном, откуда он только что вернулся после встречи с Марком. Тем не менее для их дела она подходила идеально: молода, привлекательна, умна, организованна, целеустремленна et cetera, как говорят французы. К тому же, как Марк и хотел, родственников, кроме матери где-то под Хабаровском, у нее не было, в Москве была какая-то подруга и вечно занятый Журов, которому, по большому счету, было не до нее. С Журовым он когда-то пересекался, настолько давно, что, встретив его с Наташей в московском ресторане, с трудом вспомнил эту фамилию и обстоятельства их знакомства, хотя на память не жаловался. Зато его спутница заинтересовала Прибыловского сразу. Ему понравилась и ее осанка, и выдержанная манера говорить, и достоинство, с которым она себя держала. Пересев за ближайший к ним столик и прислушавшись к разговору, он понял, что девушка заканчивает филфак МГУ, что у нее «на носу» диплом на тему чего-то англо-французского и что зовут ее Наташа. Представительный мужчина с благородно седеющими усами, обратившийся в деканат филфака с просьбой помочь ему найти хорошего филолога со знанием языков, быстро нашел понимание. Ему дали несколько телефонов выпускников и дипломников, особенно отрекомендовав Наталью Ситникову. Когда он рассказал о своей находке Марку, тот, удивленно вскинув мохнатые брови, воскликнул: «А что, в Москве еще водятся такие девицы?». Реакция была нехарактерной, – удивить Марка было практически невозможно, ибо нечем... Наташа, таким образом, была достаточным поводом для самодовольства, однако, возможности рассчитаться со своим другом детства Виталий был рад еще больше. Его давно угнетало зависимое от него положение. Как он ни старался быть нужным Марку, он не чувствовал равенства между собой и им. Их отношения со стороны выглядели дружбой старинных приятелей, однако это было не совсем так...

Марк Натанович Бернштейн был весьма преуспевающим юристом. Родился он в Питере, подростком родители вывезли его в Израиль. Они до сих пор живут недалеко от Тель-Авива, а он, увлекшись юриспруденцией и выучившись, работал, потом уехал во Францию, где женился на француженке, произвел на свет дочь Дину, через пять лет развелся, и уже ничто не мешало ему заниматься своим делом. Его контора «Бернштейн и Ко» располагалась на первом этаже скромного особняка в 16-м районе Парижа, второй и третий занимала его квартира в антикварном декоре красных тонов. «С улицы» в контору мало кто заходил, случайно зашедшего старались выпроводить под благовидным предлогом. Марк предпочитал работать со «своими» и только по рекомендации. Он, безусловно, обладал талантом «дружить». Такого количества «своих» Прибыловский не видел больше ни у кого. При этом Марк всех помнил, со всеми поддерживал «дружеские» отношения, зарабатывая на них так же легко и непринужденно, как и общался. В смысле легкости общения у него было чему поучиться. Манеру начинать разговор с забавной истории Прибыловский перенял у своего друга. Хорошо рассказанные анекдот или случай из жизни, коих у него всегда был запас, принимались на «ура», и самые запутанные вопросы решались почти сами собой... Однако же об истинных причинах этого самого «почти» Прибыловский догадывался, о других знал наверняка. Его друг был редким специалистом проворачивать дела в обход законодательства практически любой страны.

Когда-то у отца Марка, дяди Натана, на стене висела огромная карта Советского Союза, на которой красными флажками были отмечены места, где он, талантливый советский инженер, побывал с командировками. Вся 1/6 часть суши была истыкана алыми метками, чем дядя Натан страшно гордился. Его сын настолько превзошел своего родителя, что мог бы утыкать флажками оставшиеся 5/6. «Друзья» были у Марка по всему миру, каждому он оказал услугу «конфиденциального характера», «помог в свое время», – как он выражался. Прибыловский не был исключением. Он тоже был обязан своему другу детства. Но это была не услуга «конфиденциального характера». Он был обязан Марку жизнью...

Им тогда обоим было по 20 с небольшим. Марку чуть больше, но он всегда был мелким, и с самого детства в питерском дворе «колодцем» их принимали за ровесников. Марк уже учился в Израиле, а Виталик в Питере. Общались по телефону. Марк никогда не забывал поздравить со всеми праздниками – личными, советскими, религиозными, своего «лучшего друга» Виталика и всех его родственников: отца дядю Аркадия, маму тетю Любу, мамину сестру тетю Надю, а также передать привет знакомым, которых он помнил, как будто вчера уехал из Питера. Если бы их кошка Люся отмечала праздники, он поздравлял бы и ее. Родственники были от Маркуши в восторге. «Далеко пойдет», – предрекали они, советуя Виталику брать с него пример. Виталик и сам понимал, что с Марком надо дружить. Его чутье на людей было сродни абсолютному слуху. Оно всегда направляло его к «правильным» знакомствам и еще ни разу не подвело. Вот и с филологиней тоже.

Виталий Аркадьевич отвлекся... Он походил по гостиной, подошел к трюмо, достал из ящичка пакетик с табаком. Не спеша набил трубку, опустился в кресло, мягкое, кожаное, принимавшее форму и тепло его тела. Он обожал его. Выходить из дома сегодня не хотелось... Щекочущий аромат табака наполнял носоглотку, лоб, затылок... Седой дым лениво извивался, не торопясь растворяться в мягкой тишине гостиной. Он был точно таким же, как тот, что исходил от хлебной лепешки, испеченной в пустыне прямо на солнце, на железном чане, нагретом солнцем.

Подработать летом проводниками туристических групп в израильской пустыне Негев предложил Марк. Он же помог с документами. Документы всегда были его стихией. Виталик тогда просто загорелся этой идеей – вырваться из нищей советской действительности в фантастический мир горячих песков, бедуинов и приключений! Да и заработать тоже хотелось – платили «бешеные деньги», по его тогдашним студенческим доходам. И в английском попрактиковаться.

Газетный штамп «выжженная солнцем земля» испарился из его головы в ту же минуту, как только он оказался на этой земле. Ползучие холмы, останки древних вулканов, немые скалы возрастом в двести миллионов лет – полная тайн и загадок Пустыня поражала, ломая все стереотипы. Работа состояла в том, чтобы провести группу туристов от начального пункта к конечному с нескольким привалами, где ждала еда, вода, отдых и запланированные достопримечательности. Проводников было по двое на каждую группу. Марк, уже работавший здесь прошлым летом, взял Виталика в напарники. Каждый день в 10 утра они забирали людей из пункта отправления и целый день вели по пустыне. От жары, песка и солнца пот смешивался со слезами, а пустыня (Негев в переводе с иврита «полотенце») мгновенно высушивала влагу, оставляя на открытой коже следы своего раскаленного дыхания.

Самой популярной у туристов достопримечательностью была гора Карком, – альтернативная гора Синай, на которой, по преданию, Бог дал десять заповедей Моисею. О местонахождении этой горы много лет велись научные споры, но лет 20 назад археологи обнаружили на ней около 40 тысяч рисунков, надписей и останков древних построек, свидетельствующих, что Карком и являлся тем самым Синаем. Как раз после этого открытия туристы повалили в Негев в таком количестве, что понадобились дополнительные проводники. Вершина горы обычно была окутана туманом, но когда туман рассеивался, зрелище тысяч наскальных рисунков, иллюстрирующих заповеди, ввергало туристов, и верующих и неверующих, в сильнейший шок.

Пустыня вообще меняла людей. Вылезали пороки, комплексы, страхи. Некоторые становились обидчивыми и нетерпимыми, как избалованные дети, другие замыкались в себе, третьи апатично плелись за проводниками, теряя человеческий облик. «Процесс „просветления“ не проходит безболезненно», – объяснял Марк. Сам он был сосредоточенным, почти не разговаривал, лишь изредка изрекая фразы, словно считанные с горы Карком.

Однажды с одним из туристов, что пришли в пустыню «поглазеть» на чудо и сломались, не дойдя до первого привала, у Марка состоялся непривычно философский разговор. Это выглядело даже комично. Одежда бербера на Марке, загоревшее дочерна лицо и манера говорить, не тратя лишнюю энергию на слова, делали его абсолютным аборигеном. Турист – щуплый, заросший щетиной мужчина с быстро улетучивающимся налетом библиотечного интеллектуала кричал высоким обиженным голосом. Виталик слушал их диалог, не узнавая своего друга.

– Я не понимаю, почему я должен терпеть такие лишения и мучения ради того, чтобы взглянуть на историческую находку! – ныл турист.

– Тяжесть повседневных лишений очищает мысли, ибо не оставляет времени для бесплодных размышлений, – отвечал Марк.

– Я мечтал увидеть гору, на которой Моисей получил от Господа заповеди, а не умирать тут от жары и отсутствия элементарных условий! – капризничал тот.

– Мечта нужна, чтобы осуществлять ее, а пустыня, чтобы преодолевать трудности на пути к ней, – втолковывал Марк.

– Знаете что! Преодолевать трудности – это ваша обязанность. Я заплатил деньги за путешествие!

– У каждого человека есть одна-единственная обязанность – следовать своей судьбе до конца. Других нет. Вы приехали в пустыню. Что-то заставило вас это сделать.

– Ничего меня не заставляло! Археология входит в сферу моих интересов. Прочел об открытии альтернативной горы Синай, решил взглянуть. Тем более что это не дорого. В свой отпуск, между прочим!

– Большинство людей принимают ход вещей как нечто само собой разумеющееся и перестают быть людьми, ответственными за то, что с ними происходит.

– Вы хотите сказать, что я безответственно поступил, приехав сюда? Или если бы мне не попался этот журнал со статьей, моя жизнь пошла бы по-другому? Вы сами понимаете, какую чушь вы несете? Вы слишком молоды, чтобы рассуждать об этом!

– Как только в голове раздается слово «если», человек перестает быть хозяином своей судьбы, – без эмоций произнес Марк. – Нужно верить, что выбор, который ты делаешь, единственно верный.

– Что за религию вы проповедуете? Иудаизм? Христианство? Марксизм? Я что-то никак не пойму!

– В пустыне не надо разговаривать, надо смотреть в себя или под ноги. У кого где больше...

Марк глотнул из фляжки, взглянул на часы и поднялся с выражением лица «разговор окончен», сказав лишь «пора». Улучив на маршруте свободную минутку, Виталик подошел к другу.

– Я тебя не узнаю, Марк! Тебя словно подменили! Где твоя болтливость? Где Марк, которого я знаю?

– Мишка, Мишка, где твоя улыбка, – пропел Марк и хмыкнул. – Я серьезен, потому что влюблен.

– Ты влюблен? В кого?

– Во что, – поправил Марк. – В пустыню. В эти скалы, в эту землю, в эту неподвижность, в это царство солнца и времени. В ощущение, которое она дает. Я здесь почувствовал себя живым человеком. Человеком, который может и должен успеть что-то сделать за свою короткую жизнь. Только здесь понимаешь – все, что необходимо для победы, есть в тебе самом!

Хлебную лепешку обычно пекли на втором привале. Рецепт был древним и простым, как истина. Вода, мука и соль тщательно перемешивались, тесто выкладывалось на раскаленный солнцем чан, как это делалось тысячи лет назад. Вкусный седой дым лениво извивался, не торопясь растворяться в безветренном мареве пустыни. Испекаемый без огня и электричества хлеб был настоящим чудом. Люди сидели вокруг чана, прикованные таинством. Но это были еще не все чудеса. В тот момент, когда раздавали теплую лепешку, к месту привала приползала змея и прилетала птичка. На глазах пораженных туристов птичка начинала петь, а змея вставала в стойку, покачивалась под ее песню на упругом хвосте, отражающем каждой чешуйкой жгучее полуденное солнце. Не известно, кто и когда приучил эту пару попрошайничать таким способом, но сцена, словно из ожившей притчи неизменно шокировала зрителей. Они замирали, потом смеялись, аплодировали, крошили лепешку на специально расстеленную рогожу, наблюдая, как птичка и змея лакомились заслуженным угощением.

Так продолжалось долго. Менялись группы, но раздача лепешки не обходилась без коронного номера с птичкой и змеей. Однажды, когда змея в очередной раз сделала стойку на хвосте, кто-то из туристов, вероятно испугавшись, бросил в нее камень. Виталик находился ближе всех к змее.

Что было дальше, он не помнил. Придя в себя, он увидел над собой ослепляющее солнце и темный силуэт человека в одежде бербера, что-то делающего с его ногой.

– Я же сказал, придет в себя, – произнес человек голосом Марка и поднес к его губам фляжку с водой. – До свадьбы заживет...

– Какой козел бросил камень? –спросил он по-русски, с трудом удержавшись, чтобы не выругаться.

– Неважно, – ответил Марк. – Друг, ну ты напугал...

– И камень-то здоровый! Где он его взял-то? – не унимался пострадавший.

– Оставь. Каждый кидает камень размера своего греха...

Виталик помнил, как потом ехал верхом на одногорбом, ко всему привыкшем верблюде, которого Марк откуда-то привел вместе с бедуином, и как долго заживала нога. На ней до сих пор остался заметный шрам. В пустыню он больше не ездил. Марк был там еще несколько раз, но постепенно новые интересы вытеснили это увлечение из его жизни.

Виталий Аркадьевич наклонился к ноге, чтобы посмотреть на след от укуса змеи. Кожа любимого кресла недовольно скрипнула. Он приподнял правую брючину, – да, шрама почти не видно, даже за «особые приметы» не сошел бы. Все-таки он везучий... Вот только долг перед Марком. Нет ничего тягостней чувства благодарности... Его спасение нарушило равенство их отношений. Теперь они были – жертвой и ее благородным спасителем. Несмотря на то что Марк не имел привычки «припоминать» Виталию о своей роли в его жизни, всякий раз, когда он просил его об одолжении или услуге, его взгляд недвусмысленно выражал эту мысль. Или Виталию так казалось... Он ждал возможности сделать для друга что-то такое, что вернуло бы паритет между ними или хотя бы уменьшило это надоевшее ему чувство вечной благодарности. И вот, кажется, такой случай представился.

26

Месяца четыре назад Марк странным, слишком взволнованным и слишком серьезным для него голосом попросил Виталия о встрече.

Они встретились в маленьком ресторанчике в старом городе. Его хозяин, увидев Марка, заулыбался ему как старому знакомому. Марк приветственно поднял руку и улыбнулся в ответ, но улыбка получилась вымученной, и сам он выглядел уставшим и съежившимся... Виталий никогда раньше не видел таким своего преуспевающего друга.

– Свежий анекдот знаешь про Путина? – спросил он Марка по привычке, чтобы задать тон настроению.

– Да, знаю я их все, – махнул рукой Марк. – Интернет работает. Сейчас и анекдоты-то стали не те. Все измельчало, мой друг Гораций... Все стало «не то»...

– Это, дорогой мой, уже на старческое брюзжание похоже. Раньше были заборы выше, трава зеленее, девушки моложе...

– Ну-ну, тебе ли на девушек жаловаться? Ты ж из борозды не вылезаешь, старый ты конь! – ухмыльнулся Марк.

– Не вылезаю... А сколько сил мне уже это стоит? Не говоря уже о затратах на чертовское обаяние и бесперебойное производство тестостерона! Да, дружище, стареем мы с тобой...

– Это есть, – согласился Марк. – Но, знаешь ли, как-то хочется в старости греть на солнышке свои заслуженные члены и кушать бутерброд с икрой, а не баланду тюремную в камере.

– Ты о чем, Марк? Что случилось? – встревожился Виталий.

– Ты знаешь, как я к тебе отношусь и что нас с тобой связывает. Я хочу попросить тебя об одной услуге, о которой я никого другого не попросил бы. Никому не доверил бы. – Марк замолчал, ожидая, пока смысл сказанного дойдет до собеседника.

– Ты можешь на меня рассчитывать, – ответил Виталий честно и искренне, чтобы никаких сомнений в его преданности не осталось.

– Хорошо, – удовлетворенно произнес Марк. – Я должен кое-что рассказать тебе, прежде чем перейду к сути дела. Пару лет назад я купил небольшой домик на одном из Мальдивских островов. Домик очень скромный, почти «дача», какие строили наши с тобой соотечественники на своих выданных заботливой властью шести сотках. С той лишь разницей, что рядом не заброшенное колхозное поле и березовый лесок, а океан и пальмы. Домик на окраине острова, в пальмовой рощице, внимания ничем не привлекает на фоне прочей недвижимости в этом, как ты понимаешь, не самом дешевом месте глобуса. Я его сначала снимал, чтобы пару раз в год вырываться к солнцу, потом купил. Тебя, кстати, не тянет к солнцу? Жгучему и безжалостному, как в Негев? Помнишь, как лепешки пекли?

– Помню, Марк... К такому нет, не тянет... Мне бы что-нибудь мягкое средиземноморское, с ласковым теплом и девочками в бикини... В пустыню не хочу. Я и так на пляже поворачиваюсь к дамам левой ногой, как Хулио Иглесиас, потому как на правой волосы на шраме не растут, – засмеялся Виталий.

– Да ты с левой стороны еще лучше, чем с правой! – улыбнулся Марк. – Так вот. Об этом моем домике на острове не знал никто, кроме меня и Дины. Мы там несколько раз были с ней вдвоем, я все пытался быть хорошим отцом. Вернее, я был уверен, что о нем не знал никто. Сейчас у меня этой уверенности нет. Пару недель назад я обнаружил там пропажу...

– И что пропало?

– Видишь ли, я думаю, ты догадываешься, что моя профессиональная деятельность не ограничивается рамками закона, слишком узкими для некоторых людей и обстоятельств. А я слишком люблю жизнь, чтобы отказывать в помощи тем, кому она нужна. Короче, в тот дом, как наиболее безопасное и неизвестное место, я перевез свои старые «левые» дела, досье на людей, которые ко мне обращались, и т.д. Всего около двадцати папок, девятнадцать, кажется. Они лежали в сейфе, разделенные по годам. Пропала папка за 2005 год.

– Так... Интересно, – произнес Виталий.

– Мне тоже.

– И ты думаешь, что это твоя Дина?

– Я не думаю, я уверен, что это она. Амир сказал, что она была там 14-го мая, и была не одна. Амир, дедок местный, присматривает за домом, делает кое-что по хозяйству, живет рядом. Она его освободила в тот день, сказав, что папа, якобы, так распорядился. С кем она была, он не видел, отпустили – он и ушел. Простота... Но говорит, что слышал голоса – женский и мужской.

– А с Диной ты говорил?

– Ну конечно, Виталик, что за вопрос...

– И что она?

– Прет в дурь... Как ее мамаша, зла не хватает. Сначала говорила – «ничего не знаю, никуда не ездила, ничего не брала». Потом, когда сказал, что ее там видели, выдала – «может, и я, а может, и нет». Я пытался объяснять ей, что это за документы и почему они важны для меня, просил все рассказать по-хорошему, угрожал полицией и тем, что не дам ей больше денег, что до нее доходит лучше всего... Все впустую... Крики, слезы, истерика... «Я тебя ненавижу, ты не даешь мне жить, лучше бы у меня был другой отец...» и тому подобное... Тяжело это все... Я чувствую свою вину перед ней. Мы так плохо разошлись с ее матерью... Ты помнишь Лизу? Мадемуазель Элиз Ранье, как ее звали до того, как ее угораздило выйти замуж за «человека с таким прошлым». После нашего развода она только и делает, что пытается осмыслить этот зигзаг своей биографии, придумывая, как бы еще отомстить мне.

– Я ее смутно помню, – сказал Виталий. – Ты так скоропостижно все это сделал: уехал в Париж, женился, потом развелся, столько разговоров было о тебе тогда... Ну, а что Дина? Может, я с ней поговорю?

– Да это бесполезно. Я и так потерял кучу времени на уговоры... Знаешь, что она мне тут заявила? «Я скоро уйду из твоего дома, и вообще не лезь в мои дела». Я, конечно, надавил, растолковал дурочке, где чьи дела, она опять в слезы... Типичное истерическое поведение наркоманки...

– Ну, зачем ты так? Не наговаривай на ребенка, – заступился Виталий.

– Это правда, к сожалению... Я не говорил тебе... Она травку покуривает. Да и не травку тоже... Надо было забирать ее у Лизы сразу после развода... Теперь уже поздно... Ладно, все это лирика...С дочерью я разберусь, я в клинике договорился уже. Но понятно же, что она не могла это сделать по своей инициативе и без посторонней помощи. Здесь явно замешан взрослый, опытный мужик, которому зачем-то понадобилось достать меня...

– Согласен с тобой.

– Вот теперь к сути: в этой папке находились, если мне память не изменяет, четыре дела на, соответственно, четверых персонажей. Честно говоря, мне стоило усилий, чтобы восстановить ее содержимое в памяти. Мы стареем, ты прав... Но, кажется, все важное я вспомнил. Персонажи следующие: Андрей Александрович Прошков, русский, живет в Москве, жил в 2005 году по крайней мере, француз иранского происхождения Ашан Бежар, он довольно известный фотохудожник, итальянец Джузеппе Лучано, занимался кофейным бизнесом, если не ошибаюсь, и Роберт Стивенсон, американец, на недвижимости бабки делал, и бабки серьезные... Это основное, что я вспомнил. Ну, еще мелочи всякие забавные, они, как ты знаешь, почему-то лучше всего западают в память. Например, что Ашан помешан на женском белье красного цвета, я сам эту коробку с лифчиками у него видел. В Прошкове погиб директор театра или даже цирка, он обожает всякие розыгрыши, Лучано зациклен на своей сестре, а американец на своей стране, и вообще с приветом... Это незначительные штрихи к портретам, но они могут пригодиться. Остальная информация, что называется, адреса, телефоны, явки, остались в папке.

– Марк, слушай, я понимаю, что об обращении в полицию речи не идет, а частный детектив? Почему ты не рассматриваешь этот вариант? – допытывался Виталий.

– Ты считаешь, я пригласил тебя, чтобы выслушать совет воспользоваться услугами частного детектива? – резко произнес Марк.

– Извини, старик, я просто пытаюсь проиграть все варианты...

– Все варианты я уже проиграл. Полиция отпадает, а частный детектив – слишком неудобная фигура, чтобы в случае чего потом его... Ну ты понимаешь... Мне не нужны проблемы ни сейчас, ни потом, на старости лет! Мне нужен проверенный человек, который зависит от меня не меньше, чем я от него... Это самая надежная связка. И этот человек – ты, мой друг детства, который обязан мне своей... Ну, не буду сейчас вспоминать эту старую историю.

– Я готов, Марк. Что думаешь делать?

– Ну, вот это уже ответ не мальчика, но мужа! – удовлетворенно произнес друг. – Думаю, задачу в общих чертах ты уже представляешь?

– Теоретически да, – ответил Виталий. – Надо подсобрать об этой четверке сегодняшнюю информацию и выяснить, кто из них был 14-го мая на твоем этом острове с Диной. Он-то и является заказчиком.

– Правильно. Но в том то и дело, что только теоретически. С практикой сложней. Надо действовать максимально аккуратно, не вызвав подозрений, тонко, можно сказать нежно и деликатно. Время у нас, я думаю, есть. Хоть и не много. Если этот вор за прошедшее с момента кражи время не выдвинул никаких требований, не попытался шантажировать меня этими документами, а, наоборот, затих, значит, его план рассчитан на более долгосрочную перспективу. В связи с этим у меня есть одна идея...

Идея Марка заключалась в том, что в качестве непосредственного исполнителя нужна провинциальная девушка, умненькая, целеустремленная и симпатичная, владеющая как минимум английским, желательно без родственников. Виталий Аркадьевич тогда несколько приуныл. Отказаться он не мог, а задача казалась ему практически невыполнимой, несмотря на то, что у него была уйма знакомых девушек. Он обожал окружать себя «барышнями до 25». Он легко производил на них впечатление и как никто умел, затащив после чашечки кофе и обильного словоизлияния очередную прелестницу в постель, оставаться для всех «Виталиком», «душевным другом и хорошим парнем». Его записная книжка распухала от телефонов «барышень» за полгода, но закаленный организм постоянно требовал «продолжения банкета». Из уважения к организму Виталий Аркадьевич своевременно менял записные книжки. Но даже он всерьез задумался над вопросом, где бы взять «владеющую языками провинциалку», при этом «умную, целеустремленную и симпатичную сироту». Он ломал голову над этой задачей до тех пор, пока не увидел в московском ресторане в обществе своего старого знакомца Журова – Наташу...

27

– А ну кыш, твари! – крикнул воробьям старый бомж и со злостью топнул по гравию дорожки стоптанным башмаком. Бросив недоклеванную булку, птицы разлетелись. Старик, неуклюже согнувшись, поднял ее, отряхнул, укусил оставшимися с левой стороны челюсти зубами. Тщательно пережевывая и чавкая, он подошел к скамейке у старого клена. Она была вся завалена листьями. «Мягко будет», – крякнул он и улегся навзничь на прикрытые кленовыми ладонями доски. Его почти бесцветные глаза в редких ресницах уставились в серое небо. Ветер сдернул с клена кучу листьев и швырнул в эти блеклые слезящиеся лужицы. Старик сгреб мусор с лица и, кряхтя, повернулся на бок. Что-то твердое мешалось под головой – книга или тетрадь. Он, не глядя, нашарил в листве это «что-то», столкнул со скамейки и подложил под голову локоть... Теперь хорошо...

Упавшая тетрадь покачалась на корешке, решая, можно ли доверить свой «внутренний мир» клочку старой травы, склонившейся над ней, и благосклонно развалилась ближе к середине, на странице 68.

Я первый раз в Америке! Мечтала увидеть Нью-Йорк с его выстрелом в небо в названии: Нью – ракеты приготовились, йорк – взметнулись в синюю высь по сигналу стартового пистолета. Надеюсь, увижу... Но сейчас я в Денвере, столице штата Колорадо. И первый раз начинаю не с неба... «Колорадо» с испанского – «красный оттенок», видимо, испанские первооткрыватели помучились, подбирая название цвету здешних скал. Я бы на их месте тоже растерялась... Сочетание оттенков молодого кирпича и зрелого граната, меняющееся от освещения и времени суток... Красиво очень... От Денвера до горнолыжного Аспена, где меня «ждет» мое четвертое задание, Роберт Стивенсон, – всего 25 минут лета на небольшом самолетике. Я почти у цели. Но «ждет» – слишком самонадеянный глагол. У меня нет никакого вразумительного плана действий, ни даже продуманной стратегии поведения. Да и его досье мало что говорит о нем: Роберт Стивенсон – 35 лет, занимается недвижимостью, холост, состоятелен... На фото – типично американская приклеенная фарфоровая улыбка, глубоко посаженные глаза, прямой нос, скуластое лицо, плечи транспарантом «велкам ту америка». Спасибо, мы уже здесь... Плана действий нет, остается импровизация... А почему, собственно, нет? Минус у меня только один – я не умею кататься на горных лыжах. Остальные плюсы! С таким перевесом достоинств над недостатками можно вступать в игру! Тем более, что выбора у меня нет...

Вот и мой самолетик...

Пока, дневник! Через 25 минут я буду на 25 минут ближе к своей мечте!

«Дурацкий комплимент „вы ослепительны“ – наверняка придумал тот, кто первый раз увидел горы», – думала Наташа, аккуратно передвигаясь во взятой напрокат горнолыжной амуниции по слепящему снежному насту. Отдохнуть «в тенечке» глазам было просто негде. Сияющее, как в последний раз, солнце нещадно плавило белоснежные горы под ненормально-синим небом. После уютной для глаз приглушенной Москвы смотреть на это было нестерпимо. Наташа опустила с шерстяной шапочки солнцезащитные очки. Ну вот. Так лучше. Она довольно быстро устроилась на месте. Прибыловский ошибался, утверждая, что мест нет. Кто ищет, тот найдет. Это дорогие отели и частные дома «шале» бронировались за полгода, обычный номер можно найти. Она сняла недорогой по здешним меркам номер в кондоминиуме, далековато, правда, от отеля St. Regis Resort Aspen, в котором остановился Роберт, но проблем с транспортом здесь не было. Проблем здесь не было ни с чем. Аспен поражал великолепным уровнем сервиса. Само слово «Аспен» для американцев равнозначно словам «успех», «престиж». Сюда приезжают как самые богатые и знаменитые звезды Голливуда и спортсмены, так и самые простые, заурядные миллионеры.

Викторианского стиля здание отеля St. Regis Resort Aspen располагалось у подножия горы между двумя станциями подъемников. «Роберт наверняка уже катается, – рассуждала Наташа. – Он же для этого приехал. Тем более сегодня 31 декабря. Надо успеть получить последнее удовольствие в уходящем году. Встреча с очаровательной незнакомкой, не умеющей толком стоять на лыжах, безусловно, добавит ему приятных ощущений. И лучше всего столкнуться с незнакомкой – „средь шумного бала, случайно...“». Для организации случайной встречи, воспетой в русской литературе, Наташа и выгуливала горнолыжную амуницию у подножия горы престижного американского курорта. Тем более странно было услышать здесь русскую речь:

– Трехкратный олимпийский чемпион по горным лыжам, Жан-Клод Килли, утверждает, что современная горнолыжная техника – это башня, состоящая из отдельных кирпичиков – простейших элементов. Высота башни зависит от количества времени и усилий, потраченных вами на ее постройку. Любая «звезда» начинала с азов, с самого подножия – «плуга», «юза» и прямых спусков по пологим склонам. Эффект всегда прямо пропорционален затраченным усилиям... – Загорелый, ослепительно красивый парень говорил по-русски с забавным акцентом. Вероятно, инструктор-иммигрант, преподающий азы катания русскоговорящей семье. Семья – папа, мама и двое детей спрятанного в комбинезоны пола слушали его с заметным напряжением.

Парень сверкнул зубами цвета самой крутой вершины и подбодрил учеников:

– А вот нервничать и напрягаться нельзя! Кататься надо с удовольствием и много, не тратя понапрасну время на комплексы по поводу своего несовершенства. Все ошибаются, даже Папа Римский падал на трассе, доставляя хлопоты своей охране. Главное, хвалите себя за каждый выученный урок! Похвала по делу – мощнейший стимул для развития! Ставьте перед собой реальные цели и достигайте их с радостью! Помните, что на первом месте всегда стоит удовольствие!

Все семейство улыбнулось, а мама даже слишком приветливо. Папа заметил и поторопил белозубого красавца:

– Мы поняли, поняли, мы уже готовы приступить!

– Сейчас начинаем, – понимающе ускорился инструктор. – Дети, угадайте, чему мы с вами перво-наперво будем учиться?

– Кататься с горы? Прыгать с трамплина? Подниматься лесенкой? – затараторили дети.

– А вот и не угадали! Первое, чему мы будем учиться, – это падать на склоне! И помните страх – это ваша нормальная реакция, это ваша энергия, позволяющая максимально сконцентрироваться для плодотворной учебы. Научившись правильно падать, вы будете защищены от возможных травм. Что нужно знать, чтобы падать правильно? Ни в коем случае не расслабляться во время падения!

«Никогда, никогда, никогда не расслабляться» – вспомнила Наташа Викино главное правило, и сердце ее сбилось с ритма...

– А вы не знаете, Ден, откуда произошло название «Аспен»? – вдруг спросила любопытная мама, демонстративно проигнорировав ревнивые взгляды мужа.

– Название происходит от названия дерева аспен, в русском аналоге осина. Оно размножается очень быстро, корневыми порослями, одно старое дерево создает вокруг себя маленький лес, – привычно объяснил инструктор.

– Ой, как интересно! – зазывно проговорила мама.

Папа молча показал инструктору на часы, постучав по циферблату пальцем.

Инструктор увел семейство за собой, а Наташа продолжила прогуливать горнолыжное снаряжение с независимым видом, поглядывая на спускающихся с горы и поднимающихся на подъемнике лыжников. Горы вдалеке были действительно сплошь покрыты елями и осинами, что им, горам, очень шло. Людей было много, но никого, похожего на Роберта Стивенсона, «высокого, с рубленым, скуластым лицом и квадратными плечами». Она провела, «гуляя на воздухе», как и советовал Виталий Аркадьевич, несколько часов без результата и без малейшего представления, что делать дальше.

Усвоившее первые навыки катания семейство вновь продефилировало мимо. Дети резвились, толкая друг друга в снег. Ден по-прежнему сопровождал их:

– На сегодня достаточно! Уже завтра страха будет намного меньше. Но если вас это волнует, психоаналитики советуют делать простое упражнение. Представьте ситуацию, которую вы боитесь, например неудачное падение на большой скорости. Затем «прокручивайте» эту картинку туда и обратно все быстрее, постепенно делая ее черно-белой. Для контраста представьте другую картинку – воплощение мечты, например: вы на лыжах, на фоне гор или заката с улыбкой! Например, как у меня! Затем прокручивайте эти картинки поочередно, уменьшая размеры первой на фоне второй. Хотя, думаю, сегодня вечером вам будет не до прокручивания картинок, – засиял зубами инструктор.

– Это уже не ваше дело... Спасибо, Ден, до завтра, – сказали одновременно папа и мама.

– Счастливого Нового года, – ответил парень и повернулся к Наташе. Улыбка у него была потрясающая, несмотря на скрытые за темными очками глаза. «Интересно, какого они цвета?» – подумала Наташа, вежливо улыбнулась в ответ и отошла в сторону, – у нее в этом сказочном месте, набитом принцами, были совсем иные цели...

Наташа уже собралась уходить, прикидывая, как бы ей проникнуть на эту ночь в отель Роберта, где вероятность случайной встречи сильно возрастала, когда увидела бегущие со стороны отеля две взволнованные фигурки в форме персонала. Они что-то кричали на ходу и размахивали руками. Остановившись в самом людном месте, они продолжали кричать и жестикулировать. Людей вокруг них становилось все больше. Наташа подошла ближе, и до нее долетели фразы:

– ...город и аэропорт заминированы. Какой-то сумасшедший позвонил в полицию. Все уже на ногах! Приказ шерифа эвакуировать всех гостей из Аспена! Слишком велик риск! Наших гостей мы эвакуируем в загородный отель Ritz. Организована доставка автобусами. Пожалуйста, будьте благоразумны и не поддавайтесь панике. Надеемся, завтра все выяснится, но на сегодняшнюю ночь вам необходимо обезопасить себя! У отеля уже стоят автобусы! Они будут двигаться в сопровождении полиции! Рекомендуем не пользоваться вашими машинами! Пожалуйста, не волнуйтесь! – повторяли они снова и снова.

Многие уже бежали к отелю.

Ослепительный пейзаж слишком быстро и, казалось, с удовольствием избавлялся от людей, возвращаясь к первозданной гармонии.

Наташе стало страшно. Ну, надо же такому случиться! И где! На курорте, где негде упасть, чтобы не угодить в миллионера! Это какой-то дурной сон, когда понимаешь, что спишь и кошмар тебе снится, но проснуться не получается... «А если этот ненормальный и правда заминировал здесь все? Что же это будет?» Отгоняя от себя мысли, одна ужасней другой, она уже спешила к автобусам. Теперь ей точно нужно туда попасть! Во что бы то ни стало!

28

Запах роскоши сливался с гулом взволнованных голосов в великолепном ресторане Willow greek отеля Ritz. Здесь уже не было ни одного свободного столика. Между ними сновали девушки в фирменных платьях, рассаживая все прибывающих гостей. Наташа растерянно остановилась в дверях. Одна из девушек, симпатичная и светловолосая, поспешила к ней на помощь:

– Добрый вечер! Проходите, пожалуйста, вон за тот столик справа, там Вам будет удобно.

– Но там же занято... – удивленно проговорила Наташа.

– Да, но, извините, отдельных столиков уже нет, мы приглашаем на свободные места. Ресторан нашего отеля вместительный, но такие обстоятельства, форсмажор, гостей оказалось немного больше, чем свободных мест. Пожалуйста, извините, мы сделаем все, чтобы Вы остались довольны, – повторила извинения девушка и прибавила, улыбнувшись: – В тесноте, да не в обиде!

Английская «калька» русской пословицы сработала как идентификационный код.

– Ты русская? – обрадовавшись, по-русски спросила Наташа.

– Как ты догадалась? – испугалась девушка. – Я говорю без акцента!

– Абсолютно без акцента! – улыбнулась Наташа. – Пословицу узнала! Меня Наташа зовут, а тебя?

– Очень приятно, Варя.

– Думаешь, все это серьезно? С минированием Аспена?

– Не знаю... Нам сказали принять всех гостей отеля St. Regis Resort Aspen на эту ночь. Но, боюсь, мест на всех не хватит. В нашем отеле обычно останавливаются только члены клуба Ritz, все друг друга знают, даже наш шеф-повар Jami Flat приветствует всех лично! Это многолетняя традиция. Сегодня по просьбе шерифа пришлось сделать исключение... У нас свои клиенты все зарезервировали за год, а тут еще столько людей! И каких! Самые богатые и важные люди Америки! Не представляю, что будет, когда они тут начнут локтями толкаться! Просто голова идет кругом! У меня первый раз такое за четыре года, что я тут работаю!

«Хорошая девочка, – подумала Наташа. – Простая, искренняя, открытая. С ней надо быть такой же...»

– У меня тоже первый раз так... – призналась Наташа. – Я ужасно боюсь, если честно, но даже сказать об этом некому...

– А ты что, одна, что ли?

– Одна... Понимаешь, я сюда прилетела из-за одного парня. Мы поссорились... Я кучу всего наговорила... Дура, в общем. Хотела на Новый год как бы случайно встретиться, объяснить все... Новый год – это же всегда сказка... Мечты сбываются... Теперь даже не знаю, что делать... Я его так обидела, нам обязательно надо поговорить. Обязательно! Иначе моя сказка никогда не сбудется! Хотя... на фоне последних событий плохой конец моей личной сказки будет не так заметен...

– Да ну, перестань! Это же Америка! – гордо возразила Варя. – Все будет хорошо! Кто этот парень?

– Роберт Стивенсон. Он такой, знаешь, как рабочий из скульптурной группы «Рабочий и колхозница», только американский вариант. Скулы, плечи, взгляд. – Как ей раньше не приходило в голову это сравнение? – Не было еще такого?

– Вроде нет.... А знаешь что? Подожди меня здесь! Есть идея! Я сейчас...

Варя бегом помчалась куда-то за угол и вниз. Наташа еще раз поискала глазами Роберта, – нет, здесь его не было...

Сидящие за столиками американцы в большинстве своем выглядели так, как их показывает американский кинематограф – спортивные в любом возрасте, с мимической морщиной уверенности в завтрашнем дне и позитивом на лицах. Разговор за столами, в отличие от русского аналога с его страхом «лишь бы не сказать лишнего», касался в основном непредсказуемости вынужденной эвакуации по времени и деньгам – главным американским критериям. Голоса вынужденных «поселенцев» срослись в один общий гул. Люди возмущались, высказывали версии, подбадривали друг друга, пытались подтрунивать над ситуацией.

Через несколько минут Варя вернулась с огромной доской в руках.

– Это доска для разделки мяса. С кухни принесла. Сейчас будет шикарный столик на двоих! – довольно объяснила она.

Вдвоем они взгромоздили доску на барный стул, Варя расстелила белоснежную скатерть и принесла два стула и свечи.

– Ну вот! – торжествующе сказала она. – Будет у тебя сказка!

– Варенька! Ты настоящая фея! Ты волшебница! – воскликнула Наташа, расцеловала фею и устроилась за своим импровизированным столом.

– Когда «он» появится, дай мне знак, о’кей? – кивнула Варя, убегая.

Наташа только теперь смогла рассмотреть убранство ресторана. Гармоничное сочетание роскоши и вкуса нарушало лишь неимоверное количество находящихся здесь людей. Казалось, видя аншлаг в зале, даже огромные окна расширились от удивления. Сумерки стали им тесными, и они спешили примерить вечер, более просторный и темный.

Роберт появился в компании двух мужчин и женщины. Наташа его мгновенно узнала. Он действительно был похож на Мухинского рабочего, только в руке ему бы держать не молот, а пачку портретов любимого президента на 500-долларовых купюрах. Такой герой капиталистического труда. Компания весело переговаривалась, нисколько не смущаясь видом набитого до отказа ресторана. Наташа ощутила, как холодная капелька пота пробирается по ложбинке на пояснице в джинсы... «А если он откажется сесть за мою доску для разделки мяса? Что тогда?» – подумала она.

Варя доброжелательно и смущенно объясняла вновь прибывшим все сначала. В какой-то момент она кинула на Наташу вопросительный взгляд: «он?». Наташа еле заметным кивком ответила: «да!». Она видела, как Варя, продолжая говорить, показала рукой в ее сторону и как Роберт, повернув голову, внимательно посмотрел на нее. Через несколько секунд он, широко улыбаясь, уже шагал к ее столику. Его светлый, должно быть, выгоревший на солнце скульптурный чуб слегка подрагивал. Джинсы и рубашка сидели на отлитой из бронзы фигуре, как в рекламе достижений американского хозяйства.

– Привет! Как дела? – громыхнул он чуть хрипловато, не отклеивая улыбки от лица.

«Свежий вопрос, – сразу успокоилась и повеселела Наташа. Теперь он в ее руках! – Вот бы я сейчас начала подробно рассказывать, как мои дела! Он бы счел меня невоспитанной? А зачем спрашивать?» – побеседовала она сама с собой и с улыбкой ответила:

– Отлично! Чемодан с косметикой остался в отеле, а я здесь!

– Зачем тебе косметика? Ты и так шикарно выглядишь!

– Спасибо. Ты тоже.

– Спасибо. Не стоит. Я Роберт. А ты?

– Наташа.

– Наташа? Русское имя! Ты откуда?

– Из Москвы.

– Я был в Москве в 2001 году последний раз.

– И как впечатление?

– Ну, я, как и любой американец, с детства приучен быть вежливым и обычно следую правилу: «Если не можешь сказать что-нибудь хорошее, лучше не отвечай совсем», – ответил Роберт.

– Мне нравится, что ты так ответил, – произнесла Наташа. – Я уж думала наш диалог из учебника английского языка для первого класса: «How are you? I`m fine, thanks! And you?» – таким и останется.

Роберт посмотрел на Наташу с интересом:

– И что же ваши дети узнают о моей стране из ваших учебников?

– Они не из учебников узнают. Они смотрят американские фильмы со стандартным набором фраз: «эй, приятель», «ты в порядке?», «твою мать», «дерьмо» и прочее, поглощают попкорн, гамбургеры и колу и, уверены, что это и есть Америка.

– Забавно... Мне тоже нравится твой ответ... Знаешь, раньше, когда я был мальчишкой, я часто слышал шутку: «В США принимают душ каждый день и ходят по магазинам раз в неделю, а в Европе делают то же самое, но наоборот». Сегодня так уже не говорят, то, что считалось типично американским, уже не является таковым. После Второй мировой войны американские приметы пошли в Европу – от кукурузных хлопьев с теленовостями на завтрак до вечеринок с барбекю. Абсолютно очевидно, что стиль жизни задают американцы! И то, что еще считается сугубо американским сегодня, едва ли останется таким завтра. Примеров масса! Те же праздники, которые раньше отмечались только в Америке, сейчас празднуются и в других странах. День труда отмечается даже у вас в России, 1 мая, День благодарения – празднуют в Канаде, День Святого Валентина и День матери отмечают уже, кажется, везде, где есть продавцы цветов и компании, выпускающие поздравительные открытки. Кстати, о влюбленных... Почему ты одна, Наташа?

– А почему ты оставил своих друзей? Я видела, что ты пришел не один.

– Вопросом на вопрос? По старой индейской традиции? – засмеялся Роберт. – О’кей, я первый. Это мой компаньон с женой и ее братом. Я с удовольствием от них отдохну, тем более вон та симпатичная официантка с идеальным произношением предложила мне присесть рядом с тобой. Что я и сделал. И пока не пожалел. Так почему ты одна? Где толпа поклонников, которая должна быть у такой симпатичной девушки?

– Это случайно получилось. Мой бойфренд в последний момент не смог полететь. А мне хотелось на лыжах покататься, отдохнуть, у меня был сложный год... Да и праздник все-таки, Новый год... Но, кажется, он поступил правильно! Москву не заминировали...

– Это ты поступила правильно. Если надо избавиться от лишних мыслей, горы – лучшее место, ничего другого в голове не остается! А с этим якобы минированием Аспена, я уверен, все скоро разрешится. У нас лучшая полиция в мире. Да наверняка и мин никаких нет, это блеф какого-нибудь неудачника, не желающего работать. Но они правильно сделали, что эвакуировали людей. Здесь нельзя рисковать!

– Да, я тоже надеюсь, что все скоро разрешится... И рада, что приехала. Я сегодня каталась целый день! Реально выветрила все из головы, только ноги болят, зато после лыжных ботинок любая обувь – тапочки. И здесь так красиво! Я еще не видела таких ослепительных гор и такого синего неба и такого потрясающего сервиса!

– А где ты обычно катаешься? – подозрительно спросил Роберт.

– Я вообще давно не каталась, – объяснила Наташа и улыбнулась собственной хулиганской мысли: «...знал бы он про лыжи „..ремя“ и штаны с начесом и сосульками на попе, в которых я выходила на лыжню в последний раз». – Последний раз отдыхала на Мальдивах, в мае, – ответила она и почувствовала себя рыбаком, закинувшим удочку с наживкой и затаившим у обманной глади пруда.

– А я люблю лыжи и гольф. Только вот на последней игре потянул связку, поэтому сегодня не катался. Зеленые трассы не для меня, а на черные забираться – побоялся за лодыжку, – засмеялся Роберт.

«Не взяла наживку рыба, – подумала Наташа. – Еще раз кинем».

– Ты знаешь, Роберт...

Дружный хор женских голосов, вдруг заговоривших почти во всех точках ресторана, прервал Наташу на полуслове. Она обернулась и увидела на столах несколько десятков ноутбуков, настроенных на один и тот же местный телеканал. Ведущая сообщала последние новости о чрезвычайном происшествии на горнолыжном курорте Аспен. «...Факты того, что город заминирован, пока не подтвердились, но опасность сохраняется, поэтому приказ шерифа об эвакуации людей остается в силе. В городе находятся только полицейские, и они делают все возможное для предотвращения теракта. Личность преступника установлена. Это некий безработный Джон Роуд, афроамериканец, осужденный за убийство жены. Отсидев свой срок и выйдя на свободу, он решил привлечь к себе внимание таким способом. Он утверждает, что не виновен в убийстве жены и требует признать его жертвой, по его высказыванию, „гнилого американского правосудия“...»

– Сумасшедший, на что он рассчитывает? – внимательно дослушав все до конца, произнес Роберт и оптимистично взглянул на Наташу. – Но если бы не он, мы бы с тобой не познакомились, правда? Любое событие позитивно, нужно лишь выбрать правильную точку зрения. Согласна?

– Абсолютно! – согласилась Наташа. – Последний мой отдых на островах подтверждает это. Там тоже не обошлось без событий. Один местный житель застал свою жену с соседом и поджег его дом. А я в это время гуляла по берегу океана и наблюдала это с приличного расстояния. Это было великолепно! Гигантский пылающий факел в ночи, искры, летящие в черное небо, и рядом шум и мощь спящего океана! Две стихии, конкурирующие друг с другом за то, чтобы как можно лучше развлечь меня! Потом приехала полиция, и стало еще лучше! Перекрестные лучи фар, бегущие с фонариками люди, крики – просто шоу! С моей точки зрения дамы, прогуливающейся по берегу, это было исключительно позитивное событие!

Роберт хмыкнул.

– Вот поэтому я живу на берегу океана и отдыхаю только в своей стране. Катаюсь здесь, в Аспене, а солнце и океан у меня всегда возле дома. Чужие острова с их шоу меня не прельщают. Я не хочу зависеть от непрофессиональной работы полиции, плохо говорящих по-английски людей в отелях и ресторанах и вообще от кого бы то ни было... И потом, Америка – особая страна, со своей сложной системой культурных символов, условностей, правил, понятных только здесь.

– Например? – спросила Наташа, в которой тут же проснулся профессиональный интерес, несмотря на усталость и уже приличный голод.

– Ну, например, понятие «друг». Американец вкладывает в это слово совсем иной смысл, нежели европеец. В стране, где люди свободно передвигаются как в географическом, так и в социальном смысле, привычно заводить новые знакомства и приобретать новых друзей. Но «дружба» с соседом и засовывание носа в его дела – разные вещи. Граница между ними – как граница между их газонами, всегда существует. В других культурах нормы вежливости основаны на принципе «быть честным», и американцами они интерпретируются как признак грубости и дурных манер. А тех, наоборот, раздражает легкость, с которой мы вступаем в разговор со случайно встреченными людьми. У американцев же дружелюбие считается добродетелью, которую они высоко ценят и ожидают того же от других. В результате непонимание.

– И ты часто с этим сталкиваешься?

– Не часто. Потому что не часто сталкиваюсь с представителями других культур и стараюсь, по возможности, все вопросы бизнеса решать, не выезжая из страны. Но у меня много друзей, и потом я интересовался этой темой одно время. Америка – синоним свободы. Иммигранты в письмах на родину чаще всего писали фразу: «Здесь мы ни перед кем не снимаем шляпу». У нас было более двухсот лет, чтобы забыть о том, что «можно говорить только тогда, когда вас спрашивают».

– Можно я скажу? – хитро спросила Наташа.

– Можно, – улыбаясь, разрешил американец.

– Я бы не отказалась что-нибудь съесть.

Роберт сделал знак официанту. Молодой человек объяснил, что еду еще можно заказать, хоть и в усеченном ассортименте, но с «выпивкой», увы, большие сложности. Все запасы уже подняли наверх, но отель оказался не готов к нашествию такого количества людей, которым захочется выпить одновременно. Пока Роберт объяснялся с официантом, а тот с виноватым видом оправдывался, пытаясь смягчить ситуацию, к столику из доски для мяса подбежала Варя. Поняв, в чем дело, она любезно проворковала «одну минутку» и вернулась с вазой фруктов и бутылкой шампанского. На недоуменный вопрос Роберта объяснила, что это из забронированного номера, где гость отказался в последний момент прилететь. А готовить фрукты и шампанское к прилету важного гостя – давняя традиция отеля Ritz.

– Я не понял, почему тот молодой человек не мог сделать то же самое? – спросил Наташу американец.

– Потому что русские вкладывают в понятие «друг» несколько иной смысл, – загадочно ответила она.

Этот фантастический Новый год Наташа все-таки встретила...

Выпивший Роберт оказался еще более разговорчивым. Полбутылки французского шампанского сделали из него патриота-маньяка. Он спел оду американскому юмору, уходящему корнями в традиции еврейских рассказчиков, потешавшихся над самими собой. Именно поэтому истории «поглядите, как я влип» с их неизменными «тортом в физиономию» и «банановой шкуркой на полу» неистребимы. Истоки же исконно американского розыгрыша находятся в традициях первопроходцев. Длинный рассказ, излагаемый без тени улыбки наивному приезжему, всегда был любимым развлечением. Поэтому, когда торговец подержанными машинами говорит, что машина «выезжала только по воскресеньям днем и за рулем был балетный танцор», любой американец понимает юмор. Но за пределами США многие его совершенно не понимают, и даже композитору Рэнди Ньюмену пришлось однажды объяснять европейским зрителям, что его песня «Маленькие люди» – не насмешка над низкорослыми, а песня «Красношеие» не является расистской...

Они танцевали. Наташа наслаждалась прикосновением к его упругому бронзовому телу, а он политкорректно держал ее за талию, иногда, словно случайно, опускаясь вниз, к ягодицам, или поднимаясь вверх по спине. Она понимала, что между ними ничего быть не может, пока она, будучи в здравом уме и твердой памяти, трижды громко не повторит: «Возьми меня! Да, я этого хочу!». Она, конечно, этого не сделает, но было так волшебно чувствовать рядом сильное мужское тело и мечтать о любви... Сказка почти сбывалась...

Людей было так много, что порой танцпол казался открытой банкой с иваси, которых не положили, а поставили, включив хорошую музыку. В коридорах отеля толкались локтями миллионеры и лучшие люди Америки, угощая друг друга добытым по блату алкоголем. В первые минуты наступившего года Роберт предложил Наташе «совершить омовение» в бассейне, расположенного рядом с рестораном. От подогреваемого бассейна под открытым небом и от купающихся там людей шел густой пар, колоритно клубящийся на фоне ночного снега. Но она отказалась, опасаясь окончательного сходства с банкой иваси, хоть и очень большой...

Наташа еще несколько раз заводила разговор об острове L, на котором якобы была в мае, пока окончательно не убедилась, что даже сильно нетрезвый Роберт Стивенсон понятия не имеет, о чем идет речь...

29

После бессонной новогодней ночи и волнений у Наташи болела голова. Удивленные окна ресторана Willow greek отеля Ritz, уже смирившиеся с беспокойной толпой в зале, привычно натягивали зябкое голубое утро. Опухшие и помятые «лучшие люди Америки» со следами встречи Нового года на ухоженных лицах почти не отличались от обычных граждан. Ну, разве что количеством бриллиантов и веселым расположением духа. За свои деньги им удалось получить больший эксклюзив, чем они рассчитывали – такой Новый год точно был у них впервые в жизни. «Налитой» Роберт выглядел, пожалуй, даже отдохнувшим. Он наговорил Наташе дружелюбных банальностей, не забыв обязательную фразу: «Если будете когда-нибудь недалеко от Чикаго, заходите нас повидать», которая предполагает, что приглашенный достаточно воспитан, чтобы не воспринять ее буквально, и что едва ли хозяин будет счастлив видеть его без предупреждения в своем доме. Вместо «Чикаго» значилось местечко на берегу океана, где было в избытке солнца, свободы и порядка, названию которого она не придала значения. Они дружески расцеловались, и она постаралась исчезнуть из его поля зрения. С Варей они попрощались как настоящие друзья.

У отеля уже стояли под парами автобусы и улыбающийся представитель шерифа. Он приехал «лично оповестить о благополучном исходе событий, выказать должное уважение лучшим людям Америки и поблагодарить их за понимание и стойкость. За то, что они мужественно сохраняли „наш американский дух“ в такую непростую для них Новогоднюю ночь, пока доблестная полиция штата при помощи специально прибывшего из „центра“ отряда разминировала Аспен. При словах „наш американский дух“ у представителя дрогнул голос, но он смог взять себя в руки. „Таким образом, благодаря общим усилиям опасности больше нет, можно возвращаться к своим делам...“ Кто-то поинтересовался дальнейшей судьбой преступника. „Он сейчас проходит психологическую экспертизу, его здоровью ничего не угрожает“, – любезно пояснил представитель.

В своем номере Наташа первые полчаса просто наслаждалась тишиной и одиночеством. Малюсенькая комнатка, чуть шире стоящей посередине кровати, показалась ей почти дворцом, главным достоинством которого было то, что он пустой. Постепенно тишина начала впускать в себя звуки, или Наташа начала их слышать. Рядом хлопнули дверью, и раздалось мужское покашливанье и женский смех. Где-то внизу заорали дети, а сверху спустили воду в унитазе так громко, будто «шум водопада» входил в цену. Апофеозом звуковой симфонии «Ты не одна во дворце» стал телефонный звонок, окончательно разодравший остатки тишины.

– Хеллоу! С Новым годом, принцесса!

Залихватское «хеллоу» Прибыловского здесь, в Америке, звучало нелепо, как «драсьти» в передаче о русском языке на канале «Культура».

– Вас также, Виталий Аркадьевич, – ответила Наташа.

– Ну, что там у нас? Оговоренные сроки подошли! – напомнил он.

– Да, да, я готова.

– Чудесно, чудесно! Напиши мне все подробненько прямо сейчас. Интернет работает? Не заминировали его? – громко захохотал он. – И, кстати, финансовый отчет тоже. Надеюсь, счета все в порядке? Помнишь, мы договаривались?

– Хорошо. Сейчас все пришлю. А вы о своем обещании помните, Виталий Аркадьевич?

– А я что-то обещал? Неужели жениться! Опять? Вот старый дуралей, – снова громко расхохотался Прибыловский.

Наташа молчала, ожидая, пока старому дуралею надоест изображать шута.

– Я перезвоню после того, как получу подробные отчеты. Тогда и поговорим об обещаниях. Жду, – серьезно сказал Прибыловский и повесил трубку.

Наташа включила ноутбук и села за отчет. Скульптурный Роберт Стивенсон последний раз неотразимо улыбнулся, вздымая пачку 500-долларовых купюр, и исчез невинно и отстраненно. А Джузеппе Лучано долго и пристально смотрел кофейными глазами сквозь строчки письма, пока она писала о том, что это именно он был 14-го мая на острове L вместе с Диной...

Минут через десять после отправки письма от Прибыловского пришел ответ:

«Ресторан Le deux gamins в West Village, адрес 234 W. 4th St., New York, NY 10014, 4 января, 18.00».

Пока Наташа гадала, что бы это могло означать, телефон зазвонил снова.

– Его зовут Алекс де Леруа, – сказал Прибыловский, словно разговор не прерывался.

– Кого? – не поняла Наташа.

– Ваш элитный генофонд, будущая мадам де Леруа, – съязвил он. – Виконт Алекс де Леруа. Или у вас уже другая мечта?

Наташа почувствовала, как у нее пересыхает горло. Еще мгновенье, и в нем поползет изломанная трещина, похожая на молнию.

– Я не думала, что вы... что он... – выдавила она с трудом.

– Что аристократ заинтересуется тобой и что Прибыловский не обманет? – со смехом закончил Наташину мысль догадливый голос в телефоне. – Прибыловский никогда не обманывает женщин, это во-первых, и во-вторых, Алекс пока только видел твои фото и назначил свидание. Место и время я тебе выслал. Все остальное будет зависеть от тебя. Ну, ты же умная девочка, – мурлыкнул он по-кошачьи, как будто словосочетание «умная девочка» было названием корма для кошек.

– А как я его узнаю? – начала приходить в себя Наташа.

– Тебе не надо его узнавать. Придешь в кафе, сиди и жди. Он тебя сам узнает, если захочет, – снова засмеялся он. – А не захочет, погуляешь по Нью-Йорку и вернешься домой.

– Да, но чтобы поехать туда и подготовиться к встрече, мне нужны деньги. Когда я смогу их получить по договору?

– Денег нет. – отрезал Прибыловский. – Начало года, обычные проблемы, сама понимаешь.

Наташа опешила от такого ответа.

– Но это же не честно, Виталий Аркадьевич!

Резкий взрыв хохота, переходящий в хрюканье, раздался в трубке. Наташа даже отняла телефон от уха, чтобы не обрызгаться.

– Земля честных людей – Буркина-Фасо, – хохотал Прибыловский. – Она так переводится! Буркина-Фасо – земля честных людей! Там все ездят на старых велосипедах и все как один честные! За честностью – это тебе туда! – не унимался шутник.

– То есть денег не будет? – перебила его Наташа.

– Кто сказал? – переспросил он, все еще смеясь. – Я такого не говорил! Вот вернешься в Москву, поговорим. Может, тебе и деньги-то не понадобятся, будущая мадам де Леруа!

Наташа молча положила трубку. Слушать этот бред больше не было сил.

Она посидела в Интернете, бесцельно перебирая рекламные ссылки. Потом зачем-то нашла, кто такой виконт: «Виконт (англ. viscount; фр. vicomte, буквально вицеграф) – титул европейского дворянства, средний между бароном и графом. В Великобритании, Франции и других странах Европы, где есть титул виконта, в иерархии титулов он располагается рангом выше барона, но ниже графа. Старший сын графа при жизни отца носит титул виконта...» Интересно, подумала Наташа и вдруг почувствовала, что ей безумно хочется услышать Вику! Вот прямо сейчас, в эту секунду! Она же уже не связана обетом молчания по этому дурацкому договору и может ей позвонить! От этой мысли у нее быстрее забилось сердце. Она так давно не слышала ее голос. Перед разрывом Наташа сказала, что уезжает и что потом все объяснит, чтобы подруга не волновалась. Пока набирался знакомый номер, ей казалось, что сердце толкает по сосудам не кровь, а время, что прошло после их последней встречи. Наташа уже видела, как Вика, склонив чуть набок золотую голову, скажет «даа», немного растягивая звук «а», и пшеничная прядь нехотя сползет с ее плеча. Длинные гудки прошивали немыми стежками туда и обратно пространство между ними. И вдруг:

– Даа... – Викин голос был таким теплым и близким.

– Вик, это я...

– Господи, Наташка! Что с тобой? Ты где?

– Со мной все в порядке. Я в Америке. Сколько пробуду здесь, не знаю. Это будет зависеть от одной встречи 4-го января. Я тебе потом все расскажу... У тебя все нормально?

– Да, хорошо...

– С Новым годом тебя...

– Наташ, прекрати... Я же слышу, ты нервничаешь. Это из-за встречи?

– Немного...

– Скажи мне только суть. С кем встреча и что ты хочешь от нее?

– Встреча с мечтой, Вик... Знакомство. Он меня видел на фото, а я его нет. Хочу, чтобы все получилось...

– У тебя все получится! Главное – не расслабляться, помнишь? Загадка жизни в том, что все настоящее обязательно происходит! Слышишь? Все настоящее – обязательно будет! Я это только недавно поняла... Слушай, а в чем ты пойдешь?

– Не знаю еще. У меня денег осталось долететь до Нью-Йорка и пару раз пообедать в Макдоналдсе, если честно.

– Так. Понятно. Я переведу тебе на карточку, как только банк откроется. У нас же сейчас ночь, дорогая... И возвращайся уже, пожалуйста, я соскучилась...

– Я тоже... Спасибо тебе....

– Пока... И тебя с Новым годом...

Наташа еще долго стояла с пикающим телефоном в руке, словно шкатулкой, хранящей любимый голос, запах, тепло. Запыхавшееся сердце доталкивало последние секунды... «Сердце у меня какое-то двухкомнатное, – подумала она. – Одну комнату занимает Вика, а вторая свободна пока. И, надеюсь, когда там поселится „он“, не будет драки за жилплощадь...»

30

После заминированного Нового года в Аспене, изложенного причесанным Наташиным почерком, на 74-й странице «Дневника В.Ш.» появилась новая запись:

Ура!!! Я в Нью-Йорке! Вчера целый день провела на свидании со своей голубой мечтой детства!

Сейчас позднее утро, я сижу в номере гостиницы, не в силах не выплеснуть на тебя, дневник, свежую порцию впечатлений!

Итак, Нью-Йорк!

Без сомнени, это город – мужчина, скорее даже мальчиквундеркинд, уже почувствовавший свою мужскую силу, но принимающий покровительство сильной, доминирующей женщины, одухотворенной своей безграничной властью, чье имя Америка. Он вздыблен всей своей плотью к ней, и она откровенно любуется его мощью, но, дразня, держит дистанцию. Их любовь будет длиться вечно, ведь в этом ее суть...

Кстати, о любви... Подсчитав предстоящие расходы, я решила отказаться от первоначального плана остановиться в одной из башен Warner Center и вместо роскошного отеля Мандарин поселилась в уютной и домашней Плазе на 64-й стрит и Медисон Авеню. Но отказаться от искушения заглянуть туда на чашечку кофе я все же не смогла. Чашка ритуального кофе в новом городе – это уже традиция. Спасибо Лучано...

Ребенком я любила сидеть на подоконнике, облокотившись на колени руками, и смотреть вниз из окна нашей чуть ли не единственной в городе семиэтажки. Мне казалось, жизнь с такой высоты представляется иначе, более возвышенной, не только геометрически. Зима у нас длилась девять месяцев в году, и у меня даже выработалась привычка, сидя на подоконнике, опускать руки вниз в поисках горячего жара батареи, чтобы согреть мои всегда холодные ладони. И вот спустя десять лет я вспомнила об этом, сидя на подоконнике четырнадцатого этажа самого красивого небоскреба в мире в одном из двух зданий Time Warner Center.

Я смотрела вниз, на приторно желтую площадь Колумба из-за несметного количества такси, толкающихся и образующих разные формы, словно в калейдоскопе. Безжизненные, голые деревья на площади казались уместными и настоящими, а люди игрушечными. Я опустила вниз руки и так же, как в детстве, ощутила тепло на этот раз качественного вмонтированного в подоконник радиатора. Было еще достаточно рано, я была единственным посетителем бара «Каменная роза», приветливость персонала подчеркивала класс заведения. Изредка в бар заглядывали одетые в вечерние костюмы пары, вероятно по ошибке, по соседству находился известный ресторан высокой кухни Персе.

Наблюдая Нью-Йорк в окно, я забыла о времени, несмотря на то, что в этом городе время – главный критерий, точка отсчета и судья. И только, как в детстве, согрев руки, я вспомнила, как оно неумолимо... Надо было еще много успеть!

Потом я шла по Парк Авеню, ловя свое отражение в черных стеклах плывущих стеной небоскребов, и смаковала этот волшебный город. Я подняла взгляд вверх, в поисках неба, ведь именно с него для меня начинается новое знакомство, но неба не обнаружила. Я всматривалась туда, где оно должно находиться, но вместо него нашла скорее искусно вырезанную дыру. И эта дыра была абсолютно прозрачной. Место нахождения неба было неважно, а его существование бессмысленно. Такого я еще не встречала! Единственный город, в котором небо существует лишь в качестве неодушевленного фона для того, что находится внизу... Высота лаконичных небоскребов, сужающихся ввысь, создает впечатление легкости и полета, даже когда стоишь на земле ниже уровня первого этажа. Кажется, этот город может вместить в себя все и всех, никого и ничего не меняя, настолько он незыблем, велик и самодостаточен. Он просто существует, даря одинаковые возможности для каждого отважившегося добраться сюда, несмотря на логическую абсурдность фразы «одинаковая возможность для каждого». Здесь осознаешь, что воображение существует для того, чтобы разочаровывать его обладателя, что жизнь богаче воображения. Город без неба, город-памятник человеческому величию и возможностям, город, в котором нельзя не побывать, а побывав, невозможно забыть...

Устав от пешей прогулки, я взяла такси, и очередной плохо говорящий махит лахим помчал меня по направлению к Ист-Ривер. Ривьер Кафе напоминало хрупкую стеклянную коробочку, расположенную на берегу, сразу под Бруклинским мостом, и казалось не удивительным, что волны, разбиваясь о его стеклянные окна, оставляют их безупречно прозрачными. Огромный металлический тарантул Бруклинского моста безжалостно оплетал своей стальной паутиной доверчивых пешеходов, но его архитектурная жесткость была оправданной, другой в этой географической точке не выжил бы...

Я пила капучино в Ривьер Кафе, трогая губами его пену, плотную и нежную. Вика ее как-то сравнила со вкусом ненавязчивого и легкого поцелуя хорошо выбритого молодого любовника... Уж она-то знает толк и в том, и в другом...

Сегодня вечером у меня встреча с Алексом...

Даже не знаю, волноваться мне или попросту расслабиться. Вика говорит никогда не расслабляться. Она, наверно, права... Пытаюсь представить его себе по имени, но получается плохо. «Алекс де Леруа» – материализуется в какое-то строгое серое пятно, и все... Может, это псевдоним? Или я утратила способность видеть сквозь имя?

В кафе Le deux gamins, место нашей встречи, я заглянула еще вчера, познакомиться с обстановкой... Забавное местечко...С улицы – бордовые натяжные козырьки над высокими белыми окнами, цветы в больших белых кадках, белые ставни. Кажется, из-за угла выедет на велосипеде бодрый французский пенсионер в лиловом шарфе и заиграет аккордеон... Милый островок Франции посреди Нью-Йорка, словно забытый венский стул на пластиковой кухне в стиле хай-тек. Очутившись внутри, пожалела, что под рукой нет чистого листа бумаги и карандаша, чтобы, развалившись на кожаном диване, лениво выводить загадочные знаки судьбы... Черные диваны и столы темного дерева с горящими свечами, зеркала и пустые рамки на стенах, словно кадры кино, которое еще не снято... Круглые часы над столиками – колеса поезда, отъезжающего в будущее... Какое оно, это мое будущее? Сегодня можно считать первым его днем... Первый раз за много дней я встречаюсь с мужчиной, с которым хочу встретиться... Я готова к встрече. Купила платье. Спасибо Вике...

Так какой же он, виконт Алекс де Леруа?

– Простите, вы Наташа?

– Да.

– Добрый вечер. Я Алекс. – Молодой человек в строгом сером костюме и светлой рубашке без галстука, подошедший к столику, говорил по-английски с едва заметным французским акцентом. – Вы позволите, я присяду?

– Конечно. Добрый вечер, Алекс.

Складки его костюма красноречиво отливали ценой материала, но черт лица против света было не рассмотреть. Наташа почувствовала, как на спине появились мурашки то ли от верно угаданного ею «серого пятна», то ли от ответственности момента... Молодой человек протянул небольшой стильный букет. Она не заметила его сразу у него в руке.

– Это вам. Вы очень красивая, Наташа. Ярче и живее, чем на фото, которые мне показывал господин Прибыловский.

– Спасибо.

– Мне сообщили, что вы говорите по-французски. Это так?

– Да, говорю, – подтвердила по-французски Наташа.

– Я бы предпочел этот язык для беседы с красивой женщиной.

– Как вам будет удобно, – улыбнувшись, ответила она. Она не говорила по-французски ни с кем после Жана, трогательного хозяина отеля Шарм на Лазурном берегу, и почувствовала, как теплая волна от мягкого грассирующего «р» пробежала по телу...

Алекс улыбнулся в ответ. Улыбка у него была приятной, но не делала его лицо проще и понятней. Теперь Наташа хорошо видела его в свете толстой свечи на столе и свисающих с потолка круглых ламп. В его лице совсем не было недостатков. Правильный овал, ровный нос, хорошая кожа, чистый открытый лоб, глаза... Какие же у него глаза? Ни одно из привычных для описания этой части лица слов, за исключением «идеальные», не подходило к ним. Но оно ничего не выражало, как ничего не выражали и его глаза. Наташа оставила их неназванными...

– Как вам нравится это место? – спросил Алекс.

– Очень симпатично. Неожиданный островок старой доброй Франции в Нью-Йорке. Вальяжная вялость посреди стремительности. Здесь как-то время по-другому течет, мне кажется...

– Вы верно сказали, Наташа, – отметил Алекс. – «Вялость» – очень точное слово. Так же вяло это французское бистро было внедрено в богемном прошлом West Village – «восточной деревни» Нью-Йорка. Взгляните на посетителей. Их всегда здесь предостаточно.

Наташа уже успела осмотреться, но еще раз окинула взглядом сидящих вокруг людей, старясь сделать это незаметно. У всех у них было что-то общее, какая-то «расхристанность», как говорила ее бабушка.

– Они чем-то похожи, не правда ли? – озвучил ее мысль Алекс.

– Пожалуй, да, похожи...

Алекс снова улыбнулся ответу, и в его глазах обозначилось удовлетворение от ее согласия. И ничего более.

– Здесь обычно диваны заняты постоянными клиентами, претендующими на тонкий вкус и считающими себя богемой, – сказал он. – Они просиживают здесь сутками, потягивая вино, отражаются в зеркалах, позволяющих себе быть небрежными к ним с возрастом, ведь вечность у них в кармане и можно не обращать внимания на знаки круглых часов. Не важно, что они показывают, утро или вечер, здесь всегда одно и то же настроение. Днем, когда света слишком много, бордовые веки на окнах делают из тишины полумрак, когда же наступает сумрак, D.J. прядет один и тот же медленный джаз «сексуальное исцеление», и в течении сонливого вечера время, кажется, действительно останавливается... Я люблю здесь бывать, когда приезжаю в Нью-Йорк.

– Чтобы наблюдать, не смешиваясь с ними, но чувствуя себя здесь своим? – предположила она, мысленно оценив литературную изысканность его речи. Однако высказываться по этому поводу посчитала неуместным.

– Своим я не чувствую себя нигде, кроме своей семьи и своего клуба, где я обычно бываю. Но да, мне интересно наблюдать. Как энтомологу за насекомыми. Но энтомологу ленивому, который не ловит, а просто прогуливается с сачком, любуясь разнообразием природы... Возможно, это непрофессиональный энтомолог...

– Для чего вам тогда сачок? –Наташа старалась придать разговору более живые очертания.

– Чтобы быть идентифицированным другими в качестве такового, – ответил Алекс, и Наташа заметила, что легкая полуулыбка почти перестала сходить с его губ такой же идеальной формы, как и прочие черты лица.

– За кем же вы любите наблюдать?

– За всеми, кто мне интересен. За людьми, образующими некую общность и этим привлекательными, и за одиночками, не вписывающимися ни в какие классификации. Хоть это и более редкое явление. Что вызовет мой интерес – непредсказуемо... Я просто наблюдаю...

– А женщины? Интересуют вас как класс?

– Как класс – скорее нет. Отдельные представительницы, пожалуй, да...

– Какими качествами должна эта отдельная представительница обладать, чтобы заинтересовать вас?

– Стандартные качества я не стал бы перечислять, такие как внешность, фигура, образованность, воспитание, происхождение и прочее. Назову лишь самые, на мой взгляд, важные: женственность и достоинство. И не замечаемая ею, как собственное ее дыхание, способность подчинять себе вещи, людей и обстоятельства... Вот такую женщину я ищу... Кстати, господин Прибыловский обозначил вам цель нашего знакомства, Наташа?

– А у нашего знакомства есть цель? – наивно спросила девушка.

Алекс внимательно посмотрел ей в глаза и произнес, как будто никакого вопроса не задавал:

– Кухня здесь вполне приличная. Она близка классическим французским канонам. Есть даже ароматные escargots – улитки без панциря, и внушительный глаз ребра rib eye, настолько сочный, что слабые нити крови просачиваются через тяжелую белую пластину. Плюс вино. Здесь прекрасное домашнее вино. За него я могу ручаться, ведь эта божественная влага созревала в наших фамильных виноградниках. Я бы даже сказал, для вялого островка Франции посреди стремительности она неприлично хороша... Все это я вам и предлагаю отведать в моей компании, Наташа, за приятной беседой. Вы не возражаете, надеюсь? – Он сделал кому-то знак, и официант тут же принес блюда по существующей, видимо, заранее договоренности...

– Я не пью алкоголь, – запротестовала Наташа.

– Дабы не замутнять сознания и не ослаблять самоконтроль? – улыбнулся Алекс. – Я тоже. Мое вино нельзя назвать алкоголем. Это эликсир жизни. Оно не замутняет восприятие, а подчеркивает вкус момента. Убедитесь в этом сами, Наташа...

После пары бокалов «эликсира жизни» разговор стал мягче и глубже. Наташа перестала нервничать и в неназванном ею до сих пор взгляде Алекса увидела теплоту и интерес. Он весьма деликатно, исподволь расспрашивал о ее жизни и работе, о родителях и родственниках. В качестве бабушки Наташа в подробностях, так легко всплывших в памяти, предъявила Елену Николаевну Смольянинову. Клубничное варенье с прозрачными ягодками «одна к одной», сказочные «Ирис вульгарис» в ее садике, любимый прадедушкой этюд Гречанинова и фамильное столовое серебро с вензелем «С» перекочевали в ее воспоминания так естественно, словно всегда были ими. Об отце она сказала, что не помнит его по причине его ранней смерти, а говоря о дедах-прадедах, поведала чуть ли не всю историю белогвардейского движения и сталинских репрессий, переработанную для беседы с иностранным аристократом.

Слушал Алекс внимательно, иногда с любезной улыбкой уточняя детали. Его выдержанный тон и красивый голос, богатый язык и безупречные манеры делали его необыкновенно приятным собеседником. Даже легкий снобизм и надменность в суждениях были Наташе понятны. Она ведь так стремилась стать такой же, как он, как они... На ее вопрос, готов ли он, как «ленивый энтомолог», охарактеризовать «вид», к которому принадлежит сам, он ответил не сразу, словно она затронула болезненную для него тему, так сузились его зрачки и чуть замедлились движения тонких пальцев. Он скомкал в руках салфетку и произнес отчетливо, словно ответ невидимому оппоненту:

– Аристократизм не укладывается в виды, классы и группы. Социально аристократ всегда одинок. Единственная группа, с которой он себя отождествляет, это его семья. Сознание своего достоинства есть душевная основа аристократизма. И это достоинство не приобретенное, а прирожденное, это достоинство сынов благородных отцов. Русский, кстати, философ Николай Бердяев высказался именно так в своей «Философии неравенства». Наши позиции во многом близки. Безусловно, как энтомолог-любитель я задавался вопросами схожести людей моего круга. Эти черты, на мой взгляд, таковы: стремление к максимальной личной и духовной независимости, гордость, порой выглядящая надменностью, стремление «иметь все самое лучшее», умение противостоять страху, в том числе и страху смерти, честность, вытекающая из презрения ко лжи и зачастую воспринимаемая другими как слабость, верность своим убеждениям и взглядам. В смысле религиозных воззрений аристократы, как правило, не исповедуют протестантство или буддизм. В остальном их религиозность может быть любой, вплоть до личной верности Богу или богам... Состояние аристократа, как правило, является унаследованным, и возраст его соперничает с древностью рода. Представители этого сословия не нуждаются в том, чтобы производить публичные эффекты, демонстрируя его, поэтому стиль их одежды смещен от общепринятых модных тенденций в сторону элегантной классики. Вместе с тем, как только средний класс начинает перенимать отдельные элементы их стиля, они тут же отказываются от них. В смысле образованности аристократия склоняется не быть «слишком» интеллектуальной, но ее представитель всегда хорошо образован в общепринятом понятии, обычно он выпускник частной школы, носящей чье-либо имя. Ланч-клуб в Гарварде и секретное общество в Йеле считаются приемлемыми, однако же студенческие братства – это слишком по-бюргерски. То же касается и групповых видов спорта, игры аристократов – это гольф и теннис. Есть также и отличительная манера речи, так называемая «Ю-речь» (от U – upper class usage), хотя она не является одинаково важной в Америке и в Великобритании, например. Тем не менее, она существует и даже была оформлена в виде кодекса, изданного в Хельсинки в 1954 году профессором Аланом Россом из университета Бирмингема. Некоторые ее черты, такие как многословие, претенциозность, использование «аристократического» жаргона в речи, могут быть отнесены и к манере поведения. Обычное «простите?» как обозначение непонимания предмета разговора заменяется высокомерным «что?», к примеру. Однако претенциозность в речи более характерна для британского и русского высшего класса, нежели для французского. Я мог бы еще продолжительное время перечислять черты моего сословия, однако же есть одна общая схожесть, перевешивающая все прочие и не присущая более никаким другим сословиям. И это не претенциозность речи, не преувеличенные честь и гордость и не пустая напыщенность и надменность. Это многовековая традиция определять пути развития всего человеческого общества. Именно аристократия всегда являлась и является генератором новых идей. Стоит лишь вспомнить тот факт, что все исторические лидеры революционных движений происходили из аристократических или дворянских родов. Аристократия как порождает что-то новое, так и уничтожает это, используя другие сословия в качестве орудия – это очевидный и неоспоримый факт. В этом и заключается основная привилегия аристократии.

Еда была великолепной, вино бесподобным, место чудесным, а собеседник идеальным. Наташа откровенно наслаждалась прелестью момента, почти перестав волноваться, что и как будет завтра. Пламенная речь виконта о неоспоримых плюсах аристократического сословия вызвала в ней противоречивые чувства. Она гордилась, что эта уверенность в своей исторической исключительности, возможно, передастся ее будущим детям, и слегка досадовала, что сама никогда не сможет так естественно гордиться своим происхождением, и немного боялась быть разоблаченной... Ей уже не требовалось следить за тем, чтобы спина была прямой, а движения грациозными, чтобы речь была красивой, а взгляд излучал достоинство, это получалось само собой, но все же...

– Очень интересно то, что вы рассказали, Алекс, – сказала она. – Я так глубоко не вдавалась в изучение поведения своих предков. Хорошее происхождение в нашей стране, наоборот, старались скрыть. Но меня всегда интересовала эта тема, я читала мемуары многих русских аристократов. Сначала запрещенные книги брала у бабушки и читала ночью под одеялом с фонариком, потом легально, когда это стало можно читать... Правда, есть один вопрос, на который я так и не нашла ответа в этих книгах.

– Какой же? – серьезно спросил Алекс.

Наташа сделала еще более серьезное лицо и произнесла с видом ведущего профессора научной конференции, мечтающего о пиве, потому как по излагаемому вопросу ему уже как двадцать лет все понятно.

– Как соотносится аристократизм с его понятиями о чести и достоинстве с сексуальностью?

Алекс замер на какую-то долю секунды. Отблеск пламени толстой свечи в его глазах сделал несколько удивленных «па» с искоркой, родившейся внутри зрачка, которые означали что-то вроде русского «ух ты!».

«Его глаза статичны, как на портретах его древних предков! И оживают лишь по особому случаю... – наконец сформулировала Наташа. – Мой вопрос, видимо, тот самый случай...»

– Аристократа отличает утонченность во всем, в том числе и в сексе, – проговорил Алекс, блестя ожившими глазами. – В личной жизни аристократ достаточно аморален, что сближает его с представителями низших классов. Кроме того, он обычно практикует формы сексуальной жизни, которые низшими сословиями воспринимаются как «отклонение от нормы», но не будем забывать, что всё то, что исходит от аристократии, рано или поздно становится нормой для всех остальных... А вы знаете, Наташа, – вдруг сказал Алекс, – я не встречал женщин, даже в своем кругу, которые могли бы без жеманства, зажима или намека на развращенную опытность говорить о сексе...

– А вы часто говорите о сексе с разными женщинами? – парировала Наташа.

Алекс улыбнулся.

– Поймали меня в ловушку. Признаюсь... Нет, не часто, это всего лишь еще один способ распознавания «своих». Мы предпочитаем общество «своих», и их надо уметь распознавать.

– Как же вы это делаете?

– Внутри первого сословия все, как правило, знают друг друга. Если же встречается незнакомец, могут возникнуть сложности. Стандартные критерии, такие как происхождение, образование, состояние, престижное место проживания, членство в закрытых клубах, манера речи не всегда являются признаками аристократизма. Здесь, в США, например, им не придается столько значения, как в Великобритании или России. Отличие настоящего аристократа в том, что он «определяет» себя сам. Ему все равно, что о нем думают другие, он знает, кто он и чего он стоит. Восприятие этого факта средним классом сводится к мысли, что любой человек может стать аристократом, лишь научившись вести себя подобным образом, словно достаточно выучить устав бойскаутов и надеть короткие штанишки. У этого начинания есть даже основатель, некий Баден-Пауэлл. Он, сам будучи аристократом, пытался научить аристократизму отпрысков среднего класса посредством модернизированного кодекса чести. Утверждали даже, что он в этом добился успехов...

– Вы считаете, аристократизму научиться невозможно? – спросила Наташа, немного задетая высказыванием Алекса.

– Ну отчего же. Теоретически научиться можно всему... Однако же истинный аристократ – это человек, который знает, как играть на волынке, но не играет на ней... Давайте выпьем за вас, Наташа!, – вдруг произнес Алекс. – За вашу красоту, достоинство, ум, такт, необыкновенную женственность... Я очарован вами... Слово аристократа! – добавил он, и в его зрачках снова заискрился живой танец.

31

После нескольких вместе проведенных в Нью-Йорке дней Алекс пригласил Наташу погостить в его замке в Нормандии. Вот, значит, кому было адресовано ее письмо о Нормандских прогулках, подумала она в тот момент. Она понимала истинную причину такого скоропалительного приглашения – Алекс предпочитал проверять случайные совпадения, обеспечивая возможность энтомологического изучения поведения новой особи в естественных условиях. Он держался любезно и с дистанцией, которую она не спешила сокращать. Со стороны их отношения выглядели знакомством отпрысков двух древних родов, решивших срастить свои старинные древа. Подчиняясь воле родителей и сознавая возложенную на них благородную миссию, отпрыски послушно общались друг с другом, удивлялись тому, что не были противны друг другу, наоборот, взаимная симпатия все укреплялась.

Они много говорили о литературе, психологии, глобальных мировых проблемах, месте аристократии в современном мире. Наташина способность поддержать любую тему импонировала виконту, и он словно экзаменовал ее на эрудицию, словарный запас и образованность. Как-то речь зашла об отношениях официальной и неофициальной аристократии, и Алекс заметил, что «понятие „аристократ“ в сегодняшнем мире давно уже применяется не только к титулованным особам, получившим свой титул по наследству, хотя принцип наследственности и принадлежности к сословию всегда был и останется абсолютом». Наташа продолжила его мысль: «Вопрос лишь в том, какие официальные размеры примет влияние аристократии в мире и последует ли неофициальная аристократия в республиках примеру своих коллег в Великобритании, упразднивших собственное право занимать места в парламенте по наследному принципу, уступив их назначаемым „пожизненным пэрам“. Взгляд Алекса выразил гордость сельской учительницы блестящим ответом ученика перед комиссией из города, после чего беседы на глобальные темы стали сходить на нет. Наташа почувствовала себя сдавшей последний экзамен и только тогда заметила, что она снова во Франции...

В цветущей, вечно зеленой, благоуханной Нормандии стояла теплая, задумчивая зима. Поля цвета повзрослевшей травы, расстилавшиеся под копытами их лошадей во время прогулок верхом, осторожно дышали на озябшее утреннее небо. Такое же озябшее, как Наташины ладони, державшие поводья. Искусство верховой езды она освоила довольно легко, они с Алексом подолгу проводили в седле, исследуя окрестности замка. Он учил ее чувствовать лошадь и игре в гольф, теннисным подачам и старинному танцу. От нее уже не могло скрыться, что его глаза оживали все чаще. От того, что и как она говорила, как грациозно двигалась, осваивая новые для нее занятия, и от того, с каким естественным достоинством держала себя...

Старинному замку, расположенному посреди великолепного парка, Наташа почти не удивилась. Казалось, она видела все это уже десятки раз и даже была, мысленно или в мечтах. Ее обнаженных колен уже касалась прохлада фамильных скатертей с вышитыми гербами по углам, а пальцы держали белоснежные тончайшие салфетки с вензелем инициалов. Салфеткам было больше ста лет, хлопок почти прозрачен, но выглядели они лучше новых – вот она, стабильность, передающаяся из поколения в поколение даже в виде текстиля. За занавесками тяжелого шелка идеально ровный газон с головой-клумбой расставил руки дорожек из сероватого камня. У дома остывал от поездки черный Bugatti, но могла бы быть и карета, запряженная лоснящейся лошадью. Время здесь умело замирать, как сонливыми вечерами в кафе Le deux gamins под звуки ленивого джаза «сексуальное исцеление». Не потому ли Алексу нравилось бывать там? Время замирало, примеряя маски столетий... Строгий костюм запросто превращался в расшитый камзол, в наряд для верховой езды или для гольфа и снова в костюм, показывающий при каждом повороте руля Bugatti манжеты ЕГО белоснежной накрахмаленной сорочки со скромными запонками. Он был безупречен в седле, великолепен за рулем, идеален на поле для гольфа, изящен в танце, блестящ в беседе. Она старалась не отставать... Она понимала, что он – воплощенная сбывающаяся мечта. Понимала...

На подкладке тяжелых штор лучик солнца робко перебирал шелковые нити. Он не войдет, не будучи представленным. Здесь не принято нарушать этикет. Утро. Батлер будит. Ах, уже десять! С бакенбардами или без, она не заметила, но точно на подносе у него серебряный чайник с горячим шоколадом и нежнейшими круассанами.

– Доброе утро, мадемуазель Натали! Как спалось? Виконт ждет вас внизу.

Завтрак на террасе с белыми колоннами, снова белоснежные скатерти с фамильным гербом, идеально выглаженное нормандское небо, его глаза напротив, в которых достаток, спокойствие, удовлетворение.

«Хочешь, я покажу тебе дом?» – «Хочу...»

В подвале от бесчисленных винных бочек пахнет сыростью и вечностью. Это лучшее вино в Нормандии и одно из лучших в мире. «Да, это наши виноградники, пра-прапра-дед моего управляющего Жерара служил еще моему пра-пра-пра-деду...» «Мы будем делать сидр и подбирать к нему один из видов камамбера на ланч. Нет, все же бри...»

Первый этаж почти без света и словно спит, запыленные канделябры из горного хрусталя от Henry Dasson не любят шума и света, они дорожат своей благородной пылью. Бессмысленная коллекция фарфора была доставлена из шато Des tuileries. Изящные стекляшки 20-х годов прошлого столетия от Lalique Brandt Gales смотрятся веселей. Надоевшие гобелены на стенах воспроизводят что-то библейское. Да, да, поднадоело это все. Но, что поделаешь... бесценная история, уважение к традициям и заслугам предков... Алекс похож на своего пра-пра-пра. Такие же, как у него, глаза на портрете кисти Jean-Martial Fredou, написанном в Версале в 1760 году, мрачном и огромном, внимательно просматривают пролеты потемневшей, отделанной бронзой винтовой лестницы... Мистика...

«Слышишь? Лошади в нашей конюшне уже подают голос, заждались прекрасную наездницу...» Улыбка. Удовлетворение в таких же глазах, что и на портрете, только живых. «Поедем сегодня, Наташа?»... «Нашей» конюшни? Он не оговорился?..»

Последняя ночь в замке. Алекс едва коснулся прохладной Наташиной руки в поцелуе. «Спокойной ночи, дорогая...»

Наташа долго не могла заснуть. Так же, как в прошлую ночь. Но вчера усталость после длительной прогулки верхом дала о себе знать, и она уснула, а сегодня никак не получалось. Ей слышались звуки – скрипы, шаги, вздохи, тени от вещей и сами вещи принимались показывать перформансы и инсталляции, лепя из тусклого света и подручных материалов знакомые лица и события. Она уже сама не разбирала, этот сумбур в ее голове – ее собственный, или он ей снится, но пошевелиться не могла, лишь лежала, глядя в складки огромного балдахина над кроватью «широко закрытыми» глазами.

Звонок в дверь ей послышался довольно явственно. Он становился все настойчивей. Она бросилась открывать, на ходу задавая себе один и тот же вопрос: «Зачем я так спешу?» «Зачем?» – сейчас был основным вопросом, отличающим цельного человека от интеллектуально непривередливого и потому не страдающего такого рода любопытством. Не находя на него ответа, она бежала на звук звонка. Полы ее распахнувшегося халата развивались по длинному темному коридору, как два шелковых крыла. Сквозь кружевные дыры она чувствовала гладкую кожу своего обнаженного тела. Холодно. Чем ближе к двери, тем больше она ускорялась, не понимая, что же подгоняет ее... Возможно, то же, что всех и всегда? Страх? Коридор бесконечно длинный, но почему-то знакомый. Предчувствие, что тот, кто должен быть за дверью, вот-вот появится сзади и схватит ее за хвост, медленно и холодно сковывало страхом движения. Почему-то мысль о наличие хвоста ее ничуть не удивляла. Предчувствие обретало невидимую, но ощутимую форму, и уже дикий ужас пронизывал тело. Она чувствовала, что потеря халата для нее в данном случае грозит чудовищно постыдным ощущением. Но никто же не видит... Чего она так боится? Неожиданно желанная цель оказалась достигнута. Она уперлась руками в дверь и замерла в ожидании. Она здесь уже была. Этот запах старой кожи, эта шершавость под пальцами, этот тусклый свет... Дежавю... Надо заглянуть в дверной глазок... но что это под ногами? Она чуть не споткнулась! Наклонившись, нащупала привычным жестом какой-то твердый предмет. Что это? В коридоре слишком слабое освещение. Она поднесла к лицу, пытаясь увидеть и определить на ощупь. Напоминает театральную маску. Да, точно. Это она. Такие предлагают прохожим уличные итальянские зазывалы во время Венецианского карнавала. Маска на золотистой ручке, застывшая в широкой добродушной улыбке. Она сжала ее в руке и попыталась приложить к своему, возможно, искаженному ужасом лицу. Все-таки хорошо, что никто не видит. Ее даже сейчас волновало, как она выглядит со стороны. Она физически ощутила – в районе переносицы коротковата, но ясно поняла, что неизбежно должна ее натянуть. Она прислонила лицо в маске к маленькому стеклянному дверному отверстию, приладив маску так, чтобы сквозь нее можно было что-то разглядеть. Вглядевшись в темноту лестничной площадки, она увидела знакомые очертания – женщина в точно таком же шелковом халате, кажется, любуется собой в старинное зеркало. Или смотрит с той стороны сквозь дверной глазок? Знакомый хрупкий силуэт, стройные ноги, но что это? У нее мужская голова. Мужской профиль. Лицо Алекса? Роберта? Джузеппе? Она попыталась стащить с себя ужасную золотую гримасу, чтобы разглядеть в подробностях и понять. Но женщина по ту сторону двери стала делать то же самое. Ее отражение повторяло все ее движения... От ужаса она почувствовала, что падает и тонет в какой-то цветной куче мусора. Миллионы масок, злых, смеющихся, испуганных, жалких, грозных. Постепенно маски начали обретать тела, уже можно было различить какие-то элементы одежды. Они царапали и цеплялись, пытаясь поглотить ее, сломать ее сопротивление и желание вырваться. Она физически ощущала, что им это нравится. Это была тяжелая, изматывающая, липкая борьба с тенями, в процессе которой она постепенно начала улавливать, что они являются частью ее и, как любой другой орган, управляемы, но не рассудком, а исключительно ее страхом! Она прорвалась сквозь это сборище невидимых монстров и оказалась перед своим родительским домом в Хабаровске. Окно ее комнаты было открыто. Сердце забилось часто и беспомощно. Она быстро впрыгнула на карниз. Надо перевести дыхание и бежать, бежать, бежать от нее... Снова страх. Она всегда боялась высоты... Надо передвигаться медленно, стараясь не смотреть вниз... Дойти бы до второго окна, но стена, кажется, длится бесконечно... Она попыталась вернуться, чувствуя на руках следы свежего цемента, и увидела, что ее окно уже заложено кирпичом. Ногти впились в подоконник, но кирпич рассыпался и рушился под пальцами, и она с грохотом снова начала падать. Падать долго, с замиранием сердца погружаясь в какое-то затяжное безвременье, но не вниз, а вверх, словно всплывая с нижней ступени одной реальности на ступеньку повыше... Сердце последний раз зашлось от падения, и она поняла, что проснулась...

Вид знакомых складок балдахина над кроватью вернул реальность... Наташа понимала, что все это ей приснилось, но не понимала, кто она, где и как выглядит на самом деле... Это непонимание было таким привычным за последний год, – бесконечная смена отелей, городов, стран, постелей. И главное – подушек, с ними трудней всего договориться о спокойной ночи, у каждой подушки своя аура и свой характер... Первой ее реакцией на действительность стало безумное желание увидеть свое отражение. Во сне ей этого так и не удалось, и она уже не помнила, как выглядит на самом деле, казалось, липкая чужая маска все еще на ее лице... Она встала с кровати и подошла к ночному окну... Его черная гладь отразила высокую стройную девушку с темными, распущенными по плечам волосами. Сквозь черноту ночи ее волосы казались прозрачными... Она и не догадывалась раньше, что ночами окна играют в зеркала, а во сне – и двери тоже...

Стоя у окна, она подумала, что ночные кошмары последнее время преследуют ее все чаще. Всё это время она боялась прислушаться к голосу своей души и руководствовалась холодным рассудком ... Людские страхи... Они пытаются управлять миром, и вполне успешно. Разгадай, чего боится человек, и получишь ключик к его душе. Она читала об этом в Дневнике, но осознала только теперь. Вика, как и большинство женщин, больше смерти боялась старости. Андрей – предсказуемости, бедности, но мужчина, пытающийся казаться непредсказуемым, так предсказуем... Роберт одержим манией исключительности, тоже распространенный диагноз людей его круга. Джузеппе не выносил одиночества... А впрочем, что может быть банальней, чем страх оказаться одинокой посредственностью? И потратить целую жизнь на его опровержение? Алекс боится показаться глупым и менее аристократичным, чем он есть, а между тем выставлять свой ум на показ еще вульгарнее демонстрации богатства... Впрочем, именно этим она сейчас и занимается. Стоит вспомнить страх показаться вульгарной. И так до бесконечности... И все же есть одно верное лекарство от страха! Сформулировать и признать свой страх, а после принять и полюбить себя такой, какая есть. Научиться жить с ним в союзе, а не в борьбе. Но к этому, казалось бы, простому решению такой тяжелый путь...

Наташа стояла у великолепного сводчатого окна старинного замка посреди сказочной ночной Нормандии, в двух шагах от мечты всей своей жизни, и крутила в голове нелепый вопрос: «Так чего же боюсь я на самом деле»?

Ответ не решался быть облеченным в слова. Здесь не принято нарушать этикет.

32

Цветные блики ночного московского проспекта размазывал по стеклу еще теплый осенний ливень. Из двух сходящихся линий огней он сооружал то новогоднюю елку, то волнорез, заливаемый штормом, то взлетную полосу в огромном стеклянном сосуде . Наташа стояла у окна, любуясь ливнем, вплетающим ее отражение с распущенными волосами в свои фантазии. Последний раз она так же стояла у окна в доме Алекса, в ночь, когда ей приснился тот ужасный сон, и это было в январе, то есть уже более полугода назад.

За это время они с Алексом много переписывались и несколько раз встречались. Наташа даже была представлена его требовательной родне и произвела на нее, по его словам, благоприятное впечатление. Родня устала переживать за своего отпрыска в его поисках идеальной жены и была довольна тем, что он наконец нашел, что искал. В честь нее даже был дан обед, на котором присутствовали родственники близкого круга.

За местной травкой с оливковым маслом, козьим сыром и еще чем-то очень вкусным разговор касался погоды и общечеловеческих вопросов. Следом шли карпаччо из тунца с трюфелями и деревенские бобы с мидиями, тушенные в морской воде, во время которых ей начали слегка улыбаться и делать принятые в обществе комплименты. После морского гребешка в трех стилях – гриля, запеченного в травах, на ананасовой подстилке и в соусе из сидра, к беседе добавилась некоторая семейная душевность, усилившаяся на главном блюде – рыбе Sole на гриле. И, наконец, после вкуснейшего, неизвестно из чего вылепленного десерта Наташа почувствовала общее и глобальное потепление обстановки. Пару дней спустя двоюродный дядя де Леруа высказался в том смысле, что девочка из русского обедневшего дворянского рода не самый плохой вариант. Правда, в то время, когда Генрих Наваррский уже мечтал о Европе без границ, Иван Грозный еще охотился с деревянными стрелами, а когда в Лондоне открыли метро, в России отменили крепостное право, однако же, несмотря на все это, русская аристократия всегда имела авторитет и вес в обществе. С ним согласились внучатый племянник и обе тети. «Девочка правильная, „из наших“», в конце концов резюмировал мнение родственников папа де Леруа. Мама де Леруа, похоже, приберегла свое мнение до лучших времен, но Наташу это не слишком волновало. Алекс был настроен вполне серьезно, и предложение руки и сердца вот-вот должно было последовать. Он уже неоднократно и недвусмысленно намекал на это. Она была рада. Это был заслуженный итог, награда, цель, мечта. Хотя, может ли мечта быть залуженной? Не важно, как это назвать, она к этому так долго шла, и она это получит по праву! Единственное, что чуть-чуть омрачало ее надвигающуюся заслуженную радость, – непонятная тяжесть на самом донышке души, словно упавшие в колодец ключи от счастья, которые уже никогда не откроют своих дверей... «Иллюзия мечты», – подсказывало ей послушное филологическое сознание, но она никогда не слушала ничьих подсказок и сейчас отметала от себя неправильные мысли. Их вовсе не должно быть в голове будущей мадам де Леруа рядом с идеальным Алексом.

...Почти сразу после возвращения из Нормандии Наташа рассталась с Журовым. Это было легко. Проблемы с женой и жизнь на два дома его и самого давно напрягали. Она сняла квартиру с огромной розовой кроватью посреди спальни, таким же креслом в углу, персиковыми обоями и нежно-фиалковыми шторами. Чем эта цветочная спальня понравилась ей, схожестью с ухоженной клумбой Елены Николаевны и розовой мечтой или напоминанием, что в детстве собственной комнаты у нее не было, Наташа не стала разбираться. Ей понравилось, Вика с одобрительной улыбкой сказала «гламурненько», и вопрос был решен. Наташа сообщила Вике об Алексе и о своем задании по поиску четверых мужчин только самое основное, не вдаваясь в подробности. Зачем? Одно – закончилось, второе – только намечалось, и рассказывать еще было не о чем... Больше всего из услышанного Вику возмутил тот факт, что денег от Виталия Аркадьевича Наташа так и не получила. Она заставляла Наташу периодически ему звонить, считая, что «так это оставлять нельзя». Наташа звонила и писала, но на письма ответа не было, а в телефоне неизменно отвечали «телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Вика возмущалась: «Когда ему надо было, он был в зоне, козел, а теперь он, видите ли, вне», но Наташа уже смирилась с мыслью, что денег не будет. В конце концов, знакомство с Алексом стоило несоизмеримо больше сорока ее зарплат прошлого года.

Резкий взрыв ливня разметал расплывшиеся огни в аквариуме ночного окна, от удара тысяч струй стекло задрожало, и Наташа вздрогнула вместе с ним. «Вот не повезло тому, кто сейчас на улице, – подумала она. – А кто может быть на улице в 4 часа утра? Все спят... Почему же мне опять не спится? Вроде не снилось ничего такого... Какое сегодня число? – вдруг вспомнила она. – 10-е? Нет, уже 11-е... 11-е сентября. Ее день рождения.... Двадцать четвертое... Как она могла забыть? Не заметила, как пролетело время.... Двадцать четыре.... Считается, человек полностью обновляется каждые 12 лет. Двадцать четыре – два раза по двенадцать. Значит, впереди очередное обновление? Все правильно». В этом году для нее начнется совершенно новая жизнь... И она будет обязательно счастливой! Ведь сбывается ее самая заветная мечта... Она снова забралась под свое пухлое розовое одеяло и, прижав к себе замерзшие коленки, заснула...

Телефон гремел, казалось, прямо в среднем ухе. Сквозь сон Наташа решила, что еще звенят от дождя стекла, но звон постепенно оформился в мелодию. Она открыла один глаз и ответила:

– Але.

– Happy birthday to you! Happy birthday to you! Happy birthday to you, Nina, Happy birthday to you... – старательно допел песню до конца ужасно знакомый голос с итальянским акцентом в сопровождении нестройного хора на заднем плане. Наташа проснулась окончательно.

– Соня? Это ты?

– Нет, это не я! – засмеялись в трубке. – Мы тут все вместе! Все девчонки, и Фиба, и Гоци, мы все тебя поздравляем!

– Ой, как приятно! Спасибо! – ответила Наташа, мучительно вспоминая, когда это она успела сообщить всей итальянской кофейне дату своего рождения. А, ну конечно, она же заполняла анкету при поступлении на работу.

– Как твои дела? В Венецию не собираешься? – спросила Соня.

– С удовольствием бы, – ответила Наташа. – Я вас часто вспоминаю, но пока не планирую. У вас как дела? Ваш кофе все так же лучше всех? Как там шеф? Попрежнему наведывается по воскресеньям?

В трубке стало тихо. Наташа, решив, что что-то со связью, повторила, – Соня! Ты слышишь меня?

– Шеф не наведывается, Нина. Его больше нет.

Теперь замолчала Наташа.

– Как нет?

– Он был найден мертвым в своем доме. Полгода назад.

– Что с ним? – все еще не осознавая услышанного, спросила Наташа.

– Не знаю. Его нашли надетым на рог буйвола в его доме. Все газеты писали об этом...

– Какой кошмар, – тихо произнесла Наташа.

– Я не хотела тебе говорить, сегодня тем более, извини. Не ожидала, что ты спросишь. Вот Гоци передает тебе привет и говорит, что ты самая замечательная девушка из всех, кто работал в нашей кофейне!

– Спасибо...

Наташа просидела с ноющим в такт сердцу телефоном в руке до следующего звонка. Она даже не взглянула, кто звонит.

– Да...

– Нет, ну все у нее не слава богу! Надо же родиться 11 сентября! У людей траур, у нее праздник! – бодро выдала Вика.

– У каких людей траур? – испугавшись, откуда Вика уже все знает, переспросила она.

– У американских! Или у тебя тоже?

– У меня тоже, – ответила Наташа.

– Что случилось, дорогая? Двадцать четыре – это, конечно глубокая старость, но еще не повод для траура!

– Лучано убили.

– И ты думаешь, это из-за тебя? – вслух произнесла Наташины мысли Вика.

– Надеюсь, мои мысли умеешь читать только ты... – ответила Наташа.

– Просто ты не повзрослеешь никак, Наташка, и слишком громко думаешь... – ласково проговорила Вика.

– Давай встретимся сегодня вечером, посидим где-нибудь. Сможешь?

– Что за вопрос, Наташ! Конечно!

– Я позвоню тебе...

Надо было сделать себе кофе и привести в порядок свои мысли и настроение. Свежесваренному волшебному эликсиру это всегда удавалось. После знакомства с Лучано она относилась к этому напитку совсем иначе. Божественный аромат хорошего кофе из итальянских запасов наполнил кухню. Очередной звонок телефона прозвучал, как саундтрек к клипу, в котором красивая молодая женщина в шелковом халате смакует свой утренний кофе.... Это был Алекс.

– Доброе утро, дорогая! – Его приятный баритон, изящно произносивший французские гласные, обволакивал не хуже кофейного аромата.

– Здравствуй, милый!

– У тебя сегодня день рождения, и я хотел поздравить тебя.

– Спасибо. Ты очень мил.

– Это не все. Я приготовил тебе подарок.

– О-ля-ля! – сдержанно воскликнула Наташа, тут же подумав, что русское «неужели» все-таки не является аналогом этого непереводимого выражения французской радости.

– Да, это так, – серьезно подтвердил Алекс. – В ближайшее время мы увидимся, и я преподнесу его тебе. Надеюсь, я не ошибся с размером твоего пальчика. Кроме того, тебя ждет серьезный разговор о нашем будущем. Ты готова?

– О! Милый... Я так тронута! – проговорила Наташа. – Ты так внимателен.

– Я всего лишь стараюсь соответствовать тебе, твоей красоте, твоей женственности, твоему очарованию, не более того, – любезно ответил Алекс.

– Спасибо, милый...

– Когда тебе удобней будет приехать, дорогая? В ближайшие дни или на следующей неделе?

– Скорей всего, на следующей. Точнее скажу чуть позже.

– Хорошо, я жду от тебя удобное число приезда и тебя, конечно! Я люблю тебя, – закончил разговор Алекс.

– Я тебя тоже, – ответила Наташа, подумав, что она никогда не привыкнет говорить «я люблю тебя» вместо «пока»....

Она допила свой кофе с мыслями об Алексе, а потом снова о Лучано и с грустью посмотрела на оставшуюся в чашке кофейную гущу. Как-то ведь гадают по ней... Она всмотрелась внимательней. На тонкой стенке явственно читалась буква «В». Кофейные разводы образовывали два четких кружка друг над другом со спинкой. Именно «В»! Вот только русская «В» или латинская? На «В» у меня только Вика, – подумала Наташа, – и Виталий Аркадьевич еще, этот «козел вне зоны», как она его окрестила. Кстати... А вдруг? Наташа снова взяла телефон и нашла номер Прибыловского.

– Хеллоу! Ааа! Мадам де Леруа!

Услышав забытое приветствие, она не поверила своим ушам и даже обрадовалась.

– Виталий Аркадьевич!? Это вы?!

– А кто еще может быть в моем телефоне? – засмеялся он. – Вот люблю я сообразительных девчушек!

– Я думала вы на Марсе... – все еще удивляясь, произнесла Наташа.

– Я почти там и был. Что ты хочешь, куколка моя, от старого космонавта?

– Джузеппе Лучано – ваших рук дело? – без всякой дипломатичности спросила Наташа и тут же пожалела об этом.

– Лучано? А что с ним? – уже зацепился Прибыловский.

– Заболел... – постаралась исправиться она.

– Да? И серьезно? Ай-яй-яй... Я не знал, не знал... Ну, пусть выздоравливает! Увидишь, привет передавай, – засмеялся Виталий Аркадьевич.

– В ближайшее время вряд ли, а потом – обязательно! – ответила Наташа.

– Вот воспитанная ты девица, Ситникова! Хочешь же про деньги спросить, а все мнешься чего-то. Ты думаешь, сволочь Прибыловский зажал твои честно заработанные копейки? Или считает, что тебе с его другом Алексом и так нереально повезло, и не отдает поэтому? А? Вот все вы, девушки, злые и неласковые становитесь, когда касса закрыта! А Прибыловский еще ни одну не обманул...

Наташа почувствовала знакомое подташнивание от этого жизнерадостного голоса и уже пожалела, что набрала его номер, что вообще не удалила его из телефона.

– Через час-полтора сможешь подъехать ко мне? Это район Земляного вала. – вдруг произнес он четко и по-деловому, – получишь свои кровные бумажка к бумажке.

– Наличными? Почему не на счет? – удивилась Наташа.

– Со счетом вопросов больше. И потом, мне так удобней. Я сегодня улетаю. Если интересно, приезжай, забирай сейчас.

– Хорошо. Договорились, – ответила Наташа.

– Ну и о’кей. Записывай адрес: Басманный тупик, 11. Это на пересечении со Старой Басманной. Старинное местечко, рядом великолепный сквер имени очередного революционного еврея. Ты его все равно не знаешь. Ну, в общем, жду вас в гости, мадам де Леруа! Честно скажу, соскучился по тебе... – гостеприимно ворковал Прибыловский, но Наташа уже почти не слушала его.

Она тут же перезвонила Вике и объяснила ситуацию. «Я поеду с тобой, – сразу сказала Вика. – И пусть этот козел вне зоны только попробует зажать хоть бумажку, сама все пересчитаю!» Наташа улыбнулась этой Викиной решительности. Как же здорово, что она есть – вот такая отчаянная, такая красивая, такая любимая...

Что-то она хотела взять с собой... А, да, дневник. Сон, приснившийся ей в замке Алекса, никак не шел из головы, она собиралась дать его прочесть Вике в точных подробностях, как записала после той ночи.

Наташа бросила дневник в сумочку Louis Vuitton, ту, что купила на Елисейских полях, и вышла из квартиры...

33

«Совпадения все-таки необъяснимая вещь... – подумал Виталий Аркадьевич, поговорив с Наташей. – Только сегодня вспомнил о Ситниковой, как она там, красавица, и вот она звонит... Ну что это такое? А я тебе скажу, что это такое, – раздраженно ответил он самому себе. – Это невыполнение обязательств! Срыв задания! Безответственность! Непрофессионализм! Марк же ясно тогда сказал: „Девушки, которая будет выполнять это поручение, в конце должно не стать! И я знать не хочу, как ты это сделаешь...“ А Виталик, сентиментальный идиот, тянет время, скрывается, как школьник, играет в недоступный телефон. И чего ты этим добился, старый дурак? Того, что девушка звонит сама и интересуется: „Джузеппе Лучано – ваших рук дело?“ Что ты ее жалеешь? Она сознательно согласилась на серьезную сделку. Она должна была понимать, на какой риск идет, связываясь с такими поручениями! Опять ты пытаешься себя оправдать, старый клоун...»

Виталий Аркадьевич устал от диалога с собой. Невыполненный последний пункт их с Марком уговора давно мучил его. Он поднес телефон ближе к глазам, лень было вставать за очками, и нашел номер, по которому не звонил уже довольно давно... Номер не отвечал. Он сделал несколько повторных попыток, но результат был тот же. Длинные гудки...

Прибыловский возмущенно поднялся с кресла, нервно походил по комнате. «Офигел он там, что ли! Это я еще его искать должен! Кто кому платит, я не понял! Совсем распустились, уроды!»

Он снова рухнул в кресло, резко закинув ногу на ногу. Полы бархатного халата распахнулись. Взгляд задержался на шраме от укуса змеи на правой ноге. И как-то вдруг все стало на свои места... «Марк своих решений никогда не меняет и редко ошибается. Слава богу, мы знакомы достаточно, чтобы убедиться в этом... И он прав. По-другому просто нельзя! Когда ее не станет, все нормализуется...» От этой мысли, от ее твердости и бесповоротности, словно холодный поток воздуха вошел в комнату, Виталий Аркадьевич даже запахнул халат. Здравый рассудок и хладнокровие наконец-то вернулись к нему.

Звонок телефона застал его уже в решительном настрое, без ненужных сомнений и сантиментов.

– Звонил, Аркадич? – виноватый голос в трубке пытался быть услужливым.

– Звонил, звонил! Почему я должен тебя вызванивать, Виктор? А ты, блин, трубку не берешь, как барышня! Тебе телефон зачем, профи ты гребаный? Чего молчишь? Зачем, я тебя спрашиваю, тебе телефон? – Виталий Аркадьевич был взбешен.

– Ну, все, все, не ругайся, Аркадич! Ну, виноват! Не слышал, заснул я...

– Заснул! – передразнил Прибыловский. – Дуть надо меньше!

– Да чистый я, мамой клянусь!

– Оставь уже свою мать в покое, дите непутевое. Дело есть. По твоему профилю.

– Я весь внимание, шеф!

– Бери там кого-нибудь, Толика, Колю, не знаю, одного кого-то, и подъезжайте ко мне. Объясню все на месте. Бегом только. Через полчаса чтоб были!

– Ага, понял, Аркадич! Уже бегу!

– Басманный тупик? Я знаю, где это. Сейчас поверни вон под ту стрелку, а потом прямо, – руководила Вика, танцуя плечами под музыку в Наташином «Ситроене».

На светофоре двое парней в соседней машине, улыбаясь, вытянули вверх большие пальцы.

– Уууу, смотри, старушка, мы с тобой еще имеем успех! Круто! Тебе какой больше нравится? Мне за рулем который, – Вика говорила, как 15-летняя девчонка.

Наташа заулыбалась, глядя на подругу. Ну, чупачупс в руку – и не отличишь! «Взрослость» выдавали только ее волосы, у подростков не бывает такой безупречной льняной глади, послушной каждому движению головы.

– Слушай, Наташка, а зачем тебе день рождения? Ты, что недостаточно старая? По-моему в самый раз! – веселилась она.

– Веди себя прилично, девочка, – строго сказала Наташа. – И не кидай фантики в бардачок!

– Это не фантик, тетя! Это презерватив! – волнующим контральто ответила Вика, и подруги расхохотались....

Через 45 минут Наташа вышла из двери квартиры № 7, где жил Прибыловский. Она пошла туда одна, ни к чему Прибыловскому знать, что кто-то еще знает о нем и их договоре. Вика сначала сопротивлялась, но потом согласилась с Наташиными доводами и осталась ждать ее за дверью.

– Ну что? – шагнула Вика навстречу появившейся подруге.

– Да все нормально, Вик. Сама любезность, извинялся за задержку, благодарил за проделанную работу, чуть руку не пожал и не прослезился.

– И все отдал?

– Да... Расписку даже взял в получении, я сама пересчитала. Все правильно.

– Чего-то не нравится мне это благолепие... – с сомнением сказала Вика.

– Да нет... Не будет он связываться за эти копейки. И потом, он правда улетает сегодня, чемодан стоит в комнате, а на следующей неделе я уеду к Алексу. Думаю, не стоит волноваться... Поехали, посидим где-нибудь, отметим мою старость...

Спускаться со второго этажа было забавней, чем подниматься. Стук каблуков, отскакивая от ступеней отполированной ногами лестницы, превращался в сводчатых глубинах старого дома в звонкое цоканье. До первого этажа оставался один пролет. Наташа шла впереди. Звонок телефона в ее сумочке прозвучал почти как аккорд церковного органа.

– Вот это акустика! – сказала Вика. – Здесь только караул кричать! – Кто это?

Наташа открыла сумку и взглянула на экран телефона.

– Понятия не имею.... Да. Але!

– Доченька, у тебя сегодня день рождения...

– Мама??? Это ты??? Ты мне звонишь? – Наташины глаза от неожиданности и удивления сделались огромными и влажными. Она уже и не помнила, когда мать звонила ей последний раз, давно смирившись с тем, что матери не до нее...

Вика забрала ключи и пошла к машине. Наташа отрешенно отдала сумку, пропустила Вику вперед и, стоя посреди лестницы, все еще не верила, что она слышит мамин голос.

– Доченька... Я так много хотела тебе сказать, я так много думала...

Наташа почувствовала, как резь в глазах становится нестерпимой, как сдавливает горло от обиды, от радости, от облегчения, от уже готовых выкатиться слез.

– Да, мамочка... Я ужасно рада тебе. Спасибо, что ты звонишь. Как ты?

– Да все по-старому у нас. В комнату вашу с бабушкой вот стараюсь не заходить, скучать начала очень... А сегодня зашла, вроде как поманило что-то...

Негромкий, сдавленный вскрик где-то совсем рядом заставил Наташу мгновенно похолодеть. Даже в таком искаженном виде она узнала бы этот голос из тысячи, из миллиона других... Вика...

– Мамочка, прости, я тебе перезвоню, – уже на ходу крикнула она в трубку и бросилась вниз по лестнице.

Вика лежала на асфальте у самого подъезда, скрючившись, словно младенец в утробе матери, кровавой рукой с ключами от машины зажав правый бок... Она была без сознания. Наташа лишь усилием воли удержала качнувшийся перед глазами двор с видавшими виды тополями. Не хватало еще ей грохнуться без чувств! Она взяла себя в руки и уже что-то кричала, звала на помощь, звонила в «скорую», в милицию... Она не заметила, не могла заметить, как двое мужчин с ее сумкой обычным шагом, чтобы не привлекать внимания, переходили дорогу в сторону сквера имени «очередного революционного еврея». Вокруг медленно собирались люди, и светофорный зеленый глаз все смотрел и смотрел, не мигая, с другой стороны улицы, разрешая переход.

Двое неброско одетых мужчин молча пересекали сквер. Наконец, первый, выглядящий раздосадованным, спросил:

– Че ты рванул-то к этой? Он вроде говорил, брюнетка...

– Перекрасилась-на. За ними хрен уследишь-на. С утра черная, днем белая.

– А вдруг не эта? Че тогда?

– Да лана-те, шлюхой больше, шлюхой меньше, – заржал второй. – Все паскуды, как одна.

– Бля, вот урод... Правильно не хотел я тебя брать!

– Да чо ты ссышь-то, Витек? Худая, высокая, с рыжей сумкой. В сумке конверт! Она?

– Ну...

– Ну и все-на! Замочили, сумку взяли, дело сделано!

– Ага. Сделано! Ща менты припрутся, возьмут за жопу!

– Да кто там будет из-за шлюхи суетиться-на?

– Пошел ты...

Первый ускорил шаг, на ходу вынул конверт с деньгами и швырнул ненужную сумку на скамейку возле клена. Второй обиженно засеменил за ним. Через пару минут в сквере сделалось также безлюдно и сонно, как и было.

Оставшийся от своего Дня рождения вечер Наташа провела в больнице, куда «скорая» привезла раненую Вику. Врач сказал, что «задеты жизненноважные органы, шансы небольшие, но есть» и что «пока ей ничего не нужно». Что такое «ничего не нужно» в нашей больнице, она понимала и помчалась домой за деньгами, вяло обрадовавшись наличию дома соседки, у которой хранились запасные ключи. Когда она приехала в больницу снова, врач, говоривший о шансах, уже ушел, вместо него вышел другой, моложе и равнодушней, представившийся Владимиром Геннадиевичем. Он объяснил, что Виктории Анатольевне Шацкой сделали срочную операцию и что в течение нескольких часов все станет окончательно ясно, так как именно эти часы решающие. Наташа просидела в больнице до ночи, до того самого момента, когда врач виновато и привычно развел руками...

Поздно ночью, опустошенная и измученная, она рухнула на свою кровать, показавшуюся ей розовой плахой для казни... Она лежала с закрытыми глазами, уткнувшись лицом в расплывающуюся на подушке соленую лужу, и только слышала, как рубят топором ее сердце: «вик– вик—вик—вик...».

За всю ночь она ни разу не шевельнулась, боясь лишней боли... Утром продрогший ветер принялся кутаться в фиалковые шторы, и она заставила себя подняться, поплестись в ванную, натянуть какую-то одежду, сварить кофе. Она делала все это машинально, удивляясь, какими бессмысленными стали эти действия. Она не чувствовала температуры воды и вкуса кофе, булькающая музыка в проработавшем всю ночь телевизоре была на один однообразный мотив, а люди на одно бесцветное лицо. Полдня она просидела, глядя в одну точку, просто не зная, куда себя деть, куда деться от себя, от чувства собственной вины, невозвратимости, непоправимости... «Это должна была быть я.... Если бы она не вышла первая из подъезда... Если бы не позвонила мама... И если бы я вчера не позвонила Прибыловскому... Если бы не все эти „если“, Вика была бы сейчас жива и здорова... Это я, именно я оценила Викину жизнь в сорок своих никчемных зарплат...» Эти мысли медленно кромсали ее тело, ее голову, ее душу.

Днем звонили из милиции, и она долго сидела в сером кабинете напротив шевелящихся серых губ, отвечала на серые вопросы, подписывала серые бумаги, бессмысленно уставясь в серый, качающийся пол. В протоколе за номером 4802 от 11 сентября текущего года значилось: «Хулиганы вырвали у девушки сумку, пырнув ее ножом». Такое случается регулярно, шансов найти преступников почти нет, если, конечно, их деяния не примут серийного характера. Губы еще что-то объясняли, сетовали на недостаток сотрудников и средств, но Наташа уже не различала монотонно звучащих слов.

Вечером позвонил Алекс и спросил, не определилась ли она с числом прилета. Наташа отложила поездку на неопределенное время. «Я понимаю. Но мы могли бы преодолеть это вместе, дорогая», – участливо сказал он. Алекс был, как всегда, любезен, предупредителен, безупречен и очень мил. «Спасибо, милый, я должна сама...» – ответила она.

На другой день она зачем-то поплелась на работу. Думала отвлечься. Старалась не показывать вид, но не получилось. Ее облепили сочувствующие глаза и фразы: «ой, какой ужас...», «сколько в сумке было денег?..», «11 сентября вообще трагический день...»

Так прошел еще один день или несколько дней, Наташа уже не различала их. Ей казалось, время превратилось в кисель из вареных часов или в клей, наклеивающий ее на пустую картонную коробку ее жизни... Как в инсталляции у Лучано... Только, в отличие от тех людей, что пытались выбраться из коробки, ей хотелось лечь на ее дно и закрыться от света, от людей, от мыслей, от своей бесчувственности.

...Впервые она ощутила запах, лишь попав в Викину квартиру, чтобы помочь ее родственникам с организацией печальных мероприятий. Квартира преданно хранила аромат Вики – запах остановившегося времени, свободы, моря и счастья... Их счастья...

Этот запах словно прорвал в ней плотину. Она больше не могла реветь в четырех стенах цвета мертвых цветов! За фиалковыми шторами дремала глубокая ночь, но ей было все равно. Она вышла из дома и завела машину. Ключи еще хранили следы Викиной крови. Она скорей почувствовала, чем осознала, куда нужно ехать. В книжный... Ночью книги особенно призывно зовут книжных вампиров, охотников за чужими жизнями. В «Республике» на Тверской зареванное лицо девушки в такое позднее время не вызвал вопросов у персонала. Миновав слизь цветных соблазнов, она чудесным образом, без труда отыскала книгу, которую никогда раньше даже не держала в руках. Библию...

Она читала ее страница за страницей, словно молитву, не всегда понимая, но словно проживая древние истины... Как в жизни. Люди проживают, не понимая...

Уже светало, а она все читала и читала, ее тело покачивалось в каком-то ему одном понятном ритме. Взгляд скользил по страницам, и, казалось, текст вплывает в сознание, опережая смысл слов, улавливаемых мозгом. Она погружалась в священную книгу и явственно чувствовала, что всегда знала ее, что книга служит ей ключом к тайным закоулкам ее прошлого, ее будущего.

Читая описания пророков, она неожиданно увидела лицо молодого человека. Светло-серые глаза, тонкий нос, чуть растрепанные брови, русые волосы... Она представила, как они идут рядом, едва знакомые друг с другом, но необъяснимым образом совершенно родные. Никакие будущие противоречия не могли испугать ее недоверчивую, закрытую для всех и вся душу. Порыв осеннего ветра чуть было не сдул коричневую в мелкую крапинку шляпу, которую она надевала под настроение к черному шерстяному пальто. Непослушные крылья легкого, завязанного вокруг шеи шарфа взметнулись на мгновение и почти упорхнули, словно бабочка... Она заметила на его правой щеке застывшую в раздумье слезу... «Остановись», – сказала она неожиданно для себя. Поправляя шарф, подошла вплотную к нему и нежным теплым прикосновением языка прикоснулась к его щеке.

«Вкус твоих слез расскажет мне твое прошлое». Он ничего не ответил. Только улыбнулся и обнял ее за плечи... Слегка соленая, терпкая жидкость на языке наполняла ее ожиданием возвращения чего-то знакомого и важного, казалось, однажды утерянного безвозвратно.

Наташа проснулась от тяжести лежащей на груди книги и вкуса собственных слез на языке, поняв, что это был сон... Но, странным образом, с ним пришло успокоение. Она должна пройти предназначенный ей путь до конца. Дорога к счастью – это путь духовного испытания, иначе не найти его. Только через испытания возможно ощутить полноту его и ценность.

34

Молодой человек в джинсах и белом исландском свитере шагал вдоль старой московской улицы с односторонним движением. Он бы не заметил этого обстоятельства, у него не было ни водительских прав, ни автомобиля, если бы не обратил внимания, что все машины ехали ему навстречу. «Сегодня все машины ехали ему навстречу» – начало книжки про мистику, подумал он. В одной фразе и завязка и намек на убойную драматургию. Он обожал фразы, говорящие больше, чем совокупность смыслов составляющих их слов. Хотя бы та, что он подслушал вчера у теток в метро – «она взялась за шестого мужа». Ну, вот же сразу и судьба, и характер... Он остановился, чтобы сфотографировать вынырнувший из осени перекресток, один конец которого упирался в пушистую желтую шапку сквера, и достал из сумки карту. Так. Нужная ему улица начинается сразу за сквером, через него пройти даже короче. Вот и отлично! Он подошел к толпе народа у перехода, ждущей зеленого света, и сделал еще несколько снимков с этого ракурса.

Ему показалось, что сквер ждал его. От терпкого аромата листвы сразу защекотало в носу, и на плечо, словно эполет, лег тронутый золотом кленовый лист. Парень рассмотрел его, подумав, что он отличается от своих собратьев дома, в Лондоне. Этот крупнее и наглее, что ли. И запах в сквере тоже немного другой, более острый, более пронзительный, более фатальный... Странный набор слов для описания аромата, но почему-то именно они пришли ему в голову. Странно, что и людей в сквере днем, посреди города, почти нет, в Лондоне бы в это время сидели болтливые мамаши с детьми и колясками, бегали неутомимые спортсмены, гуляли дамы с собачками бальзаковского возраста. Непонятно, кто бальзаковского возраста, дамы или их собачки? Смешно получилось. Он улыбнулся своей уже прочно поселившейся в нем привычке думать, словно писать, и тут же самого себя редактировать и остановился возле огромного клена сделать несколько снимков. Клен был великолепен. Старые, толстые ветки протыкали солнечное кружево его листвы, и каждую минуту оно было новым, прежние же осыпались вниз, на гравий дорожки, на кусты, на скамейку... Листья на скамейке хранили форму чьего-то тела. В районе попы и головы – ямки были поглубже, там, где были спина и ноги – помельче. Листва не успела выровняться, видимо, человек не так давно ушел. А здорово, наверно, вот так поваляться в мягкой, пахучей листве, не будучи при этом банальным нищим, конечно. Парень подошел ближе, примериваясь, как бы он мог поместиться в эту осеннюю колыбель, получалась, что никак. Его ноги свисали бы со скамейки, и туловище тоже было раза в два длинней. «Пришлось бы окапываться заново», – прикинул он. В этот момент он вдруг заметил возле левого ботинка торчащий из листвы уголок тетради. Молодой человек подцепил его мыском, поднял тетрадь, отряхнул от листьев и прочел название: «Дневник В.Ш.». «Что бы это значило?» – спросил он себя и опустился на скамейку в мягкий след от спины.

Он хорошо читал по-русски и почти все понимал. Он читал с самого начала, с первых слов, написанных острым стремительным почерком:

Я завожу дневник не для того, чтобы делиться с бумагой переживаниями и размазывать любовные сопли, как делают все девушки.

...Я другая. И мой дневник другой... Это учебник, который я буду писать сама для себя. Мой первый учебник, который я освою от начала до конца и все упражнения из которого будут выполнены...

Возможно, здесь будут ошибки, и не только орфографические... Но надеюсь, что их будет не много, ибо «страсть, наслаждение, манипулирование, мужчина» – вот те слова, которые я пишу без ошибок...

И вот та цель, к которой стоит идти...

Я хочу найти мужчину своей мечты...Я знаю, что хочу невозможного...

Он удивился тому, что на 42-й странице почерк сменился. Как будто писал уже другой человек, другая девушка. И эту другую девушку звали Наташа, а первую Вика.

Он читал, не отрываясь, второй час, и третий... Ему уже стали знакомы мужчины с именами Виталий Аркадьевич, Ашан Бежар, Андрей Прошков, Джузеппе Лучано, Роберт Стивенсон, Алекс де Леруа, так живо и ярко были описаны они и события, связанные с ними. Молодой человек поймал себя на том, что улыбается вместе с автором, готовится к встречам, волнуется. Это чувство было новым... Он всегда много читал, с детства эмоционально воспринимая написанное, но чтобы ощущать с автором заговорщицкое родство и связь, – такого еще не было.

Он почувствовал легкое разочарование, когда после слов: «я попыталась вернуться, чувствуя на руках следы свежего цемента, и увидела, что мое окно уже заложено кирпичом. Ногти впились в подоконник, но кирпич рассыпался и рушился под пальцами, и я, с грохотом, снова начала падать. Падать долго, с замиранием сердца погружаясь в какое-то затяжное безвременье, но не вниз, а вверх, словно всплывая с нижней ступени одной реальности на ступеньку повыше... Сердце последний раз зашлось от падения, и я поняла, что проснулась...» Дальше записей не было. Его даже разозлили пустые одинаковые клетки, не заполненные более жизнью, словно они были виноваты в этом. Первая мысль: что заставило Наташу расстаться с дневником и как он оказался в сквере? Забыла? Потеряла? Выбросила? Не может быть... Она не такая, чтобы в растерянности сеять дневники, гуляя по скверу. Она не такая... А он уже и чувствует, какая она... Да, чувствует... Не такая... Тогда как дневник мог попасть под скамейку? Единственный правдоподобный вариант – его выбросил кто-то другой, тот, которому он не был нужен, для кого не представлял никакой ценности. Например, тот, кто украл сумку... Искал телефон, деньги или что-то еще.. А тут тетрадь... Зачем она? В таком случае и сумка не нужна... Логично... А может, и она где-то рядом? Парень оглянулся вокруг, посмотрел на земле, поискал под скамейкой и за ней, нагребя ногами кучу из листьев. Ничего нет. Он обошел вокруг корявого ствола клена и еще раз вокруг скамейки, прошуршал мыском ботинка возле кустов за скамейкой. Ничего. Шорох возмущенных листьев смолк, как только он перестал сгребать их, и откуда-то из недр кустов послышались звуки возни. Он подошел ближе к эпицентру звуков и заглянул внутрь. Три толстых растрепанных воробья, барахтаясь в листьях, делили обглоданную горбушку. Заметив такого крупного претендента на свою добычу, они испуганно выпорхнули из кустов. «Надо разделить им горбушку на троих, они сами не смогут», – подумал он и наклонился, чтобы поднять ее. Рыжая, под цвет листвы сумка Louis Vuitton висела на кустах в полуметре от земли.

Он сразу узнал эти буквы L и V, где L везет на себе V, как мешок на русских санях. Реклама компании Louis Vuitton в виде огромного чемодана с золотыми замками круглосуточно крутилась перед окнами его лондонской квартиры в районе Ноттинг Хилл на Kensington Park Road. Мама обычно шутила: «Нам еще повезло, что они не делают резиновых пенисов». Парень улыбнулся, вспомнив с каким строгим лицом она это произносила, и вытащил сумку из кустов, кинув три куска горбушки на место сражения.

Сумка была открыта и пуста. На дне валялся скомканный чек на каком-то языке, кажется, итальянском... И все. Больше ничего... Парень расстроился. Ну не может такого быть. Ведь не просто так он искал так долго эту сумку и совершенно случайно нашел... Для чего? Чтобы снова выбросить? Что делать с безымянной сумкой? Да, вот еще маленький кармашек, внутренний, на молнии. Может, там что-нибудь? Что-то есть! Книжечка маленькая. Что это? Удостоверение, как оно здесь называется? Да, оно. Старое, с обтертыми углами и слезшей позолотой с еле различимых букв «Студенческий билет». Он открыл и прочел:

Московский Государственный Университет им. М.В. Ломоносова; Студенческий билет № 0200024/14, Ситникова Наталья Евгеньевна, факультет филологический, форма обучения очная, дата выдачи, подпись декана...

На фото совсем девчонка, стиснутые губы, прическа «конский хвост». Печать закрывает полщеки и правое ухо. А она наверняка старалась, причесывалась... Смешная...

Наташа смотрела в окно на ряды бесконечных машин, ползущих по проспекту в шесть рядов в противоположные стороны. Их было одинаково много туда и обратно. Почему-то вид разнонаправленных потоков завораживал. Идти никуда не хотелось. Да и некуда было идти. Воскресенье. Кажется, звонок? Кто бы это? Алекс воспитанно не беспокоил, с работы не станут звонить в выходной, с мамой вчера разговаривали, Вика больше не позвонит... Никогда...

– Да, – равнодушно ответила она.

– Здравствуйте. Мне нужна Ситникова Наталья Евгеньевна.

Голос был молодым, незнакомым и дружелюбным.

– Здравствуйте. Я слушаю.

– Наталья? Ой, как хорошо, что это вы. Меня зовут Влад. Мы не знакомы с вами. Ваш телефон мне в университете дали. Я нашел вашу сумку.

– Сумку? Где?

– Под лавочкой. В парке. Я не помню, как он называется, кажется, имени кого-то... Я в Москве впервые. Я хотел бы вернуть вам.

Она улыбнулась. Впервые за последнее время. Он так мило сказал «лавочка», как ребенок...

– Спасибо, Влад. Я очень вам признательна.

– Нет. Это я вам признателен, Наташа...

– За что?

– За то, что вы есть такая.

– Какая «такая»?

– Такая особенная... – Он засмеялся легко и счастливо...

Странный какой, – подумала Наташа. И акцент такой интересный... Не французский и не английский... Словно смешанный. Ну вот, есть зачем выйти из дома. Она оторвала взгляд от окна и пошла приводить себя в порядок, они договорились встретиться через два часа на Чистых прудах под «Грибоедовым»...

35

Парень в линялых джинсах, темном свитере и с двумя сумками, одну из которых Наташа сразу узнала, стоял, облокотясь на каменного автора «Горя от ума». Найдя место для парковки лишь у центра бульвара, она шла к месту встречи, разглядывая со спины его переминающуюся с ноги на ногу фигуру. Обычный парень, складный, пропорциональный, даже спортивный, с длинными для мужчины, по плечи, русыми волосами... Ей не было никакого дела до строения его тела и длины волос, просто надо же было куда-то смотреть... За несколько шагов до того, как она подошла, он вдруг резко обернулся и мгновенно узнал ее. Глаза у него были светло-серыми, а лицо совсем еще мальчишки...

– Наташа?

Его чуть растрепанные брови удивленно выгнулись. Странно, но они удивительно шли к его словно прорисованным тонкой кистью чертам лица и удлиненным волосам. Серые глаза сделались золотыми, отразив осеннюю аллею за Наташиной спиной...

– Здравствуйте, Влад, – ответила она, ощутив, как ее пронизывает теплота узнавания. Но чего или кого, еще не понимала...

– Здравствуйте. Я страшно рад! Как вы меня узнали?

– Я знаю эту сумку, – грустно улыбнулась Наташа.

– Да. Точно. Это я тупица, – проговорил он и смутился. – Давайте пойдем куда-нибудь, погуляем? Здесь так красиво. И такое небо... задумчивое... Я тоже часто бываю таким, как московское небо... В Лондоне оно другое, верней, о другом думает...

Наташа вздрогнула при упоминании неба, ей показалось, он влез в ее мысли. Или в дневник... Остался ли он в сумочке? Она не будет спрашивать об этом. Посмотрит потом сама...

– Так вы из Лондона, Влад? Откуда такой хороший русский язык?

– Я русский наполовину, даже на шесть восьмых. Это темная история... Вы располагаете временем для прогулки? У меня карта есть, если заблудимся!

– Если карта есть, давайте погуляем, – ответила Наташа и почему-то почувствовала себя 12-летней девочкой. И этот неуместный оборот «располагаете временем для прогулки»... Она вспомнила телеграмму, бережно хранимую Еленой Николавной. Телеграмму дала ее мама в ответ на дежурное приглашение каких-то дальних родственников их посетить: «Приездом воздержусь в связи с отсутствием сил и дурной погодой»... «Весь мамин характер в этой фразе», – говорила Елена Николавна. Наташе ужасно захотелось поделиться этим с Владом.

Влад засмеялся, открыто и весело.

– Я обожаю такие фразы, в которых есть характер, драматургия. Вот с утра придумал начало для книги: «Сегодня все машины ехали ему навстречу». А вчера услышал: «Она принялась за шестого мужа». А? Как тебе? Ой... Ничего, что я на ты один перешел? Ты... Вы не против?

Наташа улыбнулась, поймав себя на мысли, что она,. кажется, снова научилась улыбаться.

– Не против... Чем ты занимаешься?

– Я писатель.

– Серьезно? Знаменитый?

– Ну, пока нет... Но буду!

– Ты уже издавался?

– Нет, но мечтаю, что меня издадут.

«Понятно, – подумала Наташа, – воздушные замки человек строит, карточный домик».

– А давно ты пишешь?

– С детства. Сколько себя знаю.

– И до сих пор не издавался?

– Что значит «до сих пор»? Мне 24. Для писателя не возраст. Пока я как журналист существую.

– Журналист? У журналиста должна быть «его» тема. У тебя есть такая?

– Конечно! – довольно ответил Влад. – Меня страшно интересует одна русская женщина. Ну, в смысле женщины. Очень хочется просветить массы по поводу загадочной русской души самых красивых женщин мира...

Наташа не ожидала, что они окажутся ровесниками. Ей казалось, он моложе. Или это последние события состарили ее настолько, что ровесник показался мальчишкой...

– А еще у меня есть одна очень сильная мечта! Так можно сказать?

– Это не совсем грамотно, но понятно, – улыбнулась Наташа. – И какая же это мечта?

– А ты смеяться не будешь?

– А это так смешно?

– Для меня – нет. Но со стороны это, как бы сказать... наверно, несколько фривольно звучит... Однако же, это моя самая настоящая мечта детства!

– Мне уже интересно...

– Я никогда не был в настоящей русской бане!

– В бане? – переспросила Наташа.

– Ну да... В настоящей. Где есть ледяная купель, березовые веники, чай... Я только читал об этом. Читал, зато много, даже очень запарился читать!

Наташа улыбнулась его таким милым, еле уловимым ошибкам и такой детской мечте.

– Я могу помочь осуществить твою мечту, Влад. Мечты должны сбываться, – сказала Наташа.

– Реально? Вот это было бы здорово! – С чувством воскликнул Влад, и его русые волосы качнулись над плечом. От этого такого знакомого движения Наташе сдавило горло.

Ей и самой ужасно понравилась эта идея. Русская баня! Вот то самое место, где можно изменить ее меланхоличное состояние. С ней уже все известно. Дело завершено. Не пройдёт и пары месяцев, как она станет Мадам де Леруа. И уедет навсегда. От себя прежней. Хочется чистоты на пороге новой жизни. В детстве бабушка водила ее в русскую баню. Топили ее свежими дровами и парились вениками, обливаясь талой водой. Хочешь очистить душу, вспомни свое детство.

Итак, баня, чай и поговорить! Ее новый знакомый журналист неизвестной национальности с румынским именем Влад – лучшая компания для этой затеи!

– Абсолютно реально! – ответила она. – Больше того, я даже готова дать тебе интервью и помочь подобраться ближе к тайне, которая так волнует тебя и твоих иностранных читателей, – поразишь чистотой, как в прямом, так и переносном смысле, ведь, говорят, место накладывает отпечаток на беседу. Предполагаю, что в бане тебе еще интервью никто не давал?

– В бане – ни разу! – честно сообщил Влад.

– Ну вот... Вместе с паром в тебя войдет вдохновение, и ты сможешь написать блестящую статью под названием «Загадочность и непостижимость русской современной женщины»... А впрочем, в любом случае нам обоим стоит пройти очищение. Грехи бывают и у святых, но каяться вовремя успевают не все. А настоящая русская баня очищает не только снаружи, но и внутри...

Через час они уже подъехали к частной бане на одном известном шоссе. В бане было натоплено по всем правилам. Запах нагретого дерева мешался с ароматом высушенных листьев березы и эвкалипта. Наташа и Влад обвязались полотенцами-простынями и надели шапочки из войлока. Наташа по привычке посмотрела в зеркало. Нелепый головной убор с торчащими из-под него растрепанными локонами придавал ей этнического колорита, делая похожей на поморку, а Влад выглядел забавным ушастым хулиганом.

Они удобно расположились в парилке на теплой деревянной скамье, чтобы разогреться перед приятной экзекуцией. Напротив на стене крепилось некое подобие деревянных яслей, наполненных сухим сеном и пахучими травами. Вдыхая благоуханные ароматы и наслаждаясь горячим чаем из мяты, они непринужденно болтали. Она совершенно не стеснялась его, им ведь ничего не надо было друг от друга, и это обстоятельство создавало ту необыкновенную атмосферу, когда можно расслабиться и не боятся быть самими собой или вообще кем захочется.

Одно ухо набухшей от влаги войлочной шапки Влада повисло, а второе торчало, как у чуткого пограничного пса. Наташа улыбнулась.

– Я сейчас смешной? – спросил Влад.

– Немного.

– Римский император в русской ушанке? Или русский пес на канадской границе? – он выставил вперед волевой императорский подбородок и тряхнул набухшими ушами.

Наташа засмеялась.

– Знаешь, в этом ракурсе ты похож на моего деда. Мои предки были поморами. Помню, в детстве я любила разглядывать его пожелтевшую фотографию. Он был там изображен укутанным в совик, в долгоухой шапке и с гарпунами в руке. Мое незрелое воображение дорисовывало образ светловолосого героя великана с таким, как у тебя сейчас, волевым подбородком и пронзительными глазами, идущего в хрупких кочах наперекор ледяному ветру. Отважный, справедливый и непобедимый. Мама говорила, что у меня его характер. Прадед мой в свое время участвовал в научной экспедиции на Грумант, и отец продолжил семейное дело. Он пропал без вести, исследуя долину гейзеров в Исландии. Но это длинная история...

Наташа покрывалась испариной, капельки воды, как роса, неожиданно появлялись на порозовевшей от жары коже. На этот раз придумывать свою биографию ей было незачем, но так приятно было, не задумываясь, сочинять эти небылицы, сама толком не зная зачем...

Влад смотрел на нее пристальным взглядом, время от времени делая небольшие глотки чая. Ей на мгновенье показалось, что в его расширенных черных зрачках лучится какой-то мистический огонек. Не танец оживших искорок, как у Алекса, а именно мистический, древний и неподвижный...

Неожиданно он подмигнул ей заговорщицки и приподнял увесистый веник, дремавший на верхней полке.

– Знаешь, я не буду тебе рассказывать о своем тезке из Сигишоара, любимом Дядюшке Дракуле, скоро сама все поймешь, – он рассмеялся.

– Что пойму? – спросила Наташа.

– Ммм... – Он втянул в себя аромат свежих веток. Словно бывалый банщик, Влад слегка потряс веником в воздухе, казалось, он получает удовольствие от каждого своего жеста. – Понюхай! – Он поднес распаренный веник к Наташиному лицу. – У меня такое впечатление, что я бывал уже в русской бане, только вспомнить никак не могу, может быть, это было очень давно и в другой жизни. Но, кажется, я знаю, что нужно делать. Ложись на живот и вытяни ноги! – скомандовал он. – Можешь снять свою тогу, готов поклясться, что смотреть на тебя голую мне совершенно неинтересно, почти...

Наташа легла, усмехнувшись с недоверием, и, болтая в воздухе ногами, застыла в предвкушении.

Влад подержал горячий душистый веник на ее стопах, затем медленно провел веником по ногам, задержавшись под коленями и на ягодицах, и остановился у шеи. Он что-то прошептал, нагнувшись низко, но она не расслышала.

Она зажмурилась, почувствовав живительное тепло, ее кожа сладко впитывала аромат, а исходящий жар пронизывал ее насквозь. Волнение и мрачные, беспокойные мысли, мучившие ее все последнее время, совершенно испарились. Она ощущала тепло и близость сильного мужского тела. Его запах смешался в неповторимом коктейле с листвой и древесиной, он прикасался к ней то сильными, то нежными ударами. Эвкалипт и береза оставляли мокрые следы на коже. И эти несколько минут она была абсолютно счастлива, вернее, впала в какое-то теплое счастливое забытье.

Счастье – все о нем говорят, но никто не может точно сформулировать, что же это такое... Она почему-то вспомнила Андрея Прошкова, его слова о том, что нет ничего проще, чем вывести формулу счастья. Счастье – это восторженное состояние души, помноженное на временное измерение, другими словами, счастье – это то, что сейчас. Счастье и сейчас – синонимы. Это всего лишь конкретный момент реальности, в который по разным причинам организм вырабатывает повышенное содержание серотонина, эндорфина и дофамина. Этот момент эйфории невозможно ни продлить, ни удержать, ибо это абсолютно биохимическая особенность организма. Кажется, он тогда рассказывал какую-то странную историю о том, что каждому человеку в момент рождения выдается своеобразная тележка, наполненная счастьем, но люди расходуют его бездумно, искусственно заставляя организм вырабатывать серотонин, стимулируя его наркотиками, сексом или алкоголем. И вот в какой-то момент тележка оказывается пуста, а тебе еще жить да жить. А ты уже потратил весь запас, ниспосланный тебе свыше. И ты не понимаешь, что происходит, погружаясь в тоску и пустоту, и ничто не радует тебя. Остается лишь ссылаться к затасканному объяснению, что это молодость проходит, оставляя за собой шрамы и сожаления. И вот мороженое сейчас уже делают не то, что раньше, когда у него был вкус молочного счастья. На самом деле все, что было припасено в твоей тележке на целую жизнь, ты бездумно израсходовал за несколько лет.

Глядя на Влада, казалось, его тележка переполнена так, что счастье переваливается через края. Он мог поделиться им с каждым встречным, а ей нужно было совсем немного.

Они сидели напротив друг друга, снова болтали и пили зеленый чай. Оба краснощекие, веселые и невозможно довольные.

Влад неожиданно привстал на колено рядом с Наташей и наклонился к стопе. Выдержав театральную паузу в несколько секунд, он положил ей в ладони березовый листочек идеальной формы.

– Задержаться на мгновенье рядом с такой красотой, – об этом мечтают даже листья! – произнес он с грустью влюбленного Пьеро и скромно потупил взгляд.

– Да вы не в театре ли попивали кровь, тезка графа Дракулы? – строго спросила Наташа.

– Отнюдь, мадам! Кровь театралов, на мой вкус, слишком испорчена дурными пьесами! Я пил газировку в театральном буфете. Да-с! А листик вам очень к лицу!

Наташа засмеялась, любуясь прилипшим аксессуаром. Распаренный, он был снова почти как свежий, сочного зеленого цвета, с хвостиком и прожилками, словно никогда и не отрывался от ветки... Она вспомнила, как, чинно гуляя по аллее парка с Виконтом де Леруа, она все пыталась распознать момент, когда нужно сказать, а когда промолчать, когда улыбнуться, а когда посмотреть взглядом, полным достоинства... Она чувствовала себя актрисой, хорошо играющей свою роль, несмотря на бездарный сценарий. И когда же, наконец, счастье обрушится на ее голову? – размышляла тогда она, держа Алекса под руку. Вроде все складывается именно так, как она хотела. А его все нет... Между тем новый порыв ветра обрушил на их головы водопад из промокших после недавнего дождя, оторванных от веток листьев. Ими играл ветер, ему нравилось составлять и разрушать пары для последнего в этой их реальности танца.

«Смотри, они кажутся еще живыми, но уже свободными», – сказала тогда Наташа.

«Не понимаю, о чем ты, дорогая. Эти листья прилипают к подошве, пачкают обувь, засоряют газоны», – ответил тогда Виконт и перевел тему на обсуждение предстоящей поездки в Сицилию по случаю дня рождения его кузена.

Влад смотрел на нее, вертя в пальцах песочные часы... Его руки были покрыты нежными светлыми волосками, а влажный торс блестел, словно он только что был вместе с ней в ее воспоминаниях.

Так вот как выглядит счастье. И почему жизнь не может состоять лишь вот из таких мизансцен? Безграничная нирвана, погружение друг в друга, продолжение вечного диалога, когда с губ срываются слова, но они являются лишь фоном, голосов никто не слышит, лишь их вибрация в воздухе расползается по коже. Разговор двух субстанций ведется на неизвестном языке, на уровне подсознания. Субстанциям этим не дано понять друг друга, они могут, лишь сливаясь, чувствовать себя чем-то целым, чем-то важным и совершенным... Мужчина и женщина. Любопытно, как выглядят две энергии во время соития? Два луча света сливаются в одну вселенную, светящуюся, почти прозрачную блуждающую звезду, окруженную нимбом. Но и это только на какие-то мгновения. В эти моменты хочется аккумулировать все ресурсы памяти. Невозможно продлить, но можно запомнить, запечатлеть и передать с генами следующим поколениям. Может быть, в этом и есть главный смысл движения времени? Остановить и задержать нельзя, но можно загрузить в программу будущей реальности, где нет пространства и времени...

Эти мысли пронеслись в Наташиной голове, словно листья, сорванные сильным ветром.

– Любопытно, – вслух сказала она.

– Любопытство – основной инстинкт человека, – подхватил Влад. – Его суть заключена в самом слове и лишь по-русски читается так явно. Любопытство – пытка любовью, испытание любовью... Мне кажется, это и есть смысл пребывания человека на земле... Человеку доступно ее познать, но не понять, как познать, но не понять Бога...

Наташа вздрогнула. Кроме Вики никто и никогда так не отвечал вслух на ее мысли...

36

Дома сил хватило лишь на то, чтобы упасть на розовый диван и раскрыть свою возвратившуюся сумку. В потайном карманчике лежал студенческий билет. Она была уверена, что потеряла его, оправдывалась в деканате за его пропажу, его же нужно было сдать. Больше ничего в сумке не было.... Прочел кто-то мой «Дневник В.Ш.», – тоскливо подумала она, – бомж, наверно, какой– нибудь. Влад сказал, что нашел сумку в кустах, в сквере. Кому он еще мог достаться... – Сердце сжалось от обиды и отчаяния. Вика и дневник в обмен на Влада и студенческий, – пришла странная мысль. На каких весах мерить потери и находки?

С этими мыслями она заснула, и первое, что сделала, проснувшись утром, предупредила на работе, что заболела и не придет. Влад собирался показать ей дом, ради которого, по его словам, он и приехал в Россию.

Телефонный звонок Алекса поймал ее уже на пороге.

– Доброе утро, дорогая.

– Доброе утро, милый.

– Я звоню узнать, как ты себя чувствуешь, как настроение?

– Спасибо, милый, уже лучше...

– Я очень рад. И хочу сказать тебе, что очень соскучился и жду тебя. И родители спрашивают, когда ты приедешь. В среду прилетает дядя Жорж с семьей, хочет познакомиться с тобой. Я сказал, что ты появишься в самое ближайшее время... Ведь так? Я же не могу обмануть дядюшку?

– Конечно, милый. Я сегодня же закажу билеты и сообщу точную дату прилета.

– Это было бы замечательно, дорогая...

В электричке пахло горелой листвой, куревом и дорогой, казалось, со скоростью мелькающих желтеющих лесов и прыгающих крыш жизнь меняется навсегда. Пыльное сентябрьское солнце пересчитывало окна вагона и пассажиров по головам. В русых волосах Влада золотились медные проволочки.

Три часа пролетели совсем незаметно.

– Куда мы все-таки едем? – спросила Наташа, только когда они пересели в «жигуленок» частника, лысеющего дядьки в несвежей рубашке с татуировкой «Игорь» на волосатых пальцах.

– На границу! – весело отозвался Влад. – То, что нам нужно, находится на границе Московской и Тверской областей, в живописном уголке России, на месте слияния двух рек – Волги и Шоши, как написано в путеводителе. – Влад развернул карту и ткнул в какую-то точку. – Вот здесь.

– А, ну знаю, с полчаса ехать, – кивнул дядька и забарабанил по рулю средним пальцем, подписанным буквой «о»...

Влад вел Наташу за руку по узкой заросшей тропинке, не дающей и намека на то, что она приведет к людям.

– Ты уверен, что мы не заблудились? – спросила она просто так, не чувствуя ни капли страха.

– Не бойся. У меня есть карта, а у тебя есть я, – улыбнулся Влад, придержав перед ней ветки.

Пахло осенней грустью, грибами и прелыми листьями. Наташа наслаждалась этим дурманящим коктейлем, приправленным ощущением нереальности происходящего.

– Вот! Вот он, красавец! Я его уже вижу! – вдруг победно прокричал Влад, указывая на показавшееся сквозь ветки темное пятно. Они вышли на открытое пространство, посреди которого возвышалась старинная усадьба – трехэтажное строение непонятного цвета с колоннами и подтеками. Казалось, она сохраняла достоинство из последних сил, словно состарившаяся выпускница института благородных девиц. Окна на первом этаже были выбиты, грязные подтеки на стенах выдавали предприимчивых сельчан, сдавших трубы в металлолом, но колонны еще хранили стройность, а щербатая парадная лестница – даже торжественность.

– Чей это дом? – спросила Наташа.

– В нем когда-то жил один старый граф. Я читал об этом, но прежде, чем написать историю его замечательной жизни, хотел найти этот дом. Вот, нашел...

– Чем его жизнь была замечательна?

– Я тебе расскажу обязательно. Немного потом, – ответил Влад, и Наташа улыбнулась его стилистической неточности. – А сейчас давай устроим пир!

– Где устроим?

– В каминном зале, моя королева! – засмеялся Влад и обнял Наташу за плечи. – Ладно, не удивляйся. Я здесь был уже. Убрался немножко, кое-что привез. Не могу же я привезти даму в мусорный дворец!

На втором этаже дома и правда находился каминный зал. Большой, почти целый камин еще хранил следы затейливой мозаики. Рядом из двух ящиков, покрытых подушками, были устроены сиденья. Имелся также не понято как сохранившийся деревянный стол, одноразовая посуда и приборы, салфетки, скатерть и даже свечи. Это было чудо...

– Где ты все это прятал? – удивилась Наташа.

– Старый граф любил делать заначки от графини, – засмеялся Влад. – Есть места.

Влад принялся выкладывать из рюкзака продукты, вино, хлеб, потом принес откуда-то пушистый плед и завернул в него Наташу.

– А то замерзнешь, пока я справлюсь с камином, – сказал он.

Наташа следила за его точными движениями, погружаясь в размышления. Смотреть на огонь – единственное занятие, которое позволяет заглянуть внутрь себя, абстрагируясь от внешнего мира. Сегодня было все иначе. Он стоял к ней спиной, взгляд на его сильные плечи, руки в светлых волосках, русые волосы рождал в ней незнакомое раньше ощущение реальности нереального. Сухая подтянутость, гибкость, естественная, природная сила. Его силуэт прозрачен... Или призрачен... Он подошел ближе, и, кажется, она услышала его улыбку. Эти потертые джинсы и серый свитер под горло... Она же не переносит мужчин, которые носят джинсы. Плебейское обмундирование, недостойное джентльмена... Он, кажется, говорил, что их подарил какой-то старинный друг из Женевы, он давно его не видел. Нормальные джинсы. Ему идут. Они же почти незнакомы.

Он обернулся и пристально посмотрел на нее, слегка прищурившись от первого дыма. Она вдруг ощутила свою беззащитность и одновременно абсолютную женственность. Снова незнакомое ощущение. Она даже испугалась на мгновение... Так вот что испытываешь, когда теряешь голову... Вот как рушатся гениальные планы...

«Прочь... Не хочу... Не могу себе этого позволить! Только не расслабляться. Никогда не расслабляться! – твердила она как заклинание. – У меня есть цель и принципы, а любовь, говорят, проходит. Стоит отступить один раз – и все потеряно. Я это знаю, всегда знала. Единственное спасение: попробую перевести все эти нахлынувшие, избегающие моего контроля чувства в другую плоскость. В практическую, например. Все просто. Как говорила моя бабушка, на что мы будем жить? Начинающий писатель и авантюристка... А мой фамильный герб и завтраки на террасе с белыми колоннами? Необоснованный риск. Недопустимый... Мы с ним ровесники. Через 15 лет нам будет по 40, что мы будем делать? До 40 еще надо дожить. И годы эти хочется прочувствовать, просмаковать, не пропустить ни грамма чувственности, нежности, искренности и глубины отношений. Нет, что я говорю такое, глупые мысли. Карета или черный Bugatti – тут может оказаться велосипед в лучшем случае. Скатерти с вышитыми инициалами из прозрачного хлопка столетней давности, стабильность, передающаяся из поколения в поколение – и одноразовая пластмассовая посуда на бумажных салфетках. Подвал с винными бочками, где пахнет сыростью и вечностью – и вино из ближайшего супермаркета. Сотни видов камамбера и бри на ланч и продукты из него же. Батлер с бакенбардами и подносом с серебряным чайником, горячим шоколадом и нежнейшими круасанами – и... И что? Не знаю что... Джинсы и свитер под горло вместо белоснежных накрахмаленных сорочек со скромными запонками. Мне же они так нравились у Алекса... А теперь? Что изменилось? И когда оно успело измениться? «Лошади в нашей конюшне уже подают голос в ожидании прекрасной наездницы...» – слова Алекса, так тронувшие меня в первую встречу. Сейчас подает голос лишь мой сошедший с ума внутренний голос. Заждался возвращения хозяйки в сознание... Так, стоп! Стоп! Стоп! Что за сравнения! Мысли смешались в какоето буйство красок, о чем это я. Это не внутренний голос, это голос из далекого будущего... или прошлого... Господи! Научи меня...»

Наташа протянула ладони вперед, будто просила о чем-то.

– Тебе холодно? – встревожился Влад, заметив ее жест.

– Я только хотела протянуть свои вечно холодные ладони к огню, согреть их и прислонить к самому загадочному в мире лицу.

Влад замер и взглянул на Наташу. В его глазах вспыхнул огонь. Словно поднесли спичку к хворосту.

– Сейчас, сейчас... Ты согреешься... Я хороший поджигатель, – сказал он смущенно и невпопад.

Она улыбнулась искренне. Получилось само...

Возможно, этот контраст – мужская кипящая кровь и холодные женские руки – разбудил в ней неизведанные ею ранее ощущения и мысли... Согреваясь, они становятся проводниками женской энергии, которая заставляет мужское желание гореть и достигать.

– Еще никому не удавалось согреть мои ладони, – улыбаясь, произнесла она.

– Потому что ты не любила?

Его прямолинейность почему-то возбуждала, а не раздражала.

– Как ты помнишь, мне не знакомо чувство любви к мужчине...

– Помню, – ответил он, улыбнувшись.

«Помню...» – про себя повторила Наташа. Как он может это помнить? Откуда?

Он присел у камина. Последний жест – и языки пламени взвились ввысь неуправляемым порывом. Она закрыла глаза в ожидании приближающегося потока тепла. Спустя несколько минут странный звук заставил ее открыть глаза.

Она взглянула вверх, туда, откуда шел этот тихий, волшебный шорох, и замерла в восхищении. Словно снежные хлопья из дымохода, снегопадом сыпались задремавшие в ожидании зимы вереницы бабочек. Они падали маленькими комочками, но, не достигнув пламени каких-то нескольких сантиметров, на волне огненного жара неожиданно раскрывали крылья и медленно планировали, опадая ровно по краям разгоревшегося очага. Затем, словно осознав опасность, запоздало скукоживались, образуя вокруг огня магический, идеально ровный пульсирующий круг из шевелящихся лепестков.

Дождь из бабочек продолжался. Коричневое в крапинку совершенство с изразцовыми крылышками. Под воздействием силы пламени они, распустив крылья, планировали с одинаковой скоростью, как в замедленной съемке, создавая живые подвижные веревочки. Природе не свойственна асимметричность, даже в незапланированном перформансе с насекомыми, она не изменяет своим привычкам. Казалось, живой дождь будет продолжаться бесконечно и на время волшебного зрелища время замерло. Рискуя обжечься, Наташа стала вытаскивать эти чудо-соцветия, беря их аккуратно за ножки. Некоторые бабочки, почувствовав свой шанс, цеплялись за ее руки мохнатыми лапками, другие, наоборот, сопротивлялись спасению, словно желая воздать дань божеству огня, застыв завершающим штрихом в бесценной инсталляции.

Спасенные бабочки поначалу казались коричневыми, бездыханными трупиками. Ни шороха, ни звука. Она складывала их пригоршнями на деревянный стол, стоявший неподалёку. Казалось, вдохнуть в них жизнь уже невозможно. Но, отлучившись на несколько минут за следующей компанией погорельцев, она не обнаружила на столе ничего, кроме бутылки красного вина. Неожиданное чудо. Дуновение ветерка из разбитого окна или, возможно, новая энергия ее чувств подарили им еще один день жизни. Она стряхнула с ладони бабочек, зажав в кулаке одну.

Влад вернулся откуда-то из темноты неожиданно, с зажженной сигаретой в руке, обнял ее за плечи. Что-то трогательное было в этом жесте, что-то от невозможности дружбы между мужчиной и женщиной...

Наташа разжала ладонь.

– Я хочу подарить тебе ее на память об этом вечере, – сказала она. – Я выбрала с самыми крупными крыльями... У нее повреждены лапки. Можно насадить ее на иголку и вколоть в абажур лампы, что стоит возле твоей кровати. У тебя есть лампа?

Он улыбнулся. Улыбкой восторженного мальчишки. Той уже знакомой, обезоруживающей улыбкой, которой нечего противопоставить, кроме, пожалуй, подкупающей обдуманной искренности. Но она уже не хотела играть или не могла... И вопреки всем наукам по обольщению не сделала серьезную загадочную мину. Просто тоже улыбнулась в ответ.

– Ты такая... – произнес он тихо. – Можно пригласить тебя на танец?

– Ну, как же танцевать без музыки?

– Вместе мы что-нибудь придумаем.

Он обнял ее, и они полетели. Передвигаясь на месте, они скользили в невесомости. Эхом доносились из памяти знакомые слова, где-то близко-близко, внутри, играла с воображением знакомая мелодия.

– «It is a crime», – шептал бархатом его голос...

Легко, открыто они летели в пропасть, взявшись за руки, как будто доверие могло их уберечь от боли удара, когда они достигнут дна.

В отражении оконного стекла их движениям вторили танцующие частички пламени. Наташа подняла голову вверх. Там, под старинным куполом из деревянных балок, бабочки кружились в хороводе, словно белые звезды... Когда танец закончился, на столе не осталось ни одной бабочки. Той, подаренной, тоже не было.

– Не понимаю, как этой красавице удалось ускользнуть, ведь я прищемила все ее лапки и часть крыла бутылкой. Бутылка на том же месте... – удивилась Наташа.

– Воля к жизни или сила настоящей любви... – ответил Влад.

37

Спустя два дня они брели сквозь осенний парк, болтая о литературе. Русской и западной.

– На русских литературных грядках вообще плохо приживается французский экзистенциализм, – заметил Влад.

– Пожалуй, да... Представляешь, насколько был бы зануден Камю, переписанный Буниным? – вторила Наташа.

– По-моему, в занудстве мало кто может соперничать с Толстым. Не могу это не высказать, хоть и знаю, что ты увлекалась им.

«Опять неизвестно откуда взявшиеся подробности обо мне...», – встревожилась Наташа.

– Увлекалась, – ответила она. – Пыталась найти ответы на вопросы...

– Какие?

– На разные... Но, даже перечитывая по несколько раз, убедилась, что он и сам не может на них ответить, только ставит. В «Анне Карениной», например, главный вопрос: брак по расчету или по любви будет счастливым? Толстой показывает все преимущества брака по расчету, рассуждает – если вы поступите так, будет так, а если поступите так – будет вот так. А ответа все равно нет...

– Литература вообще не дает ответов, – произнес Влад. – Она дает лишь работу воображению, и каждый видит то, что может увидеть... Литература – это свет. Такой резкий, дальнобойный свет, как у вынырнувшего из угла ночного автобуса. От него долго слепит глаза и можно свалиться в кювет. И он мешает видеть другой свет: неброский и тихий, который вокруг. Если долго сидеть в кювете, то можно видеть, как труп водителя несут мимо дорожные полицейские и медики из амбуланс, как пастух гонит мычащее стадо на поле, как чередуется рассвет с закатом... Но одно дело читать, как несут на носилках вчерашнее солнце, а другое – видеть, как у живых, близких тебе людей сочатся раны...

Наташа понимала, что он говорит о ней, о Вике, и не понимала, как он может чувствовать и говорить так точно...

– Из тебя выйдет хороший писатель, Влад, – сказала она. – Читатели, деньги, слава, друзья... Ты же этого хочешь?

– Не знаю... Я вообще-то за уменьшение количества читателей. Это ведь счастье, когда ты интересен лишь немногим. А друзья... Сколько человеку нужно друзей? Немного... живых, теплых... Среди них – двое пьяниц, один зануда, один чудак... Много не надо, это же друзья, а не деньги, – улыбнулся он. – Да, и, собственно, не сильно важно, хороший ты писатель или нет. Современная литература по большей части просто пиар, технология управления общественным мнением... Вот было Вербное воскресенье – смысл этого праздника в том, что спасителя, когда он едет с пальмой в руке, сначала встречают радостно, а меньше, чем через неделю, кричат: «Распни!». Думаю, один из этих дней должен быть днем пиарщика. Как переменилось мнение людского стада! Все эти рейтинги и цифры лишь показывают, как оно пластично. Да и литература на самом деле тоже технология. На свете есть всего лишь три тайны, которые интересны всем и всегда – рождение и смерть, бог и любовь. И три струны, на которых играет художник – сострадание, смех и ужас. Это еще Пушкин сказал.

– А по-моему, ты сейчас рассуждаешь, как писатель, которого не печатают. Он всегда брюзжит и обвиняет тех, кого печатают, в мировом заговоре, – подколола Наташа.

– Да? – засмеялся Влад. – Пожалуй, ты права! Я буду следить за этим аутсайдером, он иногда позволяет себе лишнее.

Она улыбнулась, подумав, что ей с ним одинаково хорошо и говорить, и спорить, и молчать. Тихо, хорошо и спокойно, как в осеннем парке...

Сухие листья шептали слова прощания перед тем, как исполнить последний в этой их реальности танец, и старались изо всех сил.

– Правда, они кажутся еще живыми, но уже свободными? – произнес Влад.

– Тебе так кажется? – удивилась Наташа. – Они же пачкают обувь и засоряют газоны...

– У всего есть две стороны, – ответил Влад. – Помнишь, ты рассказывала, что твой прадед участвовал в научной экспедиции на Грумант, а отец пропал без вести в долине гейзеров в Исландии?

– Помню.

Наташе стало стыдно за свою бессмысленную ложь. Она же просто так... Но Влад вдруг сделался серьезным.

– Знаешь, я был там.... Это странное и страшное место. Представь, черная земля, вулканический остров, застывшая лава. Там нет людей, нет промышленности, лишь черный пляж и океан. Черный песок переходит в океан, а океан в небо. Нет горизонта, нет глубины пространства, нет птиц. Океан сам становится черным. Волны по три ложатся одна на другую и не выбрасывают на берег ничего – ни предмета, ни существа, ни водоросли, словно нет жизни на земле. Наступаешь в воду, и нет грани между сушей и водой, все черное. И небо такое же... Пустое и плоское... 80 лет назад взорвался вулкан, и за 80 лет ничего не изменилось. И в тебе все застывает и становится бессмысленным. Ты смотришь только внутрь себя...

Наташа представила, как она стоит на берегу черного океана, не зная, где кончается суша и начинается небо, пронзенная острым осознанием того, что жизнь здесь есть лишь в одном-единственном месте. И это место – она сама... Мысли сфокусировались на этом ощущении.

– Я женщина, и я могу быть оплодотворенной и принести жизнь. В этом великий смысл. Я не имею права застывать, пока жива, – проговорила она.

– Умница... Я хотел, чтобы ты сказала это, – ответил Влад. – Чтобы ты это почувствовала. Ты не можешь быть застывшей и бессмысленной... Что бы ни случилось в жизни, понимаешь?

– Да... Послушай, Влад, мне все время кажется, что ты знаешь обо мне больше, чем мог бы узнать за неделю, что мы знакомы.

– Не буду тебя обманывать. Да. Знаю...

– Откуда?

– Я прочел твой «Дневник В.Ш.». Он у меня...

– Почему ты не сказал об этом сразу?

– Из чувства собственности, наверно. Не хотел расставаться с кладом, который сам нашел. Это малодушие, согласен. Прости меня...

– Ну, тогда мы находимся не в равных условиях, – сказала Наташа. – Ты знаешь обо мне все, а я о тебе совсем ничего. Ты должен рассказать.

– Хорошо. Я давно хотел это сделать. Только давай зайдем куда-нибудь. В этом золотом дворце из отчаянных листьев мне почему-то все время хочется...

– Обманывать? – подсказала Наташа.

– Сочинять, – мягко поправил Влад, улыбнувшись.

Они устроились в уютном кафе в дальнем уголке, словно ждавшем их.

– Даже не знаю, с чего начать, – сказал Влад. – Так много всего странного случилось со мной за последнее время. Начну, пожалуй, не банально: родился я 24 года тому назад у своих родителей.

– Не ожидала от тебя, – улыбнулась Наташа.

– Не перебивай, а то собьюсь. Ты же видишь, я начинаю делать ошибки, когда ты смотришь на меня так.

– Извини...

– Ну вот. Родился в Лондоне, моя мама русская, из иммигрантов первой волны, отец англичанин. Я всегда звал его по имени – Стив. Он сам так хотел. Когда мне было двенадцать лет, они разошлись. Мама объяснила мне, что так и не смогла полюбить его. Полтора года назад я узнал, что Стив не был мне отцом, что мой настоящий отец живет во Франции и никогда меня не видел. Сначала он не хотел меня признавать, потом мать не позволяла ему приблизиться к нам. Расплакавшись, она призналась в этом. Винила во всем себя, говорила, что это ее глупая гордость разрушила их любовь и что теперь уже ничего не исправить... Жалко ее было безумно. Я даже не могу сказать, что я почувствовал в тот момент. Мир перевернулся, как пишут в книгах... Обычная заезженная фраза, когда про других... Мама сказала, что отец тоже русский, именно поэтому она с таким остервенением заставляла меня читать и говорить по-русски, и что мне надо его найти, иначе она никогда себя не простит и не сможет спокойно умереть...

– И ты нашел его?

– Я приехал в Париж по адресу, который дала мне мама, но отца уже не застал. Он умер в 2005 году. Он жил один, так и не женился никогда, даже не знаю, что и кто согревало его.... Меня встретил его старый секретарь Филипп, сохранивший в память об отце все так, как было при нем. Он показал мне его вещи, кабинет, фотографии... Мои детские фото он берег, оказывается, всю жизнь...

– А сколько лет ему было?

– Шестьдесят два...

– Это же не возраст для смерти...

– Я тоже об этом подумал. Поэтому попросил Филиппа поднять старые записи, и самая последняя была о посещении отцом некой адвокатской конторы с целью составить завещание. Секретарь припомнил, что отец вернулся оттуда расстроенный, сказав, тем не менее, что все прошло хорошо, но через некоторое время у него случился инфаркт. Филипп был немало удивлен, не обнаружив завещания в бумагах отца после его смерти, и посоветовал мне обратиться в эту контору, мол, может быть, что-то выяснится... Так я и сделал. Нашел контору, и представляешь, на этот дом в 16-м районе Парижа я обратил внимание задолго до того, как прочел вывеску «Бернштейн и Ко» над дверью! Такой вычурный, с молчаливыми шторами в красной гамме на окнах....

– Туда же опасно было идти! – вскрикнула Наташа, как малыш в страшном месте детского спектакля.

Влад улыбнулся и сжал Наташины ладони.

– Опять ледяные... Не волнуйся, я большой мальчик. Я нашел отличный наблюдательный пункт на веранде кафе напротив и стал следить за дверью. И вскоре заметил, что почти каждый день туда приходит девушка. В одно и то же время, где-то около 12 часов дня, она подходила к дверям конторы и через 10—15 минут вылетала, как будто обиженная кем-то. Такая немного странная, худая, рыжая, дерзкая. Она прыгала в свой красный Peugeot, истерично срываясь с места, но на следующий день все повторялось вновь. И однажды, гонимый любопытством, я вылез из своего укрытия и подошел к ней. Мы познакомились. Оказалось, ее зовут Дина, ей 17 лет, она учится в колледже, названия которого не помнит, «прется» от Heavy Metall и сериала «Каникулы любви» и ненавидит своего отца за то, что он жид. Все это она выдала мне на первом же свидании. Я сказал ей, что пишу свои заметки в кафе, чтобы быть в центре реальной жизни, и давно заметил, как она курсирует в адвокатскую контору и обратно, как автобус по расписанию.

– Зачем ты это делаешь, – спросил я ее. – У тебя проблемы с законом?

– У меня проблемы с самоидентификацией, – ответила она. – В этом мой папаня нисколько не сомневается.

– А вот моего папы больше нет, и я никогда его не видел и никогда не увижу, – сказал тогда я.

– И я своего никогда не видела, – ответила она. – Для него его клиенты важней, чем я, чем мама, чем вообще все на свете! Я прихожу сюда специально на него посмотреть и себя показать, чтоб он не забывал свою дочурку, которую он обязан содержать!

– Сюда приходишь на него посмотреть? Он что, нарисован на куске старого холста?

– Он нарисован в кабинете своей двухэтажной квартиры, которая расположена прям над конторой «Бернштейн и Ко». Он ее владелец, – ответила Дина.

Услышав от нее это признание, я понял, что это удача, которая сама меня нашла, и что если я не использую этот шанс, я буду последним дураком!

Мы начали встречаться, то есть я начал за ней ухаживать, чтобы вытянуть максимум информации об ее отце Марке Бернштейне, том самом адвокате, к которому в 2005 году приходил мой отец. Через месяц «дружбы» с Диной я понял две ужасные вещи.

– Какие? – спросила Наташа, уже начавшая переживать эту историю как свою.

– Первая, что девочка в меня влюбилась...

– Влюбилась?

– Да...

– А это не слишком самоуверенное заявление? Как ты это определил?

– Это же всегда видно, – смущенно произнес Влад. – Она хочет что-то спросить, но боится, она хочет ответить дерзко, но получается нежно, она смотрит исподлобья и опускает взгляд, потому что глаза слишком красноречивы, она не трогает моего тела, а от случайного прикосновения краснеет и отстраняется. Это влюбленность, Наташа. Именно влюбленность, а не любовь...

– Интересно. И чем они отличаются?

– Отличаются. Знаешь, я только недавно понял чем. Когда влюблен, видишь общее, а когда любишь – детали. Вот если я влюблен в цветок, допустим, Ирис, я скажу – он красивый, яркий, необычный, большой, он лучше всех цветов. А если я люблю его, я скажу – его тычинки как реснички, слипшиеся от сна, нижний лепесток чуть темней остальных, а в ямочке соцветия живет росинка. Она гаснет каждый вечер и зажигается каждое утро.

Наташа улыбнулась. А ведь и правда. Так и есть. И этот милый намек на знание дневника. Трогательно.

– А какая вторая ужасная вещь? – быстро спросила она, чтобы не дать нежности завладеть собой.

– Папка с делами 2005 года хранилась не в конторе, а в их доме на острове Ладху.

Наташа не поверила своим ушам.

– Где?!?

– Да... На том самом, который ты в дневнике называла «остров L».

Наташа растерялась, не зная, как вести себя дальше, лишь чувствовала, что цепочка предыдущих событий сворачивается кольцом, замыкаясь на ее шее строгим ошейником, шипами внутрь.

– Мне не стоило большого труда уговорить Дину достать эту папку, – продолжил Влад, но рассказывать ему становилось все трудней. – Я сказал ей, что готовлю скандальную статью, просто бомбу, заработаю кучу денег, мы сможем уехать, жить вместе, будем счастливы и независимы, всегда вдвоем, всегда вместе и все такое... Я сказал ей все, что хочет слышать от мужчины влюбленная дурочка. Она поверила. Так легко... И потом, она действительно ненавидела отца. За то, что бросил мать, за то, что строг с ней, за то, что богат... Такая дикая смесь гормонов, зависти и обиды, которая только подлила масла в огонь... Все сыграло в мою пользу. Я только взял то, что само шло в руки. Но я использовал ее чувство, чтобы доказать свое происхождение и получить завещание. Ты меня презираешь, Наташа?

Наташа не знала, что ответить. Отчаянные листья мыслей вихрились в голове. «Я бы ведь тоже так поступила. Это же был шанс, Влад его просто использовал, потому что упустить его было нельзя. Важен результат. За чужие подлости всегда приходится расплачиваться не тем, кто их совершил... Так. Стоп. Вот вопрос! Если в папке 2005 года было дело отца Влада, то почему Прибыловский не назвал его среди прочих? Возможно, не рассматривал его кандидатуру в качестве ухажера Дины или по какой-то другой непонятной для меня причине. Вряд ли я уже разгадаю эту загадку. Зато в моих силах не оставлять загадкой смерть Вики. И это дело для меня еще не закончено!»

– Я себя презираю, – наконец проговорила Наташа. – Из-за меня погиб человек.

– Человек с глазами цвета свежесваренного кофе, – процитировал Влад. – Это не твоя вина. Это он оказался не в то время и не в том месте. Дина говорила мне, что познакомилась там с каким-то «ушибленным на всю голову» итальянцем... Я, только когда прочел твой дневник, понял, кто это...

– Вика тоже оказалась не в том месте и не в то время?

– Вика? А что Вика? – не понимая, переспросил Влад.

– Ее больше нет...

Наташа с трудом провернула эти слова деревянным языком, и горячие слезы покатились по ее лицу. У нее больше не было сил «не расслабляться». Она ничего не могла с собой сделать.

– Господи, девочка моя, – прошептал Влад. – Как же тебе больно. – Он бросился к ней, обнял двумя руками ее голову, прижал к себе, к своему теплому свитеру, под которым сердце ударами отсчитывало время... 11, 12, 13, 14... Май, июнь, июль, август, сентябрь...

Чувствуя щекой ровные толчки, Наташа почему-то подумала, что есть еще одно место, где есть жизнь. Его сердце, его руки, его глаза, его дыхание...

– Знаешь, – сказал он ей в самую макушку, и его голос словно зазвучал у нее внутри. – Мне очень нравится одна старая притча. Ученик пришел к учителю. «Я хочу познать бога, – сказал он. – Ты любишь кого-нибудь? – спросил его учитель. – Я не интересуюсь мирским. Я хочу познать бога, – ответил тот. – Вспомни, может, ты любил? Женщину или ребенка? – снова спросил учитель. – Я же сказал тебе! Ты учитель. Научи меня, как познать бога! – повторил ученик. – Так иди и полюби кого-нибудь, – сказал учитель».

– Ты о чем? – Не поднимая головы, чтобы он не видел опухших глаз, спросила Наташа то ли у сердца, то ли у голоса.

– Я люблю тебя, – тихо произнес Влад. – Я никогда не чувствовал так. Я никогда и никого не любил. А сейчас чувствую. Чувствую, что люблю. Люблю твои слова, написанные и произнесенные, люблю твою гордую осанку, люблю твои холодные ладошки, люблю твои заплаканные глаза, все-все люблю... Мне ни с кем не было так хорошо, так близко, так тепло, так интересно, как с тобой... Ты недосягаемая и бездонная...

Он погладил ее по голове, как маленькую девочку, и от этого ей захотелось плакать еще больше. Но как-то подругому...

– Знаешь, у какого-то французского философа вычитал: «Сказать человеку „я люблю тебя“ – значит сказать „ты никогда не умрешь“». Кажется, я начинаю понимать, о чем он... И кажется, любимым писателем быть проще, чем любимым мужчиной.

Наташа продышала влажное пятно на плече Влада. Перед ее глазами, близко-близко, шевелились распаренные шерстинки. Она опустила мокрые ресницы, и шерстинки сделались волшебными водорослями, раскачивающимися в такт ее дыханию. Она лежала на его упругом плече, как на берегу моря. Моря счастья... Так чудесно было прижиматься к нему, чувствуя тишину и целостность, словно ее душа обрела наконец законченное состояние. Блеклые, едва различимые мысли копошились в голове. «Ни герба, ни запонок прадедушки, просто белые пуговки, но когда он берет за руку... Две пары ботинок, три рубашки и один ремень на все случаи жизни, но когда он смотрит... Ни гравюр, ни виноградников, ни Bugatti, ни замка с родственниками, которые уже построились и ждут, когда я приеду, но когда он рядом... Хочется набрать побольше воздуха, чтобы поверить, что это реально. Моя мечта никогда не сбудется, но... Я люблю его! Скажи уже это хоть себе самой, несостоявшаяся аристократка Ситникова...»

Послушное стадо сомнений пастух «Любовь» гнал прочь, все дальше и дальше, пока оно вовсе не скрылось из сознания...

Она почувствовала, как Влад аккуратно, чтобы не потревожить ее, потянулся за сумкой, и подняла голову. Он ловко одной рукой достал из сумки маленькую коробочку и открыл ее.

– Смотри, кто у меня есть!

В коробочке лежала бабочка. Точно такая же, как та, что Наташа спасла из огня...

– Ты нашел такую же? Где?

– Нет, это она. Та самая, которую ты мне подарила в доме старого графа, который любил делать заначки от графини. Я обнаружил ее на следующий день в рюкзаке. Она ушла с хозяином...

– С хозяином?

– С правнуком хозяина. Старый граф приходится мне прадедом. Я приехал в Россию поклониться останкам дворянского гнезда. Разыскивая его московский дом, забрел в сквер, где меня ждал твой Дневник. И потом я нашел тебя.... Выходит, прадед подготовился к моему приезду.

Наташа улыбнулась тихой счастливой улыбкой.

– Если бы ты не нашел меня, мне пришлось бы тебя придумать...

конец

Огромное спасибо

Маме, без которой ничего бы не было.

Михаилу Б. за тайну.

Подругам:

Юлии Царан за поддержку, безграничное терпение и твердый характер…

Валентине Буряковой за доброе сердце, талант и помощь в креативном оформлении обложки.

Екатерине Одинцовой за тонкое чувства юмора и веру в проект.

Татьяне Н. за возвышенность чувств…

Вадиму О. за то что был рядом...

Роберту Т., Андрею К., Шаяну К., Алексею П. и Сергею М. за откровенные интервью…

Content

Ева Ланска
Четверо мужчин для одной учительницы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37