Марчин Вольский

РЕКОНКИСТА

1. Вырванное сердце

Штиль на море – это проклятие, вызов, брошенный всеобщей изменчивости натуры. Чернильно-синяя морская бездна застывает словно ледовое покрытие, и только испарения, духота и соленая липкость напоминают, что стихия всего лишь спит, в любое мгновение она готова превратиться в шквал, циклон или – как говорят поэтичные кастильцы – торнадо. Третий день и четвертую ночь капитан Гаспар Фруассарт де Мари-Галант выходил на капитанский мостик "Генриетты", ожидая хотя бы прикосновения зефира. Ничего. Полотнища парусов висели, словно мошонка кастрата, а громадная полная луна блистала над судном – холодная и суровая – словно лезвие палаческого топора.

Перед капризами погоды бессилен был даже старый проводник-аравак, выглядящий, словно извлеченная из панциря древняя черепаха, которого Фруассарт возил в качестве переводчика и немного – колдуна. А Бог? В свете просроченных расчетов, Гаспар предпочитал не обращаться к Всевышнему с какой-либо петицией. С этой стороны ни на какую помощь он рассчитывать не мог.

Ночную тишину прервал вой. Он звучал будто бы скулил волк, потом плач насилуемой девицы сменился смехом упыря, чтобы погрязнуть в пугающем кашле. Рулевой, молодой Арман, суеверно перекрестился. Капитан же выругался себе под носом. Зачем взял он на борт этого сумасшедшего попа, почему не послал на дно вместе с горящим галеоном и его испанским командиром…? То ли его околдовал твердый взгляд божьего слуги, его безразличие перед лицом неизбежной смерти, то ли значительный возраст, в результате чего padre напомнил ему кого-то из иного времени, иного мира, иного берега? Впрочем, он ведь не мог предвидеть, что через неделю пребывания на "Генриетте" священник потеряет разум.

Он почувствовал, как во рту набегает горечь, отхаркнул и сплюнул. Вой умолк.

Капитан Гаспар Фруассарт де Мари-Галант, несмотря на незаконно присвоенное "де", аристократом не был. Он даже дворянином не был. А был пиратом, одним из тех смелых французов, которые, не боясь ни Господа Бога, ни архикатолического повелителя Испании, бушевали на Карибском море, словно у себя за печью, отмечая свой путь посланными на дно галеонами, заревами разграбленных городов, трупами мужчин и брюхами беременных женщин. А сопровождал их грохот пушек и мушкетов, жалобный стон колоколов, запах крови, пота и пороха; привкус славы, но прежде всего – роскошное прикосновение золота.

Но неужто должно было исполниться предсказание цыганки, встреченной когда-то в Ла-Рошели?

Когда она взяла его ладонь – Фруассарт увидал в темных глазах страх, да что там: глубокий ужас, который в Фоме неверующем способно вызвать лишь неожиданное появление черта. И сразу же после того начала ему врать, быстро и малопонятно молотя языком.

Он не поверил и приставил к ее шее нож.

– Правду говори. Пускай даже плохую. Но правду! Я погибну?

– Погибнешь, господин.

– Как?

– За морем глубоким, за морем далеким…

– Только не околдовывай меня стихами, говори, тетка, как я умру!

Та поглядела ему в глаза настолько резко, что пират почувствовал холод в низу живота.

– Ты не захочешь знать.

– Хочу!

– Тебе вырвут сердце.

Гаспар рассмеялся. У него давно уже не было сердца. С того самого момента, когда грешный проступок сбил его с тропы добродетели, заставив совершать позорные деяния и бежать из Старого Света.

Поскольку не всегда он был пиратом.

13 мая года 1610 от Рождества Христова, в тот самый день, когда в Париже кинжал Равальяка пронзил грешное тело Генриха IV, в Аррасе молодой священник проводил свою самую первую мессу Гаспар Фруассарт становился самым настоящим кюре. Тогда он был худощавым, гибким, чуть ли не похожим на девушку, и он чувствовал, как в столбах света, прорезающих неф готической коллегии, рядом с пылинками танцуют светлые ангелы.

Только Ананке не приписала ему окормлять паству в Артуа.

Ведь родился он в Кале, в ту самую страшную ночь, когда брандеры Дрейка и Хокинса начали пожар посреди Непобедимой Армады. Зарево, освещавшее детскую коляску, просветило и его душу, определив нить жизни. А кроме того – ему встретился дьявол.

Красивейший из всех тех, что ходил по земле.

Агнес исполнилось шестнадцать лет, и у нее были золотистые или пшеничные косы, спадавшие за спину. Имелась у нее и пара ног, достойных молодой газели, плоский живот и груди, как двойни молодой серны… (Это поймет всякий, кто смаковал "Песнь песней" Соломона). Гаспар уже был навеки осужден, когда впервые увидел ее через решетку исповедальни, когда она покорно, стоя на коленях, признается в детских полугрехах, четвертьвинах…

– Ego te absolvo. Иди с миром, дочь моя.

Она ушла неспешно, послушно, не зная, что вместе с ней уходит сердечный покой молодого священника, который, выглянув из своей половины исповедальни, почувствовал как раз, что его охватывает жар и мрак, и поглощает вековечная пропасть.

С того дня образ девушки, красивой, словно мадонны итальянских мастеров, постоянно сопровождал его. Настырно всовывался меж страниц требника, был тенью, играющей среди огоньков свечей в ризнице после вечерни, он появлялся даже в глазах прихожанок, принимающих причастие:

Corpus Christi, Corpus Christi!

Тем не менее, священник все еще мог идти по узкой тропке, подобной лезвию бритвы, разграничивающей мечтания от реальности, а грешные искусы от полной гибели. Близость этих двоих не переходила границ отношений священника и кающейся грешницы.

Но как-то раз, около полудня, когда храм был пустой и тихий, она прибежала к нему вся в слезах, дрожащая. Отчаявшаяся. На святого Иоанна должна была состояться ее свадьба. Свадьба? Нет, скорее уж экзекуция! Ведь ее предназначили пятидесятитрехлетнему старцу, Рене Базену, самому богатому в городе купцу, соединявшему в себе гадкую внешность постаревшего ухажера с подлым характером ростовщика. Рене уже похоронил двух жен, а теперь ему захотелось молоденькую, чтобы та своей невинностью согрела его остывшее ложе.

– Могу ли я сопротивляться воле родителей, отче? – хныкала девушка. – Они в таких крупных долгах; Базен скупил все векселя, в любой день он может забрать себе дом, аптеку. Папочкино сердце не выдержит. А кем останется моя мать? Нищенкой? А три мои младшие сестры и недоросли-братья? Что будет с ними?

И что он мог ей сказать? Руки спрятал под столешницей, потому что они дрожали.

– Доверься Господу, дочь моя… Повторяй: "Да будет воля Твоя".

– Выходит, такова его неколебимая воля? Разве люди не были созданы ради красоты, ради добра, ради любви?

С эти она направила на кюре свои чудные фиалковые глаза, промытые слезами, словно росой.

И как было ему ее утешать? Что и он сам сражался с собою; уже целый год сражался, чтобы не видеть ее в своих мыслях, в своих мечтах. Он хлестал спину дисциплиной (здесь, плетка), так что отпадали руки, обливался холодной водой. Напрасно. Золотоволосая девушка не отпускала его во снах. И тогда он просыпался, перепуганный, мокрый от пота и позорной поллюции.

– Я буду молиться за тебя, Агнес, – вздохнув, сказал он.

Девушка припала к его рукам, впечатывая поцелуй, самый глубинное, нестираемое знамение, самое крепкое из всего, что познал он впоследствии, проникшее глубже, чем стилет португальца из Ресифе, клинок которого скользнул по пятому ребру, сильнее яда зеленой жакараки, из-за которого он обязательно бы умер, если бы рану не высосала индеанка-полукровка, Инес.

Каноник из Дуа, которому доверил он печали своей души, рекомендовал молиться, поститься и крепиться. Вот только сатана оказался более ловким. В грозу, на полевой меже сплел он тропки мужчины и женщины, загнал обоих в старую ветряную мельницу.

Они бежали, чтобы уйти от стихии. Ветер рвал им волосы, а потом с небес пролились ведра воды.

Внутри темного ветряка пахло хлебом и старым деревом, а мокрая одежда прилегла к Агнес, вскрывая форму ядреных небольших грудей, округлых бедер, лона… Молнии рвали небо, а он врывался в ее тело – дрожащее, обезумевшее…

– Гаспар, Гаспар, Гаспа-а-ар…!

Когда это было? Миллиард лет назад? Никогда?

Разве тогда, когда, будучи мушкетером мсье Ларевардьера, добрался он до Кайенны и дрался в джунглях с индейцами, помнил ли еще те дни молодости, когда им овладело безумие?

Ибо, разве не было то безумием? Наперекор всему, он решил ее спасать – собирался взять в долг деньги, выкупить долги аптекаря. К сожалению, сам он был всего лишь бедным священником. Родителей не было в живых, брат пал во Фландрии. Тогда решился он на чудовищное деяние: украл потиры и священные сосуды из собственной церкви, переплавил их в тигле и попытался продать некоему еврею в Лилле. Он питал надежду на то, что золота хватит на выкуп векселей и выезд вместе с Агнес куда-нибудь на конец света. Его поймали, посадили за решетку, и хотя он сбежал из камеры под епископским дворцом в Аррас, прибыл поздно. Агнес взяла брак с Рене, после чего, с умением, достойным дочери аптекаря, покончила с собой, приняв яд. И когда новобрачный вечером прибыл в ее комнату, чтобы рвать муслин и осквернять молодое, подчиненное его власти тело, застал лишь труп, более холодный, чем алебастровые скульптуры в итальянских дворцах.

Фруассарт, еще не зная об этом, умер вместе с нею.

У воспоминаний было более жестокое существование. Взять хотя бы лица тех трех первых испанцев, которых он убил, высадившись в Сан-Кристобале. Они возвращались к нему многократно. Вспоминалось и внезапно побледневшее лицо Рене Базена. Утро было прохладным, но сердце Гаспара, скрытно пробравшегося в Белый Двор, сковал лед гораздо более холодный, и только зубы стучали, словно в приступе лихорадки.

– Кто вы такой, месье, и почему угрожаете мне рапирой? – закричал вырванный ото сна купец, увидав фигуру, ворвавшуюся в его альков.

– Поднимайся, чтобы отчитаться в поступках своих! Ты убил ее!

Тут Базен узнал его и, спрыгнув с постели, схватился за оружие.

– Ах, так это ты, развратный поп!

У них были рапиры и ножи. Драться по-настоящему не умел никто. Так что пихали клинками вслепую, перекатывались по ступеням, рвали один другого будто два пса, брызгая слюной. Базен хотел жить. Гаспар жаждал умереть.

Случилось же все наоборот.

Купец умирал. Его худые ноги спазматично дергались, будто лапки цыпленка, которому отрубили голову. Изо рта, вместе с кровавой пеной, издавался хрип:

– Будь проклят, будь проклят!

Опершись о стену, истекая кровью из многочисленных ран, Гаспар плакал. Молиться он уже не мог.

* * *

Еще один вечер проклятого штиля. Солнце уже исчезло за горизонтом, но от него остался влажный круг пурпура, освещая половину небосклона, который только-только начала поглощать темнота.

– Чую, что завтра будет ветер, обещал капитан Арману. – Завтра мы вернемся домой.

Вот только где должен был быть этот его дом – в жарком Сан-Кристобале, где имелись гамак, любовница и бутылка рома?…

Златокожая Инес в качестве приветствия приготовит жаркое из игуаны и манати, и она уже наверняка напекла хлеба из маниоки – cazabe. Женщина будет глядеть, словно верный пес, как ее господин макает хлеб в соус, как вонзает него здоровые зубы, а соус – густой и острый, стекает у него по подбородку. Потом она опустится на колени, чтобы снять его сапоги. Ее торчащие груди станут тереть его колени. И тут он поднимет ее, почувствует запах молодого тела…

– Где ты, Агнес?

Испанец вновь завыл. Что с ним случилось? Что-то предчувствовал?

До того, как попасть в безумие, он производил впечатление разумного человека и охотно беседовал с Гаспаром. Родом он был из Астурии, из обедневших идальго, а крючковатый нос и темная кожа заставляли предполагать, что среди его предков были мориски или мароны. Кроме того, его отличало необыкновенное любопытство, равное тому, что имелось у Бартоломе лас Каскаса[1]. Он не относился индейцам только лишь как к идолопоклонникам. Ему хотелось решить загадку их павшей цивилизации. Прежде всего, понять: почему они проиграли. Что, поставили на худшего Бога?

Неожиданно его охватила горячка, то самое безумие, что напало на него вместе с наступлением штиля. Ранним утром, совершенно голый он выскочил на палубу с перепуганным воплем:

– Идут, они уже близятся!!!

Глаза его никого и ничего не видели, дыхание неглубокое и прерывистое.

– Кто близится, padre? – пытался успокоить его Фруассарт.

– Они, капитан, они!

Может это была некая разновидность эпилепсии, той самой таинственной болезни, весьма часто называемой grand mal, свойственной великим людям, ведь ею страдал и сам Цезарь? Суеверные пираты говорили про одержимость самим сатаной. Многие требовали протянуть попа под килем. Капитану не оставалось ничего другого, как только закрыть беднягу в трюме и ожидать, пока тот или успокоится, или умрет. Убивать он его не хотел. Каким-то образом padre Мигель был Гаспару близок. Ведь и в капитане был тот же самый интерес к миру – травам и цветам, животным и людям. Когда не пил, он читал книги, писал дневник. С того самого дня убийства Базена он постоянно был в пути, перемеряя бескрайний земной шар. Во Франции места для него не было. Оставалось море. Там никто не спрашивал, откуда кто приходит. Там легче всего было убегать от прошлого.

Бросаясь в круговорот сражения с рапирой в руке, всегда впереди, он не думал о собственной жизни. Не думал и о добыче. И, похоже, это его презрение Госпоже Смерти импонировало. К капитану она относилась с исключительной снисходительностью. Ведь погибнуть должен был уже раз сто. А он жил, молодые товарищи по оружию: рыжий Пьеррон, худой весельчак ван Корн, Шульце, имени которого не знал – не жили. Одни стали кормом для донных мурен, кости других гнили в болотах на самом краю Коста-Рики или под Маракаибо; кто-то там еще, к радости хищных птиц, болтался на скрипучих виселицах Санто Доминго.

Гаспар ничего не ожидал, ни на что не надеялся – хотя прибытие месье де Пуанси предвещало новые времена на Антилах. И, кто знает, может даже давало шанс на возвращение? Так что, благодаря каперским свидетельствам, Фруассарт уже не был бедным флибустьером, но заморским слугой месье кардинала Ришелье.

Вот только, с его то прошлым, была возможна перемена жизни свободного изгнанника на существование сокола на привязи? Хотя…? Mon Dieu! Какое-то прошлое всегда имеется. Ведь и прадед Его Преосвященства, капитан Антуан – тоже ведь не был святым.

Вовсе даже наоборот, как вспоминают пасквилянты, этот человек, знаменитый своими преступлениями, безбожием и святотатствами, вдобавок страшный негодяй и блядун, известный во всех публичных домах, был убит в Париже на rue Lavandiers такими же, как он сам негодяями, когда он "развлекался с продажными девками". Да и об отце Первого Министра – Франсуа дю Плесси, тоже не было мнения, как о почтенном человеке. Все же пятнала его мрачная вендетта, когда с дружками отомстил он смерть своего брата, прибив некоего Муссона возле брода, а чтобы не отвечать за свое преступление своей жизнью, должен был бежать вместе с Валуа в Польшу.

Так чем был хуже них бывший священник и многолетний пират? Ведь если бы Гаспар сейчас воспользовался открывающимися возможностями послужить лилиям Бурбонов, то, кто знает, может и его детям (если бы до таких он дожил) писаны были бы маршальские жезлы, епископские пасторали и кардинальские шляпы?

Арман Жан Дюплесси Ришелье не без причины считался величайшим умом эпохи. Он был не только сообразительным политиком, но и визионером. При случае, он очень быстро умел подсчитывать. Хотя о его скупости ходили легенды, не колеблясь он внес десять тысяч ливров собственного капитала в компанию Association des Seigneurs des Isles de l'Amerique. Довольно быстро в Сан Кристобале появился посланный им губернатор Филипп де Лонгвилье де Пуанси, благородный магистр ордена Мальтийских Рыцарей.

Гаспар много чего странного видел в своей жизни, но тут он просто разум потерял, видя, как тот изысканный мужчина высаживался с судна, сходя на берег, на котором уже расстелили красную ковровую дорожку, и как он шел в развевающемся плаще, с белым мальтийским крестом на груди и в сдвинутом на ухо бархатном берете.

– Я слышал о вас, Фруассарт, – сказал новый губернатор четырнадцати островов пирату в латаных портках и в камзоле, содранном пару лет назад с какого-то испанского идальго. – Д'Эснамбуэ утверждает, будто бы равных вам в бою не имеется. Это правда, будто бы в одиночку, ножом победили акулу?

– То был не нож, а мачете, – поправил сановника Гаспар, из скромности не добавляя, что в воду он прыгнул, чтобы спасти двух своих матросов, ремонтирующих руль "Генриетты", когда на них неожиданно напала рыба-людоед.

* * *

– Капитан! – голос рулевого Армана вырвал Каспара из мыслей. – Похоже, я перед нами что-то вижу.

И в то же самое время нежный ветерок пошевелил седеющей прядкой над спаленным солнцем лбом Фроассара.

– Корабль? – спросил Гаспар, которому возраст немного замутил давнее соколиное зрение, но очки перед своими подчиненными, за пределами каюты, носить стыдился.

– А черт его знает? Может и корабль.

Арман заблокировал руль на случай неожиданного порыва ветра, все вместе они побежали на нос. Несмотря на мрак, на расстоянии не более четверти мили можно было увидеть бригантину – очертания корпуса и обеих мачт, паруса с которых были содраны; только возле бугшприта сохранились какие-то остатки такелажа.

– Португалец или испанец, – буркнул рулевой. – Дрейфует.

Теперь вокруг них толпилось все больше пиратов. Все усердно вглядывались в темноту. Каждую минуту кто-нибудь из них сплевывал через левое плечо.

– Ветер идет, так что уходим отсюда как можно быстрее, – советовал толстый Андре, более суеверный, чем это приличествовало наилучшему из канониров. Этот пушкарь родом из Бреста был неисчерпаемой сокровищницей моряцких баек, в одинаковой степени ужасных и неправдоподобных: о десятируких кракенах, готовых затащить в бездну целый галеон с экипажем; о море кипятка к югу от Малакки, в котором разваривалась даже древесина; о малорослых людоедах из Терра Аустралис, имеющих один мозг на двоих, или, наконец, о викингах, затопленных в ледовых горах, словно мухи в янтаре, которые после разморожения рассказывали не помещающиеся в голове истории.

Самой любимой темой Андре был многовариантный рассказ про корабль-призрак, перемещающийся в океане, не касаясь волн, и предсказывающий обязательную гибель и вечное проклятие тем смельчакам, которые к нему приближались. В одной из версий кораблем командовал мертвый капитан, а высохшие трупы все так же сновали по палубе в такт дьявольской музыки; по другой – на таком корабле путешествовала сама Черная Смерть вместе с личной армией крыс, которые, после того как сходили на сушу, разносили заразу по городам и селам.

– Единственно полезное, что мы можем сделать – это дать залп с левого борта и послать это корыто в преисподнюю, – предложил канонир.

– А если там имеются сокровища? – заметил Жорж Мийон, штатный казначей. И тут же у многих загорелись глаза. – Бывает такое, что весь экипаж погибает, а вот золото – оно бессмертно.

Ветер усиливался, в связи с чем подняли паруса и приблизились к дрейфующему судну.

Благодаря лунному свету, видно его было превосходно. От названия "Corazon de Jesu" (Сердце Иисусово – исп.) до подпирающей бугшприт сирены с выдающими формами. Недвижимость, глубокие тени и глухая тишина лишь усиливали жуткое впечатление от корабля-привидения.

Понятное дело, никакой музыки не было; лишь сильный запах гари раздражал ноздри, сразу же подсовывая логическое объяснение царящего на борту мертвенного покоя: Начался пожар, экипаж сбежал, а потом дождь залил огонь.

– А шлюпки? Как могли они сбежать, оставив шлюпки?

И вот тут многие устойчивые к страху сердца стиснула ледяная судорога.

– Давайте концы, – приказал Фруассарт. – Кто идет со мной?

– Я, – без раздумий вызвались Арман и негр-вольноотпущенник, прозванный Эбеном, который много лет сопровождал Гаспара и был бы способен без понуканий прыгнуть за ним в огонь. К ним присоединились трое других, в том числе и боцман Вайгель, жестокий великан. С собой они взяли пистолеты и фонари. И перешли на чужой борт.

Если не считать остатков пожара, каким-то чудом не добравшегося до крюйт-камеры, ни на носу, ни на баке они не нашли каких-либо следов насилия или боя. Порядок царил и в надстройке. Правда, исчезли все карты, журналы и судовые инструменты. Искателей сокровищ носовые трюм весьма разочаровали – если не считать запасов воды и провианта, они были пустыми. Явно испанец только направлялся в Новый Свет. Долго не встречались какие-либо следы от экипажа, только лишь попытка добраться до нижнего трюма на баке принесла мрачное открытие. Когда крепкие двери, необычно долго сопротивлявшиеся пиратским топорам, наконец-то уступили, в носы ударил чудовищный трупный запах.

Все отступили, но Фруассарт, заслоняя лицо платком, взял фонарь и зашел вовнутрь. Тела лежали слоями. Несколько десятков моряков с "Корасон" укладывали очень тщательно: слой вдоль, слой поперек, слой вдоль… Все они были голыми. Ни одно лицо не было покалечено, зато на каждом теле имелась страшная рана в грудной клетке. И все раны выглядели совершенно одинаковыми.

За спиной Фруассарта послышалось какое-то движение.

– В чем дело?

На пороге трюма появился padre Педро, которого вел толмач-аравак. Священник был одет и в полном сознании.

– Я хочу их увидеть, капитан, – сказал он.

Фруассарт не стал ему мешать. Испанец долгое время тщательно присматривался к останкам; как будто бы будучи профессиональным медиком, пару раз он прикоснулся к кровавым ранам.

– Ваша милость капитан заметила, каким странным образом умерли все эти несчастные? – спросил он под конец.

– От глубоких ран, нанесенных в грудь.

– В чем-то это так. Но вот зачем, о милый Боже, у всех них вырвали сердца?

В воцарившейся тишине хрипло прозвучал голос индейца:

– Пернатый Змей. Пернатый Змей вернулся.

2. Двумя годами позднее – возвращение в Розеттину

– Откуда ты здесь взялся?

– Не знаю…

Свист! Шесть свинцовых шариков на ремешках со стремительностью бронированных шершней опали на мою спину. Адреналин лишь на мгновение заблокировал взрыв боли, которая уже через мгновение, словно ударная волна, с удвоенной силой разошлась по всему организму. Я упал лицом на пол Зала на Одном Столбе, молясь лишь о скорой утрате сознания.

– Откуда ты здесь взялся, Иль Кане? – акцентируя каждое слово, повторил Ипполито, эрцгерцог Розеттины и всего Предгорья.

– Я ведь на самом деле не знаю… – простонал я, приглядываясь с монаршим туфлям драгоценной умбрийской работы, презрительно вываливавшим на меня свои язычки, явно по причине удовлетворения, которое должно было вызвать мое снижение до их уровня.

– Не знаешь…? Так вспомни.

Тишина. Струйки крови, стекающие по ребрам.

Добрые несколько минут Ипполито игрался засахаренной грушей, прежде чем вонзить в нее свои мелкие зубки, делающие его похожим на французского бульдожка; а палачи следили за его лицом будто псы, только и ожидающие знака наброситься на жертву.

– Признайся, сын мой, что тебе помог черт, тогда, ты хоть душу, возможно, спасешь от вечного осуждения, – отозвался fra Якопо, исполняющий роль главного следователя худой доминиканец с узким лицом, напоминавшим месяц в последней четверти, причем, подобие усиливали многочисленные рябины, оставшиеся после ветрянки, подобные лунным кратерам. – Никто, брошенный в чрево Колодца Проклятых, не возвращается без auxilii демонов.

– А если мне помогли ангелы? – с трудом произнес я, целя слова сквозь разбитые губы.

– Не богохульствуй, ангелы не могут способствовать еретикам и колдунам, – разбранил меня инквизитор, а голос его, еще мгновение назад ласковый, прозвучал как скрежет гвоздя по стеклу.

– Из меня такой же волшебник, как из преподобного брата – мушкетер! – ответил я и, пряча голову в плечах, ожидал очередного удара. Я ни на что уже не рассчитывал, мечтая только об одном: чтобы все побыстрее закончилось.

Монах не обратил внимания на укол. Подергивая седую бороду, он повторил стандартную формулу:

– Говори правду, ничего кроме правды!

К сожалению, как раз этого одного я сделать и не мог. Ну вот как я мог им сказать, что их нет – что весь этот мир семнадцатого столетия со стовратной Розеттиной и с Его Эрцгерцогским Высочеством, и даже со мной, Альфредо Деросси, прозванным Иль Кане, является всего лишь плодом воображения Альдо Гурбиани, литератора-любителя, обращенного грешника, бывшего миллионера, недавнего мерзавца, который, ко всему, вероятнее всего, уже и не жил. Вот как бы отреагировал палач в красных башмаках, поднимающий для очередного удара свою "кошку-шестихвостку", если бы я назвал его конфабуляцией[2]? O Santa Maria del Frari! Наверняка в его арсенале профессиональных штучек имелась масса слишком рафинированных пыток, с которыми сам я предпочел бы и не знакомиться. Ибо, для плода фантазии, боль была настолько ужасно реальной, что могла сравниваться только лишь с величиной моей злости.

Так что мне оставались лишь тихие стоны и вопросы про себя: "Господи Боже, за что?", ну и, возможно: "Неужели чистилище за грехи наши должно быть таким отвратительным?".

Мне не хотелось здесь быть. Я и не предполагал, будто бы когда-нибудь буду. Ну вот кто, будучи в здравом уме и выйдя их детского возраста, верит в путешествия в Страну Фантазии?

Что правда, то правда, подрастал я долго и упорно, а поскольку, будучи ребенком, не слишком-то любил компании, годами заполнял своими каракулями тетради с названиями Розеттинские Рассказы I, II и вплоть до XXIX. И даже впоследствии, выстукивая на отцовской письменной машинке марки "Оливетти" бесконечные продолжения, с наслаждением я отрывался от реальности ХХ века, чтобы плыть к чудным землям воображения (о компьютерных играх тогда никому еще и не снилось!). В той нереальности я был Альфредо Деросси, художником и любовником, медиком и философом – в конце концов, осужденным на позорную смерть в бездонных глубинах Колодца Проклятых. Чтобы вдохнуть жизнь в этот мир и сделать его более достоверным даже для самого себя, я провел массу исследований, прочитал десятки монографий и мемуаров, от Боттичелли до Аретино, не презирая Макиавелли или жизнеописаний Галилео и Бруно.

Вот только сказка закончилась. Я вырос и, грубо сталкиваясь с дикими правилами игры, окончательно распознал демаркационные линии между сном и явью.

Быстро я посчитал, что жизнь мерзавца-реалиста несет с собой больше выгод, чем пребывание добродетельным идеалистом, так что в земную выгребную яму я запрыгнул с запалом ловца жемчуга. Четверть века нырял я в этой гадости, познавая все наслаждения, доступные человеку, лишенному каких-либо принципов, и если бы неспешная и верная смерть не заглянула мне в глаза, если бы не провел бы я трезвых расчетов с совестью, то наверняка бы очутился бы в пантеоне величайших негодяев постмодернистской эпохи.

Но случилось чудо, и атеист Гурбиани уверовал в Бога, старый развратник женился на скромной медсестричке, а владелец империи мерзостей, эрекцию которой сам же всю сознательную жизнь и устраивал, своими же руками ее и разрушил.

Немалую заслугу во всем этом имел святейший Раймонд Пристль, а еще покушение на мою жизнь, после которого – потеряв сознание – целый месяц с лишним я жил, отождествляя себя с собственным барочным героем. Наверняка то был бы материал для многочисленных диссертаций психиатров, но, верьте мне, в глубинах своего сознания все это время я чувствовал себя Альфредо Деросси – художником и предшественником Века Просвещения, который, блуждая по Розеттине, давней и современной, сопоставлял собственные мечтания с их последствиями.

К тождеству Альдо Гурбиани я возвратился коренным образом измененный. Тот недолгий период жизни, который был мне предписан, я собирался посвятить трудам по фиксации нового видения средств массовой информации, благотворительности и семье.

Ибо этого времени у меня осталось катастрофически мало; опухоль, несомненный соавтор моих пространственно-временных миражей, разрасталась, у меня уже начались сложности с речьью, с хождением… Вообще-то мне удалось дождаться рождения маленького Фреддино, но я чувствовал, что поначалу сам утрачу способность говорить, прежде чем услышу воркование своего сынка.

Небольшое утешение приносила молитва и отчаянные действия Моники, выискивающей различных чудотворцев: русских, филиппинцев, аборигенов, которые могли только лишь доить деньги, пробуждать надежды, но вот с новообразованием справиться они не могли.

По вечерам, с террасы, на которую Моника выкатывала мою коляску, я мог глядеть на Розеттину, следить за стаями птиц, стремящихся к югу, и подсчитывать недели, дни, часы…

Но в один прекрасный день доктор Рендон привез из самой Калифорнии Фрэнка Мейсона, профессора Фрэнка Л. Мейсона, человечка с совершенно неприметной внешностью – он был худым, малорослым, чрезвычайно нервный – но, вроде бы, обладал умом гиганта.

– Как я понимаю, что вы осознаете, что традиционное лечение не в состоянии притормозить развитие болезни? – начал он. Я кивнул. – Мой коллектив в настоящее время работает над новыми методиками борьбы с неоперабельными новообразованиями мозга. Метод не прошел еще официальной аттестации, и до сих пор мы применяли его, в основном, на животных… – предупреждал он.

– Мне нечего уже терять, так что я соглашаюсь с ролью подопытного кролика, – импульсивно заявил я. – В чем же этот метод заключается?

– Попробую изложить как можно доступнее… – начал он. И изложил. К сожалению, из всей его лекции я мало чего понял. Он что-то говорил про экраны, которые, после ввода их вовнутрь черепа, должны были приостановить рост опухоли, о кибернетических микромодулях, действующих словно армия уборщиков, которые проникают в пораженные раком ткани. Их роль заключалась в "маркировке" больных клеток и повреждении их генетического кода таким образом, чтобы тот переставал обманывать лейкоциты крови, до сих пор не способные отличать "свои" клетки от вражеских. В ситуации, когда раковые клетки будут опознаны как чужие тела, организм должен справиться с ними уже сам.

В популяции кроликов, на тридцать восемь процентов случаев мы добились поддержания константного состояния, а в двадцати трех – даже полной ремиссии… – хвалился Мейсон.

– Тогда беритесь за дело! – с энтузиазмом воскликнул я (Это если можно представить себе энтузиазм у человека, который уже заговаривается, ходит под себя и не отличает вкуса ванильного мороженого от селедки в масле). Доктор Мейсон показался обескураженным чрезмерным энтузиазмом пациента.

– Проблема заключается в том, что, хотя нам и известны физические эффекты терапии… вы, возможно, возвратите чувствительность в конечностях, исправится ощущение вкуса и речь… но мы не знаем, что будет с личностью. Некоторые крысы после операции переставали узнавать одна другую, утрачивали стадный инстинкт. Они забывали выученную ранее дорогу через лабиринт. Так что может случиться, что у вас возникнут переходные проблемы с собственной тождественностью.

– Я понимаю, доктор, но разве у меня имеется какой-либо выбор?

* * *

Мир состоит из трусов и идиотов. Так называемые отважные люди представляют подгруппу тех последних. Чтобы совершать поступки, по-настоящему не зная тревоги, нужно быть безумцем, лишенным воображения кретином, которому вдолбили в башку какую-то сумасшедшую идею, дали мундир, дубину или меч. Или же ему не дали лучшего выбора.

Как в моем случае.

С головой, выбритой на манер древнеегипетского жреца, я ехал в операционный блок розеттинской клиники, предоставившей свои помещения и самые лучшие кадры Мейсону и его команде. Меня сопровождал приличных размеров эскорт или, точнее, траурный кортеж, который, правда, уменьшался по мере моего перемещения. Первыми отвалились журналисты, сверкающие фотовспышками. Фоторепортаж "Последний путь Альдо Гурбиани", вне всякого сомнения, станет украшением дневных газет, наравне с сообщениями об аварии на атомной электростанции над Лаго Ванина. Потом я попрощался со священником Эрнесталем Вайссом, что был старшиной розеттинской общины крестосиних и молился со мной за успешный результат операции, затем пришла очередь моей жены Моники. Еще мгновение я видел ее поднятую руку на фоне окна, за которым кипело итальянское лето. Под самый конец откололся даже доктор Рендон, до последнего державший меня за руку, я зе въехал в хирургическое царство, арендованное Фрэнку Л. Мейсону.

Оперировать меня должны были "живьем", только лишь под местной анестезией; меня ожидали надрез кожи и распиливание черепа. Перспектива полного сознания во время операции меня как-то не бодрила, другое дело – две недели приема различных лекарств отупили меня до такой степени, что я уже не мог бы перечислить всех фараонов из списка Менефона или даже марок десяти наиболее любимых напитков из собственного бара. Черт подери, а когда я в последний раз смешивал себе выпивку?

Ну а боялся я так, что поджилки тряслись.

Вообще-то, отец Вайсс готов был дать мне письменное подтверждение того, что если бы что-то не вышло, то на другой стороне меня с открытыми объятиями ожидает Раймонд Пристль, чтобы завести меня к Шефу Шефов через VIP-вход, только это представляло собой иллюзорное утешение. Потому-то, словно осужденный на смерть перед лицом расстрельного взвода я охотно согласился с тем, что мне закрыли глаза повязкой, поскольку не желал видеть отряда хирургов, анестезиологов и медсестер, только и ожидавших призыва: "Avanti!", чтобы со всем своим вооружением наброситься на мою бедную голову.

Не стану мучить вас описанием впечатлений, которые дарят сверление черепа или команд типа: "Скальпель, трепан, поосторожнее с левой оболочкой, электрод, осторожно…!".

Впрочем, вскоре в гармоничном проведении церемонии что-то нарушилось, я почувствовал что-то вроде холода, проникшего через все тело, и будто пассажир скоростного лифта начал падать с головокружительной скоростью (ну совершенно как Деросси в Колодце Проклятых!). Меня нагоняли нервные окрики Мейсона: "Пять миллиграммов! Господи, да поскорее же! Сестра, кислород!".

Вот только, если бы не падение, я не испытывал ничего мне лично докучающего, этажи мелькали словно года, месяцы, вечерние и утренние часы. После чего я услышал фальцет анестезиолога: "Господи, мы его теряем!". После чего меня окутала полнейшая чернота. Кто-то выключил свет.

Я читал многие сообщения, записываемые специалистами по "жизни после жизни". Когда, буквально через секунду, я пришел в себя (во всяком случае, мне казалось, будто бы прошла только секунда) – все с подобными описаниями совпадало: заполненный густым и липким туманом коридор и мелкая светящаяся точка передо мной. И тишина! Я чутко разглядывался в поисках каких-нибудь духов, покойных приятелей или врагов, которые должны были бы меня ожидать и служить проводниками в дальнейшем путешествии к реке забытья. Напрасные ожидания! Быть может, мой визит застал мир иной врасплох? Я сделал шаг, пошатнувшись, затем второй, уже более твердый, туман сгустился до такой степени, что превратился в жидкость, а точнее – смрадной жижей, так что я даже начал сомневаться в ценности пропуска в рай, выставленного мне добрым священником.

Если так выглядел задний вход в рай, то сам Эдем мог, в большей степени, оказаться страной Третьего Мира. Но я чувствовал, что вступил на однонаправленную дорогу, и что отступления нет.

С каждым шагом почва в туннеле делалась более раскисшей, а вот освещение усиливалось и становилось ярче, так что пришлось прищурить глаза. И тут же меня окутала лавина звуков и запахов. Меня окружило жужжание золотистых шмелей и медоносных пчел, треск цикад, шкршание стрекоз. Эти впечатления еще более подкрепило благоухание цветов, росистых трав и листьев. Выходит – все же Эдем!

И наконец, когда глаза уже привыкли к сиянию, я открыл, что нахожусь в сказочном саду под синим небом. Опадающие за мной ветви, словно театральный занавес, закрыли выход из подземного коридора, а сразу напротив, среди кустов, деревьев и цветов бежала тропинка…

И тут же среди этих зарослей я увидел ангела с радужными крыльями, повернутого ко мне профилем. У ангела были буйные волосы темно-каштанового цвета (интересно, а ведь возможности существования ангела-шатена никакие священные книги не оспаривают), и казалось, он над чем-то очень сильно задумался, потому что его прелестные черты были напряжены, кровь прилила ему к щекам, и он издавал отзвуки, свидетельствующие о нечеловеческом усилии.

Я подошел поближе, чтобы поклониться этому херувиму. И тут же райскую действительность разодрал настолько ужасный пердеж, что наверняка бы сорвал у меня с головы шляпу, если бы та, естественно, на ней была.

Очарование лопнуло. Предполагаемым ангелом оказалась дородная и грудастая селянка, забросившая себе на спину цветастую юбку и, присев, предавалась банальному действу дефекации. Я тихонечко отступил, следя внимательно, чтобы ни во что не вступить, и пошел по тропке в противоположном направлении, весьма изумившись запутанной структуре этого вот сна – не сна. Ибо, по сравнению с трансцендентным потусторонним миром, деревенский пейзаж уж слишком напомнил мне суконный реализм.

Так я отошел на пару сотен метров, пока передо мной не открылся обширный вид на очень даже знакомое поселение – с остроконечным шпилем церкви, обломанной аркой акведука и поднимающимися над домами дымами. Я остолбенел. И так бы и торчал наверняка, словно засохший древесный ствол, вплоть до того, что порос бы мхом с северной стороны, если бы среди кипарисов не появился бы худой и рябой мужичок, несущий на плече косу, и который, увидав меня, снял шапку, поклонился и сказал:

– Слава Иисусу Христу и Деве Марии, signore Деросси.

Тут я впервые поглядел на себя: куда-то пропала больничная простынка, которым я должен был прикрываться. Сейчас на мне были добрые, темные штаны до колен, белая сорочка, элегантные башмаки – словом, я выглядел будто Альфредо Деросси за мгновение до того, как его бросили в Колодец Проклятых.

Впечатление déjà vu еще более усилилось, когда возле акведука я увидал знакомые развалины, окружающие пруд русалок.

Монтана Росса!

Короче, я очутился в селении Монтана Росса под Розеттиной. Вновь в качестве Альфредо Деросси иль Кане. А самое главное, все указывало на то, что здесь все так же продолжается XVII век.

* * *

Уверенный в том, что я переживаю оптическую иллюзию, галлюцинации после сильного стресса, в конце концов, возможного у исключительного автора данной реальности, я начал щипать себя, моргать, пытаясь довести себя до как можно более скорого пробуждения. Но ишь вспотел. Тогда я попробовал другой метод – раз уж я был творцом данной фикции, я потребовал от собственного воображения, чтобы на тракте появился курьер имперской почты, усатый тип с мешком на маленькой лошадке.

Только никто не появился. Хотя бы какой-нибудь желторотик на осле! Другие подобные желания, выражаемые во все более категоричной форме с прибавлением крепких ругательств ХХ века, тоже остались неисполненными.

В конце концов, мне захотелось есть и пить. Жажду я утолил в ручейке. Ну да, был и ручеек. Именно там, где я его описал. Он даже образовывал небольшой такой разливчик, окруженный камышами. Прежде чем глотнуть водички, я поглядел на себя в этом естественном зеркале.

Блин горелый! Вместо древнеегипетской черепушки Гурбиани я видел черные, с проблесками седины кудри, усы – по идее задиристые, сейчас уже слегка повисшие, бородка, похожая на утиную попку; именно такую тюремный цирюльник мне подравнял, когда готовил к казни (сегодня, вне всякого сомнения, если бы еще устраивались публичные казни, визажистка, заботясь о моем image, обязательно сделала бы мне make up).

Тогда я решил попытаться провести другой эксперимент и демаскировать всю эту иллюзию. В своих выдумках про Розеттину я никогда не описывал другой стороны ручья; то есть, ниже разлива имелась и водяная мельница, и часовня святой Чечилии, но вот что про все, что было выше по течению? Я понятия не имел, что там может находиться. Наверняка же ничего!

В общем, я перешел ручей и вышел на тракт. Судя по погоде и растительности должна была стоять самая средина лета.

Сразу же за поворотом дороги я увидел обширную усадьбу, солидно возведенную из серого травертина, с небольшим кирпичным донжоном, более характерным для региона Болоньи, чем Розеттины. Усадьба богатая, многолюдная, потому что очень быстро меня окружила стая собак, куча детей, слуг и служанок, ведя к своему хозяину, который в саду, в тени аркады рядом с impluvium (бассейн в римском доме для сбора дождевой воды – лат.) переживал сиесту.

Увидав меня, он подскочил с энергией, которой позволяла ему полнота, обнял, словно самого лучшего своего приятеля, облобызал и прижал к животу, отличавшемуся воистину везувианской выпуклостью.

Неужто я знал его?

– Вина, вина моему другу! – требовал мой гостеприимный тип, одновременно призывая самых различных Петронелл, Летиций и Лаур. Как оказалось: жену и двух дочек, обаятельных, модно одетых, так глазками стреляющих, что у человека не одна мышца дрожала. Здесь, понятное дело, я имею в виду мышцы шеи, управляющие кадыком. Когда же он меня наобнимал, всем представил и напоил, наконец-то позволил себе издать переполненный изумлением возглас:

– А говорили, Иль Кане, что тебя уже нет в живых!

– Чего только люди не говорят, – ответил я уклончиво, все время перебирая про себя, кем мог быть мой столь хорошо питающийся хозяин.

– Святая правда, уже с амвонов обещали нам комету, которая весь людской род испепелит, если грешники в истинную веру не обратятся. Комета, фьюуу… пролетела, мир стоит, а люди грешат, как и всегда. – Говоря это, и тут же приказав женщинам надзирать над приготовлением угощения, толстяк провел меня в прохладную тень дома. – Давно ты здесь не был, мой милый приятель, я же свою скромную галерею за эту пару лет весьма даже увеличил. Сейчас покажу тебе ее, пока нам на стол накрывают.

И сразу же случилась небольшой конфуз. В самом центре стены, завешенной холстами самой различной работы, висела картина, слишком малая, чтобы заслонить прямоугольник более светлой штукатурки.

– Асканио! – рявкнул мой cicerone своему мажордому. – А где картина благородного синьора Деросси?

– За шкафом, – простодушно ответил этот олух, – но я уже вытаскиваю.

– Мы тут пережили ужасный страх, когда разнеслась весть, будто вы в немилости, будто вас за решетку бросили, – объяснялся хозяин. – Герцогские чиновники начали выслеживать твои произведения. Асканио, правда, накалякал на холсте, что вроде бы его Джорджоне pinxit, но я, опасаясь утратить шедевр, предпочел спрятать его в безопасном месте. А ты, ротозей, тряпкой паутину сотри! И живо!

Картина изображала нашего хозяина, на десять лет младшего, с гордой миной, в испанском костюме среди голых муз, лицо которым одолжила донна Петронелла, тела же должны были быть родом из красивейших воспоминаний автора. И это написал я? Просто не верится! В любом случае, божественному Джорджоне нужно было бы прожить на полвека дольше, чтобы написать воина в таком вот костюме.

– Еще у меня имеется один из твоих первых рисунков, карандашом по картону, когда, еще мальчишкой, ты нарисовал моего счастливого братца, – продолжал хвастаться коллекционер, копаясь в объемистом секретере. – Вот он!

Мне хватило одного взгляда. Сципио? Ну да, Сципио! Мой единственный товарищ непристойных мальчишеских забав, трагически погибший после падения из окна Высокого Дома в Мавританском Закоулке. Вот только в моем рассказе у Сципио не было никакого брата, а только пять сестер.

Мне еще удалось увидеть дарственную надпись: "Дорогому Катону". Во! По крайней мере я узнал, что хозяина зовут Катоном. Что же касается остального… Porca madonna, ну почему я не придумал Сципиону какую-нибудь фамилию!

Тут я с изумлением подумал, что ругаюсь совершенно в духе эпохи; более того, могу сказать, что с момента, когда провалился в эти времена, выражаться мне хотелось только в стиле, обязательном в данные времена. Мало того, в своем дневнике, который писал на ходу, я без особой причины вставлял латинские обороты, давным-давно устаревшие выражения и массу слов, которых Альдо Гурбиани никак знать не мог (А может когда-то и знал, но забыл).

Желая хоть как-то упорядочить нарастающий в голове сумбур, я попросил Катона про возможность выкупаться, поскольку с дороги я прибыл грязным и усталым. Он заявил, что сейчас же все устроит и – лукаво подмигнув – спросил:

– Ты кого предпочитаешь: банных мальчиков или банщиц?

В соответствии со своим desideratum (здесь, пожеланием – лат.) я получил пригожую и грудастую деваху, как оказалось, того самого ангела-шатена из розового сада, готовую удовлетворить все мои желания. Тем не менее, когда я вспомнил лицо Моники и представил себе ее, не спящую в госпитальном асептическом коридоре, всяческое вожделение во мне опало, словно сгоревший фитиль.

Наша пирушка прошла в милой, хотя и не лишенной некоей искусственности, атмосфере. Блюда, пускай даже изысканно и красиво поданные, были мне не слишком-то и по вкусу, ну а вид жаворонков в сметане просто неприятно поразил. Катон много болтал, просто сыпал различными поучениями, сторонясь, правда – словно черт ладана – актуальной политики. Не спрашивал он прямо и о моих недавних перипетиях, хотя наверняка его пожирало любопытство: откуда же это я взялся. С момента моей казни, случившейся весной, должно было пройти, как минимум, пара-тройка месяцев. Так что сложно было не поломать голову над тем, а где это я все это время пропадал, как мог прибыть сюда без лошади, повозки, без дорожного мешка и даже кошелька. Но он ограничился лишь тем, что спросил о моих художественных намерениях.

– В путь собираюсь, – ответил я без каких-либо обязательств. Катон принял эти слова с явным облегчением. – Поначалу отправлюсь в Рим, а там…

– В Новый Свет, быть может? – спросила слегка косоглазая Летиция, не знаю почему, со смешком.

– Может и в Новый Свет.

– Рассказывают, там ужасные чудовища проживают, а люди так совсем голыми ходят, – допытывалась, покраснев словно вишня, Лаура, более красивая, чем сестра (эх, да был бы я давним Гурбиани, так обеих поместили бы на разворотец в "Минеттио", а потом отправили бы на моей яхте в сторону Сейшел – это как пить дать).

Успокаивая любопытство синьорин, я кое-что рассказал о путешествиях и приключениях Деросси, которые сам придумал в молодости на основании мемуаров Челлини или романов Дюма. Так что рассказывал о поединках и изобретениях, с знаменитым "железным псом", от которого взялось мое прозвище, во главе.

Слушатели были увлечены и, похоже, возбуждены.

– Весьма необычная жизнь, – сказала тут же донна Петронелла. – Но, тем не менее, а вот скажите, мастер, почему вы так и не завязали брачных уз?

– А может женщинами и не увлекается, – двузначно захихикал Катон.

– А может он уж слишком любит всех, чтобы решиться взять себе только одну, – парировал я его укол своим. – Хотите верьте, хотите нет, но скажу вам, что в этом плане у Альфредо Деросси счастья не было (о счастье Гурбиани я предпочел умолчать).

– И неужто ваша милость так и не повстречал одну-единственную? – спросила Лаура, направив на меня свои синие, то ли сонные, то ли мечтательные, глазища.

– Однажды встретил.

– И что же с этой счастливой избранницей…?

– Ее уже нет в живых.

Повисла тишина, слуги воспользовались моментом, чтобы поменять столовую посуду и внести сладкое. Я же на мгновение ощутил словно бы касание духа. Я почувствовал мимолетное присутствие Марии. Моей Марии, эрцгерцогини Розеттины. К сожалению, это впечатление тут же исчезло, оставляя после себя привкус любви, за которую и она, и Деросси заплатили жизнями. По крайней мере, на страницах моего рассказа.

Вместе с вечерней прохладой настроение делалось все свободнее. Асканио играл на лютне, донна Петронелла начала петь. И вполне даже ничего (быть может, в связи с размерами резонирующего корпуса). Ей вторил супруг, к сожалению, гораздо хуже.

В беседе я участвовал довольно-таки поверхностно, углубившись, скорее, в собственные мысли, чем в светской болтовне, хотя ножка сидящей vis-à-vis меня Лауры, не такой уже и робкой, как следовало бы думать, принимая во внимание ее возраст, отбросив туфельку, поначалу просто толкала меня в ступни, затем в колени, затем пристроилась между бедрами и начала дразниться, играясь, словно кот птичкой с перебитым крылом.

Быть может и мой птенчик, несмотря ни на что, рванул бы в полет, в конце концов, я всего лишь человек, но хозяин, похоже, должен был заметить блаженство, рисующееся на лице младшей дочки, поскольку отправил ее спать с супругой и сестрой, мне же назначил комнату для гостей на втором этаже.

– Можно было бы еще долго разговаривать, – сказал он, – только вот маракую, что вы сильно уставши, а завтра день тоже будет.

Я, не медля, согласился. Все время питал я надежду, что после прихода сна я тут же возвращусь в свое время, к Монике, к Фреддино. Глупо я поступил: нужно было, скорее, попросить одолжить коня, какие-то деньги и бежать что было сил.

– Так могу ли я надеяться, – спросила Лаура, уходя, накручивая на пальчик свои золотистые локоны, – что завтра мастер найдет минутку, чтобы осмотреть мои неумелые рисунки и дать мне урок.

– С наслаждением так и сделаю, – ответил я, прибавив про себя: "Если только сумею". Ведь Гурбиани, если говорить о художественных способностях, мог бы нарисовать, самое большее, Дональда Дака.

– Спать, спать, спать! – подгоняла всех донна Петронелла.

Я выполнил ее приказ. Тем не менее, несмотря на громадную усталость, спал я недолго, а проснувшись от неспокойного и кошмарного сна, я не обнаружил возле себя выключателя лампы, мобильного телефона или же кнопки вызова медсестры.

Неужто следовало еще ожидать визита Лауры?

– Нет, Альдо, нельзя, ни в коем случае ты не станешь венчать себя такими лаврами, – шепнул я сам себе.

Но тут двери с обоих концов комнаты неожиданно распахнулись, и появившиеся в них фигуры ни в коем случае не походили на симпатичных девиц-подростков. Обнаженные рапиры, пистолеты, горящие факела.

– От имени светлейшего эрцгерцога Ипполито, вы арестованы, – объявил предводитель вооруженных убийц.

Когда меня выводили к крытому экипажу, я нигде не увидал ни Катона, ни Петронеллы. Одна лишь Лаура, удерживаемая солдафонами в прихожей, жалко плакала, протягивая ко мне свои тонкие, словно побеги винной лозы ручки.

* * *

Трудно было предвидеть, какие утонченные пытки готовил для меня Ипполито Розеттинский и его отборные палачи. Первый допрос, к счастью, случился лишь через месяц после моего задержания, когда эрцгерцог возвратился с северного фронта. До того момента ко мне относились довольно-таки снисходительно, точно так же, как ведут себя с военнопленными, а не заключенными, а стражники давали понять, что кто-то влиятельный интересуется мною и оплачивает облегчение моих условий.

У меня была масса времени для того, чтобы поразмыслить над собственным положением, а так же над способами выхода из этой неприятной ситуации. Но по обоим вопросам результаты были крайне ничтожными. Из подземелий под Черной Башней бежать было невозможно. Вот если бы ее возвели из вулканического туфа или песчаника, которые можно было обрабатывать серебряной ложечкой от gelati (мороженого – ит.) – через месяц я бы прокопался на другую сторону Апеннин! К сожалению, тюремные камеры по своей сути были пещерами, выбитыми в гранитном массиве, дробление которого требовало бы множества тротила или бригады рабочих с отбойными молотками.

Я неоднократно размышлял над тем, как действовал бы настоящий иль Кане. Притаился бы и оглушил охранника? Вот только двухметровый амбал, лишенный чувства юмора или хотя бы следа интеллигентности, не был наиболее подходящим объектом для подобного рода операций…

Так или иначе, я не был иль Кане, барочным омнибусом с задатками супермена. Несмотря на внешности и фигуры Деросси, я сохранил сознание Альдо Гурбиани и все связанные с этим ограничения. Что самое паршивое, я считал, что судьба моя уже решена окончательно.

В течение целого месяца в мою камеру не подселили хотя бы сумасшедшего священника, в узенькое окошко не прилетал почтовый голубь, а попытка подружиться с крысами (вот эти как раз имелись!) привела только лишь к тому результату, что днем подлые грызуны не высовывали носов из своих нор, а вот ночью, когда я засыпал, ужасно и больно кусались.

Понятное дело, я обманывал себя надеждами, что в любой момент могу вернуться к больничной реальности или провалиться во мрак смерти, но шли дни, недели, и ничего подобного не происходило. Я висел в этой «фикции – не фикции», не имея ни на что влияния, когда после какого-то полудня выстрелы из пушек, движение в коридорах, наконец, неожиданное открывание дверей сообщили о том, что период размышлений закончился, потому что Ипполито возвратился. Первая беседа со Светлейшим, а точнее, вступительное истязание, продолжалась пару часов. Процесс предполагался более длительным, поскольку для меня уже готовили испанские сапоги, как кто-то отозвал Ипполито и его инквизитора. Какое-то время я, полуживой, валялся на полу, пока наиболее жалостливый из палачей не вылил на меня ведро воды.

А вскоре после того начали твориться совершенно удивительные вещи. Причем, совершенно без влияния моего интеллекта беллетриста. Из пыточной меня забрали в жилые помещения, медик обработал мои раны, накладывая на них различные катаплазмы, мне дали новую, чистую одежду и даже кортик в ножнах, похоже, исключительно для декоративных целей, так как клинка у него не имелось.

Что же могло это означать? – ломал я себе голову, а поскольку не мог найти пристойного ответа, дальнейшей своей судьбы ожидал, скорее, с любопытством, чем с испугом.

В конце концов, меня привели в небольшую комнату с одним узким окошком, открывающимся на внутренний двор. Там меня ожидал мужчина: невысокий, скорее, худощавый, чем худой, в удлиненным, мыслящим лицом и длинными волосами, несколько прореженными над самым лбом. Одет он был странно: ни как рыцарь, ни как священник в дороге; с одной стороны, можно было бы сказать, что это какой-то чиновник, с другой, богатый купец, черт знает кто. Знал ли я его? Обязан ли был знать? Лицо, во всяком случае, не казалось мне совершенно незнакомым. Увидав меня, незнакомец схватился с кресла и по-военному пожал мне руку.

– Я прибыл как можно скорее, мастер, узнав о вашем возвращении, – произнес он. – Естественно, вы свободны, а этот коронованный осел выплатит компенсацию, какую только потребуете. Но я бы просил, чтобы ваше воскрешение вы в течение какого-то времени сохранили в тайне.

Я машинально кивнул, задумавшись лишь о том, насколько могущественным должен быть человек, трактующий Ипполито словно кого-то второразрядного. Спаситель, похоже, понял, что я не знаю, с кем имею дело, и потому, извиняясь, улыбнулся:

– Вы, возможно, меня и не помните, хотя уже в 1624 году, когда я был совсем еще зеленым вьюношем, мы встречались в Парме. Синьор составил для меня астрологический гороскоп, обещающий мне замечательную карьеру, причем, не военную. Еще синьор сказал, чтобы в моментах испытаний я держался, скорее, французской лилии, чем испанской короны. Я послушал вас.

Я понятия не имел, о чем он говорит. Эти подробности из жизни Альфредо Деросси мне были совершенно неведомы.

– Астрологией я уже давненько не занимался, – робко начал я. – Что же касается памяти…

– Сложно помнить первого встречного солдата. Простите, учитель, что я не представился, – и еще раз он пожал мне руку. – Джулио Мазарини.

– Кардинал Мазарини!? – воскликнул я.

На лице мужчины появилось выражение смущения.

– Никакой я не кардинал, даже не рукоположен в священники. Так себе, скромный нунций Его Благочестия при дворе Старшей Дочери Церкви, и вместе с тем – скромный приятель Великого Кардинала.

Я понял, что он имеет в виду Ришелье, но не произнес ни слова, ожидая того, что он должен мне сообщить.

– У меня нет полномочий, а что самое большее – недостаточно знаний, чтобы выявить вам причины, по которым Его Высокопреосвященство вызывает вас к себе. Могу лишь подтвердить, что он просит, даже умоляет, чтобы вы со мной, как можно скорее поспешили в Париж.

Меня перепугала мысль о том, что кардинал потребует от меня чего-нибудь невозможного: перестроить Лувр или нарисовать череду французских королей. Кто знает, какими умениями мог гордиться настоящий иль Кане – трансмутацией металлов, секретом философского камня? С другой стороны, в настоящий момент это был единственный выход из клетки, в которую заточил меня Ипполито.

– С наибольшей радостью жертвую все свои силы Его Преосвященству, – громко продекламировал я.

3. Итальянская тропа

Мазарини сэкономил мне наслаждение прощания с герцогом Ипполито, в corte del Drogo нам предоставили темный экипаж без гербов и регистрационных номеров, который повез нас в апостольскую нунциатуру, размещающуюся во Дворце Альберти за стенами. Занавески в окнах опустили и плотно затянули, только я проделал маленькую дырку, чтобы хотя бы глазком поглядеть на нынешнюю Розеттину.

По сравнению с городом из моего романа, дома показались мне гораздо более бедными, улицы – гораздо более грязными, а люди – намного уродливее. Над центром вздымался докучливый запах гнилья, мочи и тому подобных благовоний. Удивительным было и множество всяческих калек и нищих, явных огрызков продолжающейся войны, но прежде всего – в воздухе чувствовалась какая-то печаль, упадок, декаданс, черт знает что еще. Воистину, придуманный мною мир был гораздо более живописным и веселым.

Во Дворце Альберти мне предоставили чистую комнату, прилегающую к прихожей, где подали довольно-таки обильный ужин. Мазарини извинился за то, что в связи с обязанностями, он не будет в состоянии меня сопровождать, так что ел я в одиночестве. А как только успокоил первый голод, начал обдумывать – не сколько побег, ведь в Розеттине это было бы безумием, сколько над тем, как бы ненадолго выбраться в город, хотя бы с целью посещения мавританского Закоулка, чтобы осмотреть свой – а точнее, принадлежащий Деросси – дом, если реальный иль Кане когда-либо там проживал.

Но, как только я сунул нос в прихожую, как, увидав меня, с места поднялся монашек, размерами походящий, скорее, на Геракла, чем на духовную особу, с вопросом:

– Милостивому синьору что-то нужно?

– Нет, нет… Просто я хотел спросить, где здесь выключается свет?

* * *

Выехали мы с рассветом, бледным, словно останки утопленника.

В качестве транспортного средства Мазарини выбрал объемный экипаж, без украшений и всего лишнего, напоминающий, более всего, почтовый дилижанс. Этот выбор меня весьма обрадовал, уже с довольно длительного времени Альдо Гурбиани видел лошадей только в виде копченостей. А езда пускай даже на лишенном рессор экипаже – это всегда гораздо лучшее решение, чем раздавливание непривыкшей задницы в седле. Помимо возницы нас сопровождало четверо всадников с рожами третьеразрядных бандитов, но наверняка довольно умелых, чтобы обеспечить папскому легату минимальное чувство безопасности.

Впрочем, и сам Мазарини, вопреки портрету труса и слабака, который Александр Дюма-отец предложил ему в книге Двадцать лет спустя, мог и сам неплохо позаботиться о собственной безопасности. Но об этом позднее.

Я ехал по итальянским дорогам, испытывая амбивалентные чувства, словно человек, который глядит представление в theatrum, не зная, актер он или только зритель, а может его в любой момент отзовут за кулисы. Ибо, как долго могло продолжаться это состояние затерянности в собственном воображении? Что происходило с реальным Гурбиани? Скорее всего, он должен был оставаться в живых, но раз прошел месяц (я не имел понятия, тождественно ли время сна с реальным), следовало предполагать, что операция не удалась, больной находится в коме или, что еще хуже, произошло разделение тождественности, и одна ее часть болтается в XXI веке, а вторая – в шкуре Деросси – путешествует по XVII столетию, не зная вдобавок, подчиняется он доминированию эго, суперэго или либидо?

На второй день поездки, покинув розеттинские долины, мы добрались до гор. Окрестности еще не оклемались после кровавой бани, устроенной им германскими наемниками, распоясавшимися после знаменитой резни Мантуи. Повсюду пугали развалины обезлюдевших деревень, в городках размножились нищие, рассказывали о бандах мародеров, бушующих в полях, хотя будущий кардинал ни на какие опасности не обращал внимания. Весьма красноречиво он распространялся об итальянском искусстве, и в этой области был он не последним экспертом, цитировал абзацами из книги Джорджо Вазари, восхищался стилями и школами прошлого века, предпочитая напряжения воображения у Парминиани[3] совершенным красочным вуалям на холстах Корреджио, совершенно лишенным, по его мнению, метафизической тайны. Когда он спросил у меня мое мнение по данному вопросу, устыдившись собственным незнанием, я прикрылся хитрой формулой, что если речь идет о живописи, то я разбираюсь только лишь в том, что рисую сам.

– Эх вы, артисты-эгоисты, – засмеялся Джулио и быстро перевел разговор на тему европейской войны, что началась в Чехии с пражской дефенестрации[4] имперских послов, длилась уже около двадцати лет, а конца ей не было и видно. Где-то в пылу дискуссии у меня вырвалось определение "тридцатилетняя война", что чуткий Мазарини тут же заметил:

– А откуда, мастер, вы знаете, что она продлится только лишь тридцать лет?

Я не очень-то знал, что на это ответить, но в этот же миг раздался пистолетный выстрел и перепуганное ржание лошадей. Мы как раз двигались по безлюдному горскому ущелью, и надо же было такому случиться, что два наших охранника из нашего эскорта поехали вперед, приготовить сменных лошадей, а арьергард остался несколько сзади. Воспользовавшись этой оказией, банда из полутора десятков разбойников атаковала нас со всех сторон. Атаман и один из наиболее наглых оборванцев схватили лошадей за удила и остановили упряжку, другие же подскочили с тылу, чтобы грабить наш багаж.

Вот тут-то Мазарини меня страшно удивил. Он не проявил страха, наоборот, схватив нож в зубы и два бандолета в руки, открыл дверь, выпалил в атамана, потом сам вскочил на козлы, ножом вспорол брюхо второму бандиту, и схватил поводья в руки. Возница, тоже в горячей воде купаный, схватил мушкет – по счастью, заряженный – и выпалил по троим разбойникам, блокировавшим дорогу. Те, скуля, разбежались во все стороны. Рвем с места, теряя, как минимум, одного бандита, копавшегося в наших багажах сзади. А вот второй уже заполз на крышу, с наилучшим намерением запрыгнуть на спину будущему кардиналу. На что Джулио, как будто ведомый шестым чувством, перебрасывает поводья вознице, поворачивается и в самый последний момент шпагой парирует удар ножа, после чего сам делает укол. В окне вижу падающий труп. А тут сзади уже поспешают наши вооруженные охранники и остатки банды разбегаются по кустам.

Все это продолжалось не больше, чем прочитать «Отче наш». Едва я успел выйти из изумления, сражение и закончилось. Когда же я начал поздравлять легата с его способностями, тот только рассмеялся и сообщил, что, служа в подразделении папской пехоты бывал и не в таких переделках, а в ходе обучения в Риме и Акала де Энарес[5], где помимо молитвам учили и битвам, и где в качестве учителей у него были лучшие фехтовальщики эпохи. Так что рапирой он работал, что твой кастильский идальго, ну а уж как сицилиец по рождению и римлянин по карьерному росту, с детства развил способность пользования ножом. Впрочем, и вся его дипломатическая карьера началась со славной кавалькады под крепостью Касаль в октябре 1630 года, когда он с криками «Расе! Расе!» (Мир, мир!) бросился между готовящимися к бою французскими и испанскими отрядами, в одиночку предупреждая битву, и весьма скоро доводя до армистициума (перемирия – лат.).

– Гораздо сильнее, мастер иль Кане, меня беспокоит то, что от самой Розеттины за нами следят, – сказал он мне, когда мы уже отъехали от места стычки на пару миль.

– Господи, да кто же?

– Этого я не знаю, тем не менее, кем бы он ни был, особым умением слежения он не обладает, поскольку профессионал был бы более внимательным. Впрочем, мы и сами можем узнать, кто это такой.

Говоря это, он подтолкнул меня в сторону кустов, вознице же и эскорту приказав, чтобы те ехали дальше и обождали нас на расстоянии полумили.

– А не слишком ли это рискованно? – спрашиваю я.

– Да какой тут риск, я слышу всего лишь одного коня, – отшатнулся Джулио.

Мы ждали не более пяти минут, как показался наш преследователь, молодой человек, одетый по-деревенски, зато на коне, даже на взгляд профана слишком благородном, чтобы ездить на нем мог какой-то голяк. Шпага на боку, бандолеты за поясом и гульдынка[6] за спиной указывали на то, что душа у молодого человека военная.

Мимо нас он проехал, особо не разглядываясь. И вот тут Мазарини молниеносно подскочил к нему. Одним ударом он перерезал подпругу, следопыта вместе с седлом в дорожную пыль свалил и уже поднял стилет, чтобы поразить плоть…

– Помилуйте, – заскулил молодой человек.

Я, со своей стороны, руку Джулио удержал, со словами:

– Ваше достоинство, я знаю этого человека!

– Кто он?

– Лоренцо, – представился лежащий, трясясь от ужаса. – Лоренцо Катони. Я осмелился ехать за благородными господами, поскольку мастер Деросси давно уже обещал, что я стану его учеником.

– Я? – от удивления раскрыл я рот.

– Если ты говоришь правду, тогда почему же скрывался, словно преступник? – вполне логично спросил посланник Ришелье.

– Из уважения и из опасения, что мастер не сдержит своего обещания, данного в присутствии моего отца.

– И что же на это твой отец? – спросил я, помогая подняться парнишке и подавая ему шапку, которая покатилась в канаву, чтобы тот накрыл свои коротко срезанные русые волосы, указывающие на нормандских или готских предков, много веков назад вплетенных в романское генеалогическое дерево.

– А он ничего сказать и не мог. Ведь вскоре после вашей поимки, пораженный апоплексией, он отдал Богу душу, оставляя сиротам только долги и несчастную ренту. По счастью, удалось сохранить кое-какие семейные ценности, а поскольку цену за них давали хорошую…

Неожиданно в голову мне пришла мысль:

– Так это ты мое пропитание в камере оплачивал?

– Не будем о мелочах, – покраснел Лоренцо. – Лучше помогите затянуть запасную подпругу.

– Ладно, тогда ремонтируйте седло, я же поеду охляпкой и заверну наш экипаж, – сказал Мазарини и, словно твой Зорро, вскочил на спину гнедого коня.

– Господи, Лаура, да что ты вытворяешь! – воскликнул я, когда всадник исчез за поворотом тракта. – Что, позавидовала костюму Жанны Д’Арк?

Переодетая девушка покраснела еще сильнее, но ответила, не теряя резона:

– Хочу быть с тобой, синьор, так как полюбила тебя с первого же взгляда.

Столь бесцеремонное признание красавицы-молодки отобрало у меня речь, какое-то время я еще подыскивал подходящие слова, но ничего умного сказать не мог. Ну не мог я ей признаться, что все мы, включая и ее саму, это персонажи мира фикции, который снится одному мужику, которого оперируют спустя четыре сотни лет. Что в реальном мире у меня имеется жена и настолько запятнанное мнение, что любых девиц их хороших домов следует держать от меня как можно дальше.

Но, прежде чем мне удалось перейти к объяснениям, на экипаже вернулся Мазарини. Лауре он определил место на козлах, меня же потянул вовнутрь, желая продолжить дискуссию о европейской войне и ее возможных политических последствиях.

* * *

Вечером мы остановились в монастыре Сан Витале, издали походившем на пломбу в зубчатой скалистой гряде, замыкавшей долину вроде запора. Монахи с радостью предложили свое гостеприимство папскому легату и мне. Как я уже успел заметить, Мазарини, ища ночлега, предпочитал монастыри светским тавернам, поскольку, находясь в гостях у монахов, ему ни за что не нужно было платить, опять же, поскольку он был папским нунцием, он имел право доступа как в мужские, так и в женские монастыри, не исключая тех, в которых действовало право клаузуры[7].

Но тут оказалось, что у монахов имеются всего лишь две кельи для гостей: Джулио взял себе ту, что побольше, оставив мне меньшую.

– А Лоренцо…? – спросил я.

– Парень будет спать с челядью в конюшне, – объявил будущий кардинал, отнимая у меня возможность по-быстрому проверить, действительно ли любовь сеньориты Катони столь велика, как она заверяла.

Впрочем, возможно, оно было и к лучшему, так как у меня появлялось время обдумать ситуацию в ее моральном аспекте. Ибо, если серьезно подумать, кем я, собственно, был? Гурбиани, облеченным в тело Деросси, или же Деросси, нафаршированным сознанием Альдо?

С точки зрения гражданского права Деросси был вольным человеком, с сердцем, открытым истинному чувству. Боль от потери Марии уже успела в нем немного ослабеть. Впрочем, а мог ли я признавать полной связь с эрцгерцогиней, основанная на восхищении, увлеченности и безумном сексе, если таковая вообще имела место? Все время она оставалась тайной, грешной и лишенной оправы таинства.

Но – как Гурбиани – я был уже женатым, по-настоящему влюбленным в Монику. Более того, после своего морального возрождения я испытывал нежелание к двузначным ситуациям и просто-напросто опасался последствий греха. Старый Альдо, гоняющийся за всем, что двигалось и не забиралось на дерево, принадлежал прошлому (или же будущему – все зависит от точки зрения). Впрочем, скажем откровенно, мое реноме Дон Жуана было уж сильно преувеличенным, а черная – а точнее, розовая – легенда Гурбиани была, скорее, плодом пропаганды средств массовых сплетен, чем результатом реальных достижений.

В течение более чем двух десятков лет своей взрослой жизни я поначалу отчаянно искал любви, затем делал все возможное, чтобы убить саму мысль, будто бы нечто подобное вообще способно существовать. У меня бывали продажные женщины (и не важно, что гораздо чаще, чем наличные средства, эквивалентом бывала карьера, которую я мог им обеспечить), но случались – чего уж там – развратные нимфоманки, собирательницы эротических курьезов с первых страниц газет, но чаще всего: глупые гусыни, гонящиеся за гламуром и блеском сильнее, чем щуки из Лаго Азурро.

Вот только скольких из них я, по крайней мере, любил. Сколько меня увлекало? Не помню.

* * *

После ужина, состоявшего из рыбы и вина, Мазарини снова оставил меня одного, отправившись с настоятелем в монастырскую библиотеку. Я же пошел в монастырский сад, подышать ночным воздухом, надеясь встретиться с Лаурой. Правда, переходы к хозяйственным помещениям были уже закрыты на ночь. Из церкви доносился шорох молитв вечерни, прерываемый приглушенным пением псалмов. Я недолго постоял у фонтана, после чего по узкой лестнице рядом с хорами поднялся на верхнюю галерею, чтобы поглядеть на звездное небо над собой и задуматься над моральным законом в себе (Иммануил Кант должен был заняться данной проблемой более тщательно только лишь через столетие). Но, прежде чем я пришел к каким-то выводам на тему бытия, сквозь узенькую форточку какого-то из помещений, до меня донесся шепот, прекрасно слышимый, благодаря замечательной акустике.

– Одиннадцать случаев только лишь в этом месяце, восемь из которых – бесспорно документированных… – сообщал тихий, но решительный голос. – Наблюдатели пользуются различными словами и сравнениями, но соответствие наблюдаемых инцидентов заставляет задуматься, принимая во внимание, что каждый из случаев происходил отдельно, а свидетели никак не контактировали друг с другом.

– Слухи распространяются быстро, – ответил на это Мазарини.

– Мы прилагаем все усилия, чтобы они не распространялись. Нескольких священников, устроивших слишком сильный хай, мы изолировали в отдаленных монастырях. А простолюдины? Они это интерпретируют это как явление дьявола, более частое, чем ранее.

– Bene, monsignore. Продолжайте меня информировать посредством тайной почты.

Какое-то время продолжалась тишина. Потом собеседник Мазарини заговорил снова:

– Святой Отец спрашивает, когда же ему станет известно, что все это означает. Святой Официум[8] пока что не определился. Ни в одном из зарегистрированных случаев экзорцизмы не помогли.

– Остается только возложить веру в Иисуса и его Святейшую Родительницу, – буркнул Мазарини, после чего голоса удалились.

После того сон долго не приходил ко мне, и я анализировал подслушанные сведения. И выводы приходили сами. Вспыхнула эпидемия, появилась какая-то новая зараза, в отношении которой все нынешнее общество беспомощно. Но как в этом мог помочь Деросси vel Гурбиани? Словно записки из забитого всякой ерундой шкафа, из закоулков мозга я начал извлекать фрагментарные сведения о Пастере, Кохе, о принципах устройства карантинов, асептики и тому подобном. И вот когда припомнил о "Чуме" Камю, меня победил сон.

* * *

Город пылал, черно-золотые клубы огня вздымались над лишенными крыш амбарами, неподалеку campanilla (колокольня – ит.), похожая на флорентийский шедевр Джотто, лежала срезанная, словно косой жнеца-великана, крутой берег атаковала волна, вдвое выше охранных башен, а на горизонте маячил характерный гриб, знакомый каждому, кому пришлось родиться после Хиросимы. И в этом жутком spectrum (и спектр, и призрак – лат.) были неподвижно запечатлены и люди, застывшие, словно мухи, перед лицом уничтожения.

Кошмарный сон! Я захлопал веками. Неподвижное изображение, словно кадр на фотопленке, не желал исчезать. Потребовалось несколько секунд, чтобы до меня дошло – это всего лишь фантастическая фреска, заполняющая свод в моем алькове. Вечером я ее не заметил по причине царящей повсюду темноты и собственной усталости.

За окном вставало утро, а румяный монашек дергал меня за плечо, говоря, что его преосвященство легат ожидает, чтобы мы вместе прослушали утреню.

– У вас Иероним Босх, случаем, не был тут в гостях? – спросил я у монаха. Тот, казалось, смешался. Тогда я указал на живописную фреску.

– А, это нарисовал Бартоломео, молодой, но способный художник из Урбино, – пояснил брат. – Больной он был… – указал он на свою голову.

Из последующего рассказа следовало, что автор апокалиптического видения год назад прибыл в их конвент, умоляя защитить от демонов, которые охватили его по дороге через Абруццу. Из описанных симптомов следовало, что у несчастного начался жесточайший приступ психоза (сам монах использовал слово одержимость) и последнее свое творение создавал в наглухо закрытом изнутри помещении, в котором вскоре и скончался.

– И как могла эта одержимость случиться? – давил я.

– Он повстречал крылатого дьявола. – Тут монашек трижды перекрестился. – Правда, с ангельской помощью ему удалось от него сбежать, только никогда уже он собой уже не смог быть. Создал эту вот картину, а в прошлый адвент[9] и отдал Богу душу.

Быть может, я выдавил бы из него и больше подробностей, но тут как раз появился Мазарини с Лаурой, которая, обходя меня в узком коридорчике, облизала мне ухо. Все вместе мы прослушали мессу, а, уже когда все направились к экипажу, я еще раз забежал в гостевую комнату и снова осмотрел фреску, ища на ней указаний относительно виновников всеобщего уничтожения. И таки увидел – за атомным грибом, на самом краю горизонта, маленькое треугольное пятнышко, за которым тянулся хвост выхлопных газов. Неужто то была летающая суперкрепость?

Мы выступили в последующую дорогу. Судя по частым сменам лошадей и коротким остановкам на отдых, легат по каким-то ему известным причинам чрезвычайно спешил. Меня все время подмывало расспросить Мазарини относительно эпидемии, но Джулио сегодня был на удивление малоразговорчив. А вот Лаура в мужском костюме – совсем даже наоборот. Эта на каждой стоянке нежно заговаривала со мной, когда же нас никто не видел, или, если она думала, что никто нас не видит, терлась о меня, наэлектризованная, словно кошка.

Добрый мой Боже, как долго еще смогу я сопротивляться этому восемнадцатилетнему искушению?

Не знаю, заметил ли эти ухаживания Мазарини, во всяком случае, когда после обеда он провозгласил филиппику относительно «греческой любви», как тогда называли «любовь по-другому», я почувствовал себя словно грешник на раскаленных углях.

У будущего кардинала не было сомнений, что античность пропала в результате педерастии, которая, по его словам, являлась страшнейшим извращением вопреки натуре.

Лично я скромно молчал. В качестве Гурбиани (перед собственным обращением в веру) я ведь пропагандировал свободу для всяческих отклонений, хуже того, много лет назад был у меня один стыдливый эпизод с герцогом Сан Стефано, хотя грех мой следовал не столько от склонности к благородной прямой кишке, сколько являлся ценой, которую следовало заплатить за возможность создания основ порноимперии.

– Цивилизации – они словно крепости, – свою речь легат. – Лишенные моральных основ, они быстро становятся добычей первого встречного варвара. Вандалы, готы, гунны никогда бы не покончили с Римом, если бы тот ранее сам не уничтожил себя упадком принципов, которые и создали его величие. Разводы, потеря боевого духа в соединении с заброшенным образованием и привели к упадку Империи.

Тут я робко вставил свои три гроша, что, по моему скромному мнению, к упадку Imperium Romanum привело больше причин (по вполне понятным причинам я удержался от ссылки на труды Гиббона, обвинявшего христианство в уничтожении античности, не упоминал я и о марксистской теории «формаций»), но Джулио упирался на своем.

– Здоровое дерево червь не точит!

Хотелось мне у него спросить, какую это минувшую эпоху он считает наиболее здоровой: время крестовых походов, сколь благородных в задумке и столь варварских в реализации; развратный Рим Борджиа, Испанию времен конкисты и Торквемады или, возможно, Женеву Кальвина, мрачную и скучную, словно жизнеописание старой девы? – но вовремя придержал язык.

Впрочем, Мазарини и без моих вопросов выдал имя своего идеала: Европа завтрашнего дня!

По мысли легата, континент который должен был появиться после полного прекращения войн, являлся ему истинным раем. Католический полуостров Азии, мыс Доброй Надежды для человечества, пут земного шара, который совсем еще недавно выплыл из темных веков, словно Венера-Киприда из моря, мог предложить миру не только истинную веру и простой алфавит, но прежде всего – человека-индивидуума, кузнеца собственной судьбы, неповторимую, автономную, свободную личность.

Эх, расходуешь ты себя понапрасну в своем семнадцатом столетии, думал я, глядя на Мазарини, вот в Европейской Комиссии ты обязательно сделал бы карьеру.

* * *

На очередной ночлег мы встали незадолго до заката на крупном постоялом дворе, возведенном из солидных отесанных блоков в довольно-таки отдаленной котловине на пограничье Великого княжества Тосканского. Помимо нас никаких гостей не ожидалось, потому униженно кланяющийся трактирщик тут же начал готовить столы для нашей трапезы. Но, прежде чем откормленный поросенок успел поджариться на громадной решетке, Мазарини вновь выскользнул во двор. Я выглянул за ни, вроде как разыскивая latrina (сортир – ит.). Джулио стоял под стеной неподалеку от кухни и разговаривал с каким-то мужчиной плотного телосложения, закутанным в серый плащ. Будущий кардинал одобрительно кивал, слушая то, что рассказывал ему тип в плаще, затем вынул из кармана кошелек и вручил своему собеседнику, тот пошел в сторону конюшни, а Мазарини, явно чем-то взволнованный, энергично вернулся в комнату. Я отступил в тень склона, когда же незнакомец прошел мимо меня, я побежал среди строений, желая поглядеть, что же это за мужчина в накидке. Не знаю, почему, но мне пришло в голову, что собеседник моего опекуна мне откуда-то знаком.

У колодца мы чуть не столкнулись. Капюшон спал с головы незнакомца, открыв румяное, блестящее и совершенно еще не старое лицо; а что самое главное, среди всех этих жирненьких выпуклостей поблескивали вполне себе разумные глаза.

– О Боже! Мой господин! – увидав меня, выкрикнул толстяк; грохнулся на колени в дворовую пыль и начал обнимать меня за ноги. – Вы разве не узнаете меня, учитель? – восклицал он. – Такое возможно, я немножечко поправился, но это все тот же я, ваш ученик и покорный слуга Ансельмо.

– Ансельмо?! – ярость закипела во мне будто жидкая сера. – Предатель!

Тут я схватил его с силой, которой даже не мог у себя представить, прижал к каменной облицовке колодца так, что тот повис головой над далекой водой.

– О Боже! – тревожно вопил толстяк. – Санта Мадонна! Да что же ваша милость творит! Что я такого сказал? В чем же вас подвел? Вы сами отослали меня с письмом герцогу Мантуи. Ну а то, что мы не успели с помощью вовремя, то уже не моя вина.

– С письмом к герцогу Мантуи? С каким еще письмом?

Я не помнил никакого письма. Но оставил первый порыв закинуть Ансельмо в провал, несмотря на то, что каждый нерв во мне трясся желанием отплатить за недостойную измену.

– Да ради же бога! Неужели учитель забыл?! Ведь после того, как герцог Ипполито поставил Вашу Милость под трибунал, с целью отсрочить казнь и привлечения новых свидетелей защиты, я должен был искать помощи в Мантуе и Ферраре…

Тут уже я заколебался. Врал, шельма, или говорил правду? Положа руку на сердце, а откуда я брал основания для своих обвинений? Ведь сцена оглашения приговора и сам ход казни Альфредо Деросси были моим литературным вымыслом. Из сохранившихся документов я знал лишь то, что мой герой был осужден в негласном процессе и вброшен в Колодец Проклятых. Помимо того, в мемуарах некоего Пьерро делла Наксиа, которые попали мне в руки, я вычитал кое-чего другого о Высоком Доме, слуге Ансельмо и нескольких произведениях Иль Кане, что были уничтожены. Но все остальное: трагичный в своих последствиях роман с эрцгерцогиней Марией (история рассказывала лишь то, литтвинка двадцати с парой лет умерла родовой горячкой), месть Ипполито, подлая роль Ансельмо, наконец, в качестве тайного информатора под кличкой "Ученик", были исключительным творением моей литературной выдумки. Неужто, сам того не желая, я обидел достойного человека?

– Отпустите, отпустите же его, говорю вам! – прозвучал голос Мазарини.

И я отпустил. Ансельмо, готовый потерять сознание, сполз на землю, тяжело дыша, словно только что выловленный карп.

– Это что же вас так взволновало, мастер? – спросил легат. – Да если бы не пожертвование твоего слуги, мы бы так быстро о вашем необычном возвращении и не узнали, равно как не предотвратили бы дальнейшие пытки. А сегодня он прибыл с предостережением, что наемные бандиты императора готовят засаду, желая ночью атаковать постоялый двор и поймать вас.

Я глянул на толстяка, но тот лишь кивал головой словно механический заводной паяц, и лишь под конец просопел:

– Они выслали пятнадцать оружных, приказав им переодеться в одежду бродяг. Они получили задание захватить вас живьем.

– Удивительно мне, что только лишь сейчас, – сказал я.

– В эрцгерцогстве Розеттины вас защищала папская охранная грамота, против которой, несмотря на громадное желание, открыто никто выступить не мог, – пояснил Мазарини. – Впрочем, мы уже и так были объектом одной неудачной попытки.

– Это же как должен вас ненавидеть синьор эрцгерцог, – заметил мой бывший слуга, – потому что говорят, что для других художников он был щедрым.

– Не знаю, исключительно ли это ненависть, – заметил легат. – Если бы все обстояло только так, и для него была важна только ваша смерть, наемные убийцы воспользовались бы стилетом или ядом, но, раз вас желают схватить живым, ergo… – Тут он неожиданно замолчал, словно человек, до которого дошло, что он сказал слишком много, и, обращаясь к Ансельмо, прибавил: – Я решил, что мы выступим незамедлительно, обходя земли предателей-Медичи. Вы же возвращайтесь во Флоренцию и старайтесь держать глаза открытыми.

– Похоже, что туда я уже не вернусь, – вздохнул мой ученик, указывая на вздымающееся на тракте облако пыли.

Оно же сопровождалось нарастающим топотом. Вне всяких сомнений, большая группа всадников, не ожидая, пока наступит ночь, сломя голову спешила к постоялому двору.

Мазарини не колебался ни секунды.

– Бегите вдвоем, – бросил он. – Мы их задержим. Через земли Модены и Пармы вы доберетесь до Генуи, где обратитесь к капитану судна "Святая Женевьева". Ну а Лагранж уже будет знать, что делать дальше.

– Ну а вы, Ваше превосходительство, вшестером хотите драться с целой бандой?

– Бывал и в более серьезных переделках, мастер. Даже если я и попаду к ним в руки, то папского дипломата они не убьют. Если же погибну в стычке… Задание выполню. Самое главное, чтобы ты, Иль Кане, целым и здоровым добрался до Его преосвященства! Об одном лишь прошу, – тут он энергичным движением снял с шеи золотую цепь с медальоном в корпусе, инкрустированном мелкими бриллиантами, и сказал мне на ухо, чтобы Ансельмо не мог подслушать: – Отдадите это королеве Анне, королеве Франции!

Сказав \то, он еще раз обнял меня, после чего, подтолкнув нас в сторону камышей, сам вернулся в постоялый двор, громко крича, чтобы эскорт готовился к обороне, заряжал мушкеты и баррикадировал ворота.

Я подумал про Лауру, но за ней не вернулся. Во время бегства она была бы помехой, ну а ее красота служила гарантией того, что данную неприятность она переживет, разве что с небольшим ущербом.

В оливковой роще нас ждали мул и конь, которого Ансельмо великодушно уступил мне. Через мгновение, словно Дон Кихот и Санчо Панса, мы направились на север. За спиной остался грохот сражения, звуки выстрелов, жалобное ржание лошадей и собачий лай.

Через минуту меня охватил страх, что, возможно, доверившись толстяку, я совершил ошибку и наивно отдался в руки предателя, вот только – а был ли у меня выбор…

– И как у тебя шли дела во Флоренции? – спросил я, когда мы притормозили на другой стороне холма.

– Не самым худшим образом, – уклончиво ответил слуга.

– А чем ты там занимался?

– Всем понемножку, в последнее время был библиотекарем у Медичи. То, что я был помощником при вашей милости, являлось самой замечательной рекомендацией. Кроме того, святой Антоний благословил меня при проведении денежных спекуляций. Даст Бог, со временем у меня будет и собственный банк.

Мы отъехали, возможно, еще на полмили, как из камышей кто-то прохрипел:

– Halt, wer da?

Понятное дело, весь район обставили постами.

– Это я, Ансельмо. Я схватил разыскиваемого иль Кане, – по-немецки ответил мой слуга, хватая моего коня за узду, а второй рукой целясь в меня из пистоля. – Помоги-ка стащить его с коня, камрад!

Холодный пот облил меня с головы до ног. Реализовывался самый черный сценарий. Меня предали! Переодетый бродягой кнехт приблизился к нам, но, не успел он стащить меня с коня, как толстяк отложил пистоль, заехал на своем муле к нему сзади, набросил наемнику петлю на шею и хорошенько затянул.

Только он был слишком слаб, чтобы задушить немца по-сицилийски, а тот, огромный словно северный медведь, начал нечеловечески рычать и дергаться. Наверняка бы он справился с Ансельмо и с его мулом, если бы я не нащупал у седла небольшого чекана с инкрустированной рукоятью, которым, изо всех сил по башке немца стукнув, разрешил итог сражения в нашу пользу. В этот самый момент мой ученик спустился с мула и с искусством профессионального палача задушил противника окончательно. Когда все было завершено, заявил:

– Санта Мадонна, как же я не люблю этих гнусных чужеземцев. А теперь, мастер, галопом…

И мы стали удирать дальше. Еще до наступления темноты, мы преодолели очередную возвышенность, погрузившись в темноту рощ. Небо еще было светлым, но уже взошла Луна. Отзвуков погони мы не слышали, а грохот сражения утонул в поднимающемся над лугами тумане.

Мы ехали молча, остановившись отдохнуть только лишь около полуночи. Остановились мы неподалеку от заброшенного маленького кладбища, окруженного стройными кипарисами, словно плачущими женщинами.

Ансельмо не опасался погони, утверждая, будто бы наемники не осмелятся разделиться и искать нас во враждебной им округе, где при звуке лютерского языка вилы сами запрыгивают в руки крестьян.

– Мы можем направиться, куда только захотите, синьор.

– Куда я захочу? Но ведь месье Мазарини говорил нам…

– Лично я всегда был вашим слугой. Легату же только лишь оказывал услуги. Потому: куда только прикажете, учитель, я же проведу вас туда безопасно.

Спасибо тебе за верность, но туда, куда я желал бы отправиться, ты меня завезти не можешь, подумал я, вспоминая мою розеттинскую террасу и любимую Монику.

– Мир на французах и Империи не заканчивается, – искушал меня далее мой решительный слуга, равняясь красноречием с Мефистофелем. – Мы можем, продвигаясь вдоль По, добраться до Венеции, а оттуда направиться в Стамбул. Такие художники, как вы, всегда найдут покровителя даже и в Великой Порте. Если же язычники вам противны, мы можем продолжить путь на север, к Республике Полонии. Страна это приятная, богата, войной не захваченная. Мой кузен Лучиолли имеет в Кракове винный склад и весьма хвалит те стороны, которые, пускай и прохладные, обилуют гостеприимными людьми и блондинками чрезвычайной красоты, а вместе с тем – настолько утонченной, что никакая тевтонка и равняться с ними не может.

Трудно было устоять перед столь искушающим предложением. Тем более, что не знал, как еще долго я останусь в стране, которую все еще считал творением собственной фантазии. С другой стороны: Мазарини… Ради меня он рискнул собственной жизнью. А его слова о том, как высоко ценит мою особу Ришелье… Черт подери! Даже если я ничем не мог им помочь, то не обязан ли я, по крайней мере, узнать, а в чем здесь, вообще, дело?

Я вытащил медальон, переданный мне легатом. Тот блеснул в лунном свете всем благородством золота. Я открыл корпус медальона, обнаружив в средне миниатюрный портретик женщины, немолодой на самом деле, но все еще привлекательной, с округлыми чертами лица, с характерной для габсбургского дома выдающейся нижней губой. Лицо можно было посчитать простонародным, если бы не переданное миниатюристом великолепие и внутреннее достоинство, под которыми чувствовалась гордость, приправленная, все же, горечью. Миниатюра была двусторонней, на обратной стороне я обнаружил изображение малыша лет полутора, истинного ангелочка бравого вида, снабженное подписью "Ton Loulu" ("твой Лулу" – фр.).

Добрый Боже, это же сколько бы дали, и не только историки, за подобное доказательство доверенных отношений между Мазарини и Анной Австрийской вместе с "плодом их совместных молитв", зачатие которого, скорее, приписывали благословению святого Норберта, чем личным силиям Людовика XIII, который, как известно, предпочитал мужскую компанию.

– Так что же, синьор, каковым будет твое решение? – повторил свой вопрос Ансельмо. – Куда направляемся: в Венецию или в Геную?

– Генуя! – произнес я быстро, опасаясь, что могу и раздумать.

На лице моего ученика отразилось удивление.

– Но… но почему же?

– Честь, – коротко ответил я. – Честь, друг мой.

Восхищение, появившееся на лице толстяка, вызвало, что я не пожалел об этих словах.

4. По суше и по морю

Можно было бы долго описывать наше путешествие по бездорожьям и рощам. Окончательно мы поспешили не в сторону Модены, как советовал нам Джулио, но значительно более близкой Лукки, где у моего проводника имелась, вроде как, влиятельное семейство. Впрочем, а где у него таковой не имелось? Многое указывало на то, что его деды и прадеды позавидовали сексуальному влечению кроликов. Его собственные родители были людьми сдержанными, но тоже сделали Ансельмо двух братьев и целых пять сестер. Сам же он оставался в неженатом состоянии, ибо – как сам утверждал – на помехе женитьбе всегда у него стояло непомерное любопытство к миру и к женщинам, в особенности же, ограничение всего лишь одной представительницей противоположного пола затрудняло бы ему проведение глубинных исследований по данной проблеме в самом широком масштабе.

– То есть, ты считаешь, что дорога через Лукку будет более безопасной? – спросил я. А ведь синьор Мазарини советовал…

– Синьор Мазарини, возможно, безошибочен в вопросах политики, но понимание места действия пускай оставит мне. Я знаю, что делаю. Мне поставили задачу безопасно доставить вас в Геную и, клянусь зубами святой Зиты, я это сделаю. Думаю, что через Лукку будет безопаснее, поскольку похоже на то, что до сих пор некто все ваши намерения заранее узнавал и доносил о них врагам.

Таким вот образом, маршируя окольными дорогами, спать ложась в сараях и на небольших кладбищах (постоялых дворов и монастырей по понятным причинам мы предпочитали избегать), через четыре дня мы очутились в славной замечательными мореплавателями Лигурийской Республике.

Еды по дороге хватало; Ансельмо, не страдая угрызениями совести, шастал по садам, где было полно зреющих плодов; иногда, сунув руку в кошелек, полученный от Мазарини, он отправлялся в городок, мимо которого мы проходили, откуда вскоре возвращался то с буханкой хлеба, то с флягой вина, а то и с несколькими колечками тминной колбасы или хорошенько прокопченной proscuitto bolonese. Несмотря на все его успехи в области снабжения, я, не привыкший к физическим усилиям, во время нашей эскападу ужасно исхудал. Зато Ансельмо, к своему изумлению, еще поправился. Похоже, что он был из тех людей, кто набрал бы вес даже в герметически замкнутом бункере для голодающих толстяков.

В свою очередь более тесное знакомство с литературным персонажем, вышедшим из-под моего собственного пера, было воистину необычным переживанием. Если не считать имени, то Ансельмо романного и реального отличало практически все. Мой слуга, изображаемый в "Жизнеописании Деросси", был, скорее, худым, хотя высоким и чернявым, рожей красивым, хотя и ужасно жадным. Короткошеий, округлый экземпляр итальянца, что вел меня через леса и горы, казалось, был существом более сложным. Дитя простонародья, который на службе Деросси чуточку познал мира, представляло собой удивительный слепок противоречий: народного здравого рассудка и грандиозных амбиций; приличных, хотя и фрагментарных знаний в различных областях и настолько упрощенных мнений, что было прямо стыдно. В своих порывах Ансельмо казался совершенно непредсказуемым. Иногда он был обезоруживающе добросердечным, чуть ли не благородным – я сам видел, как на тракте возле Каррары он спас цыганчонка чуть ли не из-под колес повозки – то чудовищно безжалостным. Долго не забуду я сцены, когда он додушивал немца, чего обстоятельства никак не требовали.

Точно так же весьма сложно было понять мотивацию его действий. Если в Тоскане ему и вправду так хорошо жилось, тогда зачем он желал мне служить? Только лишь потому, что когда-то я спас ему жизнь (где и как, прямо я спрашивать об этом не мог), или же, скорее, по причине языческой веры в гений мастера Иль Кане? А может, он просто ожидал щедрой оплаты…

Не раз ночами, когда в стогу или в полевой канаве он спал рядом со мной, а задумывался над тем, а как бы он отнесся ко мне, узнав правду. Если бы он узнал, что я вовсе не тот, за кого меня принимают, ergo единственным прибытком от моей компании могут стать большие или меньшие неприятности. Иногда меня окутывали опасения, а не рождаются у него самого мрачные предчувствия на эту тему? Бывало, в особенности, во время наших остановок на отдых, что, прищурив свои свиные, похожие на пуговки глаза, он внимательно присматривался ко мне.

– Что случилось, Ансельмо?

– А вы изменились, учитель.

– Я? Возможно. Да кто бы ни изменился после подобных переживаний?

– Это правда, тем не менее, вы первый человек, о котором я слышу, который в результате перенесенных переживаний из левши превратился в правшу.

В других случаях его изумляло мое незнание в отношении гастрономических особенностей тогдашнего времени, и уж совершенно не мог он понять, кто уговорил меня совершать дурацкую и весьма вредную по его мнению чистку зубов.

– Господин мой, это же самый лучший способ ослабления челюстей. Вы когда-нибудь видели, чтобы нечто подобное делали лошади или собаки?

Не имея под рукой осмысленного ответа, я, как можно скорее, сменил тему, расспрашивая своего ученика о причинах, в соответствии с которыми, по его мнению, меня преследовали.

– Известие о вашем воскрешении наделало много шума, – объяснял тот. – Люди начали поговаривать, будто бы ваша милость знает тайны воскрешения из мертвых. Некоторые даже осмеливались утверждать, будто бы вы – воплощение самого Симона Мага, который вот уже две тысячи лет в разных перерождениях путешествует по божьему свету; кто-то еще распознавал в вас Вечного Жида и никак не верил моих горячим заверениям, что вы, учитель, такой же добрый католик, как и каждый из нас, разве что неверующий. Мне говорили, что Ипполито с охотой выдрал бы из вас жизнь, если бы не император Фердинанд, который лично приказал выпытать у вас про тайну бессмертия… – Тут он сплюнул, почему-то через левое плечо. – Весьма ученый наш повелитель, заинтересованный тайными науками, хотя далеко ему до двоюродного своего деда Рудольфа, не без причины называемого Императором алхимиков, да смилуются бесы над его грешной душой. Так вот, думаю я, что преследуют вас лишь затем, чтобы любой ценой добыть из вас всяческие тайные знания, если не по-хорошему, так силой.

– Ну а что могут хотеть от меня французы? – спросил я, пытаясь отогнать дрожь испуга, который возбудили последние слова моего слуги. – Или они тоже считают, будто я подарю им рецепт эликсира молодости?

Ансельмо задумался.

– Очень вы для них важны, поскольку лечений провели они без счету, да и расходов понести безмерно, раз синьор Мазарини получил относительно вас личное письмо от Святого Отца, но, что тут на самом деле замешано, понятия не имею. Проповедник великого герцога тосканского, с которым я недавно еще постоянно игрывал в карты, утверждал, что после бесед с Мазарини, ужасно потрясенный всем папа всю ночь в Латеранской базилике крестом лежал. Но о чем они вдвоем говорили, даже своим потом не упоминал. Только думаю я, что тут дело не только в загадке вашего спасения, но в чем-то более крупном и важном.

– И ты догадываешься, о чем?

– Никто не знает, хотя попы, как обычно, конца света высматривают, апокалипсисом пугают, а ведь, учтя жестокости нынешней войны, при известиях о которых у людей волосы дыбом на голове становятся, апокалипсис уже идет! – Тут он глубоко вздохнул. – Невооруженным глазом видно, что все идет к худшему. Зимы делаются все более суровыми, угроза голода – все страшнее, всяческая мошка и саранча выползает быстрее, чем кары египетские, вот и не удивительно, что простые люди прислушиваются к болтовне священников. Есть вещи на земле и небе, что не вмещаются в головах… А, кстати, не расскажет ли мне ваша милость, как вам удалось избежать неотвратимой смерти в пропасти колодца?

Подходящая версия у меня была приготовлена заранее. Так что я изложил, как, пролетев сколько там футов по шахте Колодца Проклятых, застрял я в нечистотах, накопившихся на выступах старинной штольни, потеряв на какое-то время сознание.

– Да, подобное я мог подозревать, – апробировал он эту версию, – но каким чудом, maestro, вы оттуда выбрались? Ведь после вашей казни sbirri Ипполито колодец замуровали да еще и привалили освященной плитой из абрузийского гранита.

– А мне просто повезло. Ощупывая все вокруг себя вслепую, открыл я тайную расщелину, отводящую избыток вод, которая с беспамятных времен соединяла колодец с находящимися под городом подвалами. Ползя, словно слепец, по подземному лабиринту, благодаря невероятной улыбке Фортуны, встретил я почтенных нищих, которые позаботились обо мне, как об одном из своих. – И дальше я рассказал, лишь незначительно изменив реалии, мои приключения, пережитые совсем даже недавно, среди современных обитателей розеттинской канализации: Тото, Рикко и Лино.

– Но почему же из подземелий не дали вы своему верному слуге хотя бы малейшего знака, что вы живы? Я поспешил бы с помощью. Или вы считаете, будто бы я вас предал? Я, Ансельмо, сын Бонавентуры…

Эту мель признаний я обошел, объясняясь провалом в памяти.

– Два года прожил я в тех смрадных подземельях, не зная, кто я такой и откуда прибыл, ба, в тряпье нищего я выходил на свет божий, чтобы просить милостыню под Санта Мария дель Фрари.

– И никто вас там не узнал?

– А как? В лохмотьях, с всклокоченной бородой и висящими до плеч слипшимися волосами?… Если бы в один из дней я неожиданно не обрел память среди римских развалин в Монтана Росса, то, наверное, и до нынешнего дня просил бы вспомоществования в закоулках возле Пьяцца л'Эсмеральда. Впрочем, я даже и не знаю, вернулось ли до конца мое давнее здоровье. Ты сам говоришь, что я изменился. Хуже того, даже и не знаю, смог бы я сейчас рисовать и писать картины?

– Ну, проверьте сами. Такие вещи не забываются.

На какой-то стенке неподалеку от Специи, кусочком угля я попробовал нарисовать Ансельмо на его муле. Я был уверен, что выйдут, самое большее, какие-нибудь примитивные каракули, тем временем, какое-то странное умение вступило мне в пальцы, словно бы я сам не до конца ими управлял. Буквально парой линий я нарисовал округлую рожу моего слуги, выглядывающую над ушами головы животного, прибавляя всю сложность его характера и тот отблеск врожденного ума, остающегося в резком противоречии с безграничной тупостью, рисующейся на морде мула. С разгону я еще увековечил голубя, сидящего на ветке, без какой-либо скромности совершая плагиат знаменитого рисунка Пабло Пикассо. Закончив рисовать, к своему собственному изумлению вполне удачную картинку, я уже хотел ее стереть, но тут Ансельмо запротестовал, заявляя, что это было бы насилием над собственным талантом. И мы поехали дальше, оставив заботу о портрете дождям и ветрам.

Упомянутый эксперимент подбодрил меня и к следующим упражнениям. К сожалению, я никак не мог вспомнить алхимические пропорции различных микстур, ни турецкого языка, которым – как Деросси – я должен был владеть в совершенстве. Что же касается проверки умений в фехтовании, до сих пор у меня не было возможностей. Но как раз об этом я сильно и не жалел.

Тремя днями позднее мы обрались до Рапалло, что тогда, равно как и расположенное рядом Портофино, было всего лишь рыбацкой дырой со всего лишь одним, паршивым, постоялым двором.

Жаждущие отдыха, грязные и усталые, на сей раз мы решили заночевать под крышей, а при случае выкупаться в горячей воде и хорошенько поужинать. Всего лишь день пути отделял нас от Генуи, то есть мы были почти что дома.

Чтобы расслабиться по-полной, Ансельмо предложил еще заказать пару гулящих девок, но это его предложение я отклонил.

Последние пурпурные зори погасли на небосклоне, все окутала ночь цвета воронова крыла.

Вытянувшись на ложе в алькове, я предавался сонным мечтаниям. Мне снились запутанные боевики, то ли "бонды", то ли "спагетти вестерны", в которых я, находясь в теле героя, совершал чудеса героизма, прыгая с самолета без парашюта или же занимаясь любовью с гибкой, словно бы изготовленной из каучука агентессой КейДжиБи на кирпичных зубцах Спасской башни.

Проснулся я, чувствуя давящую тяжесть на груди. Неужто сердце? Нет! Тяжесть была родом снаружи, не изнутри. А дыхание, добирающееся до моего лица, выдавало, что на мне кто-то чужой. Висящая надо мной тень, заслоняла остатки отсвета, проникающего в комнату со двора. Я хотел было достать кинжал, что был спрятан под подушкой, но обе руки были прижаты пледом, так что не могли двинуться. Тогда я попытался крикнуть, но мой рот был закрыт чьими-то мягкими, сладкими губами. Тут я совершенно потерял рассудок. Неужто Ансельмо, вопреки моему приказу, прислал мне грешный подарочек? И я попробовал сбросить с себя настырную женщину.

– Учитель, это всего лишь я… – услышал я знакомый шепот. Тут уже я прекратил оборону.

– Лаура? – В ответ кончик влажного языка лизнул мою верхнюю губу, кончик носа, веки. – Великое небо, девушка, да как ты меня здесь нашла?

– Я искала тебя, самый милый, повсюду, спеша в сторону Генуи. Но, ведомая сердцем, на белой стенке возле Специи увидала я твой изумительный рисунок, представляющий вашего слугу. О мой любимый, теперь уже нас никто не разделит!

Очередной поцелуй практически отобрал у меня дух. Но не настолько, чтобы через миг я не спросил:

– А что с Мазарини?

– Даже и не знаю, жив ли он, – в голосе синьорины Катони прозвучала неожиданная печаль. – Он храбро защищал нас от преобладающих сил неприятеля, несмотря на полученные им раны; тем не менее, когда языки огня от подожженной конюшни охватили крышу постоялого двора, он сдался. Имперские повезли его с собой, наверняка во Флоренцию.

– Ну а ты, как удалось тебе?

– Я сбежала под покровом темноты, чудом спасая жизнь, когда оказалось, что тебя на постоялом дворе нет. Немцы разъярились настолько, что никого, кроме легата, в живых не оставили.

– Храбрая ты моя малышка, – воскликнул я, а поскольку к этому моменту уже сумел высвободить руки, прижал девицу к себе, открыв неожиданно, что под обширным плащом она совершенно нагая. Да еще и к тому же горячая, распаленная…

Все произошло уж слишком быстро. Правда, трудно было меня в чем-то обвинять, ибо не знаю я мужчину, ну, разве что, кроме эрцгерцога Ипполито, который не поддался бы жаркому телу, что льнет к нему, оплетает ногами и руками изо всех сил. Обстоятельства только облегчали дело. Я спал без одежды, а Лаура молниеносно избавилась от плаща. И мы утонули в безумии ласк. Да может ли быть что-нибудь более чудесное, чем свежесть первой молодости, объединенной со зрелой виртуозностью пожилого мужчины. При случае, эта юная дева изумила меня совершенством своих ласк, тем более изумительным, что продиктованным интуицией и чувством, в силе которого я не смел, да и не желал усомниться.

Всего лишь раз вскрикнула она от боли, когда я входил в нее по подобию завоевателя неизвестных стран, но когда замялся, а не оставить ли свой порыв, Лаура крепче сплела ноги у меня за спиной, требуя, чтобы я не переставал. Что ж, я и не переставал, подгоняемый нежными словами, криками наслаждения и плачем от счастья, когда мы вместе преодолевали Апеннины объединения, стремясь к Гималаям оргазма. Прости меня, Моника! Прости, благословенный Раймонд! Разве не удалось вам спасти моей грешной души!

До рассвета я брал ее, по-моему, пятикратно, изумленный собственно жизненной силой и ее воодушевлением.

– Быть может, сдержим себя, – предлагал я, время от времени. – Я же понимаю, что делаю тебе больно.

– Это самая роскошная в свете боль, – отвечала мне Лаура. – Вот видишь же, любимый, у меня даже крови нет.

Трудно было бы передать громаду изумления Ансельмо, когда утром он застал нас вместе, в растерзанной постели, насыщенных друг другом и наполовину потерявших рассудок от счастья.

– Синьору везет встречать по утрам ангелов.

– Вечерами мне такое тоже случается, – ответил я, с трудом открывая один глаз.

– Нам нужно выходить в дальнейшую дорогу, – без особой уверенности заявил мой слуга.

– Потом, Ансельмо, потом, – пытался я отогнать его, словно настырную муху.

– Если мы выйдем позднее, то не успеем добраться к ночи до Генуи.

– Нам не надо туда идти, – зевнула Лаура, – и я знаю, что говорю, потому что только что прибыла оттуда. Повсюду полно императорских шпиков, ждущих синьора Деросси. У них имеется самое свежее описание вашей внешности.

– Но ведь как раз там в порту нас ожидает "Святая Женевьева".

– Капитан Лагранж, с которым я разговаривала только вчера, разделяя мои опасения, обещал выплыть ночью в нашем направлении. На закате он должен появиться неподалеку от пристани в Портофино. Пока же у нас для себя имеется целый длинный день, который следует посвятить dolce far niente (сладкому безделью – ит.). Не мог бы ты принести нам завтрак в постель, милый Ансельмо.

– Госпоже известно мое имя? – промямлил мой еще более изумленный слуга.

– Да кто же его не знает…

* * *

Я ожидал прибытия двухмачтового галеона, тем временем, "Святая Женевьева", когда выплыла из-за мыса, оказалась крупной плоскодонной галерой с двумя мачтами. Над высшей из них трепетал флаг с бурбонскими лилиями, вторую украшал флаг Столицы Петра. Судно приблизилось к берегу настолько, что до него можно было докричаться. Экипаж, вместо того, чтобы спустить лодку, начала звать, чтобы мы прошли вброд на нос. Вода в тот день была спокойной, словно в озере, потому Ансельмо, не слишком раздумывая, посадил меня себе на закорки, обещая Лауре вернуться за ней через минутку. Только девушка, как пристало отважной амазонке, смело направилась по воде в сторону галеры.

Еще миг, и нас затащили на палубу. Вот только там, вместо дружественно протянутых рук нас приветствовали нацеленные в нас мушкеты.

– Именем Его Императорского Величества, вы арестованы, господин Иль Кане, – сказал капитан, худой, бородатый южанин, похожий на переросшего гнома.

Совершенно обескураженный, я поглядел на Лауру, но та отвернула голову, избегая моего взгляда.

– Атас! – заорал Ансельмо, пытая отскочить к борту, но тут же дорогу ему перекрыла пара стилетов.

– Сдержитесь, – бросил капитан своим бандитам. – Для гребли пригодится каждая пара рук, если мы хотим быстро прибыть в Ливорно. Как сами видите, Иль Кане, – обратился он ко мне, – всякое сопротивление бесцельно. Считайте себя моим пленником.

– Но, капитан Лагранж…

– Мое имя Хоакино ди Эксленди с Мальты, – ответил на это командир и обратился к боцману: – Отдать сигнал выхода в море.

Меня, словно изловленного зверя, поместили на корме, в настолько маленькой каморке, что в ней нельзя было ни стоять, ни лежать, вытянув ноги. Что за унижение для интеллектуала и ведущего морального авторитета эпохи! Но даже так, следовало признать, ко мне отнеслись лучше, чем к Ансельмо, которого, без всякого, включили в экипаж гребцов, сбитых под палубой. Ди Эксленди дал мне понять, что в случае неповиновения с моей стороны, отвечать будет слуга. Что же касается Лауры, то после вступления на борт, она исчезла в капитанской каюте и больше не появилась.

Я все время ломал голову, почему она меня предала. Хотя, чем больше задумывался, тем лучше подгонялись один к другому все элементы последних событий. Откуда имперские знали наш itinerarium (маршрут – лат.), каким образом Лаура так легко меня нашла… В том числе, эротические умения молоденькой девушки, столь убедительно изображающей девственницу, перестали быть для меня изумлением. С самого начала она руководствовалась порученным ей заданием, но никак не любовью к постаревшему художнику. Тайной оставалось лишь то, каким образом ее принудили к этой роли. А может, вовсе и не нужно было принуждать? Вот только, будет ли у меня еще возможность спросить у нее об этом.

В Италии наверняка меня ожидали новые допросы и пытки. Видение их было тем более пугающим, что, ведь, никакие муки не могли извлечь из меня тайну философского камня, которой я не владел.

* * *

Несчастные гребцы на галере, побуждаемые ударами в барабан и свистом плеток, гребли добрую часть ночи и возобновили свою каторгу на рассвете. Из того, что я мог увидеть через щелку в обшивке, двигались мы в соответствии с древней методикой плавания, не теряя побережья с глаз, которое мы с Ансельмо с таким трудом преодолели в предыдущие дни. Никакого спасения я не высматривал. Да и откуда? На чудо особо не рассчитывал. Море было гладким, словно столешница, никакая буря не собиралась мешать мореплаванию. Мне оставалось только ждать и молиться.

Принесло ли это какой-то результат? На второй день, около полудня, доносящиеся от кормы к носу, равно как и сопровождающая их суета, вырвали меня из оцепенения. Мальтийского диалекта я не знал, но из воплей выловил повторяющееся слово: "Судно, судно". Но могло ли судно в море представлять собой такую уж диковину? Удвоенный ритм барабана, свист бича и резкое ускорение гребцов свидетельствовали, что галера пытается уйти от погони. Через минуту рулевой повернул к побережью, словно желая найти там убежище. Вот это да!… Неужели арабские пираты забрались в лигурийские воды… только вот из моей каморки, кроме брызг пены, ничего не мог увидеть. Затем грохнул залп с левого борта, и потоки воды добрались даже до меня. Ди Эксленди, голос которого доминировал над гвалтом, приказал еще прибавить скорости.

Очередной залп. Но на сей раз это была не только лишь смертоносная картечь, но и горящие смолистые головешки, задача которых была разжечь пожар Пара из них, должно быть, упала сред гребцов, вызывая под палубой панику и потерю ритма. Раздался треск ломающихся весел и вопли обожженных людей. И весьма быстро, словно змеи, отовсюду начали выползать потоки дыма. Я отчаянно навалился на двери своего ареста. Нет, они не уступили.

Добрый Боже, выходит я, прежде чем утонуть, сгорю или завялюсь… мелькнуло у меня в голове. В связи с этим, я начал орать:

– Капитан ди Эксленди, ранами Христа прошу, откройте дверь!

Только мой зов о помощи терялся во всеобщем гаме. Но тут скрежетнул ключ, замок упал на палубу. Я снова навалился на дверь, и та сдалась. Мой спаситель уже успел отбежать, так что я успел увидеть лишь краешек синего платья и стройные ножки в шелковых туфельках. Лаура?!

У меня не было времени гнаться за ней. Рядом были слышны ужасные стоны все еще скованных гребцов. Галера тонула. Я выбежал на верхнюю палубу, по большей частью охваченной пожаром. Экипаж в спешке покидал судно, а капитан уже сидел в лодке, отплывающей от его корабля.

– Подожди меня, подожди, трус! – кричала Лаура, карабкаясь на бугшприт. Ди Эксленди даже не повернул голову. Не колеблясь ни секунды, девушка сбросила обувь и прыгнула в воду. Я огляделся, не зная, что делать. Прыгнуть вслед за ней? А рядом со мной хрипел толстый боцман, придавленный упавшей реей.

– Ключ, ключ от кандалов! – заорал я ему. Тот понял и указал на свой пояс.

Преодолевая страх и задыхаясь от клубов дыма, я опустился на гребную палубу. Воздух там был густым от дыма, пропитанный сбивающей с ног вонью пота, крови, мочи и фекалий. Изумленный собственным спокойствием и точностью действий, я манипулировал с замками кандалов, освобождая ряды гребцов.

– Ансельмо, Ансельмо, ты где!? – звал я.

Наконец я обнаружил своего слугу и ученика, лежащего без сознания у третьего весла; с головы до ног он был залит кровью мертвого соседа. Я начал его дергать, тащить, но жирную тушу невозможно было даже оторвать от лавки.

– Помогите мне, – обратился я к освобожденным мною гребцам.

Те удирали, не говоря ни слова, тем не менее, какой-то рослый мавр пришел мне на помощь, и вместе с ним мы вытащили Ансельмо на палубу. И тут взрыв пороха уничтожил часть надстройки за нами, а удар воздушной волны сбросил нас в воду.

Ансельмо тут же накрыло волной. По счастью, его красная рубаха была прекрасно видна в воде, так что я незамедлительно нырнул и вытащил на поверхность. Тот, по крайней мере, частично пришел в себя, фыркал, бил по воде руками, и, наконец, припал ко мне, судорожно обнимая мое тело, словно отчаявшаяся пиявка.

– Пусти, а не то мы оба погибнем! – завопил я, сам захлебываясь водой. Он не послушал.

И тут на меня пала громадная тень, и с высоты я услышал голос, показавшийся мне пением архангела:

– Канат, канат, шевалье!

И рядом со мной в воду плюхнулся конец веревки. Я обвязал нею Ансельмо.

– Тяните! – закричал я. И только лишь после того смог оглядеться. Надо мной покачивался нос приличных размеров галеона, когда же я увидел под бугшпритом фигуру святой Женевьевы, то понял, кем были наши спасители.

Еще мгновение, и, уже очутившись на палубе, я смог пожать руку капитану Лагранжу.

Воздух вокруг нас разрывали очередные взрывы, когда же я направил взгляд к галере, то увидел, что от нее остался только лишь задранный к небу нос. Шлюпка с капитаном ди Эксленди удалялась все дальше и дальше. На воде вокруг настоящей "Святой Женевьевы" плавали немногочисленные живые еще моряки и гребцы с галеры. Лагранж, как истинный моряк на папской службе, приказал спустить лодку и вылавливать тонущих, в первую очередь – гребцов, среди которых хватало военнопленных. Я поплыл с ними, выглядывая здоровенного мавра, а так же, столь же внимательно выискивая синее платье синьорины Катони. Мавр, похоже, утонул, но через какое-то время я увидел изменницу, судорожно вцепившуюся в обломок дерева. Я выловил ее.

– Зря ты это делаешь, – сказала девушка и потеряла сознание. Да и я держался с трудом; ноги подо мной подламывались, перед глазами летали багровые пятна.

Когда я вернулся на галеон, капитан, приказав переодеть меня в сухую одежду, как можно скорее пригласил в собственную каюту, устроенную с изысканным вкусом римлянина. Там меня ожидал одетый в темное мужчина с рукой на перевязи, несмотря на побледневшее лицо, ужасно обрадованный.

– Ma foi, не знаю, способствует ли нам дьявол, но Всемогущий, несомненно, так, – заявил Джулио Мазарини.

* * *

Когда я уже несколько остыл от впечатления, легат рассказал мне свою версию событий. Тем вечером на постоялом дворе он защищался от наемников до самого вечера, получив только легкую царапину. Потом он сдался людям императора, веря, что мне с Ансельмо удалось отойти на безопасное расстояние. Вопреки обманам Лауры, никакой резни там и не было. Папские гарантии безопасности свою роль исполнили. Уже на следующее утро свободный Мазарини мог поспешить в Пизу, откуда на корабле добрался до Генуи, планируя там обождать меня. И вот там же Лаура, до сих пор последовательно изображавшая Лоренцо, исчезла.

– Я с самого начала ей не верил, – признался легат. – Меня не обманули ни мужская одежда, ни проявляемое к тебе чувство. Довольно быстро заметил я и тайные знаки, которые она оставляла для погони, идущей у нас по пятам. Но я не делал ничего, чтобы демаскировать ее, действуя в соответствии с принципом, что лучше знать изменника в собственных рядах и контролировать его, чем преждевременно его спугнуть и ждать, когда пришлют другого, более искусного в постыдной профессии. Тем не менее, ее неожиданное исчезновение в Генуе меня весьма обеспокоило. Вскоре узнал я про мальтийскую галеру, которая ночью поплыла в сторону Рапалло. Тогда я приказал капитану "Святой Женевьевы" выходить в море вслед за ночным мореплавателем. Но, ока мы собрали весь экипаж и вышли в море, у мальтийца получилось над нами несколько часов преимущества. Но, как сами видите, мы подоспели вовремя.

– Я ваш должник до гроба, monsignore, – поблагодарил я легата.

Джулио еще раз обнял меня, после чего спросил, нет ли у меня каких-либо пожеланий в отношении дальнейшей судьбы Лауры Катони.

– А что бы вы, ваше преосвященство, посоветовали сделать с ней?

– Да Господи, охотнее всего я оставил бы ее на поживу акулам. Несмотря на юный возраст и чудную рожицу, это гадкая и испорченная женщина. Из-за нее погибли мои люди. Ваша судьба, синьор иль Кане, тоже находилась под угрозой. Что же, в Марселе я незамедлительно отдам ее под суд, думаю, что палач справится быстро.

Я задрожал. Мысль о казни Лауры, с которой я недавно предавался упоительным наслаждениям, прошила меня ужасом.

– Не жалейте ее, мастер, – взял меня легат за руку. – Его Высокопреосвященство, кардинал Ришелье, неоднократно предостерегал меня перед подобными блондинками-ангелочками.

– Я не сомневаюсь в ее провинностях, ваше преосвященство. Но она спасла мне жизнь, – возразил я и рассказал о моем спасении из каморки на горящей галере.

– Mon Dieu, возможно, она и не настолько испорченная, как я считал. Тогда, если желаешь, я отдам ее тебе, maestro. Сделаешь с ней все, что пожелаешь. Но будь осторожен, ибо, как говорят на Сицилии, кто хоть раз предал, при следующей возможности сделает это повторно.

Только лишь следующим утром я нашел в себе силы посетить импровизированную тюремную камеру, устроенную в темном углу нижнего трюма. Лаура выглядела крайне бледной, словно бы не спала всю ночь, на ее грязном лице слезы прорыли настоящие каналы.

Я приказал Ансельмо принести воды, после чего вышел, позволяя девушке совершить туалет. Еще я попросил, чтобы сюда доставили еду из капитанской каюты.

Когда я пришел повторно, Лаура разрыдалась.

– Знаю, что ты никогда мне не поверишь, Фреддино, но ведь я тебя и на самом деле полюбила, – тихо признала она, когда я сел напротив.

– Это я заметил, – сухо заметил на это я.

– Знаю, что ты меня уже осудил. Но, если можешь, выслушай меня, ибо, хотя ты многократно превышаешь меня знаниями и жизненным опытом, не можешь знать всего о человеческой судьбе. Думаешь, мы всегда кузнецы собственной судьбы? Разве Господь и сатана не подвергают нас Испытаниям, которые большинство из нас не способны пройти?

Меня застала врасплох столь большая серьезность в устах столь юной женщины. Так что слушал я ее, не перебивая.

– Как тебе ведомо, мне восемнадцать лет. Еще два года назад, была я чистым и доверчивым ребенком, с натурой, возможно, излишне живой и любопытной мира, но вместе с тем и сентиментальной. По воле родителей меня отдали на обучение в монастырь бенедектинок неподалеку от Салтоны, где почти полгода святые сестры уговаривали меня навечно предаться службе божьей. Об этом же мечтала и моя мать, желая, чтобы все наше состояние, не разделенное, могло стать достойным приданым для моей старшей сестры. Не могу сказать, что жизнь монашки казалась мне особо притягательной, но, словно телушка покорная, я готова была поддаться объединенной воле неба и семейства. Но, не успел пройти месяц пребывания меня послушницей, как в дел ворвался сатана в лице monsignore Карло Ферри, нынешнего розеттинского викарного епископа.

– Он мне знаком, – сказал я, вспоминая неприлично элегантного как для священника мужчину, который прощался со мной и с Мазарини, когда мы покидали розеттинскую резиденцию нунция.

– Тем лучше ты поймешь впечатление, которое произвел на меня этот прелат. Ему было сорок лет, и был он красив, словно святой Георгий. Мне казалось, будто бы я ему особенно припала к сердцу, поскольку под предлогом заботы о совершенствовании моей души, беседы со мной он вел долгие, забирал на прогулки за стенами монастыря. Ну и я, наивная, тут же полюбила так, как если бы полюбила земное воплощение самого Христа. Не помня ни предостережений своей матери, ни наук матери-настоятельницы, без колебаний отдала я ему свою душу, а потом и тело. Как могла я так поступить? Ферри внушил мне, что наше телесное соединение не является грехом, а только лишь окончательным испытанием перед посвящением Господу. "Ты обязана знать, от чего отрекаешься", – повторял он.

– И ты ему поверила?

– Поверила, потому что хотела поверить. Ведь ты знаешь, что кровь у меня излишне горячая. Потому, когда пошел первый страх, меня объяли увлеченность и горячка, истинная febra amorosa. А еще я поверила заверениям monsignore, будто бы он любит меня больше жизни, и что сам Господь дает нам отпущение грехов.

И была я ослеплена, словно бабочка, летящая к свече, пока не нашла доказательств тому, что помимо меня, у него имелись и другие. Как-то раз наша библиотекарша, сестра Лучелла, призналась мне со слезами, что она тоже была его любовницей.

– И что ты тогда сделала?

– Я сбежала из монастыря и во всем призналась своей матери. Она мне простила, хотя, точно так же, как и я сама, не знала еще самого страшного, а именно, того, что под сердцем я ношу грешный плод позорной страсти. На четвертом месяце беременности, раздираемая отчаянием, приехала я к своей тетке в Сан Витале, о которой говаривали, будто бы она занимается колдовским искусством, во всяком случае: помогает опозоренным женщинам. После того, как я уговорила ее своими рыданиями, она изгнала плод. Да, maestro! Совместно мы убили мое дитя! Знает ли кто-либо из мужчин, чем является подобный поступок для женщины… Долгую неделю валялась я в горячке, ожидая смерти и жалея, что та никак не приходит. Но я выжила. У меня была надежда на то, что это означает возможность божьего прощения. На последней пасхальной неделе, посещая Розеттину, я решила исповедоваться. Со всей откровенностью призналась я в страшных своих грехах одному доминиканцу в исповедальне костела Сан Марко. И в своей глупости считала, будто бы получила отпущение грехов. К сожалению, из лап Люцифера попала я в когти Вельзевула. Fra Якопо верно понял ценность услышанной им исповеди.

– Fra Якопо? – тут я почувствовал, как мой пульс ускорился.

– Ну да, наушник эрцгерцога. Воистину: человек родом из преисподней. Поскольку я не сообщила ему своего имени, он потратил массу усилий. Он отыскал меня, мою тетку, могилку в урочище… А потом посетил меня в Монтана Росса и, попросив о возможности переговорить минутку в стороне, показал мне одеяльце с разлагающимися останками. "О, Боже!", шепнула я. А потом потеряла дар речи от испуга. А монах грозил мне вечным проклятием, адским огнем, сожжением тетки на костре, процессом над всем моим семейством. Но одновременно он показал и шанс на выход. "Ты можешь стереть все свои проступки, дочь моя, – искушал меня, – служа слугам божьи". "Как мне следует вам служить?". "Мы научим тебя, ибо у тебя имеются ценые способности, которых нет у других наших сотрудников". Я еще не знала, что речь идет о моем теле и девичьих годах. Только мне весьма быстро пришлось обо всем узнать, многому научиться. Следует признать, что чрезмерно fra мною не пользовался. Один раз, изображая монашку, я согревала постель одному кардиналу из Урбино, от которого несло козлом, зато я добыла доказательства его связей с французами. Другой раз я похитила письма у посланника русского царя. Моя невинная внешность, по мнению fra Якопо, была моим величайшим козырем. Еще он манил меня обещанием, что после того, как я отслужу три года, он позволит мне выгодно выйти замуж. С его стороны я получу полнейшее отпущение грехов. Я уцепилась за эту надежду, отодвигая от себя очевидную истину, что никто и никогда меня не освободит. Не для того ведь инквизитор обучал меня фехтованию и верховой езде, пользованию стилетом и ядами, подслушиванию через стену с помощью приложенного стакана и написанию донесений симпатическими чернилами, чтобы свои дни я завершила как домашняя квочка. И, между тем, ты уж прости мою откровенность, обманывать людей мне стало все больше нравиться, ну а соблазнение мужчин… Ты сам знаешь, грех гораздо более привлекателен, чем добродетель. А потом ты вошел в дом моего отца. И случилось нечто удивительное. Ты и вправду увлек меня.

– И потому ты донесла о моем появлении людям Ипполито?

– Пречистой Девой клянусь, нет! На тебя донес Асканио, поверенный отца, не я. Этот ублюдок всегда увивался за мной. Я же, когда тебя посадили за решетку, поняла, что по-настоящему люблю тебя. И я делала все возможное, чтобы помочь тебе. От брата Якопо я вынудила обещание, что к тебе станут лучше относиться, я чуть ли не умерла, когда узнала, что тебя подвергли пыткам, и сходила с ума от радости, узнав о приезде синьора Мазарини.

– И потому охотно согласилась на роль Иуды.

– Если бы не я, за вами послали бы других шпиков. Я же хотела быть с тобой. Впрочем, fra Якопо утверждал, что смогу защищать тебя от французов. Еще он обещал, что когда уже тебя поймают, я поеду с тобой к венскому двору, где ты поступишь на службу к императору. Ты мне веришь? – Тут она обратила ко мне свои огромные, наполненные слезами глаза. – Веришь?

– Мне хотелось бы, – ответил я, стараясь не проявить то, насколько я тронут. – Но мне нужно время, чтобы забыть. – После чего, отдав краткий поклон, я вышел из ее каморки.

Около полудня Мазарини, по моей просьбе, позволил девушке покинуть трюм. Мне было интересно, не попытается ли она соблазнить кого-нибудь из экипажа. Только мы не заметили, чтобы она предпринимала подобные попытки. Переодетая, как и прежде, в пажа, часами просиживала она на носу, глядя на расступающиеся волны. Я же присматривался к ней издали, так как не мог ни подойти, ни прекратить свое наблюдение.

А на четвертый день путешествия, проплыв мимо мрачных стен крепости Иф, "Святая Женевьева" прибыла в порт Марселя.

5. Порог тайны

О надеждах, которые возлагал на мою особу Великий Кардинал, более свидетельствовал эскорт, ожидавший нас перед портом. Десять молодцев в плащах со знаками королевских мушкетеров – это было явно слишком большой свитой как для неофициального приветствия папского легата и итальянского интеллектуала. Небольшим отрядом командовал молодой человек, которому еще не исполнилось тридцати лет, худощавый, с узким лицом, которому острые дуги бровей придавали выражение хитрости и коварства, за то шельмовская улыбка говорила оь открытой и чистосердечной натуре.

– Познакомьтесь, мастер, с месье младшим лейтенантом Шарлем де Баатцем, – представил мне Мазарини этого сорвиголову. – Надеюсь, что ты станешь его другом, ибо ничто так не вредит здоровью, как быть врагом месье де Баатца.

– Вообще-то говоря, у меня нет врагов, – с улыбкой заметил на это младший лейтенант.

– И как такое возможно?

– А никого из них уже нет в живых, – спокойно ответил молодой командир.

Слыша подобную похвальбу, я хотел было возмутиться. А Мазарини лишь усмехнулся.

– Это хорошо, что Его Высокопреосвященство этого не слышит, ведь он ужасный противник дуэлей и уже двадцать лет назад издал указ об их категорическом запрете, который, естественно, нашего приятеля никак не касался.

– Я сражаюсь исключительно в защите собственной чести и своего короля, – ответил на это храбрец, подкручивая ус.

Уже в экипаже легат прибавил, что младший лейтенант и вправду первым фехтовальщиком Парижа и неоднократно заслуживал на то, чтобы занять подвал в Бастилии, но, несмотря на юный возраст, предоставил Короне и Церкви серьезные услуги, а что касается дуэлей – ну что же, во Франции имеется множество младших сыновей обедневших дворянских родов, для которых не хватает патентов, соответствующих их положению, ergo, дуэли представляют собой наиболее благородный вид естественного отбора для этого храброго народа.

Если не считать двух фургонов со снаряжением, наш караван состоял еще из трех экипажей. Нам достался первый, с наибольшим количеством подушек; во втором путешествовал медик, на время выделенный легату епископом Марселя, с ним повар-испанец и карлик-грек, роль которого была мне не известна; третий экипаж занимали Лаура, Ансельмо и юный, пятнадцатилетний кузен Джулио, ехавший в Париж на учебу. Можно сказать: целая свита. Но Мазарини старался не сильно разглашать нашу поездку, наоборот, повсюду ему чудились габсбургские шпионы. Лишь только он остановился в местности Салон, в замке архиепископа Прованса, он тут же постарался добыть для мушкетеров одежду, не столь бросавшуюся в глаза, и, одев их, несмотря на протесты бравого младшего лейтенанта, словно простолюдинов, разделил всю экспедицию на три группы поменьше. Только лишь после подобных предприятий мы могли отправиться дальше, на север. Мы проехали, не вызывая особого интереса черни, древний Арль, всего лишь половину дня и ночь отдохнули в Авиньоне, где в давнем папском дворце нас принимал тамошний вицелегат Града Петра, Франческо Сфорца.

Из полуденной дремы меня вырвал звон клинков. Я сорвался с места и прильнул к окну. В высохшем крепостном рву, идущем в сторону реки, на которой темнел взорванный наполовину знаменитый мост святого Бенезета, я увидел шевалье де Баатца, раздетого до штанов и рубахи, скрестившего оружие с каким-то молодым человеком, голова которого была подбрита по-чужеземному, и который явно здорово владел шпагой, как и наш младший лейтенант. Если сравнить это с известными мне фильмами плаща и шпаги, поединок, скорее, походил на танец, ведущийся на глазах секундантов, чем на реальный бой ни на жизнь, а на смерть. Хотя… Противник моего мушкетера внезапно ускорил, а мастерские рубящие удары сменились настоящей лавиной движений. Шевалье Шарль начал отступать, словно бы сбитый из ритма, только с его стороны то была, по-моему, хитрость, поскольку он тут же выполнил финт и сделал сильный выпад. Он явно пробил бы смельчака навылет, если бы тот находился там, где должен был находиться; тем временем, юноша с подбритыми волосами, сильно изогнувшись, избежал удара, после чего, резко закрутив мельницу, выбил шпагу из рук младшего лейтенанта. Де Баатц остановился в изумлении и, вырвав из-за пояса стилет, ожидая нападения, тяжело дышал.

– Господа, шпаги в ножны! – закричал вдруг кто-то в стороне, а через мгновение подбежал разгневанный Мазарини и граф Сфорца. Младший лейтенант подчинился приказу, как пристало военному. Его противнику не оставалось ничего другого, как пойти по его примеру, правда, сделал он это весьма неохотно.

– Встретимся в Париже, мосци[10] д'Артаньян, – воскликнул он с сильным чужеземным акцентом.

– Для меня это будет честью, ваше княжеское высочество, – ответил наш мушкетер.

Побужденный любопытством, во время ужина я подсел к лейтенанту, пожиравшему громадный олений окорок, и спросил:

– Так вы и есть тот самый знаменитый д'Артаньян?

– Ну да, ответил тот, не переставая пережевывать мясо. – Как младшему сыну шевалье де Баатца, графа Кастельмор, – тут он выплюнул какой-то хрящик, – мне выпало искать счастья в армии, так что я принял девичью фамилию матери, что была родом из имения Артаньян. Только чего такого, если можно спросить, говорили сударю обо мне?

– Я слышал о ваших подвигах под Ла-Рошелью… – и замолчал, видя, как брови молодого человека вздымаются словно accent aigu[11].

– Паршивые у вас были информаторы, сударь иль Кане! Ла-Рошель!? Тогда я был совершенно мал, и рассказы о штурме гугенотских крепостей[12] слушал словно сказки о железном волке или, – тут он значительно поглядел на меня, – о железном псе.

– Весьма много рассказывали о ваших дуэлях и несравненной компании трех мушкетеров…

– Всего лишь трех?

Вновь он поглядел на меня с удивлением, но не прибавил ни слова больше, так как в двери появился его недавний соперник. Гасконское адамово яблоко дрогнуло, а рука машинально опустилась вниз в поисках отсутствующей шпаги.

– Так кто же этот соперник вашей милости? – спросил я у мушкетера.

– Литовский князь, более богатый, чем многие короли, зовут же его Богуслас Радзивилл. Фехтовальщик урожденный, но еще больший хвастун. Только представьте, мастер, его княжеское высочество смел публично хвалиться, будто бы он лучше меня.

– В фехтовании?

– Ну, не настолько он глуп – в завоеваниях женских сердец! Но когда я ему выложил чистую правду, он потребовал сатисфакции.

– И что же это была за страшная правда?

– Что женщины глядят, в основном, на его мошну, а меня на мою мошонку.

Тут он направил взгляд на низ своего живота.

Радзивилл, похоже, эту его жестикуляцию заметил, потому что резко направился к нам, но Мазарини вовремя заступил ему дорогу, взял под руку, и они тут же начали шептаться в стороне.

– Дипломатия, болтовнятия! – скрипнул зубами д'Артаньян. – А ведь каждый придворный знает, что этот польский магнат крутится здесь, пытаясь освободить из Систерона пленника мсье кардинала, польского королевича Яна-Казимира, который сидит в тамошней крепости за шпионаж в пользу императора[13].

Я с большой охотой продолжил бы эту увлекательную тему, но тут появились музыканты и несколько миловидных дам, так что Шарль де Баац тут же утратил всякое желание и к беседе, и к поединкам.

* * *

Из Авиньона, через Оранж, Монтелимар, Валенс, делая иногда по нескольку миль в день, мы добрались до Вьенна, а потом и до Лиона. О нашем путешествии можно было бы рассказывать много; отсутствие подвесок в экипажах, а еще больше – резиновых шин на колесах, вызывало то, что после каждого, даже короткого отрезка, я чувствовал себя растрясенным, словно бы раз пятьсот съехал голым задом по Испанской Лестнице в Риме. А вот Мазарини это никак не мешало. Он много читал, писал письма, иногда вступал со мной в рассуждения на самые различные темы.

И вообще, выдержка тогдашних людей была просто невероятной. Долгое время я привыкал к их еже, на мой взгляд, слишком острой и жирной. Ну и никаким образом не мог я принять присутствующей повсюду грязи. Даже исключительно гигиенический Мазарини ограничивался только лишь ежедневной сменой белья, мытье же у него включало только ополаскивание рук и вытирание лица влажным полотенцем. Видя меня, когда я при всякой возможности принимаю ванну или купаюсь в реке, в чем моим товарищем был и д'Артаньян – он предупреждал меня перед губительными последствиями подобного рода процедур.

– Вы играете с огнем, маэстро, – говаривал он. – Ежедневные купания во время путешествия – это неизбежный путь к утрате здоровья. Мой медик считает, что после обливания горячей водой ноюходимо, как минимум, день или два вообще не выходить во двор.

– Это почему же?

– Вы еще спрашиваете? Вы, о медицинских знаниях которого ходят легенды. Известно же, что купание, особенно, в горячей воде, открывает поры кожи, делая ее беззащитной перед плохим воздухом, вредные гуморы из которого проникают в организм, способствуя его порче. Уже век назад было открыто, что избыток общественных бань в Риме или Флоренции только лишь способствовал распространению испанской заразы, а еще черной смерти, не говоря уже о других эпидемиях.

Я пытался полемизировать с подобными взглядами, объясняя, что сифилис не переносится посредством воздуха, а гораздо более интимным образом; но этого легат слушать просто не желал. Так же, когда я хотел рассказать ему про вирусы и бактерии, он только размахивал руками, утверждая, что, как современный человек, он способен поверить только лишь в то, что можно увидеть. Не принимал он и моих советов и пропускал их мимо ушей, когда я отсоветовал его медику применения слишком частых клизм и прекращения систематического кровопускания посредством пиявок.

– Дорогой мой иль ане, – повторял Мазарини. – Вся многовековая врачебная практика доказывает, что кровопускание, исключающее избыток гуморов в организме, еще никогда и никому не повредило.

Так что мы остались при своем: он – при излишне частом очищении кишечника, я – при кипячении молока перед тем, как его выпить.

Тем временем, в Лионе мне пришлось попрощаться с Лаурой. По какой-то причине Джулио не желал, чтобы она сопровождала нас далее. Во время поездки много мы с ней не разговаривали. Я видел, что девушка страдает п этой причине, но что я мог ей сказать. Что охотно пользовался бы ее услугами, но не могу быть, даже в неформальном союзе, с женщиной, которой не доверяю. Ансельмо, который проводил с ней большую часть времени в повозке, заявлял, что недавняя болтушка все время читала полученные от Мазарини набожные книги, а если и открывала рот, то лишь для того, чтобы поесть или же говорить о Боге.

Вот в этом плане мой ученик не был наилучшим собеседником. К Наивысшему его интерес заключался исключительно в получении выгоды. Он взывал Его помощи в случае необходимости, но в остальное время объявлял себя материалистом и сторонником научного мировоззрения.

В Лионе мы поверили опеку над синьорой Катони местным монашкам, что девушка приняла очень даже спокойно, если не считать пары слезинок в ее глазах. Я прощался с ней с облегчением, чувствуя, что это будет лучшее решение для всех нас. Разве что, кроме Ансельмо. Тот неожиданно признался, чтобы если я ему приказал да еще весьма настаивал, то он мог бы на несчастной девице даже жениться.

– Что, она соблазнила тебя, шельма? – изумленно спросил я. – Или ты сам чего утворил? Говори, негодяй!

– Без вашего согласия, учитель, я никогда бы не посмел. Впрочем, вместе с нами все время путешествует тот сицилийский барчук, так что и возможностей укрыться у нас никак не было.

Прощаясь с Лаурой, я желал ей здоровья и счастья.

– Я буду за тебя молиться, – со слезами в голосе ответила мне она. – Но оставь мне надежду, скажи, что вернешься!

– Если он сможет, то вернется, – сказал за меня д'Артаньян.

Мы перебрались на речные барки и целый день продвигались вверх по течению Соны, кусаемые комарами, которые тем летом были величиной с ос.

Не знаю, то ли пейзажи, мимо которых мы проплывали, то ли упомянутые насекомые повлияли н разговорчивость Джулио; во всяком случае, по моей просьбе Мазарини наконец-то, хотя и кратко, набросал текущую международную ситуацию. Конца войны, длящейся вот уже двадцать лет, не было видно[14]. Усиливались неприятности на фронте в Германии, где с огромным трудом удавалось координировать военные планы со шведскими союзниками, непостоянным и химеричным, тем более, после смерти под Лютценом "Ледяного короля" – Густава Адольфа[15]. Штурвалом государственного корабля, которым номинально управляла малолетняя Кристина, заведовал канцлер Оксеншерна, у которого было ровно столько же доверия к Ришелье, что и у кардинала к нему. Хуже всего было то, что главнокомандующий шведов, генерал Банер, никогда не бывал трезвым. Не уменьшалось проблем и на испанском фронте. Очередные переговоры с герцогом Оливаресом были, по сути, кратким перерывом в боях за Пиренеи и за власть над Каталонией. К этому следует прибавить внутренние сложности, вечные заговоры принцев, мечтающих избавиться от кардинала, который после недавней смерти единственного человека, которому доверял – отца Джозефа де Трембли, прозываемого "серым кардиналом" – чувствовал себя все более одиноким. Ришелье уже много лет вел свою тонкую игру с королем, который одновременно и любил его, и ненавидел. Понятное дело, иногда Людовику XIII удавалось сорваться с поводка собственного министра, но только лишь затем, чтобы понять, что Армана дю Плесси заменить никем нельзя. Из слов Мазарини не звучала излишняя любовь к Его Королевскому Величеству; понятное дело, он не говорил напрямую о сексуальной ориентации Людовика XIII, который, как говорил д'Артаньян: "весьма любил женщин для поддержания компаний и бесед", после наступления темноты предпочитая мужское товарищество.

Я спросил про маркиза Сен-Мара[16] – легат сморщился, но ничего не ответил.

Потом я сориентировался, что юный и красивый, словно Аполлон, королевский фаворит находился на кривой, поднимающей его вверх, и которая со временем должна была довести его до краха. Но ни одно из упомянутых дел, пускай и серьезных, не походило на такое, где Альфредо Деросси мог бы служить помощью и советом Великому Кардиналу. Когда же я пробовал провести более глубокую разведку, Мазарини попросту менял тему.

В местности Масон мы снова пересели на лошадей. Джулио, исключительно по известной только лишь ему одному причине, помчался вперед, я же с д'Артаньяном и Ансельмо отправились в путь через час после него. Мушкетеры остались сзади. Даже не знаю, поехали ли они за нами.

Едва лишь мы отъехали от реки, я обратил внимание на полное отсутствие движения на тракте, который даже начал зарастать густой травой. Точно так же, чем дальше к возвышенностям, тем больше менялась царящая по деревням атмосфера. Если по берегам Соны было шумно, подвижно, то здесь среди деревенских чувствовалось беспокойство и настрой странного выжидания.

– Что тут происходит? Чего боятся эти люди? – спрашивал я у д'Артаньяна. Но тот, однако, молчал. В конце концов, в в поселении Ла Рош я наскочил на какого-то священника, молящегося с кучкой детворы под крестом, и попросил его разъяснить мучающую меня проблему.

– La peste, – коротко пояснил тот. – Черная Смерть посетила околицы Клюни. Армия окружила всю территорию кордоном, сажая всех удирающих крестьян под карантин. Пока что о распространении заразы ничего не слышно. У меня брат в деревне Тезе, только вот уже месяц я не могу с ним связаться, даже не знаю: жив он или уже умер.

Эпидемия, так я и знал, мелькнула в голове хвастливая мысль.

Сразу же за деревней мы встретили военный пост, завораживающих всех с дороги. Нас пропустили, когда д'Артаньян коротко переговорил с командующим там офицером.

В поселении, видимом сразу за постом, мы не застали хотя бы половинку человека, только свежие кучи земли с вонзенными в них крестами, выдающие места захоронения несчастных обитателей. Опять же, на дверях каждого дома смолой был нарисован андреевский крест, выдавая, что тут прошла смерть.

Горячечно я пытался припомнить, что мне известно о чуме, о ее разновидностях: бубонной, легочной и септической; про заражение воздушно-капельным методом или посредством укуса блох, паразитирующих на крысах… Знаний было маловато.

Тем временем, мы добрались до Клюни, крупного и знаменитого аббатства, стены которого гордо возносились над окружающими их холмами, огромная же, пятинефовая базилика, окруженная со стороны алтаря десятком небольших часовен, похожих на грибы опята, вырастала, казалось, до самого неба. Часть бенедиктинского комплекса еще не поднялась после разрушений длительных религиозных войн; в особенной степени пугала выжженная глыба библиотеки, ну а отсутствие паломников и даже перекупщиков, обычно, столь многочисленных рядом с монастырями, дополнительно усиливал впечатление, будто бы я гляжу на какую-то гигантскую декорацию.

Вот только, неужто все это вызвала чума? В аббатстве никаких ее следов я не заметил. Внутренние дворики были выметены, декоративные кусты подрезаны, а на крышах среди зубцов и открытых галерей я увидел многочисленных лучников и мушкетеров в полной готовности.

Пухлый аббат, приказав Ансельмо заняться выделенным мне помещением, пригласил меня в трапезную, где за большим столом, на котором был кубок с вином, стояли всего два стула. Одно место занимал сгорбившийся мужчина, седой, с нездоровой кожей, указывающей на проблемы с желудком. В прошлом, наверняка, обладающий солидным телосложением, за последнее время он должен был сильно похудеть, так как одежда висела на нем, словно камзол с плеча старшего брата. И только лишь глубоко посаженные глаза горели блеском непоколебимости.

Когда его взгляд остановился на мне, я тут же почувствовал не только могуществ, которые дают объединенные власть и ум, но вместе с тем и невероятную силу духа, позволяющую ему быть Гулливером среди лилипутов. Возможно, правда, то было специфическое мое собственное восприятие – я знал не только то, кем Ришелье является, но и ориентировался, кем станет. Мне были известны его посмертные судьбы, его истинное величие, которое, по уважительным причинам, откроют только лишь в XIX веке, когда по-другому начнут видеть суть raison d'Etat (государственных соображений – фр.). В его времена, если верить листовкам, чаще всего издаваемым в Брюсселе (в Париже, под носом Его Преосвященства, где жестко правил Лаффемас, начальник тайной полиции, отважных критиков было намного меньше), его считали пройдохой, интриганом и корыстолюбцем, ревнующих за собственное положение при короле – безжалостно истребляющим собственных врагов (а при случае, и врагов Франции), не обращающим какого-либо внимания на аристократическое родство или на титулы маршалов Франции. Не дождавшись милосердия, сложили свои головы господа Марийяк и Монморанси, все предыдущие заслуги которых перед лицом измены не остановили размаха палаческой секиры.

Все это никак не усиливало любви к Его Преосвященству. Распространялись фривольные песенки, описывающие, к примеру, его неудачные ухаживания к герцогине Гонзага, ставшей впоследствии королевой Польши; все насмешничали над его геморроем и оценивали легендарные богатства. Но лично я, как только его увидел, остановился, как вкопанный, пораженный харизмой Первого Министра.

– Laudetur Jesus Christus (хвала Иисусу Христу – лат.), signore Деросси, – произнес Ришелье. – Я рад, что вы приняли наше приглашение.

Я опустился на одно колено и поцеловал перстень. Ришелье тут же приказал мне подняться и присесть на стул. Выглядел он весьма хмуро. Неужто он прямо так принимал к сердцу эпидемию? Странно! С каких это пор, любая зараза, выкашивающая, в основном, плебеев, доставляла беспокойств великим мира сего?

Расспросив о дороге и выслушав мои традиционные благодарности, кардинал поднялся и вместе со мной подошел к окну, через которое можно было видеть освещенные заходящим солнцем холмы, леса, а ниже – свободно рассыпанные деревенские застройки.

– Красивая страна, – сказал он. – Сердце Франции, сердце Европы, сердце мира… – А потом, устремив прямо в меня свой взгляд, прибавил смертельно серьезным тоном: – Когда много лет назад, переодевшись горожанином, я ходил на ваши лекции, иль Кане, то никак не предполагал, что когда-нибудь мне придется обратиться к вам за помощью. Говоря по правде, у меня хватает инженеров и медиков, мне служат различнейшие алхимики и астрологи, него воря уже о философах с теологами, только каждый обладает склонностью ограничения собственной специальностью, не смеет смело глянуть дальше. Вы же, – поглядел он мне прямо в глаза, словно бы через них пытался проникнуть в мозжечок, гипофиз и эпифиз и там встретиться с "я" Альдо Гурбиани, – походите на людей прошлого, на Леонардо или Коперникуса, способных охватить больше и глядеть шире, чем иные. Я нуждаюсь в вас.

Мне хотелось спросить, ради какой цели, но не смел перебивать Первого Министра, ну а тот пока что не спешил сразу же посвятить меня во все.

– Верите ли вы в дьявола, иль Кане? – спросил он.

– Я верю в Бога, – ответил я, – и в мир, в котором так же существует особое зло.

– В это как раз верит каждый, – буркнул кардинал. – Я же имею в виду физического сатану, сатану из плоти и крови, в своих деяниях пользующегося инструментами, а не искушениями.

– Скорее – нет. То есть, наверняка нет!

Мое признание доставило ему явное облегчение.

– Тогда я прав, ища помощи не у священников, а среди ученых, – произнес он и, уже не желая оставлять меня в сомнениях, прибавил: – Согласно всяческим знакам на земле и небе, нам угрожает катастрофа по меркам Армагеддона.

– Выходит, эпидемия, я не ошибался, мелькнула мысль.

Кардинал отпил из бокала, совершенно не задумываясь, как оно частенько бывает у великих людей, над тем, что, возможно, у меня тоже пересохло горло, после чего хлопнул в ладони. Появился д'Артаньян.

– Введите свидетелей! – приказал ему князь церкви.

Тут же из бокового прохода, существования которого я до сих пор не замечал, вышло трое: пятидесятилетний, крепко сложенный мужчина, похожий на иссеченного ветрами мореплавателя; малорослый смуглолицый священник и коричневое чудище, напоминающее высушенное ореховое ядро, которое вблизи оказалось седовласым индейцем, одетым по европейской моде.

Ришелье кратко представил их: капитан Гаспар Фруассарт де Мари-Галант, отец Педро Гомес и индеец-проводник, который в святом крещении принял имя Мигель. Я кивнул им в знак приветствия, все они, кроме индейца, ответили мне подобным поклоном.

– Расскажите мастеру иль Кане то, что рассказали мне два месяца назад в Блуа.

* * *

Добрые полчаса слушал я рассказ старого пирата, законченный морозящим кровь в жилах отчетом об открытии, сделанном в трюме судна "Corazon de Jesu". О сотне тел с вырванными сердцами.

История звучала совершенно фантастично, поэтому я размышлял над тем, что привело к тому, что ее не признали за еще одну моряцкую легенду, почему был так потрясен осторожный и рационально мыслящий Ришелье и по какой причине ее рассказали именно мне.

Из сообщения Гаспара де Фруассарта следовало, что после обследования внутренних помещений испанского судна, он лично приказал своим людям поджечь корабль-призрак и вернуться на "Генриетту". Ожидающие их на борту дружки забросали разведчиков вопросами, но все они остались без ответа, придавленные глухим молчанием группы смельчаков. Арман занял место за рулевым колесом. Ветер, до сих пор едва заметный, усилился, так что поднятые паруса тут же наполнились ветром, и все через три дня вернулись на пиратскую базу в Сан Кристобале, где Фруассарт подал соответственный рапорт посланнику кардинала.

Скорее всего, если бы Гаспар был из числа обычных и жаждущих золота пиратов, он бы плюнул на открытие, сделанное на "Corazon". Но в нем осталось еще много давнего любопытства, чтобы, вернувшись на борт своего корабля, не выслушать всего, что могли по этому вопросу сказать испанский священник и аравак Мигель, которым то ли случай, то ли Провидение приказали одновременно появиться в это время на борту галеона. И, что самое главное, Фруассарт не посчитал их признаний вздором неуравновешенных типов.

В этом месте Ришелье поблагодарил старого корсара и предоставил голос отцу Гомесу. Худой священнослужитель, лицо которого призывало в памяти какую-то хищную птицу, довольно бегло говорил по-французски и, несмотря на приписываемое ему безумие, с редкой умственной дисциплиной, связно и конкретно представил собственное curriculum vitae (здесь, жизнеописание – лат.). После того, как ему исполнилось двадцать пять лет, Гомес пребывал в Новом Свете. Поначалу он служил викарием в Веракрусе, затем получил приход в самом Мехико, где со временем ненадолго стал исповедником самого вице-короля и вместе с ним осуществлял многочисленные путешествия, в том числе, длительное и изобилующее увлекательнейшими открытиями посещение в вице-королевство Перу. В ходе этих вояжей он мог предаваться своей страсти, которой был сбор сведений относительно верований и обрядов местных индейцев. Гомес, точно так же, как и его великий предшественник, Бартоломе де Лас Касас, считал первоначальных обитателей Америки людьми – и в качестве эпиграфа для своего дневника принял слова того необыкновенного эпископа из епархии Чиапас:

Бог сотворил эти бесчисленные народы, наполненные простотой, не знающие ни злости, ни лицемерия, очень послушные, чрезвычайно верные своим законным господам, самые тихие, самые справедливые, более всего мирно настроенные, не склонные к спорам, бунтам, ссорам, дракам, не хранящие злобы, не питающие зависти или мстительности. Воистину, народы эти были бы счастливейшими на всей земле, если бы познали Бога.

Понятное дело, что сам Гомес не разделял преувеличенной идеализации де Лас Касаса, тем более, что знаменитый доминиканец более всего имел дело с мирно настроенными майя, а отец Педро столкнулся поначалу с культурой ацтеков. Только наиболее главным было то, что в глазах его начальства интересы священника считались негрозным увлечением, а глубокая вера Гомеса ни у кого не пробуждала каких-либо сомнений. Говорили даже, что он мог быть помазан в епископы, и если бы не болезнь…

– Вот именно! Расскажите-ка месье Деросси побольше о собственном недомогании, – перебил священника кардинал. Испанец смешался и замолк, но Ришелье успокаивающим тоном прибавил: – Наш приятель, maestro иль Кане, превосходный медик. Среди всего прочего.

* * *

Направлял ли его шаги сам Господь, или же темный демон?

Как- то раз посещая по указанию веракрусского епископа юг епархии, отец Педро заблудился. Можно было обвинить бездельника-проводника, который ушел ночью, украв вдобавок литургические сосуды, либо поразмыслить над виной самого Гомеса. Вместо того, чтобы повернуть назад, священник попытался пойти напрямую, вслед за солнцем, и очень быстро забрел на болотистые земли, среди которых в течение двух дней потерял лошадей, верного слугу и даже индейца-переводчика. Тем не менее, несмотря на голод и одиночество, он шел дальше, упрямо пробивая себе дорогу мачете, стремясь туда, где ожидал выйти на морской берег.

Святилище, которое на рассвете, совершенно неожиданно показалось из-за лиственного занавеса, поражало своей величиной и богатством языческих статуй. До сих пор Гомес видел исключительно развалины, обломки барельефов; теперь же варварское искусство открылось перед ним всем богатством ничем не нарушенной красоты. Священника охватило восхищение, но вместе и страх подогнул колени. До сих пор, в отношении крох ацтекской культуры он испытывал только лишь любопытство, смешанное с сожалением; теперь же величие строения, возведенного в славу демонов, показалось ему чуть ли не равным соборам из Севильи и Толедо. Подавленный этим величием, отец Гомес стоял в тени святилища, размышляя, не вступить на эти великанские ступени. И вот тут утреннее солнце пересекло грань пирамиды. Столпы света залили Педро; ему показалось, что они проникают сквозь всего него. Вместе с тем у него появилось странное впечатление, будто бы каменная стена с плотно теснящимися от страшных фигур барельефами, словно бы это было всего лишь ее собственное отражение на водной поверхности. Отец Гомес подошел поближе, коснулся стены рукой. И ладонь его прошла сквозь камень. Неужели эти циклопические стены были сотканы только лишь из света? Дрожа все время и с жаром читая молитвы, священник сделал несколько шагов дальше. Он ожидал мрака каменного коридора. Но вместо того, его охватил еще больший свет, а музыка сфер лишь усилилась. Отовсюду его атаковали цветастые картины: процессии людей в плащах из птичьих перьев, сцены сражений и ужасающих казней перемежались с совершенно идиллическими картинами строительства храмов и посещения рынков. Весь этот мир проплывал вокруг остолбеневшего священника цветастыми потоками образов, не обращая на чужака ни малейшего внимания. А потом вид поменялся, потемнел; Гомесу вдруг показалось, будто бы его окружило черное небо, инкрустированное звездами, словно раскаленными гвоздями. Небо это крутилось, словно карусель, и внезапно Педро заметил в этом водовороте маленькую точечку. Точечка делалась больше на глазах, превращаясь в сине-зеленый шар, с желтыми полосами пустынь и белизной ледяных шапок. А после того сам Гомес очутился внутри пейзажа, среди фантастических камней и деревьев, где паслись громадные чудища, своей величиной равняющиеся зданиям королевского монастыря в Эскориале. Одно из чудищ повернуло свою непропорционально маленькую голову и поглядело на священника. А потом направилось к нему. Отец Гомес хотел отступить, но его парализовал страх. Эха шагов гиганта заполняло пространство. Еще мгновение, и совершенно перепуганный отец Педро увидел, что на спине ящера находится нечто вроде седла, с которого человекообразное существо управляет чудовищем.

Обнаружили священника индейцы с берегов реки Сан Хуан, заботливо откормили, когда же он полностью пришел в себя, довели до ближайшей миссии. Когда он расспрашивал у своих спасителей про необычный храм, они согласно заявляли, что, похоже, испанца посетили какие-то галлюцинации, поскольку в их округе подобных строений нет. То же самое утверждали и отцы-иезуиты. Тут уже и сам Гомес поверил, что были только сон и иллюзии, возникшие по причине потери сил и голода. Он благодарил Господа за то, что тот оставил ему жизнь и почти сразу забыл о своем приключении.

Резкие головные боли, что стали его мучить приблизительно через три месяца с того приключения, отец Гомес поначалу принимал за проявления болотной лихорадки. Но он верил, что высокогорный климат столицы Мексики быстро вернет ему здоровье. Вот только приступы, вместо того, чтобы ослабеть, лишь усилились. Во время них Педро переставал контролировать свои рефлексы. И он не помнил, что с ним творилось. Сотрясаемый судорогами, он катался по полу ризницы; из его рта катилась пена, сам же он дико вращал глазами. Но потом и эта фаза прошла, и где-то год назад ее заменили сны. Реалистические сны, в ходе которых священника посещали древние боги Теночтитлана и разыгрывали перед ним чудовищные мистерии. Все эти привидения, как живые, походили на образы старинных мексиканских обычаев, которые он сам неоднократно копировал с барельефов святилищ до того, как слуги церкви успели их разбить. Иногда же они казались продолжением картин, которые он сам видел в пирамиде.

– А вот был ли среди них Пернатый Змей, и происходил ли ритуал вырывания сердец? – задал я вопрос.

Педро Гомес отрицательно покачал головой.

– Подобно многим, включая и аравака Мигеля, вы, сеньор, путаете двух ацтекских богов, – сказал священник. Кетцалькоатля или же Пернатого Змея, которого с беспамятных времен в Мексике почитали как бога-основателя, и ужасного Уицилопочтли, прозванного Пером Колибри и отождествляемого с Солнцем. Это именно ему в древние времена приносили в жертву кровь пленников и вырванные у них из груди сердца.

– Ужас, – сказал я, делая вид, будто бы впервые слышу про обычаи ацтеков. – Возможно, отче, вы сможете сказать, зачем они так поступали?

– Даже нынешние потомки ацтеков точно не знают, откуда взялись эти суеверия, впрочем, а у кого я мог это выпытывать, мы же перебили их жрецов, сожгли практически все священные книги… Из того, что мне удалось установить, могу считать, будто бы эти достойные сожаления варвары верили, что населяющие их космос боги постоянно требовали крови. Эта кровь должна была обеспечивать движение небесных сфер, поддерживать существование Солнца, а уж с его помощью – существование вселенной вообще. Потому и требовались постоянные войны, постоянный приток пленников, ну и, естественно, жертв.

– Весьма интересные размышления, но закончите, отец, свой рассказ, – напомнил кардинал.

– Три месяца назад мое состояние вновь ухудшилось. Королевские медики были беспомощны, равно как и туземные шаманы. Случались недели полнейшего спокойствия, после которого приходили все более сильные приступы, сны, сплетенные с конвульсиями. В конце концов, сам архиепископ Мексики приказал мне возвратиться в Испанию, где, как известно, проживают самые славные экзорцисты. Если бы оказалось, что и эти не помогли, я должен был отправиться в паломничество в сам Рим, где мучающие меня силы должны были бы окончательно рассыпаться в прах. В соответствии с этим указанием, я вступил на борт одного из галеонов Серебряного Флота. А потом, – тяжело вздохнул он, – я принудительно очутился в гостях у капитана Фруассарта. Именно там довелось мне пережить самый худший из приступов, поскольку в своих галлюцинациях увидел я совершенно четкий конец современного корабля, я видел моряков, пронзаемых пучками яркого света с небес, и других людей, что падали как мухи под смертоносным дыханием неведомой силы. А потом увидел я и самих нападающих. Как вступали они на палубу, в блестящих доспехах странной формы и ни на что не похожей работы. А самый главный из них имел наброшенный на эти доспехи плащ из перьев. И среди отвратительных звуков дикой музыки, которая раздавалась, хотя оркестра я нигде не видел, этот вождь разрезал груди моряков и вырывал у них оттуда трепещущие сердца. А еще увидел я название этого судна: "Corazon de Jesu"! Понимаете, братья, я видел не сказания или картины далекого прошлого; в своем сне я видел нечто, что разыгрывалось буквально несколько дней назад, неподалеку от меня.

– То есть, отец считает, будто бы какие-то ацтеки напали на судно под названием "Иисусово сердце"? – спросил я.

– Я не знаю, что обо всем этом судить. Всем известно, что от ацтеков не осталось ничего, кроме разрушенных святилищ и клочков людской памяти. Сто двадцать лет тому назад Эрнан Кортес, у которого было всего лишь десять пушек и шестнадцать лошадей, отправился с Кубы на континент. И против него выступала империя, начитывающая более пятидесяти миллионов душ. Он завоевал ее в течение двух лет. Камня на камне не осталось от необыкновенного Теночтитлана, последний же король, Монтесума II, пал в ходе волнений. Остальные опустошения совершили братоубийственные войны индейских племен, привезенные из Старого Света болезни и колониальная политика. Нынешние туземцы верят в Христа и Святую Деву Гваделупскую, они отбросили свои кровавые суеверия. Ацтеков давным-давно уже нет.

– Нет? А кто же тогда совершил нападение?

– Как раз над этим ломали головы мы все, – вмешался Фруассарт. – Нас как-то убеждала версия, что те бедняги с "Корасон", напившись текилы, сами вырвали себе кишки.

– Ну а может, кто-то, с непонятными целями, выдал себя за ацтеков? – предложил я.

– Если бы кто-то себя и выдавал, не поджигал бы корабля с целью затереть следы, – буркнул капитан.

– С выводами, maestro иль Кане, подождем, пока ты не услышишь третье сообщение, – сказал Ришелье и кивнул араваку.

Индеец начал говорить на странном ломаном испанском языке, которого я почти не понимал, но Фруассарт без труда переводил его речь на французский язык. Поначалу рассказ походил на типичную народную байку. Аравак утверждал, что вот уже какое-то время среди туземцев, живущих по берегам Карибского моря, усилились слухи о скором возвращении требующих крови старых богов.

– И возвратятся Сыновья Солнца на поднебесных повозках, – шептал он древнее пророчество, – и руки их станут метать огонь, глаза их станут ссылать смерть, дыхание же их будет приносить мор.

Я поглядел на кардинала, все так же мало что понимая.

– Весьма похоже звучали предсказания, предшествующие высадке Кортеса, – пояснил Педро Гомес. – Вроде как, за два года перед прибытием моих земляков к берегам Мексики, на небе объявлялся огненный колос, наверняка – комета, вызывая вполне понятную панику. Впоследствии, вроде как сам по себе сгорел Дом Власти, святилище Уицилопочтли, и горели, якобы, даже камни, несмотря на то, что их поливали водой. Другие пророчества говорили об огне с неба, кипящей воде в море, а так же странной птице, у которой на голове имелось вроде как зеркало, сквозь которое можно было видеть вблизи звезды и все Созвездие Быка с появляющимися из него огням. Предания дополнялись еще предсказаниями о плавающих по воде змеях и людях с белыми телами и светлыми волосами, способных метать молнии.

– Что произошло потом, нам известно, – сказал я. – Кортеса приветствовали словно бога, что существенно облегчило ему его успехи. Но как вы собираетесь интерпретировать новейшую серию пророчеств?

– Да если бы это были только пророчества, – вздохнул священник-испанец. – Скажи им, Мигель, то, о чем уже нам говорил.

Аравак сглотнул слюну и набрал воздуха, словно человек, готовящийся спрыгнуть с высоты.

– Небесные лодки богов видели вновь, – тихо произнес он. – Один раз я и сам видел их над Испаньолой. Семь периодов дождей тому назад.

– Мы предложили ему нарисовать эти лодки, – вмешался Гаспар. – Дали ему бумагу, уголь…

– Шло у него нескладно, – дополнил Гомес, – но когда он закончил рисовать, меня охватил ужас. Ибо то были мои сонные видения, мои пугающие призраки.

Ришелье, ненадолго прерывая сообщение священника, вытащил рулон бумаг и подал его мне со словами:

– Поглядите на это сами, мастер.

Первые рисунки походили на нескладные схемы, детские каракули, которые легко можно найти в любом детском саду. Но всматриваясь в них внимательнее, я начал замечать в этой мазне повторяющиеся элементы, совместные и характерные черты. Среди каракуль можно было заметить овальные диски на фоне звезд и Луны. Одна картинка изображала световые колонны, исходящие изнутри поднебесной лодки, прямо на деревни и охваченные огнем пальмы. Последний же представлял островок, над которым султан дыма и огня явно формировался в виде громадного гриба.

– И ты видел это собственными глазами? – крикнул я араваку, а Фруассарт перевел вопрос.

– Многие видели. Прибыли серебряные корабли богов, забрали молодых с собой, у стариков вырвали сердца, после чего сверху спустили огненное наводнение.

– Но вот ты, ты сам, – повторил я, акцентируя, – что видел ты?

Уже издавна бегство стало его второй натурой. Мигелю было пятнадцать лет, когда его забрали заложником из родной деревни и принудили к рабскому труду на серебряной шахте. Один из немногих индейцев, он пробыл там три года и сбежал от испанцев, сбежал и от англичан, которые, поймав его впоследствии, оказались ненамного лучшими. Не имея куда возвращаться (родная его деревня была уничтожена), много лет служил он французским пиратам, которые, по крайней мере, могли испоьзовать его таланты проводника и переводчика. К сожалению, катастрофа корабля вновь отдала его в руки испанцев. Губернатор поселения, называемого Сан Диего, довольно быстро пришел к выводу, что старик-индеец так же годится для работы, как осел для боя быков, ну а обнаружив при нем шаманские амулеты, посчитал, что ему в руки попал замечательный кандидат для сожжения на костре за колдовские занятия.

И было принято, что самым подходящим для этого будет праздник Сретения Господня.

Время, остающееся до казни, Мигель провел в подвале; каждый день к нему приходил монах, желавший обратить его в истинную веру. Напрасно аравак убеждал его, что он уже обращен, что у него есть христианское имя, что он верит в святую Троицу и Деву Марию, ну а амулет сохранял исключительно на память и на всякий случай. Но все это лишь укрепляло священника, что потенциальный агнец капризен, и что он не желает избавиться от смертного греха.

И вот наступила ночь, предшествующая казнь. На небе висела полная Луна, и Мигель, прижавшись лицом к маленькому окошечку, начал повторять древнее заклинание. Если ему не помог печальный распятый бог белых людей, не помешало бы попросить у покровителей племени, хотя уже неоднократно просьбы к ним оставались бесплодными.

И вот тут-то он увидел плывущий по небу серебряный корабль, раздались крики вырывающие ото сна все поселение. Испанцы выбежали из своих домов, вопили и палили из мушкетов. А лодка зависла над площадью, и вот тут начали раздаваться странные звуки, блеснули странные вспышки. И солдаты начали падать на землю словно срезаемые мачете стебли кукурузы. А потом появились Серебристые, хватающие тела оглушенных солдат и волокущие их в тень. И снова раздались вопли – это отчаянно кричали местные женщины и плакали дети.

– Не отбирайте их у нас, – слышны были крики. – Чего вы от них хотите?

После того гам удалился. А вскоре после того раздались взрывы. Подобных разывов равак никогда еще не слышал, хотя участвовал во многих морских битвах. Затряслась вся земля. Мигель видел, как прямо напротив его окошка распадается церковь и постройки форта Сан Диего. Сотрясение было настолько сильным, что провалилась часть пола в его камере, открывая низенький подвал. Мигель интуитивно запрыгнул в него. Он пролетел несколько десятков локтей в глинистой канаве и напал на пробитый в камне ход… Он слышал взрывы над собой, но, не останавливаясь, убегал среди валящихся кусков породы. Бежал, протискивался и полз по каменному коридору, скорее всего, пробитому когда-то для целей эвакуации. Под ним и вокруг него сотрясалась земля, словно бы весь свет валился со своих основ. А потом на все это стекла огненная волна.

Ход вывел Мигеля к реке. Там, на островке, в густых зарослях, он дождался рассвета, имея за собой отсвет горящего леса. Нужно было удирать, но, ведомый любопытством, утром он вернулся в поселение. Только никакого поселения Сан Диего он уже не обнаружил, а только лишь выжженные джунгли, почерневшие возделанные участки и глубокую воронку на месте форта. Разыскивая более тщательно, на месте туземных хижин он обнаружил лишь кучки золы и куски расплавившейся глины.

Придерживаясь течения реки, он добрался до побережья, там изготовил пирогу и, плывя по звездам, добрался на французские острова, где поступил на службу к капитану Фруассарту. И до сей поры о своих похождениях никому не упоминал.

Наступила тишина. Через какое-то время ее прервал Ришелье.

– Здесь следует принести огромные благодарности капитану де Мари-Галант, за то, что он, как можно скорее, поделился своими сведениями с нашим губернатором Антильских островов, а тот, пускай и не до конца уверенный в истинности сообщения, незамедлительно выслал "Генриетту" в Европу.

После этого он дал знак свидетелям, что те могут удалиться. Сам же взял кубок в руки.

– Мог бы я чего-нибудь напиться? – спросил я, возможно, и несколько нагло, но язык в горле совершенно не поворачивался.

– Ну конечно же. Джулио, присоединяйся к нам и принеси кубок для мсье Деросси, – позвал кардинал.

Из-за портьеры появился Мазарини, который из укрытия прислушивался рассказам с Карибского моря. Легат казался столь же потрясенным, как и я, руки у него, когда он наливал вино, дрожали; Ришелье же продолжил:

– Конечно, я не слишком бы морочил голову сказками этого морского волка, в конце концов, моряки – врожденные лгуны, в этом плане превышающие даже итальянцев. – Я глянул на Мазарини, но тот даже и глазом не моргнул на такое замечание. – Тем не менее, это уже не первый рассказ подобного типа. Вот уже пару лет в Новом свете творится что-то злое. Мне известно о множестве пропавших суден; о таинственной гибели английского поселения, основанного года два назад в Виргинии, из которого пропали все жители; до меня же дошли известия о двух испанских экспедициях, которые совершенно недавно отправились на севр от Монтеррей, а после того, как они пересекли Рио-Гранде, всякий слух о них пропал. Пропала и наша экспедиция мсье Бриссоньера, которому полгода назад я лично приказал проверить возможность основания колонии, которая должна была называться Новая Франция, к западу от устья Миссисипи. После высадки никто о них больше не слышал; от них на корабль не прилетели даже почтовые голуби. Так мало всего этого… – тут он обратился к легату: – Теперь рассказывай ты, Джулио.

Мазарини начал рассказывать медленно, вытаскивая из своего саквояжа какие-то бумаги.

– Вот уже около двух лет множатся беспокоящие известия из различных уголков Европы. Серебристые диски, похожие на те, о которых упоминал индеец, видели в окрестностях Эдинбурга и над Варшавой. Одно из этих воздушных транспортных средств, по словам крестьян из Таормины, влетел в кратер Этны, но очень быстро, совершенно целый, вернулся оттуда и улетел в сторону Катании. Еще большее впечатление произвело появление серебристой барки над полем битвы под Хемницем[17], в Саксонии, продолжавшееся более десяти минут, приведя к виктории шведов. Неученый народ усматривает во всем этом вмешательство дьявольских сил; ученые умники – метеорологические аномалии. По счастью, никто не связывает всех фактов. Ни качественной перемены, случившейся в прошлый месяц. Ранее поднебесные гости ограничивались лишь подсматриванием за нашим существованием с высоты, более всего заботясь о том, чтобы их никто не заметил, теперь же видели диски, садящиеся на земле. Имеются свидетельства таинственного исчезновения молодых людей, а месяц назад в Лангедоке группа охотников, пытавшихся подойти к такому металлическому диску, была поражена неведомой силой. Жители деревни насчитали шесть обугленных тел, по крайней мере, у одного было подтверждено отсутствие сердца.

– Кем бы ни были эти моряки небосклона: богами, пришельцами из преисподней или иного мира, в отношении людей у них нет добрых намерений, – резюмировал Ришелье. – Быть может, вы, maestro, сможете объяснить это каким-то иным образом; нам же, к сожалению, кажется, что наша несчастная цивилизация встала против величайшей угрозы со времен Потопа.

6. Надежда для Европы

Ришелье не ожидал с моей стороны незамедлительных деклараций; наоборот, он просил, чтобы я все глубоко обдумал, прежде совершу какую-либо оценку ситуации. Он передал мне документы, письменные протоколы допросов, гравюры, предлагая ознакомиться со всеми ними, чтобы завтра выразить свое мнение. Сам же он намеревался остаться в Клюни еще один день, а только потом присоединиться к королю, развлекавшемуся в Бургундии.

Потрясенный услышанным, я спросил у Мазарини, провожающего меня в выделенное мне для проживания помещение, чего же от меня ожидают.

– Совета, иль Кане! Молиться Нашему Господу, в святой Троице Единому, мы всегда можем и сами, но рассчитываем на то, что вы, маэстро, сможете предложить, что можно сделать, помимо того, что возлагать веру в божьих промыслах.

Для проживания мне выделили красивый, хотя и не слишком большой дом в романском стиле, с широким входом, увенчанным бургундским стрельчатым сводом. В передней части размещался обширный зал с темным потолком, перекрытым балками; зал мог служить и конференц-залом и столовой, за ней прятался маленький домик, вымощенный деревянными кубиками, где находился колодец и аркада, ведущая к кухне, в которой местная женщина по имени Паскуалина, грудастая словно модели Питера Пауля Рубенса, готовила ужин.

Отдохнувший и освеженный Ансельмо повел меня на второй этаж, состоящий из спальни и просторной комнаты, предназначенной под мою мастерскую. Там очутились и карты, и подзорная труба, и геометрические инструменты; много книг и даже очень красивый глобус гданьской работы с покровом, содержащим передвижную карту неба. Там же мы съели не слишком-то обильный ужин. Аппетита у меня не было и на грош и, к удивлению моего ученика, я удовлетворился всего лишь одним стаканом анжуйского вина.

Зато Ансельмо с жадность. Пылесоса поглотив все, что я оставил. В этом была и хорошая сторона, так как говорил он мало и, прежде чем я не поел, он не принуждал меня к признаниям. Другое дело, что толстяка, обычно напоминающего пончик в масле, раздувало от любопытства.

– А вот кажется мне, мой синьор, что с этой заразой – все это липа, – сказал он, пытаясь чего-нибудь от меня узнать, когда мы уже перешли к обмену мнениями. – В монастыре нет каких-либо больных, lazaretum пуст, а монахи, расспрашиваемые относительно peste, только глуповато усмехаются. Нет никаких сомнений, что это сам кардинал распустил слухи о чуме, чтобы отпугнуть любопытствующих от этого монастыря.

– А давай-ка осмотрим дом, – предложил я.

Тут дело даже не в том, что я не доверял толстяку, просто хотелось, как советовал кардинал, переварить все самому. А в чем мог помочь мне мой простак-слуга?

Так что мы продолжили обследование выделенного мне дома. За мастерской, над двориком проходила галерея, ведущая в спальню с кроватью с балдахином и к ступеням, ведущим на крышу, покрытую черепицей, где я обнаружил площадку, идеальную для проведения астрономических наблюдений. Если же говорить про спальню, то с одной стороны стену заполнял ряд узких, витражных окошек, обрамленных маленькими колоннами; на другой стороне, помимо коврика, я мог видеть портрет красивой девы с умными, печальными глазами, в греческом одеянии Афины Паллады. Хватило одного-единственного взгляда, и я задрожал, будто бы кто-то мне в сердце вонзил раскаленную фибулу. Клянусь копьем Минервы! Ведь это же был портрет моей любимой эрцгерцогини Марии, у меня на глазах палачами Ипполито сожженный в подвальной печи два года назад. Неужто Ришелье стал владельцем какой-то копии?…

– Это я его спас, мой господин, подсунув экрцгерцогским слугам паршивую репродукцию вместо оригинала, который спрятал в старой дымовой трубе, – горделиво признался Ансельмо. – После того передал картину на хранение синьору Мазарини, хотя мог бы и выгодно продать. Один еврей из Феррары готов был сразу же выложить на стол две сотни дукатов золотом.

– Я безмерно благодарен тебе за это, приятель, но сейчас оставь меня одного, – сказал я.

Тот вышел весьма неохотно, словно пес, которого выгнали за порог в дождливый день. В двери он еще повернул голову с немым вопросом, а вдруг как я его задержу… Только я впил взгляд в Марию. Марию, мою принцессу, мою любовь.

Говоря по правде, лично я никогда не имел возможности видеть ее живой, а ее роман с Деросси попросту выдумал, желая придать ненависти герцога Ипполито к художнику придать более личный подтекст. На самом деле, если верить сохранившимся процессуальным документам, иль Кане был казнен под давлением контрреформаторской камарильи, чтобы канализировать настроения в Розеттине. Возможно, речь здесь шла и о подавлении первоначал бунта республиканских сил против эрцгерцога; заговора, поддерживаемого, якобы, Францией, ядром которого и должен был стать этот художник. Пара заказных убийств, жертвами которых стали несколько сторонников республики, делали эту версию еще более достоверной. Но когда я глядел на портрет, то не мог устоять перед впечатлением, что авторская интуиция меня, все же, не подвела; что существовало некое глубинное понимание между художником и моделью. Афина или, уж кто как предпочитает, Минерва, в соответствии с иконографической традицией, богиня холодная, асексуальная, типичная древняя интеллектуалка, возможно даже – лесбиянка, и уж наверняка духовная мать всех последующих феминисток. Тем временем, в глазах, в лице моей Марии я не чувствовал холода, наоборот – обнаруживал там жар, разве что чуточку пригашенный тонкой мглой ностальгии. В губах, наряду с таинственным выражением, я заметил и деликатный стигмат страдания. Дама с портрета явно пыталась улыбнуться, одновременно прикусывая губу. Что-то у нее болело? Судя по дате, сохранившейся в правом нижнем углу, Дерсси написал портрет за год до смерти модели. Неужели посредством него он желал сообщить потомкам нечто такое, чего не позволяли ему ни тогдашние общественные договоренности, ни общественное положение?…

Я подошел поближе, поднимая подсвечник так, что стилизованная под римскую комната, в которой Минерва готовилась к выходу на бой, сделалась светлее. Богиня была изображена в момент надевания оснащения: всего одна надетая сандалия, неполный панцирь, оружие в беспорядке… Сцена выглядела так, словно бы призыв: "К оружию!" или невидимый посланец оторвали Палладу от интеллектуальных занятий, взывая на поле боя. Повсюду высились стопки книг и свитков, один из томов сдвинулся с ее колен и лежал, раскрывшись, рядом с копьем. Сзади, за Афиной, я увидал зеркало венецианской работы с особенной, необыкновенно тщательно проработанной глубиной, открывающей остальную часть помещения вместе с темным альковом.

Ведомый импульсом, я взял увеличительное стекло, чтобы присмотреться к деталям. На первом плане отраженной в зеркале картины было плечо: округлое, женственное, но крепкое; далее – стол с остатками пиршества и пятном красного вина на мраморной столешнице, наконец, ложе со смятым постельным бельем, ни в коей степени не похожее на лежанку богини-монашки, но, скорее всего, любовное гнездышко. И…

О мой Боже!

Рядом с ложем я выглядел перевернутый мужской башмак, выглядящий так, словно его сбросил с ноги в любовной спешке забывшийся кавалер, жаждущий любовницы. Я побежал к двери, где стояли мои парадные башмаки, вычищенные Ансельмо. Клянусь Юпитером, та же самая форма, тот же самый фасон!

Меня увлекло то послание, высланное из прошлого, сделанное Деросси неизвестным зрителям. Тот самый мелкий знак мужского хвастовства, приказывающий сигнализировать pro memoria (ради памяти – лат.): "Я здесь был, я ее имел".

И тут же я почувствовал, что нахожусь там, что рисую ее, ожидая мгновения, когда меня вновь оплетут ее руки, когда, сбросив тонкий пеплум, отдастся она мне полностью, пахнущая молоком и медом, растительностью литовских лесов, радостью утренних часов, а ее возглас любовного наслаждения – словно песня жаворонка взлетит над альковом… Evoe! Эх… Успокойся, старый эротоман!

– Вашей милости ничего больше не нужно? – Ансельмо высунул лохматую голову, вечно напоминающую мне голову безрогого барана. – У доньи Паскуалины есть дочка, пятнадцати лет, красивая, словно цветочек шиповника, которого, как говорят, ножницы садовника еще не касались…

– Apage satanas! (Изыди, сатана – лат.) – воскликнул я. – Или ты не видишь, что мы в монастыре.

– Знаю, знаю, но если бы эти священные стены могли разговаривать, не один набожный инкунабул сгорел бы от стыда.

Мой слуга убрался, я же стал присматриваться к холсту еще более тщательно. Неужто предусмотрительный Деросси не оставил больше посланий потомству? Тут я обратил свой взор на толстенный том, на котором опирался шлем страстной Афины. Я прочитал буквы на корешке: "G.H.W, De bello mundi". О мировой войне. Или, точнее, о Войне миров. G? H? W? Господи, ну как мог пускай и самый гениальный творец XVII века знать классическое произведение Джорджа Герберта Уэллса, рассказывающее о вторжении Чужих на Землю? Вдобавок, о вторжении, которое не удалось.

Серьезно взволнованный этим открытием, я поднялся на крышу. Собрав мысли и чувства, я глядел на то, как гаснет день. Там же стоял я и позднее, погруженный в беспокойных мыслях, не имея возможности ни уложить их, ни завершить каким-либо заключением. Тут опустилась темнота, и надо мной было только покрытое звездами небо, точно такое же, как и в мои времена. (Вот только, а какие это: мои времена?). Иногда между башенками пролетала крупная летучая мышь, иногда вдалеке раздавалось уханье совы.

– Если это сон, то пора проснуться, – сказал я сам себе. К чертовой матери, росыпаемся, синьор Гурбиани! Последняя шуточка с Уэллсом была совсем даже ничего, но чего слишком много, то и здоровью не служит. Подъем, вставать!

Вот только желание осталось неисполненным. Неожиданно я почувствовал себя на той крыше поразительно одиноким, словно бы был единственным живым существом во всей галактике. А может, и единственным творцом этого миа, который потерял над ним всяческую власть и теперь в состоянии наблюдать лишь за тем, как этот мир близится к уничтожению. Еще мгновение, пришло мне в голову, чтобы проверить свое могущество: перемахнуть огпдку и броситься вниз на землю. Проснулся бы я? И прошел бы этот страшный сон бесследно?

А если нет – отозвался во мне Гурбиани-скептик, страстный читатель научно-фантастических романов, начиная с "Машины времени" упомянутого Уэллса, и заканчивая "Звездными войнами". Даже если это и игра, то можно ли ее прерывать? Нужно пробовать. Per fas et nefas.

Я размышлял над тем, а что сделал бы на моем месте настоящий Деросси? Скорее всего – ничего, самое большее, нарисовал бы красивую картину, изображающую войну миров. Ведь даже если бы иль Кане был титаном разума, раз в пять превосходящим Леонардо, Декарта и Галилео вместе взятых, что мог бы он сделать в подобной ситуации? Если и вправду появились Чужие, располагающие силами, о которых упоминал Мигель и padre Педро, то проба сражения с ними походила бы на атаку неандертальцев с дубинами на танковую дивизию "Герман Геринг".

Самое худшее, что рядом со мной не было ни единого существа, которому я мог бы открыться, у которого просить помощи. Никому я не мог выявить правду о себе. Тем более, а что дало бы откровенное признание?… "Я – не Деросси". "Ладно, а кто же? – прозвучал бы вопрос. – Сумасшедший?".

Ночная прохлада, в конце концов, загнал меня в комнату, предназначенную под мастерскую. Ансельмо схватился от стола, словно перепуганный бульдог, которого прихватили на разбое в кладовой.

– Зная, что ваша милость наверняка захочет до поздней ночи, я пришел зажечь побольше свечей, – сказал он и прибавил, показывая на разложенные рисунки: – Особого таланта во всем этом я не замечаю.

Без каких-либо комментариев, я уселся над гравюрами и документами. Читал я их целый час, но ничего большего, что следовало из рассказа про Карибы, я не узнал. Тем не менее, что-то во всем этом не сходилось. Чужие, летающие тарелки и ацтеки? Как-то не слишком помещалась у меня в голове идея столь далеко развитой цивилизации, которая предавалась бы обряду вырывания сердец. И под конец я заснул с головой на этих отчетах, картах и предсказаниях. И не помню, когда Ансельмо занес меня в спальню и закутал в одеяло.

* * *

Говорят, что утро вечера мудренее. И действительно, в красках рассвета все выглядит светлее, зелень – более свежей, а цветы – прекраснее. Даже кардинал Ришелье, ожидавший меня в монастырских садах неподалеку от конюшни, выглядел омоложенным. Скажем, где-то на полгода. Возможно, это впечатление вызывало светское одеяние министра и сапоги для верховой езды.

– И что же вы надумали, мастер? – спросил он, обращая свое лисье лицо к добродетельному солнцу. Я только разложил руки.

– Думаю, ситуация очень серьезная.

– Это знаю и я, – нетерпеливо перебил он меня – Речь идет об определении характера противника. Мазарини считает, что мы имеем дело с демонами родом из преисподней, а вы?

– Как мне кажется, никакие это не демоны, но пришельцы из иных миров, владеющие оружием, лучше нашего, и более лучшими средствами передвижения.

– Следовательно, это материальные существа! Отважная интерпретация, хотя и не первая, которую я слышу. У меня в гвардии имеется молоденький солдатик с буйным воображением, который, как мне донесли, охотно рассказывает своим сотоварищам невероятные истории о планетах, населенных разумными существами. Правда, Савиньен и не скрывает, что это всего лишь плоды его воображения. Но, предположим, что оба вы правы, что существуют какие-то марсиане или селениты. Согласитесь, шевалье, что в свете их предыдущих действий их намерения по отношению к нам не выглядят благожелательными?

– Вполне возможно, что они всего лишь исследуют нашу цивилизацию, уничтожая исключительно тех, которые им в этом мешают, – сказал я, хотя дрожь, проходящая у меня по спине, доказывала, что я и сам не верю в то, что говорю.

– Ну а вырывание сердец? – бросил кардинал. – Найдете ли вы разумное объяснение это варварского деяния?

Я подумал об одном из рисунков, скопированных Педро Гомесом с каменных табличек – на неи изображалась трансплантация сердца. И тут же мне вспомнились виденные в свое время знаменитые камни из перуанского городка Ица, три из которых, в качестве Альдо Гурбиани, а потом получил в подарок от их открывателя, доктора Кабреры.

– А может, Серебристым человеческие сердца нужны, чтобы существовать в нашем мире, – предложил я. – Быть может, это и есть та слабая сторона, разыскиваемая нами ахиллесова пята?

– Возможно, один из моих медиков, Амбруаз де Лис, утверждает, что если бы привить людям рыбьи жабры, мы могли бы жить под водой. Я приказал ему испытать его идею на кроликах, но ему это как-то не удалось.

– Достойное восхищения предприятие.

– Ладно, вернемся к Пришельцам. Вот скажите мне, иль Кане, как вы считаете, готовят ли они завоевание всех нас? Намереваются ли сделать с нами то, что католическая Испания сделала с индейцами? И если так, смогут ли они справиться с таким заданием?

– Все зависит от того, насколько они многочисленны, – ответил я на это. – Техникой можно разбить неприятеля, но только пехотинец и полицейский не смогут удержать территорию постоянно.

– Прибавь еще священника, – дополнил кардинал. – Понятное дело, что я осознаю это, потому-то меня так пугают сообщения о похищаемых детях.

– Ваше Преосвященство считает, будто бы они хотят…

– Мне известны методы действий язычников-турок, умножающих свои армии янычарами, которых они набирают из молодежи, похищаемой в католических странах.

– Следовательно, можно предположить, что у нас еще имеется какое-то время; летающие тарелки появились недавно, детей похищать стали еще позже. Думаю, они не будут готовы ударить на нас раньше, чем через десять или даже пятнадцать лет.

– Я до этого не доживу. – Ришелье печально усмехнулся, после чего, вынув небольшой кортик из ножен, срезал со стебля пурпурную розу необычайной красоты и погрузил в ее лепестках нос, вдыхая запах. – Тем не менее, это не означает, что мне можно пренебречь превентивными действиями. Знаете, иль Кане, что такое ответственность? – Ответа он не стал ждать. – Много лет назад я взял ответственность за эту страну, за порядок в нем, за ее будущее. И много сделал, тем не менее, мне и в голову не приходило, что, стоя на краю могилы, встречу вызов, который тысячекратно превысит своим весом все, с чем до сих пор я имел дело. Вот что бы сделали вы, иль Кане, очутившись на моем месте? – он снова спрятал лицо в лепестках розы.

– Возможно, я бы пытался убедить людей, мобилизовать их в отношении близящейся угрозы, готовить их к ведению партизанских действий.

– Убедить людей? – горько засмеялся кардинал. – Каким образом, шевалье? Выпустить специальные номера "Газетт де Франс", создать отделения моего Кабинета во всех городах, разослать герольдов по деревням, и пускай они бьют там в литавры, крича: "Серебристые подлетают!". И чего бы я достиг этим, кроме всеобщей паники? Я думал о кое-чем совершенно другом, о конгрессе монархов под предводительством Священной Столицы, объединенном со всеобщим собором, на котором бы была вознесена, над всяческими расхождениями и схизмами, Христова, неделимая Европа, крепкая тем, что ее объединяет, солидарная… Впрочем, клянусь палаческим топором, если будет нужн, я готов привлечь к такой Антанте даже персидского падишаха и султана Великой Порты, ведь они тоже поклоняются Единому Богу. Ведь вам, maestro, наверняка ведомы сообщения о завоевании Мексики. Это не лошади т несколько пушек сеньора Кортеса победили ацтеков. Это индейцы индейцам сами уготовили такую вот судьбу. Опасаюсь, что когда наступит то время апокалипсиса, тот чудовищный dies irae (день гнева – лат.), в котором Творец отвернет от нас свое разгневанное лицо, мы не сможем встать в строю, но каждый попытается сражаться по-своему или же сражаться с захватчиком, рядом с храбрыми defensores (защитниками – лат.) появятся ярые colaborationes (сотрудники – лат.). И тут же немцы набросятся на французов, москвитяне – на поляков, испанцы – на англичан.

– Быть такого не может!

– Может, может! – Тут кардинал бросил пахучую розу и начал топтать ее сапогом, так что кровавое месиво окрасило камни. – Вот что будет с нашей Европой, можете мне поверить. Вот уже несколько лет я пытался и сам, и при поддержке Святого Отца, навести в ней некий длительный покой. В тридцать пятом году ы даже были близки к организации мирного Европейского Конгресса, только идея пропала как эта вот роза, и сейчас сложно представить себе такое собрание, где заседают друг с другом император Фердинанд, Карл I Стюарт, малышка Кристина Шведская, московский царь; Владислав IV Ваза из Польши или уже крайне старый Наместник Христов. Откуда брать взрослых людей для отражения угроз? Мазарини, перед тем, как освободить вас, пытался убедить папу Урбана в том, сколь громадная угрожает нам опасность, но Его Святейшество, пускай и перепуганный, похоже, не понял серьезности угрозы, нет у него воображения в достаточной степени. Он считает, будто как когда-то Леон Великий вышел в одеяниях понтифика навстречу Атилле, и одним своим величием отвернул дикого гунна с дороги на Рим, так вот и теперь, будет достаточно, если он сам поднимет перстень Рыбака, и серебряные диски вернутся в преисподнюю. Только чего ожидать от человека, готового сжечь Галилея, и заботящегося, в основном, о своих кумовьях? К сожалению, дорогой мой иль Кане, мы может рассчитывать исключительно на себя. И вот здесь следует подумать, какие действия мы можем предпринять по данному делу. Впрочем, кое-какие ходы я предпринял сам, ожидая вашего прибытия.

Эти слова меня заинтересовали.

– И какие же средства Ваше Преосвященство имеет в виду?

– Сами увидите. – Тут он позвал: – Д'Артаньян, Савиньен, ко мне!

В воротах конюшни появились д'Артаньян и неизвестный мне вьюнош в форме гвардейца, ведущие четырех серых в яблоках жеребцов.

– Приглашаю вас, маэстро, на утреннюю поездку, надеюсь, что она окажется для вас любопытной.

Так что мы поехали вчетвером по дороге между лесами и полями. Ришелье загадочно молчал как человек, приготовивший неожиданность и теперь не желающий испортить эффект. Лейтенант и молоденький гвардеец держались сзади. У девятнадцатилетнего парня была физиономия, которую трудно было забыть – природа одарила его настолько гигантским носом, что кардинал мог бы применять его орган, чтобы вынюхивать всяческие враждебные действия и мерзкие намерения. Мы отъехали на пару миль, когда Ришелье указал на брошенную деревню в низине, говоря: "Тезе[18]", после чего свернул конем направо, в лесную, наверняка совсем недавно проложенную просеку.

– Этот холм называют Мон-Ромейн, – пояснял он. – Простонародные песни гласят, что когда-то это было святилище галльских друидов, прежде чем те поддались римлянам. Внутри него прячется грот, о котором пророчества говорят, что из него придет спасение мира. Я не слишком суеверен, но когда пришлось выискивать место для моих действий, я выбрал этот холм.

Тут тропу перегородил палисад из буковых кольев, с массивными, окованными железом воротами, перед которыми располагался пост стражи. Увидав кардинала, гвардейцы тут же стали раскрывать створки. Но сделали они это так осторожно, что кони только по одиночке могли пройти через них, после чего пропустили и нас.

А внутри я увидел поселение, совершенно даже новое, отчасти похожее на укрепленный лагерь, отчасти – на поселение колонистов в Новом Свете. Вокруг обширной площади золотом недавно ошкуренных стволов сияли недавно возведенные жилые дома, за ними тянулись палатки; на холме рядком стояли новенькие ветряные мельницы, ниже пруда гудел мельничный водослив. В глубине я еще увидел домну, а из расположенной неподалеку кузницы доносились отзвуки работы. На углах частокола можно было увидеть наблюдательные платформы, из под которых выглядывали стволы пушек и аркебуз. Все поселение Мон-Ромейн свидетельствовало не только о спешке его строителей, но и о серьезных средствах, которые в него должны были вложить.

Заметив прибытие Ришелье, отовсюду высыпались молодые мужчины, одетые достаточно просто, со светлыми лицами и ясным взглядом.

– Ожидая вас, maestro, я не терял времени понапрасну, – сообщил кардинал, даже не пытаясь скрыть удовлетворения моим изумлением. – Со всего континента собрал я под Тезе самых лучших, каких мне только удалось найти, людей. – Тут он громко воскликнул: – Дорогие мои друзья, это мсье Альфредо Деросси, прозванный иль Кане, о котором каждый из вас наверняка слышал, ну а это мои молодцы со всех сторон Европы. И как они вам?

– Они чрезвычайно молоды, – промямлил я, до меня очень медленно доходило, к чему ведет Его Преосвященство.

– А кого я должен был привлекать? – буркнул под носом Ришелье. – Пригласить самонадеянных авторитетов, умников, не способных видеть дальше кончика собственного носа; рутинеров, привыкших исключительно к деньгам и пустой славе. Впрочем, Галилей уже болен и сломан, Кеплера нет в живых, ну а Декарт… Декарт мне отказал, опять же, если бы я привез его сюда, это привлекло бы внимание всех шпионов на континенте. Нет, нет! Я стар, сударь Деросси, зато верю в могущество молодости и открытость умов. В общем, я собрал здесь тех, которые, как надеюсь, и будут нашей армией. Армией мысли! Si vis pacem para bellum (Если хочешь мира, готовься к войне – лат.).

После того он начал представлять мне тех молодых людей, подходящих, чтобы выразить мне свое почтение.

Сложно было бы сегодня перечислить всех, поскольку впоследствии произошло так много, что многие имена и лица, даже близкие, стерлись из памяти, так что я назову наиболее выдающихся.

Среди медиков выделялся Амбруаз де Лис – худощавый, хотя и неплохо даже покрытый мышцами брюнет с прецизионными руками хирурга по призванию. Среди инженеров все сразу же указывало на англичанина Сэмюэла Фоули, рыжего словно белка, прекрасного геометра и экспериментатора, продолжателя дела маэстро Бэкона. Из многочисленного круга алхимиков, апрежде всего, я бы упомянул одноглазого Палестрини из Падуи, которому кислота в ходе эксперимента выжгла левый глаз, и ученика самого Кеплера, Ганса Грудженса из города Бреслау родом, который, в соответствии со злыми языками, продал душу дьяволу, чем заслужил смерть на костре. И вправду, еще немного, и он кончил бы жизнь как Джордано, но, прежде чем к костру поднесли огонь, его выкупили агенты кардинала. Столь же любопытным образчиком был Станислав Мирский, блондин с голубыми глазами херувима и ржаного цвета усиками – поляк-артиллерист, несмотря на то, что ему еще не исполнилось тридцати лет, знаменитого изобретателя Семеновича правая рука, участник пары экспедиций генерала Арцишевского[19]. Он считался специалистом по пороху и ракетам, над новой, смелой которых его учитель как раз и работал.

Совершенно иной, с любой точки зрения, тип представлял Барух ван Гаарлем, голландский еврей – знаменитый гранильщик бриллиантов и несравненный производитель оптических стекол, который, несмотря на деформированную спину, всегда готов был посмеяться, причем, над собой.

– Горбун, ваш друг, maestro, – сказал он мне при встрече.

Весь этот перечень был бы неполным, если бы я не упомянул турка по имени Идрис Мардину, гениального специалиста по всяческим механизмам, любым часам и движущимся игрушкам, которого вытащили из венецианской тюрьмы под Свинцовой Крышей, где отсиживал свой грех продажи Серениссиме патента на механического воина. А кроме того здесь было еще четверть сотни архитекторов, математиков, самых различных ремесленников – воистину Ноев Ковчег, экстракт практического знания XVII столетия. С недавнего времени сюда же начали прибывать группы ремесленников из различных краев, осторожно вербуемых по принципу, что каждый должен быть из различной местности: французов, немцев, испанцев и итальянцев.

Экономическими проблемами занимался малорослый флорентиец, похожий на близорукого пингвина – Амикаре Фаллачи, носящий гордый титул экстраинтенданта и держащийся, скорее, в тени своего officium (офиса, конторы – ит.).

– Ты, иль Кане, направишь всех этих людей, – сказал Ришелье, когда мы остались одни в помещении, предназначенном для сугубо моего пользования.

– Я? – От волнения у меня пересохло в горле. – Почему я, Ваше Преосвященство?

– Ибо все это люди архиспособные, ergo, с изменчивым настроем, которыми сложно управлять, ты же в отношении всех них обладаешь бесценным сокровищем: неоспоримым авторитетом, славой человека, который самолично победил смерть и живым вернулся из иного мира.

– Так ведь я же не располагаю ни живой водой, ни философским камнем, – пояснял я. – Мое спасение – это всего лишь результат счастливой случайности.

– От Джулио мне известно, как ты выбрался из Колодца Проклятых, но эти люди пускай поверят в твое могущество. Вера творит чудеса, а нас может спасти только чудо.

Я искал слов, способных его убедить, что от меня требуются совершенно нереальные вещи.

Это было нелегко, но не мог же я признать правду, не мог сказать, что раз человечеству понадобилось более трех сотен лет, чтобы достичь уровня высших технологий, возможно, лишь приближающегося к уровню знаний Чужих, то у горстки пускай даже самых способных молодых людей из эпохи барокко нет ни малейшего шанса преодолеть этот путь за десять или даже вадцать лет. К тому же, под руководством полнейшего дилетанта.

– Ваше преосвященство, – сказал я. – Не могу я взяться за эту задачу, но не прошу относиться к этому как к уловке. Я приму любое задание, но не такое, которое многократно меня перерастает.

Ришелье казался раздраженным. Его худощавое лицо еще больше вытянулось, глаза метали молнии.

– Дорогой иль Кане! Здесь я решаю, что и кого перерастает. Тебе, наверняка, рассказывали о чародее, которому я был готов подарить жизнь, только при условии, что разработает для меня рецептуру трансмутации. Он этого не сделал, но, при случае, прежде чем его сожгли, совершил парочку полезных изобретений. Я не принимаю твоих оговорок! Я разбираюсь в людях, сударь мой, и знаю, что они способны свершить невероятные вещи, если поверят, что обязаны из свершить, и что те возможны. До нашего времени никто и не мечтал о полетах, разве что птичьих, ибо это казалось нереальным. А Серебристые, все же, летают, хотя, как ты и сам твердишь, они никак не ангелы. Ergo, все твои сотрудники думают сейчас не о том: а возможно ли такое, но: а как этого добиться. Попробуй раздуть энтузиазм в этих юношах, поведи их. Пускай я ьуду имирать с сознанием, что сделал все, что только было можно.

– Прошу прощения, Ваше Высокопреосвященство, но я… я… – Мне хотелось сказать: "Я не смогу", но слова завязли у меня в горле.

– Оставляю тебя самого на часок, – произнес Ришелье тоном, в котором звучала угроза. Если бы он сказал: "В противном случае, я отошлю тебя назад, в Розеттину", я бы нисколько не удивился. – Верю, что это задание ты примешь!

Произнеся это, он вышел, оставив меня разодранным между опасениями перед гневом кардинала и ответственностью.

Боже, боже, ну почему ты меня оставил – подумал я с отчаянием, проклиная про себя свое врожденное нежелание к точным наукам. Говоря по правде, в школе я вообще ни к каким наукам усердия не проявлял, но математику, физику и химию терпеть не мог в особенности. Так что мои запасы знаний в этих областях не слишком отличались от содержимого башки обычного старшего школьника, к тому же очень часто от занятий отлынивавшего. Если бы еще я был практичным человеком, мастером на все руки… К сожалению, за всю свою жизнь я и гвоздя не забил, ну а капот автомобиля открывал лишь для того, чтобы подлить жидкости для ополаскивания стекол.

О, Всевышний, да я бы поменял всю здешнюю библиотеку на мой школьный учебник физики или химии, на техническую энциклопедию или краткую историю изобретений.

Оставалось бежать. Я выглянул через окно и увидел толпу юных ученых, которые не покинули площадь ни на секунду. Они увидели меня, зашумели, и уже сотня глаз всматривалась в меня, словно в мага, чудотворца и черт его знает кого еще.

Я отступил к противолежащей стене и выглянул на тылы здания: там сидели вооруженные слуги. Я попытался контролировать охватившую меня панику. Как же желал я проснуться. Или вообще исчезнуть. И свалился на кровать, пряча лицо в ладонях.

– Что случилось, учитель? – услышал я над собой доброжелательный голос.

– Ансельмо, ты здесь, откуда?…

– Я убедил синьора Мазарини, что необходим вам в качестве секретаря и надежного помощника. Consigliore. Перед нами, вроде как, куча работы.

– Не возьмусь я за это, Ансельмо, – перебил я его. – Не могу. Нет во мне квалификаций для осуществления научно-технической революции. Если бы ты знал, какими заданиями хотят меня обременить…

Ученик искоса поглядел на меня.

– Догадываюсь. Я просмотрел документы, – признал Ансельмо с обезоруживающей откровенностью. – Гадкие силы угрожают христианству. Но кто может с этим справиться, как не вы, кто как не маэстро Альфредо Деросси иль Кане?

– Хватит, Ансельмо! – выкрикнул я, уже не владея собой. – Знай же, что я вовсе не мастер Альфредо Деросси, я не вовсе не тот, за кого меня принимаешь!

– Мне и это ведомо, – ответил тот без каких-либо эмоций, а глазки, поблескивающие над складками жира, уменьшились до размера горошинок.

– Ты знаешь? С какого времени?

– Да уже достаточно. Слишком давно служил я синьору, иль Кане, чтобы не увидеть различий. Знал я, впрочем, и то, что, рано или поздно, вы в этом признаетесь.

– Ну вот, признался. И что? Ты презираешь меня? Донесешь на меня?

– Господи, да никогда! Я все так же буду вашим верным слугой.

– Независимо от того, кто я такой?

– Вы спасли мне жизнь, рискуя собственной. Мне этого достаточно. Хотя, с охото узнал бы, с кем, собственно, имею честь?

– Я… Я… – какое-то время я подыскивал подходящее определение. – Собственный прапраправнук.

По румяному лицу пробежала нервная судорога, а глаза как будто сделались большими.

– То есть как, синьор жил в иные времена… Когда же?

Я жалел о собственной откровенности, но раз уж сказал "а"…

– В конце ХХ и в начале XXI столетия. Только все это ужасно сложно…

– Ну конечно же, конечно, – правда, он не казался сильно уж потрясенным. – А синьор и тогда был художником?

– В каком-то смысле, – на мгновение мне припомнилась моя уничтоженная медийная империя.

– Тогда это означает, что синьор знает будущее. То есть, вы знаете, как все это кончится?

– Не совсем, Ансельмо. Понятное дело, мне известно, что после Людовика XIII придет Людовик XIV, после Ришелье – Мазарини, а после Мазарини – Кольбер. Все дело в том, что происходящего здесь нет ни в в одном учебнике истории.

– То есть, не было серебристых дисков и Вырывающих Сердца? – Шельма явно просмотрел все рисунки и прочитал протоколы допросов.

– Не было, только это вовсе не означает, что не бывает альтернативных историй. – Мне не хотелось посвящать его в сложные отношения между реальным ходом событий и моим воображением. Вместо этого, я задал прямой вопрос: – Поможешь мне отсюда сбежать?

Он не отвечал, а только после достаточно длительной паузы задал чрезвычайно логический вопрос:

– А вот если бы в вашем времени появились эти… Чужие, вы смогли бы их победить?

– Не знаю, Ансельмо. Но наверняка бы пытались.

– Тогда почему сейчас не хочешь попробовать, учитель?

– Потому что… имеется чудовищная диспропорция сил.

– Выровняй их, синьор. Скажи этим людям, что они должны делать.

– Слишком я глуп для этого. Понятное дело, подозреваю, где звонят, вот только не знаю, в какой церкви. Я знаю, какие изобретения необходимы, вот только не смогу проложить дорог, к ним ведущих.

– Будет достаточно, что подкинешь идею, учитель, а эти догадливые люди сделают остальное.

– Я недоучка…

– Недоучка из просвещенных времен значит больше, чем мудрец темных веков. Пойдем сообщить людям, что вы поведете их…

– Нет, погоди…

Только тот меня уже не слушал, к моему изумлению вышел из дома к людям. В собравшейся толпе никто своего места не покинул. Ансельмо откашлялся. И начал свою речь крайне умело, словно пару лет служил пресс-атташе в "Сан Стефано Гурбиани Корпорейшн".

– Друзья, – трубным голосом огласил он. – Существует древняя китайская поговорка, которую любит повторять мой господин: "Чтобы преодолеть тысячу миль, внчале необходимо продвинуться на один шаг". – И где это он подслушал, негодяй? – Решая вступить вместе с вами на этот путь, синьор Деросси уверен, что нам все должно получиться, поскольку Его Высокопреосвященство пригласил сюда лучших из лучших, а он, вместе со мной, Ансельмо из Розеттины, его верным учеником и consigliore, укажет направление, по которому следует направиться. Он станет указателем для предприятия, у которого не было прецедента в предыдущей истории науки. Но, как говорили древние: Per aspera ad astra.

Отсветом стал радостный гомон и улыбка Ришелье, который выглянул из ближайшей часовни, где спокойно ожидал того, когда я поддамся.

* * *

И так вот, хочешь не хочешь, мне пришлось воплотиться в роль нового Имхотепа и Прометея, Дедала и Гиерона Александрийского одновременно. Ансельмо со своим здравым рассудком и народным отсутствием торможений заставил меня броситься вниз головой, даже не проверив перед тем, а налили ли в бассейн воду.

Мой ученик признавал пару принципов, в отношении которых желал меня убедить.

Принцип первый: Пробовать необходимо всегда. Самое большее – не удастся.

Принцип второй: Не надо заставлять лысых расщеплять волосок на четыре части, ergo, не следует усложнять простых вещей.

Принцип третий: Любые успехи идут на наш счет, поражения обременяют тех, кто плохо нас понял.

Я завидовал его столь простым рецептам. Более того, я сам решил им следовать.

Ришелье, который вместе с Мазарини готовился покинуть Клюни, мог теперь ехать с более спокойным сердцем. Во время прощания он обещал всяческую необходимую помощь и просил незамедлительно сообщать ему о прогрессе в наших трудах – связником должен был стать тот самый носатый Савиньен, все отчеты должны были передаваться только в изустной форме. Кардинал, уделяя особый вес тайне, не желал, чтобы кто-либо преждевременно узнал про истинный характер центра в Мон-Ромейн и требовал, чтобы эксперимент "Тезе" содержался пока что в строжайшей тайне – карантин в отношении предполагаемой чумой он решил сделать еще более строгим, а поставку необходимого нам сырья должны были осуществляться через секретный порт на Соне. Вытекающий из нее рукав, прекрасно замаскированный скалами и зарослями, доходил до самых гротов, соединявшихся с вершиной нашей возвышенности. Ришелье обещал не скупиться средствами на нашу программу – он был готов пожертвовать на наше предприятие все свое гигантское состояние, а хожили слухи, что он богаче короля Франции и римского папы вместе взятых. Что же касается будущего, его видение было достаточно четким.

– Когда придет время, я сам извещу монархов соседних стран, – сказал мне Великий Кардинал, когда на восходе солнца я прощался с ним у главных ворот Клюни. – Преждевременное раскрытие тайны могло бы привести только лишь ко всеобщему замешательству. И нельзя исключить того, что у серебристых Вырывающих Сердца уже имеются свои шпионы в Европе. – И прибавил: – Да будет твой дух крепок, иль Кане, Господь с нами.

– Ибо, если Он против нас, тогда мы пропали, – тихо прокомментировал Мазарини.

Кардинал уселся на коня, по его лицу промелькнула гримаса физической боли, явно от какой-то внутренней хвори, но, уже сидя в седле, он повернулся, столь редкая улыбка осветила его лисье лицо, он же, одной рукой держа поводья, другой начертил знак креста, охватывающий меня в центре, а аббатство и зеленые возвышенности Мон-Ромейн словно плечи Божьего Древа. Pax vobiscum.

И недавно у меня промелькнула очевидная, хотя и необыкновенная мысль, что этот мастер realpolitic, ужаснейший прагматик и homo politicus в каждой своей частице, и правда верит в Бога.

7. Краткий курс технического прогресса

С чего мне следовало начать? Может, с познания того, что знали мои сотрудники, ergo, с краткого курса всеобщего незнания – ведь химия в те времена толком еще не отделилась от алхимической магии; если же говорить про физику, то еще не родился Ньютон, а Блез Паскаль был еще совсем молод. Или же, возможно, следовало пытаться рассказывать им историю с конца – представлять мир эпохи атома и предлагать, чтобы они сами искали, а как до него добраться? Я не был гением, это правда, но о человеческих возможностях знал гораздо больше, чем весь этот трест молодых умов. И крайне сложно было не согласиться с аргументацией Ансельмо:

– Ваша милость уж слишком скромна. Сегодня, через сотню лет после великого Леонардо, любой ученик иезуитского колледжа знает гораздо больше него.

– Но разве не было бы честным поступком выдать им правду обо мне и о моих умениях?

– А по-моему, спешка важна при ловле блох, – фыркнул consigliore. – Я дам вашей милости совет от всего сердца. Прошу не говорить им слишком много, не выдавать, что вы некто иной, чем они считают. Ведите их, шаг за шагом, но, прежде всего, не отбивайте их интереса громадностью поставленных задач.

И вновь я должен был признать правоту практичного толстяка.

Но как должен был я очертить для них перспективу действий? Мне было совершенно ясно, что я не могу выйти к ним и вот так, запросто, написать на доске формулу Н_2О или Е = mc^2. Если признание правды, кто я такой, вело бы к заблуждению и было весьма опасным ходом – интересно, как отреагировало бы все это замечательное сборище на утверждение, что оно представляет собой всего лишь элемент литературной выдумки.

В свою очередь, путешествие во времени… Если бы я заявил, что до точности знаю будущее, меня бы засыпали массой вопросов, ответа на которые я не знал. Если подобная версия была невозможной, откуда у Деросси могли иметься знания, превышающие горизонты данной эпохи? Из откровения? И тогда я выдумал для себя одну легенду.

Еще в тот же день, после обеда, в главном помещении, пахнущем свежим смолистым деревом, я собрал пять десятков своих сотрудников и, вздымаясь на беллетристические высоты, сымпровизировал историю, настолько необыкновенную, что чуть ли не сам поверил в нее.

– Случилось это несколько лет назад, – рассказывал я, – путешествуя по странам Ближнего Ориента, уже посетив монастырь святой Екатерины и вершину горы Синай, попал я в самый центр песчаной бури, в которой я полностью потерял какое-либо направление. Сложно представить себе что-либо худшее, чем этот жаркий и сухой ад.

Дуновения sirocco не ослабевали, а бурнусы и платки, которые мы носили с проводником верблюдов Селимом, не могли задержать пыли, вбирающейся в глаза и уши, скрежещущей на зубах. К тому же, у нас заканчивалась вода, а игла компаса крутилась, словно детская юла по причине непонятных магнитных аномалий. Я был уверен, что нам суждено умереть в этой безграничной пустыне, а наши кости долго станут белеть, предостерегая других, как вдруг Селим начал кричать: "Туда, туда!". Перед нами открылись врата удивительно узкого и крутого оврага, высота стенок которого превышала высоту башен собора в Реймсе. Здесь пыли и песка было гораздо меньше; продвигаясь в глубину расщелины, мы обнаружили источник, кусты и финиковые пальмы, а затем, в небольшой котловине увидели мы выбитый в каменной стене монастырь, который явно помнил еще времена святой Елены, матери императора Константина. Поначалу мне показалось, что вот-вот готовое развалиться строение никем не населено; ведущего вовнутрь входа я нигде не обнаружил; насыпанные ветром песчаные дюны доставали до второго этажа, а в располагавшихся далее хозяйственных постройках свои логовища устроили волки и вороны. Селим, суеверный, как и каждый араб, считал, что это место должно быть проклятым, и настаивал на том, чтобы мы как можно скорее уходили отсюда. Я пообещал ему сделать это как можно скорее, как только утихнет буря. Пока же что мы разожгли костер и попеременно дожидались рассвета. Утром ветер существенно стих, но когда я уже собирался дать знак уходить, из катакомб, вход в которые я как-то проглядел, вышел монах: беззубый, пожелтевший словно восковая свеча, с волосами, белее снега, и пригласил нас к себе погостить. Было ему, по его собственным словам, сто одиннадцать лет, и выглядел он ровно на столько. Вот уже тридцать лет, с тех пор, как кочевники вырезали обитателей христианского селения неподалеку от монастыря, обеспечивающих коммуникацию с окружающим миром, не видел он человека снаружи, и был более чем уверен, что в иерусалимском патриархате совершенно позабыли про существование их обители. В течение многих лет уединения последние братья умерли, сам же он был слишком слаб, чтобы отправиться в путешествие к населенным странам, опять же, он обязан был стеречь сокровище…

– Сокровище? – оживился сидящий рядом со мной Ансельмо. По лицам остальных я понял, что восточный рассказ их затянул. Уж что что, но болтать Альдо Гурбиани умел, ну а идей, благодаря знакомству с приключениями Джеймса Бонда и Индианы Джонса, хватало с достатком.

– Он хранил там бесценные книги, – пояснил я. – Старинные кодексы, пергаментные свитки, египетские папирусы, клинописные таблички, горшки, заполненные кожаными манускриптами времен Иисуса Христа и Иоанна Крестителя. Отец Базилио, именно так звали старца, повел меня по секретному проходу вовнутрь монастыря, по большей части засыпанного песком, кроме одной часовни, наполненной византийскими иконами (некоторые из них, в том числе и красивейшую Черную Мадонну на кедровой доске должен был писать, якобы, сам святой Лука из Антиохии) и уже упомянутой библиотеки, с которой могла равняться разве что Александрийская, прежде чем ее сожгли фанатики Омара. Сколько же было там документов и творений, о существовании которых людская память полностью стерлась… Потерянные сочинения Аристотеля и комедии Менандра, и отчеты Пилата императору Тиберию по делу бунтовщика Иешуа, называемого Кристосом, даже счета его учеников за Тайную Вечерю…

– То есть, так называемый Иисус существовал на самом деле? – с сомнением в голосе произнес Барух ван Гаарлем.

– Я не могу сказать, не были ли письма Пилата апокрифами, хотя множество подробностей и особый стиль прокуратора Иудеи, несколько напоминающий творения Сенеки, выглядели чрезвычайно неподдельно; кроме того, глубочайшее нежелание, презрение к идеям Иисуса, смешанные с яростью в отношении событий, произошедших после распятия, а именно: пустая гробница, возвращение осужденного и, наконец, его исчезновение в присутствии множества свидетелей, все вместе доказывали, что эти рапорты писал не христианский агиограф или живущий гораздо позднее фальсификатор, но римский чиновник, интеллектуал-язычник, очевидец событий, которых он не был способен ни понять, ни объяснить.

– А что там было еще? – перебили мои отвлеченные рассуждения несколько голосов.

– О, обо всем и не рассказать. Я собирался прочесть как можно больше, сделать копии, как напал на совершенно особые редкости. Это была копия, сделанная каким-то безымянным александрийцем с еще более ранней египетской книги, касающейся Атлантиды. Вы про Атлантиду слышали?

– Ну кто же не читал платоновского Крития? – вырвалось у одноглазого Палестрини.

– Когда я углубился в этот папирус, он поглотил меня без остатка. Как вам известно, мои синьоры, Платон в своем диалоге рассказывал только об устройстве островного государства, которое должно было исчезнуть, поглощенное волнами океана; книга же, которую я читал, рассказывала о технике этой цивилизации: о повозках без лошадей, о плавающих по небу судах, об изображениях, переносимых на расстояние, о машинах, заменяющих человека при счете, и даже о полетах на Луну. При том, происходить все это должно было намного, намного раньше, чем появились первые пирамиды, а Авраам устроился в Ханаане.

– Если это правда, то как подобная цивилизация могла пропасть, не оставляя следов? Даже если Атлантиду поглотили океанские волны, должны же были остаться какие-то колонии? – заметил поляк Мирский.

– А если уничтожение вызвала не неразумная стихия, а война? – ответил я на это. – Война жесточайшая, с использованием чудовищных вооружений, бомб, разрушающих целые города и оставляющих после себя излучение, ставшее причиной смерти большинства живых существ на всей планете? Выжившие же походили на дегенерировавших монстров, обезьяноподобные существа со сгорбившимися фигурами, с выпуклыми бровными дугами, ergo, понадобились тысячелетия, чтобы цивилизация вновь возродилась.

Мой рассказ чрезвычайно оживил аудиторию. Юные ученые начали засыпать меня градом вопросов.

– А сохранились ли описания того, как строить такие воздушные суда или счетные машины?

– На них я не нападал. Зато в рукописи имелись обширные фрагменты, рассказывающие о началах технического развития, о первых изобретениях, которые потянули за собой и последующие.

Глаза присутствующих разгорелись, словно свечи во время премьеры в миланской Ла Скала (сравнение, возможно, и не самое удачное; Ла Скала откроется спустя лишь полторы сотни лет произведением Моцарта, о котором сегодня помнят только лишь как о сопернике Моцарта). Но восхищение было неподдельным.

– А вы скопировали эту рукопись, маэстро?

Меня так и подмывало ответить: "К сожалению, со мной не было ксерокса", но я выкрутился другим путем:

– Helas messieurs! Когда я без остатка был поглощен чтением, начали твориться беспокойные вещи, которых я не замечал, пока верный Селим не дал понять, что мне грозит.

– И что же вам грозило?

– Вечная неволя! Седоволосый старец задумал сделать меня своим преемником, стражем скрытых в монастыре сокровищ, наследником святилища. Он предложил Селиму горсть золота за то, что тот уйдет вместе с верблюдами и оставит меня в монастыре.

– А как бы он заставил вас остаться?

– С помощью Селима отец Базилио должен был перебить мне ноги, чтобы я, будучи калекой, уже навечно остался среди икон и книг.

– Воистину, исключительной честности был тот араб, – заметил Барух ван Гаарлем, – раз верность своему господину он предпочел золоту.

– Его мораль была несколько более гибкой, – усмехнулся я. – Селим считал, что вместо горстки золота мы можем овладеть всеми сокровищами, отсылая Базилио на лоно Авраама.

– О Боже! И вы так и поступили? – воскликнул Амбруаз де Лис.

– Я сделал кое что другое; хорошенько набил Селиму морду и, угрожая ему пистолетом, приказал уходить вместе со мной из монастыря.

– А рукопись александрийца?

– Я солгал бы, говоря, что не присвоил ее. К сожалению, Господь покарал меня за это деяние, сделанное, по правде, из благородных целей (ведь я хотел предоставить это наследие людям), что ни говори – но грешное. В двух днях пути от того ущелья на нас напали бедуинские разбойники; Селим был убит, меня же в путах (бандиты посчитали, что живой я представляю собой большую ценность, чем мертвый) повезли в самую Газу, откуда, только лишь спустя три месяца, после того, как верный Ансельмо собрал выкуп, я отправился в Яффу, откуда счастливо, через Кипр и Радузу, мне удалось вернуться в Розеттину. К сожалению, в ходе всех тех испытаний атлантская книга пропала, и единственное, что от нее осталось, это неполноценные обрывки в моей памяти.

– Так оно и было, – охотно подтвердил мой толстяк. – Выкуп составил тысячу венецианских дукатов, но Господь мне свидетель, что я готов был поститься даже и сотню лет, даже последнюю сорочку язычнику продать, лишь бы спасти своего любимого учителя.

* * *

С того вечера в Мон-Ромейн начали твориться вещи, еще более необычные, чем мои придуманные приключения.

Опасения, открытые мною в ходе беседы с Ансельмо и убеждение, что наше предприятие заранее обречено на неудачу, исчезали, словно роса на утреннем солнце.

Это правда, мои знания, которые должны были послужить посевным зерном, были небольшими: гимназические сведения, немного анекдотов (на своих каналах SGC мы демонстрировали циклы мультипликационных фильмов о развитии техники), запомненные из детства фрагменты книг Жюля Верна, парочка моделей, которые я собрал, когда был пацаном… Тем не менее, эти рахитические зернышки падали на чрезвычайно восприимчивый и плодородный грунт. Молодые люди из Мон-Ромейн, не всяких сомнений, лучшие из лучших, образовывали замечательную группу горячих голов – воспитанные без телевидения, компьютерных игр и преждевременной сексуальной инициации все они обладали, без исключения, замечательной памятью и обширными заинтересованностями. В их время никто еще не ограничивался одной сферой деятельности, что сейчас приводит к тому, что сегодня супер-эксперт в узкой специальности остается неучем в общеинтеллектуальных вопросах. К этому следует прибавить их невероятное терпение, умение работать своими руками, но прежде всего – готовность к совместной работе.

От меня они требовали лишь импульса, направления, все остальное были в состоянии сделать сами.

Поэтому, как только я завершил байку про Атлантиду, поднялся Станислав Мирский, спрашивая, с чего мы должны начать, где искать выход из сложившегося на данное время круга простой механики?

– Во-первых, пар! – сказал я на это. – Водный пар, мои месье, вот наш начальный союзник, который приведет в движение маховик технического прогресса. Он даст силу машинам и позволит сконструировать первые транспортные средства, способные перемещаться без использования силы мышц, воды или ветра.

Группа мужчин слушала меня крайне внимательно, хотя тут же появились и определенные сомнения. Некоторым были известны опыты Риво, наставника милостиво правящего нами Людовика XIII с пустотелым шаром, который взрывала превращенная в пар вода; сохранились сведения о древних опытах Герона Александрийского. Они даже были готовы изготовить прототип паровой машины, которую я им нарисовал – слава Богу, ребенком я лично собрал модель локомотива и, более-менее, знал, как действует котел, поршень, маховик, в конце концов, предохранительные клапаны, предупреждающие улетучивание пара. (В особенности к делу рвался турок Идрис, который просто не мог дождаться, когда можно будет побежать в мастерскую, ну а Барух ван Хаарлем готов был уже прямо сейчас сделать цилиндры и поршни, отшлифованные таким образом, чтобы до минимума ограничить просветы и трение).

– Вот только из чего я должен был бы изготовить эту машину: из мягкого свинца, из плавкой бронзы? – спрашивал нидерландец. – Для модели оно, возможно, и хватило бы, только я не представляю себе конструкции из доступных материалов длительно работающих устройств, о которых вы, маэстро, говорите.

– Атланты для своих машин использовали чугун и сталь.

– Ну да, благородная сталь была бы замечательной, – подхватил Мирский, – но никто ведь не знает точной рецептуры дамасской стали, из которой арабы создают свои знаменитые на весь мир сабли, а кроме того, методы ее производства требуют сотен кузнецов и длительной проковки.

– Можно поискать и другие методы.

Опережая события и не вникая в проблемы кричных горнов или конверторов, которые только еще нужно было изобрести, назвать и применить, скажу, что после той первой беседы в Тезе была построена крупная домна, пошли и первые плавки; тут же рядом была устроен прокатный стан, приводимый в действие поначалу водяным колесом в соответствии с рисунками Леонардо да Винчи, которые по памяти воспроизвел Палестрини. Мне удалось убедить кардинальского экстраинтенданта применять вместо древесного угля – каменный уголь, и весьма быстро, при благословении Амилькара Фаллачи, в секретный порт на Соне начали подходить барки с севера. Правда, каменный уголь не очень-то годится для использования в домне, хотя бы по причине избытка смолистых веществ, концентрирующихся в верхней части печи, но, по счастью, англичанин Сэм Фоули был знаком с экспериментами своего земляка Дадли, который, уже два десятилетия назад, проводя обжиг каменного угля, получил первый кокс. Конечно же, это заставило нас построить на расстоянии полумили к северу от поселения фабричного поселка, где мы поселили, понятное дело – под стражей, пару сотен очередных рабочих, рекрутированных среди заключенных и каторжников, которым за верную работу были обещаны свобода и достаток. К ним должны были относиться заботливо и по-человечески. Однако, согласно с распоряжениями кардинала, любая попытка побега должна была караться смертью.

Параллельно с "паровой группой", вторая группа ученых, во главе с Палестрини и Грудженсом, занялась областью, имеющей столь же большую важность – электричеством. Вопреки опасениям, идея порабощения молний не перепугала, но увлекла молодых алхимиков.

Когда я рассказал им о распространенности электрических явлений, объединяя в одну теорию античные опыты с натиранием янтаря, через всем известное применение магнитов, и вплоть до электрических явлений в мышцах животных, опыты пошли в нужном направлении. Методом проб и ошибок я привел группу к конструкции простых электростатических машин, плодом чего стал первый конденсатор (своим открытием Палестрини на сотню лет опередил создание лейденской банки). Последующим этапом стало изобретение элемента Грудженса. Вообще-то я довольно туманно рассказывал своим подопечным о том, что сам помнил про исследования Вольты и Гальвани, но мои алхимики все ловили на лету, и термины типа "электрод", "батарея" или "элемент" перестали быть ждя них загадкой. Сам я до сих пор не знаю, как все это хозяйство действует. Но, когда где-то через месяц попыток нами был получен электрический ток, мне вспомнились опыты Эрстеда, и я повторил его эксперимент с иглой компаса, отклоняющейся в электрическом поле. Так была открыта дорога к переменному току, не слишком крутыми загогулинами приведшая к построению первого генератора и началом испытаний электрической дуги.

Тем же временем было сделано множество других полезных изобретений, таких как спички и микроскоп. Под конец третьего месяца наших трудов на стекольном заводе, который был довольно быстро возведен вниз по течению ручья, а приказал начать производство прозрачных стеклянных пузырей, в которых, после откачки воздуха, мы собирались поместить платиновую проволоку[20].

Понятное дело, чтобы развивать прогресс, другие рабочие группы тоже давали из себя все возможное, расширяя знания на тему кислот, синтезируя первое органическое соединение (помню, что то была мочевина), осуществляя электролиз воды, результатом чего было получение водорода и кислорода. В свою очередь, электролиз каустической соды привел к открытию элементов, известных до сих пор только лишь в соединениях, конкретно же – натрия и калия.

Понятное дело, что не обходилось без ошибок, неудач, а иногда и трагедий. При взрыве котла погибло трое рабочих, а в ходе работ над новым типом миномета произошло неожиданное воспламенение и взрыв, в результате которого храбрый Мирский потерял левую ладонь. Но это несчастье вовсе не придержало его энтузиазм к новым открытиям. Уже во время моей инаугурационной лекции о паровой машине его увлекла возможность практического использования отдачи, и с того самого дня он стал мечтать об автоматическом оружии – его эксперименты набрали скорости вместе с открытием взрывателя. Со смешанными чувствами я нарисовал ему схему барабанного револьвера. Сам я, охотнее всего, совершил бы наше цивилизационное ускорение без совершенствования техник убийства. К сожалению, иллюзий у меня не должно было оставаться – нас ждала безжалостная война.

В очередных устных, очень общих рапортах, с которыми раз в неделю юный Савиньен мчался в Париж к кардиналу, я мог позволять себе растущий оптимизм. К отчетам я прилагал очередные финансовые предварительные сметы, доставляющие Его Преосвященству головную боль. Не могу скрывать, меня так и подмывало как можно скорее распространить наш технический прогресс на всю Европу, что диаметрально изменило бы историю науки и техники, сокращая ее, как минимум, на пару столетий; но я опасался ого, что на данном этапе все закончилось бы незамедлительной гонкой вооружений. Только лишь весной или летом следующего года Ришелье планировал собрать монархов в Клюни на Великий Конгресс, и вот там, после демонстрации наших возможностей, намеревался предложить создать Защитный Европейский Союз (понятное дело, с Францией во главе).

Работы и эксперименты продолжались. Весной я собирался засадить первые участочки картошкой, клубни которой мне доставили из королевской оранжереи, и сахарной свеклой, что существенным образом могло бы революционизировать ситуацию с пропитанием в Европе, навсегда отстраняя костлявый призрак голода.

Тем временем, в один из сентябрьских дней над Мон-Ромейн поднялся наш первый воздушный шар, сшитый из ткани, подклеенной бумагой, и наполненный горячим воздухом. Но вместо того, чтобы, по примеру братьев Монгольфье, послать в пробный полет утку, петуха и барана, я решил выбраться лично, забирая с собой любящего всяческие эксперименты Фоули и Ансельмо в качестве (как я сам пошутил) балласта. Запуск воздушного шара вызвал в Мон-Ромейн немалую сенсацию – даже наиболее заработавшиеся ученые выбежали из своих лабораторий, рабочие бросили работу, даже у охранявших нас мушкетеров отвисли челюсти и ружья. На меня, с детства привыкшего к самолетам и внешним лифтам, вид уходящей из-под ног земли не произвел особого впечатления; другое дело – на моих спутниках: у Фоули началась рвота, а бледный словно труп Ансельмо, скорчившись на дне корзины, читал все известные ему молитвы. Понятное дело, я запланировал полет на привязи, но, то ли воздух был слишком горячим, то ли веревка слишком слабой, но при более сильном напряжении она лопнула будто нитка, мы же рванули в синеву.

– Господи Иисусе, дева Мария, пропали мы! – запищал Ансельмо. – Никогда уже не стану я на матушке земле!

Я успокоил его, объясняя, что как только воздух в шаре остынет, мы опустимся вниз, и предлагал, чтобы пока что он осматривал виды, до сих пор доступные лишь птицам.

Ветерок, по счастью не слишком сильный, нес на восток, сверху мы могли видеть все наше хозяйство: доменные печи, прокатные станы, литейные мастерские, химический цех, пороховой завод, окруженный высокими насыпями рабочий поселок, казармы и обширную панораму холмов, лесов и полей от мощных стен аббатства Клюни вплоть до синей ленты Соны. Не имея каких-либо возможностей управления аэростатом, мы могли лишь ожидать его охлаждения, радуясь тому, что летим над нежилой территорией. Довольно скоро, как я и обещал, мы стали терять высоту. Теперь уже мои товарищи начали бояться того, что мы разобьемся о землю. Что паршиво, ветер начал усиливаться, а быстро несущаяся гондола начала касаться верхушек деревьев.

Внезапно перед нами возник гигантский дуб. Даже флегматичный Фоули застонал, но я не утратил хладнокровия и выбросил пару мешков с песком. Воздушный шар, словно козочка, перескочил дерево и очутился над берегом широко разлившейся реки. Там он очень низко спустился, и его удачно снесло к песчаной отмели, поросшей ольхами, где мы благополучно и приземлились. Я вышел первый, желая привязать гондолу, но, прежде чем ме удалось удержать моих компаньонов, те выскочили, слова пара псов из будки. Аэростат без нагрузки тут же рванул вверх, словно конь без всадника, и уже через мгновение полетел к восточному берегу Соны, где исчез за деревьями, забирая с собой нашу подзорную трубу, бутылку шампанского и куртку Ансельмо, о чем мой ассистент более всего жалел.

Островок, находящийся строго посреди русла, с оеих сторон окружало сильное течение, в котором было полно водоворотов, так что я отговорил Фоули от намерения выбираться вплавь. Я был уверен, что из Мон-Ромейн нашу поднебесную эскападу прослеживали, так что наверняка уже выслали спасательную группу.

Прошло где-то с полчаса, и Фоули, с характерной для себя флегмой, заявил:

– Лодки уже плывут, причем – много.

– Это замечательно, – обрадовался я.

– А вот мне как раз это не нравится, – буркнул Ансельмо. – Заметьте, что все они плывут сюда с левого берега, населенного здешним простонародьем.

Он был прав. Когда лодки, всего с полдюжины, приблизились, я заметил, что их заполняют зеваки из прибрежных поселений, что самое паршивое, вовсе не настроенные к нам дружелюбно. Приближаясь, они яростно угрожали нам, а когда очутились уже довольно близко, чтобы мы могли понять их слова, я услышал и ругань и ничем не прикрытые угрозы.

– Нас за чертей приняли, – простонал Ансельмо. – Сейчас тут и прибьют.

– Жаль, что мы беззащитны, – буркнул Фоули.

Правда, мой consglore достал из голенища нож, но по сравнению с пиками и бердышами, которыми располагала подплывавшая чернь, он походил, скорее, на зубочистку, чем на оружие.

– Сейчас я обращусь к ним, – предложил я, выходя напротив первой лодки, нос которой уже врезался в камыши. – Уважаемые господа…

Меня перебил чудовищный рев. Рядом с головой просвистел камень, несколько гребцов схватило луки.

– На землю, маэстро! – крикнул Фоули. – На землю, а не то кончите жизнь словно святой Себастьян.

Я сделал так, как он мне посоветовал, жалея, что в свое время, будучи Гурбиани, не дал уговорить себя своей секретарше, Лили Уотсон, начать тренировки кун-фу, карате или других восточных искусств боя. К счастью, близящиеся негодяи и не спешили сжаться один на один. Они все явно опасались злых сил и предпочитали сохранять дистанцию. Но, когда подплыло побольше лодок, священник, сидящий в третьей их них, сделал знак креста, а рослый рыбак на носу замахнулся пикой.

Грохнул выстрел, храбрец уронил свое оружие и свалился в воду. Вопли умолкли.

Это от правого берега к нам на помощь галопом приближался отряд мушкетеров.

* * *

Счастливо завершившийся инцидент склонил нас к еще большей осторожности. Я поручил как можно скорее найти воздушный шар, но тот пропал без вести. Я, единственно, надеялся, что он попал в руки неграмотных селян, которые не были в состоянии понять ценность аэростата или находившихся в гондоле инструментов, а порванное полотно использовали в своих хозяйствах.

Тем временем, буквально через несколько недель новая опасность зависла над нашим лагерем. Бунты крестьян и горожан, умело подпитываемые габсбургскими агентами и подкрепляемые дезертирами из армии, тлели по всей стране уже пару лет. В 1639 году вспыхнул знаменитый "бунт босоногих" в Нормандии, который в своем пиковом моменте охватил многочисленные прибрежные города, направляя свое острие против Ришелье, налогам и армии, захватывающей – как гласил манифест Босоного Жана – "все средства и сбережения". Отряды иностранных наемников, которыми командовал полковник Гассион, вообще-то, стерли мятежников в пыль, предводителей казнили, а канцлер Сегюр лично руководил репрессиями, вводя контрибуции и разоружая городские милиции, тем не менее, данный пример никак не приостановил других выступлений – бунтовали крестьяне Гаскони, Пуату, Ангулема. В начале октября мятеж вспыхнул и в близкой нам Бургундии – группы крестьян пошли на Шальон, а когда их разбили на предпольях города, начали отступать к югу, но там, под Турнуа, мятежники наткнулись на королевские пушки. При первой же стычке чернь побежала и, разбившись на не связанные группы, начали уходить в сторону габсбургского анклава Шароль, расположенного всего лишь в половине дня пути от Клюни. Один из отрядов снес северный пост наших мушкетеров, уже угрожая непосредственно Мон-Ромейну. Я приказал капитану Фушерону, командующему обороной, приготовиться к осаде, как тут ко мне пристал Мирский и, размахивая культей руки, начал умолять, чтобы я разрешил ему испробовать прототип самострельного орудия, только-только изготовленного турком Мардину.

Банда, гонящаяся за недобитыми мушкетерами, уже выпала в поле, которое я приспособил под посадку картофеля. Двумя десятками бунтарей командовал худющий верзила в окровавленной ризе, явно содранной с какого-то священника. Изумленные видом домны и заводов, они на миг остановились, но потом с воплями побежали на нас. Я услышал команды Мирского, и на насыпи появилс стальной ствол, который тут же плюнул огнем. Тяжелый пулемет "Идрис 1" (так мы назвали его в честь нашего турка, главного конструктора) имел вращающуюся обойму с патронами. Конечно, особенно скорострельным он еще не был, зато ужасно грохотал, а выплевываемые пули поражали плотно сбитых нападавших.

Ошеломленные агрессоры, видя, что всего один ствол способен сеять большие опустошения, чем целый отряд мушкетеров, бросили оружие и метались по полю, не зная, где искать спасения, как тут Ансельмо с отрядом слуг перебил всех, до единого. Без пардона!

Когда я упрекнул его в излишней жестокости, мой помощник ответил, что поступил в соответствии с волей кардинала, который приказал, чтобы никто из свидетелей наших экспериментов не покинул околиц Тезе живым.

– Ну а кроме того, учитель, это же были не люди, а крестьяне, – резюмировал он.

* * *

Тем временем пришло время осенней слякоти, дни становились все более короткими и холодными. Но радость в моем сердце нарастала, когда я видел очередные успехи наших изобретателей – тем не менее, не таю, что вместе с тем рос и страх, удастся ли и как удержать наше предприятие в тайне. Правда, до сих пор над Тезе не появилось ни единой летающей тарелки, но я предпочитал дуть на воду. Поскольку листья с деревьев опадали, и территория нашего лагеря все больше походила на лысый череп, я приказал растянуть над лабораториями и фабриками маскировочные сети, в которые были вплетены еловые ветки так, чтобы для космического разведчика наш холм мог казаться безлюдным леском; трубы же могли быть частью смолокуренного производства или какой-нибудь небольшой мануфактуре. Мои сотрудники считали подобную осторожность преувеличенной, только я в данном вопросе оставался неуступчивым.

Работы продвигались настолько хорошо, что в ноябре я мог уже отказаться от ежедневных посещений Мон-Ромейн, ограничиваясь инспекциями два раза в неделю. Исследования проводились и без моего участия – наряду с экспериментами с электричеством, Грудженса поглощала возможность фотографировать на серебряных пластинках, а Палестрини проводил исследования над возможностями применения нефти, бочку которой ему доставили из Гаскони. В обоих случаях я мало чем мог им помочь, ведь я понятия не имел, как произвести целлулоид, или же как нефть превратить в высокооктановый бензин.

Получив достаточный толчок в сфере металлургии и химии, теперь я мог больше внимания уделить группе месье Амбруаза де Лиса. Не люблю хвалиться, но фактом остается то, что совместно мы за пару месяцев сделали для медицины больше, чем всем остальным медикам это удалось за последний десяток столетий. Для начала я ознакомил группу врача с принципами гигиены и с немалыми трудностями убедил их в необходимости мытья рук перед операциями и после них, а так же обеззараживания хирургических инструментов. Из деревянной трубки я сконструировал стетоскоп и убедил турка Идриса изготовить столь элементарных инструментов как шприц и аппаратуру для измерения давления. Еще я навел нашего доктора на идею существования различных групп крови, распознание которых со временем давало возможность первые переливания.

Тем временем, обнаружив в библиотеке клюнийского аббатства работу XVI столетия под названием Dispansatorium Valerii Cordii, в которой давалась рецептура получения эфира путем дистилляции в равных пропорциях spiritus vini с серной кислотой, я уговорил француза использовать полученную субстанцию для усыпления пациентов в ходе хирургических вмешательств.

Первым оперированным по этому методу был рабочий, которому чугунная отливка размозжила стопу, вторым – молодой мушкетер, уже упомянутый месье Савиньен де Сирано, наш специальный курьер, страдавший от острого воспаления червеобразного отростка.

Доктор де Лис, превосходный хирург, считал, что подобная операция ни в коей мере удаться не может, ибо рассечение брюшных оболочек всякий раз должно приводить к воспалению брюшины и смерти пациента. Никто до сих пор не отваживался на проведение подобного рода операций – камни в мочевом пузыре разбивали штифтом, который вводили через мочеточник, а единственным методом хирургического проникновения был анальный, для женщин – посредством родовых путей, более устойчивых к бактериальному заражению.

Но когда я глядел на этого многообещающего молодого военного, который был обречен на верную смерть, я принял решение провести рискованную операцию. Юношу перпенесли из лазарета в операционный зал, где с максимальным соблюдением гигиены, после дезинфекции инструментов и брюшной полости и, конечно же, под наркозом, Амбруаз провел пионерскую операцию. Мушкетер хирургическую процедуру пережил, а потом, без длинного периода горячки, стал приходить в себя. И, вне всяких сомнений, благодаря принимаемому порошку, который Грудженс произвел буквально пару дней назад из салициловой кислоты. Этот препарат, без какого-либо почтения к авторским правам концерна "Байер" (впрочем, патент будет заявлен только лишь в 1899 году), я назвал "аспирином".

Де Лис, вдохновленный успехом, даже носился с идеей революционной для того времени пластической операции, он собирался уменьшить излишне крупный нос, уродующий интеллигентное лицо молодого человека. Быть может, я бы и согласился на это, но ранее мне попало в руки письмо, адресованное Савиньеном де Сирано матери, проживавшей в местности Бержерак…

– Савиньен Сирано де Бержерак?! Клянусь Господом, dottore, вы и не знаете, кого мы спасли! Нет, нет, этого носа я ни в коей мере не позволю коснуться, как раз благодаря этому органу, наш сегодняшний пациент вступит в историю, литературу и драматургию.

Я много еще чего мог бы рассказывать доктору де Лису о медицинских приключениях. О производстве вакцины против оспы из пузырька коровьей оспы. Еще о получении, несколько позже и с большими трудностями, вакцины против бешенства (это из научно-популярного мультика я кое-чего помнил про то, как Пастер высушивал костный мозг кролика, зараженного бешенством).

Вместе с доктором мы очень радовались при мысли о том дне, когда мы предоставим наши достижения всему человечеству, освобождая его, за триста лет до срока, от боли и страданий. Нам хотелось, чтобы это случилось как можно скорее, но мы прекрасно понимали осмысленность эмбарго, наложенного предусмотрительным кардиналом.

Когда я оставался сам – то забегал мыслями на многие годы вперед. Предполагая, что мы каким-то образом справимся с Чужими, я размышлял о новом мире, который должен был родиться. Я представлял себе Объединенную Европу, в которой через пятнадцать лет в Варшаву, вместо шведских завоевателей, въедет локомотив варшавско-мадридской железнодорожной линии. Я мечтал о пароходах, которые появятся в Атлантике (за сто пятьдесят лет до Джеймса Уатта!), а так же о туннеле под проливом Ла-Манш. Возможно ли такое – перебирал я в мыслях – что уже через пару лет на волнах эфира раздастся: "Ici Paris. Граждане, уже через мгновение к вам с рождественским посланием обратится Людовик XIV…". А может, если запущенные мною импульсы будут давать плоды в таком же темпе, Сирано де Бержерак, еще до ухода на пенсию, дождется премьеры собственных пьес по телевидению? Ведь все это возможно! Достижимо! Близко!

Но иногда, когда по вечерам я сам оставался в своей спальне, с меня спадал дневной энтузиазм, я всматривался в портрет эрцгерцогини Марии и задумывался над тем, а точно ли мои дары окажутся добродетелью для человечества, не пробудят ли наши изобретения и массовое образование демонов прогресса, de facto худших, чем почтенная отсталость, не ускорят ли они кровавых революций, упадка авторитетов, схождения на нет естественных законов… Меня мучила дилемма, возможен ли прогресс без одновременного морального релятивизма – расцвет разума без отрицания и отказа от Бога.

В беседах со своими сотрудниками больше внимания я уделял именно этой проблеме. Увлеченность человеческим интеллектом отделяла лишь шаг от рационалистической гордыни, познание истин природы вызывало всепобеждающую склонность к их абсолютизации, к обобщениям и упрощениям. Тогда я просил у своих интеллектуалов, чтобы они, слишком буквально рассматривая Библию, не противопоставляли ее рассказам достижений науки – чтобы учение об эволюции видов они не использовали для того, чтобы сомневаться в положениях Книги Бытия, а глядя на звезды, не искали Бога за их пределами, что должно было вести к неизбежному утверждению: "Небо пусто" или "Бог умер!" – но чтобы они находили Его в каждом атоме и на уровне квантовых механизмов (хотя и не думаю, что мог бы им толков объяснить, а что такое квант).

– Наука не является отрицанием веры, – пояснял я, – но совершенствованием разума; выявление истин, управляющих природой, не должно быть в то же время вызовом, брошенным Предвечному и моральному порядку. Это мы уже проходили. Атланты, о которых я вам упоминал, сами ускорили собственный крах. Они были обречены на него в тот момент, когда презрели естественным правом, когда убрали понятие абсолютной истины в пользу утилитаризма, предпочли гедонизм добродетели, удобство – закону, а проблемы добра и зла растворили в политкорректности, и, наконец, когда довели до воцарения всеобщей цивилизации роскоши для "сытых глупцов", направляемых герметичными умниками посредством общедоступных средств трансляции информации и глобальной экономики. А перед тем, как бы по пути, они еще отравили воды и воздух, уничтожили семью, утратили куда-то обязанности детей по отношению к своим родителям, уважение к авторитетам, всякую иерархию и уважение к жизни путем внедрения неограниченной эвтаназии и абортов.

– Мастер, вы рассказываете обо всем этом так совершенно, словно и сами жили в подобном мире, – в какой-то момент заметил ван Гаарлем.

– В какой-то степени, я познал ту цивилизацию до самых глубин.

– Но как же те гениальные атланты смогли довести до войны, в которой никто не мог выжить? – спрашивали меня справа и слева.

– Как раз это они совершили не лично, – рассказывал я. – К этому привели созданные для удобства людей разумные "машины", называемые "кибернетическими невольниками", которым показалось, что, после того, как они избавятся от людей, останутся хозяевами Вселенной. Но не остались. Их поглотил тот же самый конфликт, который они сами и спровоцировали.

– Таким образом, – отозвался Мирский, весьма набожный сармат, – можно сказать, что это предыдущее "человечество" уничтожили: во-первых, гордыня, во-вторых, жадность, в-третьих, нечистые помыслы…

Я кивнул.

Помимо распорядков работ, я внедрил в Тезе еще и обычай ежедневных утренних месс, после которых проповеди поочередно читали молодые ученые, говоря о своих сомнениях, вере, надеждах, любви…

Боже, как же все эти ребята напоминали мне меня самого перед тридцатью годами. Они были молоды и благородно нетерпеливы. Уверенные в себе, убежденные, что все возможно. С другой же стороны, как часто они не проявляли сомнений, колебаний и той щепотки консерватизма, который приобретается с годами, когда к бочке меда жизни проходящие годы, покидающие нас друзья, компрометирующие идеалы прибавляют ложку дегтя, приправляющую все болезненным привкусом горечи. Так что, если я находил в себе достаточно сил, чтобы поучать их, если мог узурпировать для себя, помимо фальшивой биографии и присвоенных заслуг, некий титул для моральных советов, то основой для него было сознание, что я сам уже был таким, что переварил в себе, вплоть до отвращения, их увлеченности, восхищения, гордыню, их величие и их малость… И я любил их за это, как можно любить свой собственный давний портрет, собственную "сборную карикатуру" и свою минувшую, безвозвратно утраченную любовь.

"Кто смолоду не был социалистом, к старости станет свиньей", – святые слова, хотя я и боюсь дальнейшего развития этого уравнения, ибо что же говорить о тех, которые остаются социалистами, прогрессистами и всяких мастей прогрессистами к старости? Во всяком случае, когда в ходе тех утренних часов собранности приходила моя очередь – я терпеливо пояснял своим гениальным юным приятелям, как объединять мудрость традиции с искрой прогресса, как уважать величие идей, и, вместе с тем, снисходительно относиться к выросшим на них выросшим, как ценить, несмотря на все ее слабости и провинности, Церковь, то часто блуждающее в потемках, зато единственное хранилище Истины, и, наконец, как находить смысл в бессмыслице и не исключать существования Бога только лишь потому, что созданный им мир несовершенен – поскольку, и правда, жизнь в нем ведет постоянный бой со смертью, но только лишь окончательность придает надлежащий смысл нашему неповторимому существованию.

Но вот мог ли здесь реализоваться замысел альтернативного развития, опирающегося на гармонии развития и продолжении христианской традиции? Смогло бы человечество, благодаря эксперименту в Мон-Ромейн, избежать прихотей восемнадцатого столетия, миражи века девятнадцатого и паранойю двадцатого столетия? Или же, независимо от добрых намерений, мы были осуждены на все те войны, революции, холокосты, возможные, благодаря тому, что кризис ценностей вытащил наверх имманентное зло, таящееся в человеке, ну а прогресс снабдил его орудиями порабощения и уничтожения себе подобных?

Бывало такое, что среди ночи я срывался с постели и сходил сам в подземелья Клюни, где среди могил аббатов и священных реликвий я просил у Господа совета и помощи. И это не было проявлением фальшивой набожности. Даже после моего возвращения к Богу, я не стал ханжой, наоборот, меня раздирали различные сомнения. Все же, где мог я искать поддержки? Я чувствовал, что могу не допустить появления множества несчастий. Но как при этом предотвратить появление новых?

Как-то утром сам приор обнаружил меня, озябшего, с разложенными руками, на плите, скрывающей останки блаженных Гуго, Одилона, Майоля и достопочтенного Петра; он поднял меня на ноги и сказал:

– Позвольте, маэстро, молиться за вас, вам же следует вернуться домой, поскольку там вас ожидает гость.

– Гость, ко мне, это кто-то из Мон-Ромейн?

– Ваша сестра… – Похоже, здесь я скорчил очень глупую мину, поскольку понятия не имел о какой-либо сестре Деросси, поскольку приор прибавил тоном оправдания: – Эта дама показала страхам перстень с вашим гербом, поэтому ее и пропустили.

Я спустился к воротам, размышляя над тем, что, увидав меня, скажет синьорина Деросси, а там увидел фигуру в плаще, которая сбросила капюшон, и светлые волосы рассыпались по плечам. Лаура!

8. Наши визиты, поступки и операции

В первый момент у меня возникло впечатление, будто бы синьорита Катони желает подбежать и броситься мне на шею. К счастью, присутствие отца приора сдержало ее желания, так что она, взяв кончиками пальцев краешек плаща, отдала мне придворный поклон.

Я тоже поклонился ей и, пытаясь успокоить разбушевавшееся сердце, сказал, сурово наморщившись:

– Ведь синьорите было ясно приказано не покидать Лиона!

– Мне пришлось, ответила та, складывая губы подковкой в качестве извинения. – Я обязана была предостеречь вас, маэстро, поскольку… – Тут она настолько значительно глянула на приора, что толстый монах покатился в свои комнаты, словно шар, ударенный концом бильярдного кия. – Он уже знает, где ты… – шепнула девица.

– Кто знает?

– Fra Якопо.

Я вздрогнул, но, поняв, что монастырский двор не является наилучшим местом для доверенной беседы, пригласил Лауру к себе в дом, где Ансельмо, увидав девушку, усмехнулся, словно разрезанная булка с маслом, и, шельмовски подмигнув мне, побежал устроить завтрак для двоих.

– Ты видела монаха? Где, в Лионе?

– Да. В соборе. Вчера, на утренней мессе. В первый момент я его не узнала, поскольку он не носил белой сутаны; наоборот, выглядел он словно испанский идальго. Но наверняка то был он. Такого лица забыть невозможно.

С этим как раз я мог согласиться, и меня напоминавший хищную птицу профиль доминиканца посещал в страшных снах.

– Он тебя видел? – спросил я.

– К счастью – нет, поскольку я была укрыта за плотной решеткой, за которой привыкли в полумраке молиться монашки. Тем более, что он довольно долго стоял под стеной и там же оставался, даже когда служба закончилась, а все верующие вышли.

– Выходит, он кого-то ждал.

– Я так тоже подумала. И тоже решила подождать. Мое терпение было вознаграждено. В конце концов, я увидела человека, с которым тот договорился встретиться, то был военный…

– Военный?

Лаура довольно подробно описала мундир, который носили внешние охранники нашего "карантина". О чем они шептались, девушка не услышала, но заметила, что солдат вручил монаху какие-то бумаги, а взамен получил кошелек. Fra Якопо выглядел весьма обрадованным встречей.

– А ты могла бы описать того информатора? – спросил я, думая о возможном составлении портрета по памяти.

– В этом нет необходимости, так как я могу его тебе показать.

– Где?!

– Здесь. Я увидела его на контрольном посту, более того, он лично доставил меня в аббатство. Понятное дело, что я ничего не дала познать по себе.

– А как тебя впустили? Ведь у них имеется категорический приказ…

– Я же говорила, что меня обучали шпионскому ремеслу. Для меня не составляет особой сложности подделать чей-либо почерк. И нет ничего проще, чем изготовить восковую копию печати или перстня.

Говоря это, Лаура вручила мне элегантную записку:

Приказываю предоставить всю соответственную помощь сестре моей, Лауре Деросси, в том, дабы она, как можно быстрее, предстала предо мною.

А, Деросси

А ниже имелась краткая приписка мелким, характерным почерком Джулио:

По полномочию Его Преосвященства – согласовано.

Мазарини

Письмо подтверждали две сургучные печати.

Хватило четверти часа, чтобы Ансельмо осторожненько узнал, что предателя зовут Морисом Ренаром, родом из недалекого Франш Комте. Меня несколько успокоило то, что он не входил в непосредственную охрану Мон-Ромейн и не мог лично видеть наших достижений – но, раз служил здесь много месяцев, наверняка знгал многие тайны и, кто знает, сколько из них утекло в уши шпиона из Розеттины. Странным, однако, было то, что этот Ренар добрался до Лиона. Дело в том, что на охранников, даже на офицеров, распространялся данный Ришелье запрет отлучаться от своего поста и на какие-либо контакты с внешним миром.

Приказав моему ассистенту и далее изучать проблему, понятное дело, тактично и деликатно, чтобы не спугнуть предателя, я уселся за завтрак. При этом я ломал себе голову, а что сделать с красивой девицей. Отослать ее в Лион я не мог, поскольку ей стала известна тайна фальшивого карантина, а держать ее в монастыре, тем более, в Мон-Ромейн?… В конце концов, стало мне известно, что почтенная Паскуалина, проживающая в посаде под монастырем, имеет свободную комнатку, чистую и сухую, и как раз там решил разместить Лауру. Одно было точно: ее появление не нарушило предыдущего спокойствия моей души, смешивая общемировые проблемы с мелкими, но сколь же трогающими сердце мужчины делами.

– Я ужасно тосковала по тебе, а ты? – спросила Лаура.

Я каким-то образом выкрутился, не помню уже как. Понятное дело, что я не мог ей признаться, что видение ее божественного тело приходило ко мне ночами чаще, чем она могла ожидать, что наверняка бы ее утешило. Но я предпочел ей ни о чем не говорить, поскольку наверняка бы обеспокоил ее обеспокоил тем, что испытываемое к ней чувство было, скорее, телесной страстью. Чувства высшего порядка, такие как любовь, тоска, привязанность – я направлял исключительно к собственной супруге, Монике.

Так что девицу я оставил под опекой Паскуалины, сам же, вместе с капитаном Фушероном и, естественно, Ансельмо, провел совещание на тему шагов, которые следовало предпринять ради безопасности программы. Мой consigliore считал, что следует схватить Мориса и прижать его так, чтобы тот все выдал; капитан же, наоборот, советовал не пугать, а только осторожно следить и одновременно выяснить, а что fra Якопо поделывает в Лионе, и, если удастся, поймать розеттинского шпика.

Что же касается меня, я лично хотел отправиться в Лион и идентифицировать доминиканца.

– Прошу прощения, учитель, а вдруг именно таким и был замысел твоих врагов? – сказал Ансельмо. – А вдруг сама светловолосая горлинка и ее рассказы – это всего лишь приманки, чтобы выманить тебя из аббатства?

Я не мог отказать данной аргументации в логике. Наши предыдущие опыты с синьоритой Катони показывали, что в одинаковой степени она могла выставить как fra Якопо нам, так и нас ему, кровожадному инквизитору.

Тем временем, внутреннее следствие показало, что у Мориса Ренара, хорошего солдата, любимого коллегами и начальством, в лионском хоспициуме, называемом "Ль Отель Дьё", лежала умирающая мать, и в связи с этим комендант поста раз в месяц освобождал его, чтобы тот посетил старушку. Конечно, это не совсем соответствовало уставу, но никому не приходило в голову, чтобы образцовый солдат и добрый сын мог связаться с врагами. Правда, Фушерон узнал, что Ренар страстно играет в триктрак, но игроком был никудышным, из-за чего часто проигрывал, но всегда находил деньги на оплату долгов. Это укрепило нас в подозрениях, тем более, что Ансельмо, помогающий в следствии, нашел нескольких монахов из аббатства, подтверждающих факт, что охранник пару раз расспрашивал у них обо мне, а так же о работах, что велись в Мон-Ромейн.

Переждав, чтобы никто ни о чем не догадался, пару дней, Фушерон распространил среди охранников сообщение, будто бы ему необходим доброволец, способный быстро доставить важное и доверенное письмо лионскому епископу, в котором написал, что исследования над вакциной против оспы проходят весьма успешно, ergo прошу прислать мне трех медиков на обучение. Меня не удивило, что первым в качестве почтальона объявился Морис. Фушерон отправил его с самого утра. Я же, еще предыдущей ночью, вместе с Ансельмо и троицей неплохих рубак, воспользовавшись секретным портом, покинули лагерь, решив ожидать изменника на рогатках города. Два других гвардейцев под командованием понятливого пиккардийца по имени Лусон, должны были следовать по следам Ренара, глядя, а не сменит ли тот, случаем, дороги. На время моего отсутствия командование над Мон-Ромейн я передал в руки триумвирата в составе: Фушерона, доктора де Лиса и экстраинтенданта Фаллачи.

Охранник-предатель не оказался особо хитроумным и предусмотрительным; он совершенно не ожидал какой-либо слежки за собой, добрался до предместий Лиона перед сумерками, но вместо того, чтобы быстро нести письмо в епископский дворец, он снял себе комнату на постоялом дворе возле рынка, где, пропустив ужин, отправился спать. Долго он не поспал. Прошло где-то с час, как Лусон принес известие, что Морис, выбравшись через окно, спустился по контрфорсу – и это доказывало, что каким-то основам конспирации его все же обучили. Двое наших пошло по его следу. Для визита к матери-старушке пора была неподходящей. Где-то через четверть часа прибежал младший из пары тех солдат, донося, что человек, за которым они следили вошел в один из старых домов неподалеку от рынка и до сих пор торчит там. Пошли и мы осмотреть место позднего рандеву. Ночь была темной, ноябрьской, начался дождь, а городские закоулки были чернее, чем адская пропасть. Мы подошли в самый последний миг. Из указанного дома как раз вышли двое, из которых одним, вне всяких сомнений, был Ренар, а вот кем был второй…

На площади перед собором святого Иоанна эти двое разделились. Морис поспешил в сторону епископского дворца, наверняка с целью отдать привратнику мое письмо. А вот его собеседник внимательно огляделся, но, не видя никого, кроме пьяницы, выблевывающего ужин у двери кабака (коронный номер Лусона), энергичным шагом направился к реке. Сердце мое забилось сильнее, когда свет фонаря, висящего у двери какой-то таверны, осветил покрытое оспинами лицо незнакомца. Это и на самом деле был fra Якопо. Я придержал Ансельмо, готового побежать за ним с кинжалом. Мне было интересно, кого еще собрался доминиканец удостоить визитом. Два гвардейца направились за ним на безопасном расстоянии. Я же со своим толстяком отстали на еще большее расстояние.

Доминиканец, похоже, и не допускал мысли, что за ним может вестись слежка; а может, он был уверен в полнейшей безнаказанности, поскольку не предпринимал каких-либо средств предосторожности; он даже ни разу не оглянулся. Монах перешел по мосту, плотно застроенному лавками, и очутился в квартале, размещенном в развилке Роны и Соны, названном Центральным Городом. Вопреки названию, здесь преобладала более свободная застройка, хватало садов и недавно возведенных дворцов. Очутившись перед одним, особенно богатым зданием, чьи окна первого этажа горели сиянием сотен свечей, а звуки музыки и радостный смех свидетельствовали о том, что там пирует некая очень веселая компания, монах остановился. Мне казалось, что он войдет вовнутрь, но нет, Якопо обошел центральные ворота и свернул в улочку, ведущую к дворцовым кухням и конюшням. Дойдя до небольшой двери, он постучал в нее: раз, потом другой. Его незамедлительно впустили, как впускают обитателя дома, без каких-либо объяснений; а уже вскоре мы заметили огонек, продвигающийся вверх по лестничной клетке. Вскоре после того осветились до сих пор темные окна второго этажа.

– Многое я дал бы за то, чтобы узнать, с кем там наш птенчик ведет переговоры, – сказал Ансельмо.

– Давай сами узнаем это, – указал я на высокую, хотя и сильно погрызенную временем стену монастыря на другой стороне улицы. – Заодно выясним, что и как много можно увидеть с помощью перспективы синьора ван Хаарлема.

Наверх вскарабкались я с Лусоном. Ансельмо остался внизу, убедив нас в том, что, сторожа на уровне улицы, он лучше увидит, не происходит ли тут что-нибудь нехорошее.

Я поднял подзорную трубу, направив ее к освещенному окну. Я не ошибался, подозревая, что узнаю очередное звено заговора. Fra Якопо, ведя себя довольно униженно, явно давал отчет молодому, даже весьма молодому моднику. Я не знаток мужской красоты, но если бы мне пришлось писать юношу Антиноя, от которого потерял голову сам император Адриан, то виденный мною молодой человек был бы замечательной моделью. Кожа у него была бледной, волосы темными, а глаза – черными, словно два угля. Кружевной воротник ниспадал на широкую, но не чрезмерно обширную грудь. Помимо того, юноша отличался привлекательной фигурой, движения его в любой мелочи были крайне аристократичными. Что это за черт? Итальянский князь, наследник какого-то из европейских престолов, сейчас путешествующий инкогнито?

Встреча длилась недолго – в какой-то момент юноша щелкнул пальцами, и в комнату вбежали две девицы: юные, пухлые и совершенно голые. Доминиканцу это не понравилось. Он сердито махнул рукой и покинул помещение; девицы же прилипли к молодому человеку и попытались его раздевать, чему тот, похоже, нисколько не сопротивлялся.

– Кто же это такой? – я подал подзорную трубу Лусону.

– Бляди! И высокого пошиба, – сержант тихо свистнул в щербину между передними зубами.

– Я спрашиваю про молодого господинчика…

– Я его не знаю. Хотя… Господи, а ведь это может быть и он!

– Кто?

– "Господин Главный".

– Это кто же такой? – повторил я.

– Так его называют при дворе. Великий конюший, Анри д'Эффиа, маркиз де Сен-Мар.

Черт подери, подумал я. То есть мы имеем дело с более крупным заговором, чем можно было ожидать. Ипполито Розеттинский, Габсбурги, а теперь еще и юный фаворит Его Величества…

Кем был Сен-Мар, я, более-менее, знал еще из книг, прочитанных в юности; мне был известен роман Поля Феваля и "Марион Делорм" Виктора Гюго. Из сплетен, которые привозил из Парижа молодой Бержерак, следовало, что это сам Ришелье подтолкнул красавчика-денди, кстати говоря, сироту от ближайшего приятеля кардинала, маршала д'Эффиа, в объятия Людовика XIII, думая, что таким образом отвернет внимание Его Королевского Величества от других фаворитов, и что он будет свое ухо и глаз в королевской спальне (о других органах из приличия вспоминать не станем!). Но весьма скоро он горько пожалел о своей задумке. Сен-Мар не собирался играть только лишь роль королевской игрушки, и уж тем более – кардинальского шпиона. Этот же модник, обожающий шелка, кружева, жемчуг и благовония, любитель хорошей литературы, коллекционер произведений искусства (как раз это должно было сближать его с кардиналом и Мазарини) был особой со столь же громадными амбициями, как и его предыдущий протектор. Эти амбиции не ограничивались только лишь накоплением в замке Шилли или парижской резиденции де Клев, расположенной рядом с Лувром, ковров, гобеленов, картин и ценного фарфора. Douce Анри любил жизнь больше жизни. И как только король оправлялся спать, он срывался в город и там в объятиях любовниц компенсировал придворную барщину. Но встреча с fra Якопо доказывала, что, помимо мимолетных наслаждений, он интересовался политикой, причем, в степени, как минимум, рискованной.

* * *

Доминиканец возвратился к себе на квартиру, еще кипя гневом от аморального предложения Сен-Мара. Можно было легко представить себе мысли, рвущие монаха. Да как этот щенок смел предлагать ему забавы с публичными девками? Неужто ему не ведомо, что единственной любовью брата Иакова была власть? Несмотря на возмущение, входя в комнату, доминиканец тут же почувствовал, что его кто-то посетил. Запалив свечу, он увидел разбросанные книги, открытые сундуки. Он уже хотел было завернуть к лестнице, но почувствовал на груди прикосновение рапиры Лусона. Тогда он попытался крикнуть, но голос застрял в горле.

– Мы снова встречаемся, отче, – сказал я, выходя из тени. – Нам много есть чего сказать…

Тот не ответил, впрочем, времени у него было мало. Ансельмо прижал к его лицу тампон, напитанный эфиром, после чего, уже бесчувственного, всунул в мешок. Не прошло и часа, а мы уже находились на обратной дороге в Клюни: шестеро всадников и запасной конь, везущий бесчувственную фигуру в конопляной упаковке.

* * *

– Я так и знал, что ты подписал договор с дьяволом, – заявил доминиканец, когда уже пришел в себя. – Но не радуйся, иль Кане, гнев господень близок, а за покушение на меня, розеттинского дипломата и исповедника Его Императорского Величества, ты понесешь заслуженную кару.

– На вашем месте, отче, я не угрожал бы карой, скорее, искал оправдания своим поступкам.

– Понятия не имею, в чем ты меня обвиняешь, – ответил тот. – Ведь даже для личной мести у тебя нет никакого повода, ибо по милости эрцгерцога мы передали тебя, живого и здорового, в руки папского легата.

– Во всем мире шпионаж считается наиболее подлым занятием.

– Какой еще шпионаж? – возмущенно фыркнул монах. – Я дипломат. И где доказательства для столь позорных обвинений?

– Ты хочешь доказательств, держи! – Тут по моему знаку Ансельмо столкнул со ступеней стонущего Ренара. Гвардеец, которого слегка только прижали, тут же выдал все на тему рапортов, которые вот уже три месяца сдавал доминиканцу. Монах побледнел, я же продолжил свою речь: – Как видишь, поп, запирательство и отрицание ничего тебе не даст, я все знаю о твоем подлом задании, знаю и то, что, помимо слежки за моими действиями, ты сколачиваешь интригу, направленную против Его Высокопреосвященства в самой Франции.

– Я ничего не скажу, – глухо произнес тот.

– Ваша милость, дайте его мне, – предложил мой consigliore. – Я с охотой позабавлюсь с братцем теми же методами, которых сам он не щадил своим жертвам. И, ручаюсь, он еще станет скулить, выпрашивая скорой казни как особой милости.

Нет, позволить устраивать пытки я не мог, лишь выслал Лусона с зашифрованным письмом к кардиналу (Савиньен все еще приходил в себя после операции). В том же письме я спрашивал, возможно ли прибытие Его Высокопреосвященства в день Нового Года в Мон-Ромейн, лучше всего, вместе с королем, поскольку мы хотели продемонстрировать им наши достижения и получить решение о быстром переходе к фазе их распространения.

* * *

Зима того года пришла со снегами и морозами. Виноградники замерзли, а толстый саван белизны окутал наши холмы так, что для сообщения между аббатством и лагерем пришлось пользоваться санями. Не без причины семнадцатое столетие называли самым морозным веком во втором тысячелетии. Трудности с коммуникацией нам компенсировал телеграф, проложенный между самыми существенными объектами, а вскоре мы планировали установить и телефон.

Как бы на полях великой баталии за научно-технический прогресс, свою мелкую позиционную войну вела и Лаура. Раскрытие роли fra Якопо в значительной степени восстановило мое доверие к ней, а ежедневные встречи, совместные обеды и ужины создали опасный для каждого одинокого мужчины семейный климат, которого мне, что ни говори, так не хватало. Что же, каждый человек нуждается в нежности и заботе, ему сложно отталкивать протянутую руку… Тем более, что столь прелестную и чувственную. Мы встречались часто; Ансельмо с большой радостью положился на красивую добровольную помощницу в делах моего гардероба или постели. Лаура, соединяя обязанности горничной и доверенной особы, всегда следила за тем, чтобы я вышел в холодную погоду без шапки, ухаживала за мной, когда я подхватил простуду, и следила за тем, чтобы я не засиживался за работой до ночи. Когда же я целовал ее в лоб в качестве спокойной ночи, прежде чем Ансельмо отводил ее на квартиру, глаза ее немо выражали желание остаться. Тем не менее, я, чувствуя на себе взгляд других глаз – эрцгерцогини с портрета, упрямо не давал на это разрешения.

Только девушка так легко не сдавалась. Не знаю, то ли за это отвечало редкое хитроумие, приказывающее особенно умным женщинам притворяться гораздо более глупыми, либо ее и вправду не сильно интересовали мои опыты. Ансельмо, понятное дело, рассказал ей про Серебристых и про угрозу, которые они несли европейской цивилизации, только Лаура принимала эти сообщения, скорее, с умеренной заинтересованностью, чес с тревогой, словно бы это все превышало границы ее воображения. И как раз это desinteressement в моих глазах тоже свидетельствовало в ее пользу. После многих часов диспутов, спекуляций и опытов, любил я сесть в покое и слушать, как она мелодичным голосом читает мне сонеты Петрарки, рассказы Рабле или же эпосы Тассо. Ибо в этих литературных писаниях имелось удивительное спокойствие, некая чрезвычайная гармония крупных и малых дел, которую так трудно было найти в поспешной, гибридной культуре двадцать первого века, в эпохе, в которой безмозглые иллюстрированные издания вытеснили литературно-политические и научно-популярные периодические издания, ну а экран телевизора, вместо того, чтобы стать алтарем, притягивающим к мудрости и возвышенности, чаще походил на мусорную свалку, ибо контакт с ним всякий раз оставлял (по крайней степени, у меня) впечатление всеохватной мелочности и пустоты, печали по безвозвратно утраченному времени.

* * *

День святой Варвары должен был оказаться поворотной датой в жизни всех нас. Поначалу, где-то около полудня, я поскользнулся на обледеневших ступенях, ведущих с крыши. Дело совершенно банальное, я засмотрелся на нарядных свиристелей, что присели на украшенной сосульками горгулье. Боль в вывихнутой руке была весьма докучливой, даже тогда, когда Лаура с Ансельмо наложили на нее гипс. Пришлось мне отложить предполагаемую экспедицию в Мон-Ромейн, выслал в качестве заместителя с кучей замечаний и распоряжений своего "ассистента" (и тот охотно взялся за выполнение этого задания), сам же остался дома в надежде, что до Нового Года и Дня Презентации левая рука будет действовать исправно.

К вечеру поднялся ветер, который сменил падающий мелкий снег в самую настоящую метель, что Паскуалина комментировала по-своему:

– Это конец света, явно близится конец света!

Лаура не разделяла этих опасений, до ужина она читала мне различные фривольности Аретино и Боккаччо, а потом, отослав Паскуалину, предложила мне принять ванну. В обычных случаях, обязанности банщика исполнял Ансельмо, но тот все никак не возвращался, и даже прислал краткую телеграмму, что появится только утром, поскольку синьор Грудженс должен проводить необычный фотографический эксперимент с использованием магния. На какой-то миг обычная бдительность меня покинула и, вместо того, чтобы вызвать Паскуалину, в присутствии Лауры я погрузился в бочке с очень горячей водой, которая вытягивала из организма всяческую усталость и боль.

Не успел я оглянуться, как она скользнула ко мне.

– Что ты творишь, Лаура?

– Прислуживаю тебе, господин мой, как только могу.

– Г-голая?

– Таким образом я предохраняю дорогое нижнее белье от промокания.

Человек существо слабое, в особенности, когда обездвиженная рука делала невозможной оборону. А впрочем, желал ли я обороняться? Черта с два, не стану я принимать поз мольеровского ханжи Тартюфа. Поцелуи и ласки синьориты Катони раскалили меня добела. Все более смелые наши безумия свалили бочку. Мы не слишком обращали внимания на текущую воду, девушка потащила меня к охапкам мягких шкур, которые, по странному стечению обстоятельств, очутились в углу мастерской, и там…

С седьмого неба плотских наслаждений на землю меня спустил звонок колокольчика и стук телеграфного аппарата. Точка, тире, точка, точка…

Caro maestro! Стоп. Приезжай незамедлительно. Стоп. Синьор д'Артаньян уже в порту, он хочет забрать нас в Париж. Стоп. Ансельмо.

Допытываться по телеграфу, в чем дело, было бы потерей времени. Я решил немедленно садиться в сани, а поскольку в нынешнем своем состоянии в возницы не годился, то согласился на предложение синьориты Катони. Впрочем, не остыв от страсти, я согласился, наверняка бы, на все, чего она от меня потребовала бы. О, мужская слабость!

И мы помчались в снежную ночь. Кони бодро фыркали, неся нас среди безлистых деревьев. Лаура прижалась ко мне, а снежные хлопья крутились, словно безумные. Мы быстро оставили за собой монастырь Клюни, романский домик, мою мастерскую и разбросанные по полу шкуры, понятия не имея, что никогда уже туда не вернемся.

До Мон-Ромейн мы добрались перед рассветом, хотя в фабричных цехах, скрытвх под маскировочными сетями, прогибающимися под свежим снегом, кипела напряженная работа. Не спали ни Ансельмо, ни доктор Амбруаз де Лис.

– Что происходит?

– Мне известно лишь то, учитель, что синьор Мазарини вызывает тебя в Париж, прося при том, чтобы ты забрал с собой врача и все необходимое для проведения сложной хирургической операции.

– Но кто нуждается в помощи?

– Этого мне не ведомо. Спросите об этом у синьора де Баатца.

В соответствии с уставом, даже д'Артаньян не имел права посещения лагеря, так что по подземным гротам мне пришлось спуститься к реке. Лаура сопровождала меня с раскрытым от изумления ртом, в особенности ее потрясло электрическое освещение подземелий (ночью, на открытых пространствах, я запретил пользоваться этим источником освещения по причинам безопасности).

Д'Артаньян ожидал меня в лодке, стоящей на причале в нижней пещере, освещаемой лишь смоляными факелами. Он ужасно устал: в три дня, не щадя лошадей, мушкетер преодолел расстояние от Парижа, но был готов немедленно пуститься в обратный путь.

– Неужто что-то случилось с кардиналом? – расспрашивал я.

Младший лейтенант это отрицал. Ришелье с королем отдыхал на севере страны, планируя вернуться в Париж лишь к Рождеству, но оставался на постоянной связи с Мазарини. Еще он приказал передать свои надежды на то, что когда мы встретимся с ним в столице, там он узнает пару из наших изобретений, о которых ему было известно исключительно из сообщений месье де Сирано. Но вот что было причиной неожиданного вызова, объяснено не было.

"Привези их настолько быстро, словно бы речь шла о твоей собственной жизни", – именно так должен был выразиться будущий кардинал.

Не теряя времени, я решил исполнить желание Ришелье и взять с собой, помимо доктора де Лиса, еще и турка, Идриса Мардину, а вместе с ним – несколько из наших гаджетов, чтобы восхитить ими Его Высокопреосвященство и ускорить срок европейского конгресса.

Я задумывался, кого оставить в Мон-Ромейн в качестве начальника, и вновь все кончилось триумвиратом: военными проблемами должен был заниматься Андре Фушерон; снабжением, как и ранее, Фаллачи; а вот координацию всеми исследовательскими программами, после кратких сомнений, я доверил Фоули. Я знал его солидность и английскую тщательность, с другой же стороны несколько опасался оставлять ему командование, поскольку рыжий Сэм соединял в себе разум гения с наивностью ребенка. Ван Хаарлем, в качестве координатора, наверняка был бы лучшим выбором, но мне было известно, что половина ученых протестовала бы против такого назначения, утверждая, что протестанта еще как-то стерпят, но вот под командование еврея не пойдут за все сокровища этого и любого другого мира.

Насколько сильно той ночью мой характер был лишен сил, доказывает та легкость, с которой Лаура выдавила из меня свое участие в путешествии в Париж. Хватило просьбы: "Мне так сильно хотелось бы увидеть столицу мира", и я уступил.

К лодке, на которой мы отплывали от секретной пристани, меня проводил Мирский. Однорукий инженер выглядел весьма обеспокоенным моим отъездом.

– В чем дело, Станислас?

– В последнее время я паршиво сплю, в голове ходят разные глупости, ответил тот, после чего, приблизив свои губы к моему уху, тихо спросил: – Скажите, маэстро, уничтожим ли мы эту серебряную саранчу?

– В этом у меня нет никаких сомнений, Станислас.

На берегу нас ожидало пять упряжек – в двух "пассажирских" должны были ехать Идрис Мардину, де Лис со своим ассистентом, я, Лаура и Ансельмо ("дабы служить вашей милости своим плечом в случае необходимости"). В остальных санях перемещались провиант и одежда, в остальных – множество аппаратуры, от хирургических инструментов до оружия и недавно произведенных взрывчатых веществ. Шесть конных мушкетеров д'Артаньяна, возможно, и не представляли собой значительного эскорта, зато мы всегда могли дать голос пулемету "Идрис-3".

Бледный рассвет застал нас уже на тракте, галопом мы проехали через еще сонный Турнуа, в обед был в Шайоне, остановившись лишь настолько, чтобы сменить лошадей. После полудня погода несколько улучшилась, выглянуло солнце, а снег начал таять. Благодаря прекрасной организации поездки, меняя лошадей каждые десять миль, поздно ночью мы въехали в Оте. Лично я сильно не поспал, так как Лаура н. Люди буквально падали с лошадей, но д'Артаньян лишь поменял эскорт, а сам пересел в мои сани, где тут же заснул, перед тем приказав гнать вперед без остановки. Так что весь следующий день мы пребывали в дороге, чтбы добраться до Оксерре, где месье де Баатц наконец-то смилостивился, дав нам шесть часов сна. К тому же, потепление заставило сменить сани на повозки. Лично я много и не поспал, поскольк Лаура вынудила меня закончить то, что мы столь порывисто начали еще в бочке.

Поскольку я принадлежу к школе, признающей максиму, что "женщинам не отказывают", свой долг я отдал с честью. При случае оказалось, что эти любовные игры прекрасно снимают боли моей руки, потому смело мог в совести заявлять, что творимое мною, это никакое не успокоение похоти или животная страсть, а всего лишь особый вид физиотерапии.

Но во всех других отношениях последующая дорога походила на кошмар: оттепель снизила темп, лошади вязли в грязи по самые животы, оси подвод ломались, а под Сен Жюльеном наш "Идрис-3" чуть не утонул. Я даже жалел, что в это путешествие мы не выбрались на воздушном шаре. Наконец-то, после бессонной ночи, под утро мы добрались до Немюра, где усталость и отсутствие свежих лошадей вновь привели к пятичасовому постою. Все это время мы проспали как убитые. Но неутомимый д'Артаньян поднял всех около полудня, крича, что до Парижа осталось всего ничего. Крупное, похоже, было это "ничего", но, по счастью, вновь ударил морозец, и мы могли удвоить темп. Будто ветер пролетели мы Фонтенбло, направляясь на Корбейль и Монлери, знаменитые битвой, которую здесь провел Людовик XI с противниками единства королевства.

Сумерки застали нас на предместье Сен Жак. Продираясь сквозь забитые толпой улицы, мы перемахнули остров Сите, но, вместо того, чтобы направиться к дворцу Пале Рояль, который был резиденцией Ришелье, д'Артаньян приказа нашим повозкам свернуть в открытые ворота Лувра. Громадный замок казался совершенно нежилым, всего в паре окон видны были огоньки свечей. У лестницы нас ожидал всего один мужчина: Мазарини.

– Вы уже здесь! – воскликнул он, пожимая всем нам руки. – А мы уже теряли надежду, быстрее же, ах, быстрее!

В широченных коридорах дворца царил пронзительный холод, кружили дышащие в замерзшие руки охранники. Мы быстро прошли приемные прихожие; тайными переходами, что были устроены внутри стен, за стенными панелями и гобеленами, нас провели в зал, наконец-то теплый, с огнем, бушующим в двух каминах, с окнами, закрытыми толстыми занавесями. Огромный стол был накрыт свежими скатертями. Рядом со столом я заметил небольшую группу одетых в темное женщин, среди которых царила одна, уже немолодая, умеренно красивая, с покрасневшими от слез глазами.

– Вы же спасете его, мастер, заклинаю вас всем святым… – воскликнула она, увидев нас.

Я узнал Анну Австрийскую. Рядом с ней, на небольшой кроватке лежал красивы мальчик, лет, похоже, трех, с красным от горячки лицом. Увидев нас, он поднял свои длинные ресницы и прошептал:

– Я Людовик XIV, а вы?

– Деросси, – ответил я ему, после чего обратился к королеве: – Представляю Вашему Величеству доктора де Лиса.

Амбруаз склонился над мальчиком.

– Врачи подозревают слепую кишку… – сказала мать.

Де Лис поднял простынь, осторожно коснулся паха, пошевелил ногой мальчика. Мы услышали болезненный стон.

– Я знаю, что вы оздоровили Савинье де Сирано, хотя никто ему не давал ни малейшего шанса на выживание, – произнес Мазарини. – Спасите нам дофина!

– Приготовьте побольше горячей воды, прокипятите мои нструменты, – бросил хирург указания нам и дворцовым слугам. – Пока же я хочу переговорить с медиками.

Консилиум в прилегающем кабинете длился недолго, несколько минут был слышан шум возбужденных голосов, после чего дверь распахнулась.

– Эти коновалы считают меня шарлатаном, – рявкнул, выходя, Амбруаз.

– Но мы вам доверяем, – сказала Анна Австрийская, оглянувшись на легата.

– Его Высокопреосвященство прислал письменное согласие короля на эту процедуру, – прибавил Джулио. – Вместе с Его Величеством он пребывает в Руане, и через два дня прибудут сюда. Но мы, похоже, не можем ждать их с операцией.

– Боюсь, как бы уже не было слишком поздно, – вздохнул я. – Похоже, уже началось воспаление, а наш пенициллин пока что еще далек от совершенства.

Уже использование тампона с эфиром вызвал возмущение среди фрейлин, на а блеск скальпеля призвал более резкие протесты.

– Месье лейтенант, всех выгнать из зала, – рявкнул де Лис д'Артаньяну. – И побольше свечей, как можно больше света!

Д'Артаньян исполнил указание, выведя и Мазарини.

– А я останусь, – заявила Анна Австрийская.

Доктор, достаточно бесцеремонно, указал ей на шезлонг под стенкой.

– Туда! – Затем, обращаясь уже ко мне, сказал. – Маэстро, попытайтесь определить группу крови дофина. Сделайте исследования на антитела, проверьте соответствие крови Ее Величества. Это на всякий случай.

Тем временем, Идрис Мардину соединил все наши батареи и включил рефлекторы.

Часы на башне Лувра пробили одиннадцать, когда де Лис сделал первый надрез. Королева охнула. Подняв голову от микроскопа, я подумал обо всех тех сценах, свидетелем которых мог быть этот вот зал, о резне гугенотов, когда стены и ступени лестниц были залиты кровью, о преступлениях, интригах и тайных убийствах. Сегодня же это помещение должно было перейти в новейшую историю хирургии.

– Замечательно, перфорации не отмечаю, – услышал я спокойный голос врача. – Произвожу удаление appendix.

Ассистент помогал ему словно автомат, несмотря на свои габариты, Ансельмо в качестве инструментальной медсестры двигался без малейшей запинки.

– Sacre Dieu! – вновь отозвался Амбруаз. – Будут проблемы со свертыванием.

Неужто в семействе Бурбонов уже тогда появилась гемофилия? – мелькнуло у меня в голове.

Только через какое-то время удалось остановить кровотечение и зашить брюшную полость дофина.

– Малыш потерял много крови, – беспокоился доктор. – Нужно провести переливание.

– О чем господа говорят? – Анна Австрийская сорвалась с шезлонга, где о сих пор сидела, погрузившись в молитву.

– Его Высочеству дофину нужна свежая кровь, – сказал я. – Необходимо незамедлительно произвести переливание.

– Возьмите мою! – воскликнула королева. – Для своего сына я отдала бы и сердце. – К сожалению, Мадам, – ответил ей я. – В соответствии с моими тестами, между вашими группами крови имеется противоречие. Ваше Величество не может быть донором.

– Я и не могу? Это по какой же причине? Это мой сын!

– Бывает так, что дети наследуют группу крови по отцу.

– К сожалению, мой супруг сейчас в отъезде… – нахмурилась женщина.

Я вышел из зала. Д'Артаньян охранял двери, а на пустой лестнице сидел осоловевший и какой-то съежившийся Мазарини. Я коснулся его плеча.

– Нам нужна ваша помощь, ваше преосвященство.

Тот поднял на меня свое смертельно усталое лицо.

Через пять минут мы вошли в операционную. Мазарини сбросил верхнюю одежду и подвернул рукав сорочки.

– Начинайте переливание, во имя Божье! – обратился к медику.

– И вы уверены, что конфликта групп крови не будет? – проницательно поглядел на меня тот.

– Уверен, впрочем, времени на дополнительные тесты у нас нет. Синьор Мардину, включите, пожалуйста, малый насос…

Около трех ночи бледный словно призрак Мазарини (похоже, и сам требующий переливания крови) вышел к небольшой группе сановников, фрейлин и врачей, ожидавших без сна в прилагающих помещениях.

– Слава Всевышнему! Кризис минул. Дофин жив и, как мне кажется, будет жить, – сообщил он.

Ему ответил всеобщий шорох облегчения. А коадъютор начал петь Te Deum.

9. Видение отца Педро

И напрасно было бы искать в тогдашней парижской прессе хоть каких-нибудь упоминаний о наших достижениях. Ришелье был министром информации и дезинформации, а его ценура эффективностью уступала разве что советской, и, наверняка, была более интеллигентной. Сам кардинал, благодаря Пресс-Кабинету[21] (праобразу пресс-службе при ЦК КПСС), руководил пропагандой, создавал панегирики, посвященные собственной личности и "выпускал" пасквили, созданные по его "вдохновению", исключительно хитроумные, чтобы их неудачные претензии делали его самого еще более великим. Он учредил Французскую Академию и имел писателей, которые были его фаворитами, из которых лишь Корнель, возможно, сопротивлялся чрезмерной опеке мецената в сутане. Так что никого не должно удивлять, что драматичная операция дофина не дождалась тщательного упоминания в "Gazette de France" от десятого декабря. Врачебный консилиум сообщил лишь о ничем не грозящей кишечной колике наследника трона, который будущий Людовик Великий победил сам силой своего организма и, благодаря опыту придворных медиков, среди которых напрасно было бы искать доктора Амбруаза де Лиса.

Если говорить обо мне, то целый день, ночь и половину следующего дня я просто проспал, изредка пробуждаемый чем-то надутой Лаурой, которая, тем не менее, неустанно жаждала ежедневной порции ласк, на которые у меня не было сил, хотя желание, возможно, отыскать бы и удалось. А еще у меня проскользнуло одно неосторожное словечко, о котором пришлось долго потом жалеть.

И до сих пор бывало, что, в ходе наших шуточек, взаимных ласк и шалостей Катони возобновляла вопрос, для нее особенно важный, а для меня достаточно хлопотливый:

– А ты женишься на мне?

Как правило, эту проблему я тысячами способов обращал в шутку, давал уклончивые ответы, но всегда оставляющие какую-то надежду. Но в тот день, под утро, мечтая только лишь о том, чтобы заснуть, я бросил, чтобы отделаться:

– Мне бы очень этого хотелось бы, дорогая, только, к сожалению, я уже женат.

После пробуждения я застал девушку совершенно изменившуюся, всю в слезах; и напрасно я пытался вывернуть все наизнанку, заявляя, что всего лишь шутил, что всего лишь воспользовался метафорой, будто моя жена – это Наука и Священная Мудрость; стало ясно, что между нами проклюнулась маленькая, но с тенденцией к росту, заноза. Правда, тогда у меня не было ни желания, ни способности над всем этим задуматься.

К вечеру прибыл месье д'Артаньян с вестями из Лувра. Горячка у дофина прошла, ну а в город вернулся Кардинал и пожелал, чтобы я появился у него после обеда; в Пале Рояль я должен был попасть через боковую калитку, предназначенную, как говаривали, для шпиков, для гулящих девиц и интеллектуалов.

Туда, с месье Шарлем, я отправился пешком, поскольку от предоставленной нам квартиры, рядом с церковью Сен-Жермен-де-Пре до резиденции Первого Министра было недалеко: достаточно было перейти Сену и пройти мимо Лувра, чтобы очутиться на месте. Несмотря на декабрьскую прохладу, окружавший нас город я видел подвижным, говорливым и веселым, так что шел я с головой, наполненной фантастическими замыслами и толстой папкой под правой рукой, поскольку левая все еще была в гипсе. В бумагах я заключил плод наполненных трудами дней и бессонных ночей, проведенных в Клюни и Мон-Ромейн, названный мною "Десятилетним Планом для Европы". В соответствии с моими мечтаниями, он должен был включать базовые тезисы для выступления Ришелье на планируемом съезде монархов, который должен был еще этой весной открыть Новую Эру Европейского Порядка. Я предлагал, чтобы, учитывая проблемы коммуникации и вообще символически, отказаться от концепции собрать всех этих сливок общества в Тезе, а провести историческое собрание в самом центре давних владений Лотаря[22] – в Страсбурге.

Повелители Мира, Монархи, – начинал я свою диссертацию соответственной преамбулой, – вот уже тринадцать веков, то есть с момента, когда варварство ослабило порядок в Imperium Romanum – наш континент, de nomine[23], христианский, являющийся сердцем всего земного шара, сделался ареной неустанных войн, бедствий и грабежей. Превратился в развалины Римский Форум, растрескавшиеся колонны стерегут сегодня Акрополь, сахарский ветер давным-давно разнес в пыль мудрости александрийской библиотеки. А неоднократно возобновляемые попытки Карла Великого, Оттонов, святого Людовика или великих римских пап по созданию Европейского Общего Дома или, точнее, Общей крепости, кончались поражениями, резнями или, всего лишь, несостоятельными надеждами. Перед лицом испытания, которым является для нас Цивилизация Чужих – цивилизация существ, желающих выдрать у нас сердца, как в переносном, так и в самом буквальном смысле, давайте зададим себе вопрос, что вызвало, что из континента Pax Romana мы превратились в землю постоянного беспокойства, боязни и темноты. Что необходимо нам, помимо страха перед угрозой, большей, чем Чингисхан и Хромой Тимур, чем отряды сарацин, подходящие к Пуатье, чтобы мы могли сотворить единство, объединить все силы и отбросить врага, а затем, не разделяясь вновь на сварливые мелкие клочки земли, жить в благословенном мире?

Говорят, что источником войн являются головные грехи – спесь одних, жадность других, возможно, неумеренность третьих – только, как мне видится, праматерью всех войн всегда становятся голод, нищета, заразные болезни. Эти несчастья представляют собой наиболее частые предвестники бунтов и революций, войн и деспотий.

Если мы накормим всех, если уберем первопричину зла – мы избавимся от первого коня этого апокалипсиса, что продолжается столетиями. А это возможно – американский картофель, легкий в возделывании, может дать еду миллионам; ну а сахарная свекла – подсладить им жизнь, ну а выращивание овощей – изгнать большинство болезней. Новые методы разведения и роста, облагораживание пород и разновидностей вместе с эффективной коммуникацией навсегда изгонят призрак голода.

Вторым конем нашего уничтожения является необразованность и темнота умов. Возрождение прошлого столетия было лишь малым лучиком надежды, что прорвался сквозь мрак эпох, когда с письменностью были знакомы лишь немногие, мышление рассматривалось вызовом, брошенным Всемогущему. Давайте дадим людям общее образование, введем всеобщее обязательное обучение, сделаем так, чтобы таланты и умения позволяли подняться по общественной лестнице мужчинам и женщинам, независимо от их происхождения, и мы достигнем необыкновенного ускорения, которое, наряду с сытостью желудков, станет кормить и дух.

Правда, сила разума, лишенная моральной силы, может стать зачином разложения, портя вкус, подобно пресловутой ложки дегтя в бочке меда, хуже того, со временем она может со временем привести к вырождению цивилизации. Вызвать то, что голый разум сделается таким же фетишем, как золотые тельцы. Опыт культур, промелькнувших через историю, словно пена и навоз, указывает на то, что самонадеянная, кажущаяся мудрость весьма часто бывает более трагичной, чем полная глупость. Лишенный разумного послушания разум может попасть в иллюзорную уверенность, будто бы человек является мерой всех вещей, что Бог умер, ну а люди могут творить все, что им заблагорассудится.

Это искушение, по сути своей, представляет ящик Пандоры – поскольку ликвидирует смсл бытия, постоянство принципов, убирает основу всех мер, вгоняет человека в вечное беспокойство, релятивизм, возможно, поначалу и творческий, но потом обрекающий его на различные протезы абсолюта – безумные идеологии, надуманные системы, тирании, различные попытки овладения умами… Ибо, как сказал один из великих пап римских: "Невозможно понять человека, невозможно понять эту Землю без Христа!"[24].

А вот имя третьему коню нашей гибели не только атеизм, но и нетерпимость. Столетие с лишком проходит с момента, когда разделилась Латинская Церковь – Дом Божий, а пятью веками ранее взаимные отлучения осуществили разрыв Востока с Западом. За последние сто лет во имя Христа убито больше христиан, чем неверных. Но здесь я не взываю к быстрому согласию церквей; знаю, что это трудно, даже если мы признаем Святого Отца опекуном Еврофедерации. Но ведь достаточно будет принять то, что объединенная Европа должна быть общностью мира земного и служить ради его защиты, и этот камень раздора исчезнет. Пускай каждая из религий считает, что у нее имеются ключи к спасению, пускай пропагандирует это пером и словом, но только не костром и инквизицией. Пускай перестанет существовать безумный принцип cuius regio eius religio[25]. Господь дал людям вольную волю – но дал и Откровение – если некоторые желают искать спасения на другой, чем римско-католическая, тропе, тропе ненадежной, рискованной, возможно – и тупиковой, нельзя отбирать у них их естественного права. Той самой вольной воли, которой в самом начале истории одарил нас Господь.

А четвертый конь – назову его отсутствием умеренности – может быть даже и полезным в юном возрасте, когда оно оживляет деятельность, служит стремлением к совершенствованию, одичавшее в зрелом возрасте, будто обезумевший конь, способно понести нас к гибели. Отсутствие умеренности, неспособность к компромиссу, разрастание амбиций, да если еще подогнать этого коня, словно шпорой, лозунгом, будто бы все люди должны быть равными, обязаны привести к раздуванию самых гадких людских недостатков – зависти, жадности, подлости. Равными мы будем на Суде Божием, на земле у всех нас различные умения, непохожие мечтания, разные потребности, ergo давайте научимся с этим согласиться. Если гордыня – это праматерь грехов, тогда смирение мы должны признать старейшей из добродетелей. Древние греки знали гармонию тела и разума, древние римляне ценили умеренность, мы же назовем эту идею самоограничением стремлений, способностью учитывать стремления других людей, умением уступать даже тогда, когда это кажется нам несправедливостью, во имя великой, первостепенной европейской солидарности…

Это что касается преамбулы – в последующих частях я писал про план великой перестройки: о проектировании горнодобывающих и металлургических центров, о сети железных дорог и каналов, о полетах на воздушных шарах, пока не развернем авиацию, о реформе университетов, о совместной оборонной политике…

Боже мой, чего я только там не предлагал. Во всяком случае, глазами собственного воображения все это я уже видел исполненным.

* * *

Д'Артаньян шел впереди, громадными шагами гасконского горца, пробивая мне дорогу среди толпы, ежесекундно даря комплименты обращавшимся к нему торговкам, я же двигался за ним, погрузившись в размышления, совершенно безразличный к внешнему миру. Только лишь идя по мосту Понт Неф, я сориентировался, что к нам приклеились два бездельника с весьма гадкими, покрытыми оспинами рожами, не понравился мне и идущий сразу же за ними мужчина в черном плаще с оливковой кожей южанина. Я хотел обратить внимание д'Артаньяна на них, но именно в этот момент некий пожилой тип заступил мне дорогу и вежливо спросил, как добраться до Дворца Правосудия.

В тот же самый момент другой широкоплечий амбал, выросший будто из-под земли, столкнулся со мной так сильно, что я отлетел к ограде моста. Мне казалось это случайностью, но тут один из идущих за нами бездельников вырвал у меня из-под мышки мои рукописи, второй же склонился к моим ногам, явно желая перекинуть меня в Сену.

Я громко заорал, привлекая внимание мушкетера и, недолго думая, стукнул бандита гипсом по башке. Тот упал без сознания, но второй с бесценными документами уже бежал в сторону площади Дофин. Д'Артаньян, который желал пересечь ему дорогу, столкнулся с собственными хлопотами: какой-то уже пожилой тип схватил его за рукав одной рукой, а второй замахнулся стилетом. В то же самое время, тот грубиян, что ранее столкнулся со мной, вытащил из ножен шпагу.

Шарль де Баатц, ведомый инстинктом, который, наверняка, уже неоднократно вытаскивал его из худших неприятностей, отскочил в сторону и тут же выхватил собственное оружие. У меня же не было времени ждать результата поединка, я ринулся было за убегавшим вором, но тут второй из нападавших, которого я перед тем свалил на землю, схватил меня за щиколотку, так что я растянулся во весь рост. От падения у меня чуть ребра не треснули, поскольку я ударился о мостовую пистолетом, заткнутым за пояс. И это напомнило мне, что я вовсе не безоружен. Тут я глянул назад, видя, что разбойник на четвереньках убегает в сторону Латинского квартала, заорал ему вслед:

– Стой, бандюга, ранами Христовыми клянусь, стрелять буду!

Тот не отреагировал, только сильнее втиснул голов в плечи и громадными скачками направился к прилавкам, за которыми собирался скрыться.

Турок Идрис, конструктор барабанного пистолета, оказался очень хорошим оружейником. Уже первый мой выстрел ранил жулика в ногу; но тот храбро похромал дальше. Я выстрелил во второй и в третий раз, вор, в которого попала пуля, взвизгнул и исчез за торговой палаткой.

Я поглядел на д'Артаньяна. Мушкетер тоже не терял времени, он коротко рубанул своей шпагой по лбу противника с ножом, а потом в замечательном выпаде пронзил живот пожилого нападавшего, который теперь, воя от боли, вился на мостовой.

– Мои рукописи! – крикнул я Шарлю, и мы оба побежали туда, где ожидали обнаружить раненого вора. Да, он был там: вытаращенными, мертвыми глазами глядел в холодное небо. Я присел дом, разглядываясь по сторонам. Моя папка исчезла. Я не нашел ее ни среди прилавков, ни под убитым простолюдином. Кто же мог ее подхватить? Зеваки только-только начали выставлять носы из-за стен и лавок.

Свидетели происшествия утверждали, что когда вор падал, пакет из его рук вырвал проходящий рядом смуглый мужчина в черном. Я перепугался ни на шутку, не желая и думать, что случится, если мои обладающие громадной ценностью заметки попадут в посторонние руки. Тем временем и второй из нападавших отдал Богу душу, так что не было даже кого и допросить.

Совершенно пав духом, мы потащились к Пале Рояль. Там же, в боковом вестибюле нас ожидал Мазарини.

– А не потеряли ли вы чего случаем, шевалье? – спросил он с усмешкой, подавая мне мои бумаги, чуточку загрязненные и окровавленные, но, как я тут же убедился, полные. – Париж, правда, не Неаполь, но тоже опасное место для опрометчивых прохожих, к счастью, у Его Высокопреосвященства повсюду имеются преданные ему люди.

Я спросил, а не знает ли он, случаем, кем были нападавшие. Мазарини пожал плечами.

– Наемные sbirri. Такие, в основном, даже и не знают, на кого работают. Но, пока не забыл, для вас имеется еще один подарок, – говоря это, он вынул маленькую коробочку, а в нем золотой перстень замечательной работы с буквой "L", вырезанной в сердолике. – Мать благодарит вас за сына, – тихо сказал он, не позволяя ответить. – Ну а теперь уже идите, маэстро, поскольку Его Высокопреосвященство не может дождаться встречи с вами.

Я ожидал найти кардинала в хорошем настроении, но обнаружил его исключительно хмурым, хотя, в знак приветствия, он обнял меня очень даже сердечно. В течение неполных шести месяцев от нашей последней встреч он сильно сдал, его кожа приняла фактуру лежалого пергамента. Можно сказать: он еще жил, но все более походил на собственный дух.

Я собирался ознакомить его со своим планом, но перед тем, чтобы он увидел экспозицию наиболее любопытных изобретений, которую Амбруаз вместе с Идрисом приготовили в одной из галерей Пале Рояль. Кардинал добрый час слушал о наших достижениях, не щадя похвал и слов изумления, с громадным интересом глядя в микроскоп или осматривая зажигающуюся электрическую лампу, но все время казался мне в какой-то мере отсутствующим. Ради кульминационной презентации мы спустились в тайный дворик, о существовании которого, глядя снаружи на толстенные стены резиденции, сложно было и догадываться. Там я заметил "Идрис-3" с полным диском патронов и крутящегося перед ним Мардину. Под стеной стояли манекены из бумаги и ткани, но Ришелье поменял нам сценарий. Как только мы туда спустились, открылась дверь, ведущая в подвал, и на дворик вытолкнули с десяток грязных оборванцев. Я окаменел.

– Ваше Высокопреосвященство, вы же, наверное, не намереваетесь…

– Намереваюсь, мой шевалье! – Впервые за сегодняшний день улыбка появилась на узких губах кардинала. – Их привезли из Бастилии; все это осужденные на смерть преступники: отцеубийца, разбойник, отравительница, фальшивомонетчик, содомит, фальшивый пророк… Этот перечень я слушал невнимательно, ломая себе голову над тем, как объяснить кардиналу, что в Объединенной Европе не должна существовать смертная казнь, как вдруг слова "фальшивый пророк" разбудили мою бдительность. Полуголый смертник был лохмат словно медведь, еще довольно молодой, хотя и преждевременно поседевший, тем не менее, настолько неровно, что был похож, скорее, на неизвестную разновидность волосатой зебры, чем на людское создание. Голову он опустил, бурча себе под нос то ли молитвы, т ли проклятия. Но под тяжестью моего взгляда он поднял глаза, и чуть ли не заорал…

– Альдо, христовыми ранами заклинаю, вытащи меня из этого дерьма, пока здешняя темнота не покрошила меня на салат!

– Вы знакомы? – Ришелье казался изумленным.

– Не совсем уверен, – сказал на это я. – Но был бы рад переговорить с ним отдельно.

– Да разве могу я отказать тебе в чем-либо? – добродушно улыбнулся мне Первый Министр, и уже через мгновение д'Артаньян подвел ко мне лохматого осужденного.

– Оставь нас одних, приятель, – попросил я мушкетера, переходя с мохнатым созданием в небольшую комнатку.

Там несколько минут мы кружили один вокруг другого, молча приглядываясь друг к другу, словно два борца перед боем. В конце концов, заключенный буркнул:

– Черт меня подери! Альдо Гурбиани снимает фильм из разряда плаща и шпаги?

И вот тут и я его узнал.

– Лино, Боже мой, что ты делаешь в мире, являющемся исключительно творением моего собственного воображения?

– Именно об этом, Альдо, я тоже хотел спросить тебя, всегда ли ты обязан забирать у меня самые классные выражения?

Расставаясь с Лино Павоне более двух лет назад на перевале святого Бернара, в обстоятельствах, не стану таить, довольно экстремальных, я не предполагал, что когда-либо его увижу. Впрочем, этот бывший хиппи и бывший пацифист, компьютерный гений и предводитель розеттинских нищих, независимый философ и информатор мафии, исчез вместе со своими дружками из моей жизни и канализации Розеттины, словно его там никогда и не было. Ну а вероятность того, что я встречу его в XVII столетии в Пале Рояль была настолько ничтожной, как и обнаружение одной-единственной пылинки во Вселенной.

Во дворике разлаялся пулемет, я инстинктивно вздрогнул, а Лино только вздохнул.

– Спрашиваешь, что со мной происходило? Ну что же, после наших совместных приключений почва в Италии как-то начала прижигать мне ноги, поэтому я, как можно быстрее, рванул оттула и через Мальту добрался до Ливии. Но долго я там не выдержал. Впрочем, а кто способен выдержать в Ливии, кроме ливийцев, у которых, в основном, выбора и нет? Напиться не разрешается, а за малюсенькое "барабара" грозит топор палача или брак с арабкой, что, говоря по правде, то на то и выходит. Так что поплыл я дальше, где-то в течение сезона торчал в Хургаде на Красном море в качестве инструктора по дайвингу в отеле "Сенд Бич". Там, в свою очередь, дамочек, в особенности, немецких туристок с бешенством матки, до и больше; так что когда я предложил предложение поработать в любимой отчизне, не колебался ни минуты. Товарищи из Партии Зеленых устроили мне паспорт, приятную, хотя и фальшивую личность и работу на Лаго Ванина.

– Чтоб ты сдох! Со своими экологическими убеждениями ты пошел работать на атомную электростанцию?

– В этой профессии я немного кумекаю, а помимо того, работой этого я бы не назвал Я то думал, точно как и мои зеленые приятели, о маленьком таком саботажике в интересе общества. Небольшая такая утечка, много шума в прессе, и им пришлось бы прикрыть этот объект, который сидит словно чирей на шее у Розеттины.

– Ты мечтал про новый Чернобыль?

– Не преувеличивай. Чернобылишко. Никаких жертв. К сожалению. Но оказалось, бордель там был хуже, чем я подозревал. Мои действия вызвали преждевременную аварию и взрыв… Нуи за пару минут я принял в себя столько рентген, что в течение ближайших ста лет мог бы светиться вместо креста на башне Санта Мария дель Фрари.

– Ты погиб?

– Должен был, но, насколько помню, я жил, и даже находился в сознании. Меня забрали в больницу, ну, знаешь, в ту современную клинику над рекой: стекло, алюминий и другие прибамбасы.

– А помнишь, когда все это случилось?

– Ясен перец. Тринадцатого июня.

На миг я прикрыл глаза. Тринадцатого июня! День моей операции. Моника даже предложила перенести ее на день, но я вместе с доктором Мейсоном утверждали, что для нас чертова дюжина – это счастливое число.

– Подробности помню слабо, – продолжал Лино. – Медбратья в скафандрах космонавтов привезли меня на больничную стоянку, меня усадили в лифт… И вот тут: бабах…

– Что произошло?

– А ничего! Пленка у меня порвалась. А потом я очутился здесь.

– В Париже?

– Если бы. В каком-то сточном канале под Розеттиной. С шариками, совершенно заехавшими за ролики. Вот уже полгода поверить не могу, что провалился больше чем на три столетия.

– А который тогда был час?

– Не было у меня возможности глянуть на часы. Погоди… Постой… Часов десять или одиннадцать утра.

От впечатления я захватил побольше воздуха. В 10.28 началась моя операция, вспоминаю циферблат часов над головой хирурга. А минут через пятнадцать после того я потерял сознание.

– Логично я это все никак объяснить не могу, но, похоже, что каким-то чудом потащил тебя за собой в этот мир.

После этого я вкратце рассказал ему о собственной опухоли, операции и неожиданном переходе в сферу, которую признавал за домен собственного воображения.

– Ага, теперь я уже знаю, кого благодарить за полгода бродяжничества без денег, без удобств, без air condition… – саркастично рассмеялся Лино. – Хорошо еще, что пару лет я закалялся в каналах, так что уже ничего не может застать меня врасплох. Опять же, в этом семнадцатом веке людишки такие легковерные, что им можно втюхать любую туфту, так что я немного подрабатывал в качестве биоэнерготерапевта, по-ихнему: чудотворцем, немного зарабатывал ворожением и как карточный шулер, и если бы не стукнуло мне в голову провозглашать среди простонародья идеалы свободы, равенства и братства, то жил бы как король…

Раздался скрип двери, и в комнатку заглянул Ришелье.

– Если ты не против, маэстро иль Кане, могли бы мы вернуться к нашей беседе?

– К вашим услугам, Ваше Высокопреосвященство.

– Но ты же не бросишь меня на расстрел, – обеспокоился Лино.

– Этот человек мне нужен! – обратился я к Первому Министру.

Кардинал поглядел на меня как-то странно.

– Приговор был уже выдан. Но если это может послужить нашему делу, я имею власть над тем, чтобы отложить казнь на какое-то время…

– Лет на сто, Ваше Высокопреосвященство, и мы будем квиты, – предложил Павоне, даже в такой ситуации не теряющий чувства юмора.

Оставив несостоявшегося мертвеца под опекой Ансельмо, которому наш новый товарищ, скорее, не понравился, я позволил, чтобы кардинал завел меня в угловую треугольную комнату, в которой он, наверняка, устраивал самые секретные дела, поскольку в ней не было окна, а дверей, вообще-то, было целых две, но они были низкими и узенькими, словно ворота в рай.

От имени Его Величества мы выражаем вам, maestro, свою благодарность, – произнес хозяин Пале Рояль. – При ближайшей оказии, в знак признания ваших заслуг, король именует вас графом де Мон-Ромейн, я же дам для вас рекомендацию в Государственный Совет. Вы добились необычных достижений, само оздоровление дофина – это истинное чудо. Что же, никогда еще столь многое не зависело от столь немногих.

Я усмехнулся, слыша этот невольный плагиат высказывания Уинстона Черчилля, и сказал:

– Не могу дождаться того времени, когда то, что сейчас является прототипом, станет повседневностью во всей Европе. Пару месяцев назад мне казалось, что у нас нет ни малейшего шанса, теперь же, благодаря тем необычным людям, собранным Вашим Высокопреосвященством, я становлюсь осторожным оптимистом.

– Именно об этом я и собираюсь с вами поговорить.

Тут я обеспокоился, поскольку голос кардинала прозвучал исключительно мрачно.

– Как я уже вам говорил, граф (а титул прозвучал очень даже здорово), я не из преувеличенно суеверных людей. Меня, правда, обвиняют в то, будто бы я верю в магию, гороскопы, предсказания, но, поскольку это всего лишь подлая клевета, ручаюсь вам, что размышляю я и действую весьма рационально. Если я и не положил край афере "дьяволов из Луден", вызванной той безумной Матерью Иоанной от Ангелов и не защитил несчастного священника Грандье[26] от казни, то только лишь потому, что находился под сильным давлением со стороны партии религиозных фанатиков, да и Его Величество требовало… – тут он замолчал и тяжело вздохнул, словно бы какой-то камень висел у него на сердце. – Но давайте к делу. Как до сих пор, все видения и галлюцинации padre Гомеса сбывались. Потому я относился к ним достаточно серьезно. Наверняка я не сильно удивлю вас, если скажу, что этот необычный испанец предвидел болезнь дофина, потому мы смогли послать за вами уже при первых симптомах appendix. Потому, когда он открыл мне, какие кошмары мучают его в последнее время, я застыл от ужаса.

– И что же это за кошмары?

– Пускай он сам вам расскажет.

Мазарини привел Гомеса. Тут я мог убедиться, что и по отцу Педро была заметна пожирающая его болезнь. Выглядел он так, будто бы в последний раз хорошо выспался лет пять назад; еще больше почернел и поседел, хотя, увидев меня, попробовал усмехнуться.

– Расскажите, отче, о своих недавних снах, – отозвался кардинал Ришелье.

* * *

Та картина, которую представил нам испанец, вовсе не обладала хаотичной структурой сна. Скорее, она походила на цветную и точную в мелочах голограмму. Гомес, с закрытыми, будто у слепого глазами, говорил тихим, можно сказать, монотонным голосом, и в этом, на первый взгляд, бесстрастном отчете было что-то пугающе реальное.

Наступал жаркий и липкий вечер. Ничто не говорило о том, что ночь, наступающая после жаркого дня, могла бы принести реальное охлаждение. На закате весь Париж высыпал на улицу; богатые отдыхали в собственных садах; народ победнее поднимался на крыши, намереваясь спать на них наподобие восточных людей. Немилосердная жара потащила в могилу множество жертв. Не один пораженный солнечным ударом человек догорал в доме, а совершенно оглупевшие звери вели себя довольно-таки необычно. Псы выли, хотя Луна еще не взошла, птицы не вылетали на вечернее подкрепление; перекупки при воротах Сан-Антуан говорили, что с самого полудня видели сотни, если не тысячи крыс, уходящих из города ровными, дисциплинированными колонами вроде муравьев. На улицах и на площадях ежеминутно образовывались заторы, в основном, по причине норовистых лошадей, которые, без какой-либо видимой причины, несли, становились дыбом, сбрасывали седоков или же кусали одна другую, словно в ходе боевого безумия. К тому же, движение и так было сильнее обычного, поскольку одновременно тысячи людей из высших сословий предприняли идею покинуть город и отправиться в свои загородные владения. То тут, то там у людей отказывали нервы, вспыхивали уличные драки, блестели рапиры, или же кулаки лакеев опускались на головы зевак. По кабакам вино лилось без меры, целые толпы женщин и детей, непонятно почему, собирались перед входами в церкви, непонятный импульс загонял их в божьи дома. Около восьми часов неожиданно начали бить все колокола – поначалу отдаленные: в Сен-Жермен, Нантерре; затем в Булони, Коломбес, Ноилли; их глухая музыка наплывала с запада к центру, словно бы желая стиснуть клещами тревоги само сердце столицы и вот уже все звонили larum (тревогу) от Сен-Клу до Винсеннес, от Монмартра до холма, который последствии назовут Монпарнас. Люди с беспокойством поднимали головы, спрашивая друг друга: то ли король умер, то ли, возможно, англичане высадились в Нормандии.

На террасу Лувра выбежала сама Анна Австрийская в крепе недавнего траура с Людовиком, которому было лет семь, и младшим, чем он, Филиппом. Их сопровождал Мазарини в кардинальском одеянии.

На фоне багрового неба, походящего на театральный занавес, показалась и причина этой тревоги: блестящая точка, летящая с чрезвычайной скоростью, точка эта росла на глазах и, будто комета, тащила за собой белую полосу через весь небосклон. Ну а рычание – бешенное и раздирающее барабанные перепонки – приходило лишь потом, после нее. Наверняка, у многих из парижских священников, приглядывавшихся к этому явлению, в памяти всплывали слова из "Откровения" святого Иоанна: "Если караулить станешь, придет будто вор, и не узнаешь часа, пока не придет".

И то не был светящийся диск, каких много видывали до того, но стальная птица, обладающая формой вытянутого треугольника с хищным клювом. Она спускалась вниз, словно бы желая пришпилить город, но, будучи над холмом Шайо, снова вырвалась в небо, а из под крыльев вырвались две серебристые сигары, зияющие огнем. Оба эти снаряда, летящие со скоростью пушечного ядра, минули Лувр. Одна сигара взорвалась на острове Сите, попав в большую розетку храма Нотр Дам, в мгновение ока превращая древнюю святыню, ее башни и нефы, алтари и горгульи, в один клуб огня, дыма, развалин. В округе вылетели все окна, воздушная волна повалила на землю королевское семейство, вырвала с корнями деревья в саду Тюильри и осыпала все окружающее пространство дождем черепицы, водосточных труб и кирпича.

Вторая сигара взорвалась в Латинском квартале, где высились здания Сорбонны. Зажигательная субстанция из этой бомбы охватила морем огня древние стены университетского квартала, превращая его в преисподнюю ждя всех. Ибо видели людей, тонущих в огне, горящие волосы женщин и деток, сворачивались в этом чудовищном жару словно шкварки…

– Ты все это видел в своем сне, – перебил я отца Педро. – Ну а оборона, а противовоздушные орудия? Они, что же, не отреагировали?

Тот открыл глаза; мне они показались пугающе впавшими и пустыми.

– Никакой обороны не было, – прошептал он. – Только не это более всего заставило меня застыть. Ибо я увидел гораздо больше. Словно бы я был птицей, поднялся на горящим городом вверх, над облаками, так что с высоты в множество миль мог видеть под собой почти всю Европу. Она походила на вырезку из глобуса, с такой дистанции я прекрасно отмечал кривизну земного шара. Я мог лично убедиться в том, что сатанинские Серебристые не выбирали свои цели случайным образом.

– Учтите, господа, что в Париже они попали не в королевский дворец или в гарнизон, но в собор и в университет: в веру и в знание, в два столпа нашей цивилизации, – сказал кардинал.

– Это правда, нигде они не тратили своих бомб понапрасну, – сообщил Гомес. – Я могу это подтвердить, ибо поднялся высоко над землей, словно бы на летающем ковре, а поскольку ночь была безоблачной, я, будто на ладони, видел горящие после их атаки Рим и Лондон, уничтоженные Вену и Москву, Лиссабон и Стамбул. Но самая ужасная судьба встретила Мадрид, столицу королевства, породившего Кортеса. Рано утром я отметил там неожиданный взрыв и ослепительный, ярче восходящего солнца огненный шар, который излучал, казалось, на весь центр Кастилии, а потом превратился в гигантское облако, своей формой подобной старому дубу, достигающему небес. Как говорит Писание: "Случилось. Увидел я звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны. Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя[27]".

– Однако, сон твой касался отдаленного будущего? – допытывался я. – Ты сказал, что дофин в нем был старшим, королева была погружена в траур, а Мазарини уже стал кардиналом.

– Все так, только то было весьма недалекое будущее, – уточнил Гомес. – Отстоящее от нас, самое большее, на три, четыре года. Но позволь, учитель, рассказать тебе иное из сонных видений, ибо все они складывались в последовательность рассказов, каждый последующий из которых, казалось, расширял значение предыдущего.

– Слушаю внимательно.

– Конкретно же, приснилось мне, будто бы, как в юные годы, вскарабкался я на скалу, высящуюся над выступающим в море мысом. За мною, над рекой, разлившейся в обширном эстуарии, лежал крупный город. Я узнал, что эта река называется Тежу, город – Лиссабоном, ну а место, в котором я очутился, называют мысом Рока. Тут же я быстро догадался, что не пребываю во временах своего детства, но вновь в не слишком отдаленном будущем. День был ясный, но над морем все еще лежал утренний туман. Привычно скрипели цикады, мальчишки бегали вокруг маяка, я же, со странным беспокойством, сидел, опираясь спиной о камень. И тут сорвался ветер и снес туманную вуаль.

– И отец увидел безбрежное море?

– Как раз моря я увидел немного. Зато я увидел флот. Самый огромный из тех, который когда-либо плавал по океанам, похоже, там были все суда, которые в последние годы пересекали океан: каравеллы и галеоны, бригантины, флейты, пинасы. То были суда, которые, скорее всего, перехвачены неприятелем и ими перевооружены, поскольку я не видел традиционных пушек, направлялись в устье Тежу. И я чувствовал, как страх сжимает мне горло, тем более, когда увидал я рои коричневых фигур, покрывающих все палубы. Почитатели Пернатого Змея и Пера Колибри готовились к вторжению. Нас ожидала реконкиста. А вокруг себя я не видел ни малейших даже приготовлений к обороне, только сейчас заметил я, что дети были грязны и голодны, а город за нами разрушен и безлюден.

Тут священник замолчал, дыша нервно и неглубоко, словно тот, кто только что вынырнул из морской пучины.

– Похоже, это меняет наши планы, – сказал Ришелье. – Видение отца Гомеса говорит о том, что мы не располагаем десятилетиями для приготовлений, до столкновения с врагом у нас остается, самое большее, несколько лет.

– Но ведь в таком случае мы ничего не можем сделать, – охнул я. – Самое большее, мы обязаны готовиться к партизанской войне, организовывать очаги сопротивления; прежде всего, нам следует распылить группу ученых и скрыть результаты наших исследований.

– Сегодня под утро я видел иной сон, – неожиданно перебил меня ГОмес. – Совершенно не похожий на все остальные. Я пребывал в цветущем саду и видел идущую ко мне светящуюся фигуру в белом. Я не видел ни ее лица, ни одеяний, столь сильное сияние исходило от нее, но сам вид ее удалял страх и неверие. Наоборот, он наполнял душу спокойствием и благоразумием.

– А говорила ли что-нибудь эта фигура?

– Ни слова. Но когда я проснулся, у меня сложилось впечатление, что, наконец-то, я знаю, что нам делать.

– Что же?

– Вернуться туда! В Америку. Добраться до источника злых сил, узнать противника.

– Я и сам издавна думал об этом, – вмешался Ришелье. – Уже больше месяца назад я риказа капитану Фруассарту отправиться в Нант и готовить его "Генриетту" к дороге.

– Ваше Высокопреосвященство желает отослать его в пасть дракона. А одном корабле?

– Нет, маэстро, я думаю о большей экспедиции. Вместе с вами, с месье Мардину, с доктором де Лисом, с вашими чудесными аппаратами.

– Но ведь, несмотря ни на что, это же чистой воды безумие! – воскликнул я. – В настоящее время это будет то же самое, что атаковать носорога зубочисткой.

– Я поплыву с вами, – импульсивно заявил Педро Гомес. – Знаю, что это может закончиться успехом.

10. Время неудач

Ришелье считал, что, если мы желаем успеть на Караибы перед весенними ураганами, то следует отправиться немедленно. Тогда мы постановили выезжать завтра же, на рассвете. Поначалу на лошадях, в Орлеан, а потом, если Луара не будет скована льдом, на судах до самого ее устья. Ансельмо не проявлял особого энтузиазма к путешествию, утверждая, что даже вид полного таза с водой вызывает у него морскую болезнь, а что уже говорить про бурный океан. Лино – совершенно другое дело. После возврата из Пале Рояль я застал его в квартирах, которые Мазарини выделил нам для отдыха. Павоне, же помытого и постриженного, я застал в компании Лауры, которую он забавлял штучками с тремя картами, и, как я заметил, за короткое время он уже успел ограбить ее от перстня и сережек, а сейчас они играли на ожерелье. Я приказал шулеру вернуть всяческую добычу, полученную шулерской игрой, и объявил им про поездку, закончив свое высказывание следующим образом:

– Я хочу, Лино, чтобы ты сопровождал нас в этом путешествии.

– С удовольствием, ответил тот. – Пока что никаких предложений мне никто не делал, а сам я довольно давно уже не нырял в Мексиканском заливе.

– Ну а что будет со мной? – спросила девица Катони.

– Ну а вы остаетесь в Париже.

– Исключено, я еду с вами! – воскликнула та. – Морских путешествий я не боюсь, ну а женская точка зрения в некоторых ситуациях прекрасно дополнит мужское разумение.

– Мне не хотелось бы подвергать тебя… – возражал я.

– Но я хочу, – топнула Лаура ножкой. – Если нужно, я могу быть и матросом, и юнгой.

За нее вступились Ансельмо и, что имело какое-то значение, Лино, который ведь совершенно не знал ее. Я уступил наполовину, согласившись на то, чтобы Лаура сопровождала нас до порта в Нанте.

– Ну а потом? – допытывалась девушка.

– А потом поглядим.

Определившись таким вот образом, я выслал Лауру и Лино на вечерний вояж по городу, на что оба имели огромное желание, я же, вместе с доктором и турком, уселся за подготовительными планами. Помимо установления предварительных положений нашей экспедиции, я намеревался еще продиктовать Ансельмо письмо приятелям из Мон-Ромейн относительно нынешнего положения дел и направлений исследований в мое отсутствие.

Так мы занимались до полуночи. Я уже начал беспокоиться затянувшимся отсутствием Лауры и Лино, как вдруг из прихожей донесся какой-то шум.

– Проверь, Ансельмо, кого там несет!

А через мгновение передо мной появился месье де Сирано, натрудившийся, словно человек, три дня проведший в седле, чего, если учесть недавнюю операцию, делать он никак был не должен.

– Господи Боже, Савиньен, да что же стряслось?

– Плохие новости, – прохрипел тот.

– Говори!

– Давайте подождем с четверть часа. Д'Артаньян, с которым я уже виделся, просил подождать давать отчет, пока не прибудет месье Мазарини.

Мы не ждали даже и десяти минут, и в наших палестинах появился сам легат, а вместе с ним – кардинал Ришелье.

* * *

– Через три дня после того, как я покинул Клюни, – начал свой рассказ Бержерак, – капитан Фушерон выехал с несколькими мушкетерами на разведку, чтобы проверить, насколько правдивы рассказы про то, что испанцы укрепляют гарнизон в Шаролле, так что в монастыре не было никого, кроме горстки монахов, как внезапно на двор аббатства вторглась группа вооруженных людей, окружавших молодого военного, что само по себе было странно, поскольку охранникам было приказано никого не допускать на зараженную территорию.

Сам приор вышел узнать, кто же тот наглец, который рискует навлечь на себя гнев Его Высокопреосвященства (а при случае, и самого Господа Бога, ибо кардинал считался земным воплощением небесного величия). Только прибывший не проявлял особого уважения ни к возрасту священника, ни к его должности, поскольку воскликнул уже от ворот:

– Именем короля, а позвать сюда месье Деросси.

– есье Деросси временно отсутствует, – ответил ему аббат. – Но мне хотелось бы знать, с кем имею честь, как вам удалось, месье, проникнуть сюда?

– Я маркиз де Сен-Марс, великий конюший Его Королевского Величества, прибыл сюда ради инспекции данного места, а это, – указал он на стоящего рядом с ним черноволосого с проседью мушкетера, – месье капитан Арман де Труасвиль, слава которого может сравниться с быстротой его шпаги.

– Монастырь не подлежит юрисдикции Его Королевского Величества, – довольно разумно заметил приор, – посему согласия на какую-либо инспекцию я дать не могу.

– А мне не требуется никакое согласие, ибо не ваше достойное аббатство, да одарит его всегда Господь его своими милостями, а место, называемое Мон-Ромейн. По приказу короля я желаю отправиться туда немедленно, от вас же я требую лишь проводника, чтобы не блуждать по всем этим болотистым лесным тропам.

Аббат смутился.

– Со всем уважением, ваша милость, – сказал он, – тем не менее, по приказу Его Высокопреосвященства кардинала никто без личного разрешения Его Высокопреосвященства никто туда отправиться не имеет права…

– В этой стране лишь один король, милостиво правящий нами Людовик, – спесиво воскликнул молодой господинчик, – я же прибыл сюда по его приказу.

– …и даже если кто-либо, ведомый каким-либо намерением, попытается вторгнуться туда силой, – продолжал аббат, – он будет остановлен всеми возможностями огня.

– Я не собираюсь брать лагеря штурмом, преподобный отче, – несколько снизил тон Сен-Мар. – Скажи мне одно, кто сейчас замещает того славного мастера иль Кане; с кем следует переговорить, чтобы надлежащим образом исполнить королевский ordonnance?

– Экстраинтендант Амилькаре Фаллачи, а точнее, господин инженер Фоули, Сэмюэл Фоули, – ответил на это приор.

– Англичанин, – скривился Сен-Мар. – Еретик командует добрыми католиками?

Упоминание маркиза о вероисповедании Фоули, по-видимому, попало в слабую струнку бенедиктинца, и он, явно успокоившись, сказал:

– Я мгу попросить брата Леона, чтобы тот вызвал сюда месье Фоули, а вас, благородный маркиз, пока что угостить в моих скромных владениях.

– Чрезвычайна мудрость вашего преподобия, – сказал на это великий конюший и без помех въехал в аббатство.

Маркиз ожидал, что когда назначенный монах отправится в тайный лагерь, по его следу пойдет доверенный человек Труасвилля. Но ничего подобного не произошло, а брат Леон, появившийся четверть часа спустя в трапезной, коротко сообщил, что Фоули уже в пути. Вне всяких сомнений, они должны были воспользоваться почтовым голубем, вот только как могли они получить столь молниеносный ответ, – ломал себе голову маркиз. Неужто этот таинственный лагерь располагался рядом?

Но Фоули появился только лишь около обеда, весьма озабоченный обстоятельствами, к которым не был приготовлен. Он посчитал удачей, что господин Сен-Мар не собирался ничего вынуждать лично у него. Наоборот, тот расточал комплименты относительно замечательной репутации инженера у Его Высокопреосвященства, восхищался интеллектом англичанина, а некоторые свидетели беседы считали, будто бы он мгновенно расколол склонность рыжего геометра к пухлым мальчикам. Во всяком случае, он так намутил в голове флегматичного изобретателя, что, не закончилась и ночь, а между ними уже был заключен джентльменский договор: Сен-Мар, один-одинешенек, прибудет в Мон-Ромейн, а его товарищи будут ожидать возвращения месье конюшего в монастыре.

Фоули важно было побыстрее вернуться в лагерь, где у него была масса сверхплановых занятий. Под тяжестью снега во многих местах разорвались маскировочные сетки, и сейчас многие были заняты их поспешной починкой, поэтому, с наступлением рассвета, он быстро выступил в Тезе в компании королевского фаворита. Месье де Сирано, который о планированном визите узнал очень поздно, к сожалению, предотвратить его не мог.

Так что можно представить себе изумление Сен-Мара по прибытии на место. Я встретил его у ворот, – рассказывал Савиньен, – и, могу признать, что всего лишь раз видел более изумленного человека, им был один парижский вельможа, супруга которого, до сих пор бесплодная, через какое-то время после того, как получила в подарок мальтийскую болонку и негра-карлика, родила чернокожее дитя. Даже почтенный Алибаба внутри Сезама не был в состоянии пережить большего шока. Понятное дело, что на основании донесений своих шпионов маркиз мог догадываться, что здесь ведутся какие-то исследования п заказу Ришелье, но вот то, что он смог увидеть своими глазами…

* * *

Еще до того, как распахнулись ворота, он увидел стволы пулеметов, стерегущих дорогу. Внутри же были батареи пушек неизвестной ему конструкции, с длинными стволами, нацеленными в небо, словно бы готовясь к войне с ангелами. Вокруг было возведено множество домов, в которых происходило какое-то движение, откуда доносился шум работающих машин, откуда исходили клубы пара и снопы искр. Прямо по середине площади, от продолговатого барака к расположенной над ручьем фабрике были проложены ровнехонькие металлические полосы, размещенные на деревянных подкладках. Анри д'Эффиа не смог сдержать суеверного вскрика, когда с пронзительным свистом из сарая выбралось стальное чудовище, все окутанное клубами пара и, быстрее лошади, помчался к речке, таща за собой вагон, заполненный углем, который из подземного порта для барок наверх доставлял гидравлический лифт.

Фоули лишь рассмеялся от впечатления эффекта, вызванного его любимым локомобилем, и, счастливый будто мальчишка, который может похвалиться своими игрушками, показал на следующее чудо: иллюминацию из сотен лампочек, ожидающую приветствия короля и кардинала.

– Видите ли вы, мистер маркиз, эту вот установку, способную в один миг заменить десять тысяч свечей, – пояснял он, подходя вместе с месье Сен-Маром к сараю, где размещались трансформаторы, предохранители и другое электрическое оборудование. Там же, открыв стеклянные двери шкафа, он опустил вниз прячущийся внутри рычаг. И повсюду загорелись лампы, словно по Божьему указанию: "Да будет свет!". Фоули выключил иллюминацию практически мгновенно, поясняя, что днем и так эффект невелик, но вот ночью впечатление и так будет невероятное, но, по причинам безопасности, они так не делают, и за исключением подземных помещений и лабораторий без окон не применяют каких-либо других источников света как масляные или керосиновые лампы.

Сен-Мар, казалось, пропустил эту информацию мимо ушей, тем более, что тут же появился Барух ван Хаарлем и начал упрекать Фоули за то, что допустил к тайне постороннее лицо, даже если это лицо – посланник короля. А под конец, когда Фоули с красными ушами покорно молчал, словно школяр, которого наругал учитель, шлифовщик обратился к великому конюшему:

– Прежде чем нас покинуть, уважаемый маркиз, вы должны будете дать присягу, что ни о чем, что здесь увидели, вы никому не расскажете, за исключением Его Величества.

– Могу поклясться честью.

– Честью это вы можете присягать королю, – рявкнул решительный голландский еврей, – нам же дашь клятву на кресте с Иешуа Христом, а если нет – тогда испортим тобой новейшую плавку чугуна.

Сен-Мар, привыкший больше к лести, чем к угрозам, побледнел от бешенства, но довольно быстро исполнил требование иудея. Тем временем, вместе с экстраинтендантом подошли Мирский с Грудженсом, тоже крайне возмущенные самоуправством англичанина. Помимо того, они обвиняли его в том, что никто им о прибытии чужаков не сообщил.

– Так ведь это же я отвечаю за Мон-Ромейн, – буркнул Фоули.

– Да, за программу действий, но не за безопасность, – воскликнул Мирский. – Для этого имеется Фушерон.

– К сожалению, капитан отсутствовал, – объяснялся инженер, пытаясь доказывать, что, по его мнению, запреты кардинала никак не могли относиться к королевскому сановнику. Сен-Мпр, стоя сбоку, поначалу только слушал и молча покусывал ус. Только ему сделалось не до смеха, когда синьор Фаллачи, подкрепленный Бержераком, приказал, чтобы маркиз, отдав шпагу, признал себя его пленником.

– Маркиз, попрошу вашу шпагу, – повторил Сирано.

– Ты понятия не имеешь, что творишь, вьюнош, – воскликнул возмущенный фаворит Людовика XIII. – Неужто ты желаешь пленить члена Королевского Совета?

– Насколько мне известно, маркиз, членом Совета вы еще не стали. Опять же, задержать мы вас намереваемся только лишь до выяснения всего дела. Мы немедленно вышлем гонцов к Его Высокопреосвященству с сообщением о вашей инспекции, а так же с вопросом, что нам следует делать далее.

– Шутки у месье не самого высокого пошиба, – ответил на это Сен-Мар. – Если сегодня к вечеру я не возвращусь в аббатство, капитан де Труасвилль поставит под оружие свой полк, отправляющийся в настоящее время под Русильон. А это всего лишь день дороги отсюда.

У месье де Сирано на кончике языке уже был ответ, что Мон-Ромейн не боится и целой дивизии, но оставил это намерение, когда его потянули в угол ван Хаарлем, Мирский и Фаллачи. Только через какое-то время он, уже спокойно, предложил:

– Тогда вы, маркиз, сообщите своим людям, что будете нашим гостем на пару-тройку дней.

– А если я этого не сделаю? – У нас здесь имеется письменный ordonnance Его Высокопреосвященства, позволяющий чужака или кого угодно, независимо от сословия и положения, кто на территорию Мон-Ромейн вторгся или помешал бы экспериментам, тут же и неотвратимо казнить.

– Дайте мне бумагу, я напишу, – скрежетнул зубами великий конюший, посчитав, что теперь следует потянуть время.

– Месье не следует ничего писать, – ответил ван Хаарлем. – Передайте пароль своим людям, м отошлем его телеграфом.

Тут все перешли в помещение, где находился странный аппарат, усевшись за который, ван Хаарлем начал выстукивать пальцем.

– И какой же пароль на сегодня? – повторил вопрос Барух.

– "Генрих и лилии. Огонь в полночь", – процедил сквозь стиснутые зубы Сен-Мар. – И можете передать, что, ожидая меня, они могут не щадить монашеских винных подвалов.

До вечера пленник, посаженный под символическую охрану из вооруженного слуги в помещении, обычно служащем спальней для гостей из монастыря, если тем приходилось заночевать в лагере, не доставлял никаких хлопот. Он выглядел на согласившегося с мыслью, что ничего больше посещать не станет, попросил книги, и рано пошел спать. Ученые вернулись к своим делам; один лишь Фоули, весьма расстроенный, передал командование Мирскому и, закрывшись с кувшином вина, выходить из своих комнат не пожелал.

Понятное дело, что спокойствие Сен-Мара было деланным, ему было важно усыпить бдительность хозяев. Незадолго перед полуночью молодой человек поднялся с нар, зажег керосиновую лампу и постучал в дверь, чтобы подозвать дремлющего в прихожей охранника.

– Чего? – буркнул не проснувшийся охранник.

– Идите-ка сюда побыстрее, приятель.

– Что случилось?

– Когда я спал, на меня вскочила громадная крыса, чуть в горло не вцепилась, но я бестию согнал, теперь она сидит под кроватью, а я никак не могу ее оттуда достать.

Охранник, добродушный овернец с круглым лицом военного придурка, открыл дверь и, склонившись, пытался заглянуть под ложе. И в этот самый момент Сен-Мар солидным томищем in folio, переполненным максимами святого Августина, грохнул его по шее так, что парень упал без признаков жизни. Маркиз связал его и забил в горло кляп из кусков, предварительно порванной простыни, после чего забрал полушубок и осторожно выскользнул наружу. Ночь была безлунной, безоблачной и очень холодной. Небо было покрыто тысячами звезд. Продвигаясь под стенами, где тень была наиболее плотной, Сен-Мар добрался до сарая с распределительной станцией. Никто не позаботился о том, чтобы тщательно закрыть дверь, так что, с помощью тонкого стилета, который был спрятан в голенище ботфорт, маркиз быстро справился с запором. Оставался стеклянный шкафчик. Но тут Сен-Мар воспользовался драгоценным бриллиантом из собственного перстня, и, сделав с его помощью отверстие в стекле, добрался до рубильника и, подражая движению мистера Фоули, сильно повернул его вниз.

Ненадолго ночь превратилась в день. Загорелись огни не только во всех домах, мастерских, на охранных башнях, но загорелась и огромная иллюминация, подготовленная для приветствия короля. Но тут же завыла тревожная сирена.

Довольный своим поступком, Сен-Мар встал перед сараем, глядя, как ученые выбегают из домов, одни, вырванные из глубокого сна, другие, прервав, несмотря на позднее время, исследовательские работы.

Мгновение, и Фоули, подняв рубильник вверх, вернул давнюю темноту.

Но перед тем Савиньен с обнаженной рапирой подскочил к маркизу.

– Господи, безумец, что же вы натворили?

Великий конюший вовсе и не собирался защищаться. Он встал, руки в бока, и, усмехаясь, заявил:

– Можешь меня тут же разрубить, месье, но после моего сигнала месье Труасвиль идет со всеми своими мушкетерами. Вы же сами позволили мне передать пароль: "Свет после полуночи". Вот свет и появился…

– Да если бы у него имелась целая армия, Мон-Ромейн он не добудет, – импульсивно воскликнул Фоули. – К оружию, коллеги!

– Господа, господа, – успокаивал их однорукий Мирский, – нельзя, чтобы французы в французов стреляли.

– Хорошо, тогда отпустите меня, – предложил д'Эффиа, – я отошлю своих мушкетеров и уйду прочь, са же, в соответствии с данной присягой, про ваши эксперименты никому и словечка не скажу.

Собравшиеся ученые раздумывали.

– Давайте пойдем в дом, вместо того, чтобы мерзнуть во дворе, – предложил Грудженс.

– Да, давайте посоветуемся, что с ним сделать, – поддержал коллегу-химика Палестрини.

Оставив маркиза с Сирано и еще парой вооруженных солдат, несколько десятков ученых стало горячечно спорить. Времени у них было немного. Одни считали, что вельможу следует казнить, а нападающих разбить, если же кто-то останется в живых, взять такого в плен, чтобы никакой весточки про Мон-Ромейн не вышло наружу, но победила умеренность Мирского.

– Маркиз похож на разумного человека, – говорил он, – и даже если до сих пор был связан с неприятелями королевства, когда узнает, над чем мы здесь работаем, и сколь велика ставка нашего предприятия, неразумно он не поступит.

При голосовании, двадцать восемь голосов ученых против девятнадцати выбрали именно такое решение.

А потом более получаса поляк внушал освобожденному маркизу о цели их работ, о летающих тарелках, о Серебристых и о катастрофе, ожидающей христианскую цивилизацию. Казалось, что Сен-Мар всем этим глубоко тронут, и по собственной инициативе он еще дважды пообещал сохранить тайну, когда же придет время усиленно трудиться над совместными действиями всей Европы.

Провожаемый Сирано, который взялся незамедлительно передать сообщение обо всем случившемся в Париж, за две мили до аббатства, Сен-Мар встретил небольшой отряд Труасвилля.

– Мы видели ту вспышку света и поняли сигнал, ваша милость, – доложил капитан. – Я уже выслал человека за подкреплениями…

– Это излишне, – перебил его Анри д'Эффиа. – Мы возвращаемся.

– То есть, вам уже известно, что они там творят? – среди солдат появилось узкое лицо fra Якопо.

– Ничего особенного, преподобный отец, я видел там кучу больных, страдающих от новой разновидности заразы, и множество лекарей, пытающихся создать panaceum.

Доминиканец казался недовольным ответом, но, увидав месье де Бержерака, тут же спрятался за спинами мушкетеров.

– Прощайте, маркиз, – сказал Савиньен, когда они остановились перед стенами аббатства. – Надеюсь, что мы встретимся в более приятных обстоятельствах.

– Я и сам так считаю, поскольку, шевалье, уж очень вы решительны, и видится мне, что вы высоко подниметесь.

* * *

Где-то в средине рассказа месье Сирано вернулись Лино с Лаурой в самом развеселом настроении, поскольку они посетили theatrum и пару питейных заведений получше, где, правда, по причине поста танцев не устраивали, но развлечься можно было очень даже замечательно.

Я быстро отправил их в спальные комнаты, а уже потом, вместе с сановниками, дослушал большеносого мушкетера до самого конца.

– Горе изменнику, – прокомментировал рассказ Ришелье. – Я и не предполагал, будто бы этот разбалованный сопляк способен связаться с врагами государства. В соответствующий момент он заплатит за это своей головой.

Я единственный в этй компании знал, что это не пустая угроза, и что очень скоро амбициозный маркиз поднимется на эшафот, имея, возможно, среди эскорта Сирано де Бержерака. Только я не стал высовываться со своими знаниями, подняв зато другой аспект проблемы.

– Я опасаюсь нечто большего, чем измена, Ваше Высокопреосвященство. Вы ведь и так собирались сообщить о наших работах венскому двору. Так что не думаю, чтобы nuda veritas (голая истина – лат.) могла бы нам так уж навредить. Гораздо сильнее я опасаюсь того, что вспышка электрического света могла быть замечена Серебристыми.

– А такое возможно? В последнее время никаких их объектов на нашем небе не наблюдалось.

– Из того, что мне известно, во времена атлантов на околоземных орбитах кружили многочисленные их технические средства, называемые спутниками, с помощью которых, несмотря на дальность в несколько десятков миль, можно было книгу прочесть, что у ж говорить о том, чтобы заметить электрический свет, да еще такой яркости. Если Чужие располагают подобной технологией, им будет легко догадаться, чо мы бросили им вызов.

– Так что вы посоветуете?

– Возможно, что это и излишне повышенная чувствительность, но я предпочту дуть на холодную воду. Мне кажется, что необходимо срочно прекратить деятельность в Мон-Ромейн, ученых оттуда эвакуировать и разместить в пяти различных местах, где бы они в безопасности продолжали свою деятельность. Результаты их трудов необходимо разослать самым выдающимся умам эпохи, ну а встречу монархов максимально ускорить.

– Займись этим, Джулио, – обратился кардинал к Мазарини. Тот тут же кивнул. – Еще я понимаю, дорогой иль Кане, что твоя экспедиция за океан с капитаном Фруассартом все так же остается актуальной, и что она, даст Бог, завершится успехом.

Это были последние слова, которые я услышал из уст Ришелье.

* * *

Так что мы поплыли по Луаре, среди волшебных замков, что обсели ее берега. Но не восхищение пейзажами заполняло мое время. С разговора с месье Бержераком во мне росло беспокойство, а всякий крупный ворон или скопа казались подлетающим кораблем Вырывающих Сердца. И тут же меня поглощало обдумывание подробностей грядущей экспедиции, а размышлял над тем, как безопасно добраться до Америки, беспрепятственно сойти на сушу, а уже там выследить центр неприятеля.

Турка Идриса Мардину полностью поглотил проект маленькой подводной лодки, заняться которым я ему предложил. Ее следовало буксировать за "Генриеттой", а на случай нападения Серебристых послужить местом подводного укрытия; она же могла бы пригодиться, если бы мы добрались до каких-то плавающих вражеских единиц. Находясь внутри нее, мы могли бы, к примеру, проникнуть в их укрепления, если бы таковые находились где-то над водой. Одновременно я попросил турка, чтобы при конструировании лодки он применял как можно меньше металла, и только лишь деревянные гвозди, чтобы объект не давал радарного отражения. Я спроектировал многопедальный привод, беря за образец нынешние водные велосипеды. Те же самые педали, благодаря специальным передачам, гогли служить для выкачивания воды из балластных камер, а еще ускорять оборот воздуха, который должен был поступать вовнутрь с помощью мягкой трубки, достигающей поверхности воды и снабженной поплавком и шариком из целлулоида (новейшее достижение Грудженса), защищающим от попадания в нее воды. Поплавок должен был быть замаскирован прицепленной к нему горстью водорослей.

Понятное дело, в память Жюля Верна (он родится как раз в Нанте через неполные две сотни лет) я решил, по предложению Павоне, окрестить эту педальную бочку "Наутилусом".

Несмотря на царящий на реке холод, в кабине, согреваемой созданной по нашему проекту керосиновой печкой, было довольно-таки тепло и, как говорят русские, уютно. Доктор Амбруаз де Лис занялся разработкой учебника "Хирургии и медицины", я же заранее установленным шифром писал письма Фоули, Палестрини, Грудженсу, ван Хаарлему и Мирскому, которых предусматривал на посты руководителей наших распыленных центров в Оксфорде, Падуе, Гейдельберге, Лейдене и в Кракове. У меня не было много ни времени, ни возможностей заниматься Лаурой, хотя и заметил, что в последние дни девушка остыла в своих отношениях ко мне. Не скрываю, я даже начал несколько заботиться, видя, как она, все охотнее просиживает с Лино, что ни говоря, гораздо более младшим по сравнению со мной, как она внимательно слушает его не слишком-то изысканные байки, играет в различные игры, смеется и с охотой поет. Per diavolo, неужто я становился ревнивым?

Беспокойство только лишь усилилось, когда я подслушал, как однажды вечером Лино разговаривал относительно девушки с Ансельмо.

– Ну что же, неужели наша дамочка не восхитительна? – говорил мой consigliore. – Эта ее кожа, словно кровь с молоком, эти влекущие к себе формы, но, прежде всего, она отличается тем, что романтичные кастильцы называют: donayre, brio y bizzaria. Обаяние, щегольство и отвага.

– Ну да, телочка то, что надо! – согласился Лино. – Странно все же, что ты, слуга, совершенно не скрываешь охоты к любовнице своего господина.

– Потому что я знаю жизнь и знаю, что, рано или поздно, она надоест хозяину, и, словно поношенный камзол подарит мне, а я, с удовлетворением и огромным уважением женюсь на ней.

– А захочет ли она тебя? – усомнился розеттинец. – Она ведь аристократка, а ты – рода худого. – Тут он ткнул Ансельмо пальцем в пузо. – Ну, возможно, и не слишком худого…

– Это пока что я бедняк, – возмутился Ансельмо. – Во Флоренции у меня приличные накопления, а месье Мазарини обещал мне, что если мы счастливо вернемся из похода, он сделает меня бароном, а может, и кем получше.

О реальном состоянии чувств Лауры и переменчивости женской натуры я смог убедиться в Анжере, где мы заночевали по причине ледового затора, который совал реку, нас же заставил нанимать повозки.

Вот уже три дня не пребывал я в совместном ложе с синьоритой Катони и весьма радовался тем наслаждениям, которые будут меня ожидать. К сожалению, после моих ласк я услышал выражение, столь частое в устах многолетних супруг, хотя и крайне редкое у малолетних любовниц:

– Да отстаньте же. У меня ужасно болит голова.

Мне не оставалось ничего другого, как только попросить у Господа прощения за свои грехи и с большей любовью вспомнить о Монике.

* * *

"Генриетта", стоящая на якоре в Нанте, выглядела очень даже неплохо, словно немолодая кокотка, превращенная в даму высокого класса. За последние месяца она прошла капитальный ремонт, была увеличена ее огневая сила, парусная поверхность была прибавлена. Так и чесались руки поставить ей паровой двигатель, а на верхних палубах расставить пулеметы, но мы не желали слишком легко раскрывать наши карты в том случае, если встретим разведчиков неприятеля.

Радар, правда, сконструировать не удалось, но "Генриетте" на ее пути должен был предшествовать небольшой двухмачтовый бриг, с которого днем и ночью будет вестись наблюдение за морем и небом с целью раннего предупреждения. А более всего мы рассчитывали на обостренные чувства отца Педро и аравака Мигеля (оба уже были на борту), благодаря чему, мы должны были всегда вовремя спуститься в подводную лодку.

Капитан Гаспар Фруассарт де Мари-Галант приветствовал нас в замечательном настроении. Посещение родной страны прибавило ему сил, а в новом красном камзоле он и вправду походил на адмирала. Его сопровождали уже известные из этого рассказа рулевой Арман, боцман Вайгель – немец из Бремена, громадный, словно печка и, как она, молчаливый, еще канонир Андре, неизменный негр Эбен и многие другие. Лишенное эмоций, смуглое лицо Гаспаро дрогнуло лишь раз, когда я представил ему Лауру, та же отдала капитану придворный поклон с грацией, которой могла бы ей позавидовать мадам де Моттевиль, первая фрейлина Анны Австрийской. Похоже было на то, что образ красавицы-блондинки затронул какую-то давнюю, незалеченную рану… Все остальные моряки отреагировали свистом и одобрительными замечаниями.

Следует признать, что мои хлопоты с Лаурой все так же продолжались. Проживая в епископском доме, у меня была возможность видеть ее в столь различных настроениях, что наиболее заядлого бабника они могли превратить в противника женского пола. Бывали дни, когда я встречал ее давней болтушкой, все так же влюбленной в меня. Тогда мы брались за руки и украдкой целовались, но уже через час она ходила нахмуренной, переполненная претензиями ко мне и ко всему миру. Быть может, совместная спальня и выяснила бы множество вопросов. Как же, как же. В епископском доме у стен имелись глаза, уши и, наверняка, пара иных органов, ну а помимо местного иерарха моим моральным состоянием заинтересовался padre Гомес. Вообще-то говоря, я не выбирал его своим доверенным лицом и к еженедельным исповедям ходил к местному священнику, но на утренних мессах, стоя на коленях рядом с синьоритой Катони, я чувствовал на себе переполненный возмущением взгляд испанца. Хуже того, когда у нас случались беседы в четыре глаза, он явно вмешивался в мо личные дела, называя мою склонность к юной девушке ужасно греховной и на каждом шагу настаивал, чтобы я взял ее в жены. В этих его действиях я подозревал инспирации Лауры, но продолжал упорствовать, считая, что мелкий грешник – это ничто по сравнению с двоеженцем. К тому же, отец Педро, похоже, вообще не спал, а бдительным был, что твой ротвейлер, ergo дважды он зацапал меня, когда я босиком намеревался заскочить в альков своей девицы с кратким, рабочим и необъявленным заранее дружеским визитом. Я мог только надеяться на то, что точно так же он следит и за Лино.

Тем временем, приготовления к отбытию продолжались на полную катушку. Еще Рождество мы должны были провести на суше, но в первые же дня января планировали выйти в море, что, по словам Фруассарта было бы добрым предзнаменованием. Идрис Мардину считал, что у него будет достаточно времени на изготовление упомянутой подводной лодки, вмещающей девять человек.

Почему именно девять? Пришлось довериться видениям отца Педро, который в какие-то моменты делался упрямым, что мул, утверждая, что должно быть именно так, а не иначе. Но, раз он один знал наше будущее…

Первая серьезная стычка между нами случилась, когда я публично объявил свою волю касательно Лауры. Я собирался оставить ее в Нанте, при семействе prévȏ, чтобы там она ожидала нашего возвращения. О чудо, но этому замыслу воспротивился отец Гомес.

– Она обязана ехать. Должен быть полный комплект. Девять человек.

– Это кто же конкретно?

– Девушка, Здоровила, Негр, Доктор, Пират, Толстяк, Бродяга, Индеец, вы и я.

Я заметил, что в своем списке он пропустил турка и обратил ему на это внимание.

– В своих снах я его не видел, – ответил испанец.

Вот и общайся тут с пророками!

День Рождества я буду вспоминать долго. После праздничной мессы мы обедали в епископском доме. День был солнечный, чуть ли не весенний. Так что всем легко передалась радость этого дня. Утолив первый голод, Лаура уселась за спинет, оказавшись весьма умелой в игре на этом инструменте, Лино аккомпанировал ей на флейте, а Гаспар де Фруассарт проявил чрезвычайное искусство в игре на варгане. Все остальные пели колядки в честь Божественного Дитяти, во славу его Отца и Матери и, естественно, за успех похода.

И вдруг треснул свалившийся стул. Песня замерла у всех на устах. Отец Гомес поднялся, он был белее скатерти, глаза его были судорожно стиснуты. Священник весь дрожал, но не упал.

Я увидел, что близится приступ эпилепсии. Де Лис хотел сунуть Гомесу в рот деревяшку, чтобы тот не откусил себе язык, но padre только отрицательно покачал головой. Он прошел к окну и там застыл, вглядываясь в заснеженное пространство. Ничего он не говорил. Но когда он повернулся к нам, я увидел, что вместо слез из-под век капают маленькие капельки крови.

Я спрашивал у него, что случилось? Неужели, какое-то новое видение? Но тот не желал об этом говорить, ни при свече, ни в последующие дни. Все это время он лежал крестом на полу часовни, где мы накрывали его одеялами, чтобы защитить от воспалением легких. Я был уверен, что он должен был видеть нечто важное и ужасающее, но по непонятной причине все это он скрывал от нас. Почему? Или он опасался того, что наши сердца дрогнут, и мы бросим подготовку?

Шесть дней ходил он мрачный, а точнее, сновал, стараясь не бросаться в глаза.

Я пытался воспользоваться ситуацией, чтобы исправить свои отношения с Лаурой. Но та, однако, хотя с охотой и ходила на совместные прогулки, при более конкретных предложениях вела себя добродетельно, словно монашка.

С другой стороны, от Ансельмо я знал, что она спрашивала его о моем действительном гражданском состоянии.

– И что ты ей говорил?

– Правду, что все время, как я с вами, мастер чистоту, смолоду обещанную святой Розалии, тщательно содержал.

– Это ты пересолил. Не такая уж она и дура, чтобы в это поверить.

– А по-моему, во всем виноват тот бандит, которого ты спас от казни.

– Лино?

– Ну а кто еще? Красивыми словами ее соблазняет, глазками вращает. Говорю же, или палачу его сдадим, или оставим на суше.

Идея была не самой глупой. Но я спросил совета у отца Педро по этому вопросу. То глянул на меня, вполне даже осознанно, и сказал, словно бы размышлял о вполне очевидных вещах:

– Он обязан ехать, более, чем другие.

Что он понимал под словом "более" я тогда не понимал.

* * *

Наконец-то пришел долгожданный первый день января. Холодный и немного печальный, хотя оба экипажа – сто шестьдесят молодцов с "Генриетты" и тридцать два со "Святой Лючии" – явились в полном сборе, все переполненные боевым настроем. Прощало нас пустое побережье. Епископ, который один знал, что мы выходим в море с важной миссией, по приказу самого кардинала, лежал в постели с простудой; ну и никто из жителей Нанта понятия не имел, что в этой экспедиции для ста девяноста двух отчаянных речь идет не о славе первооткрывателей, громадной добыче или просто о приключении, но о судьбе всех их, равно как и последующих поколений. Только среди них не было отца Гомеса.

А тот снова устроил представление. Гаспар Фруассарт уже готовился крикнуть: "Отдать швартовы!", боцман Вайгель же отдавал приказы команде с помощью особых свистков своей дудки (как потом оказалось, по причине отрезанного языка никак иначе с командой общаться он не мог), как тут наш попик, в полусознательном состоянии выскочил на палубу с криком:

– Подождите еще, подождите!

Это возмутило экипаж, поскольку пора прилива была самой подходящей для выхода в море, да и ветер дул попутный.

– Сколько нам еще ждать? – спрашивал капитан. Священник молчал, тогда пират схватил его и хорошенько тряхнул тощим стариком. – Сколько еще, черт подери!

– Совсем недолго, – прозвучал ответ.

– Подождем час, – предложил я примирительно, видя знакомые конвульсии на лице испанца.

– Черт бы его побрал, – сплюнул за борт Фруассарт. – Ладно, ждем!

Но когда час прошел, и ничего не произошло, безапелляционно он скомандовал отплытие. Трап убрали, а моряки начали поднимать якорь.

Неожиданно со стороны суши раздался конский топот. Все мы высыпали на палубу; кабестан был остановлен. Конские копыта стучали по деревянному помосту, словно барабанная дробь. И тут же показался всадник, с не прикрытой, несмотря на мороз, головой. Добравшись же до причальных тумб, коня резко остановил и громко закричал:

– Благородный месье Деросси, маэстро!

Я склонился к нему над релингом; и сердце мое пронзил неожиданный страх.

– Боже! Это вы, Фушерон? Что вас сюда пригнало?

Тот же сполз с коня, свалился на колени и начал трясти белой головой, поседевшей, скорее, не от мороза, а, скорее, от отчаяния.

– Нет уже, нет уже Мон-Ромейна…

* * *

Когда мы приняли его на борт и напоили горячим грогом, он начал рассказывать рвущимся голом, наполненным болью и не уходящим испугом.

– То было в Рождество. Около полудня. Я отправился в монастырь монахам праздничные поздравления передать, и как раз остановился на дворе, когда появился…

– Кто, Андре?

– Ангел уничтожения, стальная птица. Не похожая на те тарелки, в которых, как вы говорили, до сих пор прилетали серебристые Вырывающие Сердца. Никто его прилета не услыхал, только я почувствовал врага и направил глаза в небо. Он находился у самого зенита, точно над самым Тезе, когда выпустил из своего брюха небольшие яйца. Чтобы лучше видеть, я сделал шаг вперед, но тут же споткнулся на чем-то и упал лицом в снег. И как фраз это меня спасло. Двое братьев, которые глаз вовремя не отвели, ослепли; другие долго еще ходили словно безглазые. Вспыхнуло сияние, ярче тысячи солнц. И закрутилась над Мон-Ромейн огненная буря, а затер раздался гром, громче, чем сотня громов. После него же пришел чудовищный вихрь: вырывающий с корнем деревья, валящий древние буки и дубы. Вихрь сорвал крышу с базилики, выдул витражи, словно мыльные пузыри, повредил множество строений. А затем настала тьма, черная пыль заслонила солнце, и тут же после того начал падать смолистый дождь. Животные с ума сошли от ужаса, собаки охрипли, петухи словно на ночь петь начали; я же, выведя из конюшни своего коня и, хоть как-то успокоив его, поскакал в Тезе.

– Не слишком было это разумно, – буркнул я про себя.

– Знаю, маэстро, повсюду безумствовал пожар, посему, не отъехав и на милю, пришлось мне завернуть. Добрый день прошел, прежде чем дождь наконец-то погасил огонь.

– И что же вы там увидели?

– До самого места я не добрался, но встретил одного из своих мушкетеров, который первым в разведку отправился. Правда, поездка эта не пошла ему на здоровье. Находясь в полусознательном состоянии, сотрясаемый приступами блевоты, рассказывал он чудовищные вещи. На пять миль от лагеря лес был повален вихрем. На три – все пожрал огонь. Ну а посредине, там, где еще утром был холм и поселение, и фабрики, и гроты… ничего.

– Как это – ничего?

– Ни малейшего следа жизни, повсюду лишь корка грязи и гари. Не осталось хотя бы половины дома, машины или башни, так, несколько кусков расплавленного металла. Рауль вспомнил, пока сознание полностью не утратил, что не сохранились даже глубинные пещеры внутри холма; завалился нижний порт, высох и рукав Соны, сгорели суда, испарились пруды, исчезли все мельницы, запруды, а на реке появилось множество дохлой рыбы, плавающей вверх брюхом.

– И что ты сделал, капитан?

– Не желая тратить времени даром, оставив монахов, погруженных в слезах и печали, я тут же направился в Париж, объезжая громадную гарь. В Шайоне я встретился с посланцем Его Высокопреосвященства с запоздавшими предостережениями об эвакуации лагеря и ученых. От него же я узнал, что все вы поспешили в Нант.

Тут он замолчал. Амбруаз де Лис спрятал лицо в ладонях.

Идрис Мардину так стискивал кулаки, что у него побелели пальцы, Ансельмо плакал. И только на лицо падре Гомеса сошло какое-то странное спокойствие.

– Так должно было случиться, – сказал он.

– И что в данной ситуации ты хочешь предпринять? – обратился ко мне капитан Фруассарт.

Пытаясь собрать мысли, я поглядел на собственных сотрудников, ища совета у них.

– Возвращаемся! – предложил турок. – Пока мы живы, соберес новую компанию, а вы, мастер, нас поведете.

– Правильно, – поддержал его доктор де Лис. – Во второй раз эксперименты будет воспроизводить легче. А работать будем распыленно, по всей Европе.

– И я так думаю, путешествие в пасть дракона никакого смысла не имеет, – прибавил Лино. – Эти ебанутые применили малую направленную тактическую ядерную бомбу для разрушения подземных объектов, но вот показали ли они все, на что способны?

– Плыть к ним, это все равно, что бросаться с мотыгой на слона, – соглашался с остальными Ансельмо.

– Куда бы вы ни направлялись, я еду с вами, – заявил Фушерон. – Нет у меня уже дома.

Так все они говорили, как поднялся падре Педро, более спокойный, чем обычно.

– Нужно плыть, – акцентируя первое слов, заявил он. – Победу мы найдем лишь за океаном.

Опустилась тишина, словно мед густая, и все поглядели на меня. В течение пары десятков секунд в моем мозгу пролетело такое множество образов, мыслей, концепций, словно его рассек клинок шпаги месье да Баатца. На мгновение я еще раз увидел Мон-Ромейн, зеленый холм, пульсирующий работой будто гигантский муравейник, в памяти мелькнули лица близких людей, способных подтолкнуть знание на ускоренный путь, увидел я еще, словно в маленьком алембике, весь наш мир, евроазиатский мысок, его величие, малость и неповторимость. Покрасневшее в горячке тельце дофина, дрожащие от беспокойства губы Анны Австрийской, пронзительные глаза кардинала Ришелье и портрет эрцгерцогини…

– Подавайте сигнал экипажам, – обратился я к старому пирату. – Выходим в море!

11. Новый Свет

Не имеет понятия о плавании под парусами тот, кто не стоял на носу галеона семнадцатого века, кто не слышал неповторимого шума разрезаемых форштевнем вод, скрипа рей, гула натягиваемых канатов и трепетания наполняемых ветром парусов. Хотя в качестве Альдо Гурбиани в вершинной точке своей карьеры я был хозяином трех океанских яхт, даже для меня плавание на "Генриетте" представляло увлекательнейшее переживание. Но не сразу мне удалось всем этим наслаждаться, на первые дни болезненной тенью наложилось уничтожение Мон-Ромейн, столь же суровое в своем воздействии, как и морская болезнь в Бискайском заливе, кипящем штормами. Бледные, болящие, с вывернутыми наизнанку кишками, мы почти что не разговаривали друг с другом. Впрочем, а о чем мы должны были разговаривать? О том, что все мы – куча смертников, стремящихся к уничтожению? Если говорить обо мне, измученный рвотой, я утратил последнюю надежду на пробуждение из этого сна наяву. Зато я обрел уверенность, что останусь здесь до самой смерти. Причем, не столь уже и отдаленной.

Однако, на четвертый день шквал утих, выглянуло солнце, сделалось теплее и сразу же оптимистичней. Я выбрался из койки и вышел на палубу. Первым встреченным мне человеком была Лаура, чуть ьолее прозрачная, но как всегда красивая. Лаура расчесывала волосы. И я просто загорелся изнутри! Не глядя на то, что сделался бы объектом насмешек со стороны матросов (да и черт с ними!), я желал подбежать к ней и воскликнуть: "Я люблю тебя, иди ко мне, моя самая дорогая!". Но padre Гомес находился на посту и, увидав, как я крадусь к девушке, сладко бросил с высота мостика:

– Bueños Dias, señor il Cane.

Шли дни. Держась подальше от иберийского побережья, мы обошли едва видимый в тумане мыс Финистерре, а затем и Азоры, так как у нас не было потребности задерживаться там. Воды у нас имелось в достатке, в том числе овощей и сушеных фруктов, предотвращающих цингу и другие морские болезни. Время от времени мы разминались издалека с разными судами различных видов и флагов, но слишком друг к другу не приближались, так как мы не нуждались в компании.

Каждый день утром отец Педро проводил в средней части палубы святую мессу, в которой с охотой принимали участие даже пожилые пираты – что ни говори, но это было хоть каким-то отвлечением от морской рутины, с другой же стороны, помогало им преодолеть суеверный страх, который возбуждала перспектива лишиться сердца. Другое дело, что Идрис Мадрину славно потрудился над тем, чтобы у возможных противников дело это пошло не очень-то и легко.

Потом де Лис проводил среди экипажа курсу первой помощи; урок учил, как пользоваться чудесами современной техники, а Павоне знакомил всех с азбукой Морзе, утверждая, что никогда не узнать, когда такое умение может пригодиться. После обеда было свободное время.

Как-то раз меня разбудил возглас Анселмо: "Maestro, завтрак летит!". Это была его реакция при появлении летающих рыб. Некоторые из них упали на палубу, одну кок схватил прямо на сковороду, правда, на вкус чем-то особым они не отличались. В другой раз Лауру восхитили танцующие на волнах дельфины. Летающие тарелки не появились ни разу.

Чем ближе к Америке, тем чаще я задавал себе вопрос, а куда, собственно, мы плывем, и удастся ли нам обнаружить врага раньше, чем тот найдет нас? Из объединенных сведений, из индейских легенд и видений Гомеса следовало, что логово противника находилось где-то к северу от Рио-Гранде. То есть, это, в одинаковой степени, могла быть Аризона, Невада, Нью-Мексико. Мелочь, территория, больше, чем вместе взятые Германия и Франция.

Беседы с испанским священником давали много материала на тему размышлений, каим сложным существом способен быть пророк. С одной стороны, Педро был слабым, походящим на мешок с костями, интеллектуалом, деликатным, нервным, переполненным сомнениями. Контрастом всему этому была воистину совершенная набожность и железная воля, касающаяся его видений и нашей миссии. В этом плане никаких сомнений у него никогда не было.

Когда-то я считал, будто бы одержимые предводители и визионеры – это, попросту, люди с чрезмерным ego, обладающие даром сверхинтуиции. Наблюдение же за начинаниями Гомеса способствовало появлению другой гипотезы, которая доказывала, будто бы существует нечто такое, что уходит из-под контроля чувств, некая иная разновидность энергии, таинственный уровень надсознания, словом: иной мир, с которым мог контактировать padre, или же, именно эта сфера желала контактировать с ним.

Могло ли скрываться за всем этим некое мошенничество, задумывалась иногда частица давнего, циничного Гурбиани, еще оставшаяся во мне. Но все время я не чувствовал в этом человеке ничего искусственного, ноль игры, позы, притворства. Он говорил то, что считал нужным, что знал, что предчувствовал.

– А не видит ли отец в своих снах Бога? – спросил я у него как-то раз.

– Не предполагаю, чтобы я этого заслужил, – ответил тот, опустив голову.

– Тогда откуда уверенность, что отец является его орудием?

– Ничто не деется без причины, сын мой, если мне дано видеть больше, чем другим, в этом должен быть замысел Предвечного.

Или же сатаны, прибавил я про себя. Похоже, он узрел это злорадное замечание, поскольку, погрозив мне пальцем, удалился к себе в каюту.

* * *

О нашем путешествии можно было бы много чего рассказывать, приводить необычайные рассказы канонира Андре; описывать различные удивительные идеи турка (на это еще придет время!). Само только присутствие красивой девушки на корабле, наполненном ненасытными самцами, хватило бы на неплохой телевизионный сериал. Еще в первые недели, когда моряки еще были полны воспоминаний про бордели Нанта, все зацепки ограничивались чмоканиями или мелкими замечаниями. Только кровь ведь не водица, довольно скоро сочный обмен мнениями относительно прелестей синьориты Катони между младшим боцманом Лино Павоне закончился ссорой, ссора – стычкой, которую прекратил лишь свисток дудки Вайгеля. Лино, не понимая, почему все вокруг так резко успокоились, повернул голову в сторону немого из Бремена, а тот начал рисовать руками в воздухе формы синьориты Катони и, что самое паршивое, показывать "инструкцию по обслуживанию", что так разъярило бравого розеттинца, что он, схватив баклагу с вином, плеснул им прямо в лицо Хорста.

Про начало ссоры, закончившейся кулачным поединком, я знаю только лишь из рассказов свидетелей, поскольку сам сидел тогда в каюте, пытаясь нанести на карту нашу актуальную позицию, где-то юго-западу от Азорских островов. Когда я выбежал на палубу, поединок был уже в самом разгаре, на победителя было сделано немало закладов, причем, большинство моряков не давало ни малейшего шанса моему земляку из Розеттины. Павоне в хиляках не числился, однако, по сравнению с Вайгелем, громадным, словно северный тур (Ансельмо говорил мне, что еще совсем недавно таких чудищ можно было встретить в пущах Полонии и Литуании), он напоминал филигранную фигурку того типа, который любил ваять знаменитый Бенвенуто Челлини.

Вайгель был мастером в любой разновидности боя, исключая, разве что, словесных поединков, с языком он распрощался, когда его поймали в женском монастыре неподалеку от Булони, где он жестоко барахтался с сестренками, а епископский суд приговорил его к отсечению всех членов, с языка начиная. На языке, впрочем, все и закончилось, поскольку уроженец Бремена выломал решетки, стражников избил и отправился в море, где пристал к пиратам. Теперь же, готовясь к сражению, он весь намазался судовой смазкой и выглядел уже не как первобытный бык, но словно сам дьявол. Лино ничем подобным не занимался, разве что снял рубашку и обувь.

Какое-то время они кружили один вокруг другого. Наконец боцман атаковал. Атака длилась недолго, поднятая нога короля розеттинких подземелий попала в челюсть немцу. Великан, оглушенный, остановился. И как раз этим моментом воспользовался Павоне. Прекрасно нацеленный удар попал Хорсту снизу в подбородок. Под тяжестью упавшего тела палуба застонала. Среди болельщиков, а в особенности тех, кто поставил на немца деньги, раздался воплл разочарования, самые нервные начали выдирать свои выигрыши. Я же, ради формальности, стал считать: "Раз, два, три…", на "пять" Вайгель пошевелился, на "семь" уже стоял на коленях, а еще до того, как я произнес "девять", поднялся на ноги и помотал головой, словно пес, побывавший в воде.

Павоне не желал продолжать драку, но экипаж начал на него кричать, так что он направился в атаку. Боцман съежился, он стоял, закрывая руками лицо, колышась словно бык, ожидающий своей очереди на plaza del toros. Лино устроил показ своих боксерских умений, держа высоко защиту левой рукой, нанес серию ударов правой, которыз наклонившийся бременец даже не пытался парировать. Но эта серия не свалила его с ног. Напрасно Лино поправлял слева. Вайгель выдержал лавину ударов, собираясь в себе. Могло показаться, что чем больше принимал он ударом, тем больше силы он в себе накапливает. И наконец сделалось очевидным, что удары противника не производят на него особого впечатления. Тем временем Лино, который, по его же словам, добрые лет десять не выступал на ринге, устал. И вот тогда-то немец опять атаковал. Понятно, что Павоне пытался удержать его на расстоянии: он бил, отпрыгивал, снова наносил удары. И, наконец, дал загнать себя в угол уть ниже надстройки. Там Вайгель достал его и схватил в поясе так, что затрещали кости.

– Отпусти! – резко прозвучал голос капитана. – Хватит!

Я был уверен, что немец в ярости проигнорирует приказ. Но нет, будто хорошо дрессированная овчарка, он отпустил свою жертву. Лино, без чувств, свалился на палубу.

– Чтобы это было в последний раз, – сказал Каспар. – Избыток силы сохраняйте для врага. И предупреждаю, если кто еще раз зацепит мадемуазель Катони, ответит за это своей жизнью! – После этого указания он позвал меня к себе в каюту, где уже сидел padre Педро, где прибавил:

– А вы, маэстро, повлияйте на девку, чтобы одевалась скромнее, не шаталась без необходимости по палубе, и чтобы спрятала волосы или вообще их срезала.

– Я мог бы лучше проследить за ней, если бы она перебралась в мою каюту… – начал было я, только неумолимый взгляд отца Гомеса говорил без слов: "И никаких мечтаний!".

Несмотря на то, что, в соответствии с приказом капитана, Лаура стала ходить словно монашка (это заставляло ее страдать, а весте с ней страдал и я), через три дня случился новый инцидент. В экипаже имелся парусный мастер Жан, по причине чуть ли не девичьей красоты прозванный Жанеткой, о котором поговаривали, что половина экипажа с охотой была бы рада дорваться до его узенькой попочки, но мало кто пытался, поскольку парень, вроде бы как, был чемпионом в пользовании стилетом и был способен укусить не хуже кобры. Жанетка, отличаясь от остальной грубой черни, казалось, имел больше ласки у синьориты Катони. Он развлекал ее, завязывая различные узлы, учил метать нож. И вот однажды, расхрабрившись проявляемой ею приязнью, как-то вечером проскользнул в ее каюту, содрал с нее платье… Стены в пристройке, к счастью, были тонкими. Услышав сдавленный крик Лауры, я выскочил в коридор, устраивая много шума. Вайгель первым очутился возле меня, выбил дверь и выволок на палубу неудачливого любовничка, уже, кстати, голого.

– На рею его! – принял решение Гаспар Фруассарт.

– Не слишком ли большое наказание? – спросил я. – Это ему молодость в голову ударила…

– Имеются принципы для всей нашей братии. Непослушание означает смерть!

Мгновенно свернули петлю и опустили ее с реи. Никто из моряков не оспаривал капитанского приговора. Жан, казалось, и сам согласился с ним. Одна только Лаура начала плакать и просить, утверждая, что, возможно, именно она, частично, виновата в случившемся, поскольку и предположить не могла, что одними лишь разговорами сможет вызвать в парне столь сильное чувство. Капитан оставался несокрушимым. Девушка, рыдая, спрятала лицо на моей груди. Петлю уже накинули на шею осужденного, и уже собирались его подвесить, как из каюты вышел отец Гомес с распятием в руке. Палачи приостановились, считая, что капитан разрешит отпустить грехи несчастному, но padre смело обратился к Фруассарту:

– Дай команду освободить его!

– Это как? – удивился старый пират.

– Отпустите его, – повторил испанец. – Надвигается шторм, а за ним тяжкие испытания, так что парусный мастер будет нам необходим.

Слова священника прозвучали с удивительной силой, и, к моему изумлению, что-то затронули в душе капитана. По его приказу петлю с шеи Жанетки сняли, повешение заменили на пятьдесят ударов плетью, которые тут же и выписали.

Жан был жестоко иссечен, но доктор де Лис, который занялся ним, заявил, что ничего страшного не произойдет, если не считать шрамов, уродующих некогда привлекательную задницу.

Тем временем, следующие два дня стояла чрезвычайно замечательная погода. Я уже начал подозревать, что Педро шторм просто придумал, желая спасти парня. Но на третий день небо потемнело, и с севера на нас навалился ураган. Добрую неделю нас со страшной скоростью несло к югу. Когда, наконец, шторм прекратился, оказалось, что мы потеряли половину такелажа и трех моряков, которых смыло за борт; переломанных и вывихнутых рук я уже и не сосчитаю. Каким-то чудом мы не потеряли "Наутилуса", который заранее удалось вытащить на палубу, накрыть брезентом и хорошенько закрепить.

Наиболее болезненной потерей было исчезновение брига "Святая Лючия". Во время шторма лайба либо затонула, ибо удалилась настолько далеко, что наш беспроводной телеграф не мог принять ее сигналов.

И что тут было делать? Тогда мы сами взяли курс на запад и, идя путем Колумба, добрались до Багамских островов. Не задерживаясь ни на одном из них, мы пересекли архипелаг, направляясь в широкие ворота Флоридского пролива. По словам прекрасно знающего эти воды Фруассарта, слева мы имели испанскую Изабеллу, которую в последнее время все чаще называли Кубой, а справа – цепочку флоридских кос, где было полно предательских рифов. Но, обойдя, не швартуясь, будущий Ки Вест, мы выплыли на воды Мексиканского Залива. Дни все так же были по-зимнему короткими, но всех нас окутала жара – даже ночи были такими душными и липкими, что весь экипаж (за исключением священника и Лауры) спал на палубе.

Несмотря на пропажу брига, выглядело, что судьба продолжала нам способствовать. Мы взяли курс прямо посреди залива на устье Рио-Гранде. Там, спрятав галеон среди безлюдных лагун, Фруассарт собирался подойти на нашей подводной лодке поближе к берегу и высадить людей, чтобы те поискали в испанских колониях, вынюхивая сплетни относительно странных явлений и воздушных моряков. За пару дней, с божьей помощью, нам удалось преодолеть четыре пятых расстояния, и никто нас не беспокоил, как с поста радиотелеграфиста ко мне прибежал Ансельмо с возгласом:

– Отозвались!

– Серебристые?

– Какие там еще Серебристые, "Святая Лючия"! Они всего лишь в тридцати милях за нами.

Радость на палубе воцарилась столь огромная, словно в семье в день возвращения блудного сына, и продолжалась она часа два. Фруассарт приказал взять на рифы большую часть парусов, чтобы нашим товарищам легче было нас догнать. Довольно быстро "Святая Лючия" поравнялась с нами. Небольшой бриг с честью вынес испытание штормом. Капитан Гренель даже хотел подняться на нашу палубу и отпраздновать встречу, но Гаспар, подгоняемый вновь сделавшимся очень даже беспокойным Гомесом, приказал ему только лишь выдвинуться вперед и, как и раньше, вести разведку. И он поступил весьма верно; прошло всего лишь два часа, когда телеграф снова отозвался:

Подлетают с северо-запада, – гласило сообщение. – Да хранит Господь всех нас!

Сообщение вовсе не вызвало паники среди экипажа. Всю дорогу мы готовились к подобной ситуации. Поэтому каждый взялся за реализацию поверенных ему заданий. По счастью, сразу же после шторма мы опустили "Наутилус" на воду, так что теперь спуск в кабину и герметизация люка заняли у нас пару минут. Нас охватил мрак, но не полный, остались гореть небольшие лампочки, питаемые от батареи.

– Погружаемся! – скомандовал турок, открывая гидравлические затворы балластных резервуаров "Наутилуса". Сидящая рядом со гной Лаура обняла меня рукой, и мы вместе нажали на едали. На было девять, хотя данный состав отличался от определенного Гомесом. Идрис Мардину заменил капитана Фруассарта, который перед лицом решающего сражения отказался покинуть свой экипаж. Лино тоже решил остаться на палубе, делегировав вместо себя не очень-то пригодного в бою кока. Я и сам хотел идти вместе с Павоне, но на это не согласился отец Гомес. Третье изменение касалось негра Эбена, который, естественно, ни за что не покинул бы своего капитана. Вместо него вместе с нами должен был работать педалями Жорж Мижон, счетовод. По его собственному мнению, от него в бою было мало толку, поскольку зрение у него было слабым, а шум действовал на нервы.

Мы опустились на глубину всего двадцать локтей и там зависли, тщательно сбалансированные, точно под килем "Генриетты", заботясь о том, чтобы ее корпус заслонял нас от воздушного врага. Сердца наши сильно бились, казалось, что в любой момент закончится воздух; но мы ожидали результата неравной стычки.

Весь ход событий на "Генриетте" известен мне из последующих сообщений. Анализируя методы действий Серебристых, мы уже предварительно пришли к выводу, что в начальной азе атаки они применяют усыпляющий газ, а в рукопашном бою применяют парализаторы. Идрис пытался найти противоядие для этих двух проблем. По образку прототипа Палестрини нам удалось изготовить около четырех десятков примитивных масок с поглотителем из древесного угля, еще мы приготовили доспехов из плиток закаленного стекла, которые практически не проводили электричество. Часть экипажа вдобавок получила обувь с изолирующими подошвами. Но вот насколько все это могло нас защитить, мы понятия не имели.

Небесная тарелка, проигнорировав маленькую бригантину, сделала круг над нашим галеоном. Оставленные дежурные моряки, выполняя мои инструкции, изображали, скорее, любопытство, чем страх, махая руками подлетавшим; остальная часть экипажа ожидала в укрытии с масками на лицах. Закончив краткий осмотр объекта, воздушная машина зависла на высоте около сотни локтей над средней частью палубы, тут же из нее выпали небольшие заряды, взорвавшиеся при столкновении с досками.

– Газ, газ! – крикнули дежурные, падая на палубу. Агрессоры подождали минут пять, и, не видя какого-либо шевеления на нашем судне, перешли к следующей фазе. Их транспортное средство опустилось так значительно, что чуть не столкнулся с топом грот-мачты; отскочили какие-то заслонки и сверху спустилась веревочная лестница; еще мгновение, и по ней начали с обезьяньей ловкостью спускаться Чужие, в блестящих скафандрах, с лицами, спрятанными за полупрозрачными шлемами, похожими на те, что сейчас носят мотоциклисты или полицейские из штурмовых отрядов. Спускавшиеся на палубу (их было, возможно, с десяток, ergo, судя по размерам летающей тарелки, это была большая часть экипажа), у большинства из них имелись искривленные ножи из обсидиана, явно предназначенные для того, чтобы вырезать сердца. Всего лишь пара был вооружена палками и излучателями, большую часть своего оснащения они явно оставили на тарелке. Явно, то была не первая их экспедиция, поэтому, в соответствии с предыдущим опытом, они не ожидали встретить какое-либо сопротивление.

Притаившийся среди связок канатов и тряпья Лино, находящийся в сознании, благодаря надетому "противогазу", почувствовал толчок в бок притаившегося рядом Фруассарта: "Пошел!".

Павоне нажал на спусковой крючок пулемета, целясь в троицу приближавшихся Серебристых. Двоих он разрезал огнем чуть ли не пополам, третьему отстрелил руку. Раненный прыгнул к двери надстройки, но там его ожидал не знающий жалости Эбен. Второй "идрис", обслуживаемый Фушероном, разлаялся на носу, валя на палубу очередных любителей чужой "требухи".

В то же самое время, спрятавшийся в "вороньем гнезде" Жан закинул гранату с газом нашего производства прямо в открытый люк висящей "тарелки". Не промахнулся.

На палубе завязался неравный бой. Противника мы полностью застали врасплох. Агрессоры умирали, разрываемые автоматическим оружием, добиваемые ножами, мачете, бердышами. Похоже, они толком и не понимали, что творится. Шлемы заполнялись фонтанирующей кровью. Электрические палки в столкновении со стеклянными доспехами пиратов оказывались непригодными. Комбинезоны, рассчитанные на защиту от индейских стрел или пулями из мушкетов, не давали никакой защиты от наших совершенствованных боеприпасов.

В еще большей степени взрыв гранаты внутри "тарелки" должен был застать врасплох оставшихся внутри командиров серебристых агрессоров; Лино увидел, как кутающийся в пла из птичьих перьев ацтек-космит пытается выбраться из аппарата. Свистнул нож парусного мастера Жана и, словно птица кетцаль, которой стрела попала в грудь, вождь рухнул на палубу, а плащ накрыл его, словно смертный саван.

И бой завершился.

Сумасшедший энтузиазм охватил весь экипаж. Моряки начали срывать с трупов серебристые скафандры и шлемы, из-под которых появились, вместо ожидаемых паучьих, собачьих или змеиных голов, мертвые лица индейцев. Лино дернул сигнальный конец. До нас дошло четкое послание: "Можете выныривать!".

Мы выплыли на поверхность, не веря собственным глазам. Первое столкновение было выиграно. Надев маску противогаза, мы с турком Мардину схватили сброшенный нам канат и поднялись на палубу. Остальные пассажиры пока что должны были остаться на "Наутилусе". Впрочем, маски оказались излишними. Ветер уже выдул газ. Некоторые пораженные им моряки, спрятавшиеся в трюмах, куда попало мало снотворного средства, начали подавать признаки жизни. Я ходил среди поверженных врагов, проклиная свирепость пиратов, которые не оставили ни одного живого неприятеля, чтобы я мог его допросить. Тем временем, Ансельмо телеграфировал на "Святую Лючию" сообщение о победе.

Я осматривал трупы, пытался обследовать вещество, из которого были изготовлены скафандры. Рецептура пластмассы, по-видимому, была превосходной, но вот пошив был исключительно паршивым, словно бы изготовление космической униформы поручили детворе из начальной школы на уроках ручного труда. А кроме того, от "рыцарей космоса" воняло так, словно бы последний раз они мылись во время пребывания в Магеллановом Облаке.

Мертвая и глухая "тарелка" все время висела над "Генриеттой".

Ко мне подошел Павоне.

– Заглянем туда, шеф? – предложил он, указывая на висящую веревочную лестницу.

* * *

Я видел много кинофильмов на космическую тему, так что был готов к различным особенностям, но увиденное внутри диска удивило меня гораздо сильнее, чем "Чужой". Попытайтесь представить размещенную внутри корпуса гоночного "порше" кабину проржавевшей русской "победы". Устройство, которое когда-то было продумано даже с изыском, носило следы сотен переделок, из контрольных экранов работал только один, по всей дине склеенный какой-то мазью; двигатели, правда, работали, все время удерживая машину в постоянном положении, но ежеминутно автоматически покашливали. Из двух орудий одно, похоже, давно уже было сломано. Не горела половина контрольных лампочек, судя по покрывавшей их пыли, никто их не менял; радиостанция молчала. Оглушенный пилот в потертом индейском домотканом пончо, висел в кресле с поломанной спинкой. Перед ним я заметил карту, на которую были нанесены позиции наших двух судов. Одна была семичасовой давности, когда "Святая Лючия" отозвалась в первый раз, затем очередные – через каждый час. Выходит, пришельцы, пускай и небрежные грязнули, должны были располагать вполне исправным пеленгационным оборудованием. Рядом с парой действующих устройств, назначение которых с первого раза было сложно угадать, я заметил десяток логовищ, венком окружающих кабину управления, а мои ноздри зарегистрировали плотную вонь кактусового пульке, соединенную со смрадом мочи и фекалий из переливающейся параши. Про шастающих повсюду насекомых не будем и говорить. Неужто это означало, что мы встретились какой-то невероятной цивилизацией грязных нерях?

В кабину заглянул Вайгель. Я указал ему на лежащего без сознания пилота.

– Забирай его вниз и позови к нам турка. Может он и докумекает, как все это действует? Тогда мы могли бы нанести визит в их центр раньше, чем они ожидают.

Тем временем Лино присел возле какого-то шкафчика откуда вытащил целую охапку покрытых жиром бумаг.

– У этих уродов имеются испанские карты. Причем, всего мира!

Что касается меня, то я сконцентрировался на устройствах управления, разыскивая источник энергии и навигационную аппаратуру. В какой-то момент я обратил внимание на ящичек под стеной; в его маленьком окошечке в одинаковом темпе перескакивали пурпурные символы – возможно, то были их цифры?

В то же самое время все работающие контрольные лампочки начали зажигаться и гаснуть в ускоряющемся темпе. Я отметил, что устройство никак не было соединено с пультом управления и удивительным образом напоминало мне…

– Ходу! – заорал я всем нашим. – Это, явно, какое-то устройство самоуничтожения.

Повторять было не нужно. Лино схватил охапку карт и прыжком направился к входу. Вайгель со своим живым грузом уже спустился вниз, а Идрис поднимался к нам и находился на средине лестницы.

– Беги! – крикнул я турку и всем остальным, которые задрали головы. – Все в укрытие. Сейчас эта штука взорвется!

Словно бы в знак подтверждения моих слов, изнутри тарелки раздался пронзительный сигнал; не колеблясь более, я спрыгнул с лестницы в сторону, Лино за мной. Мы на местр разминулись с релингом, удачно падая с подветренной стороны "Генриетты". Но еще до того, как долететь до воды, я услышал над собой чудовищный взрыв. Инстинктивно, я нырнул, как можно глубже, направляясь в сторону нашей подводной лодки, колышущейся на волне неподалеку от галеона.

Тарелка тем временем взорвалась. В течение какого-то момента она была похожа на олимпийский огонь в Сиднее, но через мгновение горящая машина грохнула на "Генриетту". Рухнули мачты, корпус пробил палубу, достав до трюма. А там горящие обломки попали на бочонки с порохом. Мощный разрыв расколол судно пополам. На мгновение корма встала дыбом, но потом погрузилась в море образуя чудовищный водоворот. Еще какое-то время вокруг нас валились сверху обломки летающей тарелки и нашего корабля. Какой-то обломок раскаленного металла рассек мне бровь… Отовсюду были слышны крики раненых и тонущих. Оставшиеся в сознании пытались спасти тех, кто все еще был под действием снотворного газа. Чаще всего – безрезультатно. Доктор де Лис стоял на носу "Наутилуса", махая мне, чтобы я побыстрее очутился на подводной лодке. Вопросом короткого времени было появление акул. Но если бы все пережившие крушение галеона последовали моему примеру, "Наутилус" такой перегрузки не выдержал бы…

По счастью, на горизонте появились белые паруса "Святой Лючии", спешащей на спасение немногочисленным оставшимся в живых морякам с "Генриетты".

12. Последний берег

Результат нашей стычки, несмотря на кажущийся успех, оказался трагичным. Из всего экипажа "Генриетты спаслось всего двадцать семь моряков и пассажиров – погибли храбрец Жан, суеверный канонир Андре и рулевой Арман – молодой, постоянно кипящий радостью жизни. Боцман Вайгель, хотя и раненный в ногу, остался в живых и не выпустил из рук бессознательного пилота Серебристых. Спасся, благодаря своему невероятному счастью, и Фруассарт, которого из самого центра огненной бури вытащил верный Эбен. Наибольшей потерей для экспедиции, вне всякого сомнения, была утрата Идриса Мардину. Изобретатель принадлежал к исключительной категории незаменимых людей. Пропали практически все оснащение и оборудование. На "Святой Лючии" остался один пулемет и немного взрывчатки. Помимо того, сохранились семь противогазов, два стеклянных доспеха, несколько бандолетов, автоматы, размокшие карты, которые Лино забрал из тарелки; две подзорные трубы, какие-то лекарства… Но, что граничило с чудом, в живых осталась вся девятка, которая, по мнению Гомеса, должна была сыграть решающую роль во всей экспедиции.

Опасаясь последующих атак, капитан Гренель как можно быстрее направился к берегу. Большинство из нас подозревало, что днем наверняка появятся вражеские разведчики, изумленные и разъяренные по причине утраты тарелки. На палубе брига было запрещено разжигать какие-либо огни, так что мы плыли в тишине, погруженные в бархатной темноте. Стоящий на носу аравак Мигель заявлял, что чувствует близость берега.

Наш пленник – индейский пилот летающей тарелки – быстро пришел в себя, но на все задаваемые нами вопросы только издевательски скалил зубы. С тяжелым сердцем, под согласным напором всех товарищей, я согласился на то, чтобы подвергнуть его пыткам. Безрезультатно! Ни вырывание ногтей, ни раздавливание яиц, которое провел Ансельмо, который явно имел склонность к профессии живодера, не произвели на индейце особого впечатления. Он не отвечал на вопросы, которые задавали ему по-испански или на различных индейских диалектах, известных Мигелю. Пленник даже не дал познать по себе, что знает nahuatl, родной язык ацтеков, которым, понятное дело в довольно ограниченном объеме, владел отец Гомес. В конце концов, когда мы, устав, прекратили расспросы, а padre из чувства жалости дал пленнику воды, пилот сам заговорил по-испански:

– Вы все и так не доживете до завтрашнего заката солнца!

Тут он рассмеялся, скрежетнул зубами, сглотнул слюну. И тут же странные конвульсии потрясли им, под конец он выгнулся, пару раз еще дернулся и скончался.

– Похоже, у него во рту был спрятан какой-то яд, – заметил вызванный слишком поздно Амбруаз де Лис.

– Если он его имел, то почему не проглотил его сразу же, щадя нам усилий, а ему – страданий? – спросил я.

– Вы, иль Кане, не знаете местных индейцев, – заметил отец Педро. – Наверняка ему хотелось показать нам, что он презирает всяческие страдания и причиняемую ему боль.

Но последние слова пилота привели к тому, что я решил не ожидать, а как можно скорее пересесть на "Наутилус", подплыть на нем к берегу и там укрыть наш маленький экспедиционный корпус. Если бы в течение ближайших суток никакого нападения не было бы предпринято, мы продолжили бы поход до самого устья Рио-Гранде по морю; в противном случае, нам оставалось бы гораздо более сложное тайное перемещение по суше. Благодаря захваченным картам, среди которых, к изумлению Фруассарта, очутилась сделанная от руки копия Атласа Джоао Тейшеры, содержащая массу сведений, предназначенных исключительно для монархов, для просты же моряков недоступных; мы, более-менее, знали, где искать командный центр врага – все авиамаршруты, вычерченные на одной из сохранившихся карт, сходились в дикой и пустынной возвышенности к западу от Колорадо.

* * *

Только начало светать, когда, плывя на "Святой Лючии", мы очутились на расстоянии броска копьем от мангровых зарослей, где море переходит в сушу. Нигде не было видно следов людских обиталищ, никаких костров, ни малейшей струйки дыма. Ночные птицы лениво насыщались, не обращая на нас никакого внимания. Мигель, облизывая собственный палец, который он то и дело погружал за борт, почувствовал устье реки на вкус. Туда мы решили войти на нашей подводной лодке. Оставив бриг в узком проливе между рифами, мы проплыли на "Наутилусе" на другой берег этого лимана, углубляясь в речные тоннели, тянущиеся посреди запутанных мангровых зарослей. Мы решили остановиться на день в подобном убежище. Конечно, можно было удалиться еще больше от берега, но нам не хотелось терять визуального контакта с судном. Тем более, когда постановили, что по причинам безопасности решили решительно прекратить какую-либо телеграфную связь. В соответствии с видениями падре Гомеса, в "Наутилусе" очутился экипаж из девяти человек: Лаура, капитан Фруассарт, доктор Амбруаз де Лис, Лино Павоне, Ансельмо, Эбен, аравак Мигель, священник и я. Туда мы перенесли немного оружия, одежды, деньги и карты.

Правда, капитан Гренель считал, что страх перед нападением Серебристых с нашей стороны совершенно преувеличен, но на всякий случай согласился спустить на воду шлюпки и эвакуационные плоты, чтобы, в случае чего, "Святую Лючию" можно было бы быстро покинуть.

Направляясь к берегу, "Наутилус" опустился на глубину в десять футов. Вода здесь была мутная, так что вовнутрь сквозь окошки из толстого стекла попадало очень мало света. По вполне очевидным причинам я выключил и внутреннее освещение, так что если бы в зарослях таились какие-то спрятанные наблюдатели, никто из них не сориентировался бы, в каком направлении мы идем. Оплывая корни мангровых деревьев, осматривая снизу многочисленных в этой округе кайманов, так мы проплыли в глубину суши около четверти мили. Здесь мы выкачали из балластных цистерн большую часть воды, так что рубка "Наутилуса" поднялась на поверхность. Обложенная ветками и грязью она могла походить на тушу каймана. Дополнительно, от возможных воздушных наблюдателей нас отделял густой балдахин из веток, так что я, без колебаний, открыл люк, и тут же болотные запахи проникли вовнутрь.

Пробуждался день – бодро отзывались птицы, но, если не считать их, болота оставались спокойными и безлюдными. Животные вели себя так свободно, словно бы не имели неприятных контактов с людьми: то мимо нас мелькнула ядовитая водная змея, то на нос нашей лодки влезла любопытная ондатра. Благодаря подзорной трубе, мы могли наблюдать за стоящим на якоре в проливе между двумя островками бриг, настолько слившийся с растениями, что мы его едва видели.

Шло время. В кабине подводной лодки было тесно, так что мы охотно менялись на наблюдательном посту; по счастью, вездесущая сырость, тень и ветерок с моря как-то смягчали полуденный жар. Впрочем, вместе с уходящим временем, все больше пассажиров решалось выйти наверх, так что через пару часов в "Наутилусе" остались только священник и Ансельмо, который рядом с испанским padre чувствовал себя безопаснее всего.

Пришел час дня, потом и два. Над побережьем царил ничем не нарушаемый покой. Даже у меня первоначальное напряжение сменилось сонной ленью.

– Говорю вам, не прилетят они, – утешал всех Ансельмо, выставив из люка свою круглую голову. – Они же даже не знают, кто сбил это летучее чудище. Впрочем, если они хотят нас искать, им нужно осмотреть тысячи квадратных миль.

– Если они зарегистрировали вспышку электрического света в Мон-Ромейн, в отдаленной Европе, то, думаете, они прошляпили бы фейерверк на собственном заднем дворе?

– Скажите-ка, лучше, маэстро, что станем делать, если они не появятся до ночи? – спросил Фруассарт.

– Под прикрытием темноты вновь проплывем немного на запад, а днем спрячемся.

Только надежды, что нам дадут покой, оказались напрасными. Где-то за час до захода солнца мы услышали тихий, а затем с каждой минутой становящийся громче, рокот. На сей раз прибыл летающий аппарат, не похожий на нам уже известные, более всего он походил на гидроплан.

– Погружаемся! – прошипел Ансельмо, и все мои путники, один за другим, стали исчезать внутри "Наутилуса".

– Давайте чуточку обождем, поглядим… – успокаивал их я.

Гидроплан медленно летел вдоль линии побережья, довольно низко. Нас искали, шельмы. Выявить местоположение "Святой Лючии" не заняло у них много времени. И тыт мы сразу же убедились в то, что летающий аппарат не прибыл сюда с целью установления контактов между цивилизациями. Первая отстреленная торпеда прошла мимо корпуса брига на пару дюймов. В ответ Фушерон открыл огонь. Машина Чужих свечой выстрелила в небо, какое-то время могло даже казаться, что они улетают. Но нет. Гидроплан сделал круг и, пикируя, выстрелил очередную торпеду. На сей раз оказавшуюся точной. Бриг тут же окутался языками пламени. Замолк трудолюбивый "идрис". Я увидел людей, скачущих в воду, пытающихся уплыть на шлюпках. Я сообщал обо всем увиденном Лино, который повторял все собравшимся в лодке.

– Черт подери! – кипел Фруассарт. – Мы обязаны им помочь.

– Единственное, что мы можем сделать, это пережить налет, – ответил я ему.

Моряки на веслах, пытаясь избежать смерти, спешили, одна из шлюпок опасно завернула в сторону суши. В нашу сторону! Что это было: глупость или паника?

С ужасом размышлял я над тем, что сделают наши враги: начнут ли они стрелять в спасавшихся или же вылавливать их, чтобы совершить над ними чудовищный ритуал? Тем временем квази-гидроплан развернулся еще раз и, летя над самой поверхностью воды, открыл люк сзади, из которого начали выскакивать Серебристые на аппаратах, несколько напоминающих современные водные скутеры. С ревом моторов они помчались к шлюпкам и начали поражать гребцов из короткоствольного оружия, которое выстреливало, как я узнал впоследствии, небольшие стрелки с ядовитым алкалоидом, вызывающим мгновенную потерю сознания. С каждым мгновением они все больше приближались к прячущим нас зеленым зарослям.

– Погружаемся! – принял я решение и захлопнул люк.

Мы открыли отверстия балластных резервуаров. Через мгновение мутная вода закрыла иллюминаторы. Мы спустились на глубину в пять метров, настолько хватало наших вентиляионных трубок. Там мы собирались ожидать конца воинской операции.

Сердце разрывалось во мне при мысли о судьбах наших товарищей, только наша миссия была важнее. Хотя – а как могла она закончиться? Громадная диспропорция в силах, а отступление вообще отрезано…

Время шло, под водой делалось темнее, в том числе и по причине наступающей ночи, но, благодаря стетоскопу, приложенному к иллюминатору, я слышал кое-какие наружные отзвуки: случайные выстрелы, все более близящийся рев водных скутеров, чуть ли не прямо над нами. В конце концов, когда нас охватила полная темнота, я заметил неподалеку вспышки электрического света.

– Нас могут искать, – буркнул вполголоса Лино. – Не знаю, насколько хорошие у них прожекторы, но я советовал бы опуститься ниже.

Мы открыли клапаны до конца. "Наутилус" тут же стал опускаться. Возможно, быстрее, чем следовало. Лаура издала перепуганный крик. Я считал, что мы опустимся, самое большее, на тридцать футов. Но устье реки оказалось гораздо более глубоким. Стрелка примитивного манометра перескочила уже вторую атмосферу, указывая на то, что мы уже ниже тридцати пяти футов и погружаемся все ниже. 38, 39, 41, 44… Стало слышно опасное потрескивание древесины, из которой была изготовлена лодка. Вообще-то Мардину утверждал, что конструкция выдержит две с половиной атмосферы, но вот что могло случиться при большем давлении?… На глубине в сорок пять футов мы наконец-то ударились в дно. И, похоже, с большой скоростью.

– Возблагодарим Господа, – прервал тишину Гомес.

Лино был более конкретен.

– И насколько долго хватит нам воздуха, маэстро? – спросил он.

– Думаю, где-то на час, – ответил на это я.

Только душно начало становиться уже после истечении половины этого времени. Ну а еще через четверть часа большинство пассажиров решительно потребовало поднять лодку, по крайней мере, до такого уровня, на котором станет возможной вентиляция. Я уступил, тем более, что больше никаких световых вспышек никто из нас не наблюдал. Мы переключили передачу и дружно нажали на педали. Так вращали их добрую минуту. Лодка даже и не пошевельнулась, не отреагировали и манометры.

– Что происходит? – спросил доктор де Лис.

– Опасаюсь, – ответил я, стараясь сдержать дрожь голоса, – что наши насосы слишком слабы, чтобы выдавить воду из резервуаров.

– Ну все, мы погибли, – заскулил Ансельмо. – Радуйся, Мария, благодати полная…

– Минуточку, – перебил я его. – Идрис Мардину предусматривал подобную ситуацию. У нас еще имеется так называемый первичный балласт, продолговатые стеклянные болванки, прикрепленные ко дну. Достаточно их освободить, и лодка сама станет подниматься. Так, нужно только найти освобождающий механизм…

Через какое-то время я нащупал рычаг, снял его с предохранителя, пошевелил вверх и вниз. Никакого эффекта. Я попробовал еще раз. Ничего…

– Может, мне будет удобнее, – предложил падре.

Единственным результатом всех его усилий был сломанный рычаг, оставшийся у испанца в руке. Тем временем, духота сделалась еще невыносимее.

В течение последующих трех минут никто не произнес ни слова. А что, собственно, было говорить? Некоторые последовали примеру Ансельмо, который бормотал под нос молитву за ожидающих смерти. Один только отец Гомес, казалось, спал, а может – ждал чуда.

И тут меня осенило.

– Лино, а ты помнишь, что говорил Идрис про эвакуационную камеру?

– Ну да, – оживился Павоне. – Он утверждал, что если бы нам пришлось застрять на небольшой глубине, нужно пройти в камеру на корме, герметизировать ее относительно оставшейся части лодки, потом открыть запасной люк и попытаться выплыть на поверхность. Только ведь мы на глубине в пятнадцать мет… То есть, сорока пяти футов. Но я попытаюсь. – На четвереньках он стал продвигаться к корме. – Быть может, если мы выплывем наружу, удастся отделить чертов балласт, и лодка выплывет сама.

– Я иду с тобой, – спонтанно решил я. – Для остальных останется больше воздуха.

Я предпочел не спрашивать у отца Гомеса про наши шансы.

Камера на корме имела габариты вертикально стоящего гроба на двоих. Мы тщательно задраили за собой переборку, молясь о том, чтобы затекающая вода не разорвала корпуса нашего почтенного "Наутилуса".

– Как долго ты можешь выдержать без дыхания? – спросил Павоне.

– Когда я тренировался в бассейне, мне удавалось просидеть под водой до трех минут.

– Выдержи полторы и помни, набери во рту побольше слюны. Внимание – открываю.

Вода молниеносно проникала вовнутрь. Вот она уже достала до груди, а через секунду – и до рта. Я сделал глубокий вдох. Лино повернул рычаг, весь остаток воздуха вышел. Одновременно страшная боль пронзила барабанные перепонки. Силой воли я попытался преодолеть боль. Я сглотнул слюну, пошевелил челюстью. Боль сделалась легче, но я почувствовал, что теряю сознание. Тем временем Лино навалился на крышку люка. К счастью, после выравнивания давлений она открылась.

Лино первым преодолел лаз, затем схватил меня за плечо и потащил наверх. Да, у меня не было ласт, но накопленный в легких воздух действовал, словно рыбий плавательный пузырь. Я сучил ногами, словно сумасшедший, уверенный, что через мгновение задохнусь, а время, казалось, стояло на месте. Наконец я услышал плеск. И вдохнул тот божественный, первый глоток свежего воздуха, пахнущего болотами, растениями, жизнью… Лино вынырнул рядом со мной.

Значит, мы выплыли! Вокруг нас уже успело сделаться совсем темно; нас окружала, как это бывает в тропиках, смолистая ночь, с тоненьким серпиком месяца, просвечивающим между листвы. Я вскарабкался на какой-то свалившийся древесный ствол. Из носа и рта текла горячая кровь. Окружающий воздух был таким же липким и душным. Голова кружилась, словно я только что выпил двести грамм коньяка одним махом. Очень осторожно я осмотрелся вокруг – никаких огней, никакого шума. Похоже, что враги, посчитав, что никто не спасся, улетели или же притаились, ожидая, когда мы покажемся.

– Я пошел за остальными! – сказал Лино; он разделся догола, взял в зубы нож, юа шее повесил фонарь и снова нырнул. Мне еще удалось заметить, что фонарь он позволил зажечь только на глубине в пару метров.

Постепенно я приходил в себя один посреди болота. Вокруг хохотали лягушки, иногда вскрикивала какая-то ночная птица. Вдруг я увидел в воде какой-то продолговатый силуэт. Кайман? Я съежился на своем древесном столе, ожидая нападения; но когда течение реки подтянуло этот плавучий объект ближе, по штанам и поясу я узнал капитана Гренеля, разутого, без парика и камзола. Вокруг разносился тошнотворный запах крови. Я перевернул труп навзничь. Ну конечно же – ему тоже вырвали сердце…

Выплыл Лино – он жадно хватал воздух.

– Идет, но как-то трудно, – сопел он. – Повсюду ил, заплыть под ложку трудно, потому что она лежит на самом дне.

И снова нырнул. На сей раз его не было минуты три. Обеспокоенный не на шутку, я уже хотел прыгать и искать парня под водой, что без фонаря было довольно-таки глупой идеей, как вдруг увидал выплывающего Лино, а из-под воды начало доноситься бульканье выкачиваемой воды. "Наутилус" оторвался от дна.

* * *

Скажу откровенно: я боялся радоваться. Да, мы выжили, а враги улетели. Но почему бы им не нужно было вернуться? Мне не очень хотелось в это верить. Но пока что "Наутилус" и наша девятка десперадос вышли из неприятностей без особого ущерба, а неутомимый Лино нырнул еще два раза и, привязав веревки к проушинам, спас нам и балластные блоки.

Я настаивал, чтобы мы, не теряя времени, плыли дальше. Утром наши преследователи могли возобновить поиски, так что мы, не слишком быстро, двинулись в надводном положении. Мигель, сидя на носу, вполголоса указывал дорогу. И вдруг он прошипел:

– Человек!

И действительно. На высокой куче веток лежал какой-то тип, весь облепленный грязью. Для трупа он уж слишком сладко похрапывал. Андре Фушерон?! Господи! Да как же ему удалось выжить в этой резне?

Еще мгновение, и разбуженный мушкетер оказался среди нас.

– В такой ситуации нам следует оплыть всю территорию, – заявил Фруассарт. – Быть может, спасся еще кто-нибудь.

– Это, скорее всего, невозможно, – сказал Андре. – Только одной лодке удалось прорваться на другую сторону залива, остальных выловили, словно раков из подсаки. У них имеются такие очки, благодаря которым, они видят в темноте, словно кошки.

– А ты?

– Сам я спасся исключительно благодаря Вайгелю. Боцману удалось метнуть гранату в догонявшего нас Серебристого. Прежде чем появились следующие, мы были уже в зарослях. Мне казалось, что у нас имеются шансы спрятаться в этих топях, но они окружили кольцом всю территорию, шастали по протокам и ловили наших, одного за другим, и под дикие вопли рассекали им грудные клетки, выдирая сердца. Убегая от смерти, нам удалось подстрелить еще двоих; становилось темно, и у нас появилась надежда, что, возможно, нам все и удастся. К сожалению, эти дьяволы видят в темноте. На моих глазах они достали Мижона. Было совершенно темно, а наш круповар прятался в чащобе, тем не менее, его увидели. Бедный Жорж. Сам я спасся, потому что нырнул и устроился под водой, зацепившись за корни на глубине где-то с фут, а дышал я через тростинку…

– Ну а Хорст Вайгель?

– Его, в конце концов, окружили. Он еще успел прикончить одного, но его грохнули теми электрическими палками…

– Погиб?

– Не сразу. Похоже, кому-то из их атаманов чего-то взбрело в голову, и боцмана захватили живым, посадили в железную птицу, и все улетели.

– Можно сказать: у нас счастье в несчастье, – сказал Ансельмо. – Не имея языка, он мало чего им расскажет.

Я упрекнул его, с тревогой думая о судьбе храброго боцмана. А Фушерон показал мне трофеи, содранные им с чьего-то трупа: очки инфракрасного видения с усилителем, электрический парализатор и нож из обсидиана.

На всякий случай мы еще раз оплыли место крушения "Святой Лючии" и окрестные скопища деревьев. Андре не раз издавал из себя крик галльского петуха. Только никто на него не отозвался.

Пришлось нам согласиться с мыслью, что нас осталось всего девять. Отец Педро прочитал молитву за погибших, после чего, пользуясь добродетельным для нас укрытием ночи, мы поалыли на "Наутилусе" вдоль побережья. На запад.

13. Река без возврата

В течение последующих полутора десятков дней не случилось ничего достойного пера даже столь доморощенного Ксенофонта, как я. Естественно, в моем дневнике я систематично делал ежедневные записки, фиксирующие события большего или меньшего масштаба, тем не менее, записи те сейчас недоступны, а если когда-нибудь и объявятся, то мне кажется, что эта их часть была бы вычеркнута безжалостной рукой редактора.

Плыли мы по ночам, днем прячась в мелких заливах на поверхности, или же, если подозревали, что данная местность может быть населена, в состоянии небольшого погружения. Путешествие было трудным и утомительным; невозможно сосчитать многочисленных сигналов тревоги, прерывающих наш сон и заставляющих срочно заполнять резервуары. Пару раз на горизонте мы видели лодки туземных рыбаков, бывало, что проплывали мимо индейских деревушек, но непосредственной встречи ни разу не приключилось. Слава Богу, погода оказалась к нам весьма милостивой, всего лишь пару раз небольшие шквалы заставили нас прятаться в лагунах. И никогда не дольше, чем на сутки.

Пища наша состояла из вяленого мяса, сухарей и сушеных фруктов. Рацион мы пополняли рыбой, которую ловили на удочку, которую, если удавалось обнаружить затененное убежище, м жарили на огоньке спиртовки, когда-то сконструированной турком.

Иногда Эбен с Мигелем, понятное дело, с сохранением всей возможной осторожности, выбирались на сушу, и, как правило, плодами этих экспедиций бывали кокосовые орехи, подстреленные капибары или черепашьи яйца.

Следует вознести славу Господу и за то, что всего лишь раз, да и еще внутри "Наутилуса" с Гомесом случился приступ безумия. Его удалось связать и вставить в рот кляп, прежде чем он наделал бы вреда. После пробуждения он ничего не хотел говорить о собственных видениях и, ссылаясь на потерю памяти, водил по нам своим печальным взглядом. Другие путешественники тоже были близки к тому, чтобы обезуметь, нервы у всех были натянуты до последнего; Ансельмо ссорился с Лино, к которому он испытывал непонятную антипатию; к тому же, при любом случае он насмехался над негром и индейцем, причем, настолько докучая им, что я опасался того, что те могли прибить его в каком-то уголке. Мне и самому все это осточертело, тем более, что с того момента, как Павоне сас "Наутилус" (с моей помощью!), он стал предметом особого восхищения большинства, с синьоритой Катони во главе. Похоже, что Лаура еще раз пересмотрела свое отношение ко мне, и теперь все выглядело так, будто бы при каждом случае она желала что-то сделать мне назло… Дошло до того, что она могла усомниться в моем авторитете. Бывало, что я отдавал какие-то поручения (дело могло быть и мелким, и серьезным), все принимали их безропотно, девушка же сразу глядела на розеттинского бездельника и спрашивала: "А ты, Лино, что об этом думаешь?".

Хорошо еще, что Павоне не пытался устраивать какой-либо фронды в нашей группе (Простите меня за этот анахронизм, термин "фронда" должен был родиться только через пару лет, сейчас же он означал всего лишь детскую пращу).

То, что нам все же удалось безопасно пережить этот этап и счастливо войти в устье Рио-Гранде, в громадной степени было заслугой капитана Фруассарта, на которого я мог рассчитывать в любой ситуации, доктора де Лиса и по-солдатски дисциплинированного Фушерона.

Все время нам не встречалось доказательств существования Серебристых – ни тарелок, ни гидропланов, не находили мы и следов их деятельности.

Как-то вечером наш аравак подплыл к туземному поселению, в котором вокруг горящих костров проходило какое-то деревенское торжество, и добрых два часа из укрытия следил за танцами и церемониями, но, как оказалось, то была лишь инициация молодежи, связанная с получением теми взрослых имен в племени. Сопровождавший Мигеля Лино дал полный отчет по тамошним обрядам: цветастым, богатым, но свидетельствующим о мирном настрое туземцев, лишенных каких-либо каннибальских акцентов. Длинные ряды мальчиков и девочек, совершенно голых, с лицами, облепленными мукой, всего лишь с початками кукурузы в руках, ходили по определенному для них кругу, в средине которого безумствовала четверка фигур в живописных одеяниях. Каждый из этих четырех носил маску иного цвета, символизирующую, наверняка, четыре стороны света или же четыре стихии. Эти маски были украшены перьями орлов, попугаев, рогами бизонов или же плавниками акул. Шаманы и их помощники с бичами из юкки в руках трясли погремушками, изготовленными из панцирей черепах; они танцевали и издавали шум. Время от времени в самый центр круга вытаскивали парня, который должен был получить взрослое имя, а тот был обязан храбро выдержать четыре удара бичом, жестоко рассекавших кожу и оставлявших шрамы – пожизненные украшения взрослого члена племени.

Во всей этой церемонии наши наблюдатели не отметили ни малейшего влияния Серебристых. Аравак подкрался настолько близко, что мог слышать разговоры старух, и из того, что предположил (диалект, на котором разговаривали индейцы из здешних лагун, не был для него понятен), разговоры эти касались исключительно обряда. Отсутствие оружия и то, что местные жители не выставляли секретов, говорило о том, что туземцы были настроены мирно и не испытываю ни малейшей угрозы с какой-либо стороны.

Плавание вверх по Рио-Гранде, широко разлившейся то ли в результате дождей, то ли таяния снегов в Скалистых Горах, поначалу проходило без помех, к сожалению, столкновение с затопленным древесным стволом и парочка других коллизий привело к тому, что "Наутилус" начал протекать, погружение глубже, чем на полторы сажени было невозможно, и с этим нужно было что-то делать.

Но наибольшей заботой для нас было состояние отца Гомеса. Оно ухудшалось с каждым днем, к предыдущим страданиям духа теперь присоединились горячка и страшный понос, с которыми не мог справиться даже де Лис. Испанец таял на глазах, и было видно, что труды путешествия и неудобства нескольких недель, проводимых на корточках под палубой "Наутилуса" очень скоро убьют его.

– Нам следует поискать поддержки у испанцев и тут же поменять транспортное средство, – сказал во время совещания капитан Фруассарт. – Нам следует выбрать группу из нашего числа, которая откроется, выдавая себя за эскорт испанского миссионера. Со своим акцентом я могу выдать себя за путешественника из Наварры, приятеля присутствующего здесь духовного лица.

По-испански свободно говорили, не считая padre, Фруассарт и аравак Мигель. Что касается меня, я ужасно калечил язык Сервантеса и Лопе де Веги, зато мог на нем общаться. Такой же уровень владения языком имелся у Фушерона, который принимал участие в пиринейских войнах и даже недолгое время был в плену у иберийцев. Доктор де Лис, бывавший в Мадриде, мог объясниться, и даже Ансельмо обладал достаточным запасом слов, который, подкрепленный соответственной порцией наглости, давал ему возможность торговаться, соблазнять женщин и вести политические переговоры. Не были мы и бедными; Ришелье, вопреки тому, что о нем говорили, не поскупился выдать нам сумму в испанских дублонах, так что можно было приступить к очередному этапу нашей миссии.

– Было бы неплохо, капитан, чтобы, идя к людям, вы и сами могли изображать духовное лицо, – предложил я.

– Этого я сделать не могу, – старый пират странным образом смешался.

– Можешь, – с силой в голосе произнес отец Гомес, который, вопреки кажущемуся, совсем даже и не спал. По причине своей функции исповедника, он знал о Гаспаре намного больше, чем кто-либо из нас. – Во имя Господа Нашего прошу, прими это одеяние. Я же помогу тебе в меру своих скромных сил.

Капитан обвел взглядом всех нас и, не видя каких-либо признаков неодобрения, выдавил:

– Ладно.

И так вот в один из февральских дней одетые в дорожные сутаны Гомес и Фруассарт в компании Мигеля, Эбена и Ансельмо вступили в миссию Сан-Игнасио. Ам они представились четырем местным монахам как паломники из Веракруса, намеревающиеся посетить миссию в Санта-Фе, выдвинутом более всего к северу плацдарме вице-королевства Мексики.

– Господь не лал нам погибнуть, – слабым голосом рассказывал padre Педро монахам, изумленным появлением путешественников ниоткуда. – Мы плыли на лодке против течения Рио-Гранде, и там же вчера вечером утратил я все свое добро, и со мной спаслись присутствующий здесь отец Гаспар, трое слуг и небольшой кошелек. Да восславится Богоматерь, Милостью Полная, что мы выжили, ну а добрые люди указали путь в Дом Божий.

Гостеприимные францисканцы три дня принимали у себя братьев во Христе на территории миссии, тактично ни о чем не выпытывая и удовлетворяясь аллюзиями, что помимо паломничества оба священника имеют некую тайную миссию, порученную им архиепископом Мексики. В последний день padre, которому мягкое ложе и горячая еда в значительной степени вернули здоровье и настроение, продвинулся к нескромности и признал, что одной из задач исполняемой ими миссии должно стать обследование чуда, которое, якобы, случилось в той округе.

– О чудесах я ничего не слышал, – сказал самый старший из миссионеров, невольно снижая голос. – Но недавно я разговаривал с одним человеком из Эль-Пасо, который признался, будто бы громадная тревога распространяется среди верующих на северных территориях.

– Тревога, правда, а по какой причине? – Гомес с Фруассартом изобразили изумление. – Мы ничего об этом не слышали!

– Уже много лет среди туземцев ходят предания про столицу страны Циболы, таинственный город посреди пустыни. По мнению одних, это должно быть убежище древних демонов, по мнению других – истинное Эльдорадо, город с вратами из золота башнями из драгоценных камней, куда ацтеки – беглецы из Теночтитлана вывели значительную часть сокровищ Монтесумы. Еще в прошлом столетии многие смельчаки пытались найти этот город, только никто живым оттуда не вернулся, так что крещенные индейцы как чумы избегают тех мест, оставляя их лишь стервятникам, койотам и гремучим змеям.

– Я считал, будто бы легенда о стране золота относится лишь к землям, завоеванным Писарро, и к территориям, расположенным поблизости от государства инков, – сказал Гаспар.

– В каждой земле имеются свои легенды и свои мученики, – францисканец явно разговорился. – Сто лет назад в легенду о семи городах Циболы поверил и кабальеро де Сото, знаменитый конкистадор, за что заплатил жизнью, а еще сеньор Коронадо, и Франсиско де Уллоа, и Эрнандо де Аларкон – правда, все они открывали лишь убогие деревушки и туземные pueblo, в которых не было ни золота, ни каких-либо других богатств. В конце концов, выступил посланный самим вице-королем Антонио де Мендосой, отец Маркос де Ниса, как и мы, набожный слуга святого Франциска. Проводником у него служил Эстебан Мавр, страшный авантюрист, единственный из оставшихся в живых участник предыдущих походов, человек, который, якобы, своими глазами видел таинственный город.

Он рассказывал, будто бы размещается он в самой средине сухой и дикой пустыни, внутри недоступной горы, лишенной вершины. О значимости, которую двор придавал экспедиции, пускай свидетельствует то, что участие в ней принял некий Карл Ротледер из Базеля, врач, математик и алхимик, самого Парацельса лучший ученик, только участвовал в походе он incognito, и ни в каком официальном отчете о нем нет ни слова.

– Это почему же?

– Как-то недостойно было сообщать, что в архикатолической эскападе принимал участие кальвинист и колдун. С ним же связан весьма значимый эпизод. Продвигаясь к северу, отец де Ниса рассылал в различные стороны разведчиков. И вот однажды Ротледер вместе с Эстебаном Мавром выступили на запад. Когда прошла неделя, а они все не возвращались, за ними выслали людей. Те обнаружили среди пустыни только лишь тело Эстебана, явно пытавшегося добраться назад в лагерь, поскольку милей далее был найден скелет его коня. Тело Мавра сохранилось чуточку в лучшем состоянии, чем его верховое животное, стервятники только-только добрались до него, выколупав, по своему обычаю, ему глаза и, чего ранее никогда не встречалось, вырвали ему сердце из груди, что неопровержимо доказывает необычную силу тех птиц. – Я представил себе взгляды, которыми в этот самый момент должны были обменяться отец Гомес с Фруассартом. – И того времени уже никто не разыскивал затерянный город. Но вот в последнее время… – монах кашлянул и неожиданно замолк.

– Говорите, отче, – настаивал Гаспар. – Чего же такого случилось недавно?

– Даже и не знаю, достойно ли повторять суеверные байки туземцев, многие из которых про себя остаются язычниками. Они повторяют, якобы, город ожил, и вокруг него восстановилось сообщение, сам же город начал высылать во все стороны тех, что раздают смерть. Якобы, за последнее время с лица земли исчезло несколько поселений; несколько караванов бесследно исчезло. От сошедшего с небес огня сгорели три миссии. Индейские байки рассказывают про скачущих по небу мустангов, оставляющих за собой огненную полосу. Только никогда сам я не встречал очевидца таких событий, поскольку, как местные сами говорят, если кто сталкивается с теми демонами, тут же умирает…

– А существуют ли среди туземцев какие-то интерпретации этих событий?

– Прежде всего, страх распространяется среди тех, кто принял веру в Христа. Ибо некоторые говорят, что это проснулся сам древний Великий Дух с Небес, который должен прогнать белых с этого мира до самых дальних уголков на Земле.

* * *

Монахом хватило трех дней, чтобы добыть для нас крепкую повозку, крытую брезентом, способную путешествовать по мексиканским бездорожьям. Фруассарт прикупил для нее четверку сильных лошадей и еще четырех на замену. Монахи настаивали на том, чтобы отец Педро остался у них вплоть до полного выздоровления, но тот заявил им:

– Вполне выздоровею я только лишь на небесах, милые братья, но волей Предвечного остается, чтобы я ехал дальше со своими товарищами.

В паре миль от построек миссии их ожидала оставшаяся часть нашей дерзкой десятки. Там Фушерон, Лино, де Лис и Фруассарт уселись верхом, остальные как-то разместились в повозке.

Мы везли с собой письма от священников из Сан-Игнасио в последующие францисканские миссии и к гражданским властям, так что повсюду нас принимали хорошо, не жалея ни еды ни питья. И если нам и было о ком беспокоиться, так это о Педро Гомесе. После пары дней относительного улучшения ему вновь сделалось хуже. Все более ослабевший, он даже не был в состоянии самостоятельно подняться с ложа, на котором мы его везли. Тем не менее, он противился каким-либо предложениям о прекращении нашей поездки. В горячке он рассказывал о своих новых видениях, но, к сожалению, старые образы смешивались у него с новыми. И если в них и оставалось нечто неизменное, то это была непоколебимая вера в победу.

– Очень скоро я уйду, – шептал он, – но вы должны идти дальше. Не бойтесь, ибо Господь с вами, а справедливую войну, что идет в защиту народа божьего, благословляет Святая Троица.

Воистину, этих его видений хватило бы для Иеронима Босха вместе с Сальвадором Дали. Реализм смешивался в них с метафорами. Один раз угроза принимала реалистические формы конфликта двух цивилизаций, то вновь представлялось в виде чумы, божьей кары за грехи Европы, торжествующей победу над всем миром, за преступление завоеваний. Хотя, следует признать, что мое путешествие и беседы с отцом Педро заставили меня пересмотреть многие упрощенные представления о конкисте, имеющей гораздо более сложный характер, чем можно было прочесть в учебниках, авторы которых в отношении конкистадоров были даже более жестокими, чем те в отношении индейцев. В действительности же, наряду с грабителями и безжалостными разрушителями иных культур, появлялись истинные святые, люди, до конца преданные распространению среди новооткрытых народов единственной веры. Причем, оживлял их не абстрактный фанатизм, о котором так любят рассказывать современные книги (я и сам с такими учился), но вера, надежда и любовь. Вера, что нет спасения без Христа, громадная любовь в отношении всех тех младших братьев: черных, желтых и бежевых, а прежде всего – надежда на то, что миссионерские труды не пропадут втуне, что они будут служить не гордыне Церкви или жажде славы ее иерархов, но именно спасению всех этих бесчисленных народов. И их развитию. А то, что эта отцовская любовь не считалась с субъективными чувствами божьих детей, была способна их ранить, ломать, очень часто делать несчастными… Исключает ли это благородство намерений? Разве не подтверждает это только лишь несовершенства наилучшего из возможных миров?

Иногда мне вновь казалось, что padre забегает в своих галлюцинациях слишком вперед. Что вдохновленный, будто Нострадамус, забросив описание угроз с стороны Серебристых, он рассказывает про эпохи, которые только должны будут наступить, полностью не осознавая, что его слушает человек, способный верифицировать эти видения. Так что отец Гомес говорил о величайших беззакониях, что должны были прийти, черпая отравленные соки из людской гордыни, когда человек посчитает себя равным Богу; вспоминал он про короля, идущего на палаческий эшафот, к машине, в которой вниз спадала серебристая коса (гильотина?); дальше он рассказывал о низкорослом[28] вожде с расположенного на юге острова, который, залив Запад и Юг кровью, должен был утратить свою силу среди снегов Севера. Он предвещал столетие двух чудовищных войн, говоря, что из первой из них родятся черный и красный демоны, а вторая, уже под свой конец, высвободит непонятную силу, превращая ночь в день так, что уже никакой человек не познает спокойствия. Далее он рассказывал о печах Молоха, которые поглотят избранный народ, поровну от каждого колена: Иуды и Дана, Симеона и Эфраима, Рубена и Зебулона, Нафтали и Вениамина…

Видел ли все это Гомес на самом деле? Но, может, одаренный только лишь чувством телепатии, он выкапывал информации из мозга Альдо Гурбиани, более богатого знаниями про Холокост и архипелаг Гулаг, про Верден и Хиросиму?

* * *

Продвигаясь вверх по Рио-Гранде, мы заметили, что возле Эль-Пасо река сворачивает к северу, ее русло сужается, а переполненное желтой водой течение делается более порывистым. После жарких дней ночи приходили очень даже холодные, и бывало, что под утро, закутавшиеся в одеяла и жмущиеся один к другому (я, чаще всего, находился между Лаурой и Ансельмо), все мы трясемся от холода. И изменился не только окружающий нас пейзаж, изменилось и настроение людей. До сих пор, проезжая местные поселения, мы, в основном, встречали благожелательное любопытство, теперь же, все чаще, на нас глядели исподлобья, с ненавистью, а бывало, что и с нескрываемым презрением.

– Что-то висит здесь в воздухе, – бурчал Ансельмо, который в людях разбирался. – Эти индейцы не могут дождаться момента, когда они восстанут и перережут шеи всем белым.

– Это правда, – подтвердил Фруассарт. – Тишина, словно перед бунтом в лагере.

– Думаете, это делишки Серебристых?

Францисканцы из Туларосы, которых мы расспрашивали про настроения среди туземцев, подтверждали необъяснимую и усиливающуюся с каждым днем враждебность до сих пор дружелюбно настроенных индейцев, множество случаев возвращения к язычеству, популярность магии заговоров, ранее не отмеченных с такой интенсивностью. Еще мы узнали, что совсем недавно перед нами промаршировал отряд войск вице-короля, направлявшийся в сторону Санта-Фе. Имело ли это какую-то связь с активностью Вырывающих Сердца, сказать было трудно.

Сразу же за Туларосой проводник, местный шельма, каких мало, завел нас не в ту сторону, послав нашу компанию в направлении Аламогордо. И, пока мы не сориентировались в ошибке, чуть не заплатили смертью за этот маршрут, поскольку дорога выводила нас прямиком на огромную белую пустыню, образованную из превращенного в порошок гипса, к тому же там нас застала неожиданная буря. Ручаюсь вам, что обычная песчаная буря по сравнению с этим бешенством натуры могла показаться спокойной прогулкой по лугам Розеттины. Я лишь утешал товарищей по экспедиции, что, к счастью, не падает дождь, так что нам не грозит превращение в группу статуй, застывших как жена Лота, которые, со временем, могли бы даже стать туристической достопримечательностью Нью-Мексико. Найдя нужную дорогу, мы снова свернули к северу, направляясь к миссии Сан-Антонио, откуда, в соответствии с имеющимися у нас картами, могло быть ближе всего к Секретному Городу.

Тем временем, с нашим ясновидящим священником делалось по-настоящему плохо. Пару раз он терял сознание, хотя, придя в себя, тут же он приказывал продолжать марш. Когда, в конце концов, мы остановились на ночлег на горном склоне милях в двадцати от Сан-Антонио, мне показалось, будто бы наш несчастный padre уснул. Впрочем, заснули и все мы.

Практически перед самым рассветом меня разбудил шепот:

– Альдо, слышишь меня, Альдо?

Мне казалось, будто бы это говорит Лино, но через какое-то время я сориентировался, что шепот исходит из почерневших губ Гомеса. Я поднес ему ко рту чашку с водой, но он проглотил буквально пару капель.

– Я умираю…

– Да нет же, все будет хорошо, отче.

Тот прикрыл веки, словно бы хотел собрать остаток сил.

– Верь Богу, верь Богу, Альдо. Что бы ни происходило, – выдавил он из себя. – Это важно…, - а потом произнес несколько слов, значения которых я не слишком понял, хотя они повторядись пару раз: – Сан-Антонио… Священник… Сан-Антонио… Близко…

И вновь потерял сознание. Я понял, что ему важно было последнее помазание и отпущение грехов. И вот только тут до меня дошло – как это живущий в семнадцатом веке священник назвал меня моим именем из двадцатого века, Альдо? Именем, которого, кроме Павоне, никто не мог знать?

Я знал, что просьба умирающего свята. Тогда разбудил Гаспара Фруассарта. После краткого совещания мы решили совместно отправиться до не слишком далекой миссии Сан-Антонио, о которой вспоминал Педро, и вернуться со священником, чтобы тот причастил его. С собой мы взяли четырех более всего отдохнувших лошадей – на них сели капитан, переодевшийся в светского монаха, Эбен, я и Ансельмо.

Мы помчались словно ветер, надеясь на то, что успеем вовремя. В миссию мы въехали довольно рано, но среди глиняных стен уже было много народу. За два дня до нас сюда прибыл королевский отряд из Эль-Пасо, что, понятное дело, сразу же привлекло сюда любителей меновой торговли и местных девиц.

Гаспар направился прямо к церкви. Оставив лошадей и наших помощников перед необычно выглядящим порталом из необожженной глины, мы прошли внутрь в поисках священника.

– Я поищу padre, надеюсь, что он тут же вас примет, – сказал юный церковный служка, метис. Мы опустились на колени перед статуей Мадонны, которой некий местный художник придал черты индеанки из племени хопи или апачей. Через полчаса маленький министрант снова появился и повел нас к дому приходского священника со сводом будто сундук, где нас ожидал монах в белом. Он сидел спиной к входу, но когда обернулся, я почувствовал, как сердце у меня подскочило к горлу. Профиль полумесяца, редкие, неопрятные волосы…

– Как же это мило вновь встретить тебя, иль Кане… – произнес fra Якопо.

Слова приветствия сопровождались скрежетом взводимых оружейных курков.

* * *

Сопротивляться не было смысла. Тем более, что сами мы были без оружия. Нас связали и бросили в подвал, где к нам присоединились и Эбен с Ансельмо. Напрасны были надежды на то, что, возможно, хоть им удастся сбежать и сообщить о нашей судьбе остальным участникам экспедиции.

Я рассказал капитану о своих предыдущих встречах с розеттинским инквизитором, и мы оба долгое время размышляли над тем, каким же это образом хитрый доминиканец сумел обнаружить нас на самом краю света.

Эту загадку объяснил мне сам инквизитор, когда меня грубо потащили на допрос.

Fra Якопо сидел в ризнице, рядом с ним стояло распятие, перед ним лежала освещаемая всего лишь одной свечой Библия, которой не давал закрыться лежащий на страницах человеческий череп. В иных обстоятельствах, если бы я не стоял перед монахом связанным, то сказал бы – дешевая декорация для фильма ужасов класса В.

– Наверняка ты ломаешь себе голову, Деросси, как случилось, что, оставив меня пленником в подземельях монастыря в Клюни, теперь ты встречаешь меня в совершенно изменившейся роли на антиподах земного шара? – начал доминиканец робким голосом проповедника. – Ну что же, по воле Провидения и с использованием трудов недостойного слуги Господа. Возможно, до тебя дошли слухи о моем освобождении месье де Сен-Маром, точно так же как и я узнал про уничтожение вашего Мон-Ромейн. Но будь спокоен, об этой драме не известно никому, помимо эрцгерцога Ипполито, которому я выслал зашифрованное письмо, но, как тебе наверняка превосходно известно, наш общий суверен не склонен делиться с кем-либо чем-либо, – здесь он выразительно поглядел на меня, – даже супругой. Ни императорский посол в Мексике, ни его высокопревосходительство вице-король, не говоря уже о коменданте из Монтеррея, который поручил мне командование над этими людьми, не знают ни всех фактов, ни моих намерений, но они дали мне карт-бланш, тем быстрее, когда я сообщил им, что группа французов по приказу Ришелье намеревается на севере распалить бунт среди индейцев. А откуда мне известны ваши истинные намерения? Буду совершенно откровенен, отчасти от шпионов в Париже и Нанте, но, прежде всего, благодаря собственной проникновенности. Когда меня уже освободили из Клюни, я позаботился о том, чтобы забрать твои, иль Кане, заметки, и вот, благодаря ним, я узнал про грозящее всем нам вторжение чужих. А даже если бы я вне сомневался, огненная буря, поглотившая возвышенность возле деревни Тезе, убедила меня в том, что опасность по-настоящему серьезная.

Я вздохнул свободнее, пока что все это не было аргументацией фанатика.

– Так что видишь, синьор, – уже смелее сказал я, – наша миссия, которая, как легко догадаться, должна послужить выявлению сил Чужих и их намерений, не служит интересам кардинала Ришелье или только Франции, но она была предпринята ради всего христианства и всей Европы.

– Возможно, – сказал на это монах, поглаживая череп. – К сожалению, намерение это в одинаковой степени хвалебное, как и нереальное. Spectaclum, случившийся под Клюни, доказывает, сколь жестока мощь Вырывающих Сердца, сколь ничтожными были бы все попытки противостоять ей. Что нам тогда остается? Молитва и опора на Господа. Но, если они подведут…

– Мы всегда можем сражаться до конца.

– Благородно, хотя и глупо. В Ветхом Завете имеется масса примеров, свидетельствующих о совершенно иной методике.

– Какая же это методика?

– Если не можешь победить противника, заключи с ним союз.

– Это при условии, что другая сторона желает вести переговоры.

– Она обязана хотеть, если у нее имеется намерение владеть континентами, – инквизитор поднял череп и держал его перед собой, невольно пародируя позу Гамлета. – И Кортес в Мексике, и Писарро в Перу обязаны были иметь своих союзников, своих помощников в конкисте.

– Скорее уже: коллаборационистов.

– Очень даже подходящее слово, иль Кане. Посему, кем бы Серебристые ни были, если они желают править, им нужны союзники. А из собственного опыта мне известно, что тот, кто первый предложит союз, очутится в более выгодном положении.

– Господи, да такой поступок был бы изменой Церкви и всего Старого Света.

– Скорее уже: спасением наиболее ценной субстанции. Врага, если ты сам сохранишь жизнь, со временем можно выдрессировать, цивилизовать, обратить в истинную веру…

– До сих пор с их стороны не наблюдалось ни малейшей воли к диалогу. Прилетали, все уничтожали, похищали детей, а взрослым вырывали сердца.

– Тогда следует осуществить жест доброй воли, иль Кане, показать, что ты ценный и надежный союзник.

Говоря это, он вставил пальцы в глазницы черепа, словно бы желал метнуть его в меня будто игроки в боулинг.

– И как же ты намереваешься это сделать, il prete (священник – ит.).

Слово "брат" как-то не прошло через уста.

– Увидишь, вскоре увидишь. – Ты и твои товарищи…

Он замолк и осторожно положил череп на Библию.

* * *

Обошлось без пыток. У fra Якопо не было намерения меня допрашивать. Похоже, ему было известно все, что он желал знать. Я вернулся в подвал, где мы, подавленные, сидели весь день и ночь. Я ожидал в любой момент увидеть остальную часть нашей группы, схваченную солдатами. Но так не наступило до последующего утра, когда меня вновь затащили пред лицо fra Якопо.

– Ты проиграл, иль Кане, – засмеялся от, скаля испорченные зубы. – Твои дружки сбежали, бросая лагерь и труп священника. В панике они даже не позаботились похоронить его. Встреченный индеец рассказывал, что они бежали в сторону Аламогордо, так что пыль столбом. Но не бойся, я выслал за ними своих людей, так что, рано или поздно, эти трусы либо заплатят жизнью, либо станут хорошим подарком для Серебристых. Только мы не станем жать, а сразу же приступим к реализации моих планов.

Нас вывели из подвала, и сердца наши пронзила боль – в навозной куче, на посмешище черни, лежал труп Педро Гомеса. Несмотря на это осквернение, на его лице рисовались покой и достоинство, а на губах я даже, вроде как, заметил тень улыбки. Неужели в последнее мгновение своего земного существования он видел открывающиеся пред ним райские врата? А может, еще раз хоте сказать нам то, что говорил неоднократно: "Не бойтесь. Мы выиграем!".

Все же, сложно было оставаться оптимистом. Мне моя судьба уже казалась предрешенной. В палящем солнце нас погрузили на повозку, и в сопровождении группы вооруженных людей мы направились в сторону запада. За нами двинулись три телеги, нагруженные хворостом. А зачем эта древесина? Неужто мстительный доминиканец намеревался изжарить нас на костре?

Fra Якопо на черном мустанге не собирался долго скрывать своих намерений; наоборот, о них он распространялся со злорадной откровенностью:

– Мы начнем диалог с Серебристыми, вас предложим им в подарок и в качестве стимула для последующих переговоров.

Я пытался отвести его от этого замысла, повторяя:

– Ты совершаешь ошибку, il prete, напрасно рассчитывая на то, что они могут желать вступать в переговоры. Они желают нас только лишь уничтожить!

Правда, с таким же успехом я мог убеждать мула в важности неэвклидовой геометрии.

Через пару часов караван достиг обреза пустынного плоскогорья, серого и печального, в чем-то напоминавшего мне ту перуанскую пустыню Наска, в которой туземцы когда-то изготовили свои гигантские рисунки, желая обратиться к космическим богам по непонятным для нас вопросам. Fra Якопо, сам не зная того, занимался плагиатом.

– Мы подадим им сигнал, – говорил доминиканец. – Вас оставим в этой вот котловине, а ночью вокруг вас загорятся костры, составленные в громадную надпись: "Enamigos". Если они все время наблюдают за Землей сверху, как ты пытаешься внушить в своих записках, они прибудут сюда, захватят вас и сориентируются, что вместе со своим оружием и инструментами вы представляете собой подарок, доказывающий мою дружбу.

* * *

О чем я размышлял в тот вечер? О моменте, в котором почувствую разрез обсидиановым ножом? Не помню. Фруассарт, казалось, принимал приговор судьбы со стоическим спокойствием. Ансельмо иногда плакал, словно ребенок, предлагая нашим стражам за освобождение все сокровища царя Соломона, эликсир жизни и вечное спасение, аминь. Только следящие за нами солдаты не были склонными к какой-либо торговле. Эбен молчал, но, судя по рисующимся на его лице усилиям, он пытался ослабить связывающие его веревки. Это заметил один из охранников, рявкнул что-то по-испански и прикладом ружья стукнул негра по голове. Результат: приклад кремниевого ружья раскололся на куски, а на твердом черепе чернокожего появилась приличных размеров шишка. Солдат только выругался и подтянул узлы. Одной надеждой на спасение меньше.

Время неумолимо продвигалось вперед. Вскоре наступили сумерки. Солнце заходило среди кровавых облаков.

Я мог следить за тем, как краснеют верхушки скал, а мрак стекает по расщелинам, заполняет распадки, темнота продвигается все дальше и дальше, словно бы желая окутать нас навсегда. Огненная надпись должна была загореться около десяти часов, но уже в восемь было совершенно темно, так что наши стражи развели себе костер (пока что один).

Где-то вдалеке завыл койот. Потом заухала сова. Наши стражи не обратили на это внимания.

Атака началась молниеносно, стрела из лука вонзилась в грудь охранника с мушкетом, стоявшего ближе всего к огню; из уст двух его дружков, сидевших ближе к зарослям кактусов, раздался недолгий хрип. Такие же заглушенные стоны донеслись со стороны небольшой котловины, в которой стояли повозки.

Все продолжалось не дольше тридцати секунд. Души семи испанцев полетели к звездному небу, а Фушерон, Лино, Мигель и доктор де Лис мгновенно разрезали наши узы.

– А где Лаура? – спросил я, сразу ъе заметив отсутствие девушки.

– В полумиле отсюда, в овраге, стережет лошадей, – сказал Лино, помогая мне подняться.

– Хорошая работа, – прокомментировал операцию Гаспар Фруассарт, растирая запястья. – Я и ожидал подобного вмешательства, как только узнал, что какой-то индеец донес о вашем бегстве.

– Это я был тем самым индейцем, – с гордостью доложил Мигель, – скаля зубы в усмешке.

– К сожалению, нам пришлось оставить тело священника без захоронения, – признал переполненный раскаянием Амбруаз. – Но, раз мы хотели, чтобы наше бегство выглядело паничным…

– Как умер Педро? – перебил я его.

– Где-то через час после вашего отъезда он еще раз пришел в себя, – рассказывал Лино. – Вдруг он начал кричать, чтобы мы бежали, что вы попали в руки врага. Мы спрашиваем: "Какого еще врага, Вырывающих Сердца?". Он отрицает. Говорит про какого-то злого священника в белом. Мы думаем, что он бредит, да и не слишком желаем срываться с места, тут padre в каком-то нечеловеческом усилии поднимается и, крича: "Вы обязаны!", показывает рукой на запад… "Там победа!" – воскликнул он еще и скончался, с рукой, застывшей вроде какого-то дорожного указателя.

– Указанное направление мы точно нанесли на карту, – дополнил его Фушерон. – Верю, что и в этот раз он не ошибся. Согласно компасу, мы должны отправиться через перевал.

– Когда мы упрашивали его не покидать нас, он промямлил еще несколько предложений, которых невозможно было понять, – прибавил доктор. – Лично я понял буквально пару слов: "Крест укажет дорогу, вода жизни" и еще "Кто воюет огнем"… Мы понятия не имеем, что все это может означать.

– Когда рассветет, осмотрим карты. Быть может, все эти определения как-то связаны с названиями местностей, поселений или туземных символов, – предложил я.

Разговаривая таким образом, мы добрались до небольшого овражка. Ожидавшая там Лаура бросилась мне на шею. Я целовал ее, смакуя слезы, которые никак не могли быть притворными. Я чувствовал тяжесть взгляда смотревшего на нас Лино, но решил не обращать на это внимания.

Около одиннадцати мы поднялись на перевал, откуда расстилался превосходный вид на плоскогорье и огни, горящие в темноте. Покидая место нашего пленения, мы подожгли полосу, сложенную из хвороста, что она образовывала нечто вроде запального шнура. Огонь хватил костер, на который мы собрали все связки веток, которые, по первоначальной задумке, должны были образовывать надпись. Вместо него получился один огромный костер. Если fra Якопо глядел издалека, он мог быть уверен, что его люди выполнили задание. Сам лагерь доминиканца был виден слабее, зато огненная надпись "Amigos" светилась ярче неоновой рекламы на крыше небоскреба SGC в годы наибольшего процветания нашей фирмы. Надпись "Друзья" должны были видеть даже с Луны.

Фруассарт призывал нас ехать дальше, чтобы до рассвета максимально удалиться от Сан-Антонио, я же настаивал обождать, по крайней мере, до полуночи.

– Ты веришь, что они прилетят? – спрашивал Павоне.

– Я в этом уверен.

Понятное дело, что ни в чем уверен я не был. Хотя… Вы помните начало фильма "Челюсти"? Ничто не предсказывает трагедии. Молодежь беззаботно бежит, чтобы искупаться в теплых волнах… Одна только та музыка. От самой музыки волосы становятся дыбом на головах зрителей. Такой же страх был у меня той ночью, хотя рядом с нами не звучала какая-либо мелодия, над землей расстилалась тишина, напряженная, нарушаемая, иногда, слабым порывом ветра, более глубоким вздохом кого-то из нас или фырканьем чем-то обеспокоенного коня.

Подлетающий диск я, похоже, вначале почувствовал, чем увидел. Прижавшаяся ко мне Лаура сильнее сжала мое плечо. Объект, похожий на вращающуюся полную луну, бесшумно вынырнул из глубины неба, переместился над пустошью, чтобы зависнуть над лагерем испанцев.

Не знаю, что в эти мгновения думал fra Якопо. Он ли был той фигуркой, широко размахивающей факелом, которая выбежала перед горящей надписью "Amigos"? Наверняка. Инквизитору я ни в малейшей степени не завидовал. Его движения казались отчаянными. Интересно, заметил ли он, что летающая тарелка не посвятила особого внимания котловине, где ее должны были ждать жертвы. Она даже не снизила полета. Точно так же, не ответила она на приветственные жесты. Никакого знака, никакого звука. Диск окружил лагерь по широкой окружности, после чего из дюзы, размещенной в нижней части "тарелки", была выпущена струя, похожая на концентрированный дым. Этот газ, коснувшись земли, в мгновение ока превратился в клуб огня, который тут же охватил повозки и палатки. Благодаря подзорной трубе, я видел маленькие фигурки людей, охваченных языками пламени, которые катались в пустынной пыли вроде муравьев из горящего муравейника.

Только это не было концом акции по уничтожению. "Тарелка" переместилась в сторону Рио-Гранде, туда, где располагалась миссия Сан-Антонио, и вновь выпустила струю зажигательной субстанции, какого-то напалма, составленного по неведомому нам рецепту. Тут же все поселение, вся миссия, военные бараки были охвачены огнем, по небу разлилось багровое зарево.

– И спустил Господь на Содом и Гоморру дождь серы и огня, и уничтожил всю округу со всеми ее обитателями, а так же растительностью. Так что над землей поднялся густой дым, словно бы из печей, в которых плавят металл, родом… – произнес вполголоса старый пират.

14. Знак креста

Восемь путешественников: семеро мужчин и одна женщина, двигались по пустынному пути, начертанному предсмертным жестом отца Гомеса. Три ночи и четыре дня прошли с того момента, как мы стали свидетелями огненного уничтожения испанского поселения. Три ночи и четыре дня мы жили, словно лемуры или другие ночные животные, спя днем в каких-нибудь расщелинах и пещерах, чтобы по ночам стремится к мифической Циболе, к таинственному городу, которое до сих пор считалось лишь миражом жаждущих золота конкистадоров и плодом индейских легенд.

Что нас гнало помимо чувства обязанности, какие у нас имелись планы?

Слишком многое произошло, чтобы я оставался старым, рациональным Гурбиани, насмехавшимся над знамениями, снами и предчувствиями. Наши намерения – мы редко говорили про них – из необходимости должны были быть импровизациями. Добраться до месторасположения Вырывающих Сердца, выявить их тайны, понять, в чем суть той культуры, откуда они черпают свою силу и ненависть к нам и нашему миру, а затем безопасно возвратиться в Европу – только это и даже столько…

– А вот если бы еще удалось устроить какой-нибудь маленький саботажик… – размечтался Павоне.

Точно так же, как по ходу продвижения вдоль Рио Гранде, так и сейчас никто нас не беспокоил. Только и мы сохраняли исключительную осторожность – днем прятали наших лошадей под накидками из бизоньих шкур (которые ранее купил Мигель), так что если бы какой-нибудь космический спутник и увидел бы их сверху, мог бы подумать, что это небольшое стадо этих великолепных животных забрело в негостеприимные горы.

Из всех тех дней, довольно похожих один на другой, зато лишенных элементов ужаса, поскольку ехали мы через подозрительно опустевшую территорию (Мигель крайне редко обнаруживал давние следы своих индейских собратьев), я помню, в основном, мгновения, проведенные с Лаурой. Со смертью священника словно бы лопнули старые недоразумения и глупые развлечения, когда синьорита Катони пыталась играть на моей ревности, кокетничая с Лино. Возможно, мы оба лучше осознавали угрозу, неуверенность в завтрашнем дне, потому тянулись друг к другу, радуясь каждому мгновению, каждому прикосновению, крохам дня и ночи, когда каждый час мог стать последним.

Я задумывался над тем, что могло вызвать очередную перемену в моей девушке. Что случилось во время двух дней, когда мы были разделены? Неужели это так ее изменил страх того, что мы можем потерять один другого навсегда?

Опять же, прозвучало слово, которое Лаура желала услышать более всего. Произошло это в тенистой расщелине, когда после короткого сна, разбуженные полуденным солнцем, мы, не обращая ни на кого внимания, стали заниматься любовью, а когда упоение смнуло, я услышал заданный прямо в ухо, пугливый и жаркий вопрос:

– Ты женишься на мне?

Я ответил:

– Если мы счастливо вернемся – да.

Лаура от счастья расплакалась. Мой ответ, конечно же, не был циничным обещанием, но он и не был следствием обоснованной убежденности, что невозможно было бы вернуться из этой экспедиции в живых. В принятии решения мне помогли Ансельмо и признаваемая им особенная жизненная диалектика:

– Вот не понимаю я, синьор, почему ты опасаешься давать подобные обещания, ведь двоеженство тебе никак не угрожает.

– Не угрожает? Ведь у меня есть моя любимая супруга Моника…

– Да, но в двадцатом веке. А сейчас идет, чтобы там ни было, семнадцатый. Даже если бы Лауре пришлось жить триста лет (чего я ей от всего сердца желаю, то и так к двухтысячному году ты, мастер, наверняка был бы уже вдовцом.

И трудно было отказать ему в логике.

Звук шагов прервал наш упоительный "междусобойчик". Девушка спешно накрылась одеялом. Я услышал голос Фушерона.

– Разрешите, маэстро. Наш индеец обнаружил нечто любопытное.

* * *

Скелет взрослого мужчины белой расы, что без особенных сомнений выявил доктор Амбруаз де Лис, лежал на дне глубокой расщелины. Никто и не обратил бы на него внимания, если бы не большой косой крест, нацарапанный на одной из стенок.

– Несчастный упал и сломал ногу, – заключил доктор после того, как опустился на дно ловушки и обследовал скелет. – Шансов на то, чтобы выбраться, у него не было, хотя он неоднократно и пытался. Из веток и порванной на бинты рубашки он даже сделал себе примитивные шины. Только ничего это не дало. Скончался он приблизительно через дней пять после своего падения, именно на такой срок указывает состояние срастания перелома. Крупные хищники не имели сюда доступа, так что плоть с костей очистили только птицы, оставляя скелет в первичной позиции, наполовину стоящей на коленях.

Меня заинтересовал этот неудачник, в особенной же степени, из-за выцарапанного в камне креста святого Андрея, странно соответствующего своей символикой к пророчеству Педро Гомеса. Я опустился на дно ясы вслед за Амбруазом. Там мы обнаружили остатки одежды, пояс и дорожную сумку. Но более всего меня обрадовала обнаруженная в ней тетрадь для заметок. Забросив все остальное, я длительное время просматривал записки, написанные по-испански красивым, чуть ли не каллиграфическим почерком. Последние страницы, после того, как чернила закончились, он записывал, скорее всего, собственной кровью.

От чтения меня оторвала тень, которая на миг заслонила солнце. Я схватился на ноги с испугом. Спокойно, Альдо! Никакая это не летающая тарелка! Всего лишь золотистый орел накручивал громадные круги над плоскогорьем.

– Дорогие мои, – произнес я в конце, и голос мой дрожал от волнения. – Этот человек сбежал из Секретного Города и оставил нам бесценные указания.

* * *

Дневник Альваро Хименеса из Монтеррея – только это было написано на титульном листе. Сохранившийся черновик, чтение которого заняло у меня большую часть дня, должен был являться очередным томом из неизвестного множества. У дневника не было начала, на первой странице имелась только половина предложения, так что долгое время, пока не втянулся в чтение, я немного чувствовал себя кинозрителем, который слегка опоздал к началу сеанса, и, несмотря на фантастичность действия, не знает, смотрит ли он начало фильма, его средину или самую концовку, Многих вещей я так до конца и не узнал.

Не узнал я и то, кем был Альваро – военным или чиновником? Прекрасное знание Библии и многочисленные цитаты из Священного Писания говорили о том, что он мог быть священником, но иные сцены, в особенности же, описания сексуальных моментов, противоречили такому предположению. Не нашел я ни малейших указаний на то, где и каким образом он был похищен, можно было лишь догадываться, что Серебристые оценили его ученость и пытались воспользоваться им для собственных целей; вместо того, чтобы, как у других вырвать сердце, его оставили в живых. На одной из первых страниц, датированных 1 января 1638 года (как оказалось, то была приблизительная дата, бедняга запутался в европейском календаре), я прочитал:

Вот и начался третий год моей неволи, и вместе с тем – тридцать седьмой моей несчастной жизни. Размышляю я над тем, сколько времени мне еще осталось, поскольку многое говорит о том, что служба у Петлалкалькатля идет к концу, и если я своего бегства не ускорю, то кончу жизнь на истекающем кровью жертвенном камне, глядя на собственное, еще трепещущее сердце в руках языческих мясников.

Нужно только лишь дождаться до подходящего момента, а пока что, набирать силы и усыплять бдительность неприятеля. Хотя и напрасно было бы ожидать возможности добыть какого-либо доверия у них для себя, за исключением, возможно, одной только сладкой Тети, но в ее случае, как мне кажется, это всего лишь физическая склонность к Господину со Светлыми Волосами.

Пока же, раз у меня есть время, желаю исполнить данный месяц назад обет и описать все то, что известно мне про историю и суть Циболы (сами они называют его Городом Умерших Богов), так что если дневник этот должен был бы пережить меня, то пускай будет от него какая-то польза для моих земляков и защитников Истинного Бога, из которых никому пока что не ведмо, какие страшные испытания грозят нам.

Здесь должен я выразить благодарность старым ацтекам, что рассказывали мне все это, и даже Петлакалькатлю, что он позволил им быть со мной откровенными. Понятное дело, что рассказ их, необычный и ужасный, по большей степени не опирался на собственном опыте, то была история, которую отцы их отцов передали последующим поколениям.

Так вот, поначалу они долго говорили о предсказаниях, которые предшествовали появлению Бородатых Белых Мужей, затем о прибытии Кортеса и его любовницы Малинче, прозванной донной Мариной, о первых боях, об осаде Теночтитлана, наконец, об уходе Белых, который поспешно посчитали за признак победы. В этой иллюзорной убежденности были отстроены пострадавшие от обстрела храмы, в которых возносились благодарности языческим богам. Тем временем, после того пришла зараза, ужасная смерть, покрывающая тела больных коростой и искажающая лица тех немногих, которые пережили только лишь затем, чтобы дождаться еще более ужасных времен. Дело в том, что мои земляки вернулись с еще большим количеством лошадей и пушек. И были они переполнены жаждой добычи.

И многократно слушал я о битвах и местах, названий которых ни записать, ни выговорить не могу, о новых способах ацтекской обороны, позволяющих укрываться перед пушечным огнем, о штурмах городов и о туземном населении, прячущемся в храмы, где оно напрасно ожидало поддержки со стороны старых богов. Только вот ни Бог-творец, двуполый Ометеотль, ни его сыновья: добрый Кетцалькоатль, кровавый Уицилопочтли, злой бог ночи Тескатлипока и Шипе, цветом которого был красный, не поспешили с помощью своим почитателям. Так же и великий Тлалок, бог дождя, не сослал гнева вод; не сотрясла Коатликуэ неподвижную землю; точно так же не поразил агрессоров Миктлантекутли, бог смерти. Осталась ацтекам одна лишь отчаянная оборона – потому сражались повсюду – на сухой земле узких улочек и на воде, в защищенных щитами лодках… И кто посчитает жертв? Тысячи, если не сотни тысяч пало с ацтекской стороны, но с другой стороны – всего лишь несколько десятков испанцев, но судьба каждого их них должен переполнять ужасом всякого христианина. Не удивительно, что мои земляки более всего страшились быть пойманными живьем. Ибо у пленников, без всяких сомнений вырывали сердца, головы их накалывали на копья и поворачивали в сторону Солнца. Однажды так погибли пятьдесят три испанца и четыре, столь же ненавистных для ацтеков, коня.

Тем временем, в осажденном городе люди умирали от голода и тревоги. По причине отсутствия чистой воды народ пил зараженную трупным ядом и умирал от дизентерии. Поедали ящериц и кукурузные листья, соленые травы и цветы водных лилий, обрезки табака и выделанную кожу. Еще некоторое зелье с горьким вкусом и даже глину.

Под конец начались переговоры и всеобщее дезертирство, поскольку, когда одни считали, что испанцев можно успокоить выкупом, другие утверждали, что необходимо уйти с их глаз, бросить родной дом. Так что бежали из Теночтитлана его обитатели, погибая в водной пучине и в горах. Детей своих они несли на спинах и плакали страшным голосом, поскольку видели, что мир рушится. А Белые Бородатые Люди из-за Воды бросились к их храмам, ища, прежде всего, золота. Им не нужны были ни ценная яшма, ни бирюза, ни священные перья кетцаля. Только лишь oro, oro, oro!

Не было мне приятно слушать эти сообщения побежденных о своих земляках, выбиравших для похабных наслаждений индеанок с самой светлой кожей; делающих из знаменитых воинов собственных рабов, выжигавших на щеках и лбах гордого народа рабские клейма раскаленным железом, так же, как клеймят скот.

Но тут появился в те дни замешательства Человек без Имени, одни говорят – прибывший из джунглей Юкатана, населенных народом майя; другие же заявляют, что с самого детства был он стражем тайн Великого Храма, и по этой причине никогда не показывался среди людей. Но никто не слышал о нем ранее, перед появлением среди толп народа в третий день боев в Теночтитлане, когда царь Монтесума, перепуганный усиливающейся войной, лично вышел на крышу храма и оттуда призывал ацтеков к миру. Только они оскорбляли его, называя трусом и врагом своей родины, даже грозили ему оружием. Наконец, в него кинули камнем. Говорят, что в результате этого удара он умер, хотя были такие свидетели, гласящие, будто бы убили его испанцы, распоров шпагой живот.

В те дни всеобщего отчаяния Человек без Имени собрал на тайной встрече пару наиболее значительных жрецов и, не обращая внимания на городской совет или военных вождей, сказал своим собеседникам, указывая на горящие дворцы и храмы:

– Пришел новый край времени! Пора вызвать богов!

Ему ответили:

– Неужто не взывали мы к богам, не складывали им предписанных даров, не посылали им тысячекратных молений, разве не слагали мы им жертв. Только ни одна из наших просьб не была выслушана.

Он же ответил на это:

– Быть может, плохо служили мы богам, быть может, голос наш не достигал их святых ушей, не видели их божественные глаза нашего отчаяния.

Ужасно удивились собеседники этим его словам, он же говорил им еще:

– Священные предания рассказывают о нашей первоначальной отчизне, о северной стране Чимоцток, где есть остров на озере, а озеро – внутри горы, а гора стоит в пустыне. Еще до наступления времен прибыли туда боги с небес, и оттуда как раз звучал в последний раз голос Уицилопочтли. Когда же тот голос замолк, земля перестала родить, превращаясь в бесплодную степь, народ Мексикас отправился в путь. Так что говорю вам, следует нам вернуться к колыбели богов и там узнать, что делать дальше.

Когда же слушатели его выражали свое изумление и неверие, утверждая, будто бы никто даже и не помнит, где высится та гора, что ветры веков занеси старые дороги, а дикие звери поселились в давних людских обиталищах, ответил он громким голосом:

– Нечего бояться смерти, когда ты уже мертв!

И взял он четырежды по сто мужчин и женщин, и ушел он на север, забирая с собой золотое изображение орла, пожирающего змея, и священный шар, в котором, пока не почернел он, видны были прошлые и будущие судьбы человечества, равно как и каждого человека по отдельности. И великая мудрость Человека без Имени выразилась в том, что не шел он к северу со всем избранным народом, но приказал пробираться небольшими группками, приказав своим сторонникам принимать одежды и цвета тех племен, мимо которых они шли. И хотя множество мексиканос было схвачено и убито, никто не открыл палачам цели своего пути.

Пока не собрались все за великой рекой (Рио-Гранде?). Там ожидал их Человек без Имени и поовел их далее, пока не встретилась им гора, о которой говорили предания. И тогда отдали они честь спасителю и начали называть его Ахуитцотлем II, по имени давнего великого и кровавого царя, дяди и в то же время непосредственного предшественника несчастного Монтесумы. В перевод на испанский язык имя это означает "Чудовище Вод". А был он и вправду чудовищем, поскольку не испытывал ни страха, ни жалости, ни голода и ни жажды. Женщин он брал лишь затем, чтобы наполнять их лона новыми воинами, но никак ради их или собственного наслаждения.

Внутри горы обнаружили они покинутый город и окруженный болотом громадный храм, возведенный из камней-некамней, в который, если не считать комнаты под алтарем на самой вершине пирамиды, никто не мог найти входа. Стены его, соединенные без единой щели, не поддавались ни долоту, ни огню, на них нельзя было даже оставить даже черту. Там терпеливо ожидали голоса Пера Колибри – но тот молчал. Проходили дни, месяцы и годы. С юга приходили известия о поражении и о крахе государства. Не было куда возвращаться. В возрожденном поселении, где летние дни бывали жаркими, а зимы холодными, умирали старики и рождались дети, но ничего не делалось, что могло бы принести хоть какую-то перемену для несчастного народа. Потому стали раздаваться ропот против пользующегося до сих пор полным послушанием Ахуитцотля II, но он только лишь повторял вопрос: "А куда бы вы хотели возвращаться, братья? К цепям, испанским богам и смерти от коросты? В страну, где женщины перестали рожать, мужчины – сражаться, а боги – словно разбитые горшки и пустые тыквы?".

Так прошло два десятка лет.

И вот даже в эту северную, негостеприимную местность добрались бледнолицые всадники. Жаждущие сокровищ, золота, тайн. Настырно расспрашивающие про город Циболу. Только пустыня и страх туземцев перед гневом богов защищали Тайный Город. А ведь одному небольшому отряду почти что удалось ворваться в средину кратера. Он дошел до граничного пуэбло, приклеившегося к северной внешней стороне Матери-Горы. И там вступил в кровавый бой с воинами Ахуитцотля. Предания называли командира прозвищем "Темный". Так что, возможно речь шла про экспедицию Эстебана Мавра, о которой вспоминают наши хроники. Во всяком случае, этот "Темный" с серьезной раной убрался из-под города, а вот казнь остальных схваченных испанцев стала цетральным событием празднеств в честь Пера Колибри.

Среди этих пленников очутился крупный мужчина с совершенно белыми волосами и красными глазами, которого называли Карлос "Красный Язык". Его должны были торжественно казнить во время праздника Ицкаллит (название это в переводе на наш язык означает День Воскрешения).

Время ожидания смерти ему пришлось провести в помещении под алтарем на вершине Пирамиды Богов. Восточная ее стенка были выполнена из прозрачного вещества, походящего то ли на стекло, то ли на алебастр, только гораздо тверже, чем те два. Благодаря этому, стражи могли следить за Карлосом днем и ночью, у него же было достаточно света, чтобы в свете дня видеть покрытые рельефами стены. Там было сделано резцом множество пугающих фигур, но внимание пленника приковала одна необычная вещь. Так вот, он отметил вырезанные рядом друг с другом изображения деревьев. На одном было три, на другом – четыре, а на третьем – пять гнезд. Выше же располагались стаи из, соответственно, девяти, шестнадцати и двадцати пяти птиц… Могло ли быть такое, что здесь, на фрагменте рельефа, случайно или нет, была записана теорема Пифагора?

Математика была давним хобби Карлоса. Имея множество времени, он занялся более тщательным изучением окружавших его рельефов. К своему изумлению, на фризе он обнаружил последовательность простых чисел; в композиции цветов на круглой тарелке – формулу вычисления длины окружности, что было тем удивительнее, что ни ацтеки, ни другие культуры Нового Света колеса не знали. Впрочем, сам Красный Язык термина "пи" не знал, как не знал и "лудольфины"[29] – поскольку ее в геометрию ввели только спустя полвека. Зато ему было известно его приблизительное значение. Наконец, он заметил, что круги на полу складываются в модель Солнечной Системы – правда, с большим числом планет, чем это известно нам, помимо Сатурна с кольцом здесь имелись еще три "окольцованные". То есть, кто бы ни украшал это помещение, обладал знаниями, значительно превышающими знания не только индейцев, но и современных европейцев. И наверняка авторами были не фанатичные охранники храма, недоедающие, грязные и живущие, в принципе, только лишь ненавистью к белым. Да и знания немногочисленных жрецов казались весьма ограниченными.

Карлосу не казалось возможным и то, чтобы все это искусное изложение должно было служить исключительно ради украшения. Тщательно изучая зал, среди плит под самой стеной он заметил одну, отличающуюся от других цветом. На ней был нарисован треугольник внутри квадрата, и на них падал дождь. Сама плита, хотя и плотно подогнанная к другим, производила впечатление подвижной. Но и что с того – хотя звучала более звучно, по сравнению с другими, выдавая под собой наличие пустого пространства, она никак не реагировала ни на нажим, ни на удары. Судя по трещинам на краях, ее уже неоднократно пытались разбить или подковырнуть, но безрезультатно. Плитка была изготовлена из материала, более прочного, чем гранит, устойчивого к действию огня, а как оказалось потом – и к действию пороха. Во всем помещении удалось поднять только одну плитку, лежащую довольно-таки свободно, подняв которую, Альваро увидел двадцать пять просверленных в камне симметрично расположенных отверстий. Дуя в них, он убедился, что из каждого раздается иной звук. То есть, все отверстия имели различную длину. Но чему могли они служить? Отверстия были слишком узкими, чтобы вставить в них руку, слишком глубокими для пальца…

Красный Язык в случайности не верил. Если все помещение было наполнено зашифрованными математическими формулами, тогда рисунок на двери должен был означать инструкцию по ее открытию. Некто, кто много веков назад возвел это строение, явно оставил математические ключи к его тайнам. Первый из них не должен был быть слишком простым. Квадрат, треугольник и дождь… И эти отверстия?…

Озарение пришло после долгой, бессонной ночи, когда он ожидал казни. Уже наступило утро. Прекрасно видимые за прозрачной стеной толпы, рассевшиеся на внутреннем склоне кратера vis à vis пирамиды, где располагались их несчастные мазанки из побеленной глины, ожидали представления. В любой момент следовало ожидать прибытия декораторов, которые были обязаны раскрасить лицо и тело жертвы цветной глиной и нанести на нее соответствующие ритуалу рисунки. В то же самое время неспешно по ступеням продвигалась вверх процессия жрецов в плащах из перьев. Их сопровождали слуги, несущие знаки власти и огромные опахала, называемые "амоскуэадорес"… Во главе шествия шел Ахуитцотль II.

Вода! Необходимо налить воду в соответственные дыры. Вот только в которые? Треугольник и квадрат! Следовало рискнуть! Ранее Альваро заметил, что порядок чисел и рисунков в этом храме идет сверху вниз и справа налево. Тогда он взял оставшуюся в тыкве воду. Влил в девятое, шестнадцатое отверстия… И тут вода закончилась. За прозрачной стенкой Карлос видел накапливающийся эскорт, сверху уже поднимали крышку лаза… Палачи уже собирались его вытащить. Снаружи донесся пронзительный звук пищалок, грохот погремушек и вопли ацтеков, жаждавших смерти белого человека. Двадцать пятое отверстие? Пять в квадрате! Совершенно отчаявшись, Альваро стянул штаны и начал мочиться в последнее отверстие. Тут по лестнице спустились палачи, вопя на человека, осквернившего святость пирамиды, угрожая ему своими топориками… И застыли в изумлении.

Как только третье отверстие заполнилось, из глубин пирамиды раздался скрежет срабатывания давным-давно не запускаемого механизма, перемещения противовесов… Пол задрожал, а плитка с квадратом и треугольником поднялась и встала вертикально. Вход во внутренности Пирамиды Богов был открыт.

Ахуитцотль оказался в достаточной степени умен, чтобы понять ценность испанца. Тем утром Карлос не был казнен. Его умения должны были быть использованы для исследования пирамиды.

Я могу лишь представить себе, что испытывал мой земляк, когда впервые спускался в глубину необычного строения, называемого на языке нагуатль "Ку", и уж наверняка не возведенного человеческими руками. Сам я спускался туда через сто лет… Сколь же необычную дрожь испытал я, когда очутился в образующих самый настоящий лабиринт "аллеях словарей". Все стены там были покрыты картинками, выгравированными в необычном материале, не подвергающемся воздействию эрозии или плесени. Этим картинкам соответствовали знаки. Поначалу Карлос и сопровождающие его жрецы хотели бежать, как можно дальше, спуститься как можно глубже. Но тут путь им преградила очередная дверь, покрытая знаками.

Жрецы начал кричать на пленника, угрожая смертью, потребовали открыть и эти врата. Знаками он попытался сказать им: чтобы открыть дверь, необходимо прочитать надпись на ней, а для того, чтобы понять значение надписи, поначалу следует ознакомиться со словарем. "Или, – спрашивал он у индейцев, – кто-то из вас способен все это прочитать?". Только языка строителей пирамиды никто не знал. По счастью, Ахуитцотль понял, в чем дело, и позволил Карлосу учиться.

Ознакомление с письменностью богов и расшифровка надписи, дающей возможность переход в другой уровень храма, заняли у Красного Языка более года. Как оказалось, недостаточно было выучить слова и ознакомиться с грамматикой. Нужно было, со светильником в руке, прочитать целые стены, покрытые прозой и поэзией, узнать используемые века назад образы, цитаты, аллюзии, словом – все то, что можно назвать духом языка.

Из этих эпосов, которые я и сам смог прочитать, следовало, что "боги" выводят свой род с пятой планеты двойного Солнца. На основании данных описаний, я могу догадываться, что речь идет о Сириусе, который с давних времен был окружен на Земле особым почтением. Так что дальше я стану называть их Каникулянами, хотя сами они о себе обычно говорили: Народ Пятого Товарища Двоесолнция. Их цивилизация, весьма древняя, как они сами говорили, клонилась к упадку. Планета-мать давным-давно уже не существовала, поглощенная громадным катаклизмом. Осталось всего лишь несколько космических кораблей, пересекающих Вселенную в поисках Новой Отчизны, планеты, способной к заселению. Землю они отметили для себя давно, высаживаясь здесь миллионы лет назад, когда нашу, тогда еще безлюдную, планету населяли гигантские пресмыкающиеся. Когда же они окончательно поселились на ней, пришельцы пытались среди животных найти таких, которые могли бы служить им. Я не являюсь ученым теологом, так что не стану искать параллелей между этими легендами и Книгой Бытия; знаю одно, что происходило все это гораздо раньше того, как предки ацтеков добрались в окрестности Горы Богов, в то время мертвой и заброшенной. Так что все, что ацтеки знали, они услышали от предшествующих им народов, которые сами пришли после еще более ранних, а те узнали от своих предшественников, ибо до Карлоса никто и никогда не вступил в чрево пирамиды. Ну а голос Уицилипочтли? Думаю, что Мексикас услышали его, обнаружив некий древний аппарат, возвращавшийся из космоса. Или же некий местный пророк интерпретировал собственные сны и видения как откровения. Лично я считаю, что всяческие легенды, по крайней мере те, что не являются исключительно выдумкой и сказкой, связаны тем, что, преображая правду в миф, они путают причину со следствием, и когда-то разумные деяния становятся лишенным разума ритуалом.

Так и мне самому удалось понять смысл всех этих кровавых жертв и вырывания сердец.

Это же подтвердило чтение древних текстов. При всем подобии с их родной планетой, у нас притяжение было.

Другим, что затрудняло каникулянам нормальную жизнь. У них были слишком малые сердца, а их кровь, связывающаяся с одним из присутствующих в воздухе газов (Альваро, похоже, имел в виду азот – тогда, однако, неизвестный), через какое-то время замедляла свое обращение в в жилах вплоть до полного сворачивания.

То есть, желая продолжать существовать, они должны были подвергать себя частым переливаниям крови; помимо того, Каникуляне пересаживали себе человеческие сердца, и таким образом могли жить достаточно долго. Думаю, что память о тех операциях, в которых ассистентами и донорами были туземцы, сохранилась в памяти поколений, выродившись, в конце концов, в миф богов, жаждущих крови и требовавших горячих, только что вырванных сердец.

Впрочем, сами Каникуляне сами себя богами не считали – на собственной планете они когда-то верили в Единого Творца, создателя Вселенной, пропитывающего ее своей любовью, Вечно Существующего, Предвечного, Окончательного, которые принимает всех их к себе после их смерти. Но, незадолго перед катаклизмом, они усомнились в нем. Ослепленные иллюзорным могуществом науки и уверенные в собственном всемогуществе, они отбросили Творца, утверждая, будто бы он умер или его вообще никогда не существовало.

Только лишь вымирая, они снова вспомнили о нем, и обращались к нему, словно перепуганные дети, молили прощения, просили дать совет. Коридор, в котором были увековечены посвященные Ему посвященные этому гимны, ацтекам не понравился, потому они приказали его замуровать. В записях осталась всего лишь пара песней.

Но возвращусь к судьбе Красного Языка. Ацтеки проявили достаточно терпения, не мешая его исследованиям. Но они приставили к нему десять юношей, задачей которых было следить за Белым и узнавать все то, что познал он.

В конце концов, он открыл закрытые врата, а потом и следующие, и еще другие. Отгадал он и тайну этого места – Каникуляне, прежде чем окончательно не исчезли, запирая храм от варваров, задумали поделиться своими знаниями с теми, которые когда-нибудь придут после них Но они желали, чтобы все это происходило постепенно, чтобы слишком уж грозные игрушки не попали в руки человекообразных обезьян, чтобы эти открытия сопровождались гармоничным развитием духа и разума открывателей. Поэтому спуск на очередной уровень требовал развития геометрии и математики; чтобы попасть еще ниже, следовало ознакомиться с энергией, высвобождаемой паром, затем – нефтью, далее – ветром и солнцем.

В какой-то момент Ахуитцотль сориентировался, что Карлос открыл уже достаточно много дверей, а его ученики познали все, с чем он мог их ознакомить. Тогда, выразив ему благодарность за все открытия, белого привели на вершину пирамиды, к жертвенному камню, и вырвали ему сердце.

В течение последующих ста лет ацтеки добрались почти что до всех уровней (еще оставался последний, но о том, если даст Господь, я расскажу в конце), они обрели власть над оружием, способным совершать уничтожения настолько ужасные, что их следует сравнивать только с библейским Содомом.

Могу представить себе открытие предпоследних врат, всего десять лет назад. Петлалкалькатль, который присутствовал при этом, утверждает, что это можно сравнить с приходом в небо. Ибо, когда сконструированная ацтекскими учеными горелка смогла перерезать до сих пор непреодолимый запор, открылся Уровень Реальных Чудес. Мир, который, приводимый в движение неисчерпаемой энергией, все еще работал именно так, как оставили его последние Каникуляне тысячи лет назад.

Громадные катакомбы были заполнены совершенным освещением, производимым непрерывно действующими станциями, где из силы тысячи солнц производилась энергия, способная осветить все города на свете или же убить всех людей на Земле. Там же были обнаружены машины необычных форм, подобных людям, способные мыслить и считать, множество аппаратов, способных двигаться на земле, в воде и в воздухе – все те вращающиеся блюдца, треугольники и гидропланы, позволяющие перемещаться быстрее и выше птиц. Там же работали устройства, предназначенные для передачи звука и изображений, там же хранились два искусственных спутника, готовые к старту, благодаря которым, не выходя из Циболы, наблюдать за всем, происходящим во всем мире.

Как же стало возможным то, что все это действовало в течение тысячелетий – ответ на это дали искусственные существа, особенно хитроумные аппараты, шестиногие, похожие на больших муравьев, ответственные за консервацию устройств, ремонтирующие сами себя. Что самое главное, эти механические существа, которые молниеносно обучились ацтекскому языку столь совершенно, словно бы владели им с самого детства, оказались чрезвычайно послушными своим новым хозяевам. Чрезвычайно, хотя и небезгранично.

Их система ценностей, привитая конструкторами в их искусственные мозги, не позволяла убивать людей ни в какой иной цели, кроме как ради обороны, она же не соглашалась с насилием, с причинением страданий…

Понятное дело, им нельзя было вырвать сердец, поскольку их у них и не было – но через довольно короткое время механических муравьев разбили и разобрали на кусочки, прежде чем те смогли помешать ацтекам в их планах.

Мои собеседники рассказывали, что последний из этих механических муравьев даже пробовал уничтожить всю пирамиду так, чтобы она не досталась в руки захватчиков, но не успел. Зачем он хотел сделать это, вопреки привитому ему инстинкту самосохранения?

Наверняка, он заметил то же самое, что и я. В блестящем развитии Циболы скрывалось нечто ужасающее. Ацтеки, которые, благодаря Карлосу, завладели всем этим богатство знаний и умений, в глубине души оставались теми же самыми жрецами из Теночтитлана, не способными освободиться от предрассудков и снов о мести, к тому же, окруженными толпами грязных и босых туземцев.

Я понимал благородный замысел Каникулян – вымирая, они желали, чтобы их наследие попало в руки достойных последователей и послужило их расцвету – они верили, возможно, даже наивно, что у открывателей постепенное изучение оставленных им загадок и решение головоломок займет столетия, и эти же века будут заполнены совершенствованием не одних только умов, но и универсальных добродетелей: размышлений, милосердия, терпимости… Красный Язяк, сам того не желая, сократил этот процесс. Отмычкой, вынесенной из наследия греческой античности и опыта полутора тысяч лет христианства, он вскрыл двери технического Сезама для народа, словно бы перенесенного из времен, предшествующих Гомеру.

И охватил меня громаднейший страх, когда это дошло до меня.

А еще больший страх охватил меня, когда я понял, для чего я здесь очутился.

Вот уже, как минимум, лет десять здесь искали недостающий элемент. Ацтеки искали способа открыть последние врата, размещенные глубоко под основанием пирамиды – врат, за которыми скрывалась власть над космосом, вечной жизнью, возможно – даже и временем… Хотя, с другой стороны, если бы такое знание и вправду существовало, почему сами Каникуляне им не воспользовались? Почему они не применили его для того, чтобы спастись от вымирания? Возможно, не смогли. Возможно, им не хватило времени. Древние тексты свидетельствуют, что их горячечные попытки воспитания наследника, человека по-настоящему "мыслящего", шли медленно и ч чрезмерным сопротивлением. Думаю, им не хватило буквально пары тысячелетий. Я же читал потрясающие песни Каникулян о вымирании – поначалу их жило несколько десятка, потом полтора десятка, в конце концов, остались двое. Последний решил закрыть пирамиду и на самом нижнем уровне погрузиться в вечный сон. И ждать. А вдруг он ожидает и до сих пор?

Ацтеки хотели, чтобы я привел их туда. Почему я, Альваро из Монтеррея? В физике, математике, химии они опережали меня в небывалой степени. Что мог предложить им я, скорее, практик, чем мудрец? Тем не менее, по задумке тех, которые меня похитили, имелось во мне что-то, существовало в той цивилизации, из которой я родом, что могло представлять собой недостающий зуб у ключа.

Сегодня я уже знаю, что это такое.

Только об этом я не напишу. Никому не скажу, даже если станут вырывать из меня внутренности. Я же ведь знаю, что они намереваются сделать. Знаю об их желании реконкисты. До самого дна просмотрел я их мрачный сон о мире, устроенном на ацтекский манер. Про империю, похожую на пирамиду, с маленькой платформой господ и множеством уровней рабов различной степени. И я должен им в этом помочь? Да никогда в жизни!

Сейчас же я обманываю их, как Пенелопа обманывала женихов – делаю вид, будто бы не знаю того, что ведаю, и ищу дорогу для бегства, ожидая подходящего момента…

Девятое января. Сердце замирает во мне при мысли о том, на что я решаюсь. И вздыхаю, вознося мысли к Богу, словно Августин, епископ Гиппона, благодаря Господу Всемогущему за все, что познал в жизни, за прекрасный мир, малой частичкой которого являюсь, за всю мудрость Божию, которой мне не хватает. Воистину, увидел я сокровища и не ослеп, познал глубочайшие истины, только те не помутили моей веры в Христа. Ибо вижу я, каким может быть мир без Него. Ведомо мне, что случилось с Каникулянами, когда теряли они веру в Абсолют, превознося выше Него культ всеобщей относительности. Так что не прошу у Тебя, Господь Мой, сокровищ земных или долгой жизни, прошу того, чтобы мне было позволено вырваться, молю, чтобы мой опыт, чтобы моим предостережениям было дано попасть в какие-нибудь разумные уши…

Вчера я, наконец-то, нашел способ выйти – на описание подземной реки, соединяющей внутреннюю часть горы с рукавом, вытекающим у ее подножия. Вообще-то силовая установка применяет замкнутый контур, но я давно подозревал, что должен существовать некий отток вод после дождей и таяния снегов, в противном случае, Циболу время от времени, затапливало бы. Сейчас я уже знаю, что вся ирригационная система, а так же озеро вокруг пирамиды должны объединяться в юго-западном конце кратера в одну реку, которая, проходя по пещерам, выводит избыток вод наружу. Окрашивая воду и бросая цветные клочки пряжи, определил я место этого оттока, оно находится там, где, у юго-западного угла, размещается пруд огромных аллигаторов, называемых "кокодрили", кровожадных стражей этого прохода.

Мне не улыбается смерть в пастях этих левиафанов, откормленных и громадных вне всякой разумной меры, которым ацтеки бросают тела пленников после того, как вырвут у них сердца из груди. К счастью, я наблюдал за этими чудовищами издавна и заметил, что проживание среди людей поменяло их привычки. Днем они греются на солнце, вечером их кормят, ночью они, в большинстве своем, перемещаются к лугу горячих гейзеров, что бьют на северной равнине, неподалеку от места взлета и посадки воздушных судов. Гадам чрезвычайно понравились эти теплые источники, и они, вероятно, откладывают там яйца. И думаю я, что, хотя много времени они проводят в пруду, вскоре перед самым рассветом наступает пора, когда, наевшись, они предаются перевариванию пищи в глубине своих ям и гротов, сторонясь текущей воды.

Так что у меня имеется желание рискнуть. Думаю, что в течение пары дней мне удастся украсть все компоненты и собрать полный костюм, предназначенный для ныряльщиков, который я видел в складах. Его спрячу неподалеку от углового зала, рядом с выходом, от которого у меня имеется ключ. Там же переоденусь и прыгну в воду. Что будет дальше? Qui vivra verra! (Время покажет! (фр.)).

14 января. О Господь на Небеси! Не рассказываю этого Тебе, ибо ты знаешь все, но только лишь в присутствии Твоем тем, кто станет это читать, если таковые будут. Ибо все пошло совсем не так, как я предвидел. Собираясь отправиться двенадцатого, я готовил все для бегства к этому сроку. Уровень воды в прудах и рвах был низким, много дней стояла засуха, даже со снежных шапок не сошло более пары ручьев. Так что я надеялся на лучшее.

Ночь с десятого на одиннадцатое января я провел с Тети. Все началось со скромного ужина, состоявшего из лепешек, которые моя женщина сделала собственноручно, растирая кукурузные зерна с моско, здешней икрой, конкретно же, яйцами крупной болотной мухи, и с острым салатом из черных бобов фрехол, заправленных перцем чили. На десерт она предложила сладкие тунас. Все это мы запивали небольшим количеством пульке. Потом Тети сбросила свою хуипил, блузу, вышитую золотыми нитями, и мы отправились на маты, долго и не обращая внимания ни на что, заниматься любовью. Давно между нами не было столь безумного соединения, в котором наслаждение, казалось, соединялось с отчаянием. Понятное дело, что тогда я и не догадывался о причинах такого отчаяния.

Про них я узнал только лишь тогда, когда проснулся перед рассветом и увидел девушку всю в слезах. Она решила больше ничего уже не утаивать. Доходил до конца последний день, который мы могли провести вместе. Решение относительно моей смерти уже было принято. Отец Тети, жестокий Петлалкалькатль каким-то образом узнал о моих приготовлениях к побегу, обнаружил мой склад с пищей и оружием, который я устроил под ступенями. Он не предупредил дочку о своих намерениях, но служанка, которая была случайным свидетелем обыска и услышала переговоры сановника с тайными охранниками, передала девушке всю правду. Тети, уверенная в том, что меня арестуют на рассвете, принесла мне нож, умоляя, чтобы я покончил с собой сам, не ожидая пыток и того, когда мне вырвут сердце. И еще говорила, что из великой любви ко мне она желает, как законная жена, сопровождать меня на сторону тени. Говоря это, она вскрыла себе артерии, тихо плача и спрашивая, пойду ли я за ней? Я пообещал, что сразу же сделаю это, и изображал свои приготовления к самоубийству…

О Боже мой! С какой охотой я бы последовал за ней, завершая время невыносимой муки. Только мне не позволили так поступить ни святая вера, считающая самоубийство наиболее позорным из людских проступков, ни уверенность в том, что мне необходимо выбраться отсюда и вынести в широкий мир сведения о городе ацтеков.

Я окрестил умирающую водой, отпуская все ее грехи, после чего взял нож, индейский ичтлилматли, то есть пончо, сшитое из сизалевой ткани, и мой старый пояс с дорожной сумкой. Запасов у меня не было, а достать оснащение для ныряния, спрятанное мной в храме, теперь было невозможно. Тем не менее, я был готов рискнуть. Тихо ступая, я пошел наверх. Охранник, баррикадирующий проход, спал особенно крепко, потому, наверное, ничего и не понял, когда я перерезал ему горло. Я вышел на крышу. Все шло к рассвету. Розовые отблески искрились на снежной короне вокруг кратера, а вершина пирамиды уже выныривала из ночной темноты, как вдруг я услышал за собой какой-то шум. Кто-то поднял тревогу. Уже не оглядываясь, я пустился бегом по крышам, террасам и карнизам, сбивая всех тех, кто хотели мне помешать. Одного я даже ударил ножом, когда он схватил меня за пончо.

Наконец, ужасно запыхавшийся, я обрался до края последнего из домов, стоявшего над прудом с "кокодрили". Большая часть бестий вылезла на берег и лениво дремала в грязи. От зеркала воды меня отделяло футов двадцать, но я, чувствуя за собой погоню, прыгнул ласточкой вниз, как в молодые годы, когда подражал охотникам за жемчугом. Удар чуть не выбил дух из груди. Но я был готов уж лучше погибнуть, чем возвращаться. Используя импульс прыжка, я проплыл под водой до угла пруда и там, вместе с течением, проник в глубину тесного коридора. В полете я зачерпнул недостаточно воздуха, так что очень скоро начал задыхаться. Хуже того, напор воды прижал меня к выступавшему камню, и меня заклинило. Боже мой! – вздохнул я про себя, уверенный, что тут мне и конец. Но потом я выпустил немного воздуха и, сделавшись тяжелее, опустился вних и таким образом преодолел преграду. Теперь я попробовал подняться вверх. Скалы надо мной не было, один мрак… Но и свободное пространство! Я выплыл! Восстановил дыхание. Еще мгновение – и я понял, что нахожусь на краю мрачной и ужасно смрадной пещеры, в которую аллигаторы привыкли затаскивать свои жертвы, чтобы, прогнивши, они становились для них более вкусными и легкими в потреблении. Я зажег фонарь, который был у меня в сумке, стараясь не глядеть на скелеты и совсем свежие трупы, и поглядел в глубину. Коридор подземной реки лишь частично был залит водой. Походя, скорее, на канал клоаки, он постепенно снижался. И я побрел дальше, затыкая нос и благословляя низкий уровень воды.

Долго пришлось бы рассказывать о том, что пережил я в этом царстве Гадеса, про пещеры, наполненные сталагмитами и сталактитами огромного размера, про стаю белых, совершенно слепых рыб, которые, словно пираньи, бросились кусать меня за икры, так что я с трудом отбился от них; про огромных, словно кошки, летучих мышей. А как не припомнить бесчисленные каскады и пороги, скальные перешейки, похожие на игольное ушко, которые пришлось мне преодолевать. Один момент, весьма существенный для всякого, кто собрался бы отправиться по моим следам, но в обратном направлении: пещера, собирая приток по левой стороне, за исключением одного тоннеля, похоже, отводящего нечистоты из пуэбло, не принимала никаких коридоров справа. Посему, держась этой стороны, было бы трудно заблудиться в ней. Счет времени я утратил вместе с хронометром[30], который я разбил, соскальзывая с каскада высотой в десяток локтей, но думаю, что мое путешествие через эту адскую страну продолжалось около полутора суток.

С каждым часом надежда на счастливый выход на свет божий делалась в моем сердце сильнее, хотя, под конец, она сильно поколебалась, когда я заметил, что уровень воды в подземной реке прибывает и прибывает; расстояние между водным зеркалом и потолком все время уменьшается. О Боже, неужто мне суждено было утонуть, как неудачливому пловцу, находясь рядом с берегом?

Вода уже достигала мне до груди, хуже другое: поток ее становился все более сильным, он подхватил меня, резко закрутил (и ребрами о камень приложил так, что чуть дух не отбило) и потащил с собой. Я летел, словно на санях, по крутому склону, пытаясь хоть немного ухватить воздуха среди массы брызг, как вдруг в свете фонаря увидел спускающийся под воду каменный свод. Я тут же набрал воздуха и глубоко нырнул, чтобы спасти голову. Мне бросило, еще раз закрутило, и тут я почувствовал, что потерял фонарь. Per Dios! Теперь я очутился в полнейшей темноте. Я попробовал выплыть, но ударился головой в камень. Тоннель находился ниже уровня воды. Все! Конец! Я закрыл глаза, читая про себя последнюю молитву, но когда на миг их открыл, увидел слабый отблеск дневного света.

С невероятной волей к жизни я направился к нему. Мне казалось, что от боли лопаются легкие. Но поток помогал мне, он нес меня в сторону света без моего особого участия. Вот только спасительная синь была такой же далекой. Я ослабел, почувствовал, как вода вливается мне в рот, в легкие, как я захлебываюсь, как теряю сознание…

Очнулся я, лежа на краю лениво текущей воды. Я жил. За мной высился гигантский фасад Горы Богов; передо мной расстилалась пустынная степь с редкой растительностью. По воле Провидения я выжил, вода сама меня вынесла.

И я упал на колени, благодаря Господу за спасение.

* * *

И то был конец записок Альваро из Монтеррея по существу. В последующей части, татеольно осматривая черновик до конца, я обнаружил планы Циболы, словно бы специально составленные с мыслью об отряде коммандос; просмотрел эскизы, изображавшие в проекции наиболее важные строения. Я тщательно изучил план города с обозначенными храмами (окруженная со всех сторон водой пирамида занимала там центральное место), взлетно-посадочными площадками, расположением улиц и каналов. Еще были карты девяти уровней пирамиды, рисунки, представляющие одеяния жрецов, стражников, их вооружение и инструкции, как им пользоваться. Альваро предусмотрел все. Он оставил фонетический словарь из нескольких десятков базовых выражений на языке нахуатль. Здесь же были часы и обычаи охранных постов, размещение базовых сил… Испанец охарактеризовал головных жрецов, которыми верховодил Петлкалькатль, а так же представил общие принципы работы каникулянских механизмов, сильно отличавшихся от наших.

Это какой же должна была быть решительность человека со сломанной конечностью, умирающего на дн жаркой ямы, который, несмотря на боль и жажду, не прекращал писать, веря, что работа его когда-нибудь пригодится нашедшим его записки людям их европейского культурного круга. Последняя часть, вне всякого сомнения, написанная на дне расщелины, произвела на нас впечатление очень личной исповеди. Признание грехов, страстей, ошибок, моментов гордыни и жадности. Альваро не рассчитывал на спасение, было видно, что он примиряется с Богом, покорно ожидает смерти, следит за слетающимися стервятниками. И лишь питает надежду на то, что ацтеки его не найдут.

Он описывает то, с каким страшным усилием вычерчивает знак креста на каменной стене своей будущей могилы, поскольку до последнего мгновения верит, что Творец не для того вывел его из дома неволи, чтобы потом позволить трудам его пойти впустую.

И теперь прощаю всем сделанное мне зло, даже и тебе, Петлкалькатль (желаю, чтобы Господь сослал на тебя откровение!). А последние мысли, которые мутят мне жар, слабость и жажда, я направляю своему Отцу и Матери – Христу и святой Церкви, моей отчизне, несчастной Европе и тебе, самая милая моя…

Никогда мы не узнаем, кому посылал он свой последний вздох, завершая свои записки собственной кровью отважный Альваро. Какой-то женщине, оставленной в Монтеррее, а может – к упомянутой Тети, которая предпочла смерть от собственной руки расставанию с любимым. Он ведь сознательно не завершил текст. Ему еще хватило сил спрятать записки в сумку. Испанец явно желал, чтобы оно навсегда осталось тайной.

15. Волшебная гора

На закате, когда в овраг спустилась глубокая тень, мы похоронили Альваро на дне его скальной ловушки, спрятав скелет под камнями и поставив небольшой деревянный крест.

– А это что такое? – вдруг воскликнула Лаура, вытащив из скальной расщелины прямоугольный кусок серебристого металла. Я взял его в руки. Металл был холодным и многократно тверже алюминия, на который походил по плотности.

– Скорее всего, какой-то ацтекский амулет, – оценил находку Фруассарт. – Странно лишь, что на нем нет никаких украшений, кроме этой вот золотистой полоски, идущей вдоль всего блока. Давайте оставим его бедняге.

– А мне кажется, что гораздо лучше он поможет нам, – сказал я.

Ансельмо вопросительно глянул на меня.

– Мне пришло в голову, что это может быть упомянутый в дневнике ключ к пирамиде.

После этого мы подождали, пока полностью не стемнело, и направились в дальнейший путь.

* * *

Эта ночь была тяжкой. Нам пришлось идти в темноте по сложной, каменистой и пустынной местности. Воистину, сложно было представить себе кусок земли, более нежелательно настроенной к человеку. В четыре часа утра мы настолько были натружены походом, что все с облегчением приняли предложение отдохнуть в естественном углублении между камнями, тут же пробивались какие-то растения и, о чудо, даже тек маленький ручеек.

Мы распределили посты, и я тут же заснул. Но долго поспать мне не удалось. Около восьми утра меня привел в себя шепот Лино, который как раз заступил на охрану.

– Старик, ты обязан это увидеть..

Я выглянул из-за камня и остолбенел. Километрах в семи или десяти перед нами, среди слабоскладчатого плоскогорья высилась огромная гора с характерной формой давно погасшего вулкана. Конус шириной в несколько километров частично прикрывали облака, кое-где у вершины были видны белые клочья снега. Но, в отличие от пологих склонов Везувия, стены массива казались невероятно крутыми, практически вертикальными, одним своим видом отпугивающими вероятных любителей скалолазания. В соответствии с описанием Альваро, единственная дорога, ведущая к населенной внутренней части кратера, шла через перевал с северной стороны, и тщательно контролировалась хозяевами.

Тем временем рука Лино опустилась ниже, показывая на узкую полосу зелени, вьющуюся у подножия гиганта.

– А вот и река!

Время, оставшееся до темноты, мы использовали на то, чтобы отдохнуть перед ждущими нас усилиями, а так же на проведение стратегических совещаний. С Фруассартом и Фушероном еще раз мы проанализировали записки Альваро из Монтеррея, копируя для каждого план Тайного Города с такими стратегическими точками как Пруд Аллигаторов, Священная Пирамида, Луг Гейзеров, место взлета и посадки летающих аппаратов, а так же дома ацтекских сановников, расположенные на северном Дворцовом Склоне. Перед самым вечером, собравшись все вместе, м начали обсуждать самые различные варианты наших начинаний.

– А не оставил ли отец Гомес каких-либо указаний, как нам действовать после того, когда мы доберемся до Тайного Города? – обратился я к доктору, бывшего свидетелем последних минут Педро.

Амбруаз де Лис беспомощно разложил руки.

– Нет. И я даже не знаю – почему так. Возможно, он не успел.

– А может, он, просто, уже ничего не видел в своих видениях, – предложил Фруассарт.

– А не считаете ли вы, благородные господа, что, обнаружив этот дневник, мы уже реализовали большую часть наших предположений, – отозвался Ансельмо. – Мы уже знаем, кем являются наши враги, каковы их намерения, какими силами они располагают. Возможное проникновение к ним в город, прибавлю, что весьма рискованно, в особой степени уже имеющиеся у нас знания не увеличит. Если же сейчас мы пропадем там окончательно, то и все наши предыдущие достижения пропадут впустую.

– А я считаю, что наша задача по спасению цивилизации требует проведения большего числа попыток сбора информации, – упрекнул его Павоне.

– Что вы под этим понимаете? – спросил Фруассарт.

– Я думаю о небольшой диверсии, – ответил тот. – Чтобы хоть немного выровнять шансы, нужно серьезно навредить гадам! Похитить их вождя, уничтожить центральный компьютер, если у них такой имеется. Ну а когда удастся, свистнуть какую-нибудь из летающих тарелок и смыться на ней домой.

– Но это же чистейшей воды безумие! – охнул Ансельмо.

В глубине души я признавал его правоту, но, будучи командиром, не мог показать этого.

– Но как бы мы могли туда попасть? – Фушерон перешел к конкретным деталям, не обращая внимания на стоны моего consigliore.

Они наверняка приготовлены к визиту непрошеных гостей.

– Альваро оставил замечательный план. Мы войдем по руслу подземной реки, – у Лино не было ни малейших сомнений.

– Но ведь это же было бы самоубийством! – мой толстый ученик схватился за голову.

– Раз самому Альваро удалось выбраться этим путем из города, – неожиданно поддержал Лино де Лис, – то и нашей группе, имеющей веревки и парочку водонепроницаемых фонарей, должно удастся туда пройти.

– Я не справлюсь, – признал мой слуга с небывалой откровенностью. – Я не умею хорошо плавать, к тому же – страдаю клаустрофобией. Я бы только помешал вашей экспедиции, а вот оставшись здесь, я мог бы присмотреть за лошадями и прикрыть тылы.

– Тогда оставайся, – спокойно сказал я. – Спрятавшись среди скал, станешь ожидать нашего возвращения, если же нам не удастся вернуться в течение недели, попытаешься добраться до людских поселений вместе с дневником испанца и моими записками. Зная твое хитроумие, я надеюсь, что тебе удастся добраться до Европы и представить синьору Ришелье или, если не застанешь его в живых, синьору Мазарини, отчет по тому, что нам удалось узнать.

– Так что же, я должен буду остаться совершенно один в этой пустыне? – обеспокоился тот.

– Я считаю, что вместе с ним должна остаться мадемуазель Катони, – сказал капитан Гаспар Фруассарт. – Считаю, что ожидающие нас труды, многократно превышают силы даже такой храброй женщины.

Мне казалось, что высказанное предложение встретится с жарким протестом Лауры, но, к моему удивлению, девушка кивнула.

– Я буду ждать, – сообщила она с легким разочарованием.

На том мы и постановили. Договорились на том, что Ансельмо с Лаурой должны будут ждать нас десять дней, а потом уходить.

– Только не плач, – обратился я девушке, видя слезы, накапливающиеся в ее глазах. – Представь, что все, происходящее вокруг нас, это всего лишь сон, иногда красивым, иногда – страшным, но когда мы проснемся, то даже не будем его помнить.

Тогда она судорожно прижалась ко мне.

– Обещай мне, Альфредо, поклянись, что вернешься, я очень прошу тебя. Мы… То есть, я… Даже не знаю, что стану делать без тебя.

– Я сделаю все, что только в человеческих силах, чтобы вернуться, – сказал я в соответствии со всеми самыми откровенными желаниями.

– Все?

– Все.

– В таком случае, может ли капитан исполнить сейчас же мою просьбу? – Лаура подошла к Фруассарту. – Я бы хотела, месье, чтобы ты соединил нас узами брака.

– Прямо сейчас? – удивился Гаспар. – У капитана без судна таких полномочий нет.

– Я не хочу, чтобы ты делал это как капитан, сделай это как священник.

Сказав это, Лаура достала из узелка столу и молитвенник отца Педро.

– Вот уже тридцать лет я не священник, – глухим голосом произнес старый пират. – Я сволочь и многократный убийца.

– Но ведь никто не освободил тебя от данных тобою обетов, Гаспар, – не уступала Лаура.

Большинство из членов экспедиции, которые ничего не знали о тайнах старого корсара, прислушивалась к беседе, раскрыв рты.

– Я… Я не могу… – Фруассарт упустил столу на землю.

И в этот момент отозвался Эбен, который до сей поры редко когда публично брал голос:

– Сделай это, капитан, если не ради них, то ради той, которой я не знаю, но имя которой ты не раз выкрикивал во сне – ради Агнес.

Вся кровь сошла с лица Фруассарта. Внезапно он пошатнулся, словно зверь, пораженный стрелой в самое сердце. Мне казалось, что вот прямо сейчас он схватит саблю и на наших глазах разрубит негра. Но нет. Упал на колени, поднял столу, поцеловал ее, надел себе на шею.

– Подойдите, – хрипло произнес он.

Про церемонию больше ничего не помню, словно бы я и был там, и, вместе с тем – не был. Я чувствовал себя как-то странно. Все это я делал ради Лауры, понимая, что, по какой-то причине, она желает этого более всего. Не было у меня особых иллюзий в отношении нашей будущей встречи. Каким-то дополнительным чувством понимал я, что близится время моего освобождения, что недолго буду я ходить по этому свету.

Помню, как нам перевязали руки, мой перстень, полученный от Анны Австрийской, надетый на палец девушки вместо обручального кольца, сладкие уста Лауры. Объятия и похлопывания по спине всех остальных участников экспедиции, под конец слова Ансельмо, твердящего: "Буду для тебя стеречь ее, синьор, вплоть до конца дней моих!".

– Верю тебе, Ансельмо, – произнес я сквозь сдавленное горло. – Хорошо следи за ней и оберегай, если вернусь, клянусь всем святым, устрою тебе тот самый графский титул.

Потом к нам подошел Павоне.

– Знаю, что у меня с тобой никаких шансов никогда не было, – обратился он к Лауре, – но поздравляю тебя от всего сердца. А при случае, у тебя, вроде как, в Монтана Росса имеется весьма толстая сестра, пообещай тогда, что после возвращения в Италию ты меня с ней познакомишь.

– Обещаю, Лино.

На последующие прощания времени уж не было. Мне дали полчаса на последние ласки, после чего уходящие разделились с остающимися.

– Держитесь, – сказал Фруассарт Ансельмо и Лауре. – Отец Гомес повторял, что мы выиграем, он даже утверждал, что некоторые из нас останутся живыми. Дай Бог, чтобы эти его слова относились к вам.

А вот я, вроде как, ничего уже больше не сказал, какая-то судорога сковала мне горло так, что я не мог говорить и даже спокойно дышать долго псле расставания, а потом, когда у меня с глаз пропали фигуры моей супруги и моего слуги и какое-то время еще видимые на фоне звездного неба две соединенные скалы в форме грибов.

Идущий впереди, вместе с Мигелем, Павоне надел очки ночного видения. Находясь так близко от таинственного города, мы опасались засад и охранных постов.

Только ни с чем подобным мы не встретились. Скорее всего, ацтеки настолько были уверены в собственной силе и безопасности, что пренебрегли всеми средствами безопасности с этой стороны. Они знали про подземную реку, но, похоже, даже не допускали мысли, будто бы кто-то мог воспользоваться ею в качестве коммуникационного средства. Скорее всего, они подумали, что Альваро пал жертвой крокодилов. Помимо того, они, видимо, поверили, будто бы fra Якопо был последним пытающимся добраться до тайн Циболы.

Ночь уже полностью вступила в свои права, когда мы добрались до ручья и спустились на дно каньона. По причине засухи река сделалась мелкой, мы продвигались, то бредя по колено, то перескакивая по камням в глубокой тишине, которую нарушало лишь журчание воды. Мы старались ничего не говорить, а если появлялась такая необходимость, то шепотом. Кто его знает, а вдруг вверху, на скалах, кто-то стоял на страже. Вода была ледяной, так что сводило мышцы ног, и мы с огромным трудом сдерживали стук зубов.

Около полуночи мы добрались до пролома. Ущелье заканчивалось темной скалой, а из дыры вырывался пенный поток.

– Я пойду первым, – вполголоса предложил Павоне, обвязываясь в поясе крепкой веревкой. – Помните: после двух коротких рывков веревки может идти следующий. – Сказав это, он прыгнул в реку. Через несколько секунд течение выплюнуло его назад, откашливающегося и ужасно недовольного. – Сильное течение, – буркнул он и, попросив дать ему чекан, нырнул снова.

На сей раз не вернулся. Я считал про себя секунды. Где-то по истечению второй минуты я начал беспокоиться, а после третьей шепнул, чтобы веревку потянули обратно.

– Давайте посчитаем еще до пятидесяти, – предложил Гаспар.

На слове "тридцать" я почувствовал два сильных рывка.

– Следующий!

Пошел Фруассарт, затем Эбен, после чего мы перетащили наши запасы, потом в кипень погрузился Фушерон с де Лисом, я замыкал очередь… Не буду таить, я чувствовал себя Ионой, который влезал в пасть чудища. Или, скорее, крысой, которая, вопреки гидравлической логике, решила залезть в винтовой кран. Удерживая дыхание, перемещая руки по веревке, я перемещался вперед, отираясь шеей о камень. Время немилосердно тянулось. Наконец я увидел слабый отсвет фонарей. Я выставил голову из воды.

– Все в порядке. Все на месте, – услышал я голос Фушерона.

В слабом свете я увидел чекан, заклиненный между камнями, натянутую веревку и весь наш небольшой отряд, разместившийся на каменных полках громадной пещеры.

– Ну что, я могу двигаться дальше? – спросил Лино.

* * *

Когда я подыскиваю подходящее слово для нашего нескорого продвижения, самой подходящей метафорой мне кажется лосось, упорно стремящийся к верховьям реки. Пороги, тоннели, подводные сифоны, а прежде всего – быстрое течение, все вместе творили группу помех, способных отказаться от дальнейшего пути даже самого стойкого спелеолога. К немногочисленным элементам, способствующим нашему продвижению под землей, было обилие свежего воздуха. Похоже, у пещеры имелось достаточно много щелей и скальных пустот, делающих возможной вентиляцию. К тому же, подземелье давало своеобразное чувство безопасности: только сумасшедший углубился бы в залитые быстрой водой тоннели, чтобы ждать здесь незваных гостей. Нам и самим не нужно было прятаться, когда мы зажигали свою спиртовку.

Мы сами навязали для себе довольно жесткую скорость передвижения – три часа перемещения вперед, затем час отдыха, лучше всего, сна. А вот тот, несмотря на усталость, не всегда приходил.

Тогда мы разговаривали. В темноте, чтобы экономить батареи. Во время одной из таких стоянок Гаспар признался мне, что отец Гомес делился с нами лишь некоторыми видениями будущего. Налет на Париж, вторжение флотов на Лиссабон представляли собой лишь начальный этап реконкисты. А вот что должно было быть дальше? Фруассарт, благодаря великолепной памяти, воспроизводил слова священника столь живописно, что у меня волосы становились дыбом.

Не нападение на беззащитные города, ни кровавые расправы с рыцарством, пытающимся стрелять из арбалетов и мушкетов во врагов, владеющих супертехнологиями, были в данном ужасе самыми пугающими. Подавляющее угнетение и беспомощность будил факт, что после ракетных ударов и десантов индейской пехоты повсюду, словно крысы, появлялись типы, желающие сотрудничать с врагом, готовые, ценой пускай и кратковременного выживания, служить новым господам, выдавать священников и солдат, спасшихся после разгрома и сбежавших в леса. Коллаборанты без каких-либо угрызений совести, соглашались поставлять победителям горячие сердца своих земляков, а еще – женщин для забав. Кроме того, в своих кошмарах Педро видел дам, добровольно отдающихся индейцам на развалинах Рима и Вены; священников, тысячами забиваемых донедавна верующим народом, девиц, на которых в лесных чащобах, словно на косуль и ланей, устраивали облавы. Похоже, ацтеки находили особую радость в истреблении наиболее ненавистных им европейских признаков: веры и законов, основанном на римском праве, ну а среди людей – аристократов и учителей. Точно так же, утверждал Гомес, чуть ли не физическое наслаждение доставлял им вид шотландцев, убивающих англичан; русских, расправляющихся с поляками; сербов, вырезающих турок… А коллаборантов они презирали в той же мере, что и партизан. Бывало, наградив некую группу предателей, их выпускали в открытое море на дырявой галере и глядели, как они тонут, или же брали особо заслуженных продажных шкур на борт крылатой дельты а потом выбрасывали их по одному с борта, смеясь над кувырканием тех в воздухе и воплями, когда предатели летели к земле.

Тем временем, люди, в массе своей, уже были не способны к совместным действиям. Похоже было на то, что они утратили инстинкт самосохранения и совместную волю к сопротивлению.

Хотя враг, казалось, бил хаотично, и никто не мог быть уверен ни в дне, ни в часе, каждый изменник надеялся на то, что верно служа новым господам, сам он избежит смерти. Потому ширилось доносительство, сын выдавал отца, а дочка – мать. Ацтекам и не нужно было высовывать носа из устраиваемых повсюду баз; лишенные предводителей и до конца скурвившиеся европейцы все делали за них. Среди людских каналий быстро появились писатели, рьяно воспевающие новых господ как идеалы мужества, а еще философы, обосновывающие, что так начинается новая эра, из которой проклюнется новый человек, ergo, разрушительные налеты и обсидиановые ножи были просто необходимы, чтобы нанести удар обветшавшему христианству – этой религии слабаков, в то время как Перо Колибри и Пернатый Змей извещают эпоху истинного могущества. Ацтеки слушали эти панегирики, но, вместо того, чтобы проявить удовлетворение, через какое-то время награждали таких "творцов" по-своему – у льстецов-маляров выколупывали глаза, музыкантам отрезали уши, певцам – языки, на у философам – сразу головы.

– И он действительно все это видел? – совершенно перепуганный спрашивал я у Гаспара.

– Видел, и закрыть перед кошмарами глаз не мог, чувствуя себя так, будто бы ему отрезали веки!

– То есть, нет нам спасения!

– Наоборот, всякий раз, когда выбрасывал он из себя клубок этих чудовищных видений, падре всегда заканчивал такими словами: "Так может быть, но вовсе не обязано так быть!".

У меня же никаких снов не было. Промокший и постоянно обессиленный, я засыпал нервно и ненадолго. Мне казалось, лишь только закрыл я глаза, как толчок неутомимого Фруассарта поднимал меня для дальнейшего марша. Когда отрезок пути был несложным, я пытался думать о чем-то приятном. Но тогда мои мысли возвращались к Лауре. Наверное, я, несмотря ни на что, ее любил. Вот только никак мне не удавалось понять ее изменчивости и непоследовательности. В особенности – в последнее время. До вчерашнего дня она представала передо мной как чрезвычайное храброе существо, способное даже на отчаянное безрассудство. Почему же на этот раз она поддалась? Неужели отец Педро перед смертью рассказал ей нечто особенное?

Но, тогда, почему она не поделилась этими знаниями со мной?

Мы преодолевали какой-то чрезвычайный сложный мостик, и Гаспар заметил, что толстяк Ансельмо никогда не смог бы пройти здесь.

– И, похоже, молодая супруга месье Деросси, – прибавил он.

– Лаура справилась бы! – ответил я. – Если бы только не струсила…

В глазах Фруассарта появился странный блеск.

– Глупец, – прошипел он. – Неужто ты ничего не понимаешь? Это девушка чрезвычайной храбрости. Но она, однако, не могла рисковать. Разве они ничего тебе не сказала?

– А что она должна была сказать?

– Что, еще с Парижа, носит в своем лоне твое дитя, счастливчик!

* * *

Наш тяжкий путь, казалось, никогда не закончится. Но, возможно, это лишь время в подземельях казалось каким-то замедленным. Эту иллюзию стирали наши хронометры[31]. В конце концов, мы добрались до упомянутого Альваро сточного канала и, пройдя его, остановились на длительный отдых. Сделалось жарко, наверняка, по причине горячих источников, о которых Альваро тоже рассказывал. Тут же Мигель, который совместно с Эбеном, продвигался в авангарде, доложил, что мы уже близки к пещерам, в которых аллигаторы сохраняют своих жертв. Мы и сами почувствовали и распознали характерную вонь разложения. Он быстро добрался до наших ноздрей.

После того мы провели краткое совещание. Все согласились с мной, что нам следует войти в горд во второй половине ночи, когда бдительность охранников будет наиболее слабой, в соответствии же с записками Альваро, объевшиеся "кокодрилы" предаются перевариванию, и у них нет желания на дополнительную охоту.

Еще раз склонились мы над планом города, потом разделили оснащение и взрывчатку. Принятая нами концепция предполагала, что по прибытию на место, мы будем действовать в двух группах: Фруассарт, Лино и Эбен должны были отправиться к взлетно-посадочной площадке; передо мной, Фушероном и доктором де Лисом стояла задача по проникновению и обследованию Священной Пирамиды. Аравак Мигель, единственный, способный выдать себя за туземца, переодетый в костюм, снятый с мертвого пилота (мы заботливо сохраняли серебристый комбинезон в течение всего нашего путешествия как раз для такого случая), должен был исполнять функции связника.

В соответствии с хронометром, минул третий час ночи по местному времени.

– Двинулись, друзья, во имя Божье, – произнес я. – Благословите нас, уважаемы Фруассарт.

Старый пират пожал плечами, но в просьбе не отказал.

Моя группа вышла первой. Фушерон в очках ночного видения высматривал аллигаторов, мы двигались за ним, держа оружие в готовности. Смрад сгустился до невероятной плотности. Как внезапно продолговатый камень, на который я наступил, считая его надежным, убрался из-под моих ног и рванул в глубину. Я захлебнулся вонючей жидкостью. Выплывая, в свете фонаря я увидел несколько поблескивающих глаз.

– Хватайся за мою руку! – крикнул Фушерон.

Прежде, чем я успел это сделать, почувствовал, как за ногу меня хватают могучие зубища и тянут в глубину. Мея окружила черная стихия. В то время, как чудище затягивало меня, я напрасно бил воду руками. И вдруг возле меня мелькнуло что-то серебристое. Только секундой позднее до меня дошло, что кто-то спрыгнул, чтобы спасти меня. Мигель?

Индеец глубоко нырнул и подплыл к людоеду снизу. К счастью, хищник не был из разновидности крокодилов, имеющих по животу панцирь из роговых пластинок. Острый нож аравака вспорол мягкое брюхо чудища. Зажим челюстей ослабел. Я высвободил ногу. Приятели втащили меня на скальную полку. Несколько минут казалось, что я выблюю все внутренности. Тем временем, де лис вытащил наш единственный парализатор и приложил его к паре ближайших буркал. Те погасли. Другие аллигаторы тоже скрылись под водой.

Не знаю, то ли чудовища признали свое поражение, то ли посчитали нас добычей, не стоящих риска, во всяком случае, от последующих атак они отказались.

Один за другим мы проплыли сквозь последний сифон.

Я осторожно приподнял голову. Покрытый апокалиптическими масками карниз над прудом отбрасывал глубокую тень. Она была тем более плотной, что резко контрастировала с падающим сверху сиянием. И это был не блеск старого доброго месяца образца семнадцатого столетия, висящего над краем кратера; его свет казался огоньком масляного светильника по сравнению с сиянием верхушки пирамиды. Огни вокруг жертвенного стола были что твои неоны, ниже, более слабым флуоресцентным светом мерцали лестницы и контуры строения. В средине высоты святилища из каждого ее угла вырастала монументальная фигура одного из четырех богов-стихий, казалось, сотканная из света. Остальная часть города была окутана тенью и сном.

Даже если все это мне только снилось, это был самый реальный из всех возможных снов. Невероятный и неправдоподобный, как и все то, что случилось со мной в последнее время. Кто же, помимо отца Педро, мог предполагать, что нам удастся! Мы очутились у цели. В самой средине Волшебной Горы, в таинственном городе Цибола.

16. Семеро против Циболы

Довольно-таки давно, когда я был гораздо моложе, мною была отмечена существенная черта, отличавшая меня от остальных моих ровесников – хроническое отвращение к браваде. Даже в том возрасте, когда подросткам в голову приходят самые глупые замыслы, я присоединялся к реалистам. Если в школе или на улице готовилась драка, которой нельзя было избежать, я предпочитал отправить туда более сильных соучеников. Гораздо более разумным способом мне казалось применение силы своего ума, чем необходимость подвергать ущербу собственное здоровье.

Помню, как школьного амбала Эрнесто, с толстой воловьей шеей и с кулаками величиной с буханки деревенского хлеба, я цинично убедил в том, что он мой кузен и, благодаря этому, по женской линии происходит от самого Юлия Цезаря, на которого он, как по мне, удивительно похож. Таким образом, я приобрел себе охранника, каких сало. С тех пор в какой-либо малоприятной ситуации достаточно было крикнуть: "Кузен!" и спрятаться за спину Эрнесто, чтобы большинство проблем решились сами собой.

Не очень-то благородно. Scusi. Зато насколько же действенно!

Я не любил фраеров. Не понимал героев risorgimento[32], героев обеих мировых войн, людей, отдающих свою жизнь ради других.

Так что я делал в этой группке явных безумцев, готовых умереть за Европу: грязную, рассорившуюся, умытую в крови; континент костров, на которых сжигали людей; населенный толпами больших и малых бандитов? Аргумент, что, вместе с тем, это был континент Корнеля и Расина, начинающего Мольера, Паскаля и Декарта – красиво выглядит лишь на страницах учебника. Гораздо хуже, когда за него приходится подставлять собственную голову.

Говоря откровенно, я не слишком люблю людей как вид; скажу больше, за исключением пары типов, которыми от всего сердца восхищаюсь, и немногочисленных личностей, которых люблю, все остальные волновали меня в той же степени, что и галапагосские пингвины, которым угрожает течение Эль Ниньо, или же близкие к вымиранию мускусные быки в Гренландии. Уж слишком хорошо мне знакомы большинство мотивов, которыми люди руководствуются в своих обыденных поступках. Как правило, они нищие, примитивные и плоские, словно тарелка, которую лиса подсунула аисту. Мне отвратительно вечное перемалывание ходовых взглядов, погружение в трюизмах и приземленность большинства представителей homo sapiens, которые, вместо в храмах науки и веры, свободное время проводят в супермаркетах и перед телевизором. В еще меньшей степени я мог идентифицировать себя с жителями эпохи барокко. С чего это я уперся умирать ради их дела? Ну да, нео-ацтеки доставали меня, как мало кто еще, и я с громадным желанием отплатил бы за их предыдущие преступления, вот только с гораздо большей охотой я сделал бы это, сидя в каком-нибудь теплом и безопасном командном бункере.

Легче всего было бы отступить – вот только, мог я это сделать? Я ведь событий не контролировал. К тому же, их сплетение сделало меня предводителем похода. Так что я мог сделать? Убраться в тыл, как Ансельмо? Потерять лицо, к тому же без грамма уверенности в том, что при этом спасу голову?

Я завидовал простым мотивациям моих товарищей – жизнь Фруассарта была одним громадным вызовом и поиском смерти. Эбена направляла слепая верность, похоже, то же самое было и в случае Мигеля; Фушерону было достаточно приказа (капитан мушкетеров не принадлежал к кругу лиц, конструирующих свою жизнь вокруг тщательных автовивисекций); для де Лиса главным демиургом было любопытство. Ну а Павоне?

Его я знал дольше, чем всех остальных, но он все так же оставался для меня загадкой. Быть может, по сравнению с другими, он был человеком, чья судьба была окончательно разбитой.

Сам же он постоянно заявлял о том, будто бы любит приключения, что впервые живет на полную катушку и за собственный счет.

– Чего мне бояться, Альдо, – повторял он. – Оба мы, словно человечки в компьютерной игре, получили вторую жизнь; так чего нам опасаться?

* * *

Над прудами и сетью каналов, в которые превратилось давнее озеро, окружающее храм, поднимался туман. В эту пору город казался обезлюдевшим и был похож на кинематографические декорации перед началом съемок. Только иллюзия не была полной; благодаря исключительной акустике котловины, даже отдаленный скулеж пса или стук шагов патруля, проходящего возле северных ворот, можно было слышать в любой точке кратера.

Через пять минут после нашего появления из-под воды, под аккомпанемент тихих всплесков к нам присоединилась группа Фруассарта. Жестом я указал Гаспару направление движения. Обойдя святилище, он должен был идти по ирригационному каналу (Альваро начертил его на своем плане) в район взлетно-посадочной площадки. Мы постановили, что в случае провала, обе группы, любой ценой избегая потерь, должны возвращаться в пещеры подземной реки. Если же нашу суточную разведку удалось бы сохранить в тайне перед туземцами, после заката мы должны были бы встретиться на этом же самом месте. А там уже совместно решать, что делать дальше.

– Ну а если ситуация заставит вас вступить в бой, – спрашивал шепотом Фруассарт, – а нам удастся захватить одно из летающих суден, что тогда?

– Уходите из Циболы, не обращая внимания на нас. Мы как-нибудь справимся.

– Чтобы мы вас здесь оставили одних – такое исключено, – упирался Лино. – Из того, что мне известно, противовоздушного оружия у них нет. Если нам удастся захватить какую-нибудь машину, то, во-первых, мы уничтожим посадочную площадку с другими летающими объектами, а потом прилетим за вами. Окружим храм пару раз, и как только вы выйдете на террасу, заберем вас, а потом попробуем устроить им здесь Содом и Гоморру.

– Даже если нас не заберете, но у вас будет возможность бомбардировать внутреннюю часть кратера, не колеблитесь ни секунды, – сказал я.

Последние рукопожатия – и вперед марш. Семеро против Циболы.

* * *

По причине низкого уровня воды, зеркало пруда отделяло от края тротуара добрых шесть локтей. Устроив акробатическую пирамиду, мы помогли Мигелю выбраться наружу, а тот поочередно вытащил наверх де Лиса, меня, а под конец – Фушерона.

Слава Богу, свет иллюминации не достигал основания пирамиды. Обсаженный падубами променад тоже был окутан дружественной нам полутенью. Я коснулся ладонью стены родом еще из доацтекских времен. Материал походил на вулканическое стекло, но напрасно было бы гадать о его химическом составе без тщательного анализа.

Отсчитывая шагами расстояние от угла, я пытался локализовать тайный вход, о котором упоминал Альваро. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

И вот тут я услышал голоса и шаги. Мы замерли, припав к стене, образующей в этом месте мелкую нишу. Фушерон достал нож. Из-за поворота появился туземец.

Одет он был в кожаные maxtle, нечто вроде штанишек с характерным фартучком спереди. Похоже, он был из уборщиков, потому что тащил за собой метлу, вот только состояние его указывало на сильное злоупотребление пейотлем или каким-то другим производным мескалина. Нас он не заметил, только, постоянно спотыкаясь, потащился дальше. У Фушерона было сильное желание выскочить, чтобы незамедлительно переселить его в Страну Вечного Кайфа, но я его удержал. Шум мог бы обеспокоить стражу.

Тем временем раздалось тихое шипение. Амбруаз обнаружил в стене плиту, походящую а дверки. Вот только где пряталась дырка, куда следовало вставить ключ? Ту самую, найденную нами серебристую плитку? Без какого-либо результата мы обследовали плиту кончиками пальцев. Становилось все виднее, в любой момент наши фигуры могли стать видимыми на фоне пирамиды.

Ведомый неожиданным предчувствием, я вынул ключ, направил его в сторону стенки, и сразу же появилась вертикальная, до сих пор невидимая черта, заполненная сочащимся изнутри желто-зеленым отсветом. Я вложил плитку в это место, которое буквально просило контакта. Ключ подходил! Раздался тихий скрежет, который в царящей вокруг тишине показался нам чуть ли не артиллерийским залпом, хорошо еще, никого не привлекшим. Небольшая дверка открылась, и мы, все четверо, скользнули вовнутрь. Ход автоматически закрылся за нами.

В средине сказочный Сезам шокировал нас своей простотой и грязью. Мы находились в туннеле со стенами, когда-то, наверняка, светлыми и гладкими, сейчас же пестрящими надписями, которые, без сомнения, были соответствием настенных граффити ХХ века. К тому же несло здесь, как в старом сортире. Неужели аварийный выход из прибежища богов служил туземцам в качестве туалета? Стараясь обходить кучки экскрементов, среди которых мелькали огромные крысы, мы дошли до поворота. И вот там я окаменел. Направленный прямо на нас там чернел объектив камеры, назначением которой была регистрация непрошеных гостей. Только страх отступил, когда я увидел, что аппаратура покрыта пылью, окуляр разбит, а кабеля наверняка перегрызли голодные крысы.

В пяти шагах далее я увидел шахту лифта. А, точнее, то, что от нее осталось. Подъемник отбыл в небытие уже давным-давно, в средине же были видны толстые стальные тросы, на которых, должно быть, транспортировали грузы в гораздо менее комфортных условиях, чем во времена Каникулян. Кроме того, в шате были установлены довольно примитивные лестницы, служащие нынешним хозяевам храма для перемещения с уровня на уровень. Когда-то, наверняка, все пространство освещали квадратные плитки, сейчас же горело, самое большее, две из ста.

А чему было удивляться? В записках Альваро де Монтеррея очутился превосходный анализ декаданса ацтеков.

Перед завоеванием, если говорить о культуре, искусстве и уровне жизни, народ мексикас не уступал испанцам. А во многих планах даже превышали их. Во всей империи превосходно функционировали школы различных ступеней и стадионы для игры в мяч, в Теночтитлане действовали даже богатые ботанический и зоологический сады. Общественная жизнь регулировалась кодексами, правовыми обычаями родов, цеховыми уставами ремесленников и купцов.

Беженцы в Циболу не были, как видно, в состоянии продолжать достижения собственной цивилизации во всем ее богатстве – у немногочисленных членов касты pipiltin и ученых (tlamantinim) не было шансов удержать преждевременный уровень жизни среди горстки случайных воинов, ни обеспечить быстрого образования окрестных туземцев, которые присоединились к ним. В первую очередь, ацтеки обязаны были бороться за выживание в неблагоприятных географических условиях, впоследствии все усилия они посвятили тому, чтобы выдрать тайны, спрятанные предвечными "богами". Альваро пару раз подчеркивал, что узкий слой элиты, располагавшей чудесами техники, не имел времени на развитие культуры и искусства. Поспешное и, по необходимости, сокращенное образование должно было служить изучению новых способов сражения и расширению практических знаний. Впрочем, наиболее просвещенные и образованные члены правящего класса практически и не покидали подземелий храма. Они не смешивались с чернью. Для красоты, культуры и элегантность еще должно было прийти время, но это только после завоевания всего мира.

Этаж, на который мы спустились, руководствуясь указаниями, содержащимися на вычерченном Альваро плане, занимал мастерские. Бесконечные помещения, о назначении которых мы могли лишь догадываться. Большая часть запыленных и разбитых машин, казалось, не работало уже очень давно. Когда мы добрались до прядильного цеха той серебристой, чрезвычайно устойчивой материи из искусственных волокон, в глаза бросилось, что им пользуются лишь частично; а вместо нерабочей автоматической линии в некоторых помещениях стоят традиционные станки для прядения.

У меня не было ни малейших сомнений в том, что после уничтожения роботов и громадных трудностей с правильным применением циболанскими соответствиями компьютеров, совершенная техника пришельцев с Сириуса должна была уступить халтурной импровизации.

– И что вы думаете обо всем этом, маэстро? – спросил де Лис. – Даже жалость берет при виде подобных уничтожений.

– У меня создается впечатление, что полученные ни за понюшку чудеса техники полностью переросли их. С того момента, когда они уничтожили мыслящие автоматы, остались со всем этим один на один. А сами они слишком немногочисленные, слабо образованные, слишком бедные…

– Тсс! – Мигель сделал резкий шаг назад и прижал палец к губам.

Я замолчал; у меня было полнейшее доверие к индейцу, который всегда видел дальше и слышал намного лучше нас. Наш отряд притаился за станками. Вскоре до нас донеслись быстрые шаги, какие-то тихие перешептывания. После чего через зал перебежало двое бедно одетых мужчин с мешками на спине. Не оглядываясь, они быстро исчезли в одном из боковых коридоров.

– И кто это бы мог быть? – задумался Фушерон.

– Подозреваю, что воры, – ответил я ему. – Вокруг валяется множество ценного вторсырья, а обычные жители Циболы на Крезов не похожи.

Минут через десять мы добрались до более ухоженной части объекта. На стенах появились рельефы, достойные самых лучших кадров из "Парка юрского периода", на следующий этаж вела вполне себе нормальная лестница, на средине перегороженная решеткой. В щели считывателя горел пурпурный свет. Я сунул ключ. Решетка не открылась, зато освещение вспыхнуло живее, пронзительно завыла сирена. Мы бросились назад, к складам. У меня теплилась надежда на то, что нас примут за обычных воров.

– Стоять! – громко прозвучало на языке nahuatl, дорогу нам загородил рослый ацтек, уже поднимающий известный нам парализатор.

Я выстрелил с бедра, и охранник свалился, словно подрубленный дуб. Другого, который выскакивал из коридора, Фушерон ударил кинжалом. Что было сил мы побежали назад. Потом по лестница в лифтовой шахте наверх. Вот только кавардак ниже и выше нас указывал, что мы попали между молотом и наковальней. Если в нас до сих пор не стреляли, то, похоже, лишь потому, чтобы не поразить кого-то из своих. Тогда я вытащил чеку одной из гранат Мардину и бросил в штольню. Снизу дошел грохот взрыва, шум утих. Увидев открывающийся пустой коридор, мы, не колеблясь, прыгнули туда, нагоняемые свистом наконечников.

Обилие крыс и человеческих фекалий свидетельствовало о том, что мы на верном пути к выходу. Вскоре замаячила внешняя плита, и на высоте моих глаз появилась щель считывателя. Я достал ключ, вставил в отверстие.

И ничего!

Я перевернул "ключ" вверх ногами и повторил попытку. К сожалению, плита не уступила. То ли мы ошиблись коридором, то ли во время неудачной попытки открыть решетку, ключ Альваро подвергся нейтрализации.

– Господа, не позволим взять себя живьем! – воскликнул Фушерон.

– Задержи их хотя бы на минуту, Андре, – выкрикнул де Лис.

Не теряя самообладания, он присел у двери и начал устанавливать под ними принесенную нами взрывчатку. Пробьет ли для нас взрыв путь наружу? Хватит ли взрывчатки? Я поискал взглядом Мигеля. Большая часть зарядов была в сумке аравака. Но индеец исчез.

Нападающие приближались со всех сторон. Они крались будто коты. Только своего присутствия скрыть не могли. Осознавая то, что мы вооружены, они не желали рисковать вступать с нами в бой. Нет, они предпочитали воспользоваться своим техническим перевесом. Возле нас с грохотом упали резервуары с газом. Прежде, чем кто-либо из нас успел вытащить нашт самодельные маски, мы, без сознания упали на каменное дно туннеля.

* * *

Просыпался я медленно, словно медведь от зимней спячки. Мне казалось, будто бы я выплываю из чрезвычайно глубокого омута. А мог ы это быть колодец времени? В глаза ударил яркий свет. Наконец-то! Я в клинике Розеттины. Наконец-то я вышел из состояния проклятой нирваны, сейчас обниму Монику, а доктор Мейсон скажет, что операция завершилась удачно.

– Приветствую, – услышал я краткое приветствие по-испански. – Ты долго спал.

Я приоткрыл веки. К сожалению, говорящим не был никакой не кастильский доктор-анестезиолог, находящийся на стажировке в Розеттине, ну а толстая ayata, ткань из сизалевого волокна, на которой я лежал, никак не походила на гигиеническую простынку в самой дорогой из итальянских клиник.

– Итцакойотль, – указывая на себя, сообщил индеец в серебристых одеждах.

– Деросси, – ответил я, сориентировавшись, что руки и ноги у меня связаны.

– Ты наш пленник, – продолжал хозяин мелодичным, выдающим огромное достоинство и внутреннее спокойствие голосом. – Отвечай на вопросы и избежишь ненужных страданий.

– Вопросы? Что вы хотите знать? – вежливо ответил я, готовый вести беседу, лишь бы только потянуть время.

– Как ты сюда добрался, откуда в вашем распоряжении оказалось оружие и инструменты, которых вы ни в коей степени не могли бы знать?

– Я всего лишь моряк… – отвечал я, удивляясь собственному испанскому языку. В ХХ веке, да, я пользовался наречием Лопе де Веги, но весьма слабо. – Я простой моряк, и ни в каких инструментах, кроме музыкальных, не разбираюсь.

– У тебя совершенно не моряцкие руки, – перебил меня ацтек, явно довольный тем, что прихватил меня на лжи. – Судя по ладоням, ты можешь быть мудрецом или священником. Для тебя было бы лучше священником не быть.

– Я не священник, – попытался улыбнуться я.

– Тогда скажи, сколько вас прибыло в Священный Город.

– Трое, со мной трое…

– А хорошо ли ты умеешь считать, итальянский гений? – акцентируя последние слова, спросил Итцакойотль, видя же мое изумление, прибавил: – Думаешь, что находясь здесь, на отшибе, мы ничего не знаем о широком свете, не имеем шпионов среди испанцев, не читаем книг? Через пару дней после уничтожения вашей штаб-квартиры в сердце Галлии наша разведка захватила неподалеку от зараженной зоны солдата по имени Лусон, который, перед тем, как с него содрали шкуру и вырвали внутренности, оказался очень даже разговорчивым. Он рассказывал о вас, maestro, о ваших экспериментах и необычных концепциях, свидетельствующих, что вы обладаете большими знаниями, чем все ученые вашего мира, вместе взятые. Скажу откровенно, уже тогда мне хотелось познакомиться с кем-нибудь, столь же умным.

– Благодарю за комплимент.

– К сожалению, не все разделяли мою уверенность в том, что вы отважитесь сюда прибыть. Кроме того, всякий раз, когда доходило до столкновения с вашей экспедицией, считалось, будто бы проблема решена. Сначала в заливе, потом на плоскогорье. Только я ведь чувствовал, что мы встретимся. Кто ты такой? Как там тебя называют? Il Cane? Ты всего лишь одаренный чрезвычайными приметами смертный или, возможно, пришелец из другого мира?

Догадываясь, как он отреагировал бы, если бы открыть ему правду, я, на всякий случай, промолчал.

– Если ты будешь со мной откровенен, европеец, если захочешь для нас работать, я защищу тебя перед неизбежной казнью, ты сохранишь жизнь и даже станешь свидетелем нашего общемирового триумфа. Но если же ты упрешься и откажешь… Жрецы Уицилопочтли с большой охотой собираются взяться за тебя. И тогда весьма скоро твоя кровь оросит жертвенный камень, твое же сердце послужит во славу Живого Воплощения Солнца.

– Ты спрашиваешь меня, кто я такой? А кем являешься ты, Итцакойотль?

– Ученым и главой клана Койота, – ответил тот. – Десять лет назад я на целых пять лет отправился жить среди испанцев, чтобы узнать ваш способ мышления, ваши планы и то, чем вы руководствуетесь в своих поступках. Тогда бывал я в Монтеррее и Веракрусе, знаю Гавану и Картахену.

– Ты ненавидишь нас?

– Ягуар не обязан ненавидеть медведя. Как-то по-своему он может его даже ценить. Тем не менее, если они очутятся в одной клетке, один зверь должен загрызть другого. Земля – точно такая же клетка.

– Вижу, что идеи этноцентризма вечно живы. А не приходило ли тебе в голову, сеньор, что в этой земной клетке есть место для всех?

– Не я первый забрал у вас дома, убил родственников, осквернил храмы.

– Сожалею над тем, что случилось по причине Кортеса, но разве единственным геополитическим решением должно быть "око за око"?

– Если такова воля богов!

– Воля богов? Смерть и уничтожение?

– Если бы боги желали по-другому, они не открыли бы перед нами свои мудрые тайны в Священном Городе, – ответил ацтек. – А кроме того, я познал вас, белых: вашу безудержную жадность, вероломство и безграничное лицемерие. Не желаю даже представлять, что сделали бы вы со всей Землей, имея такие возможности, которые дали вам боги, каких опустошений в природе совершили бы вы, какие беззакония в жизни… Вы издеваетесь над нашими традициями, упрекая нас в том, что мы посвящаем кровь и сердца врагов нашим богам, но ведь ваша религия началась от убийства собственного Бога.

Беседу прервал нарастающий за стеной гвалт голосов. Итцакойотль замолчал на полуслове и вышел из помещения. Затем я услышал, как он резко спорит с кем-то, говорящим возбужденным тоном. Пару раз я услышал уважительно произносимое имя Петлалкалькатль, после чего индеец вернулся ко мне.

– До того момента, пока тебя не допросит сам Достойный Верховный Жрец, который вскоре вернется с охоты, ты останешься в этой камере, – сухо сообщил он. – Обдумай то, что я тебе сказал, и согласись на сотрудничество. Теперь же тебе будет лучше поспать, потом у тебя долго не будет к этому способности.

После этого он вышел, а вместе с ним исчезло и освещение. Неужто за временную отсрочку пыток я должен был благодарить компетентостный спор науки с властью?

* * *

В течение часа отряд Фруассарта окружил пирамиду и, продвигаясь по каналу, не более широкому, чем раздувшаяся корова, обошел поляну гейзеров, где было полно любящих тепло пресмыкающихся, греющихся среди горячих источников. После того они проскользнули под складами и амбарами, отделяющими храмовые территории от посадочной площадки. Над бетонными полосами еще висел туман, но, высунув голову из сточного канала, заслоненного кустами сасафраза, Павоне мог осмотреть весь объект. Несколько разбитых машин, оттащенных на сам край поля, под рощу опунций, можно было списать в потери, остальные выглядели исправными – два гидроплана, три дельты и четыре летающие тарелки. Много машин здесь не было, только вот больше на небольшой террасе и не поместилось бы. Вероятно, что какие-то машины находились в воздухе. Нигде он не заметил каких-либо ангаров, только резервуары для топлива. Всю территории охраняли патрули из трех человек, перемещающихся на электрических тележках. Из беглой разведки следовало, что главный командный пункт находился высоко, на каменной площадке, одновременно он исполнял роль контрольной башни. Лино отметил это в памяти, после чего сполз вниз и быстро поделился своими наблюдениями с остальными членами группы.

– Нам следует вернуться сюда на закате, – сказал Гаспар. – И еще лучше будет, если мы обождем здесь до вечера.

– А дальше мы пройти не можем? – спросил Лино. – Канал может нас довести до самой казармы пилотов, там мы могли бы…

– К сожалению, в пятидесяти футах отсюда канал перегораживает солидная решетка, – сообщи Эбен. – Я ее осмотрел, перепилить прутья, скорее всего, не удастся.

– Решетку можно было бы взорвать, воспользовавшись моментом, когда шум садящейся или взлетающей машины достигнет максимума.

Эти размышления перебил звук хлюпающих шагов у них за спинами. Кто-то бежал по каналу. Стал виден серебристый костюм. Лино поднял парализатор.

– Не стреляй, сеньор, это я, – прошипел Мигель. – Едва догнал вас!

Аравак тяжело дышал, тон его голоса свидетельствовал о том, что он не с добрыми вестями.

– Что случилось?

– Маэстро иль Кане схватили.

– Что с остальными?

– Тоже. Они применяли усыпляющий газ.

– А как тебе удалось сбежать?

– Еще до того, как случилась стычка, я, измазавшись кровью мертвого ацтека смешался со стражниками. Опьяненные успехом, они не придерживались осторожности. Притворившись раненым, я покинул храм.

– Их схватили… Да. Это меняет ситуацию, – после краткого раздумья сказал Фруассарт. – Газ, которым их усыпили, может действовать около трех часов, потом их захотят допросить и, раньше или позднее, вытянут сведения о нас Нам нечего ожидать вечера. Нужно спешить!

– Хочешь их отбить? – оживился Лино. – Или намереваешься продолжить нашу программу?

– Нужно попробовать и то, и другое.

* * *

Отказ от каких-либо действий!

Это слово наилучшим образом отражало мое состояние.

Нам не удалось! Но могло ли хотя бы когда-нибудь повезти? Быть может, если бы у меня были коммандос ХХ столетия, какая-нибудь "грязная дюжина"[33], наши шансы были бы выше… Не было у меня иллюзий и в отношении шансов второй группы. Вершиной мечтаний в данной ситуации было бы пожелание их успешной эвакуации. Если же говорить о собственной судьбе, я утратил всяческие надежды, еще я чертовски боялся пыток, но еще больше опасался того, что не выдержу допросов, что из меня выдавят сведения о группе Фруассарта, об Ансельмо и Лауре… Итцакойотль казался интеллигентным противником, но вот жалости от него ожидать я не мог. Какое-то время я размышлял о том, а что бы я получил, говоря правду. Не думаю, чтобы он мне поверил; любому легче было бы принять версию, будто бы противник взялся из другой галактики или же усвоил тайны черной магии, чем принять к сведению, что его самого нет, собственно говоря, он только лишь тень, жизнь в которую вдохнуло воображение некоего умирающего типа.

Когда-то я мог все проблемы пересыпать. В даже самых сложных ситуациях в перерыве конференции или проведения записи мне хватало двух сдвинутых стульев и какого-нибудь шарфика на лицо. Засыпал я мгновенно и просыпался в нужный момент. Теперь же, несмотря на темноту, это умение меня покинуло. Избыток адреналина? Я пошевелился на своей койке. Хотя меня и затянули веревкой, но к кровати не привязали. Извиваясь всем телом, я подполз к стене. Прижал ухо. Тишина. Ни крысиного писка. Чисто ради проверки, я стукнул головой в стену, раз и два… А вдруг рядом сидит кто-то из наших. Я напряженно ожидал отзвука. Мне ответили два кратких стука. Ну да, просто так стучать может каждый. Но тут мне вспомнились уроки азбуки Морзе, которые Лино давал экипажу экспедиции. Я быстро выстучал сигнал SOS.

Ответ пришел незамедлительно.

КТО?

АЛЬФРЕДО

ВАЙГЕЛЬ

Черт подери – пират-великан жив!

ТВОЕ СОСТОЯНИЕ? – выстучал я очередной вопрос.

НИЧЕГО, КОГО ЕЩЕ СХВАТИЛИ?

ФУШЕРОНА И ДЕ ЛИСА.

А КАПИТАН, ЭБЕН, ЛИНО?

НА СВОБОДЕ.

* * *

В течение доброго часа на взлетно-посадочной площадке не было видно какого-либо движения, никакая машина ни прилетела, ни улетела. Сонная бригада, крутящаяся возле одной из летающих тарелок, стоящей возле зданий порта, занималась технической подготовкой к полету; только лишь тогда, когда солнце поднялось над краем кратера, появились два пилота в серебристых комбинезонах и энергично направились в сторону летающего аппарата.

В тот же самый момент из опунций на площадку вышел старый индеец в потрепанной шляпе и грязном пончо, спотыкаясь, он неспешно пошел прямо к средине полосы. Тут же охрана обратила на него внимание. Тележка с тремя охранниками развернулась на месте и помчалась за пьяницей. Тот, похоже, сориентировался, что грозит, потому что быстро, даже слишком быстро для пьяного, развернулся и, теряя шляпу, метнулся в ближайшие заросли. Погоня за ним показалась ацтекам с повозки замечательным развлечением, вместо того, чтобы стрелять в грязнулю, они гнались за ним, вопя от веселья. И даже когда уже начали стрелять, целились так, чтобы промахнуться. Тележка проехала ограду из опунций и углубилась во фруктовой роще, где выращивали похожие на яблоки zapoty и большие, чем те, mameje; здесь же росли авокадо и capulines.

В конце концов, охранникам надоела погоня по неровному грунту, так что они пальнули в пьяницу из парализатора. Ноль реакции! Чудо!? (Откуда было им знать про серебристую верхнюю одежду, не пропускающую электрические разряды, спрятанную под грязным пончо Мигеля?).

Чтобы поменять имеющееся оружие на газометы, у них не было времени – спрятавшиеся среди широких ветвей европейцы свалились на них, будто зрелые плоды. Фруассарт закинул петлю на шею первого из ацтеков, второго оглушил палкой Павоне, а третьего Эбен просто раздавил своими руками. Минуты через три-четыре тележка, везущая индейца-пьяницу и сопровождавших его серебристых охранников, вновь очутилась на взлетной полосе. Трое Серебристых казались весьма заняты пленником; они не обращали ни малейшего внимания на исходящее из радиостанции кваканье по-ацтекски. Ехали они дугой, по краю площадки, приближаясь к топливным резервуарам. Проезжая мимо них на скорости, наиболее крупный из охранников, с необыкновенно темным, как для индейца лицом, выкинул приличных размеров пакет, который упал среди труб для перекачки топлива. Кто-то очень наблюдательный мог бы заметить горящий шнур, выступающий из этой "посылки". Тележка завернула и, направившись поперек взлетной полосы, очутилась возле уже готовой к взлету машины. Вопли в радиоприемнике сделались совершенно оглушительными. Два пилота, находящиеся уже в средине летающей тарелки, выглянули из кабины. И в то же самое время из низких, встроенных в каменную стену зданий, где, по-видимому, размещался гарнизон, высыпали ацтеки в серебристой униформе.

В этот миг раздался первый, пока что небольшой взрыв. Его отзвук через несколько мгновений многократно усилился по причине эхо внутри кратера. Разорванный трубопровод встал в огне. Пожар распространялся молниеносно, заполняя долину желто-черным дымом. Завыли сирены. На миг все было охвачено нерешительностью, словно бы ацтеки не знали, то ли сконцентрироваться непослушной командой тележки, то ли заняться гашением пожара. Колебание стало причиной смерти двух пилотов, в которых выстрелил из автоматических пистолей производства недавно упокоившегося Идриса. Через минуту дым уже окутывал большую часть взлетно-посадочной площадки. Наша четверка смельчаков тем временем вскочила вовнутрь тарелки.

– А ты умеешь на этом летать? – спросил у Лино Фруассарт, обеспокоенный множеством бортовых приборов.

– Я могу водить все, что движется, за исключением осла, – засмеялся Павоне и начал осматривать пульт управления. Здесь описание Альваро из Монтеррея оказалось практически непригодным; испанец всего лишь раз пролетел в небе в качестве пассажира, так что о функционировании тарелки знал не больше Лино после двухминутного визита в кабине во время сражения за "Генриетту". Правда, розеттинцу удалось локализовать систему саморазрушения и разбить выстрелом устройство, которое сам он считал за модуль связи, позволяющее уничтожить воздушное судно с базы, но как он мог поднять это чудо в воздух? Чисто по подсказкам интуиции? Для европейца большинство здешних иероглифов выглядело одинаково. Лино нажал на несколько кнопок и поднял какой-то рычаг вертикально. Тарелка закрутилась, словно юла. Мужчины потеряли равновесие. Мигель даже нос себе разбил.

– Ой, прошу прощения, конкретно этого я в виду не имел! – воскликнул кандидат в пилоты. – А вот пристегнитесь-ка этой вот упряжью!

Дыма на взлетно-посадочной площадке становилось все больше; черно-золотые языки пламени начали лизать стены резервуара, с грохотом взорвались ближние сараи.

– Бежим, пока здесь не начался ад, – подгонял Гаспар.

– Да я же делаю, что могу, – бормотал вспотевший Лино. – Только нужно проработать парочку вариантов.

Тут тарелка сделала несколько подскоков, словно пытающаяся взлететь курица, и неожиданно все двигатели замолкли. Какое-то время машина еще катилась по инерции, таранила ограду и застряло в зарослях опунции будто перекосившееся в одну сторону сомбреро.

Негр с индейцем побледнели.

– И что теперь? – спросил Фруассарт.

– Ну, раз никак не удается взлететь, придется бежать пешком, под прикрытием дыма.

Но плотность дыма существенно уменьшилась; из того, что было видно в иллюминаторы, пожарные расчеты эффективно боролись с огнем. Пожар перестал распространяться. Не случилось и ожидаемого взрыва резервуара с топливом. В то же самое время несколько боевых повозок стало близиться к обездвиженной тарелке.

– Открывайте люк! – воскликнул Эбен. – Быстрее!

– Не могу! Все заблокировано! Сволочи! Как они это сделали на расстоянии?

Отчаявшийся Павоне, словно обезьяна в джакузи, дергал за все рычаги, бил кулаками в устройство, и неожиданно это принесло какой-то результат: раздался скрежет, затем нарастающий грохот, и весь воздушный корабль начало трясти. Пассажиры подъехавших тележек спрыгнули с них на землю и упали, прижав лица к плитам площадки.

– Ты чего наделал? – кричал Гаспар.

– Блииин! Не знаю!

Тем временем, грохот перешел в совершеннейшую какофонию. С левой стороны, из-под задравшейся вверх части окружности захваченной тарелки в небо взлетела серебристая сигара. Сила реакции была настолько большой, что неподвижный аппарат еще раз закрутился, словно кастрюля, в которую попала пуля. Добрых несколько секунд крутящаяся тарелка рубила кактусы и катилась по камням. Нечеловечески стонал материал корпуса и обшивка. А ракета полетела в небо.

Вот я выстрелил Господу Богу прямо в глаз, подумал розеттинец, следя за сигарой.

Только до стратосферы снаряд не долетел, сразу же над кратером он выполнил изящный пируэт и завернул.

– В нас грохнет? – довольно-таки спокойно спросил Эбен.

– Если в ней имеются термодатчики, то, скорее всего, нет.

И действительно. Ракета выбрала источник огня. И вот тут резервуар рванул. Потоки горящего топлива залили плиты взлетно-посадочной площадки, охватили хозяйственные и вспомогательные постройки. Команды с тележек тут же начали убегать от реки огня и спасать остальные машины. Но тут со страшным грохотом взорвался один из боевых "треугольников".

– Яхууу! – восторженно заорал Лино. – Это мы им неплохой бардачок тут устроили!

Прижав лицо к окошку, Фруассарт внимательно следил за тем, а не достанет ли огонь и их. Пока что на это не было похоже. Но точно так же никакая сила не была в состоянии открыть, разжать или расколоть броню корабля, который пленил их, словно раковина – драгоценную жемчужину.

Несмотря на чудовищные разрушения, ацтеки усмирили пожар за полчаса. А потом, со всех сторон, заслонившись прозрачными коконами, они начали приближаться к виновникам случившегося.

– Ничего не могу сделать! Ничего не могу сделать! – с бессильной яростью кричал Павоне.

Фруассарт, как и обычно, сохранял спокойствие. Аравак погрузился в свойственную себе кататонию. Зато Эбен, который, обычно, не сильно-то проявлял эмоции, не выдержал и начал грозить приближающимся врагам:

– Ну, идите-ка сюда, грязнули! Увидите, как дорого продают свою шкуру добрые христиане!

17. Долина тревоги

Игра в перестукивания с боцманом Вайгелем долго не продолжалась. Заскрежетал механизм двери, и я, как можно скорее, перекатился на средину мата. Плафон разгорелся желто-зеленым светом. Вообще-то я ожидал визита Итцакойотля, но появилась лишь пара ацтекских охранников, выглядящие чуточку получше тех, каких я встречал раньше, по крайней мере, от них так не несло местной самогонкой. Распутав мне ноги, они вытащили меня из камеры и повели по коридору, более чистому и лучше освещенному, чем все виденные мною раньше. Технические устройства здесь функционировали тоже намного лучше, переборки между коридорами раздвигались тихо, возможно, не совсем так, чтобы заметив нас, но, скорее всего, они реагировали на поднятие старшего из церберов знака его власти. Более всего он походил на какую-то смесь бердыша с булавой, законченную гребнем из нефрита. После нескольких крутых поворотах и последних врат, перед которыми стражник поднимал свой знак целых три раза, перед нами открылась овальная комната, где было множество глубоких ниш, в которой в центре стоял гладкий и темный, словно ониксовая плита, стол в форме миндального ореха. Стенки ниш оставались темными, гладкими, сами ниши походили на свод в планетарии. Через мгновение после нашего прихода сочащийся из невидимых источников слабый пурпурный свет окрасил весь свод помещения в нежно-розовый тон, в который, перед самым восходом, окрашивается небо. За столом я заметил два неподвижных силуэта мужчин в длинных плащах. В тот самый момент, когда я очутился на полпути к столу, словно на оперной сцене, их окружил световой круг.

Это они меня спецэффектами хотят удивить, словно желторотого пацана, – мелькнула мысль. Тем временем стражники подбили мне колени, пытаясь, несмотря на мое сопротивление, заставить меня пасть ниц перед мужчиной в плаще из птичьих перьев, стоящим рядом со скромно одетым Итцакойотлем. Впрочем, в глаза бросался не только контраст в одеяниях обоих ацтеков. У ученого было округлое и, в принципе, довольно честное лицо индейца из прерий. Желтоватая кожа и выступающие скулы заставляли искать его предков среди азиатов, тысячелетия назад пришедших в Америку через Берингов пролив, а вот "пернатый" выглядел представителем совершенно другой, аристократической касты; он походил на какую-то голливудскую звезду среднего поколения, принятую на роль СуперВиннету. Рослый силуэт, великолепный профиль, черные, словно вороново крыло, волосы. Тут у меня не было никаких сомнений: передо мной стоит сам верховный жрец и вождь ацтеков, Петлалкалькатль, правнук Человека без Имепни.

– Встань, европеец, – произнес вождь ацтеков по-испански, с сильным акцентом nahuatl, отправляя жестом стражей, которые, покорно склонившись, отступили в свои каверны. – Как видишь, ты очутился в преддверии богов.

– Для меня это, скорее, походит на центр всего вашего города, на центр управления, из которого убрали все инструменты, Великий Петлалкалькатль, – ответил я с куртуазностью, которая в любой ситуации не могла повредить.

То, что я знаю его имя, похоже, жреца удивило, но он не показал этого по себе.

– Говоришь, убрали все инструменты, – сказал он. – Ошибаешься, они всегда здесь были – гляди!

Он подошел и двумя руками коснулся стола. Тут же мертвая до сих пор столешница загорелась радугой цветов и рисунков, превращаясь в удивительную консоль управления, как мне казалось, городом-государством: сразу же появились десятки кружков, ромбов, треугольников, небольших экранов и темных точек, которые могли служить кнопками с неизвестным назначением.

Верховный жрец пошевелил ладонью, и бледно-розовая чаша над нами потемнела и превратилась в огромную карту неба (тут мне вспомнились видения отца Гомеса). Вождь закрутил пальцами, и теперь весь этот зодиак[34] начал кружить, словно во время проекции в крупном планетарии. У меня не было времени наслаждаться картинкой. Тем более, что очередное легкое прикосновение большого пальца к столу превратило космос в панорамный образ кальдеры вокруг пирамиды (выходит, крысы перегрызли не все кабеля). Тут я увидел всю Циболу в свете наступающего дня – поселение бедненькое, но живучее. Я мог видеть людей, поднимающихся ото сна на террасах; женщин, стирающих в каналах белье и готовящих завтрак; караваны поставщиков, стекающиеся с перевалов на базарную площадь; еще я заметил на поле игры в священный мяч группу молодых людей, которые, с деревянными дубинками в руках обучалась искусству сражаться в рукопашную. Живая картина позволяла видеть и фруктовые рощи, расположенные на внутренних склонах кратера, и обнаженные скалы. Разделительная способность и насыщенность красок были настолько совершенными, что можно было буквально почувствовать дуновение ветра. Сам я с легкостью распознавал среди скальных обломков желтоватые жилы серы, зеленоватые полоски меди и вспышки кристаллического кварца.

Понятное дело, что недавнего владельца сети экспериментальных проекционных залов по всей Европе (синерамных, голографических и т. д.) это чудо техники особо не удивило, разве что его присутствие и прекрасное функционирование в подземельях доисторической пирамиды. Впрочем, Петлалкалькатль не оставил мне много времени на рассматривание пейзажа.

– Достойный Итцакойотль сообщил мне, будто бы ты родом не из этого мира, – сказал он. – Твои деяния свидетельствуют в правду данного тезиса. А какова правда?

К этому вопросу я был готов.

– Достойный Итцакойотль не ошибается, – спокойно ответил я. – Я не из этого мира.

Ацтеки не выдали своего изумления, но у верховного жреца блеснули глаза.

– Ты прибыл со звезд?

– Нет, из будущего.

Они вновь обменялись взглядами, после чего Итцакойотль порицающим тоном сказал:

– Ты лжешь! Даже у богов нет свободной власти над временем. Ведь если бы ты знал, что должно случиться завтра, ты мог бы это изменить, а если бы это изменил, будущее было бы иным, чем фактически было.

– Я могу не знать всех подробностей, касающихся завтрашнего дня. Я знаю историю в общем ее наброске, но в достаточной степени, чтобы знать, будто бы наша встреча обязана начать изменение в истории мира. Впрочем, о благородные, откуда у вас уверенность, будто бы, даже зная будущее, я мог бы его изменить? Допустим, я бы знал, к примеру, что, поворачивая направо, я упаду в пропасть. Желая избежать предназначения, я мог бы тогда свернуть влево, но откуда мне быть уверенным, что, двигаясь в этом направлении, я вновь не попаду в пропасть. В последствии результат был бы тем же самым, хотя подход к нему был бы несколько иным.

Ацтеки не выглядели убежденными моей аргументацией, но, похоже, моей версии не отвергали. Поэтому сейчас горячечно искал другие аргументы для поддержки своих тезисов. Нашел.

– Иногда у меня и самого возникают сомнения в отношении правильности этой гипотезы. Например, из школьных учебников мне известно, что одним из тех, кто, в момент нашей договоренности подпишут его вместе со мной, должен быть человек, о котором я знаю, что он мертв, поскольку погиб в столкновении наших сил над Мексиканским Заливом.

– Что это за человек?

– Боцман с судна "Генриетта", Хорст Вайгель, могучий рыжий мужчина, у которого обрезан язык.

– Но ведь он жив! – вырвалось из уст "пернатого", прежде чем быстрый жест Итцакойотля смог удержать его от спонтанного взрыва.

– Невозможно, – заявил я, изображая полнейшую убежденность в собственной версии. – Мне прекрасно известно, что он погиб две недели назад.

Полная превосходства усмешка появилась на губах сановника. Гортанным голосом Петлалкалькатль бросил пару слов на языке nahuatl. И через пару минут к нам привели Вайгеля. При виде его я сыграл грандиозное изумление. Впрочем я и вправду был очень тронут этой встречей. Громадный боцман, которого доставили с цепями на руках и ногоах, совершенно поседел, тело его было покрыто бесчисленными шрамами, явно следами пыток, которым его подвергли. Еще у него был выбит один глаз, зато второй горел неутолимой жаждой жизни.

Но мы не успели даже приветствовать один другого. Неожиданно раздался высокий свист. Я отметил перемену на лице верховного жреца. На нем нарисовалось беспокойство, смешанное со злостью: что-то тут прерывает прекрасно начинавшееся зрелище. Нас он отправил жестом руки, сам же, вместе с Итцакойотлем, подскочил к пульту. Оба казались возбужденными и обеспокоенными.

Три стражника подтолкнули нас в глубину коридора. Прежде, чем переборка за мной закрылась, я успел заметить на панорамной картинке клубы дыма, вздымающиеся над западным краем взлетно-посадочной площадки. Неужели…

Серебристые "тюремщики" явно испытывали страх перед Вайгелем, несмотря на сковывающие его цепи. Шагающий перед нами ацтек с открывающей все ворота булавой ступал неуверенно, наверняка чувствуя на своей спине дыхание гиганта. Второй, идущий между нами, держал руки у бедер, где висели убийственные метатели, ежесекундно он переносил свой взгляд с меня на боцмана, а с него – на меня. Третий, замыкающий нашу группу, ни на миг не опускал большой парализатор, направленный в громадного пирата.

– Мне кажется, что наши парни начали дело, – сказал я вполголоса бременцу, когда мы уже почти что доходили до наших камер. – Даст Бог, по крайней мере им что-то удастся…

И в этот момент погас свет, погружая весб коридор в бархатном мраке.

Могло показаться, что Вайгель только того и ждал.

Поначалу я услышал вскрик индейца, шедшего между нами, и сразу же после того, отвратительный хруст, издаваемый ломающимся позвоночником, и еще отзвук выстрела из парализатора. Но в короткой вспышке я увидел, что Вайгель низко наклонился, так что весь предназначенный ему электрический заряд попал прямо в лицо командиру патруля, который именно в этот миг решил повернуться. Раздался нечеловеческий вопль. Потом я еще услышал обещающее неприятности бряцание поднимаемых кандалов. Последний из эскортирующих нас ацтеков, вероятно, пытался отскочить, но Хорст угадал его намерение. Несмотря на темноту, удар достиг цели. Послышался треск переламываемых костей, грохот падающего тела. И наступила тишина.

Аварийное освещение загорелось секунд через тридцать. Все три стражника валялись мертвыми. Вайгель вырвал из кобуры старшего небольшой лазерный излучатель и перерезал с его помощью свои цепи. Мои узы он разорвал легко руками, словно то были прогнившие шнурки, а не солидная веревка из сизалевого волокна. На миг он закрыл свой единственный здоровый глаз, а потом искривил беззубые уста в чем-то, что должно было изображать улыбку.

* * *

Мы сразу же переоделись в комбинезоны стражников. Правда, громадина-боцман не мог застегнуть свой на спине, но, поскольку я его довольно хорошо уже знал его, мне было известно, что подобраться к нему сзади невозможно.

– И что дальше? – спросил я у Хорста.

Тот указал рукой направления, откуда мы только-только пришли, и провел рукой по шее.

– Ага, значит, возвращаемся завершить столь интересно начатую беседу с хозяевами?

Хорст кивнул.

К сожалению, пройдя несколько шагов, мы застали закрытую переборку. Этим я особо не обеспокоился, поскольку раньше заметил, что проход открывался, когда самый старший из стражников поднимал булаву. Поэтому, переодеваясь, я забрал себе золотистый символ, а при случае стащил с руки мертвого индейца золотой браслет, представлявший трех сплетенных змей. Я надел его на запястье и, подойдя к переборке, попытался повторить жест стражника. Раздался тихий щелчок механизма, но преграда не открылась. Похоже, объявленная тревога полностью ее заблокировала. Дезориентированный, я огляделся по сторонам. Вайгель коснулся моего плеча и указал наверх. Прямо над собой я увидел вентиляционное отверстие.

– То есть ты предлагаешь нам перемещаться по вентиляционным каналам? – спросил я.

Великан, подтверждая, чмокнул. Коридоры, вне всякого сомнения, создавались по меркам пришельцев из космоса, и они не были выше двух с половиной метров роста. Я забрался на плечо боцману и зацепил за решетку инкрустированный серебром пояс, который я тоже забрал у стражника. Вайгель вырвал ее одним смелым рывком. Затем он подпрыгнул и с гибкостью, которой я никак не мог подозревать у кого-то, имеющего подобные размеры, схватился за край и подтянулся вовнутрь. Затем он протянул мне руку и поднял вверх, словно я был ребенком.

Я опасался того, что, в связи с габаритами бременца, мы быстро застрянем в тесном тоннеле, но каким-то образом протиснуться удавалось. Где-то через четверть часа мы очутились над овальным залом. К сожалению, здесь вентиляция ограничивалась небольшими отверстиями в литом потолке над столом управления. Мы не могли увидеть, что происходит за пределами пирамиды, но нервно вспыхивающие огни и быстро перемещающиеся головы ацтекских сановников, мечущихся вокруг стола, говорили о том, что внизу, как минимум, царит паника. Я заметил характерную голову верховного жреца, зато нигде не заметил Итцакойотля. Неужели его выслали на первые линии фронта? Я ужасно жалел о том, что не знаю язык nahuatl, поскольку это помогло бы мне сориентироваться в ситуации.

Тем временем, Вайгель вытащил метатель, который отобрал у стражников, и подсунул его мне под нос. Что он имел в виду, раз в нынешней ситуации мы не могли воспользоваться оружием? Выстрел электрическим зарядом через металлическую решетку грозил поражением стреляющих и тут же выдал бы место нашего пребывания. Но Вайгель указал на переключатель и запасную обойму, в которой находились газовые заряды, готовые к тому, чтобы сунуть их в камеру замка.

– Вот как ты хочешь расправиться с гадами? – шепнул я прямо на ухо боцману. – Это правильно, этих двух патронов должно хватить, чтобы на долгое время обездвижить компанию, пребывающую в помещении под нами, но… – тут я замялся, – у твоей идеи имеется один существенный недостаток, ведь при этом мы тоже потеряем сознание.

Хорст отрицательно покачал головой. Неужли он предполагал, что выстреленный газ будет тяжелее воздуха? Нет. Германец предложил другое решение. Хорст вытащил шнур, который еще недавно связывал мои руки, расплел его на более тонкие волокна и, связав таким образом шпагат длиной в несколько локтей, привязал его к спусковому крючку ацтекского автомата. После этого он сунул его стволом вниз в одно из вентиляционных отверстий и жестом приказал мне отползать.

Кто-нибудь из вас отступал когда-нибудь по туннелю, тесном, словно мелиоративная канава. Не удивительно, что уже через минуту со всей дури налетел на какую-то помеху. Грохот был знатный. Я был уверен, что ацтеки просто обязаны были его слышать. Вайгель перестал колебаться. Он дернул за бечевку, освобождая спуск. Оружие закашляло, прозвучало сухое: "пац, пац". Через секунду до нас донеслись крики и кашель. Мы же удирали задом на четвереньках, опасаясь того, что газ в любой момент может достать и нас. Но не догнал. Жалко было лишь того, что невозможно было проверить результаты наших действий. Но что-то мне подсказывало, что именно сейчас Тайный Город был лишен своего командования.

Через пару минут мы очутились за перегородкой, в месте нашей ндавней стычки. Здесь никто нас не ожидал, ободранные от униформ трупы не привлекли чьего-либо внимания. По пустым коридорам мы добрались до дверей наших недавних камер. Булавы старшего стражника хватило, чтобы открыть все помещения. Камера рядом с помещением, в котором держали Вайгеля, оказалась пустой. В следующей доходил какой-то замученный пытками индеец. А вот в третьей…

– Черт подери, это ты, Фушерон?

Андре подхватился на ноги.

– Маэстро, ты свободен?! И Вайгель! Mon Dieu! Я уже думал, что меня выпотрошат. Вы поверите? Эти дикари сбрили мне все волосы на груди. Чиста зависть! У них самих ничего не растет, так что они, похоже, не могут вынести подобных мужских признаков, отличающих белого человека.

Еще через пару камер мы обнаружили де Лиса. Врач, хотя и легко раненный, держался на ногах и буквально горел волей к сражению. Ergo, можно было сказать, что данный этап розыгрыша завершился без потерь в личном составе.

Издали до нас донесся шум какого-то приближающегося устройства. Мы приказали нашим друзьям спрятаться в глубине камер, сами же, в серебристых униформах, ожидали в на первый взгляд небрежных позах, но оружие держали в полной готовности.

В перспективе головного коридора появился патруль из двух человек – скорее всего, аварийная газовая служба. Солдаты были в скафандрах и масках, у поясов были дополнительные небольшие бутылочки, служащие, по-видимому, для того, чтобы вводить пострадавшим противоядие.

Вайгель хлопнул в ладони.

Индейцы остановились. И это было их самой серьезной ошибкой. Не вдаваясь в не очень-то приятные подробности, могу сказать, что умерли они стоя.

Таким вот образом мы добыли еще две местные униформы, в которые тут же переоделись Фушерон и де Лис. Одну из добытых противогазовых масок я надел сам, вторую оставил для Андре. На электрической тележке, которой, как оказалось, мог бы управлять и ребенок, мы направились назад, к центру управления. На сей раз, возможно, реагируя на импульсы, высылаемые транспортным средством, все ворота открывались с древнеиндейским гостеприимством. В овальном зале, а точнее – в крипте, царило настроение, сравнимое со свежей гробницей: два жреца, в том числе и Петлалкалькатль, и два техника лежали вокруг консоли, приводя на ум марионеток, у которых оборвали шнурки. Идя к подиуму, я чувствовал ладонями дуновение прохладного воздуха, это доказывало, что интенсивно действуют: как поддув, так и вытяжка. Но пока что у меня не было намерения проверять: оставался ли газ в помещении или уже улетучился. Панорамный экран показывал горящие дома вокруг взлетно-посадочной площадки. Еще я заметил маленькую реплику этой же картинки, пульсирующую на консоли. Де Лис, показывая на эпицентр пожара, коснулся пальцем поверхности стола, и в то же самое время картинка в западной части большого экрана резко начала приближаться. Теперь мы уже имели дело не с полной панорамой, а с ее вырезкой. Горели два из четырех резервуаров, но аварийные бригады гасили их довольно эффективно. На самой плите площадки я увидел пару выжженных корпусов летающих аппаратов, но большую часть воздушных суден индейцы оттащили в безопасное место.

Потери должны были быть значительными, хотя, наверняка, и не такие, на которые рассчитывала группа старого пирата. Теперь уже я переместил пальцев влево по миниатюре образа на пульте. Четверть панорамы ограничилась приличных размеров сборищем туземцев в опунциевой роще. Вокруг лежащего под углом серебристого диска собралось е менее трех десятков вооруженных людей, даже не скрывавших кровожадной ярости. Мы могли видеть, как отскакивает лаз машины, как с поднятыми вверх руками выходят поочередно: Фруассарт, Мигель, Эбен и Лино. Бедняги! Ацтеки разорвут их в клочья.

И как раз в этот момент я увидел, как между пленными и жаждущей крови чернью входит мужчина в белом. Итцакойотль! Так вот куда тебя занесло, коллега умник!

* * *

Де Лис отважился снять маску. Чуточку поколебавшись, я последовал его примеру. Газ и вправду уже улетучился. Без космических шлемов мы теперь слышали звук из окрестностей осажденной тарелки. Непонятные вопли ацтеков, но не только. Удивительно четко до меня дошло тихое ругательство Эбена, когда два ацтека начало избивать его плетками. И как тут не поверить, что в Америке избивают негров!

Еще худшая судьба ожидала аравака. Признанный предателем красной расы, он совершенно исчез под градом ударов, но при этом не издал ни стона.

– Да простит вам Господь, – услышал я певучий голос Фруассарта.

И в этот момент мне пришло в голову, что, раз я могу их слышать, то, быть может, коммуникация может быть двухсторонней. Я склонился над консолью и заорал, что было сил:

– Итцакойотль! Итцакойотль! Ты меня слышишь? Carramba!

Ацтек вздрогнул. Из ожерелья, висевшего у него на шее, он вынул какой-то маленький прут.

– Кто это говорит?

– Останови, черт подери эту экзекуцию, или я сделаю то же самое с твоим верховным жрецом.

Ученый замялся, но послушал. Какое-то время он что-то кричал на своем наречии, но, не имея возможности переорать толпу, выстрелил в воздух. Сыплющиеся на пленных удары прекратились. Индейцы отодвигались и с огромным уважением кланялись Итцакойотлю. Эбен с Лино поднялись с земли. Залитый кровью аравак уже не шевелился.

Итцакойотль, приказав людям удержаться от избиения пленных, удалился от толпы на несколько шагов.

– Иль Кане, это ты?

– Я и, надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что это означает. Я нахожусь в вашем центре управления, или как там вы его называете.

– Это ничего не даст. Ты ведь не умеешь пользоваться нашим оборудованием.

– А вот мне кажется, что могу доставить вам массу хлопот; а помимо всего, верховный жрец в моих руках. Пока что он без сознания.

– Я слышал про газовую аварию…

– Та авария – это мы. В данный момент мы еще можем кое-что сделать, пока ситуация окончательно не выйдет из-под контроля. Мы должны поговорить.

– Как ты это себе представляешь? – ответил ацтек после недолгого молчания.

– Приходи с моими людьми в Пирамиду, в овальный пункт управления. Там и будем вести переговоры.

– Я не настолько наивен, европеец. Встретимся на полпути. Ты отпустишь достойного Петлалкалькатля…

– Исключено, в знак доброй воли могу освободить этого второго коротышку, а ты обещай, что сделаешь то же с седоватым бородачом, который последним вышел из тарелки. Его зовут Лино.

– Ладно, пускай так и будет. Мы освободим по одному заложнику. И встретимся в большом золотом зале, это в трех этажах над уровнях, где вы сейчас находитесь. Только мы вдвоем.

– А мои люди?

– Останутся там, где находятся сейчас. У них ьудет возможность видеть нас во время переговоров, а если мы захотим – даже и слышать.

– Нормально. Понятное дело, ты должен отдать приказ, чтобы никто не пытался даже приближаться к пункту управления во время переговоров. Мои люди крайне нервно настроены. А жизнь верховного жреца висит на волоске. Да, и пускай кто-то от вас займется нашим араваком. Похоже, он серьезно ранен.

– Я отдам соответствующие приказы. Хотя, боюсь, что ему уже никто не в силах помочь. Встретился через половину вашего часа, – сказал ученый, а потом, снизив голос, прибавил: – Жрецы убеждали меня, чтобы мы убили всех вас. И немедленно… Нужно было их послушать. К сожалению! А все мое проклятое научное любопытство!

* * *

Особого опыта в ведении переговоров у меня не было. Если не считать начальный период деятельности SGC, коммерческие переговоры для меня вели уважаемые специалисты, наемные юристы. Мы, в основном, выигрывали.

В легенды перешла возможность формулировки договора, в которой нет выигравших и проигравших, нет ни победителей, ни побежденных. Всегда кто-то получает большую выгоду, а второму сложно избавиться от впечатления, что его обвели вокруг пальца. Мир – это не лига джентльменов, а коммерческие переговоры – поединок с использованием благородных жестов. Даже при моей скромной практике я знал, что в любой ситуации, шло ли дело о слиянии, о необходимости вытолкнуть кого-нибудь с рынка или просто сожрать, всегда решающая роль принадлежит силе и хитрости договаривающихся сторон. К тому же, чем дело крупнее, чем большим она обладает весом, тем альтернатива компромиссу более опасна. История известная! Боксеры веса пера могут пихаться, пока им не надоест, хорошо нацеленный удар боксера-супертяжеловеса способен убить.

Так что чувство значимости этих переговоров у меня имелось. Ставкой была не только наша жизнь, но и судьба всей цивилизации. Итцакойотль лишь на первый взгляд находился в более комфортной ситуации. На чаше весов лежала не только жизнь верховного жреца, по которому, насколько я заметил, ученый не слишком пропадал. Наше бегство, возможность добраться до Европы, планы реконкисты усложняли, вполне возможно, даже делали ее напрасной. Насколько я оценивал, силы ацтеков ограничивались небольшой кадровой армией и несколькими штуками летающих машин (понятное дело, я не исключаю, что где-то у них могли быть спрятаны и другие аппараты, но, наверняка, их число не было бесконечным). Обладая ядерным оружием, они, возможно, были способны уничтожить мир, но вот завоевание его и поддержка господства над ним без коллаборантов и ренегатов было просто невозможным. А ведь после нашего возвращения Европа четко бы увидела, с кем имеет дело. И ничто так не способствовало бы единству, чем осознание того, что, раньше или позднее, враг или союзник одинаково найдут смерть под обсидиановым ножом. Как мне кажется, хорошая пропаганда могла бы переубедить самого большего глупца – в конце концов, если тебе вырывают сердце, это всегда обладает пронзительным метафорическим смыслом. Чем была бы попытка удаления из нашего организма христианства, римского права и греческой философии, то есть, одним махом, сердца, легких и мозга? Уничтожением!

Понятное дело, что согласие Итцакойотля тоже не могло усыпить моей бдительности. Я не переставал задавать себе вопрос: "Это хитрость или всего лишь попытка потянуть время?". Но, возможно, его смягчила вера в то, что мне известно будущее, ergo, контролируя центр управления могу нанести Циболе буквально непредставимый вред?

Впрочем, а какие у него имелись возможности повредить нам? Из того, что я мог понять, уже с первых взрывов овальный центр функционировал на аварийном питании. Скорее всего, его нельзя было отключить снаружи, в противном случае, он наверняка бы уже так и поступил. Они могли попытаться потравить нас газом, но им было известно, что у нас имеются противогазы. Я жалел только лишь о том, что мы не знаем их письменность, и что у нас нет инструкций по обслуживанию системы. Располагая ними, мы, наверняка, могли бы управлять спутниками и пусковыми аппаратами. Поэтому для меня было крайне важным вырвать из их рук Лино. Только он один мог расшифровать принципы действия некоторых из имеющихся у ацтеков технических чудес.

Тем временем, в проветренный центр управления добрались и остальные члены моей небольшой группы. Вайгель закинул себе на спину все еще бессознательного жреца (как мне стало известно потом, коротышку звали Атликсом), де Лис и Фушерон на случай возможной атаки натянули противогазы, и после такой подготовки мы направились к двери.

Тут же оказалось, что, пускай и усыпленный, Атликс обладает особым свойством, характеризующим здешних жрецов: перед ним открывались все двери и тайные проходы, спрятанные в таких местах, где никто не мог их ожидать. Не веря в столь громадную силу харизмы, я подозревал, что в роли пульта дистанционного управления выступала ромбовидная золотая плитка, которую жрец, точно так же, как и его начальник, имел встроенной прямо в череп, чуть выше основания носа. Уже за первым поворотом коридора в, на первый взгляд, идеально ровной, лишенной рельефов стенке открылась не видимая до сих пор дверь. А за нею нас ожидал округлый лифт с поблескивающими стенками, сквозь которые, словно сквозь окна, можно было видеть отдельные этажи, сами же мы, похоже, оставались снаружи невидимыми.

Хотя я нигде не видел динамиков, повсюду до меня доходил голос Итцакойотля. Мудрец приказал мне держать руку на стенке и отнять ее, когда мы проедем три этажа. Так я и сделал. Лифт остановился, и мы вошли в Золотой Зал.

Много сокровищ видел я в своей жизни, коллекции Кремля и Ватикана, регалии британской империи, собранные в лондонском Тауэре, богатейшие собрания золота в Museo Miguel Mujica Galio в предместьях Лимы; но то, что заполняло этот зал, высотой в десять метров и длиной етров сто, превышало воображение даже самого богатого амстердамского ювелира. Все здесь было из золота. Пол из ромбовидных плиток; стены, покрытые рельефами, представляющими растительные орнаменты; в конце концов, фигуры животных давних эпох, сформированные с достойным изумления натурализмом, который не встречался у более поздних культур доколумбовой Америки, ну буквально как живые. Динозавры самых разных видов: мегатерии, саблезубые тигры, мамонты в натуральную величину создавали галерею, заполнявшую пирамиду, похоже, на всю ее длину. Потолок был разьит на кассеты, в которых светились подсвечиваемые, на неизвестном мне принципе, ошлифованные многогранники драгоценных камней: рубины, опалы, изумруды, топазы, в большинстве случаев – размерами с кокосовый орех, в оправах из малахита, нефрита, ляпис-лазури…

– Чтоб я сдох, Альдо, – услышал я голос Павоне. – Да за эту сокровищницу можно скупить половину галактики!

Итцакойотль встал на средине зала, между лампами импозантного тиранозавтра рекса. Рядом застыл полуголый ацтек, держащий на серебряном поводке нашего дорогого Лино.

– Начнем обмен, – сказал индейский ученый.

Двинулись: навьюченный жрецом Вайгель и золотокожий амбал, ведущий своего пленника. Точно на средине дороги индейский великан забрал Атликса, который, казалось, только сейчас начал просыпаться и только бормотал себе под носом, а второй конец поводка попала в руку Вайгеля.

– К чертовой матери, пускай сначала снимет эту чертову колючку, а не то я его сейчас укушу, – воскликнул розеттинец.

Его требование было исполнено, оба освобожденных исчезли в лифтах, размещенных по обоим концам коридора, после чего в огромном зале остались только мы двое. Итцакойотль попросил меня приблизиться. В самой средине галереи были размещены два сидения, понятное дело – золотые, покрытые парчовыми подушками.

– Итак, о чем ты собираешься просить, европеец? – начал индеец. – Ты хочешь выпросить свободу для себя и своих приятелей? Это будет наглая просьба. Напомню, что мы не приглашали вас сюда, вы сами коварно ворвались сюда, убили много сыновей Солнца, уничтожили множество ценных аппаратов, осквернили священное место…

– Очень красиво ты говоришь, достойный Итцакойотль, – ответил я с такой же утонченной отстраненностью. – Но, наверное, стоит напомнить, что раньше именно ваши воздушные суда сравняли с землей наши французские лаборатории, это вы послали на дно Мексиканского Залива "Генриетту" и "Святую Лючию", это вы уничтожили не повинною миссию Сан Антонио, это вы пытали нашего боцмана Вайгеля, не вспоминая уже о других затопленных кораблях, опустошенных поселениях, уничтоженных экспедициях…

– Перед тем были Кортес и Писарро, – ответил мне индейский интеллектуал. – Погром целых народов, попытки превращения наших братьев в рабов, в основном, неудачные; навязывание нам чуждой веры, правилами которой вы, обычно, редко когда руководствуетесь.

– Я не отрицаю достойных сожаления прошлых событий или же грехов наших отцов и дедов, – энергично ответил я на это, словно бы отбивал брошенный с силой мяч. – Но, разве это не вы, одаренные, как сами утверждаете, богами чудесными орудиями, желаете применять их не для того, чтобы творить мир, но только углублять ненависть?

– Не будет спокойствия на планете белого человека, – убежденно заявил ацтек. – Ваша сварливость, жадность, эгоизм, мышление исключительно о собственной выгоде, а не для большинства, делает из вас вид, опасный для равновесия планеты.

– Дайте нам шанс. Быть может, нам удастся измениться.

Итцакойотль поглядел на меня так, словно ничего не понял. Я же продолжал:

– Позвольте нам возвратиться в Европу. Мы убедим королей и императоров в вашем нечеловеческом могуществе, с которым мы нескоро, а может – и вообще никогда мы не сравнимся. Думаю, имеется шанс устроить нечто большее, чем спасение жизней пары людей. Мы заключим вечный мир. Вы предоставите нам мирные промышленные технологии, мы же займемся развитием вашей медицины, гуманитарной сферы…

Ученый, казалось, был изумлен тем, что я говорил, но не до конца убежденным.

– Говоришь ты красиво. Но веришь ли в это сам? А ваши колонии? Неужели ты склонишь короля Испании к тому, чтобы он ликвидировал вице-королевства Мексики, Новой Гранады, Перу и Ла Платы; отказался от выкачивания из них богатств, забрал назад поселенцев, бросил церкви и сборы? Ну даже если и так, иль Кане, можешь ли ты поклясться, что англичане окинут Вирджинию, французы – Квебек, а голландцы – Новый Амстердам на острове Манхеттен, который те пятнадцать лет назад обманом выманили за гроши от наших отуманенных алкоголем побратимов? (А ведь хорошо он знал географию, шельма!).

– Понятное дело, что в данный момент я ничего этого гарантировать тебе не могу. Но обещаю предпринять такую попытку. Вы, со своей стороны, сильно не рискуете, поскольку обладаете атомным оружием. Если события пойдут в невыгодном направлении, и если правящие дворы и европейские народы не согласятся с мирными предложениями, вы всегда сможете им воспользоваться. Думаю, европейцы пойдут на ваш постулат:: "Америка для американцев". Они ведь не самоубийцы.

– А белые колонисты? Следует ли мне верить, будто бы они соберут свое барахло, ликвидируют латифундии и вернутся в бедную Кастилию или холодную Британию?

– Пока что, по крайней мере, в Северной Америке, они не слишком многочисленны. А кроме того, давайте дадим друг другу какое-то время. Может это прозвучит и наивно, но давайте попытаемся узнать один другого, договориться даже и с колонизаторами. Продемонстрируйте им свою силу, но без насилия – и я уверен, что они освободят рабов, а к индейцам станут относиться как к партнерам. Впрочем, у вас ведь тоже имеются равные и более равные. Не лучше ли будет, вместо того, чтобы мечтать о реконкисте, позаботиться о том, чтобы сделать собственных братьев процветающими, счастливыми, сытыми? Дать им мир и просвещение.

Итцакойотль начал задумчиво тереть подбородок.

– Ты отважен, европеец. Предлагать мир без рабов… Теоретически, идея красивая, хотя и трудно исполнимая. Ибо, что ты сделаешь с врожденным неравенством людей? Мы оба знаем, что люди не только по рождению, но и по характеру делятся на более склонных к мышлению и склонных более к умственной лени, на немногочисленных, способных к господству, и на муравейник черни, способных, в самом лучшем случае, исполнять приказы. Или ты считаешь, будто бы мы у себя не задумываемся над природой человека? Одних свобода окрыляет, других – оглупляет. Дашь всем право одинаково решать, и наступит балаган, замешательство ценностей, потеря любых правил. Глупые захотят, чтобы ими правили еще более глупые, чем они сами. Даже мы, по причине нынешних ограничений, в значительной степени зависимы от необразованных масс, мы не можем справиться с их грязью, пьянством и ленью.

– Тогда, возможно, спасение человечества лежит в договоренности элит обоих полушарий. Во взаимной терпимости. Действительно ли ты веришь, мой достойный собеседник, в целенаправленности кровавых жертв? Ты знаешь правду о каникулянах, наверняка знаешь, как все это началось, знаешь и то, что этот чудовищный ритуал ничему не служит.

– Это крайне важный элемент традиции и нашей тождественности, – сказал ученый, избегая прямого ответа.

– Но, может, удалось бы это изменить?

– Иногда ты говоришь так, словно бы знал будущее, а иногда – словно бы его не знал. Раз в последующей истории тайн для тебя нет, ты и так знаешь, что случится.

– Думаю, что мы стоим перед альтернативой гармоничного мира или взаимоуничтожения. Наверняка ты понимаешь, о чем я говорю от имени своих товарищей. Не имея другого выхода, мы убьем не только верховного жреца, но и попытаемся превратить весь ваш город в пыль и прах. И я знаю, что у нас это может получиться.

– Перестань меня пугать, скажи, что будет дальше. Как обстоят дела во времена, из которых ты пришел?

– Это мир, возможно, не идеальный, но сносный. Людская нога встала на Луне. Мехико-сити, давний Теночтитлан, насчитывает тридцать миллионов жителей. Северная Америка – это наибольшая и единственная держава в мире. В этой державе белые, черные, желтые и оливковые имеют гарантированные права; все верования равноправны.

Итцакойотль поглядел мне прямо в глаза. Его зрачки обладал остротой обсидианового ножа.

– Ты говоришь правду?

Я выдержал его взгляд. Что ни говори, это была правда. Хотя и не полная.

* * *

Мне сложно определить, сколько длились наши беседы; Павоне утверждал, что день и половину ночи. Мне же они показались увлекательнейшим мгновением. Из Золотой Галереи мы перешли в другие залы, где могли принять расслабляющую ванну. Вода сюда, наверняка, доставлялась прямо из горячих вулканических источников, и никакие благовония не были в состоянии отбить запаха серы. Нам прислуживали красивые индеаночки, непосредственные до наглости, так что жаль было не воспользоваться доказательствами их приязни. К сожалению, усталость и стресс не позволили мне оставаться на высоте. Еще мы вместе поели, ужин состоял из замечательных и разнородных блюд: различные виды мяса, овощи и фрукты, сладкие корневища и прекрасно выпеченные лепешки. Я даже спросил, как такое возможно, чтобы эта территориально ограниченная горная котловина, пускай плодородная и замечательно обрабатываемая, была способна прокормить общность из полутора десятков тысяч человек. Хозяин объяснил, что местные средства более десятилетия пополняются в ходе экспедиций на летающих тарелках. Из этих путешествий в громадном числе привозят: рыбу, китовый жир, мясо бизонов и тропические плоды с необитаемых океанских островов.

Точно так же эти экспедиции доставляют сырье и различные материалы.

– В том числе и радиоактивные, для ваших реакторов? – спросил я.

– Я же сказал: различные!

– Понятное дело: военная тайна, – усмехнулся я. – Но, может выдашь, что вы делаете с атомными отходами?

– Возвращаем их богам, – ответил мне индеец.

– Богам? Что ты имеешь в виду? Засоряете космос?

– Ни в коем случае, но, время от времени, когда рядом с землей пролетает комета, эти отходы мы транспортируем поближе к ней, а уже она несет их дальше, к Солнцу, к звездам[35]…

Не желая надоедать читателю подробностями наших негоциаций, в ходе которых хватало таких моментов, когда мы бросались один на другого, и судьба переговоров висела на волоске, не хочу я приводить и мастерское фехтование аргументами, все те торги и коммерческие предложения – скажу лишь, что компромисс, записанный на пяти страницах in folio по-испански и в переводе на nahuatl, представлялся нам весьма интересно.

Ацтеки обещали доставить меня в сопровождении Вайгеля во Францию. Гарантом безопасности должен был стать сопровождавший нас Петлалкалькатль. Верховный жрец еще год должен был оставаться во Франции вплоть до отстройки большинства научных центров, продолжающих работу, начатую в Мон-Ромейн. Он должен был бы участвовать и в конгрессе монархов, на котором был бы заключен вековечный европейский мир и постоянный договор с Империей Солнца.

Только лишь после подписания такого трактата Петлалкалькатль в сопровождении послов наиболее важных государств вернулся бы домой. В течение всего этого времени остальные члены моей экспедиции оставались бы заложниками в Циболе.

Помимо того, под девизом "Америка для американцев" мы очертили рамочный план передачи колоний под совместное ацтекско-европейское управление. Третьим членом в органах самоуправления должны были стать представители местных племен: инков, аймаров, араваков, ирокезов, семинолов…

Несмотря на обременения, следующие из традиций, воспитания и антиевропейских предубеждений, Итцакойотль оказался великолепным партнером, интеллигентным, понятливым, не лишенным самокритики. Уже во время первого нашего разговора я заметил, как обременяет его балласт предубеждений, мрачной жестокости и имперских претензий своих земляков. Прям он этого не сказал, но я чувствовал, что и для него ситуация, в которой ему не нужно было некритично исполнять приказания своего начальника, является подарком судьбы. Наконец-то он получил в свои руки власть, о которой не мог и мечтать.

В средине ночи, невероятно уставшие, мы пожали друг другу руки.

– Готово! – сказал я. – Теперь только лишь следует внедрить наш трактат в жизнь.

Индеец вытер пот со лба.

– И убедить иных в наших представлениях, – сказал он. А потом, когда мы уже расставались, тихим голосом прибавил: – Было бы хорошо, чтобы твои и наши боги сослали всем да мудрости!

Тогда легкую дрожь в его голосе я принял за результат усталости, сейчас же допускаю к себе мысль, что то мог быть и страх…

Спускаясь на лифте, я испытывал странные чувства. Словно после наркотиков (а может в поданных нам блюдах и были какие-то алкалоиды), нечеловечески физически уставший, одновременно я все видел более резко, чисто, ясно.

Добрый Боже, неужто я и вправду поменял историю? Такое ведь невозможно?

С молниеносной скоростью в моей голове перемещалась картина иного мира. Мира без Америки, во всяком случае, без такой Америки, которую я знал, а скорее, такой, какой ее никогда и не узнает – без кока-колы, джинсов, статуи Свободы, Импайр-Стейт-Билдинг, памятников на Горе Рашмор, без Вашингтона, Линкольна и Кеннеди. Без Голливуда, Микки Мауса, Мерилин Монро и Дона Стейнбека, гамбургера и Макдональда – неизменными элементами в этом новом пейзаже оставались бы только лишь каньон Колорадо, Ниагарский водопад и гейзеры в Йеллоустоуне.

Гурбиани, старый сукин сын, еще раз тебе удалось сделать нечто доброе.

18. Храм уничтожения

Кто придумал фразу, будто бы дьявол кроется в деталях? Понятное дело, сам дьявол.

Возвращаясь вниз, я ожидал, по крайней мере, комитета по встрече. Но оказалось, что все спят, за исключением де Лиса, который, назначенный в часовые, спать не мог, и связанного, с кляпом во рту Петлалкалькатля, который спать не желал.

– Нехорошо, – сказал Амбруаз.

– Что нехорошо?

– Пускай они сами тебе скажут.

Мои товарищи по путешествию неохотно просыпались и медленно сходились. Встретились мы в небольшом, звуконепроницаемом помещении возле овального зала, где, по мнению Павоне, никто не мог нас подслушать. Все выслушали мой отчет по переговорам и ознакомились с текстом окончательного документа..

– Я это не подпишу, – решительным тоном заявил Фушерон. – Это было бы капитуляцией.

– Я тоже не подпишу, – прибавил Лино. – Разве что для того, чтобы обмануть противника.

Ноги подо мной подломились, меня охватила холодная ярость. Я тут рвусь изо всех сил, устраиваю геополитический перелом, дерусь за каждую запятую, а мои приятели против договора!

– Да что вас укусило, народ?!

– Реалии, – сказал Фушерон. – Нет ни малейшей причины, чтобы верить этим кровожадным бестиям.

– Бестиям?! – воскликнул я. – Да если бы вы узнали Итцакойотля…

– Итцакойотль всего один, как мы понимаем, он всего лишь пятый или даже шестой в здешней иерархии ацтеков. Ты знаешь, что думают о нем другие? Видел бы ты, что во время переговоров рассказывал и вытворял наш краснокожий красавчик, так что нам пришлось его связать и сунуть в рот кляп. Да если бы он только мог, то выколупал бы глаза твоему собеседнику и слопал их в супе!

– Не понимаю я его ярости. Договор полезен для наших обеих сторон, – убеждал я.

– А мне все это кажется самым обычным обманом, – сказал обычно встающий на мою сторону де Лис. – Запертый в клетку тигр тоже будет готов подписать обязательство, что сделается вегетарианцем. Но как только ему удастся вырваться из-за решетки…

– У нас имеется заложник в лице верховного жреца. Он будет сопровождать меня во Францию. Его личность представляет сбой гарантию…

– И сколько будет той работы, сбить тарелку с верховным жрецом, – буркнул Лино. – Для них ставка гораздо более высокая. А помимо того, это ослепленные ненавистью дикари. Ради реализации своей цели, они не будут считаться с ценой.

– А помимо того, – поддержал его де Лис, – сложно сравнивать их с нами, он не считают единичных жертв, мыслят общностями, ведь это люди племен и кланов.

– И это еще не все, – в голосе Павоне нарастала экспрессия. – Пока вы там пировали, как философ с философом, ацтеки предприняли подготовительные действия.

– Какие?

– Они отключили экраны, которые до сих пор давали нам возможность осмотра Циболы.

– И что тебя удивляет? Наверняка, они экономят энергию. Тем более, ночью.

Никто не рассмеялся.

– Но перед тем, как они это сделали, – продолжил Фушерон, – мы видели, как во всем городе проводят мобилизацию, как концентрируют оборудование у южного подножия Храма.

– Так вы предполагаете, что…

– Я уверен, что нас собираются отсюда выкурить! – в голосе розеттинца звучали все более истеричные нотки. – Нам следует начать защищаться всеми доступными силами. Так, что даже если мы погибнем, чтобы они быстро в себя не пришли.

– Никаких переговоров, – поддержали Лино де Лис с Фушероном, а Вайгель только утвердительно покачал головой.

– Люди! – воскликнул я, едва владея собой. – Понятное дело, что я осознаю весь риск, который несет в себе договор, но считаю, что нам следует пойти на соглашение. Просто у нас нет другого выхода.

– А если он у нас имеется? – спросил Лино.

* * *

Даже и не знаю, был ли план Лино более дерзким или более пугающим. Максимально тянуть время, а в это время сбежать по подземной реке. Сомнение, что, рано или поздно, нас достанут в пустыне, он отразил аргументом: "Надо, чтобы еще было кому!".

Как оказалось, он не терял времени, и пока я предавался переговорам, он раскусил много тайн консоли, расшифровал планы подземных помещений, хорошенько ознакомился в принципы энергетической системы. Он даже обнаружил дорогу до атомной электростанции – вот тут и до меня дошло, откуда бралась горячая вода и субтропический климат Циболы.

– Ты же знаешь, что саботаж на подобного рода объектах – это мой конек! Если бы удалось устроить им второй Чернобыль или чего побольше…

– Ты о чем думаешь?

– Эти каникуляне чертовски экономили место; энергетическая станция, склады ядерных зарядов, цеха по преобразованию тяжелых элементов, даже башни пусковых установок находятся очень близко друг к другу. Взрыв электростанции мог бы вызвать вполне себе небольшой БАБАХ!

– Ты же не говоришь это серьезно. А кроме того, должны же быть какие-то предохранительные системы.

– Наверняка. На схеме имеются три независимых охлаждающих контура; вероятно, какие-то графитовые стержни…

– Вот именно.

– Тогда прими к сведению, что резервной системы охлаждения у них уже нет.

– То есть как?

– После гашения пожара на взлетной площадке, верхний резервуар воды практически пуст. А насосы замкнутого контура можно повредить, так же, как и графитовые предохранители.

– Но для этого нужна взрывчатка! Не думаю, чтобы ацтеки предоставили нам свои склады.

– Об этом не беспокойся! – Тут Павоне поднял рубашку, и оказалось, что он, словно исламский самоубийца, отправляющийся на джихад, опоясан парой десятков зарядов. – Этого должно хватить!

В тот момент до меня дошло, что я дискутирую относительно технических средств, не приняв самой идеи.

– Я не могу пойти на это, Лино, – воскликнул я. – Я дал слово Итцакойотлю. И должен его сдержать.

– Красивый рыцарственный жест, – фыркнул розеттинец. – Весьма к месту, когда на кон поставлено будущее всей цивилизации. Прости, но ты обязан принять наш план.

– Здесь командую я.

– Пока что мы действуем солидарно. Но может проголосуем? Кто за мой план? Де Лис, Фушерон, Вайгель?

Вверх поднялись четыре руки.

– Как видишь, я имею абсолютное большинство, и даже квалификационное. Ты с нами или против нас?

Лино дьявольски рассмеялся, как бы нехотя играясь автоматическим пистолем.

Итцакойотль отозвался ровно через час. У него был замученный голос человека, который за короткое время постарел на несколько лет:

– Ну что, иль Кане, ты уже согласовал свою позицию со своими товарищами?

– Да, конечно. Договоренности они принимают. Только им хотелось бы, чтобы в принятии участвовали и остальные три наши товарища.

– Аравака нам не удалось спасти. Остальные – за.

– Нам хотелось бы самим услышать их мнение.

– Сейчас я их приведу.

– Пускай спустятся вниз.

– Если вы отдадите нам наших ассистентов, негр спустится. А воин пока что останется с нами.

– Но…

– Таково решение старейшин кланов.

Через мгновение я услышал голос Фруассарта.

– Все в порядке, друзья, благословляю вас in nomine patris et fili et de profundis… А Эбен уже спускается к вам.

Я не позволил познать по себе, насколько сильно тронули меня слова, произнесенные бывшим священником. В особенности, последняя формула: "из глубин…". Гаспар наверняка не ошибся, заменяя текст благословения, он желал нам что-то сообщить. Но что? Неужели слова "из глубин" должно было прибавить нам смелости, обещая спасение из бездны, или же наоборот, и Фруассарт дал нам понять, что остается обреченным на заклание пленником?

– Теперь твоя очередь дать нам знак доброй воли, иль Кане. Прежде, чем мы дойдем до подробных договоренностей твоего освобождения, мы хотим услышать голос достойного Петлалкаклькатля. Надеюсь, он уже пришел в себя.

Я бросил взгляд на связанного, будто болонская колбаса, жреца и на своих коллег.

Им не нравилась идея давать голос ацтеку; мне, говоря по чести, тоже нет.

Не оставалось ничего другого, как выкручиваться усталостью. Я заявил, что Петлалкалькатль только что уснул, и предложил провести окончательную беседу в утренние часы. К моему удивлению Итцакойотль довольно охотно пошел на это предложение. Мы попрощались, пообещав друг другу связаться через пять часов.

Возвращение негра мало прояснило ситуацию. Эбен все время был с Фруассартом разделен, что доводило его до бешенства, хотя местные относились к нему довольно сносно. Он не заметил каких-либо штурмовых групп, готовящихся атаковать пункт командования, что, естественно, такой возможности не исключало.

* * *

Веки у меня сами опадали, будто сломанные жалюзи, но ни про какой сон не могло быть и речи. Я должен был действовать, если не хотел утратить остатки авторитета. Хотя, собственно, вся и так уже разыгрывалось без моего влияния. Вайгель, слушая указания Павоне, взял связанного верховного жреца и затащил его на другую сторону консоли, а там перевернул лицом к полу. И открылся люк в полу, открывая ведущие вниз ступени. Фушерон, в противогазе и со снятым с предохранителя оружием, спустился первым, но на нижнем уровне никто не прятался. Впрочем, в соответствии с планом, там находился лишь один ход, ведущий в район взлетно-посадочной площадки, применяемый для целей транспортировки, сейчас же закрытый на все замки и, как выяснил Лино, тщательно заблокированный. Чтобы его открыть, вначале необходимо было пройти в пункт управления, а вот там, под консолью, розеттинец приготовил ацтекам взрывчатый сюрприз. После того, как мы дошли до следующего этажа, мы отправились за французом и сопровождающим его Вайгелем, который нес верховного жреца, по прямому коридору. Очередная переборка открылась сама.

– Вообще-то, следовало бы просто выколупать эту волшебную плитку из его черепушки, а не таскать этого гриба, – сказал Эбен, похлопывая ацтека с его кляпом во рту. Петлалкалькатль конвульсивно дернулся, словно бы посчитал прикосновение чернокожего нечистым. Все мы расхохотались. Громче всех – Лино.

Тем временем, нарастающий шум и вибрация стен говорили о том, что мы приближаемся к своей цели.

– Если я правильно понял их планы, – размышлял розеттинец вслух, – никакой дороги, кроме той, которой мы идем в силовой блок, просто и нет. Так что ацтеки могли бы на нас напасть…

– То есть, это означает, что мы сами стремимся в ловушку без выхода.

– Не совсем, должен существовать отток избытка воды в подземную реку, и, зная любовь каникулян к совершенству, вода не должна быть зараженной.

Тем временем коридор, поначалу опадающий книзу, начал подниматься вверх. Мы дошли до громадных ворот, покрытых огромными иероглифами. Вайгель подошел к ним с перевешенным у нег через плечо верховным жрецом, который, похоже, окончательно капитулировал, потому что перестал дергаться. Ворота дрогнули. Мы прошли через них, вступая на узкие ступени, ведущие в зал с высоким сводчатым потолком. Бременец положил свою ношу на пол, после чего заткнул нос и начал фыркать через беззубый рот.

– Что это он желает нам сказать? – заинтересовался Фушерон.

– Немного, – ответил Эбен, – кроме того, что наш индеец обделался.

* * *

Скорее всего, в силовой установке никто нашего визита не ожидал; возможно, все потому, что связь с остальной частью города осуществлялась только лишь посредством контролируемого нами пункта управления. Во всяком случае, ворот никто не охранял. Впрочем, в малочисленной, состоящей из шести человек группе, следящей за реактором и полностью механизированными энергетическим и производственным отделами, я вообще охранников не заметил. Появление группы вооруженных мужчин поначалу заставило небольшую команду остолбенеть, а потом на их лицах начал рисоваться страх. Фушерон с Эбеном, не ожидая команды, открыли огонь. Вайгель присоединился к ним.

– Перестаньте! – напрасно кричал я. – Вы что, не видите, что они безоружны?!

И так я мог кричать долго. Инстинкт убийства взял верх над разумом. Сложно понять, что это: стресс, усталость, утрата приятелей сделали из этих людей совершенно иных существ, чем я знал перед тем, либо же исключительная ситуация вытащила наверх их истинную природу. Я мог лишь жалеть, что с нами не было святого Педро или разумного, заставляющего подчиниться себе Фруассарта.

Были застрелены вышедшие нам навстречу двое ученых. В мгновение ока умер сонный ацтек, вылезший из какой-то каморки, та же судьба встретила группу, обслуживающую пульт управления. Еще одного ученого застрелили, когда он пытался бежать в сторону переборки, заслоняющей непосредственный проход к реактору. Я поглядел на Лино – вообще-то говоря, он не стрелял, но и не намеревался помешать нашим товарищам.

– Пункт первый реализован, – сказал он, когда выстрелы утихли. – Беремся за следующие.

В этот самый момент я услышал шорох, возле меня раздвинулись блестящие плитки, и из туалетной комнаты вышла молодая, ослепительной красоты индеанка лет двадцати двух.

– Еще одна ацтекская сучка!

Эбен поднял оружие. Я заслонил девушку своим телом.

– Хвати убийств! Вы с ума сошли?

– Отойди, иль Кане, – рявкнул Фушерон. – Не время всех жалеть. Ситуация простая: либо они нас, либо мы их.

– Тогда вам придется вначале застрелить меня!

Судя по глазам Эбена и Фушерона, они могли пойти на это. К счастью, какие-то остатки человечества еще бились в докторе де Лисе, который призвал всех опомниться.

– Оставьте ее. Она еще может пригодиться.

Эти двое заколебались. Проблему решил Павоне.

– Лично мне эта попочка тоже нравится! Когда покончим с делами, заберем ее шради своих удовольствий.

– Вы наша пленница, сеньорита, но не бойтесь, никто вам не причинит вреда, – обратился я по-испански к окаменевшей от ужаса девушке. Я понятия не имел, поймет ли та меня. Я даже не знал, доходят ли мои слова до нее.

Девушка ничего не сказала – не обращая на нас внимания, она переходила от тела к телу, останавливаясь возле них, приседала, паре убитым закрыла веки. Под конец, что меня изумило, перекрестилась. Эбен со снятым с предохранителя пистолем следовал за ней, н, похоже, он уже бросил мысль о незамедлительной экзекуции. Я попытался перехватить инициативу, обратившись к Павоне и де Лису с предложением ознакомится с аппаратурой силового блока, чтобы обдумать наиболее действенные методы для саботажа. Вайгелю я приказал следить за воротами.

В свою очередь, Фушерон отправился искать отводной канал, которым мы собирались эвакуироваться. О чудо, все приказы они приняли без малейшего неповиновения. Вновь я вернулся к роли командира.

Меня все так же изумляла реакция индейской женщины. Ее суровое, хотя и красивое лицо, несколько походящее на аристократические черты Петлалкалькатля, даже не дрогнуло… Она не проронила ни слезинки над убитыми. Один более энергичный жест она сделала, когда лавина черных волос, настолько блестящих, что переходящих цветов в темно-синий, опала ей на лицо; девушка нетерпеливо смахнула их, и тогда я увидел ее смуглую, худенькую руку, отмеченную грубым шрамом возле запястья, столь характерным для несостоявшихся самоубийц. Безумная мысль мелькнула у меня в голове.

– Тети? – спросил я. – Ведь ты – Тети?

В глазах девушки появилось изумление и, похоже, в первый раз, блеск понимания. Она отпрянула к стене, словно загнанное животное.

Из своих багажей я вытащил сумку Альваро Хименеса и пару листков из его дневника. Все это я подал девушке. Колеблясь, она протянула руку. Какое-то время она читала. И потом я увидел навернувшиеся на ее глаза слезы. И дрожь, которая охватила ее всю.

– Вас присылает Альваро? – спросила девушка по-испански.

Я не хотел ее обманывать, но не хотелось ее ранить подробностями.

– К сожалению, он умер. Оставил этот дневник. Благодаря нему, мы дошли досюда. До самого конца он был уверен, что тебя уже нет в живых.

– Меня спасли. Только я до сих пор не знаю: зачем.

И тут осветилась одна из стен силовой станции, превращаясь в экран. На нем я увидел переполненное гневом и ненавистью лицо Атликса, того невысокого жреца, которого мы пару часов назад поменяли на Лино. Каким это образом они восстановили связь? Неужели заряд, подложенный в пункте управления, не сработал?

– Что вы делаете там, белые дьяволы? – кричал он, калеча испанский язык.

– Собираемся выслать всех вас в ад, – крикнул в ответ Павоне.

– Мы вам доверились.

– Как же, как же…

Я решил перехватить инициативу в этом разговоре.

– Я хочу говорить с Итцакойотлем, – твердо заявил я.

– Но он не желает говорить с тобой! Предупреждаю вас: остановитесь, ибо гнев богов будет велик. А все вы кончите, как этот вот!

Он отодвинулся в сторону. Я увидал, что вместе с другими племенными старейшинами в плащах ichtlilmatli, он стоит на вершине пирамиды рядом с каменным, инкрустированным золотом алтарем, на котором лежал обнаженный белый мужчина. О Боже, Фруассарт! Капитан Гаспар Фруассарт де Мари-Галант. И он ожидал смерти, именно такой, какую ему предсказала старая цыганка.

– Капитан! – крикнул я. – Капитан, мы победим!

Похоже, он меня услышал и даже попытался улыбнуться. Нужно было его каким-то образом спасать.

– Атликс! – крикнул я. – Не убивай его! Взамен получишь Петлалкалькатля и его дочь.

– Что?

Мои взбунтованные товарищи гневно зашипели, но я ответил им жестом, каким тренер в баскетболе обычно просит времени для команды. Тянем время!

– Тогда пускай достойный Петлалкалькатль немедленно обратится к нам, – сказал ацтек.

– Вайгель, – обратился я к боцману. – Развяжи верховного жреца и приведи сюда.

– Это невыполнимо, – заметил Эбен, указывая на ступени, ведущие ко входу. – Индеец сыграл в ящик. Похоже, сердечко не выдержало.

Не думаю, чтобы Атликс понимал по-французски, зато смысл слов и жестов поняла Тети.

Она выкрикнула какое-то слово по-индейски и, следуя взгляду Вайгеля, побежала ко входу, где в тени лестницы лежал связанный труп.

– Вы убили его! Преступники!

Это я отрицать не мог.

После того я услышал хриплую команду Атликса, походящую на рычание раненного медведя. Над жертвенным столом блеснул нож из вулканического стекла. Я даже услышал треск разрезаемой кожи. Еще мгновение, и жрец извлек большое, трепещущее сердце, похожее на подстреленную птицу.

– Тем же кончите и все вы, во славу Бога Солнца, – выкрикнув эти слова, Атликс бросил сердце прямо перед собой. Кровь залила объектив камеры.

Тут же после того раздались выстрел, и экран погас.

– Достаточно уже нам этих фильмов ужаса, – сказал Лино, заканчивая курочить аппаратуру. – Переходим к научной фантастике.

* * *

Начальная фаза, заключавшаяся в уничтожении первых насосов, пошла у него довольно-так легко, вод начала выливаться на каменный пол силовой станции и сразу же потекла по ступеням вглубь коридора, образуя барьер для тех, которые хотели бы прибыть сюда тем же путем, что и мы.

– Бегите, – сказал Лино. – Я постараюсь дать вам часов двадцать запаса. Этого должно будет хватить, чтобы выбраться из горы и удалиться на безопасное расстояние. Будем надеяться, что Ансельмо с Лаурой ожидают там с лошадями там, где мы их оставили. По истечении этого времени я останавливаю второй насос и уничтожаю механизмы, предохраняющие работу реактора. Заранее извиняюсь за то, что по каким-то причинам мне будет нужно сделать это раньше.

– Ты хочешь остаться здесь? Вплоть до взрыва?

– Кто-то ведь должен. – Лино нервно рассмеялся, а потом шепнул мне на ухо: – Мы же оба знаем, что все это только понарошку. Компьютерная игра, в запасе пара новых жизней. Впрочем, мы и так уже достигли наивысшего игрового уровня…

Вообще-то я даже испытывал облегчение от того, что он это сделает. В подобного рода ситуациях, когда кто-то вызовется добровольцем – это наилучшее решение. Я не мог позволить себе колебаться, равно как не мог устраивать долгие прощания. Как раз вернулся Фушерон, сообщая, что канал достаточно высок, тобы пройти по нему, но его перегораживает мощная решетка.

– Если ее не вскроет золотая плитка ацтека, – сказал де Лис, указывая на жреческий "пульт дистанционного управления", вырезанный из черепа, – попробуем лазер.

– Идите! – подгонял нас Лино. – Чем быстрее, тем лучше.

– Тебе не нужно было жертвовать собой. Мы могли бы бросить жребий, – буркнул Фушерон.

– У меня нет времени давать вам уроки по ядерной энегетике. Идите уже, черт подери, а не то я раздумаю!

Вайгель подтолкнул безвольную Тети, мы: Эбен, Фушерон, де Лис и я, отправились за ними.

Послушная действию жреческого знака власти, решетка открылась. Какое-то время мы шли молча.

– А хороший парень, наш Лино, – произнес наконец Эбен.

– Чрезвычайно благородный, – согласился с ним Фушерон. – Когда-то было у меня несколько подобных приятелей: всех уже нет в живых.

– Он и так знал, что вскоре умрет, – отозвался доктор де Лис. – Я обследовал его.

– Рак? – догадался я.

– Сифилис в самом паршивом издании, с метастазами на лимфатические узлы, – ответил Амбраз. – Слишком свободно жил наш парень.

Следующая решетка тоже поднялась, когда мы подошли к ней с амулетом в руке. Тут же, наряду со спокойным хлюпанием нашего канала, до нас начал доходить нарастающий шум, обещающий близость реки или, по крайней мере, весьма полноводного стока. Усиливающаяся вонь тоже подтверждала гипотезу, что мы приближаемся к схождению всех каналов, отводящих нечистоты из Циболы. Как мне казалось, это должна была быть еще не сама река но городская канализационная клоака.

Довольно быстро в свете фонарей мы увидели огромную камеру коллектора. Вайгель, все так же ведущий нашу группу, вышел на средину вместе с Тети.

И вот тут раздались выстрелы.

Ацтеки, что должны были приплыть сюда по реке со стороны пуэбло, не баловались парализаторами или газовыми патронами. Для решительного столкновения они выбрали огнестрельное оружие. Тети, которой пуля попал в грудь, без стона свалилась в грязную жижу. Великан же, терзаемый пулями со всех сторон поворачивался, словно бизон, до которого добралась облава и который думает над тем, откуда доносятся выстрелы. Наконец, упал и он.

– Что будем делать? – спрятавшись за каменным выступом, обратился я к Фушерону, у которого боевой опыт был побольше, чем у меня.

– Не пробьемся мы. Нужно отступать, – ответил тот.

– Куда?

– Вот этого я пока что не знаю.

Отступление вверх по течению канала оказалось более тяжелым, тем более, что пришлось продвигаться без фонарей. Погоня наступала нам на пятки, хотя ацтеки не горели умирать и вели обстрел издалека. Не видя нс, они просто стреляли вслепую в глубину коридора. Пули свистели над головами. Де Лиса ранили в руку. Мне какая-то пошедшая рикошетом пуля распорола бедро. Черт, в этом дерьме точно поймаю столбняк, мелькнула мысль.

Нас спасла первая решетка: мы то прошли ее легко, а вот у погони соответствующего амулета, похоже, не было. Понятное дело, я понимал, что индейцы, раньше или позднее, преодолеют эту преграду, равно как и последующие, но пока что мы получили какое-то время для себя.

– У вас нет какого-то аварийного плана? – спрашивал Эбен. – Не хочется подыхать в это аду!

– Поговорим об этом с Павоне, он лучше ориентируется в таких мелочах, – вывернулся я.

Возле следующей решетки я взял амулет у де Лиса, жалующегося на руку, в которой он теряет чутье. Мы вновь приближались к силовой установке. Вода в коридорах доходила уже до пояса и постоянно прибывала. Неужели Павоне заглушил оставшиеся насосы преждевременно? Повсюду звучали аварийные зуммеры. Входя в большой зал, я увидел плывущий труп. На нем был комбинезон ныряльщика, но кто-то снял с него маску. Я перевернул его на спину. Черт а ведь это был верховный жрец Атликс; то есть, сюда он должен был попасть сверху. Выходит, мы попали в огневую вилку.

– Прячься! – закричал я, падая в воду, и почти одновременно загремели выстрелы.

До меня донесся вопь Эбена. Притаившись за какой-то опорой, я следил за негром – он стоял посреди коридора; живот ему распороло несколько пуль. Фушерон и де Лис ответили огнем. И тут же выглянувший из-за колонны стрелок получил прямо в грудь. Частично плывя под водой и держась как можно ближе к стенкам, мы выискивали невидимых противников. На благородном лбу расцвело алое пятно. Фушерон ответил молниеносно, и снайпер, юный ацтек, чуть ли не подросток, тоже в костюме ныряльщика, выпустил оружие и, взмахнув руками, рухнул с галереи в воду. Обстрел прекратился. Неужели мы справились с последним?

Павоне нигде не было видно. Скорее плывя, чем идя с трудом в воде, мы добрались до пункта управления и направились в сторону реактора. Я спереди, Фушерон за мной.

– Неужели эти скунсы расправились с Лино?

Кроме зуммеров и шумом воды никаких посторонних звуков не было слышно. Внезапно какое-то шестое чувство заставило меня обернуться. Сразу же за мушкетером я увидел движущийся в воде удлиненный силуэт. Кайман?

– Фушерон, сзади! – завопил я.

Вот только слишком поздно. Ныряльщик выскочил из воды и вонзил нож в только-только поднимавшего оружие Фушерона. Раненный еще успел выстрелить в живот нападавшего. Но потом ноги под ним подломились, и француз исчез под водой. Ацтека добил уже я. Схватив мушкетера за волосы, я вытащил его на поверхность. Его щеки были покрыты смертельной бледностью. Глаза уже были стеклянистыми.

– Андре, Андре! – воскликнул я. – Не покидай меня в такой момент.

Не знаю, слышал ли он меня, заходящие мглой глаза всматривались вдаль.

– Нужно идти дальше, в атаку, en avant, allons enfants, – прошептал он и скончался у меня на руках.

У меня не было сомнений в том, что нашей экспедиции конец.

– Альдо, Альдо, – услышал я вдруг тихий голос.

Лино я обнаружил рядом с входом в камеру реактора.

Павоне истекал кровью из многочисленных ран. Какая-то пуля размозжила ему правую руку, другая пропахала кожу на голове.

– А я их обманул, – захихикал розеттинец, когда я добрел до него. – Думали, что я умер, члены отвисшие!

– Как это случилось!

– Да вот, задумали помешать мне в работе. Поначалу приплыло двое, но воды было маловато, так что, бредя сюда, они ужасно шумели, так что я пришил их до того, как они до меня добрались. Я спокойненько развалил очередной насос и отправился останавливать предохранительные контуры. Ты же прекрасно знаешь, если графитовые стержни, не войдут в реактор, произойдет неконтролируемая реакция. И, adios, muchachos. К сожалению, следующие ацтеки оказались более увертливыми. Они уже подплыли под водой, вынырнули прямо возле меня. Прежде чем решил данную проблему, как сам видишь, меня немного достало. Потом, правда, забрал у одного типа аппарат с маской, так что теперь и сам мог спрятаться под водой от следующего нападения. Так что шансы выровнялись, меня найти не могли, опять же – вернулся ты. Мой сержант в группе подготовки коммандос поставил бы мне пятерку… Если бы не эта чертова рука, я уже был бы в средине. Впрочем, созови ребят, я объясню им, что делать, и все мы отправимся выспаться.

– Я один, – сказал я.

– Сам? – в голосе Павоне прозвучало недоверие.

– Так вышло.

– Выходит, Альдо, тебе придется сделаться героем. Я всегда знал, что ты создан для великих дел. – Тут он вытащил из-за пазухи приличных размеров заряд взрывчатки. – Надеюсь, что когда-то ты занимался баскетболом! Если ты попадешь этой штукой в механизм подъемника стержней, стержни будут заблокированы в предыдущей позиции.

– Как мне это сделать? – не колеблясь, спросил я.

– Войти через эти вот ворота, забросить штуку, выйти… Понятное дело, ты же знаешь, что ожидает тебя за той дверью?

Я знал. Излучение. Но всего лишь качнул головой.

– Радиоактивность – как три тысячи чертей. Комбинезоны, к сожалению, куда-то пропали. Нет времени, чтобы их искать, а то снова могут приплыть какие-нибудь рыбки. Дурацкой дело. Что-то типа траха без резинки. Но если не рискнешь, не поедешь. Пока же что у нас имеется другая проблема: нужно каким-то макаром открыть этот сезам.

Я поднял вверх золотой знак Петлалкалькатля. Дверь даже и не пошевелилась. Что такое?

– Альдо, Альдо!… Не думаешь ли ты, что даже начальник этого борделя может в любой момент заходить туда и загорать в реакторе. Наверняка были установлены какие-то специальные предохранительные системы, задействовали процедуры, ввели коды… Правда, нет времени, чтобы все это раскусить, так что пойдем напрямик. Я всегда любил ходить напрямик, может, потому и не вышел в люди. – Он вытащил длинный пакет, завернутый в водонепроницаемый материал. – Я сам этим займусь. Но имеется одна небольшая проблема. У меня нет ни временного запала, ни ударного (последний поместил в твоей бомбочке). Даже бикфордова шнура у меня нет.

– Тогда, как ты собираешься пробить проход?

– Эта вот ручка, еще тепленькая, скрутит проволочки в детонаторе. Отойди вон за ту колонну.

Как только скажу: "И раааз", отверни голову.

– Лино, ты, случаем, не собираешься сам…

– Меня всегда привлекали террористы-самоубийцы.

– Ты ужасен!

– Повтори-ка еще разик. А то уже и не помню, когда мне это говорили в последний раз. По-моему, одна тайка в Бангкоке. Ой, нет, это одна блядища в Риме, от которой я подцепил сифон. Надеюсь, когда-нибудь ты об этом напишешь.

– Наверное, у меня не будет случая…

Лино сделался серьезным.

– Но ведь это всего лишь игра? Ты же сам мне говорил, Альдо. Нас тут нет.

Я не знал, что и сказать.

– Но признайся, что кое в чем я вам пригодился, а? Судьба предложила совершенно замечательную концовку для такого придурка, как я.

– Ты велик, Лино.

– Именно это я и желал услышать. А теперь спрячься за той вон колонной и отвернись.

Я послушал его. Взрыв потряс подземельем.

Когда через довольно долгое время я отважился поглядеть в том направлении, кроме струй крови, запятнавшие стены выше зеркала воды, я не увидел и следа от розеттинца. Быстрый поток воды врывался в камеру реактора. Заплыл туда и я. Сразу же меня встретила волна жара. Ничего. Пока что выдержать можно. Взглядом я отыскал механизм, который описал мне Павоне. Задание выглядело легким, я вырвал блокирующий заряд патрон, сделал широкий замах…

* * *

Мне казалось, будто бы смерть приходит быстрее. Но нет. Я все еще жив. Сижу себе на какой-то подтопленной платформе и размышляю: то ли меня скорее убьет доза радиоактивности, которую я поглотив в себя, то ли я все-таки дождусь атомного суперфейерверка. В моих размышлениях никто мне не мешает. Ныряльщиков больше не приплывало. Я думаю над тем, что происходит там, наверху, в Циболе. Объявлена ли эвакуация города, и теперь толпа жителей, растаптывая и сбивая все и вся, бежит через единственные ворота в пустыню? Или старейшины уселись на свои летающие тарелки, запустили остатки воздушного флота и сейчас готовят некий рейд мести на Европу?…

Вот только возможно ли это? Без силовой установки, поставляющей энергию, с разбитым центром управления… Без верховного вождя. Без главного инженера. Я уверен, что Итцакойотля убили, посчитав его изменником идеи реконкисты. Так что же они делают? Возможно, и даже весьма вероятно, что ничего не делают. Народ не предупредили, воинов не предостерегли. Собрались в Золотом Зале. Ожидают рапортов ныряльщиков и окончательного вердикта Уицилопочтли – Бога Солнца и, в то же самое время – Всеуничтожающего Огня. Похоже, мои умершие товарищи по экспедиции были правы, считая договоренность обеих цивилизаций пустым мечтанием. "Ничего не поделать, оба самцы", – как сказал бы Ансельмо. Только я до сих пор считаю, что попытаться мне было нужно. Ну а то, что мне не позволили…

Трудно мне винить их в чем-либо. За что? За то, что они положились на инстинкт? За то, что выбрали конфронтацию вместо попытки договориться? Их трудно обвинять даже в жестокости, столь характерное для их времен. Впрочем, для всяких.

Боже мой, неужели возможно такое, что все погибли? Точно так же, как те, что были на Мон-Ромейн, те, что были на "Генриетте" и на "Святой Лючии"?

В голове все мутится. Вокруг все делается все темнее. Что, уже сумерки? Ведь только что был рассвет? Быстро пробежала твоя жизнь, Деросси. Слишком быстро…

Зуммеры воют словно грешные души, скулят аварийные сирены, температура нарастает, вскоре, наверняка, наступит критическое состояние; меня же тем временем окружают лица, сотни лиц, напоминающие объединенные образы из всех видимых мною фильмов и прочитанных книг. И вот снова Фушерон в развевающемся плаще несется галопом по набережной Нанта. Мрачный, но уверенный в себе Фруассарт кружит по капитанскому мостику, наконец-то в новом камзоле, который он сшил себе в Париже у королевских портных. Чуть пониже, на бухте каната Эбен, острящий бритву, водит глазами за командиром, словно пес за хозяином. И Лино! Смена декораций: Лино на маленьком внутреннем дворике в Пале Рояль вновь стоит под стеной, словно эскиз к картине Гойи. И очередной водопад образов: турок Мардину и де Лис у кровати оперируемого дофина; Мирский, увлеченно чертящий здоровой рукой проекты баллистических ракет; Палестрини с ретортой, ван Хаарлем со своей шлифовальной установкой; Фоули с голубыми глазами мечтательного ребенка, прикованными к ягодицам молодого пажа; погруженный в молитве Гомес в ожидании очередного видения; Вайгель, дерущийся с Павоне; весело поющий за рулевым колесом Арман… И за каждым лицом идут воспоминания событий, звуков, запахов, эмоций… И снова золотистые пчелы собирают нектар в садах Монта Росса; летучие рыбы срезают верхушки зеленовато-синих волн; колокола пробуждают Париж в холодное декабрьское утро; пахнет свежескошенная трава в Тезе. А над мчащейся вместе с ветром "Генриеттой" небо становится чистым, тучи растворяются в агрессивной синеве, словно лужи на песке; вновь слышен грубоватый смех, когда толстяк Андре объясняет экипажу, что с пушкой можно словно с женщиной: спереди и сзади. Слышны мелкие шажки Лауры ао палубе парусника. А старый аравак вновь уселся на бугшприте, выглядывая родные берега. И еще где-то на самых границах беспамятства маленький, пухлолицый Альфредо Деросси бегает по холмам с сачком для бабочек. Куда подевались все вы? Ждете меня? Хорошо! Выстаивайтесь в два ряда. Я прибываю к вам!

19. Вернуться сюда!

– Я прибываю к вам, – слышу я собственный, приглушенный, какой-то оторванный от меня самого и удивительно слабый крик, какой бывает во снах, когда мы пытаемся бежать, а ноги грязнут в полу, когда мы пытаемся зажечь свет, а выключатель не срабатывает; где-то вдалеке тускло тлеет одна лампочка, словно в фотолаборатории, а крик "Помогите!" тонет в липкой вате бессилия.

Шаги: быстрые и чуткие, вокруг меня, охрана – может, это ацтки…

– Доктор, он просыпается, – из-за десятого слоя ваты доносится теплый, озабоченный, самый дорогой голос. Лаура тоже здесь?

– Ну а почему бы ему и не проснуться, синьора Моника, кризис минул.

Неужели галлюцинации, первый эффект излучения, поглощенного кем-то, кто находился в эпицентре ядерной утечки?

– Сестра, будьте добры, прикройте окно еще сильнее. Свет может плохо подействовать.

Осторожно приоткрываю веки, которые кажутся весящими словно разводной мост. Пораженный яркостью, прикрываю их снова, вновь открываю…

– Альдо! Наконец-то!

Вижу тень… Чувствую поцелуй.

– Мо… Моника… – пытаюсь прошептать что-нибудь еще, но не могу извлечь из себя ни звука. Я шокирован и весьма осторожен в оценке ситуации, боюсь спугнуть окружающую меня реальность, словно то был один из уровней сна. Тем временем резкость зрения стабилизируется…

Улыбающаяся Моника вытирает покрасневшие глаза, за ее спиной, опираясь на спинку стула, стоит доктор Мейсон и тоже лучится добросердечием. Конец сна – станция Розеттина?

– Ты нагнал нам немного страху, Альдо, – говорит Фрэнк Лорел Мейсон. – Ты не желал проснуться ни за какие коврижки.

– Долго я спал? – тихо спрашиваю я, голосом, свистящим словно ветер в дырявом чердаке. И одновременно окружающий меня мир с каждой секундой делается более реальным.

– Довольно долго.

– Почти год? – пытаюсь я вспомнить свои путешествия.

– Ну, не будем преувеличивать. Две недели. Но и этого хватило, чтобы нагнать на всех нас страху.

– Две недели?

Невозможно, не могло все это длиться всего половину месяца.

– Консультанты из клиники Джемелли успокаивали меня, что именно столько времени и должна длиться повторная адаптация твоего мозга после операции. Такое, можно сказать, упорядочивание жесткого диска. Их только беспокоили твои реакции…

– То есть?

– Поначалу ты спал, как убитый. И только в последние сутки начал кричать сквозь сон.

– И что же я кричал?

– Мы пустим тебе записи, множество слов на неизвестных нам языках, потом крупные партии на испанском языке эпох барокко, иногда ты вел себя, словно бы плавал, в другие минуты пытался драться с медсестрами. Один раз, сам я, правда, при этом не присутствовал, но дежурящая медсестра клялась всем святым, что это правда, ты оторвался от постели и добрую минуту левитировал над кроватью, не вырывая при этом капельниц.

– Ага, и при случае, – перебила Мейсона Моника. – Кто такая Лаура?

– Почему ты спрашиваешь? – пытался я скрыть замешательство.

– Слишком часто повторял это имя.

– Знал я одну Лауру, очень давно тому назад…

– Красивое имя, – вмешался превосходный врач. – У нас это вообще семейная традиция, у меня самого второе имя – Лорел.

Я спросил про свою операцию и дальнейшие прогнозы. Мейсон был осторожен. Хотя и утверждал, что шансы весьма велики.

– Шансы остановки роста опухоли?

– Шансы серьезной ремиссии, но пока что об этом рано говорить…

– Самое главное, что ты со мной, моя любовь, – сказала моя жена.

* * *

Только осужденный на смерть испытывает могущество помилования. Возможно, более подходящим словом будет "отсрочка". Но ведь все мы живем на этой юдоли с отсроченным приговором. Я вновь жил! Случилось чудо. Вероятнее всего, мне придется дать средства на постройку какой-нибудь церкви в характере вотивного дара, кто знает, а не решусь ли я на отстройку аббатства в Клюни, сегодня находящегося в довольно жалком состоянии. В одном я уверен – сделаю все возможное, чтобы начать процесс беатификации Раймонда Пристля. Пока же я наслаждаюсь простейшими переживаниями: дыханием без боли, чтением без головокружения. Вернулся вкус пищи, чувствительность в конечностях. Со дня на день, буквально с каждым часом я чувствую себя все лучше. Данное сообщение я записываю на ноутбуке, хотя Моника не очень-то разрешает мне уставать.

"Перед тобой еще десятки лет", – повторяет она. Совершенно зря. Желание работать нарастает во мне вроде приливной волны, меня изумляет скорость, с которой возвращается давняя энергия. Я самостоятельно посещаю туалет, начинаю делать более длительные прогулки по коридору. И меня распирает радость.

Моего самочувствия не способно помутить легкое раздражение, что я до сих пор не могу понять, что же со мной, собственно, приключилось. Я пытаюсь уложить впечатления, анализировать факты. И не выходит. Был ли это всего лишь долгий сон? Безумие воображения, фантасмагории выходноденного литератора на краю вечности?

Уже в первый день после пробуждения у меня возникло искушение спросить про Лино Павоне. Но в перечне пациентов клиники таковой не фигурировал. Только лишь вчера мне пришло в голову спросить о жертве ядерной аварии в Лаго Ванина. И вот вам сюрприз, в нашей клинике и вправду пребывал человек, пострадавший при упомянутом взрыве, некий Луиджи Пьомби (сукину сыну не хотелось менять инициалов!). Как и я две недели н был погружен в коме. По странному стечению обстоятельств он скончался вскоре перед моим пробуждением. Случайность?

Все это выбивало меня из равновесия до такой степени, что, оставив написание воспоминаний, я предался поискам в Интернете и довольно неожиданно напал на любопытное упоминание. Группа экологов из Феникса обвинила правительство Соединенных Штатов в проведении секретных ядерных взрывов вне территорий официальных полигонов. Основой для обвинений стало открытие сильного излучения в крупном, засыпанном песком кратере на границе Аризоны и Нью-Мексико, который до сих пор считался результатом падения крупного метеорита, рухнувшего туда несколько тысяч лет назад.

Соответствующие агентства последовательно отрицали обвинение, наконец комиссия независимых экспертов исследовала территорию – она подтвердила наличие там довольно сильного излучения, но сняла ответственность с правительства США, безапелляционно датируя взрыв на средину XVII столетия. Интерпретаторы данного события разделились на сторонников падения ядра небольшой кометы, содержащего радиоактивные элементы, а так же на тех, которые были готовы верить в катастрофу внеземного космического корабля. Для поддержки своих теорий обе фракции приводили древние легенды местных индейцев о том, как на землю сошел разгневанный Маниту, о море огня и об уничтожении громадного количества животных, растений и людей. Однако, никто до сих пор не предполагал, что это могло иметь место в исторические времена, так что подобного рода мифы помещали в далекое прошлое.

Но вы же понимаете, какое впечатление вызвало эта заметка на меня. Я начал рьяно исследовать историю тех времен. В биографиях Ришелье (он скончался вскоре после описываемых событий) и кардинала Мазарини я, к огромному сожалению, не нашел каких-либо упоминаний об эксперименте в Мон-Ромейн (как-нибудь я поеду туда со счетчиком Гейгера проверить уровень радиоактивности), зато обнаружил пару будящих сомнение фактов, над которыми историки до сих пор ломали голову. Неизвестно, к примеру, на что за пару лет перед смертью Великий Кардинал потратил значительную часть своего впечатляющего состояния. Так же сохранились упоминания об обособленном очаге черной смерти к северу от Лиона на переломе тридцатых-сороковых годов XVII века, а еще – о громадном пожаре лесов неподалеку от Клюни приблизительно в тот же период. Юношеские труды Савиньена Сирано де Бержерака, переполненные, якобы, невероятными историями, погибли, зато сохранилось его "Путешествие на Луну", задолго опередившее рождение жанра science fiction.

Поскольку я, пока что, являюсь человеком нормальным, я посчитал, что мой разум, который когда-то мог столкнуться с теми фактами, несмотря на то, что мое сознание самостоятельно их не запомнило, я соединил их все, производя сказку о путешествии Альфредо Деросси в Новый Свет.

* * *

Сегодня утром, наконец-то, было принято решение о выписке меня из больницы. Можно ли представить себе более счастливый день? Привезенный сюда месяц назад на инвалидной коляске, теперь я мог покинуть клинику на собственных ногах.

По этому случаю Монике пришлось привезти мне из дома один из моих старых костюмов; в последнее время я настолько пополнел, что то, в чем я ходил в последнее время, на мне просто б не сошлось. Время выхода мы сохраняли в тайне, желая сбежать от прессы, отдохнуть подальше от сующих повсюду свой нос paparazzi, натешиться собой. Пока что я не мог решить, куда мы поедем. При Лидо де Розеттина уже ожидала моя яхта, всегда можно было отправиться в Испанию, ну а вертолет, стоящий в ангаре моей резиденции, гарантировал возможность быстро переместиться в охотничий домик в Кении или же в уединенную хижину на берегу сейшельского островка Ля Диг.

Я задумывался над тем, какую мину сделает Моника, когда я предложу в качестве места моего возврата здоровья старомодный курорт Виши и маленький пансионат, расположенный на отшибе. Виши, потому что оттуда близко к Клюни. И – к Тезе.

Нельзя не заметить, каким особенным образом исполнилось средневековое пророчество о новой перспективе для мира, которая именно там должна была родиться. Но не по причине науи, но веры и надежды. Вот уже много лет Тезе привлекает молодежь различных вероисповеданий, которая верит в обновление христианства. В последнее время среди них много крестосиних…

Уход "по-английски" и отъезд с паркинга для персонала, с сохранением полнейшего инкогнито, вовсе не означали, что, покидая больницу, я не попрощаюсь с Фрэнком Л. Мейсоном – моим спасителем. Калифорниец собирался вскоре возвращаться за океан, так что случая для встречи могло и не представиться. Так что я посетил кабинет, который предоставило американцу руководство клиник, и еще раз поблагодарил за исключительный ремонт моей особы.

– Для меня это было самым настоящим удовольствием, Альдо, – сказал он.

Когда я пожимал ему руку, мой взгляд упал на носимый им на безымянном пальце красивый, старинной работы перстень с сердоликом, украшенным крупной буквой "L".

Фрэнк Лорел Мейсон заметил мою заинтересованность.

– Семейная памятка, равно как и мое второе имя. Только это очень давняя история…

Я проявил доброжелательное любопытство. Долго просить доктора и не пришлось.

– С моим родом связана одна довольно-таки таинственная история. Прошу представить, что в начале 1645 года монахи из миссии Сан-Диего нашли в окрестностях Долины Смерти пару ослепших людей – женщину, молодую и, несмотря на ужасную потерю сил, чрезвычайно красивую; и сопровождавшего ее исхудавшего мужчину, на коже которого были следы многочисленных ожогов. С ними был ее сынок, Лорел – сильный и решительный. Как считали францисканцы, на этом отшибе они должны были жить добрую пару лет. Как удалось им выжить на ощупь, среди диких зверей и гремучих змей, знает один Господь. Согласно записок, хранимых в моем семействе, мужчина, имени которого никто не запомнил, вскоре скончался от болезни, которая до сих пор никто здесь не встречал, похожую на белокровие; а вот женщина дожила до седых волос, дождалась и внука, и правнука. Она так и не научилась хорошо говорить по-испански. Несмотря на множество поклонников, никогда уже она не вышла замуж. При какой-то оказии она сказала кому-то, что уже замужем. Много времени она проводила в церкви, кроме того, умела очень красиво петь. Местные называли ее Старой Итальянкой. Никогда она не желала говорить о своем прошлом, утверждая, что никто бы ей и так не поверил. Умерла она в возрасте около ста лет, в самом начале XVIII столетия. Ее праправнучка – Лаура, как и она – во второй половине девятнадцатого века вышла замуж за храброго золотоискателя Вилли Мейсона,3передав их совместному ребенку этот вот старинный перстень. Вот и вся история. Я не сильно вам надоел?

– Нисколько! Если бы я был литератором, ваша история вдохновила бы меня на написание какой-нибудь саги.

Я пожал руку доктору и вышел, крайне тронутый. Быть может, и следовало бы признаться Фрэнку, что он спас жизнь не бывшему императору телевизионной дешевки, но собственному предку. Но каким был бы эффект? Что, нейрохирург воскликнул бы "Дорогой мой прапрадедудушка!" или, что скорее всего, передал бы в руки психиатров?

– Что тебя так тронуло в этой легенде? – спросила меня Моника, заметив уже после ухода, как сильно дрожат у меня руки.

– Когда-нибудь расскажу тебе, дорогая.

Вавер, май-октябрь 2000 г.

Перевод: Марченко Владимир Борисович, октябрь 2020 г.

Примечания

1

Бартоломе де лас Касас (1484–1566) – испанский священник-доминиканец, первый постоянный епископ Чьяпаса и историк Нового Света. Известен своей борьбой против зверств в отношении коренного населения Америки со стороны испанских колонистов.

2

Конфабуляции (лат. confabulari – болтать, рассказывать) – ложные воспоминания, в которых факты, бывшие в действительности либо видоизменённые, переносятся в иное (часто в ближайшее) время и могут сочетаться с абсолютно вымышленными событиями.

3

Джироламо Франческо Мария Маццола, более известный под прозвищем Пармиджанино – «житель Пармы» (1503-1540) – итальянский художник и гравёр эпохи Возрождения, представитель маньеризма.

4

Дефенестрация – акт выбрасывания кого-либо или чего-либо из окна. Чешский исторический и политический феномен, событие, имеющее далеко идущие последствия.

5

Алькала-де-Энарес (исп. Alcalá de Henares) – город в Испании, в автономном сообществе Мадрид, на реке Энарес.

6

Гульдынка - разновидность огнестрельного оружия, использовавшегося на охоте в 17-18 веках.  Оно должно было отличаться от другого охотничьего оружия более крупным калибром, предназначенным для «большой дичи».

7

Клаузурами в католических монастырях назывались рекреации закрытого типа (связь с замком). В эти рекреации был доступ только монахам данного монастыря, а простым мирянам вход строго был запрещён.

8

Святая инквизиция (лат. Inquisitio Haereticae Pravitatis Sanctum Officium, «Святой отдел расследований еретической греховности») – общее название ряда учреждений Католической церкви, предназначенных для борьбы с ересью.

9

Адвент – название предрождественского периода, принятое в среде христиан Католической церкви.

10

Милостливый.

11

Аccent aigu (é). Акут. Ставится только над буквой е.

12

Осада Ла-Рошели в 1627-28. Осада ознаменовала собой разгар борьбы между католиками и протестантами во Франции.

13

Ян II Казимир (1609-1672), последний представитель династии Ваза на польском престоле.

14

Тридцатилетняя война – военный конфликт за гегемонию в Священной Римской империи германской нации и Европе, продолжавшийся с 1618 по 1648 год.

15

Густав II Адольф – король Швеции (1611–1632), сын Карла IX и Кристины Гольштейн-Готторпской. Часто назывался «Снежный король» и «Лев Севера».

16

Анри Куаффье де Рюзе, маркиз де Сен-Мар (1620-1642) – миньон Людовика XIII. Сын маркиза Эффиа, маршала Франции, близкого друга кардинала Ришельё.

17

Сражение Тридцатилетней войны, произошедшее 14 апреля 1639 года, в ходе которого шведские войска под командованием фельдмаршала Юхана Банера разбили объединённую имперско-саксонскую армию под командованием генерал-лейтенанта Маттиаса Галласа.

18

Тэзе (фр. Taizé) – христианская экуменическая община в деревне Тэзе, находящейся во французском департаменте Сона и Луара, в Бургундии.

19

Христофор Арцишевский (1592–1656) – известный полководец XVII века, польский шляхтич герба Правдзиц, голландский генерал и генерал артиллерии коронной Речи Посполитой (1646–1650).

20

21

22

Лотарь I (795-855) – император из династии Каролингов, старший сын Людовика Благочестивого. Король Баварии в 814–817 годах, король Италии в 818-843 годах, король Срединного королевства в 843-855 годах.

23

По формальному основанию (лат.).

24

25

"Чья власть, того и вера" (лат.) - предоставление выбора религии правителю и права переселения инаковерующим.

26

Урбен Грандье (1590-1634) – французский католический священник, обвинённый в дьяволопоклонничестве, колдовстве и ритуальных убийствах и сожжённый на костре по приговору церковного суда.

27

Отсылка к Откровению Иоанна Богослова.

28

В англоязычных странах миф о низком росте Наполеона пошел из-за того, что люди приравнивали французские единицы измерения к английским, что в корне неправильно. Английские футы и дюймы в 1.066 раз короче французских, таким образом, 5 футов и 2 дюйма в Англии были равны только 160 см. На самом деле Наполеон вовсе не был низким. Его рост составлял примерно 170 см (по некоторым данным 168 см), что в любом случае выше, чем средний рост французов в те времена.

29

Лудольфово число – приближенное значение с 32 верными десятичными знаками иррационального числа "пи".

30

При отсутствии ориентиров во времени времявосприятие нарушается.

31

Если ты находишься в пещере без средств связи, календаря, часов, то организм переходит на 36 часовые-сутки. Спишь 12 часов, а 24 бодрствуешь.

32

Рисорджименто – историографический термин, обозначающий национально-освободительное движение итальянского народа против иноземного господства, за объединение раздробленной Италии, а также период, когда это движение происходило (середина XIX в. – 1861); рисорджименто завершилось в 1870 году присоединением Рима к Итальянскому королевству.

33

Грязная дюжина – американский художественный фильм режиссёра Роберта Олдрича, вышедший на экраны в 1967 году.

Весной 1944 года армия союзников готовится к открытию второго фронта. Перед днём «Д» американская военная разведка разрабатывает секретную операцию, выполнение которой, в обмен на амнистию, поручают двенадцати приговорённым к смерти или пожизненному заключению преступникам.

34

В астрономии – пояс на небесной сфере вдоль эклиптики, по которому проходят видимые пути Солнца, Луны и планет.

35

Предположительно, долгопериодические кометы прилетают во внутреннюю Солнечную систему из облака Оорта, в котором находится огромное количество кометных ядер.

Content

Марчин Вольский
РЕКОНКИСТА

1. Вырванное сердце

2. Двумя годами позднее – возвращение в Розеттину

3. Итальянская тропа

4. По суше и по морю

5. Порог тайны

6. Надежда для Европы

7. Краткий курс технического прогресса

8. Наши визиты, поступки и операции

9. Видение отца Педро

10. Время неудач

11. Новый Свет

12. Последний берег

13. Река без возврата

14. Знак креста

15. Волшебная гора

16. Семеро против Циболы

17. Долина тревоги

18. Храм уничтожения

19. Вернуться сюда!

Примечания