Нина Дашевская

Тимофей: блокнот. Ирка: скетчбук

Косте и Тане

Тимофей: блокнот

Один человек жил на краю земли. Он жил совсем один в маленьком домике. Если выйти из домика – увидишь снежное поле, далеко-далеко, сколько хватает глаз. Из снега в некоторых местах торчат палки. Человек пытался выдернуть их – не получилось; видимо, они растут, держатся корнями далеко в глубине. Человек пытался раскопать снег до земли, но и этого не получилось: внизу снег оказался очень твёрдый.

Если же обойти домик – увидишь край земли. Человек иногда подходил к самому краю, где земля обрывается. Но там ничего не было. Он кидал снежные комки туда, в пустоту, и долго смотрел вниз. Ничего не происходило.

Тогда человек возвращался в свой домик пить чай. В доме было не очень тепло, но всё же лучше, чем на улице, и чаю сколько хочешь. Чай лежал в шкафу в чёрных брикетах, похожих на кирпичи. Не похоже, чтобы он когда-нибудь кончился. Человек не знал, кто положил его туда; не знал он, и кто построил дом, и почему он живёт здесь совершенно один.

Иногда он уходил в снежную равнину, подальше от края земли. Ему хотелось знать: есть там что-нибудь или нет. Но становилось невыносимо холодно, и он возвращался в свой дом.

«Надо бы сходить в город», – иногда думал он. Но что это за город, где он, и откуда вообще это слово у него в голове, он не знал.

* * *

Всё началось с того, что я остался совершенно один. Это случилось внезапно. Дело в том, что я никогда и нигде не был один: у нас дома одна комната с Захаром, и мой брат не умеет молчать. В школе – сами понимаете, индивидуальных классов не предусмотрено. Только по улице идёшь сам с собой.

А тут эта поездка.

Я хожу в секцию бадминтона, играю довольно средне. Но если кто заболеет, освобождается место, и меня берут на выездные соревнования. У меня там нет друга, с которым всегда жить в гостинице: нас селят то с Кириллом, то с Крюком. А в этот раз получилось со Степановым.

Степанов всегда молчит, никогда не знаешь, что у него в голове. И очень упрямый. Идёт к цели, как танк. Мне немного не по себе с ним жить – лучше раздолбай Кирилл, конечно, с ним не скучно. Но с Крюком хуже всего. Крюк стоит перед зеркалом и отрабатывает удары, будто он чемпион, а я – ничтожество. Поэтому Степанов так Степанов, нормально.

Мне кажется, настоящий спортсмен именно он, а не Крюк. Потому что Степанов никого не строит из себя, он на самом деле такой. Танк.

…И тут после тренировки он говорит:

– Я ночевать в гостинице не буду.

– Как не будешь?

– Так. У меня тут брат живёт, к нему пойду.

– Какой ещё брат? – как-то странно, что у человека брат живёт в другом городе.

– Единокровный, – коротко объяснил Степанов. И добавил:

– Повезло тебе, Тимофей. Один будешь.

Один. Один. Я даже не поверил сначала.

Зашёл в номер. Огромный! Две кровати, белые простыни. Ванная и туалет! Ванная, в которую никого не нужно будет пропускать! Личные!!!

Невозможное везение.

Дома у нас так: я стараюсь встать раньше всех. Тогда можно на кухне немного посидеть одному в тишине, послушать, как чайник закипает. Но Захар не умеет утром спать, он тут же вскакивает. Вот зачем?!. Ему в садик можно к девяти, спал бы и спал себе! Нет же, он просыпается и начинает топать ногами по полу – как слон, будто он тяжелее всех нас, вместе взятых. И ещё он сразу начинает говорить или петь. Тут уж, конечно, и мама встаёт или папа – как они договорятся, – и на кухне становится полно народу.

И потом уже надо будить Леську. Вот Леську пушками не добудишься! Десять минут её трясут, трясут, а потом ещё она ходит злая, что её так поздно разбудили и она опаздывает. И ещё она льёт воду в ванной! Стоит и спит там, а мне зубы только почистить, и всё!

…Выходить я тоже пытаюсь раньше, потому что в этом утреннем дурдоме находиться невозможно. И потом, если раньше выйти – в морозную снежную ночь, или в унылую грязную кашу под ногами, или (это значительно реже) в мокрое весеннее утро, – то успеешь дойти до школы пешком. А так – девять остановок на автобусе. В него ещё надо впихнуться, в этот автобус! Там все стоят, как тетрис, плотно утрамбованные. Иногда лучше опоздать и промочить ноги, чем туда.

– Я в автобус не влез, – объясняю я в школе.

– Как всегда, Тимофей!

Но ругают не очень. Все сами знают, как у нас с транспортом. А физик ещё говорит: «Локтями надо работать, Горелов! В жизни пригодится!»

Так вот, школа. Потом бадминтон. А уже обратно я еду на автобусе – вечером пусто, и я спокойно сажусь и играю там в телефон, целых девять остановок никто меня не дёргает.

Так вот, я остался один. Я же только об этом и думал, это была… Ну, мечта. Как, скажем, поехать в Италию какую-нибудь. Такая, несбыточная. И вдруг на тебе, получи – огромный номер, и ты в нём один.

Я завалился на кровать, не раздеваясь. И тут же отрубился, как будто меня выключили: ну конечно, ночь в автобусе, потом тренировка, ещё экскурсия… Я даже ужин проспал.

Проснулся от бурления в животе. Громко так. За окном темнота. И я, как король, один в целом номере. И что?..

Сразу дёрнул телефон – не включается, села батарейка. Я попрыгал немного на кровати, а потом всё же встал, нашёл зарядник. Во-первых, можно играть, сколько влезет. Во-вторых, душ! Никто меня не выгонит из душа, никто не будет стоять и канючить под дверью: «У тебя совесть есть, ты же не один!»

Один, один!

В общем, я и правда залез в душ. В прошлой жизни я был водоплавающим – обожаю воду. Но не переношу хлорку в нашем бассейне, её там вёдрами сыплют. Летом на даче я живу в реке; а вот в городе бьюсь за каждую лишнюю минуту в душе.

Вода льётся по мне, стекает, смывает старое, я чувствую себя новым и совсем другим. Каким захочу!

Вышел и сразу к телефону – зарядился хоть чуть-чуть? Нет. Странно.

Мне вдруг стало не по себе. Ночь, зима, я совершенно один, и телефон не работает.

Я включил весь свет в номере, потом вытер голову вторым полотенцем. Тут есть фен, но мне кажется, это для девчонок. В общем, я всё же оделся и с мокрой головой пошёл в коридор. Там же есть люди? Или нет?

А вдруг я проспал несколько суток, все уехали и забыли про меня?!.

Тишина. Чего там наши, не могут же спать ещё? Я не спросил, кто в каком номере: у меня же нет друзей. Гостиница большая, девять этажей. Не найдёшь. Я прислушался к соседям – тихо.

Мне стало сильно не по себе. Сейчас вот кто-то выйдет и спросит: мальчик, что ты тут делаешь?!. Фу, ну я и трус.

Вдруг мне навстречу метнулась чья-то тень. А, да это зеркало! Своей тени испугался, псих!

Я вдруг увидел в конце коридора кулер с водой и обрадовался. Не то чтобы очень хотелось пить, но есть оправдание: я вышел за водой, у меня дело!

Перед кем оправдание? Тим, ты что?!.

Когда я вернулся со стаканчиком к своему номеру, дверь была заперта. Ну конечно, я же ключ не взял! Я пнул эту дверь и сел на пол, внезапно ослабели колени. Так. Я же не дурак, я знаю: надо спуститься вниз и попросить другой ключ. Сказать: вышел за водой и… Почему я так боюсь всегда разговаривать с незнакомыми людьми? С продавцами, с охранниками, с этими девушками, которые ключи выдают…

Обозвал себя тряпкой, залпом выпил воду и пошёл за ключом.

Оказался наконец в своём номере (как в убежище!) – бросился к телефону. Не работает. Вот чёрт!

Я выключил свет и стал смотреть в окно. Просто – смотреть в окно. А что ещё делать? Что мне делать, до завтрака ещё семь часов, сна ни в одном глазу.

За окном снег и огни, огни. Дороги, дома, крыши в снегу. Светофоры переключаются с зелёного на красный одновременно – такой танец огней, и редкие машины едут: жёлтые фары навстречу и удаляющиеся красные огоньки. Красиво вообще.

Прямо посередине всего этого балета огней – большая зелёная вывеска, горят неоновые буквы: «ИЮЛЬ». Торговый центр. Тоже догадались назвать – не знали, что зима будет? Июль. А вокруг снег, снег и фонари, и чёрное небо. Нет, не чёрное, светло-фиолетовое – отражает свет города. Звёзд здесь не увидишь.

Так. Ну, посмотрел в окно. Можно, конечно, ещё в душ, можно даже ванну сделать, раз никого нет! Я дёрнул свой телефон в пятисотый раз и подумал – я такой зависимый, да? Раньше не знал. Что, мне одиночество нужно, чтобы играть в телефон? Только?!.

Даже книги бумажной не взял ни одной, только в телефоне есть…

«Обещаю, если он заработает – не буду играть, а только читать, только! Пожалуйста!» Чёрный экран, в нем отражается моё глупое лицо.

Я часто так обещаю неизвестно кому. Будто где-то сидит некий торговец и считает: если ты от чего-то откажешься сам, то он тебе выдаст что-то другое. Иногда работает, кстати. Но сейчас нет.

Я лёг на кровать и стал думать. Вот я, Тимофей. Получил одиночество в полном объёме. И не знаю, что с ним делать! Так-то играл бы в телефон… А без телефона я что? Кто?..

Загудели, заворчали водопроводные трубы. Я не сразу понял, что это, вздрогнул. Страшно как-то они гудят.

…А ведь ещё сегодня мы были на экскурсии в доме-музее писателя Мышевского, и нам рассказывали про его трудную жизнь. А я всё думал: четыре комнаты, и он в них один. Кухарка ему готовила. А он – вот, пожалуйста: вид на реку, пиши сколько хочешь, записывай, что у тебя в голове! Так бы и я смог, если бы не отвлекали, не дёргали каждую минуту!

Я резко сел на кровати. Смог бы? А кто сейчас мешает?

У меня нет телефона. Но у меня есть ручка, вот лежит, с логотипом отеля. Я поискал бумагу – не нашёл, только рекламные листовки. На туалетной писать? Нет, она мягкая и рвётся под ручкой. Но у меня есть блокнот с шерстяной обложкой, я его купил Леське в подарок. Она любит такое – пишет всё время то «философские мысли», то сочиняет истории «про девочку и пони».

Ладно, потом ей другой куплю. Мне нужнее сейчас.

Открыл первую страницу.

Что писать?

«Я странный человек», – написал я. Зачеркнул. Ничего во мне нет такого уж странного, не заслужил. «Я неинтересный человек». Ну, что теперь.

Не смог бы я, даже если бы у меня были четыре комнаты, вид на реку, и кухарка, и посуду не мыть. Я только и умею, что играть в телефон.

…Я лежал на кровати и смотрел в потолок. Сна не было. Города с кровати не видно, только небо отсвечивает. Кажется, вокруг только и есть, что снег, снег. И посреди снега – наша гостиница, совершенно пустая. В ней занят один номер, и в нём лежу я. Единственный во всём мире и довольно бесполезный человек на краю земли.

«Один человек жил на краю земли», – вдруг подумал я. И дальше: «Он жил совсем один в маленьком домике». А потом тихо-тихо, чтобы не спугнуть, включил свет и открыл блокнот.

* * *

«Надо бы сходить в город», – иногда думал он. Но что это за город, где он, и откуда вообще это слово у него в голове, он не знал.

Человек иногда думал: что там, внизу? Бесконечную снежную равнину никак не пройти, а край земли рядом. Только один способ узнать, что там, за краем. Но к этому способу человек пока не готов. Потому что ему почему-то кажется: там нет никакого чая в брикетах. И дома. И даже снега. Возможно, там вообще ничего нет. А человеку не хочется менять свой чай, дом и снег на ничего.

Непонятно, откуда взялся этот текст в моей голове. Я будто видел картинку: снег, край земли и этот человек. В словах иногда возникали сомнения: «далеко-далеко, сколько хватает глаз» – так можно сказать? Или получается, что это «далеко-далеко» выложено разноцветными глазами? «Сколько хватает взгляда»? Тоже по-дурацки, лучше оставлю «глаза», кажется, так говорят.

Потом я вдруг очень устал и заснул крепко-крепко, без снов.

На следующий день всё хотелось открыть блокнот – правда ли, что я начал что-то такое, не приснилось? Но было совершенно некогда, я таскал его в кармане и открыть при других стеснялся.

Начались соревнования. Сам я играл хуже некуда, сразу вылетел. А в паре меня поставили со Степановым. Он единственный из всех, кто в паре не орёт на меня. Просто старается играть за двоих, молча.

А тут, когда мы проиграли первый сет на моих подачах, он подошёл ко мне близко-близко, зрачки у него сузились до точки, и сказал тихим шёпотом:

– Тимофей! Ты можешь сосредоточиться на игре? Только на игре! Ты же нормально играешь!

Никто мне раньше не говорил, что я играю нормально; я знаю, что слабый спортсмен. Но тут я и правда постарался ни о чём больше не думать, только о воланчике. Как он не должен коснуться пола.

И мы неожиданно выиграли. Конечно, просто потому, что Степанов играл, как терминатор.

В общем, я думал, в первый же день вылечу с соревнований. Но мы со Степановым в итоге вышли в полуфинал и заняли почётное четвёртое место. «Вот гадство», – сказал он и в раздевалке треснул кулаком о скамейку.

– Это из-за меня. Если бы ты с Крюком в паре играл или ещё с кем – был бы в призах, – сказал я.

– Нет. Я играл с тобой, и мы заняли четвёртое место. Я и ты поровну. И никаких если.

Он уже ночевал со мной в гостинице, и я даже немного пожалел: при нём блокнот не откроешь. А я, кажется, знал, что дальше. Потому что на улице, у самого входа в гостиницу, стояла большая картонная коробка, оклеенная скотчем. Её заносило снегом. Потом, наверное, кто-то забрал её. Я пропустил этот момент: отвернулся, а её уже нет. Довольно большая коробка.

В автобусе я сел со Степановым и думал: можно сказать, что он мой друг? Наверное, нет. Хорош друг: сказал не больше десятка слов, пока мы жили вместе. Но обычно с ним никто никогда не сидит. А тут мы рядом.

* * *

Вообще-то у меня есть друг. Хотя иногда мне кажется – я его выдумал. То есть это настоящий человек, он мог бы быть мне другом. А остальное я сочинил, да.

Однажды, ещё в первом классе, я заблудился в школе. Смотрел на одинаковые двери кабинетов и не знал, из какой я вышел. И так боялся попасть в чужой класс, что не мог заглянуть ни в одну дверь. Вот я зайду… А там чужие. И что я скажу?!.

Так стоял и стоял, прямо не знал, что делать.

И тут появился высокий третьеклассник. То есть я потом узнал, что он на два года старше: тогда показалось, лет на десять.

– Потерялся? – спросил он.

И я сразу понял: не смеётся, а подошёл помочь. И помог.

Я потом часто встречал его, узнал имя: Захар. И он всегда мне кивал, как знакомому. Мне, младшему!

Я почему-то никак не решался с ним заговорить, даже сказать «привет». Просто иногда искал его глазами на перемене. И находил. И он мне улыбался и кивал, как знакомому.

Позже я понял: Захар не имя, а фамилия, он на самом деле Саша Захаров. И я с удовольствием находил эту фамилию в списках олимпиад: второе место по математике, третье по литературе.

У меня есть такое странное хобби: я читаю списки фамилий, все подряд. Мне нравятся чужие имена, особенно редкие. У нас в школе есть Вальтер и Луиза, Насыр и Калкаман. И фамилии: например, есть Заец (через «е»), Ангел, Ракита и Лермонтов. И так я через два года наткнулся на фамилию Захаров, в секции бадминтона. Брали туда с пятого класса.

И я, как только перешёл в пятый, записался тоже. Думал – вот мы наконец подружимся! Ведь седьмой и пятый – не такая разница, как первый и третий. Но Захара там не оказалось: он исчез. Перешёл в другую школу, наверное.

А когда я ещё был в третьем, у меня родился брат. Я так хотел, чтобы брат! И я ему придумал имя, и оно неожиданно всем понравилось. Хотя сейчас иногда думаю: родись он девочкой, жил бы с Леськой в комнате, а я один.

Сашу Захарова я больше не встречал и уже привык, что Захар – это мой брат, а не Саша. Но мне почему-то до сих пор кажется: тому Захару, например, я мог бы показать свой блокнот. А больше никому.

* * *

Однажды человек вышел из дома и увидел на снегу коробку. Это была обыкновенная картонная коробка, обмотанная скотчем. Совершенно непонятно, откуда она взялась. Вокруг нет никаких следов. Человек попробовал поднять коробку – тяжёлая, неудобно. Тогда он стал толкать её в сторону дома.

Он давно не был занят никакой физической работой и очень устал. Еле хватило сил, чтобы затащить коробку в дом.

«Что там?» – думал человек. И ещё думал: «Откуда она взялась?»

Он взял нож, чтобы вскрыть коробку, но потом отложил его.

Пока он не открыл коробку – там может быть всё, что угодно. А когда откроет – там только то, что есть, и ничего больше.

Он отряхнул снег с одежды и с коробки.

И подумал: «Вот, теперь нас двое. Коробка и я».

* * *

Когда вернулся домой после соревнований – тоже всё думал: где мне писать, когда? Хотелось писать дальше, я будто видел эту снежную картинку и боялся, что она исчезнет. Дома никак. В школе тоже никак. Ну, как я при всех открою свой девчоночий блокнот в шерстяной обложке? Леське, кстати, купил такой же, еле успел – из-за того, что нам в паре со Степановым надо было играть чуть не до конца соревнований, а я на это никак не рассчитывал! Леська, кстати, была довольна, как слон. Угодил, значит. Не перепутать бы теперь наши блокноты, я свой никому не показываю, храню в кармане или в рюкзаке.

Однажды опоздал на биологию. Вот на неё опаздывать нельзя: биологичка у нас заставляет опоздавших стоять у доски весь урок. Как-то раз полкласса опоздало, была авария и дорогу перекрыли. Ну, и ей что – девять человек выставила к доске стоять! Тогда мой сосед Андрей не выдержал и сел на свой рюкзак. И она ему говорит:

– Корольков, дома не насиделся?

Андрей вообще смелый и часто учителям отвечает. Но тут просто встал с рюкзака и всё, дальше так и стоял.

А потом говорит мне:

– Когда полкласса у доски стоит, глупо выглядит она, а не мы.

Я думаю, он прав. Но она этого не понимает.

В общем, когда я опоздал на биологию, в класс не пошёл. Лучше совсем прогулять.

Где бы тут спрятаться со своим блокнотом? Пошёл в туалет. Нет, невозможно. Как тут думать о человеке и коробке? Сначала я в сотый раз прочитал, что тут кто про кого на какой стене пишет. Потом взял и сам написал имя биологички. И обвёл в сердечко. Интересно, какие будут реакции?..

Вышел в коридор, сел на подоконник. Только открыл блокнот – шаги. Я испугался, дёрнулся. Ну да, скажут – почему не на уроке?

Ушёл в началку, там чужие учителя. Если спросят – скажу, освобождён от физкультуры.

За окном тихо падает снег. Я открыл блокнот.

Снег, снег. Что там, в коробке?

Зажужжал телефон. Починился на мою голову. Не буду смотреть. Не буду. Нет, ну как? А вдруг важное?

«Уважаемый абонент!..» Тьфу, чёрт. Только настроение сбили. Я не хотел, но автоматически нажал «играть». И протупил в свою игрушку до звонка.

Потом весь день злился на себя. Никакой силы воли! Ведь было время, было!

* * *

– Тимофей, ты чего такой кислый? – спросила мама.

– Я нормальный, – говорю.

– Он страдает. От несчастной любви! – ляпнула Леська. Вот же поросёнок!

– Ни от какой любви я не страдаю, – сказал я и сразу понял, как это глупо выглядит.

Мама сочувственно посмотрела на меня.

– Да ну вас, – обиделся я.

И ушёл к Захару. И ещё дверью хлопнул. Вот тоже, точно теперь будут думать, что я страдаю. Захар один из всех нормальный человек, не смотрит сочувственно. Ему и дела до меня нет, он весь в своих самолётах!

А, нет. Всё-таки есть.

– Тимтим, расскажи, расскажи, – начал канючить он.

И я сел с ним на пол, взял его самолёты и стал рассказывать сказку, как всегда.

– Далеко-далеко, за горами, за лесами, за далёкими морями жили-были два самолёта. Один Серебристый, другой Красный. Мама говорила им: «Не улетайте далеко от аэродрома!» Серебристый Самолёт был послушный, летал недалеко, невысоко. Вот та-ак. А Красный Самолёт…

– Был непослушный!

– Точно. И всегда улетал то вот сюда, за высокие горы (то есть за диван), то на неприступные скалы (на стол), а однажды… Однажды он улетел в далёкую страну, где снега и льды. (На кровать, под покрывало.) И там! Там у него кончился керосин. И стоял он там, совершенно один… И его заметало снегом. Только ветер кругом, только снега и льды… Что же делать? Так можно совсем заржаветь!

– И вот! – подсказывает Захар.

– И вот наш Серебристый Самолёт подумал: «А где же мой брат? Его нет так долго, у него мог кончиться керосин! Но как же мне его найти? Ведь мама не разрешила мне улетать далеко от аэродрома!» Серебристый Самолёт сделал круг над родным аэродромом, другой… А потом полетел на заправку, взял ведро с керосином и полетел искать своего брата. Искал его в высоких горах, в неприступных скалах… Нигде нету Красного Самолёта! Наконец прилетел Серебристый в далёкую страну. И видит: что это краснеется там, в снегу! А, так это крыло моего брата Красного Самолёта торчит из-под снега! Напоил Серебристый Самолёт своего брата керосином, очистил ему второе крыло, и они вместе полетели домой.

Потом Захар играл в свои самолёты дальше, а я делал уроки. То есть открыл учебник и думал, какая Леська вредная. Придумала мне несчастную любовь. О чём только они думают в своём пятом классе! Писала бы дальше про девочек и пони, а меня не трогала.

Конечно, никакой такой любви у меня нет. Хотя в нашем классе есть некоторые очень даже. Очень.

Например, Агриппина. Вот имя досталось человеку, не позавидуешь! Её дразнят «антигриппин», это Андрей придумал, и все повторяют. И я тоже сначала повторял, а теперь надоело… А сокращённо вообще – Груша. Не знаю, что и хуже, вот мученье человеку. А она как раз красивая. У неё светлые вьющиеся волосы, как у меня. Только я выглядел славным лет до пяти, все умилялись, какой ангелочек. А теперь глупо быть взрослым парнем с этими кудрями, я бы состриг под ноль, но тогда совсем дурацкое лицо получается и голова маленькая. А ей с такими вьющимися волосами красиво, Агриппине. И у неё тёмные-тёмные глаза, тоже как у меня. То есть мы вообще немного близнецы. В общем, я люблю на неё смотреть, особенно когда она ручку грызёт.

А ещё есть Кира Кислицына. Так, может, ничего особенного – мама у неё татарка, поэтому достался необычный разрез глаз, да и всё. Но ещё у неё родинка под глазом – капелькой, как у Пьеро. От этого у Киры всегда грустное выражение, даже когда смеётся. И иногда я тоже не могу перестать на неё смотреть.

А на физкультуре, кстати, всё меняется. Там я Агриппину стараюсь не видеть – ей жутко не идёт спортивная форма, она в ней толстая какая-то. А вот Ильицкая! Это да. Она гимнастикой занимается и легко прямую ногу может выше головы поднять. Я однажды бежал и засмотрелся на неё и даже немного сбился с курса. Влетел в скамейку. Ниже колена, очень больно.

– Что с тобой? – испугался физрук.

Я ему не стал про Ильицкую, конечно, и говорю:

– Голова закружилась, и в глазах потемнело вдруг.

Он меня отправил в медпункт, с Андреем. И я захватил в раздевалке кофту физкультурную, потому что холодно вдруг стало, прямо трясёт. Медсестра померила температуру – нормальная; и ещё стала мне давление проверять, как у старушки. И я думал: сейчас окажется, что у меня всё в порядке и я наврал! А нет, оказалось, очень низкое давление – я не запомнил цифры. Но медсестра мне зато велела на физкультуру сегодня не идти, и на следующий урок (биология! ха-ха!) тоже, и ещё чаю налила с сахаром. Андрей хотел остаться, «присмотреть за больным товарищем».

– Иди-иди, – сказала она ему. – Нечего тут.

А потом медсестра и сама вышла: «Я ненадолго». И я остался в её кабинете один. А в кармане у меня… Как я догадался сунуть этот блокнот в карман? Зачем?!.

«Это ничем не кончится. Так ничего и не будет происходить, если я не открою коробку», – подумал человек. Он взял нож и попытался аккуратно отодрать скотч, но потом вдруг потерял терпение и решительно распорол коробку посередине.

Сверху лежал большой круглый предмет, завёрнутый в бумагу. Человек развернул шелестящий лист и увидел хлеб. «Хлеб», – подумал он и сам удивился: откуда ему известно это слово? И запах?

Хлеб успел зачерстветь. Человек взял его в руки и понюхал. Какой тяжёлый. И как пахнет! Голова закружилась, человеку пришлось сесть на табурет. Он попытался отломить кусок – не вышло. Тогда он взял нож и ударил им сверху по хлебу. Отлетело несколько кусков, будто ёлочная игрушка разбилась. Человек поднял с пола самую маленькую крошку, взял на палец и отправил в рот.

Необыкновенно.

Потом он ползал по полу и собирал всё, всё, чтобы не пропало. Пол всегда чистый – пыли тут неоткуда взяться. Только снеговая лужица натекла с коробки. «Хлеб, – думал человек, – теперь у меня есть хлеб! По крайней мере, некоторое время».

Коробка по-прежнему была почти полна. Сверху лежала бумага из-под хлеба; человек решил пока не смотреть, что там под ней. «Сегодня у меня есть хлеб. А там посмотрим».

* * *

Между прочим, Леська потеряла телефон. Она всегда всё теряет!

– Знаешь, что, – сказал ей папа. – Возьми вот эту «нокию» старую и ходи с ней. Пока не поумнеешь.

– Теряют не от глупости, – сказал я.

Потому что это несправедливо: Леська, конечно, вредная и вообще не подарок. Но моя сестра умная, это совершенно точно.

– А от чего теряют, по-твоему? – спросил он.

– От невнимательности, – объяснил я.

Леська вон и так сидит вся в слезах, зачем её ещё ругать? И тут я придумал вот что:

– Бери пока мой.

– Чего? – у неё даже слёзы высохли.

– Это что за аттракцион невиданной щедрости? – удивился папа тоже.

– Ничего. А я с «нокией» похожу. Это не щедрость, это… эксперимент.

– Какой эксперимент?

– Ну, – замялся я, – кажется, телефон меня иногда отвлекает.

– От чего? – заинтересовалась Леська.

– Вообще, – доступно объяснил я.

– Ясно, – усмехнулся папа. – Новая мода. Кнопочный телефон, пост и воздержание. А ты молодец, Тимофей. Я бы так, наверное, не смог.

Понятное дело – у него в телефоне какие-то банки, платежи, парковки, навигатор и ещё «полжизни». А у меня пока всего этого нет – попробую пожить так.

* * *

На следующий день Андрей вдруг попросил:

– Тимоха, друг ты мне или не друг – дай физику посмотреть.

Я не знаю, что со мной случилось, но я ответил:

– Не сделал. Сам не успел.

Почему я так сказал?!. Что мне, жалко ему физики? А «друг или не друг» – это же просто оборот речи! И потом, в медпункт меня вчера отвёл. И сидим мы вместе. Почему не друг?

Всё-таки нет. Вот Захар мог бы быть моим другом. А Андрей – просто сосед по парте.

Так глупо вышло, на физике меня спросили. Пришлось соврать, что я не сделал домашку. «Пару» схлопотал ни за что ни про что.

Зато потом на литературе был номер. Лидия Сергеевна нам говорит: дети, вы вообще стихи знаете наизусть какие-нибудь? Или у вас одни телефоны в голове?

Ну, Андрей, конечно, руку поднял.

– Я знаю. Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу…

И косится на Мишку Толмачёва, у него палец сломан как раз. Вот же Андрей, скажет – ничего такого, а весь класс под партами хихикает.

– А посерьёзнее ты не знаешь стихов? – спросила Лидия Сергеевна.

– Знаю. Буря мглою небо кроет…

Кстати, Андрей хорошо читал. И когда в конце сказал: «Выпьем с горя; где же кружка?» – тоже все начали смеяться. Уж такой он человек.

А самые лучшие стихи рассказала Кира. Вот я не ожидал от неё.

Просыпаюсь в полумраке.

В занесённое окно

Смуглым золотом Исакий

Смотрит дивно и темно.

Утро сумрачное снежно,

Крест ушёл в густую мглу.

За окном уютно, нежно

Жмутся голуби к стеклу.

Всё мне радостно и ново:

Запах кофе, люстры свет,

Мех ковра, уют алькова

И сырой мороз газет.

Это Бунин оказался. А я думал, он только рассказы писал, не знал про стихи.

Вот Кира! Не зря у неё такая родинка. Я не ожидал, что она может такие стихи читать, вот так, при всех.

И после неё многие перестали стесняться. Удивительно, что люди знают наизусть столько.

– Тимофей, а ты?

– Я нет. Не знаю.

– Мне показалось, ты хотел…

Я помотал головой. Ещё я буду при всех!

– Знаешь, если не хочешь читать – можешь написать. Я потом прочту, – сказала вдруг Лидия Сергеевна. Вообще она меня иногда выделяет как «серьёзного человека», мне от этого жутко неловко. Она меня переоценивает. Я молчу не от серьёзности – просто мне часто нечего сказать.

– Можно, я тоже напишу? – вскочил Андрей.

– Можно, Корольков, можно.

Я решил и правда написать. А чего такого? Мы с Захаром вчера читали книжку, старую, ещё папину. И там есть стихи, по-моему, совсем не детские. То есть детские, но я как-то над ними застыл. Такие. Автор – Уолтер де ла Мэр. И я их записал, как помню.

Я из-за штор во двор смотрю.

Там люди ходят, как в кино.

Они не могут знать, что я

Смотрю на них давно.

Сквозь стёкла комната моя

При солнце людям не видна.

Не догадаться им, когда

Уйду я от окна.[1]

Я читал тогда Захару всё подряд и не вникал особо, перелистывал страницы, и всё. А тут прямо остановился. Ведь я тоже так! Смотрю на всех, будто из окна. А когда уйду – никто не заметит… Никто. Ну, мама с папой. Но у них ещё двое детей есть. Мне иногда кажется, я им вообще только чтобы посуду мыть, ходить за картошкой и с Захаром сидеть.

В общем, недетские стихи.

А потом заглянул к Андрею. И прочёл, что он пишет.

Таракан сидит в стакане,

Лапку рыжую сосёт.

Он попался. Он в капкане.

И теперь он казни ждёт.

Он печальными глазами

На диван бросает взгляд,

Где с ножами, топорами

Вивисекторы сидят.

Вот Андрюха! Интересно: что Лидия скажет?

Мне она сказала:

– Спасибо, Горелов. Очень хорошие стихи выбрал. И ты, Андрюша, тоже хорошие, я Олейникова очень люблю. Ты вообще гораздо тоньше и умнее человек, чем хочешь казаться.

И Андрей покраснел страшно. Он терпеть не может, когда его Андрюшей зовут.

И ещё Лидия добавила:

– Я всегда говорила, что вы у меня любимый класс. И не ошиблась.

И я подумал: странно. Как класс может быть любимым? Все двадцать восемь человек?

И – да, быть таким классом приятно. Поднимает самооценку.

Хотя ты всего двадцать восьмая часть этого любимого.

* * *

Потом в столовой ко мне подошли Кира и Агриппина. Я один сидел, и они вдруг сели со мной.

– Тимофей, у тебя всё нормально? – это Кира спросила.

– Да.

– Задумчивый стал какой-то.

– У меня несчастная любовь, – сказал я серьёзно, глядя прямо на её родинку-капельку. Но выдержал не больше секунды – фыркнул.

– А, – ответила она. – Заешь шоколадкой. Очень помогает.

– Скажи, а почему Бунин? – спросил я её.

– Так вышло. Мы с мамой деньги искали…

– Какие деньги?

– Ну, она иногда прячет в книгах, сама от себя. И мы искали, искали, перелистывали книжки. И нашли; а на той странице были эти стихи. И тут мама их прочитала и говорит: «Надо поехать в Питер». Я думала, это она так – денег же нет. И представь, на выходных мы и правда сели и поехали! Ну, я и запомнила стихи, конечно. Красивые?

– Очень. И вообще, хорошая история, – говорю я.

Даже немного завидую: у меня ведь такой нет. И мы молчим. И Агриппина молчит, ей, наверное, тоже нечего рассказать.

И вдруг она на меня посмотрела. Я даже жевать перестал. Буквально секунду. На меня ещё никто никогда так не смотрел.

– А ты что написал? – спросила Кира.

Надо же, она не заметила, как Агриппина на меня посмотрела. А казалось, все видят.

– Д… детское, – сказал я. У меня как-то горло сдавило и голос не сразу прорезался. – Брату вчера читал.

– У тебя брат маленький? – спросила Агриппина.

– Да. Захар.

– Ого. Захар. А у меня большой. Женится завтра.

– Как женится… Брат?

– Ну да. Ему двадцать пять лет.

Кажется, я впервые поговорил с Агриппиной. А потом в коридоре меня догнал какой-то старшеклассник и говорит: «Твоя сестра кошелёк оставила, передай ей». Я сначала не понял – моя сестра ведь в другой школе учится. А потом дошло.

Всё же мы с Агриппиной и правда очень похожи.

Вот такие красивые стихи читала Кира, а Агриппина посмотрела просто. Надо же. Как это много.

Хотел бы я с ней встречаться? Нет. Когда встречаешься – надо же что-то говорить, а я не знаю, что. И с Кирой то же самое. Нет, я лучше просто буду смотреть.

Дома я сразу запрыгнул на свою верхнюю кровать (у нас двухъярусная с Захаром), достал блокнот и написал на первой странице в углу: «А». Значит – Агриппине. И тут же хлопнула дверь – мама с Захаром пришли. И понеслось…

– Тимтим, расскажи, расскажи!

– Значит, так. Жил-был… э-э-э… Бумажный Солдат. (Я взял ножницы и стал вырезать его.) Ещё были солдаты Железный и Пластмассовый. Они охраняли цветок с трёх сторон. Никого не подпускали!

Подошла собака Морковка: «Можно я понюхаю ваш цветок?»

«Нельзя!» – сказал Железный Солдат.

«Нельзя!» – сказал Пластмассовый Солдат.

«Можно, только осторожно, не сломай!» – сказал Бумажный.

Потом пришла… м-м-м-м… Пришёл робот. И спросил: «Можно мне посмотреть цветок?»

В общем, Бумажный Солдат пустил посмотреть цветок и робота, и гонщика на мотоцикле, и бабочку из конфетного фантика.

«Ты плохой солдат! Плохо охраняешь!» – сказали Железный и Пластмассовый Солдаты.

«Что я могу сделать? Я слишком мягкий», – ответил Бумажный Солдат. И… И…

– И вот, – подсказывает мне Захар.

– Да. И вот… Пришли Злые Ножницы! И говорят: «Можно мы посмотрим ваш цветок, щёлк-щёлк?» Конечно, они пошли не к Железному Солдату и не к Пластмассовому. Пришли к Бумажному, потому что он самый мягкий.

«Нельзя! – сказал Бумажный Солдат. – Уходите!»

«Не уйдём! Мы сейчас тебя самого разрежем пополам, щёлк-щёлк!»

Но Бумажный Солдат не испугался. У него было мягкое, но храброе сердце. И он схватил скотч! И заклеил ножницы скотчем! Они теперь ни слова не могли сказать!

Тут ему на помощь пришли Железный и Пластмассовый Солдат, и они выгнали, выгнали, выгнали Ножницы со стола!

А потом и говорят Бумажному Солдату: «Прости нас. Ты хороший солдат!»

А он отвечает: «Вы мне помогли, вы очень хорошие друзья!»

Интересно, можно так сказать – «мягкое, но храброе сердце?» Про бумажного солдата, наверное, можно. Я, честно говоря, поначалу и правда хотел разрезать Солдата, а потом склеить его скотчем. Но не смог – он уже стал живой. Ну, и с ножницами вышло тоже неплохо, хоть и не такой триллер, как можно бы.

Потом я стал вырезать Захару ещё человечков. И город. Домики ставишь уголком – они держатся, не падают. Я вырезал, а Захар сгибал. Тихо-тихо. Даже мама заглянула – чего у вас так тихо? Потом Захар опять включил звук:

– И он пошёл туда-а, а там яма… А тут дын-дын-дын! У-у-у-у, а тут ты-дымс!

Я тихо отполз на свою верхнюю кровать. Неожиданно брат перестал мне мешать, совсем.

Человеку вдруг надоело ждать, и он достал из картонной коробки всё. Там был сыр и сушёная рыба. Бумага и цветные карандаши. Стеклянный шарик, моток верёвки. И глиняная дудочка.

Человек разложил свои сокровища на столе и смотрел на них. А потом достал красный карандаш и провёл на листе линию. А потом синим цветом и ещё зелёным. И жёлтым.

Он подумал, что вокруг него уже давно всё чёрно-белое. И он даже забыл, что бывают цвета. Смотрел, смотрел на свои линии и на сами карандаши – и даже зажмурился, до того это было ярко.

Он сидел с карандашами, пока не стемнело. А потом взял в руки дудочку и дунул в неё.

Дудочка запела.

И тут человек заплакал.

Я не знаю, почему он заплакал. Я этого не хотел. Просто я будто видел это всё: снег кругом, край земли, человека и коробку. Я бы мог придумать ему всё что угодно – подложить в коробку что-то интересное и нужное. Ну, не знаю даже, что. Компас. Бинокль.

Но как я могу, если знаю: в коробке этого не было. И всё равно, как ни думай – лучше цветных карандашей ничего придумать нельзя.

* * *

Андрей был какой-то странный. Не хохмил, не хмыкал на каждое слово – просто молчал. Ко второму уроку я не выдержал и спросил:

– Ты чего такой?

Он махнул рукой, не ответил.

А потом на перемене подошёл к окну, где я стоял. И говорит:

– Тимофей… Ты только не смейся. У меня хомяк умер.

– Какой хомяк?

– Ну, у меня жил хомяк. Я сначала собаку хотел… Не любил его, – мне показалось, у Андрюхи голос дрожит.

– Что же тут смешного…

– Ну… Хомяк. Я заснуть не мог. Понимаешь, он… Он офигенский хомяк оказался. Руки как у человека, с пальчиками. Возьмёт за палец вот так и смотрит.

Я не знал, что сказать. Вот никак не ожидал от Андрея такой чувствительности, но ведь правда, как ему теперь – жил у тебя зверь и умер. Совсем.

– Как его звали?

– Роберт, – ответил Андрей и то ли всхлипнул, то ли хмыкнул.

– Да. Хорошее имя для хомяка.

Андрей подозрительно на меня посмотрел, не смеюсь ли я. И тут я вспомнил, что надо сказать.

– Он прожил хорошую хомяковую жизнь. Ты, я думаю, был ему неплохим другом.

…Это у когда у соседа собака умерла, папа ему так говорил: «Она прожила хорошую собачью жизнь».

Андрей ткнул меня кулаком в плечо и отвернулся. И мне вдруг стало чудовищно стыдно, что я не дал ему списать физику.

* * *

Я стал ходить на бадминтон из-за Захара, Саши Захарова. Папа, кстати, был против: «Что это за спорт? Нет бы баскетбол, с твоим ростом! А ещё лучше для парня – восточные единоборства!»

Но потом он увидел – я немного поздоровел с этим бадминтоном, плечи появились. Ну, и вообще. Выносливость. В школу стал бегать пешком.

Мне что нравится на тренировках – голова свободна. То есть, конечно, всё время надо думать, реагировать – это довольно умный спорт на быструю реакцию. Но ни о чём другом думать уже нет времени – и у меня очищается голова, проветривается. Потом так ясно внутри, и уроки быстро делаются, не зависаю, как обычно.

А после той поездки со Степановым я стал лучше играть. Один раз даже у Крюка выиграл. А Витя Крюк страшный человек – бьёт, как из пушки. Он хотел в большой теннис, но это дорого, вот и отрывается здесь, рвёт струны на ракетках.

Когда-то давно он пришёл с крюком, как у пирата. Руку втянул в рукав и пугал всех этим крюком, цеплялся. Так за ним и осталось прозвище, ему подходит.

Но больше всего мне нравится стиль игры Степанова. Не сила, а точность, скорость реакции и сосредоточенность. Я стал в эту сторону работать, и пошёл результат. Хотя какой тут может быть результат? Что я, спортсмен, что ли? Бадминтонист? Курам на смех.

…Мы как-то оказались в раздевалке вдвоём со Степановым. И я вдруг так растерялся от этого и от молчания нашего – только что тут такой был шум, и вдруг тишина. И я спросил его:

– Как у тебя дела вообще?

Дурацкий вопрос. Он с удивлением поднял на меня глаза и не ответил.

* * *

Я еду с бадминтона на автобусе. Телефон кнопочный, в нём есть только змейка. Игра для охранников. Я потыкал в эту змейку в первый день, но потом всё же надоело. Поэтому сейчас сразу достал блокнот.

Человек смотрел на стеклянный шар и думал, что с ним можно сделать. Почему-то очень хотелось его бросить туда, за край земли. Но ведь шар не вернётся. Жалко.

Человек положил шар в свой носок и крепко обмотал верёвкой.

Потом вышел на улицу и осторожно стал спускать шар вниз с края земли. Наконец верёвка кончилась, а шар в носке так и болтался там, неизвестно где. Ничего нового не произошло. Человек втянул верёвку обратно, достал шар и внимательно осмотрел его. Ничего не изменилось. А чего он, собственно, ждал?

Он вернулся в дом, заварил чай и стал рассматривать свои рисунки. Художник из него был неважный, но картинки получились… интересные вообще-то.

Дом с трубой. Человек: палка-палка-огуречик. И с ним такой же огуречик, но лежачий и на четырёх ногах. Кто это? А это что – подъёмный кран? А это гусь. Точно, гусь! Синий, потому что каким же цветом рисовать белого гуся?

…Откуда он это знает? Про цвет гусей и подъёмные краны. Может быть, видел во сне?

Проехал свою остановку, придётся возвращаться. А всё же как хорошо, что я отдал Леське свой телефон!

* * *

– Тимофей, я могу на вас рассчитывать? – спросил папа.

На вас – это на нас с Леськой. Но «Тимофей». Я зачем-то вспомнил, что до рождения Захара был Тимкой. А с третьего класса стал Тимофеем, даже в школе все зовут так.

– Тебе уехать надо? – спросил я его.

– Да. Но и маме тоже предложили поездку, на два дня. Отпустите её?

– На два дня? Конечно, не вопрос.

Чего такого, два дня. Захара в садик отведу пораньше. А весь вечер он и так со мной. Кухню Леська берёт на себя, тем более – мама всё равно наготовит на неделю вперёд.

В общем, папа улетел, а мама уехала ночным поездом, мы остались одни. Никто не гнал спать, я думал, писать буду. Но не писалось. Всё думал: а если воры придут? Я же теперь старший. Чего там Леська делала – не знаю, я не стал за ней следить. Страшно ей там, нет? Всё же одна в комнате.

Проснулся тоже рано, на полчаса раньше нужного. Смотрел в окно, какой там серый рассвет, какие клочки дыма плывут по небу. Как оно розовеет, и всё чётче видны провода, рассекающие небо на треугольники. У нас девятый этаж, далеко видно. И я смотрю, как загораются окна в домах. Я не один не сплю. И ещё у нас видна железная дорога. Я дождался, когда пройдёт товарный поезд, и поставил чайник. Утро началось.

Леська вскочила сразу, я даже удивился. И сразу начала командовать: «Чай заварил? Я вчерашний пить не буду! А бутерброды сделал? А с собой?» Никогда её раньше не волновало, взял ли я с собой еду. Вот же включила взрослую.

А Захар дрыхнет, надо же! Так редко его приходится будить, всегда сам вскакивает. Жалко будить – он такой заяц, пока спит. Будто совсем маленький.

– Давай, Захарыч, подъём. Э-эй! – тихонько говорю я.

Он резко садится, смотрит на меня мутными глазами и сваливается опять.

В общем, еле растолкал! Прямо как Леська, это он взрослеет, что ли, так? К школе готовится?

– Какой-то он варёный, – говорит Леська. Захар в пижаме роняет ложку в кашу и ложится лбом на руки. – Ты не заболел? Он горячий!

Вот уж мне эта Леська, чего сразу горячий? Хотя да, всё же странный какой-то.

Я тащу его обратно в кровать, меряем температуру. Тридцать восемь и три. Нормально, стоило только маме уехать!

– У меня контрольная, – говорю я.

– У меня тоже, – отвечает Леська. – Давай на «камень-ножницы»?

Ну, уж конечно, оставлю я Захара на неё! Она сама маленькая!

– Я старше, – говорю я.

В общем, уже понятно – вызываем врача, и в школу я не иду.

Леська до школы ещё успевает развести бурную деятельность:

– Ему надо пить! Я поставила морс, не забудь выключить! Поить каждый час! И строго соблюдать рекомендации врача!

…Это моя сестра с девочками и пони? Вот это «строго соблюдать»? С ума сойти.

– Не держи меня за идиота, опоздаешь!

Леська убралась наконец. Я сижу рядом с Захаром, смотрю на него. Обычный Захар, только тихий какой-то. Неужели он так заболел?

…Я вдруг представил, что он и правда очень сильно заболел. И… и с родителями тоже что-то случилось. И они не вернутся. И останусь я один. Дохотелся. Что мы с Леськой будем делать?.. Одни?!. Потому что представить, что и Леська куда-то денется, я уже не смог.

Тьфу, это называется «мнительность». Сказка есть народная, как некая девица пошла к колодцу и разрыдалась. Представила, как она замуж пойдёт, у неё родится сыночек и утонет в этом колодце. Так и я. У Захара просто температура – первый раз, что ли!

Вдруг тренькнул телефон – смс.

Пишет Андрей Корольков: «Ты где?»

Ага, раньше у нас была школьная группа в телефоне, даже две. Одна нормальная, поговорить, а другая «для взрослых» – там домашние задания вывешивались, и если кто заболел – сразу писали туда, и все знают. А теперь у меня безынтернетный телефон. И Андрей спрашивает, где я. Лично у меня. Надо же.

– Расскажи, расскажи, – включился Захар.

Ага, значит, всё с ним нормально, уже лучше.

– Про что?

– Ну, не знаю. Про телефон.

Ага, увидел у меня в руках, вот и просит. Ладно, телефон так телефон.

– Жил-был телефон, старый, кнопочный, Нокиа-3310. И у него был друг, беленький хорошенький айфончик последней модели. Все другие айфоны смеялись над белым, говорили: «С кем ты дружишь? Он же старьё! У него даже камеры нет!» Но Белый Айфон отвечал: «Зато мне с ним интересно! Он столько всего знает!»

– И вот, – подсказывает мне Захар, потому что я параллельно отвечал Андрею и немного завис.

– И вот их хозяева пошли в поход. В горы. Шли они, шли и шли, всё выше и выше. Айфончик выключили, чтобы не сажать батарейку. А у старого телефона батарейка крепкая, на неделю хватает. И он всё высовывался, чтобы посмотреть – какая кругом красота. Они шли по горной дороге, с одной стороны неприступная скала, с другой – пропасть. И тут наш старый телефон заметил, что айфончик вывалился из кармана рюкзака и полетел вниз. Он же выключен! Его никогда не найдут! И Нокиа-3310 прыгнул за своим другом.

– В пропасть?!.

– Нет, они не упали в пропасть, задержались на узком карнизе. Старый телефон смотрит – у его друга разбит экран. Он дотянулся до него и нажал на кнопку «вкл».

– Вкыл?

– Да, «включить», значит. Айфон помолчал и включился! Значит, только экран разбит, а внутри всё работает! Он даже сразу стал принимать пропущенные сообщения от друзей. Тут как раз мимо шли туристы и услышали звук телефона, как на него сообщения идут… Спустились на верёвке к этому карнизу и достали их обоих! А потом и хозяев нашли. Так оба телефона вернулись домой.

– А экран ему поменяли?

– Поменяли, конечно.

Захар помолчал и спросил:

– Тимтим, а у тебя есть друг?

Я как раз открыл смс от Андрея: «Крутой, с братом сидишь».

Я написал ему: «А у тебя есть брат или сестра?»

И он сразу ответил: «Нет, я один».

– Есть или нет? – повторил Захар. И я сказал:

– Есть, есть. Лежи давай.

И стал думать про Андрея. Как он плакал из-за хомяка Роберта. Значит, он всё время один.

– Тимтим, а что там на кухне? Грохает?

Тьфу ты! Леськин морс, я и забыл совсем! Кипит, всю плиту забрызгало! Кто ж так наливает, под самую крышку!..

Потом пришёл врач, и я соврал, что родители «ушли на работу».

– А ты с братом остался? Молодец!

Нет, я должен был его бросить! Чего вот «молодец», непонятно.

Врач сказал, что страшного ничего нет, что температуру надо сбивать, если тридцать восемь, а если меньше – то не надо, и выписал лекарство.

– Смотри, сам не заболей! Чеснок ешь! И главное, комнату проветривай. Уводишь его на кухню – здесь форточку открывай, и наоборот. Свежий воздух, тёплое питьё и хорошее настроение!

А потом ещё спрашивает:

– Больничный нужен?

– Мне?

– Да нет, маме. Тебе же я не могу выписать!

– Жалко, что не можете. Я контрольную прогулял по физике.

– Хочешь, тоже напишу тогда тебе ОРВИ? – неожиданно предложил он.

Ничего себе, какой врач попался нормальный! Удивительно.

В общем, он мне и правда выписал справку и велел, если что, звонить на мобильный. Ничего страшного – а я боялся, нам скажут: где родители! И у них будут проблемы. И ещё казалось, будто я виноват. Не справился, у нас не всё в порядке.

…И тут Захар опять за своё:

– А как твоего друга зовут?

– Андрей, – ответил я.

Потом помолчал и добавил:

– И ещё Дима. Дима Степанов, с бадминтона.

Потому что странно говорить, что Андрей – мой единственный друг. И потом я всё же добавил:

– И ещё Захар.

– А у меня – Тимофей, – сказал вдруг Захар.

– Другой Тимофей, не я?

– Ты, – неожиданно ответил он. – И ещё Рома. И Петя из садика.

Потом он заснул, а я ушёл чистить картошку. И думал: Захар никогда мне раньше таких вещей не говорил, а тут… «И вот». Друг. Я и не знал. И ещё про Андрея думал. Ведь сегодня физика, а у него с физикой плохо. Может, я ему только из-за этого нужен? Вроде нет, не только. И Степанов, чьё имя я никак не мог вспомнить… Дима Степанов. И выдуманный Захар. Такие у меня друзья. И ещё я думал: интересно, почему я часто рассказываю Захару одну и ту же сказку, только с разными персонажами? Друг спас друга.

Опять тренькнул телефон. Надо же, я к нему уже как к живому отношусь, будто он и правда спас Белый Айфон.

Незнакомый номер. «Корольков сказал, ты с братом сидишь? У тебя всё норм?»

Ничего себе, интересуются там мной. Я думал, никто не заметит. «Да, всё ок, а это кто?»

«Агриппина».

Вот и думай, что хочешь. Это и вправду она пишет, или кто-то подкалывает меня?

* * *

Мама примчалась на следующий день утром. И что вы думаете? У Захара тридцать шесть и шесть! Скачет, как всегда.

– Он точно болел? – спросила мама.

– Пластом лежал, такой несчастненький! – подтвердила Леська.

Мама варила нам кофе на троих, Леська собиралась, а я решил в школу не ходить – всё равно у меня «ОРВИ».

Захар припрыгал и залез ей на колени, как маленький. Хотя он и есть маленький, конечно.

– Тише, у меня кофе горячий!

…А потом она мне и говорит:

– Как думаешь, неужели Захар так по мне скучал? До температуры? Мне сказали, так бывает… Никогда бы не подумала. Конечно, ему внимания не хватает, я мало с ним времени провожу… Не то что с тобой.

– Со мной?

– Ну конечно, тебя до пяти лет вообще с рук не спускала. И ты болел часто, переживали за тебя. В садик ты не ходил, Леська же родилась, и мы с тобой дома были.

– С рук не спускали?!. Да ты всегда с Леськой возилась!

– Тима! Ты что, правда не помнишь?!.

– Мне кажется, я для тебя всегда был взрослый, – сказал я.

* * *

Я испугался, что потерял свой блокнот. Не могу найти! Забросил эту историю про край земли, потому что там ничего не происходит. Человек сидит в своём доме и играет на глиняной дудочке целыми днями. И всё. Чего тут писать? И вот! Блокнота нет! Куда он делся?

И тут я иду по школьному коридору и вижу: маленькая девочка, класс четвёртый, читает мой блокнот! Точно мой, шерстяная обложка!

– Откуда у тебя? Это мой, я потерял!

– Чего ты врёшь, ничего не твой!

Я стал выдирать у неё из рук, силой. Тут же подскочили ещё какие-то люди: ах, хулиган обижает девочку!

– Это мой, отдай!

Наконец я выдрал блокнот из её рук, спрятал в карман. Девочка рыдала на весь коридор, уже и учителя пришли.

– Что случилось?

– Это мой блокнот! Не покажу!

– Нет! – рыдала девочка. – Это мне подружка в музыкальной школе дала-а-а! Что я ей скажу-у!

Тут у меня закралось лёгкое сомнение. Так она убедительно рыдала.

Я закрылся от всех локтями и открыл злополучный блокнот посередине.

«Он скакал по высоким холмам и непреступным горам, и ветер развивал его гриву».

«Развивал гриву», тоже мне. «Школа раннего развития» развевающихся грив. И горы тоже молодцы, конечно. Стоят такие: «Скажем НЕТ преступным элементам!» Двоечница…

И до боли знакомый почерк. Ну, конечно, «Девочка и пони». Вот я идиот!

– Это моей сестры блокнот, – почти шёпотом объяснил я. – Откуда он у тебя?

– Кто твоя сестра?

– Леся Горелова.

– Как тебе не стыдно, – сказала девочка. – Твоя сестра такие книги пишет! А ты! Хулиган!

– Моя сестра в другой школе учится, – объяснил я. – Как её блокнот у тебя оказался? Я его сам ей подарил, поэтому узнал.

В общем, недоразумение выяснилось. Я даже соврал: именно Леськин блокнот искал, чтобы не думали, что у меня такой же девчоночий. Но кто бы мог подумать, что Леська такая знаменитость! Что её писания по разным школам ходят!

* * *

Приехал из командировки папа. Был в Италии. И привёз мне подарок. Знаете, что? Окарину, глиняную флейту! То есть она не похожа на флейту, а больше на сердце. Не как его рисуют на открытках, а настоящее сердце, как в учебнике анатомии. И в ней отросток и дырочки. В этот отросток дуешь, дырочки зажимаешь… И флейта нежно-нежно так звучит. Тихонечко. Папа! Как он только так угадал!

Я никак не мог взяться за уроки и сказки не мог Захару придумывать – лежал на своём втором этаже ногами в потолок и играл на окарине. Быстро научился, кстати. Даже Леська сказала, что у меня талант.

А я закрывал глаза и видел: кругом снег, снег, снег и край земли. И я совсем один.

* * *

На бадминтоне подошёл Степанов. И сказал вдруг:

– Тимофей, ты можешь меня выручить?

Я даже обрадовался. Серебристый Самолёт приносит керосин своему другу. Если Степанов попросил, значит – мы друзья?

– Да, что нужно? – спросил я.

– Пять тысяч рублей.

– Ой.

Ой, к этому я совсем не был готов.

– А что случилось? – спросил я.

Степанов вдруг встал и ушёл. И в дверях уже пробормотал что-то вроде «извини».

Так, пять тысяч рублей. У меня, конечно, нет таких денег. Вернее, есть – лежат, копятся непонятно на что. Родители иногда дают деньги, ну, и тётя с бабушкой дарят на Новый год. «Ты взрослый мальчик, сам решишь, что тебе нужно». Но пару раз, например, у нас совсем не было денег, и родители брали «из моих». Всегда сразу отдавали. А тут? Если бы знать, что Степанов отдаст… Но он же вообще ничего не говорит! И я про него ничего не знаю. Совсем! Как я могу?

Ты хотел друга, Тимофей? Вот так, очертя голову, бросился бы в пропасть за своим другом Белым Айфоном?

А вдруг родителям будет нужно… И что я им скажу? Зачем Степанову нужны деньги! На что? Может, маме на операцию. А может, он проиграл в карты. Откуда я знаю?!. Может, он вообще ненормальный! Он же странный!

– Как зовут твоего друга? – спросил меня тогда мой брат Захар. И я назвал Андрея и Диму Степанова.

…Я решил посоветоваться с Андреем. Я всё же неприспособленный к жизни человек, Корольков, кажется, поумнее меня в бытовом смысле.

– Ты его хорошо знаешь? – спросил меня Андрей.

Что тут ответишь? Я пожал плечами.

– Смотри. Если это лично твои деньги, то можешь рискнуть. Если ты готов с ними расстаться навсегда и не обижаться. Это твои риски, – объяснил Андрей. – В лучшем случае поможешь хорошему человеку. В худшем – получишь жизненный опыт.

– За пять тысяч рублей?

– Я бы не дал, – сказал Корольков. – Но я жадный, это понятно. Хотя… Тебе бы, наверное, да. Но я точно знаю, что ты вернёшь. Так что это не в счёт. А чужому не дал бы.

Поговорил, называется. Разве это совет?

– Ты должен решить сам, – сказал Андрей. – Хочешь, брось монетку. Так проще.

И достал телефон. У него там приложение: монетка! Представляете? Задаёшь вопрос, и он отвечает, да или нет! С ума сойти.

– У тебя что, настоящей монетки нет?

– Есть… А ведь правда!

Совсем они с ума сошли с их телефонами. Они?!. Значит, я уже нет. Я счастливый обладатель кнопочной «нокии». Зато у меня и монеток нет, ни одной.

Я сам как телефон, как Нокиа-3310 из моей сказки, и должен помочь айфону с разбитым экраном!

Ещё раз: если Степанов вернёт долг, то я помогу хорошему человеку. Если нет – потеряю деньги. Только и всего.

Вечером я достал копилку – мне подарили, в виде книги «Остров сокровищ», такая, с ключиком. Пересчитал. Шесть тысяч двести. Ладно, могу себе позволить. И ещё останется подарок купить – у кого там ближайший день рожденья? У нас в семье часто. У папы. Наверное, хватит. А потом ещё Новый год… Ладно, прорвёмся.

В раздевалку зашёл Степанов, старается не глядеть на меня. Это заметно. Говорю ему:

– Дим, можно тебя на минуту?

Вышли в коридор, и он сразу:

– Мне ничего не нужно, забудь.

Я сунул ему деньги, они рассыпались по полу, так неловко вышло. Он стоял и смотрел, как я собираю, на четвереньках. Ужасно глупо.

– Я тебе не буду ничего объяснять. И не знаю, когда отдам, – сказал он.

– Когда сможешь, тогда и отдашь.

– Спасибо, – сказал он.

Меня сразу поставили с ним играть. Он какой-то стал бешеный, бил страшнее Крюка. И я проиграл ему 5:21.

* * *

Я пришёл домой и увидел, что Леська плачет. Горько.

– Ты чего?

– Отстань!

Убежала в ванную. Я растерянно огляделся по сторонам и вдруг увидел: у неё блокнот раскрыт. Другой уже, новый. Тот она быстро исписала, не то, что я. Так вот, на всю страницу было написано имя «Максим», да ещё со всякими завитушками.

Вот я идиот! Ничего не понял, ведь это давно! Несчастная любовь у моей сестры, а не у меня!

Я тихонько закрыл блокнот и вышел. Хорошо, дома больше никого нет.

Заварил чаю, порезал лимон, как любят некоторые девочки. Пятый класс! С ума она сошла – влюбляться в таком возрасте? Постучал в ванную.

– Лесь… Я чаю заварил, иди пей.

Вышла, дверью хлопнула ещё. Будто я виноват.

А ведь она красивая, – вдруг подумал я. Не просто хорошенькая, а вот эти очки ей идут, и видно, что не дура. Только когда нос не такой распухший.

– Леська. Если тебя кто обидел, ты мне скажи. Ты не смотри, что я такой. Я вполне могу и в табло дать.

– Ну-ну, – сказала Леська. – Тоже мне, боец.

Обидно, между прочим. Я же как лучше хотел!

– Не всегда можно в табло, понимаешь? Иногда это не поможет.

Конечно, понимаю. Я отрезал чёрного хлеба себе и ей, чуть полил маслом и посыпал солью.

– А ты знаменитость, – сказал я и вспомнил, как мы бились за её блокнот. И как та девочка сказала: «Твоя сестра такие книги пишет, а ты – хулиган!»

Она даже улыбнулась, хотя всхлипывать не перестала. Ну, и на том спасибо. А потом говорит:

– А ты сам что пишешь? Дашь посмотреть?

– Откуда ты знаешь?!.

– Да у тебя, Тимыч, всё на лбу написано. Все твои мысли!

– Вот и читай на лбу, – обиделся я.

Ушёл в свою комнату, взял окарину. Ноги в потолок, и играл себе. А потом смотрю – под дверью записка. Спустился, развернул.

«Ты нормальный брат, Тимыч. Получше некоторых дураков, повезло мне».

Я вдруг почувствовал, как мы связаны. Мы с Леськой. На всю жизнь. Будто такой крепкой невидимой леской. С кем хочешь можно поругаться, рассориться. А Леська – это Леська. Ну, и Захарыч тоже, конечно.

* * *

Степанов исчез. Перестал ходить на бадминтон, и всё. Что хочешь, то и думай. Жаль, я проболтался обо всём Королькову – он теперь смотрит на меня с сочувствием. Это с одной стороны. А с другой – как на идиота. Доброго такого идиота. Бумажный Солдат с мягким, но храбрым сердцем. Чего это с храбрым? Просто с мягким. Смять и выбросить. Дурак как он есть, в чистом виде.

Человек доел хлеб, и сыр, и рыбу. Изрисовал всю бумагу. Остались только стеклянный шар, верёвка и флейта. Человек сидел и придумывал разные узлы, рассматривал картинки через стеклянный шар и играл на флейте. Из дома выходить не хотелось. Иногда он выглядывал в окно – не появилась ли снова коробка? Нет, таких подарков больше не было, только снег кругом. Снег, снег и торчащие из снега палки.

«Раньше было лучше, – подумал вдруг человек. – Раньше я был как замороженный, ничего не хотел. А сейчас было новое и интересное. И теперь всё, всё кончилось. И мне невыносимо грустно».

А потом думал: «Зато теперь у меня есть флейта и мои рисунки. Это очень, очень много».

* * *

Я проснулся от того, что шея затекла. Оказалось, я сплю на кухне, головой на столе. За окном темно. Что это, сколько времени? Часы показывают без двадцати семь. Это утро или вечер?

Посмотрел на телефоне: 18:41, вечер. Ничего не понимаю, что с головой? И с руками, и с ногами. Тяжёлое всё.

Бадминтон прогулял, получается. И посуду надо помыть, но нет сил. Совсем. Заболел, похоже.

Я дотащился до своей комнаты и рухнул на Захарову кровать. На свою мне не залезть. Что это за болезнь такая?..

А вдруг это какой-то вирус, и я умру. И что? И зачем тогда я был?!. Я попытался думать о человеке в снегах, но стало ещё хуже, меня начало трясти. Дикий холод у нас в квартире. И тут меня в голову ударила мысль, от которой я даже голову приподнял. И опять рухнул.

Захар в садике. Я должен был после бадминтона его забрать. У Леськи репетиция какого-то выступления, до вечера – за ней мама заезжает. Папа вообще придёт не раньше полуночи. Кто? Может? Забрать Захара?!.

Некому, я один, один. Но я же не могу! Я заболел, я, можно сказать, умираю!

А он там сидит. Маленький Захар в колготках. Фу, как я в детстве ненавидел эти колготки! Захару повезло, он обычно носит термобельё. Когда я был маленьким, такого не было: только колготки. Две полосочки сзади, одна впереди. Но сейчас Захар свои термоштаны порезал ножницами, и ему надели эти колготки. Вечером он сидит в группе после прогулки, ждёт родителей. Вылезет из комбинезона и не надевает шорты, а так и сидит в этих ужасных колготках, ждёт, ждёт. Как детдомовский.

Я встал. И сразу опять сел, голова кружится ужасно.

Наверное, я для этого и есть. Дети в войну работали на заводах, собирали снаряды промёрзшими руками в цехах без отопления и не жужжали. Тоже болели, может. Ты тряпка, Тим. Встань и иди.

…Кажется, я шёл до этого садика час. Ещё снежная каша под ногами, невозможно. Обычно я её не замечаю, а тут каждый шаг как подвиг. Потом, кстати, стало ничего, самое трудное было одеться и выйти.

Захар был в группе предпоследний, почти всех разобрали. Ещё сидела одна девочка с бантиками, такая хорошенькая. Как вот эти бантики не расплетаются за целый день? Будто её только что привели. У Леськи за час всё сползает.

– Ты заболел? – спросила меня воспитательница. Я кивнул.

– Я и смотрю, зелёный весь! Ты позвонил бы, что же ты! Давай я вам такси вызову!

– Не надо. Я нормально.

Если уж быть героем, так до конца. Чего я и правда не догадался маме позвонить? А вот не догадался. У меня вместо головы паровоз, он сейчас взорвётся.

Воспитательница хотела нас проводить, но ей нужно было остаться с Айгуль, той хорошенькой девочкой. Тоже имя, надо запомнить.

Мы доползли домой. Захар, кстати, нисколько мне не сочувствовал и лез по всем сугробам. Я просто молчал и двигался к дому, как лунатик.

…Мама, конечно, отругала, что не позвонил. Я ответил: не понял, что заболел. Наврал. Но чувствовал, что мой подвиг оценён. Хотя когда мама с Леськой вернулись – Захар так и сидел в прихожей на полу в комбинезоне, а я тоже в куртке свалился на его кровать. Мама тут же принялась не за Захара, а за меня: раздевать, поить, совать градусник (оказалось, тридцать семь и девять, а я уж думал – сорок). И я стал маленьким, и стал не один. Всё же болеть иногда хорошо. Только бы не так сильно.

* * *

Потом стало лучше, прошла эта тяжесть и невозможность ничего делать. Правда, горло дерёт, из носа течёт и слёзы жуткие из глаз. Из-за слёз трудно читать и делать уроки, и голова как чугунный котёл. Родители меня пожалели и купили Леське телефон, а мне вернулся мой. Я сначала держался и не открывал в нём игрушек – писал в блокнот. А потом сломался. Все ушли, а я играл в свой телефон целый час – пока глаза не отказали совсем. Только спать, больше ничего. А заснуть никак – голова болит. Прямо не знаешь, куда себя деть!

«Сильно заболел?» – о, это Агриппина спрашивает. Я отвечаю: нет, не смертельно. Потом пожаловался, что читать не могу от слёз. «Аудиокниги не пробовал?» Я сначала ответил, что не могу их слушать – плохо понимаю текст на слух, надо глазами видеть. А потом подумал: почему нет? Она мне скинула несколько штук, оказывается, она всегда слушает. Включил одну и сразу уснул.

Вечером я так всё и был один. Они решили меня «не беспокоить». Захара, конечно, переселили к родителям, чтобы я его не заразил. Леська иногда мне носит морс, но ей велели в маске ко мне ходить, в медицинской. Ну, а мама же не будет со мной сидеть, ей некогда, а я здоровый лоб. То есть больной, но всё равно.

И тут звонок в дверь.

– Тимофей, это к тебе!

Кто это может быть?

– К тебе друг пришёл!

Друг? Ко мне?.. Андрей, наверное. Хотя я, честно говоря, очень надеялся на Агриппину. Прямо представлял, как она вдруг придёт, а я удивлюсь. Но я и сейчас удивился. Ко мне пришёл Дима Степанов.

– Привет. Болеешь? – сказал он.

Странно даже, Степанов никогда не задаёт неинформативных вопросов, а тут просто так спросил. Ясно же, что болею.

– Я тебе деньги принёс. Пришёл на бадминтон – а тебя нет. Адрес узнал, чтобы скорее отдать.

Он протянул мне пятитысячную купюру.

– Помогло? – спросил я.

Он кивнул. А потом ещё сказал:

– Ты страшно меня выручил. Понимаешь, мне больше не у кого было просить.

Значит, у него тоже никого нет.

– А тебя чего так долго на бадминтоне не было? – спросил я, чтобы перевести разговор. Видно же, что ему это неловко.

– Машины мыл на заправке, – коротко объяснил он. Потом помолчал ещё и добавил:

– Деньги брату были нужны, помнишь, у меня брат? Единокровный. Старше на пятнадцать лет. Родители не знают, что мы знакомы. Ну, и ему было некому помочь, кроме меня.

Коротко, информативно. Всё ясно. Вот такой человек Дима Степанов, и добавить нечего. Если совсем честно – я в нём не сомневался. Хотя вру, сомневался. И теперь мне за это стыдно.

– Слушай, а ты мне тогда очень помог, – сказал я ему.

– Когда? – удивился он.

– В паре, на соревнованиях. Ты сказал, что я нормально играю, только нужно сосредоточиться на игре. И у меня лучше пошло. А я раньше думал, что я бездарность.

– Нет, у тебя просто координации не хватает и силы, – спокойно объяснил он. – И реакции. Ну, и сосредоточенности.

Нормально вообще. Чего же тогда у меня хватает?..

– Но ты головой берёшь, не физикой. Мне это нравится, когда головой играют. Поэтому я и попросил с тобой. Потенциал большой.

– Чего?.. Ты сам попросил?!. Когда?

– Сегодня. Мы на соревнования готовимся, знаешь?

– Я думал, меня не возьмут!

– Это почему ещё? После четвёртого места – да ты с ума сошёл! Всегда теперь будешь ездить. А, ну и нас делили на пары. И я попросил с тобой.

– Прямо дрим-тим. То есть Дим-Тим, – глупо сострил я, и он даже улыбнулся краем рта.

Я на самом деле так растерялся, что даже насморк прошёл. Степанов тоже не знал, что сказать, попрощался и ушёл, даже чай не стал пить. Леська нам принесла.

– Чего за друг? – спросила она потом.

– Дима Степанов, с бадминтона. Понравился?

– Да, симпатичный, – ответила она.

Я пошутил, а она всерьёз! Пятый класс, что же дальше будет!!!

* * *

Захар пролез ко мне в комнату.

– Уйди, Захарыч, я тебя заражу!

– Не заразишь, я чеснока наелся. Ты уйди наверх и не дыши на меня. А я тебе расскажу сказку.

Захарыч – сказку? Мне?!. Сам!!!

– Жили-были чеснок и яблоко. Яблоку все говорили: не дружи с ним! Он горький! Все. Все, все говорили! А оно дружит. Дружит с чесноком.

– И вот, – подсказал я.

– И вот. Ивот, ивот… Живот! И вот яблоко упало на живот!

– На твой? – засмеялся я.

– Само на свой! У него живот со всех сторон! Оно упало и… И плачет!

– И тут чеснок, – подсказал я.

– И тут чеснок, – повторил он. – И тут чеснок… И тут чеснок уехал на собаке Морковке! Дынц, дынц!

Я хохотал так страшно, что закашлялся, и мама прибежала. Всё-таки каков мой Захар! Мораль в сказках не главное.

Мои, наверное, слишком назидательные получаются.

* * *

Самое приятное время – когда выздоравливаешь, но в школу ещё не надо ходить. Я понял, что уже не так привязан к телефону, и спокойно могу слушать аудиокниги – молодец Агриппина, хорошие слушает, – и даже немного думать о своём. Например, с человеком на краю земли вышло вот что.

«Я буду сидеть здесь всегда. Сидеть и играть на своей дудочке. Коробок больше не будет. Значит… Значит, ничего не изменится. Если я не изменю что-нибудь сам».

Человек взял нож и стал кромсать картон от коробки. Наконец он смог вырезать что-то вроде следов огромного, великанского размера. Он привязал картонки к ногам и вышел на снег. Картонки быстро размякли.

Тогда он вырезал ещё такие же следы, и ещё. Картона хватило на три пары. Потом дошёл до прутиков, торчащих из земли, и решительно срезал их.

Палками и верёвками укрепил своё изобретение. Откуда-то он знал, что если такими большими следами шлёпать по снегу – не провалишься. К вечеру он привязал их к ногам и вышел из дома. Да, он не ошибся. Снег держал его. Сделал несколько шагов – получилось.

«Завтра, – решил он. – Завтра я отправлюсь в путь».

* * *

Я смотрел на строчку «Вконтакте» и никак не решался ввести имя. Но если я ничего не изменю сам, то ничего не произойдёт. И я написал: «Захаров Александр».

Ну, конечно, 11 897 пользователей с таким именем. Я просмотрел первые два десятка – совершенно непонятно, как найти Захара. Как может выглядеть его стена? Да как угодно! Я же ничего не знаю о нём!

Тогда я придумал другой способ. Олимпиады по литературе и математике. Городские. Саша умный, должен участвовать.

Я просматривал разные списки, пока не заслезились глаза. И потом тоже. И всего через сорок минут я его нашёл. Захаров Александр, 9 «А» класс, школа 514. Диплом второй степени.

Жаль, не первой. Хотя что за глупости? Какая разница!

Посмотрел адрес школы – ну да, новый район, где высокие дома. Переехал, значит.

Ну, теперь я могу в любой момент приехать туда после уроков, посмотреть расписание девятого «А» и найти Захара.

И что. Что я ему скажу?

Я вдруг так расстроился. До ужаса. Зачем я его искал?..

Если бы, скажем, это был не Захар, а девушка. Несчастная любовь. Увидел я её, скажем, из окна троллейбуса в другом троллейбусе, за двумя морозными стёклами, и влюбился на всю жизнь. Тут всё было бы ясно: я бы стоял с этими… Незабудками? Ну, какие-нибудь небанальные цветы, не розы же. Или стихи бы я ей сочинил. Я, правда, стихов не пишу, но это пока. Пока у меня нет несчастной любви.

Нет, не цветы и не стихи. Я бы влюбился в необыкновенную девушку. Я бы ей подарил… Ну, не могу придумать. Я же пока не влюблён.

Хотя, может, это мне хочется быть оригинальным. А девушке хочется розы и стихи.

А Саша Захаров что? Я же не могу его вот так ждать у школы. Зачем я его искал вообще.

Вот бы случайно встретить. Но вероятность таких случайностей стремится к нулю.

Я чего-то расстроился из-за всего этого. Даже окарина не помогает.

Хотя нет, немного помогает. Поиграл и стало легче. Если ещё ноты выучить – можно было бы записывать мою музыку.

* * *

Человек отправился в путь рано утром. Он решил идти, пока солнце будет подниматься. А как начнёт опускаться – повернуть назад, чтобы вернуться по своим следам до темноты. Снегоступы, как он назвал их, держали на снегу. Шагать было неудобно, но он быстро приспособился. Да, получалось неплохо, значительно быстрее, чем просто ногами. Он шёл под прямым углом к краю земли, уходя от него всё дальше.

Довольно быстро он устал, начали замерзать ноги и руки. Но он продолжал идти. Что дома? Дома опять то же самое, так что выбора нет. Он оглянулся – домика уже не видно. Неровная цепочка следов уходила за горизонт. Метели нет, небо ясное, так что бояться нечего. Он пел про себя разные мелодии, которые научился играть. Идти стало веселее.

Солнце не очень высоко, почти ровно движется вдоль горизонта. Он измерял его высоту пальцами, чтобы не ошибиться. Всё нормально, пока можно продолжать путь.

Глаза болели от снега и слезились, он опускал веки и старался смотреть вниз, на свою тень. Только изредка поднимал голову.

Понемногу настроение изменилось. От его решительности не осталось и следа. Его одолели сомнения и сильная усталость. И вот он поднял голову и увидел, что снег изменился. Пока непонятно что, но что-то другое. Он вгляделся повнимательней и понял: впереди есть тёмная точка. Посреди этой белизны что-то лежит. Что?

Он приободрился и пошёл быстрее. Сначала ему казалось, что этот предмет совсем небольшой, но потом понял: темнеет что-то больше его самого. Он подошёл ещё ближе и увидел кучу досок.

Что это?.. Просто серые доски разной ширины и длины. Лежат тут, наверное, давно. Кто положил их? Значит, тут есть кто-то ещё? Кто? И где он? Откуда взялись эти доски и что с ними делать?

Он упал на эти доски и понял, как устал. Невозможно идти дальше.

Человек закрыл глаза.

Какой-то ужас. Какие ещё доски, зачем? Он там не умрёт у меня? Нет, не должен. Какой-то странный текст, и самое ужасное – я им не управляю. Вот же выдумал на свою голову! Писал бы лучше… Ну, не знаю. Про мальчика и носорога.

Я почти выздоровел и опять пошёл в школу. И там случилось важное событие.

Агриппина опять на меня посмотрела. И я понял: в прошлый раз не показалось. Точно. Что-то происходит. И потом, на физкультуре, Ильицкая оказалась не такая уж красивая. То есть красивая, но я её как-то пропустил. И с чего я взял, что Агриппине не идёт физкультурная форма? А Киры вообще сегодня нет. А я и забыл про неё.

– Ну-ну, – сказал Андрей.

– Чего ещё «ну-ну»? – взвился я.

– Ничего.

– А ничего, так нечего нукать!

– Да я разве что. Я ничего.

– Иди отжимайся! – отправил я его.

Я-то освобождён, мне не надо. Пусть идёт отжимается, для его дохлых мышц полезно. Может, наблюдательность притупится.

Я долго соображал, что же мне ей сказать. О чём говорить? Ведь надо сказать что-то, почему я такой тупой? Корольков бы нашёлся, блистал остроумием. А я! Ну хоть что-то!

Но она сама сообразила.

– Как книжки, послушал?

– Да, спасибо. Ты меня прямо спасла от скуки.

И молчим дальше. Вот два дурака, о чём говорить? Близнецы, точно.

– А мне папа окарину купил, – ляпнул я.

– Правда? Настоящую? Я всегда хотела…

– Ты правда знаешь, что это такое?!.

– Ну да. Я вообще люблю странные инструменты. У меня дома лютня есть.

– Что?!.

– Лютня. Старинная такая штука, с длинным грифом. Знаешь, есть диск такой… Я тебе дам послушать. Там Стинг на лютне играет и ещё один лютнист. Старинные английские песни. «Лабиринт» альбом называется.

– Стинг? На лютне?!.

– Ну да. А хочешь, после уроков зайдём ко мне? Я тебе диск дам и лютню покажу.

Ничего себе. Я бы сто лет думал, как её проводить. Сто лет! И вот. И вот! Ну и папа, как он угодил мне с этой окариной!

Оставались ещё урок, перемена и ещё урок. Как я доживу? На перемене вдруг стало так страшно: мы пойдём с ней вместе к её дому. Что говорить? Что? А сейчас? Сейчас ведь не надо, правда?

И я сбежал. В библиотеку. Вдруг понял, что это очень тихое место, и я смогу там вытащить своего человека с этих досок. И правда, откуда они там взялись?..

Человек открыл глаза. Вставать не хотелось, стало почти тепло. Солнце низко висело над горизонтом. Человеку было хорошо и спокойно. Он стал вспоминать свой дом, и свои картинки, и ещё стеклянный шар. Он был такой красивый…

– Стоп, – вдруг сказал себе человек. – Земля имеет форму шара. Я знаю это совершенно точно. А край земли? А я? А чай? Неужели я никогда ничего не узнаю?!.

От злости он вскочил и ударил кулаком по доскам. Кулак пронзила боль, и он ударил и другим тоже.

«Вставай, вставай! Надо идти!»

Голова соображала плохо. Он повторял только: «Неужели я так ничего и не узнаю? Ничего?!.»

Потом он понял, что идёт обратно по своим следам. Снегоступы, видимо, сначала размякли от солнца, а теперь опять заиндевели. Пальцев ног он не чувствовал. Только болели ладони. И плечо. Повернул к нему голову и увидел: он тащит на плече доску. Довольно широкую доску, чуть короче его самого. Зачем? Он решил не думать. Надо было идти, солнце совсем низко».

Звонок давно уже прозвенел, но я не слышал. Не мог же я оставить так своего человека? А теперь, по крайней мере, ясно, что он дойдёт обратно. И я даже знаю, зачем ему эта доска.

Мы с Агриппиной вышли из школы молча. На остановке стояли парень с девушкой и ели мандарины. Он держал в руках шкурки, она чистила и кормила его, как птенца, с руки. И я вдруг понял: скоро Новый год. Это всегда так: мандарины – значит, Новый год! Даже летом. А сейчас и правда – неделя осталась. Только если я скажу об этом Агриппине – будет ли ей интересно? Это же банальность, мандарины. Лучше промолчать.

Где она вообще живёт, долго нам ещё так идти?!.

…Оказалось, недалеко. И у них еловые ветки над дверью.

– Вы уже готовитесь? – рискнул открыть рот я.

Она достала ключи и говорит:

– Так Рождество сегодня. Мы католическое отмечаем. А вы?

– Мы нет, – сказал я.

Мы только Новый год, и всё. Обыкновенно. Но это я уже не стал говорить. С порога так пахло ёлкой! И корицей.

– Ничего себе, у вас настоящий праздник. Как чувствуется!

– Да, к нам сейчас брат в гости приедет.

– Брат? А, это который женился?

– Ты помнишь! – удивилась она.

– Конечно.

Я всё помню, о чём мы с ней говорили. Для этого не так уж и нужна хорошая память.

Лютня оказалась бесконечная, на всю комнату. Удивительный инструмент! Агриппина достала её из футляра. Какая она красивая! Неужели такое бывает! То есть лютня красивая, но и Агриппина тоже. И она села с ней и стала настраивать… Мне показалось, я попал в картину из прошлых веков. И Агриппина сама из старого времени. Потому что такого не бывает. Такие волосы, такие ресницы. И длинный-длинный гриф лютни.

И она вдруг запела:

– Поедатели мандаринов

Стоят на остановке,

Сок течёт по их пальцам,

Капает им на кроссовки.

– Ты что, сама это сочинила? Сейчас?!.

– Ну, а кто, – засмеялась она, перебирая струны.

Я просто не мог на это смотреть – казалось, я лечу! Не может быть на свете такой красоты.

Не то чтоб я влюбился. Совсем нет. Просто нереально всё кругом, даже не вдохнуть.

И тут раздался звонок. Гости пришли. Ну, конечно, это должно было кончиться. А то бы у меня сердце разорвалось от красоты.

– Я пойду?

– Пирога не будешь?

– Мне пора, наверное.

Точно пора. Я уже вообще ничего не соображаю.

Я вышел в коридор и почти не слышал, как она меня знакомила:

– Мой брат Митя, его жена Соня… А это Саша, Сонин брат.

Я кивал, кивал, и думал только, как не перепутать ботинки, левый с правым.

– Тимка, это ты, что ли? – спросил чужой голос.

Я поднял глаза.

Саша, Сонин брат.

Так не бывает.

– Я, – ответил я. – Неужели ты меня помнишь?

– Конечно. Я тебя с первого класса запомнил, ты заметный, – Захар засмеялся. Голос у него стал взрослый, но лицо совершенно такое же, знакомое. – Надо же, Тимка. Прямо рождественский подарок – тебя встретить.

* * *

Я не помню, как я ушёл. Боюсь, выглядел совсем идиотом, но Агриппина может это отнести на свой счёт. Я обнаружил себя в троллейбусе. И, чтобы прийти в чувство, достал блокнот. Надо же, я всё ещё могу думать о своём человеке в снегах.

Человек не помнил, как он вернулся домой. Но он заснул уже в тепле. На следующий день – хотя, возможно, он проспал и двое суток – проснулся и сразу поставил чай. Пошевелил пальцами. Больно, но шевелятся, не отморозил. Повезло.

Он нашёл доску на улице у самой двери. Да, хорошая доска, подходящая. Жаль только, у него нет инструментов. Только нож, это вряд ли подходит. Но других вариантов нет.

Он напился чаю и сразу взялся за дело. Нужно было разделить доску вдоль и постараться обстругать её, сделать тоньше. Заострить концы и загнуть. Как это сделать? Непонятно. Но у него много времени.

Нож быстро сломался, треснула ручка и отвалилась. Но лезвие осталось целым. Он обмотал его с двух сторон верёвкой, чтобы не поранить руки, и стал работать лезвием как скребком. Дело пошло.

Андрюха вечером прислал смс: «Ты что, правда обиделся?» Какое обиделся, когда такой день! «Нет, конечно, забей». И тут этот крендель мне отвечает: «Она и правда очень красивая». Я ответил: «Иди отжимайся», – и засмеялся.

А он пишет: «Мне морскую свинку купили». Никогда не видел морских свинок. А ещё он написал: «Она крутая. У неё усы! Как думаешь, это предательство?»

Вот же Корольков! Я ведь сначала подумал, он про Агриппину пишет, что она крутая! Балбес тоже. Усы!

…А ведь надо так переживать тоже. «Нет, не предательство. Свинка же не хомяк. Это другое», – ответил я. А потом подумал и ещё написал: «Даже если бы и хомяк». Что же, ему теперь всю жизнь без хомяка жить? «Как назвал?» – спросил я. «Оскар», – ответил он.

И я подумал, что вполне могу напроситься к нему в гости, посмотреть морскую свинку Оскара.

Ночью я проснулся от странного чувства. Неужели я всё выдумал? И Агриппину с лютней, и Сашу Захарова. И Саша меня помнит! «Это рождественский подарок – тебя встретить». Такое ведь и не придумаешь специально! Я толком не смог ничего ответить, но мы же увидимся. Теперь точно. Если мы с Агриппиной друзья, а Захар стал её родственник. Надо же такому случиться, что её брат женился на его сестре!

Я записал его почту. Телефон нет, я же не буду звонить, а почту – да. Покажу своего человека на краю земли. Почему-то Захару не страшно, он точно поймёт.

…Нет, всё это было слишком красиво, чтобы быть правдой. Точно, приснилось. Наверное, я всё ещё болею, и у меня горячечный бред.

Посмотрел в телефон – смс от Андрюхи на месте. Про усы. Значит, правда. Хотя, с другой стороны – сегодня Рождество.

И я решил, что должен закончить свою сказку прямо сейчас. Тихонько включил фонарик в телефоне и открыл блокнот.

Человек вышел ранним утром на лыжах. Они были не очень похожи на лыжи, но это не так уж важно. Он тренировался уже неделю и научился немного скользить. Ещё он срезал себе две палки, они неплохо помогали. По крайней мере, он сможет уйти туда, где ещё не был.

Солнце ещё не поднялось, а человек неплохо двигался и уже миновал небольшой холм. Это возвышение было не очень заметно на снежной равнине, но всё же человек подошёл поближе и ткнул его палкой. Точно – доски, их занесло снегом. Значит, он идёт значительно быстрее, чем в прошлый раз.

Ещё ему помогал козырёк из бумаги – хорошо, что он догадался его сделать. Снег не так слепит глаза. Левой, правой. Всё дальше и дальше.

Солнце перестало подниматься. Зависло, а потом поползло вниз.

Надо было принимать решение. Чтобы вернуться домой, пора разворачиваться. Иначе это дорога в один конец. Нужно выбирать.

«Я прожил неплохую человеческую жизнь, хотя и немного странную, – подумал он. – Как хомяк. Интересно, при чём здесь хомяк?» Это его рассмешило, и он пошёл дальше. Идти было легко, почти весело. Он не чувствовал усталости, просто шёл, и всё.

Солнце спускалось к горизонту. Человек продолжал идти.

Он уже ни о чём не думал, только мелодия глиняной дудочки вертелась в голове.

Стемнело. Человек уже не знал, куда он идёт, просто двигался вперёд.

«Буду идти, сколько смогу», – решил он.

Он шёл, шёл, шёл и шёл. И вот.

И вот он увидел огни. Впереди был город.

Ирка: скетчбук

Утром бывает небо синее. Всего несколько минут – совсем особенный цвет, главное – не пропустить. Выключить свет на кухне – тогда и увидишь: на улице, внизу, темно, а небо синее. Пронзительного, густого цвета. И по нему плывёт белый-белый дым из трубы электростанции. То есть Пашка говорит, что это никакой не дым, а пар. Но мне нравится слово «дым», оно теплее.

Цвета неба и дыма кажутся неестественными – слишком яркими. Как в фотошопе.

Отвернёшься заварить чай – и всё заканчивается: небо голубеет, дым становится серым и тяжёлым. Обычным. И тогда окончательно наступает утро, и надо бежать.

Я люблю Ван Гога. Он сейчас безумно популярен, как голливудский актёр, и все знают: о, Ван Гог! И носят его картины на футболках. Сумки с Ван Гогом, зонтики.

Я бы никогда.

Я его люблю не как все. Я вижу: он понимал в цвете. И ничего не боялся.

А я боюсь. Я трусиха, и это никогда не изменится.

Поэтому я рисую ручкой, только чёрной гелевой ручкой – и никак иначе. В детстве я любила, конечно, краски и кисточки. Но это было вообще не рисование, а детский сад.

Всё-таки очень мешает, когда любимого художника любят все.

Пашка, например, раньше любил поэта Бродского. И у него на полке стоял портрет, с котиком. Бродский с котиком. Пашка не боялся, что его засмеют. Он никогда ничего не боится.

И вывешивал у себя на стене: «Не выходи из комнаты».

А теперь это, считай, попса. Все знают «Не выходи из комнаты…», будто других стихов больше нет. И фотографию Бродского с котиком все знают.

И Пашка его фотографию убрал. А может, не из-за того, что все. Может, просто разлюбил. Бывает.

Пашка ушёл – он учится в далёкой умной школе и убегает раньше. Я стою у окна и смотрю на небо.

– Ирка! Опять застыла, да что же это! Опоздаешь! – переживает мама.

– Я всё успеваю, – говорю я.

– А постель? А на столе завалы? Что за привычка просто так стоять, откуда ты время берёшь! Бутерброд сделала себе? Опять будешь голодная весь день!

Всё, всё – включается свет, да и небо уже не такое, обычный серый рассвет. Куда девается этот синий, интересно?

Как объяснить, что иногда есть вещи поважнее бутерброда.

– Ладно, – говорит папа, – на небо тоже смотреть иногда полезно. Всё лучше, чем в телефоне сидеть.

Папа у нас миротворец. Только думаешь – сейчас будет взрыв! – а тут он бомбу накрывает мокрой тряпочкой. Фитиль гаснет, и бомба не взрывается – или как там у бомб все устроено.

А так папа прав.

Когда у меня только появился телефон с интернетом – я не могла из него вылезти, всегда хотелось что-то ещё посмотреть. А теперь уже нет, прошло.

* * *

Тогда Пашка пришёл из школы, и я поставила для него греться картошку. И сидела там, на кухне – чтобы не забыть выключить. С телефоном, конечно.

…А потом прибежал Пашка с одним наушником в ухе и светлыми глазами, выключил газ и открыл форточку – всё уже было в дыму. Потом он аккуратно выбросил картошку с грибами в мусор. То есть бывшую картошку с бывшими грибами. Залил водой сковородку и поставил новую кастрюльку с водой – варить пельмени. Слова мне не сказал. Только посмотрел – у него от злости всегда глаза светлеют.

Мой брат очень любит картошку с грибами. И маме ничего не сказал, не сдал меня.

Пельмени, конечно, тоже вкусная вещь. Но в тот день я удалилась из «Вконтакте». Правда, через четыре дня опять вернулась – но уже не так. Потому что за эти дни я научилась смотреть на небо – в одно из таких утр я впервые увидела этот синий цвет.

* * *

Мы с Пашкой живём в одной комнате много лет. Комната большая, перегорожена стеллажом с книгами – и мне досталось окно. Потому что я рисую, и у меня очки. Мне вроде бы как больше свет нужен; а Пашки всё равно дома никогда нет. Но мне перед ним неудобно: из-за меня он без окна.

Мой брат живёт через книги от меня. Раньше он снимал со стеллажа несколько книг, и между нами получалось окошко. Давно это было. Я один раз попробовала опять: вытащила толстую энциклопедию и смотрю, как он там по-турецки на кровати сидит и щёлкает в своём планшете, пишет кому-то. Вдруг увидел меня и рассердился: «Не мешай!» Чем я только ему мешаю?

* * *

В книгах всё время что-то происходит. А у меня обычная, неинтересная жизнь. Нормальная школа. Я читаю, как иногда людям достаётся в школе, – у нас такого нет. Никого не травят, не бьют, не унижают… Ну, правда, никто и не спросит, как дела. Потому что все сами по себе, никто ни с кем особенно не дружит. Девчонки иногда ходят по двое, по трое; но так. Это не дружба. А мальчишки все по одному. Разве что Диксон всё время с Тарасовым, прилепился, как банный лист.

Зато нет вот этих ужасов, про которые я иногда читаю. Например, у нас в классе есть маленький Миша, у него уши как у Чебурашки, и очки детские, с загибающимися дужками. Миша этот отличник, математик – везде со своими умными книжками ходит. В другой школе, наверное, ему не было бы житья. А у нас и дела никому нет – ну, очкарик, ну, маленький, ну, читает. И пусть себе читает. Ему даже прозвища не придумали – Миша и Миша.

Прозвище есть только у Диксона, да и то это не совсем прозвище.

А учителя у нас хорошие, особенно по математике и истории. Мне нравится, как они говорят, интересно. Хотя по истории у меня всегда четвёрка, я никогда даты не помню. Ну и что: всё равно у нас хороший учитель, и никогда он мне не скажет, что я тупая. В общем, таких ужасов, про которые я читаю, у нас нет. Всё нормально.

И семья у меня нормальная.

Вот, скажем, другие жалуются: родители их не понимают. Воспитывают, например: нечего рисовать, займись делом, двойку исправь, потом рисуй, всё равно только бумагу переводишь. А мой папа – наоборот: всё время говорит, чтобы я рисовала красками. Что у меня чувство цвета, что нечего всё за Пашкой повторять: он рисует только ручкой, и я тоже. Что раньше у меня были настоящие рисунки – когда я была маленькая и ничего не боялась. А теперь – так, как у всех.

А потом бац – у меня на столе появился уголь. Настоящий уголь, как у художников. А потом ещё папа мне купил тушь. И кисточки.

Тушью я так и не научилась, но мне нравится, что она у меня есть. А углём иногда пробую. Правда, получается очень плохо.

И на Новый год мне папа подарил перьевую ручку. Вот кто бы ещё догадался!

Как можно жаловаться на родителей, если папа говорит: рисуй красками. А потом покупает тебе перьевую ручку!

Перьевой выходит гораздо лучше, чем гелевой. Кстати, у Пашки не получается – он просил у меня, потом всё изорвал и бросил. Потому что он псих! Хоть что-то я могу лучше него.

Зато у него есть в башке, что рисовать. И что писать. А у меня ничего нет.

Я вот читала про Ван Гога. Какая у него жизнь была. И у других тоже – всем было трудно, тяжело, просто ужас, а не жизнь!

А у меня всё хорошо. Ну, нормально. Обычно.

«Чего тебе, – говорит Пашка, – нужно, чтобы война была? Или хотя бы землетрясение? Может, тебе заболеть и ослепнуть, например? Да? Хочешь – палец себе отрежь, кровищи будет!»

То есть это не настоящий Пашка говорит, а воображаемый. Я так иногда с ним разговариваю.

Нет, конечно – ничего такого я не хочу.

«Так вот, это называется – счастливое детство. Поняла? И не жужжи! Конфликтов ей захотелось! Хочешь, подерёмся?»

Ну да, Пашка, у меня счастливое детство. Я не жужжу. Только мне хочется чего-то ещё. Тогда, может, я смогу рисовать. Получу моральное право. А ничего не происходит.

* * *

Мне повезло: я живу у реки. Она всегда разная, особенно зимой. Ближе к тому берегу во льду пробита дорога, по ней идут теплоходы. Странно, наверное, кататься на теплоходе зимой, во льду. Грустно. Дорогу делает ледокол – теплоходы слишком нежные для этого. Ни разу не видела ледокола, так хочу посмотреть!

Бывает, лёд вскрывается до самых берегов, в воде плавают большие льдины. Однажды я шла вечером, и на чёрной воде льдины лежали такими пятнами, как шкура леопарда. А потом я спустилась к самой воде, на причал. И вижу: в воде отражаются огни всего города, и фонари, и фары машин, и окна домов. И кажется, что под этими льдинами внизу, на глубине огненный город – переливается расплавленным золотом. А сверху пятна льдин, как облака.

Если идти и смотреть – город там, внизу, движется. А льдины неподвижны.

Вот странно – ведь есть течение, почему они никуда не плывут? Застыли.

Сфотографировать нельзя, темно. Нужна профессиональная камера. И нарисовать нельзя – как такое нарисуешь?

Так никто и не узнает, как это было красиво.

Зима красивая вечером, когда фонари. А днём иногда идёшь и думаешь: хорошо было Ван Гогу. Вокруг него были цвета. Попробовал бы он так рисовать в нашей средней полосе.

Тушь и уголь, нечего и думать о красках. Для тех, кто умеет, конечно. Я пока ручкой обхожусь.

* * *

Я как-то Пашке это сказала. Что если вокруг всё время зима, то что рисовать?

А он голову поднял и говорит:

– Лейтенс.

– Чего?

– Гейсбрехт Лейтенс. Мастер зимних пейзажей. Погугли на досуге.

И я посмотрела. Точно, мастер зимних пейзажей. Голландец, родился в шестнадцатом веке. И вот этот его зимний мир какой-то фантастический: деревья сумасшедшие. И мельницы.

И совсем не серо и уныло, совсем нет.

Причём летние пейзажи тоже есть, Голландия не такая уж и зимняя страна, но летнее – не то. Наверное, что-то такое происходило в голове этого Лейтенса именно зимой. Деревья в инее и ледяное море. Хотя больше всего мне понравилась картина как раз без деревьев, слишком они страшные. Там лодка и маленький кирпичный домик. И мельница вдалеке. И люди. И мне туда захотелось, к ним.

Я спросила – откуда Пашка его знает?

– Были в Эрмитаже с классом. Толпой, знаешь, бесполезно ходить: я ничего не увидел и не запомнил толком. А потом уже на выходе смотрю – вот это. И зацепился, запомнил. Никому не сказал, чтобы только моё.

* * *

Пашка пишет роман. Или не роман – не знаю, что он там пишет. Если бы у него была тайная тетрадь, например, и я бы её случайно нашла… Но он пишет только в компьютере. Сидит по-турецки и чего-то пишет. И не поймёшь! Если ты в компьютере, всегда можно сказать – уроки. Доклад, проект… Но я точно знаю – Пашка пишет роман, у него лицо такое сразу делается. Нешкольное.

Никогда мне не узнать, про что. То есть, конечно, потом, когда он станет знаменитым и этот роман будет во всех книжных магазинах, – тогда да. Но до этого он не покажет. А спрашивать нельзя, я точно знаю.

Мне достаются только Пашкины рисунки – валяются везде, он их рвёт или просто комкает. Я собираю и клею…

У меня есть тайная папка, где я храню всё Пашкино. Он рисует только чёрной ручкой; как будто реальность, но такая… компьютерная. Скажем, обычный человек в пальто. А в животе у него дыра, и там видно кирпичи разломанные – будто человек состоял из кирпичей, и в него снаряд попал. Или другой человек сидит на скамейке, смотрит в телефон. А ноги у него – это не ноги, это корни! Он ими в землю врос.

Я пробовала тоже такое рисовать – у меня не получается. То есть получается, но видно: девочка рисовала чужое.

Я вот этого девчоночьего терпеть не могу. Поэтому никогда не рисую, например, аниме – у нас все девчонки в школе так рисуют. Все, кроме Тони.

* * *

Моя одноклассница Тоня Свирепова рисует лучше Пашки.

Никто не верит, что у неё правда такая фамилия. И каждый новый учитель, пробегая глазами список учеников, обязательно спрашивает: а Свирепова у нас – это кто?

И Тоня смеётся: «Я!» Смешно – потому что она внешне такая совсем кукольная девочка, ангелочек: волосы не просто светлые, а какие-то золотистые. И огромные ресницы. Хлоп-хлоп. Свирепова, да!

Я её раньше не воспринимала – думала, дурочка. Только у дурочек может быть такое лицо с обложки! Тогда я ничего не понимала в людях. Я и сейчас ничего не понимаю, но про Тоньку ясно – внешность бывает обманчивой.

Я просто увидела, как она рисует.

Тоня никогда не рисует принцев с огромными глазами. Только птиц. Самых настоящих птиц – воробьёв, голубей. Чаек. Журавлей.

Может быть, она будет орнитологом – очень здорово разбирается в птицах. И рисует их очень точно, со всеми пёрышками. При этом птицы не как в энциклопедии – они у неё живые. Я закрываю глаза и вижу Тонькин рисунок – чайка собирается прыгнуть с парапета. Никогда бы не поверила, что она сама так рисует, если бы не видела собственными глазами. В общем, это совсем не девчоночий рисунок – парень вполне мог бы так рисовать. С таким парнем, пожалуй, я познакомилась бы.

* * *

Я смотрю, как падает снег с крыши. Тротуар огорожен красно-белой ленточкой, наверху, на крыше, стоит рабочий и скидывает снег.

Летит. Кажется – бесконечно. Как водопад. Бесконечно белый снег на фоне бесконечно синего неба.

Вот это бы. Нарисовать так же. Как падает снег. И вот так же нарисовать – чтобы бесконечно смотреть можно было.

Я пробую. Но как это нарисуешь ручкой – снег? Что он белый, что он летит?

Я знаю, что можно. Но я не умею. Ничего-то я не умею.

Может, это и не надо, чтобы я умела? А надо только, чтобы снег летел?

Я никакой не художник, не всем же художниками быть. У нас в семье и так есть талантливый человек, Пашка. И хватит.

Я наблюдатель. Да? И всё?

И вот моя жизнь только затем, чтобы вот так – наблюдать?

А другие люди не видят. Они пробегают мимо – и не видят, как падает снег! Они только бегут и думают, как им это неудобно – перегороженный тротуар. А я даже не могу им показать! И какой тогда от меня толк? От моей жизни?

* * *

Тоню Свирепову все любят, все с ней говорят, все ей пишут: телефон тренькает всё время. Даже на уроке. И она врёт, что это сестра ей пишет.

То есть я раньше так думала, что она врёт.

А потом она как хлопнет телефон об пол!

– Тонь, ты чего?!.

– А ничего! Ну, сколько можно, понимаешь? Всё ей надо знать: как я дошла, чего поела, как зачёт, как инглиш… Что я – маленькая, отчитываться перед ней? Шагу не ступить!

– Подожди… это кто?

– Сестра! Ирка. Невозможно!

И она подняла свой телефон – он не выключился даже – и показала мне. Там и правда было: «Ты доехала?» – «Ты поела?» – «Сколько по алгебре?» – «Бутерброд съешь!»

И Тонькины ответы: «да», «ок», «норм». Бедняга.

А на аватарке у Тони сестра Ира – красный чёртик с рожками. Оно и понятно.

– Это ещё что! Она, пока в школе училась, приходила меня на каждой перемене проверять. Колготки мне подтягивала! При всех! Я думала, она когда в универ поступит – успокоится. А она пишет всё время!

Вообще, конечно, жесть. С одной стороны. С другой…

Я достала телефон, посмотрела сообщения от Пашки. Их было два. Всего.

«Ты дома? Ключи забыл». И «Жжжжжжжжвх». Это случайно у него в кармане набралось и отправилось.

* * *

Впереди идёт солдат в огромных ботинках. Ботинки кажутся огромными, потому что он сам маленький. Я иду чуть сбоку, вижу ухо и щеку. Он идёт медленно, голову наклонил и улыбается. Наверное, у него увольнение – не может человек на службе так тихо идти и улыбаться.

Мне так хочется его рассмотреть! И я иду быстрее, обгоняю и смотрю сбоку.

Ой.

Он не улыбается, у него шрам такой. Рот порван. Ужас какой – «Человек, который смеётся» на самом деле! А голову он наклонил, потому что по телефону говорит.

Как всё изменилось сразу. Даже цвет неба другой.

Я обгоняю солдата, совсем, совсем – чтобы не видеть, забыть про него. Но всё равно оборачиваюсь – как будто в другое место смотрю, не специально.

А он и правда улыбается! Справа у него лицо обычное, симпатичное даже; и улыбается он так хорошо! Что же ему теперь, не улыбаться? Он же не виноват, что шрам!

Идёт человек, говорит по телефону и улыбается. Наверное, ему там что-то хорошее говорят. Девушка, может.

А у меня? Мог бы быть такой, с жутким шрамом? Я иногда читаю истории, как человек без руки, без ноги – и вот, «его жена». Смогла бы я так?

Думаю, нет. Я не герой. Но вот это солдат – если, например, он рисует, как Тоня Свирепова? Если справа смотреть, так он ведь даже красивый.

Я пробую его нарисовать. Получается карикатура, а не человек.

* * *

Я часто хожу вдоль реки, всегда думаю – только до моста и назад. Когда ещё в музыкалку ходила – совсем времени не было. А потом бросила музыку – думала, времени появится вагон! И нет, всё равно некогда. Но я всё-таки иногда хожу вдоль реки, до моста.

А потом не могу удержаться и иду на ту сторону. Там, на другом берегу, всё не так; там бывает другое настроение, даже другая погода.

Я там брожу и думаю: а если бы я жила здесь? Тогда моя сторона была бы «той стороной» и казалась бы мне таинственной.

Однажды я вот так ходила на той стороне и вдруг увидела Пашку. Чего ему там было нужно? Я спряталась за дерево.

Ему точно не понравится, что я его видела. И объяснять ещё придётся, что я там делаю, на том берегу. А как объяснишь? Просто хожу.

* * *

Я иду по моему мосту, пешеходному. Сверху на нём стеклянный колпак, как в теплице. Прямоугольники стёкол вставлены в жёлтый каркас, и фонари держатся на жёлтых металлических конструкциях – такой геометрический мост.

Здесь тепло, многие ходят сюда просто греться. Сидят, пьют чай из термоса, некоторые настоящий пикник устраивают. Это зимой – а летом тут рисуют. Часто. Вид с моста, город далеко видно в обе стороны.

Я тоже рисую, но не город, а сам мост. Вот эти геометрические переплетения. И снаружи металлическую дугу, ферму моста. Все части укреплены металлическими такими накладками, что ли, в каждой двадцать восемь болтов с гайками. По семь с четырёх углов.

Болты и гайки, болты и гайки. Я знаю, что рисую слишком подробно. Такие подробные рисунки никому не нужны, важно настроение. Для этого надо всего лишь решить, чего не нужно рисовать. Что выпустить.

То же и с портретами, кстати. Нужно всего несколько штрихов, чтобы вышло похоже. И одинаково важно – какие штрихи рисовать, а где оставить пустое место. Почему-то такие рисунки выходят лучше фотографий, точнее.

Наверное, и в книгах так. Нужно понять, о чём не стоит писать.

Мне кажется, я и есть этот пропущенный штрих. Меня надо пропускать, тогда выйдет толковый рисунок. Чтобы я не отвлекала от интересного.

* * *

В параллельном классе есть одна девочка, у неё папа – писатель. Не Чехов, конечно, не очень знаменитый, так – только в журналах публикуется иногда. И он однажды ездил с нами на экскурсию. А потом Сеня из нашего класса его спросил: вы про нас тоже пишете? А писатель этот и говорит: да, про одного человека из вашего класса точно пишу. И теперь Сеня, как его видит, сразу допытывается: про какого человека? Это мальчик? Ну, скажите хотя бы, на какую букву! Это не я? Или я?!.

А писатель не говорит. Тайна потому что, нельзя раскрывать.

А Сенька, кстати, почти уверен, что это про него.

Если бы я писала рассказ, я бы точно вставила туда Сеньку. Он заметный, высокий и красивый. И на гитаре немного умеет.

…Про меня точно никто ничего не напишет. Я – прочерк. Пробел. Про меня и писать нечего.

* * *

– Это твоё? – спросила Тоня Свирепова. Увидела у меня рисунок моста.

– Ну, а чьё?

– Слушай, а чего ты не выкладываешь в инстаграм? Я и не знала, что ты рисуешь!

– Выкладывать? Кому это нужно, а? Ленту засорять только, – пожала плечами я.

– Вот ты балда, – сказала Тоня.

Я закрыла скетчбук и ушла.

Потом спустилась в столовую, отстояла очередь и купила дурацкую пиццу. На самом дела это кусок теста с сыром и помидором: такая же пицца, как я – художник.

«Вот ты балда», «вот ты балда» – пело у меня внутри, и я всё время улыбалась, как дурочка. И даже пицца эта вкусная оказалась, сегодня тесто особенное.

Очень почему-то есть захотелось.

* * *

Пора вставать, но я просто лежу и думаю. Пашка утром любит выходить один, я ему почему-то мешаю. И я жду, когда за ним закроется дверь. Он выходит тихо-тихо, прижав дверную ручку – но я слышу всё равно.

И тут же тренькает Пашкин телефон, смс. Оставил дома, вот бестолочь! О чём он только думает?

Я встаю и вижу – точно, оставил заряжаться. Всегда до последнего оставляет. А может, ещё успею его догнать?

Ноги в ботинки, сверху куртка – и я прямо в пижамных штанах вылетаю из квартиры. Внизу хлопает входная дверь – это Пашка вышел? Или уже кто-то другой?

Лифт, что же ты, а?!.

Я бегу по лестнице пешком, вылетаю на улицу.

Пашки нет. А есть снег – белый, белый, много снега. Я даже замираю на секунду. Надо же, какая тишина. Мой Пашка каждый день выходит в такой мир? Мне-то нужно позже, через сорок минут, но как всё изменится: вокруг заспешат, заторопятся, заопаздывают – будут разъезжаться машины, лаять собаки… А сейчас тишина.

Но где же Пашка?

Странно. Если идти к метро – нужно сначала пересечь наш довольно большой двор, и потом ещё… В общем, не мог он так быстро убежать! Уже не так и темно – я должна была его видеть!

Из нашего подъезда ведёт цепочка следов. Пашкины, конечно. Но они идут совсем не к метро, в другую сторону.

Я смеюсь сама над собой – тоже мне, следопыт! – но иду по следам, заворачиваю за угол. Чего он там делает, за углом? Может, курит?!.

А, вон его оранжевая куртка вдалеке, догоню. Но куда он идёт?

Я сначала бегу за ним, потом устаю и просто иду. Дышать холодно. Вот куда он? Может, за другом заходит? Но разве у него тут есть друзья… Они в своей умной школе все в разных местах живут. Может, девушка? У Пашки?.. А почему нет, – что он, не человек…

Он идёт быстро – и я с трудом держусь на одном расстоянии, оно не сокращается. Как же я его догоню?

И потом… Получится, я за ним слежу?

А вдруг он вообще в школу не ходит. А вот так, с самого утра идёт к девушке своей. А?

Пашка выходит на набережную, оглядывается по сторонам и перебегает дорогу к самой реке. Идёт вдоль высокого парапета набережной. Потом вдруг останавливается, смотрит в воду.

Я не перехожу дорогу за ним, просто смотрю. Самой реки мне не видно за парапетом – только другой берег, там такой тихий таинственный парк и кирпичная труба торчит, заброшенное здание. Мне даже хочется спрятаться за дерево. Но почему, я же ни в чём ни виновата! Я не слежу, я телефон хотела ему отдать!

Что он здесь делает? А может, он вообще всё врёт? Может… может, у него какие-то тайные дела? Вдруг мой Пашка бандит. Связался с какими-нибудь ворами, и сам стал вор. Нет, бред какой-то.

Он что-то выбрасывает из кармана в воду. Уничтожает улики?!. Что это может быть, чтобы нельзя было выбросить в обычную урну?

А вдруг он секретный агент. Нет, это я совсем уже! Джеймс Бонд, тоже выдумала… Он же маленький!

Не такой уж и маленький; куда вот он идёт вместо школы!

Я всё-таки спряталась за дерево. А если он меня увидит? Что будет?!.

Я скажу: Пашечка, я знать не хочу никаких твоих тайн, я ничего не видела и никому не скажу!

Всё из-за того, что на улице нет ни одного человека. И ещё не совсем рассвело, поэтому не по себе… Может, там кто на лодке подплыл в это время, и Пашка ему кинул ценные документы? А? И куда он теперь пойдёт? А?!.

Мне надо идти домой. Телефон вот точно не надо отдавать. А вдруг? Вдруг ему там по смс передали – «операция отменяется», например. А он не знает! Может, это провокатор там, в лодке, и моего Пашку сейчас схватит полиция!

Подъезжает троллейбус, закрывает Пашку – несколько секунд я его не вижу. А потом троллейбус уезжает.

И Пашки нет. Совсем.

Я уже перестаю соображать, выскакиваю из-за дерева и перебегаю на сторону реки – скрипят тормоза, но я проскакиваю – чёрный автомобиль едет дальше, а пугаюсь я только потом. Чёрный автомобиль! Он приезжал за Пашкой?!. Но брат успел куда-то спрятаться, исчезнуть! И сейчас сидит, скорчившись, под парапетом, на льду…

Я смотрю на реку. И вижу уток. Обыкновенных уток – крякв и двух рыжих огарей. Я раньше читала всё про птиц и знаю, как огарей завезли к нам, а они разлетелись потом по городу, сбежали из зоопарка.

Прямо здесь, у троллейбусной остановки в реку выходит труба. Сливают, наверное, какую-то гадость, но тёплую – поэтому тут вода не замерзает. И утки плавают, в полынье.

Вот я дурочка в пижамных штанах! Поискать таких! Ещё лодку выдумала – вокруг лёд же!

…Мой брат Пашка по утрам ходит кормить уток. А потом вскакивает в троллейбус – на нём можно доехать до другого метро, получается чуть дольше. Зато красиво, и едешь в пустом троллейбусе по заснеженной, ещё не тронутой уборщиками набережной.

А его сестра с больным воображением сочинила на ровном месте шпионский роман!

Только сейчас я понимаю, как холодно в пижамных штанах – а если ещё кто увидит! Вот ужас! Я мчусь домой. Только бы родители не увидели, что меня нет! Испугаются! Хотя что – скажу, бежала за Пашкой с телефоном и не догнала. А в какую сторону бежала – никого не касается. Ладно, в школу бы теперь не опоздать.

И почему-то я точно знаю: Пашке не стоит говорить, что я его видела. Конечно, утки – это не шпионский роман, но всё равно. Это его тайна.

* * *

Четырнадцатое февраля. Все как с ума посходили!

Шлют записки, а учителя делают вид, что не видят.

У Тони целая гора записок.

И мне пришло: «Ирочка! Я тебя люблю! Миша».

Бред какой-то. Миша – маленький встрёпанный человек с оттопыренными ушами – смотрит на доску, грызёт ручку. На воробья похож. Да это не он писал!

Это всё Тарасов с Диксоном, это они, точно. Сидят, хихикают.

…Тарасов, наверное, думает, что это очень смешно. Что маленький ушастый Миша никому не может нравиться. Все, конечно, должны быть без ума от самого Тарасова, будто рост и широкие плечи – самое главное. В крайнем случае можно быть без ума от Сени. А Миша – это смешно, значит. Или они с Диксоном думают, что я поверю?

Ни один нормальный человек, если он хоть чуть-чуть меня знает, не назвал бы меня «Ирочкой». Меня от этого слова передёргивает. Если человек так меня называет – значит, он ничего во мне не понимает. А что он любит тогда? Не за внешность же. Внешность ведь так себе.

Или этот человек совсем дурак.

А Миша не дурак. Кто-кто, а Миша точно не написал бы «Ирочка».

…Я прекрасно понимаю, что это не Миша. Но всё равно ловлю его глазами целый день, будто случайно. Не хочешь – а смотришь. Вот Тарасов с Диксоном веселятся, наверное. Хотя они половине класса такое разослали и теперь наблюдают, развлекаются.

«Ирочка». В сердечке. Фу!

Мишка. Всё же кого Тарасов мне выбрал.

Самого умного. На голову ниже меня.

Мишка!

Даже жалко, что это не он.

Интересно, Пашка кого-то поздравлял, нет?..

* * *

Я иду через мост. На этот раз через другой, железнодорожный. Его я тоже люблю, но по-другому. Пешеходный – для всех; а этот мой. Он такой, настоящий. Тяжёлый, взрослый. Иногда тут проходит электричка. Это не страшно: между пешеходной дорожкой и рельсами ограждение, и за ним поднимается ферма моста; электричка далеко за широкой металлической конструкцией стучит своим колёсами. Мне нравятся все эти балки, переплетения, провода. Их я тоже рисую. Когда солнце – свет жёсткий, все железные детали становятся резкими, с красивой тенью.

Но и в дождь тут тоже хорошо.

Я прохожу через парк мимо кирпичной трубы и иду дальше, во дворы. Интересно представлять, что я живу здесь.

Солнце ушло, но это не очень важно. Как мне Тоня сказала – «ну, ты и балда»? То есть мои рисунки не просто так? Надо будет сделать серию. «Мосты». И вот потом можно выложить.

И получить свои два лайка.

Но если один из них будет Тонин, то и хватит.

А второй – Мишин.

Вот же дураки Тарасов и Диксон! Придумали мне тоже!

И главное, я прекрасно понимаю: они это написали, чтобы поржать, а Миша вообще ни при чём. Но я все время почему-то о нём думаю. Наверное, он переживает, что такой маленький.

Как Тарасов его выбрал? Для смеха? Вот дурак. Между прочим, Мишка самый лучший, хорошо, что они его мне подсунули, а не кого другого.

Подсунули. Прямо в голову. Хожу и думаю, не могу перестать: про Мишу и про Тоню ещё.

Ведь может так получиться, что Тоня мне стала другом? Если у меня никогда не было друзей – это не значит, что теперь всю жизнь так?

…Вдруг из арки выходит мой Пашка. Никак не спрячешься – нос к носу столкнулись. Как он здесь оказался?

Он хватает меня за плечи и трясёт.

– Что ты за мной ходишь! Сколько можно! Хватит меня выслеживать! – кричит он.

У меня внезапно кончился воздух.

Надо бы сказать, что я не выслеживаю. Что я не специально! Что я… чего он на меня так орёт?!.

Пашка натянул капюшон и побежал. И крикнул: «Не ходи за мной! Не смей!»

…Никуда за ним больше не пойду. Никогда.

Мне становится легче только на мосту. Я смотрю в воду. Хорошо, что железнодорожный мост, тут почти никто не ходит. На пешеходном так не поревёшь, там люди.

Потом я выдираю из скетчбука мои рисунки мостов и кидаю их в воду.

Ветер их подхватывает и уносит куда-то под мост. А я думала, они будут так красиво падать. Опять ошиблась.

* * *

Я не могу рисовать. Совсем. Хотела событий в жизни? Дохотелась. И что? Я раньше думала: если бы у меня была сложная жизнь, полная лишений и страшных разочарований – мне было бы что рисовать!

И что? И ничего. Потому что никакой я не художник.

Небо обыкновенное. Голубоватое, в дымке. Ничего такого особенного. Не пасмурно, не хмуро. Никаких тебе грозовых туч. Обычное небо. Даже как-то не хочется смотреть.

Пашкины рисунки я тоже хотела выкинуть. А потом не смогла. Хорошие ведь рисунки. Ну, не то чтобы гениальные. Но всё равно жалко.

Может, я сама виновата. Может, я его действительно достала. А ему хочется одному.

Я утыкаюсь в телефон и играю в «2048». А чего ещё делать? Не уроки же?

* * *

В школе Тоня поздоровалась со мной, как всегда. То есть ничего не произошло – кивнула, как раньше.

Конечно, у неё полно друзей. Ну, не совсем друзей – но ей всегда есть с кем поговорить. А я напридумывала себе.

С Тарасовым они хихикают всё время. Неужели Тоне Свиреповой нравится Тарасов? Хотя почему бы нет, он высокий. Наверное, высокие всем нравятся. И волосы у него каштановые, длинные. Он их всё время со лба откидывает таким романтическим жестом. Прекрасный принц.

Диксон, дурачок, тоже себе волосы отрастил. Висят сосульками. Если бы ещё ему Тарасов поведал тайну, что голову надо мыть.

Хотя, наверное, Тарасову это выгодно – Диксон удачно оттеняет его красоту.

* * *

Самое ужасное, что Пашка дома. До него расстояние в толщину книги. Сидит там в своём планшете, ему и дела нет до меня.

Я делаю геометрию третий час. Не могу сосредоточиться. Если бы у меня был друг, я бы написала: Мишка, спасай! Ничего не понимаю!

Но у меня нет друзей. И я лезу в готовые решения. Смотрю на них, как баран. Никак не понять.

Пришлось просто переписать, и всё. А ведь ещё алгебра. И история.

Хорошо ещё, никто не дёргает, у родителей тоже свои дела.

…Зашёл папа. Спрашивает: вы чего не ложитесь?

– Мы же не ужинали ещё, – отвечает Пашка.

– А почему вы, кстати, не ужинали? – голос у папы странный какой-то, стеклянный. – Потому что никто не приготовил и не позвал?

– У меня уроки, – говорю я.

А Пашка молчит.

– Значит, у вас дела. Ясно. И если никто в рот вам не положит, так с голоду умрёте. А вам не пришло в голову что-то приготовить, например? Не только для себя, но и для всех. Я уж не говорю о том, что можно было поинтересоваться, как мама себя чувствует.

– Пап. Чего случилось? – я выхожу из своего стола, стою возле стеллажа, на нейтральной территории, не на Пашкиной.

– Мама в больнице. Я её отвёз только что. Вы что, правда тут ничего не слышите?

Тут уже и Пашка вскочил, и второе ухо наушников тоже вытащил.

– Что случилось? А?

– Аппендицит, – говорит папа, – острый. Она думала, так, живот болит. Пройдёт. Таблеток наелась. А вы бы хоть зашли, спросили.

– Я же не знала! Пап, я думала, она спит просто!

– Никогда вы ничего не знаете. Пойдёмте хотя бы макароны сварим, что ли. С обеда ничего не ел.

Идём на кухню. Мы с Пашкой мешаем друг другу – всё-таки, чтобы поставить макароны, нужен один человек. Второй только мешает. Я смотрю на него, а он вдруг поднимает голову и тоже смотрит на меня. Глаза светлые, просто белые. Злится. Я-то тут при чём?

Аппендицит. Это же вроде бы несложная операция, стандартная. Тем более – папа её к дяде Саше отвёз, это наш знакомый доктор. Наверное, неделю мамы не будет. Значит, самим надо как-то жить.

* * *

Утром мы с ней говорим по телефону, голос весёлый. Операцию завтра сделают, несколько дней подождут и выпишут, наверное.

В школе я смотрю на Мишку, как он отвечает у доски. Смешно поправляет очки указательным пальцем. У любого другого этот жест был бы придурковатым; а у Миши естественный.

Откуда он всегда знает ответ? Строчит задачу, будто на самолёт опаздывает. Хоть бы задумался на секунду.

На перемене я смотрю в окно. Достала скетчбук, но рисовать нечего. Не школьный же двор; а своих мыслей нет.

– У тебя нормально всё? – спрашивает Миша.

Я даже вздрагиваю. Он спрашивает! Я думала, он вообще не знает, что я с ним в одном классе учусь!

…Рядом, оказалось, стоит Тоня. И она ему отвечает: нормально, да.

Он Тоню спросил, а не меня. Оказалось, у него глаз немного косит – а я решила, на меня смотрит.

Ещё и косой! Как вот он живёт, ужас!

…У Тоньки красные глаза. А ведь у неё тоже что-то случилось; а я не могу спросить, что! Ну, как так просто спросить?..

Вот – всем, может, хуже, чем мне. У меня мама в больнице, и с братом поссорилась. Кому расскажи – любой скажет: а, у меня так было.

А я семь лет училась с ними и думала, что у них всё в порядке.

* * *

После школы меня забирает папа, и мы едем к маме. В больнице странно. Тебе дают белый халат, и ты там ходишь, будто имеешь отношение к болезням. Но на самом деле ты так, наблюдатель. А тут вон кого-то на каталке повезли. Человек равнодушно смотрит в потолок, наверное, видит себя будто со стороны и думает: вот, меня везут на каталке. Дожили. Докатились.

Но это ещё ничего – следующий на каталке был без сознания. И у него рука болталась. И санитар поправил руку – как неживой предмет.

Я представила, как этого человека на улице нашли, такого беспомощного; и кто-то привёз сюда. И никто не знает, как его зовут, а близкие его ищут…

Но папа сказал – скорее всего, он после операции, под наркозом.

И тут мне вдоль позвоночника холодно стало: это вот так завтра повезут маму?.. Почему-то это показалось даже страшнее, чем сама операция.

Тётки в шаркающих шлёпанцах, все несчастные… Неужели и мама тут такая!

…Нет, не такая. Весёлая, обычная мама. Обрадовалась, что папа ей книжку принёс. И ещё говорит: «Голову бы помыть. Шампунь принесли?» Будто это самое главное. Нормальная мама. Только очень маленькая почему-то.

Папа сразу пошёл зачем-то искать врача дядю Сашу, а мы с мамой пока говорили. Я подумала: мы сто лет уже так не говорили, всё некогда.

– Расскажи! Что у тебя в школе?

– По геометрии четыре, – начала я.

– Да не про геометрию! Как там твои друзья? Я так поняла, с Полиной ты теперь не особенно дружишь?

С Полиной мы никогда и не дружили, просто ходили в музыкалку вместе.

– А с кем дружишь?

И я неожиданно начинаю врать про Тоню Свирепову. То есть не врать, а просто рассказывать – как она здорово рисует птиц. Я же не говорю «мы дружим с Тоней», значит, не вру.

А потом мама взяла папину книгу, и из неё выпала открытка. Я перевернула и сразу узнала художника: Тышлер. У него такие женщины с городами на голове.

– Тышлер?

– Да, я очень люблю, – ответила мама. – Хорошо, что он тут попался.

Я хотела выпросить открытку себе, но стало понятно: маме нужнее.

Вернулся папа. Как ему белый халат не идёт, просто ужас! Я видела его фотографии из армии – так же ему не шла военная форма. Видно было, что он совсем не солдат. И сейчас видно, насколько он не отсюда. Всё спрашивал, что принести, а мама всё отвечала про шампунь.

А потом вдруг говорит:

– Ирка! Вы когда с Пашей были маленькие, открыточки мне рисовали, помнишь? Рисунки дарили на день рожденья… Нарисуйте мне чего-нибудь, а?

Я пытаюсь рисовать прямо там, на коленке: чашку кофе и круассан, как мама любит. Но выходит не круассан, а бешеный огурец. Вот я безрукая!

Но мама всё равно просит оставить ей рисунок.

* * *

Папа умчался дальше работать, а я решила пойти домой пешком. От больницы недалеко до берега, правда, река потом кружит через весь город, выходит долгий путь; зато я не заблужусь. Пойду по реке.

Совсем неизвестные места, заросли какие-то. Потом промзона, бетонный забор. Не везде у реки есть набережная; но потом я выбираюсь всё же «на чистую воду» – просто узкий тротуар, мимо мчатся машины – не очень-то и приятно. Но я люблю реку, даже когда она подо льдом; и мне нравится, что кроме меня тут никто больше не ходит. Почти.

Я думаю о Тышлере. Надо же, я как будто раньше его не очень знала, а тут вспомнила. И поняла, что он мне очень нравится. Какой-то особенный у него мир.

Потом я решаю сорить деньгами и покупаю себе кофе в каком-то ларьке. Не для питья даже, а руки греть. Я думаю, что всё будет хорошо; вот и мама такая весёлая.

Если не допускать плохих мыслей, то ничего плохого случиться не может. И я начинаю думать про маленького ушастого очкарика Мишу. Потому что думать про маму и не допускать плохих мыслей почти невозможно.

* * *

Когда я выхожу к своим местам, уже темнеет. И я опять не удерживаюсь – захожу на свой мост. На ту сторону не иду – просто греюсь. На той стороне, может, Пашка. Вот же, испортил мне ту сторону! Куда я теперь буду ходить?!.

Тут есть чёрные сиденья, я сажусь и смотрю на геометрическое переплетение оконных рам и фонарей. Фонари тут похожи на молекулы, они будто атомы – их соединяют жёлтые стержни. Щёлкаю на телефон – попробую всё же потом нарисовать. Сейчас нет сил, и замёрзла.

Домой не хочется. Дома Пашка. Везде может быть Пашка! Мне только и остаётся – сидеть на этом мосту.

Рядом кто-то тихо играет на гитаре. Тут многие греются, в морозную погоду этот стеклянный мост-теплица становится как клуб. Двое начинают танцевать. Я смотрю на фонари и ненадолго выключаюсь.

Нет, всё же надо идти. Заболею ещё, совсем холодно.

В окнах темно. Оказывается, Пашки нет дома, учесал куда-то. Знала бы – давно пришла!

На кухне страшный разгром, раскидал всё… Я заглядываю в холодильник. Еды нет; понятно, откуда она там возьмётся?

Я ставлю чайник и съедаю творожный сырок. Все же какой Пашка свинтус, чего-то ел – хоть бы тарелку за собой помыл!

Я с чашкой иду к себе.

Открываю скетчбук и телефон. Пытаюсь перерисовать эти сплетения моста – получается глупая паутина.

Чай холодный, всегда он остывает. Зачем грела?..

* * *

На меня наорал папа. Кажется, впервые. Потому что орущий папа – это примерно как папа в гимнастёрке или папа в белом халате. Глупо и жалко. И очень обидно.

Потому что виноват Пашка! И папа орал вроде бы на нас двоих – «ничего не можете», «захламили квартиру», «взрослые дети, никакой помощи», «без мамы один день, и в квартире будто Мамай прошёл», «вообще ничего не умеете».

Но слушала это всё я одна, Пашки же нет. Что – я должна была за ним посуду мыть?!. Меня и дома не было! А он тут был! А захламила я, и про Мамая тоже я должна слушать.

Я ушла в свою комнату, за стеллаж. Потому что если бы он сказал нормально – вымой посуду, например, – я бы и сделала всё спокойно. А так…

Не выйду. Я и есть не хочу. Правда, хочу наоборот, в туалет. Но не выйду.

…А потом хлопнула дверь и пришёл Пашка.

– Папа где?

Оказалось, папа ушёл! А я сама себя заперла, как дурочка.

Я с обиженным видом иду на кухню, всё убирать. А там уже чисто. И что мне теперь?..

…Потом папа приходит из магазина, и Пашке тоже достаётся. Правда, не так, как мне.

Я думала, Пашка сразу психанёт. Он же вообще не выносит, когда его ругают!

А Пашка вдруг спросил:

– Что, у мамы не очень? Не переживай ты так, это же обычная операция – помнишь, мне такую же делали, и все нормально было!

Вот я точно бестолочь. Конечно, папа переживает, вот и сорвался. А я обиделась ещё.

* * *

Ночью не могу уснуть, лезу в телефон. Что-то сегодня будто было хорошее, я хотела ещё посмотреть… а, точно. Художник Тышлер.

С маленького экрана крошечные картинки. Женщина-кентавр с городом на спине. Человек с горой стульев… плохо можно разобрать, но мне нравятся цвета.

Пашка вроде крепко спит; я включаю большой компьютер.

Особенный, мой. Я вспомнила вдруг, как Пашка сказал про мастера зимних пейзажей Лейтенса: только мой.

Вот, теперь и у меня такой есть. Ван Гог, конечно, никуда не денется. Но его все знают, а Тышлера не так. Я нахожу картинку, которая была на маминой открытке, – мне ужасно хочется такую себе на стенку повесить. Пробую перерисовать – выходит ужас и нисколько не похоже, это только лицо – за домики на голове я уже не берусь.

Скотча нет, зато есть пластырь. Прикрепляю им свою попытку копии. Лучше так, чем ничего. И у мамы ведь сейчас эта открытка тоже, может, она не спит и на неё смотрит.

Попробую завтра распечатать. Конечно, выйдет ужасно; но что делать.

* * *

В школе я закрашиваю клеточки. Больше ни на что мой мозг не способен: поскорей бы кончился этот дурацкий день!

И вдруг уже на третьем уроке пришло смс от мамы: «Все ок пршло норльм но я хорошо».

Я смотрю на это «норльм но». То есть всё закончилось? Уже, так быстро, и мама уже проснулась? Но отчего-то жутко было смотреть на эти перепутанные буквы. Наверное, никакого «но» тут нет, это слово «нормально».

Никогда мама не отправляет таких смс, всегда проверяет.

Я вышла из класса, пошла в раздевалку. Молча вышла – и никто, кстати, ничего не спросил.

А в раздевалке кто-то тихонько играл на гитаре. Я села на подоконник, спряталась за чужими куртками. И мне так нравилось, что гитара. Не тренькают, а хорошо играют, и очень тихо. Для себя. Это школьная гитара, кто-то из учителей нам отдал – на ней все бренчат. Я и не думала, что на такой можно настоящую музыку играть. Сначала думала – это Сеня; но он так не умеет. Наверное, из другого класса; у нас таких гитаристов нет.

Так бывает, когда смотришь на воду – она течёт и уносит твою печаль. И музыка тоже так. Через несколько минут я уже могла обратно в класс идти. Но не пошла.

И ведь как хорошо, что мама мне написала! Не только папе, но и мне! Сразу, как только смогла!

Прозвенел звонок. Сейчас сюда люди набегут – кто за физкультурной формой, кто ещё за чем. Даже жалко. Я всё же решила посмотреть, кто этот неизвестный гитарист, и заглянула за вешалки, к соседнему окну.

Чёрные длинные космы-сосульки, грязная водолазка. Этого не может быть!

На полу сидел Диксон. С гитарой.

– Диксон! Это ты играл?!.

Не может быть. Диксон ходит хвостиком за Тарасовым, я никогда и не думала, что он отдельный человек! Ему досталось удивительное имя Ричард, с таким можно быть везде главным королём. Родители у него не англичане – «просто сумасшедшие», объяснял Диксон своё имя. Стеснялся. Был просто Диком и даже Димкой; а потом Тарасов сказал – Диксон. И так осталось.

А ведь Диксон – как я. Недочеловек, пробел, прочерк. Плющ без ствола. Он, наверное, хотел быть хоть как-то заметен – и повис на Тарасове, не отцепить. Не может быть, чтобы он так играл на гитаре. И никто об этом не знает!

– Ты что, слушала? Давно?!.

Я села на рюкзак рядом с ним. И вдруг рассказала:

– У меня маме операцию делали. Сейчас прямо. Всё нормально прошло, но я не могу в классе сидеть. А тут ты. Так играешь! Почему ты никогда не говорил, что умеешь?

– Зачем? Я не очень и умею, так. Учусь. И… и Тарас не играет, зачем мне?

– Ричард! Ты дурак? При чём тут Тарас!..

Ну, всё – началась перемена, все как с цепи сорвались. И я поскорее ушла из раздевалки. А Диксон остался. Кто бы мог подумать – Диксон!

…Ну, конечно. Тарасов не играет, и ему не понравится, что его слуга, его тень вдруг в чём-то его круче.

И Диксон выбрал быть при Тарасове и без гитары, чем с гитарой и одному.

Вот балда.

Интересно, если я буду его Ричардом звать, что-то изменится? А я смогу? При всех?

* * *

Пашка пришёл раньше меня. Я захожу – а он с тряпкой. Пол моет, только грязь развёл.

Я молча иду в свою комнату, сажусь за стол. Открываю скетчбук. Смогу я нарисовать Диксона с гитарой?

Пашкина тряпка шмякает всё ближе. Неужели зайдёт ко мне за стеллаж?

Зашёл.

– Ноги подними, – говорит он.

Я поднимаю.

И он моет всю мою часть комнаты, и под столом тоже. С ума сошёл, будто я сама не могу!

Вот он один так умеет – ползать по полу с тряпкой с таким видом, будто я тут никто, а он принц крови. Мне кажется, даже если бы он попросил меня вот так у него пол помыть и поднял бы ноги – это было бы не так унизительно. Показывает, что он меня лучше. Специально.

Он ушёл, а я пытаюсь сосредоточиться на рисунке. Нет, не вышло ни Диксона, ни гитары – только вешалка с этой толпой курток хорошо получилась. Ну и ладно – Пашка пол вымыл, а я тогда сделаю какую-нибудь еду. Я умею яичницу; макароны вчера ели. Что ещё у нас есть?..

А на кухне опять Пашка. Чистит картошку – зачем только пол мыл, уже опять грязь развёл. И под носом грязные усы, как у маленького. Стоит, чистит. На столе планшет лежит, я посмотрела – открыт рецепт какой-то, дымящаяся кастрюлька на картинке.

Я сначала думаю независимо от него сделать яичницу, но это слишком. Пусть лучше готовит свою картошку, раз взялся. Надо спросить: «Тебе помочь чего?» – но горло не может издать ни одного звука.

Я молча беру ножик и начинаю чистить тоже.

Мы молчим. Мне кажется, он только и смотрит, как я толсто срезаю кожуру. Нечаянно задел меня, отодвинулся. Что-то невыносимое, кажется, я не смогу есть эту картошку.

Осталась последняя, мы вместе за неё схватились – и Пашка сразу бросил, оставил мне. Смотрит в планшет – руки бы помыл сначала, как можно такими грязными тыкать!

Ушла к себе. Как хорошо, что есть уроки. Никто не скажет, что человек бездельник, если он рисует в тетради катеты и гипотенузы.

Я все чертежи по геометрии рисую от руки, даже окружности. Но сейчас не очень выходит – видно, что не циркулем.

– Можно есть, – говорит Пашка.

Я немного выжидаю – не побегу же я сразу! Потом прохожу мимо – он сидит на своём диване в больших наушниках, опять уткнулся в планшет. Как он может столько сидеть по-турецки? Я пробовала – не смогла, ноги затекают.

У него не просто картошка, у него что-то сложное, с сыром, каким-то молочным соусом, и сосиски кружочками. Ничего себе. Откуда он умеет готовить?!. Неужели просто в интернете вычитал, и сразу получилось?

Думала – только попробую, но ем и ем. Вкусно.

Я даже говорю ему «спасибо», но тихо – всё равно он не слышит в наушниках.

* * *

Потом он куда-то ушёл. А я решила разгрести все эти завалы у себя на столе, пока он не видит. Вообще мне легче, когда беспорядок: всё нужное на столе – раз, и сразу находишь! Когда уберусь – потом долго не могу ничего найти. Но теперь, наверное, нужно – а то очень жутко мой стол выглядит посреди чистоты; ну, и после кухни я разогналась: там всё теперь чисто, и это хорошо. Включила себе музыку, с ней быстрее. Вообще немного обидно – будто я убираюсь только оттого, что папа вчера наорал и Пашка сегодня всё вымыл. Я же и сама могла, и хотела, между прочим!

Но потом эта обида проходит. Мне кажется, от музыки. И ещё: в своих завалах я нашла тушь и кисточки.

И мне так захотелось на чистом столе все это разложить и рисовать!

Тушь – это не ручка; для туши нужно время и внутреннее спокойствие. И чтобы никого не было дома. Даже музыку я выключила, мешает.

И ещё раз вот эти переплетения моста. Казалось бы – там чистая геометрия, ровные линии одной длины. А тушь – совсем для другого, она живая. Ей лучше бы людей, деревья… а вот, кстати, дерево хорошо получилось.

И мост получился. Я вижу – что-то есть. Штрихи только обозначают направление. Тушью не нужно вырисовывать всё, можно оставлять много пустого места – и оно работает.

И мост стал живым. Стало видно, что февраль. Что ветер. И что мне грустно.

…Завтра я маме отнесу дерево. Мост ей не надо, слишком грустный; а деревья получились хорошие, можно выбрать.

…Очень не хотелось, чтобы папа сказал про нашу уборку: «Можете же, когда захотите! Неужели для этого надо наорать?»

Но он сказал только, что обед вкусный. А я сказала, что это Пашка готовил.

А Пашка сказал: «Ирка картошку чистила».

Ирка! Я сначала так обрадовалась. А потом поняла – это он для папы так сказал. Чтобы папа не знал, что у нас случилось. Ему сейчас точно этого не надо.

* * *

– Ты только никому не говори, ладно? – просит Диксон.

Я смотрю на него. Надо же быть таким неудачным, будто сделанным из сырого теста. Лицо всё изрытое. Космы эти…

– А знаешь, ты бы постригся, – говорю я ему. – Тебе длинные волосы не идут. И что ты всё бегаешь за Тарасовым? Тебе не противно самому? А, Ричард?

Заставила себя. Хотя какой он Ричард, на зубах застревает такое имя. Диксон – он Диксон и есть.

Я смотрю на Мишу, как он грызёт ручку. Почему он такой: на переменах ни с кем не разговаривает, только читает или пишет что-то? Когда он так сидит и думает о своём – не видно, что глаз косит. Только когда прямо смотрит.

А Тонька опять плакала, глаза красные. Ей даже это идёт.

– Чего грустишь, красавица? Чего тоскуешь, утешить тебя? – спрашивает Тарасов и романтически так поправляет ей волосы.

Тоня реагирует мгновенно:

– Не лезь, в глаз получишь.

Тарасов говорит ей гадость. Но проваливает.

– Вот ты молодец, – говорю я. – Давно пора ему вмазать. Ты не расстраивайся, Тонь, не обижайся – ещё нервы тратить на этого идиота.

– Было бы на что обижаться, – отвечает она. – Обидеть может только близкий человек. Если по-настоящему. А с Тараса… чего с него взять. Дурной просто.

Точно, обидеть может только близкий. С маленького расстояния. Откуда Тоня знает? Что-то случилось у неё тоже?..

– Тонь. Рисунки новые есть у тебя?

Она показывает. Хороший рисунок – утка и чайка, такие разные. Утка смотрит под ноги, а чайка в небо.

* * *

Совсем стемнело; я иду по набережной. Небо синее – но цвет не тот, не утренний синий. «Того» синего я не видела уже очень давно, почему-то его сейчас не бывает. Вечерний тоже ничего, но проще, привычнее. Самое красивое в нём – это деревья, голые ветки освещены фонарями. И вот этот коричневый на фоне синего – это очень, да. Жаль, я не умею в цвете рисовать.

Лёд куда-то делся, так быстро – совсем тепло. Наша река часто оттаивает во время зимы, а потом опять замерзает – но мне хочется думать, что льда уже не будет. Хватит. В воде отражаются фонари – на том берегу их слишком много, мне не нравится. Перебор. Плохо, когда очень светло – нужно оставлять тёмные места, для ритма.

Белый самолётный след на тёмном небе кажется неестественно ярким. Самолёт набирает высоту. Я смотрю на него, и мне кажется, что всё будет хорошо, как раньше. Но это враньё всё.

Как раньше – уже не будет.

Я даже рисовать не могу; как же выкинуть из головы эту обиду? Она меня ест изнутри, не отпускает. Я хожу и хожу, чтобы вытрясти, выходить обиду из себя, долго, долго-долго – папа поздно придёт, а Пашке до меня и дела нет.

Если стоять под деревом и смотреть вверх, то немного кружится голова. Я закрываю глаза, чтобы эти коричневые ветви на тёмно-синем отпечатались в голове.

А потом достаю скетчбук. И вдруг понимаю: я всегда хотела, чтобы получился сразу хороший рисунок. И боялась. Страх очень мешает. А теперь стало ясно – скетчбук, он же для набросков! Значит, я только пробую, это не страшно. А по-настоящему рисовать буду дома, тушью.

Потом я рисую мост. Мост снаружи, мост изнутри, мост снизу.

И Миша. Вдруг до меня доходит, что у меня получилось что-то похожее на Мишино лицо.

Это кажется невозможным – линии моста жёсткие, а у человеческого лица – мягкие, круглые, живые…

Но я вижу Мишу. Я никогда не умела рисовать портреты, а тут вышло само.

* * *

– Ты с ума сошла! – теперь Пашка кричит. – Я на ушах стою, где ты ходишь!

– Какая тебе разница? – спрашиваю я.

Правда – вот какое ему дело? Я же не спрашиваю, где он ходит. Не слежу за ним.

– Телефон почему не берёшь? – уже тише спрашивает Пашка. – Обзвонился уже.

Я смотрю в телефон – правда, два пропущенных. Ну, не так чтобы совсем обзвонился, конечно.

– Забыла после школы звук включить.

– Ладно, – говорит Пашка. – Еду разогреешь там. У меня ещё дел полно.

Пашка приготовил мясо. С ума сойти. Кто бы мог подумать, что он такой повар! Я хотела сказать, что не голодная, но оказалось – голодная, и очень даже. И кому я что докажу, если не буду есть?

Я даже не грею, всё равно вкусное. И потом по-свински таскаю добавку прямо из сковородки, никогда не думала, что могут быть такими вкусными овощи, я их всегда ела через силу. Баклажаны, брокколи… Что, Пашка это всё покупал, а потом резал, да? Жарил? Ему не лень?!. Почему у него так вкусно?!.

Хочется отхватить ещё длинную полоску мяса, но папе мало останется. Ладно; и на Пашкин разгром на кухне я уже не злюсь. Уберу всё сама.

Прохожу мимо него к себе – даже глаза не поднимет, сидит в наушниках.

Когда я успела так завалить свой стол? Уроки делать – не вопрос, а вот с тушью так не пойдёт.

Оказалось, дело трёх минут – и всё разобрано. Но эти три минуты меня чуть не трясёт от нетерпения – сейчас, сейчас буду рисовать!

* * *

…Просыпаюсь раньше Пашки. Это почти невозможно; смотрю на часы – шесть, точно, даже ему рано, а мне вообще только через час вставать. Но и спать не хочется. Я вспоминаю: мои рисунки! Вскакиваю, бегу смотреть. Наверняка сейчас, утром, окажется – ерунда.

Сначала тихонько свечу телефоном, а потом включаю настольную лампу.

Нет, не ерунда. Неужели это я рисовала? Сама?!.

Вчера я пробовала тушью повторить набросок с мостом, где случайно показался Миша. Конечно, получилось немного другое – рисунок моста, сквозь который отчётливо проступает лицо. Уже не так похоже на Мишу – просто человек; но рисунок ведь неплохой. И тогда я сделала ещё несколько таких – мосты и лица. Может, это люди, которые стоят на мосту. Может, человек думает про мост. Или мост думает про человека? И вообще… это глупо. Такая попытка философии вместо того, чтобы научиться рисовать нормально. А может, и нет. И потом – не так и видно эти лица, может, их никто и не заметит. Мосты и мосты.

Я фотографирую три самых удачных рисунка на телефон.

А потом выкладываю в инстаграм, не давая себе времени подумать. Потому что начнёшь думать – и не выложишь; а почему нет? Почему так серьёзно надо относиться к рисункам?

Это первая моя запись, вообще. Я раньше никогда ничего не выкладывала. Да и нечего было, собственно.

Закрываю телефон, ложусь.

Нет, сна уже нет. Вот зачем я? Ведь наверняка кто-то скажет: ну, и что это за ерунда?..

А ещё хуже – если вообще никто ничего не скажет.

Вдруг запахло яичницей. Очень отчётливо; я представила даже, что вижу её! Встаю, иду мимо спящего Пашки на кухню – нет, ночь, откуда яичница? Приснилось, что ли? Такая галлюцинация? Хм… обонятельная, или как сказать?

Открываю холодильник. Яйца есть.

И вдруг я отчётливо понимаю, что сейчас сделаю завтрак. Не только себе, но и папе. И Пашке. А почему нет, он же кормил меня?

…Папа любит с луком, но на этот подвиг я не иду. Просто с зеленью, и хватит. Потом я режу хлеб, кладу на него сыр и отправляю в духовку. Раньше у нас был тостер, и Пашка всегда себе делал бутерброды. То есть себе и мне – я вставала, и меня всегда ждал такой, жёсткий, но ещё чуть тёплый. А потом тостер сломался. На духовку у Пашки уже времени нет.

Ставлю чайник, и тут молнией проносится в голове – уроки! Я же про них совсем забыла со своим рисованием!

Бегу в комнату, достаю алгебру; и физика ведь ещё… ужас!

…Я вспоминаю про чайник, только когда слышу Пашкино чертыхание на кухне. И запах. Запах!

Мчусь на кухню – конечно! Я забыла не только про чайник. Пашка выгребает из духовки тёмно-коричневые бывшие бутерброды.

Молчит. Потом всё же пробует, с диким хрустом откусывает от моих угольков. В раковине дымится чайник.

– Не ешь, – говорю я. – Выкинем.

Пашка молча кладёт два горелых ломтика в пакет. Неужели с собой возьмёт? Или уткам своим? Им же такое нельзя!

– В следующий раз с кухни не уходи, квартиру спалишь, – говорит он.

И уходит.

…Папа не стал меня ругать за чайник, даже похвалил яичницу. Бутербродов он не видел – я тайно сгрызла всё, что осталось. Уголь полезен для организма, ничего; а выкидывать жалко.

Яичница, между прочим, нормально получилась. А Пашка даже спасибо не сказал.

…В автобусе я спешно доделываю физику. И только у самой школы вспоминаю про свои рисунки в инстаграме. Не буду проверять! Не буду!

Рука сама, отдельно от меня, берёт телефон.

Ну да. Один лайк. А ты думала, десять сразу набежит?

Но кто этот один?

Тоня Свирепова. Ух.

Вот тебе раз; значит, уже день не зря.

* * *

В школе я смотрю Тонины рисунки. Маленькая птичка колибри, цапля на одной ноге. И огромная хищная птица, в полёте. Глаз недобрый, клюв – свирепый. Страшная птица, огромное крыло опущено; на нём вырисовано каждое пёрышко, и от этого ещё страшнее.

– Тонь. Как это ты, а?

– Нравится?

– Страшно.

– Страшно нравится или просто страшно?

– И то, и то. Откуда ты их берёшь?

– Би-би-си, «Живая природа». Можно на стоп-кадр поставить и срисовывать.

Я не могу оторвать глаз от этой птицы. Она и вправду очень страшная.

– Хочешь, подарю? – вдруг говорит Тоня.

Я не верю своим глазам – она запросто выдирает рисунок из скетчбука и отдаёт мне.

– Тонь. Ты что! Тебе не жалко?

Тоня не отвечает. А потом вдруг говорит:

– Мне бы тоже хотелось птицей быть. Чтобы вот так летать, где хочешь.

– Вот такой… птицей? – спрашиваю я.

Неужели это автопортрет? Свирепая птица, Тоня Свирепова.

– Нет. Вот такой! – и она перелистывает страницы, и я вижу чайку. Чайку, которая сейчас спрыгнет с парапета; кажется, она с натуры рисовала, я видела таких. Но как можно уловить этот миг? Кажется, сейчас чайка сорвётся и улетит.

– Это я, – говорит Тоня. – Мне кажется, я в прошлой жизни была птицей. Вот такой. А ты? Ты можешь мне… Можешь подарить рисунок?

Это она меня спрашивает! Тонька, зачем ей мои невнятные наброски?

– Какой?

– Где Мишка. Ты выложила сегодня.

– Какой Мишка?.. Я мосты рисовала только!

– Ир. Я не знаю, что ты рисовала, но получился Миша, наш Миша. Можешь мне подарить? Мне правда очень нужно.

Я молчу. Как она догадалась? Как увидела, ведь совсем непохоже?

– Я дома рисовала, тушью, – говорю я, – а с собой вот что есть. – Показываю вчерашние наброски.

– Вот этот! Подари, правда!

Немного жаль; но меня распирает от гордости – никому раньше не были нужны мои рисунки, и тут!

И потом, за Тонькину птицу это всё равно слишком неравный обмен.

– Сумасшедше, – говорит Тонька. – Как похоже. Мишка и то, что у него в голове.

– Я мост рисовала, – объясняю я, – сплетение балок, а человек случайно вышел. Я даже и не думала, что на Мишу похож.

Тонька смотрит на меня скептически. Я краснею. Как дурочка.

– Я, знаешь, сама его пыталась рисовать сколько раз.

– Мишу? Зачем?.. Я думала, тебе Тарасов нравится…

– Тарас? Скажешь тоже! У него лицо обыкновенное, только волосы красивые. Из наших всех один Мишка стоящий, вот мы потом вспоминать будем, что с ним учились. У него черты лица такие… аристократичные. А Тараса постричь – ничего не останется.

– Аристократичные? Миша? Это вот эти уши?!.

– При чём тут уши! Нос, брови, подбородок… ты посмотри только! Я так и не смогла его нарисовать. Один раз птица-секретарь получилась; а то просто дятел.

– Дятел?

– Ну да. Мишка похож на дятла, скажи? Мне кажется, он ужасный зануда. Наверняка все вещи на свои места кладёт. И только и думает про свою математику.

У меня даже мурашки побежали по плечам, по рукам. До меня вдруг дошло. И ведь не спросишь – ты влюбилась? Да и чего спрашивать, всё ясно. Именно когда она про дятла сказала.

– Ты ведь ему нравишься, – говорю я.

Лети, Миша. Если ты когда-нибудь поднимешь глаза от своих книг и увидишь меня и Тоню Свирепову – понятно, кого ты выберешь.

– Брось, – говорит Тонька, – ему никто не нравится, ему вообще на людей наплевать.

– Как же! Ведь это он тебя спросил, помнишь. «У тебя случилось что?» Никого больше не спрашивал!

– Ну, это ерунда, – говорит Тоня. А потом спрашивает: – Подаришь?

Я вздыхаю и выдираю рисунок.

– Как ты догадалась только. Я же просто мост рисовала.

– А я сначала думала – это что-то абстрактное в Мишкиной башке. Наверное, думаю всё время, вот и догадалась.

Да. Ладно, ладно, Миша. Я думала, одна тебя вижу, думаю про тебя, знаю, какой ты. А вот нет, не одна.

Почему-то очень хочется плакать.

* * *

Я хотела идти к маме в больницу, но она сказала: не надо, завтра выписывают. Всё в порядке. И я только сейчас поняла, что всё это время ждала беды. Что не выпишут, что не в порядке, что всё будет плохо. А теперь мама вернётся! Конечно, всё будет хорошо! Вот только Пашка. С Пашкой хорошо не будет. И ведь она сразу поймёт – что у нас не так. И как объяснить? Что Пашка, мой брат Пашка наорал на меня и сказал «хватит за мной следить»?

Я ухожу рисовать. Совсем забросила уроки, но сейчас не до них, догоню. Пока рисуется – нельзя упускать. Неужели правда: мне рисуется оттого, что плохо, что с Пашкой так?.. Тогда лучше бы мне не рисовалось. Лучше бы как раньше.

Пашка, Пашка, Пашка. Обида ест меня, выгрызает дырку внутри; я пытаюсь думать про свои рисунки, про Мишу, про Тоню, даже про Диксона – но в голове всё равно Пашка. Пусто в голове от него. А ему, наверное, и дела до меня нет.

Я подхожу к другому мосту, далёкому. Здесь бываю не часто – он двойной, внизу железная дорога, вверху машины. С моего ракурса видно – за мостом парк, а там, за парком, город будущего: огромные сияющие многоэтажки. Новый район; вблизи он совсем не так хорош. А издалека, за далёким мостом, в бесконечном парке – такая счастливая фантастика.

Не буду ближе подходить, чтобы не портить.

Рисую. Быстро, один набросок за другим, не жалею бумаги. Лицо долго не появляется, да я и забыла про него; не обязательно нужны лица. И как только решила – не обязательно! – так сразу и появился такой человек будущего, открытый лоб, все линии твёрдые… на Сеньку нашего немного похож, но Сенька всё же человек, а этот какой-то андроид. Робот, идеальный человек. Такого можно только искусственно вывести.

Переделываю ещё раз, чтобы был нормальный Сенька, а не робот. И выходит хорошо.

И – надо же! – Пашка вылетел из головы. Значит, так можно! Рисовать, вырисовывать из башки всё, что хочешь!

Я только сейчас понимаю, что пальцы заледенели и не гнутся вообще. Ручка выпала, и я не могу её поднять, пальцы не работают. Ужас!

Забегаю в ближайшую стекляшку погреться. Вот бы кофе взять, но у меня мало денег. С трудом наскребаю монетки на чай; кипяток в картонном стаканчике. Может, термос с собой брать, греться?

Прыгаю в троллейбус и еду к следующему мосту. Чай не пью, просто грею руки – хорошо! И прямо тут, в троллейбусе, тоже рисую. У меня отличное место в самом хвосте – высокое, и есть куда чай поставить. Так ехала бы и ехала…

И я проезжаю свою остановку, и все свои мосты, и уезжаю к следующему, четвёртому.

Ещё светло, и я успеваю набросать и этот мост тоже – подвесной, с высокими белыми опорами, очень красивый. Лицо показалось сразу – как ни странно, тот солдат с телефоном. У которого шрам. Но он у меня получился боком, правым – безо всякого шрама, просто симпатичный парень, улыбается. Надо же, как я его запомнила – ведь столько времени прошло! А сколько? Неделя? Две? Уже не помню.

Вот так часто бывает. Думаешь, всё хорошо – а оно повернётся к тебе, и ты увидишь: это не улыбка, а просто шрам. А потом думаешь – всё плохо! – а улыбка окажется настоящей…

Пока не стемнело, бегу обратно. И успеваю к железнодорожному мосту – где я стояла тогда. Когда Пашка меня обругал.

Пошёл снег. Рисовать совсем невозможно, но я пытаюсь. Пальцы закоченели и просто болят. Но мне зачем-то надо, именно сегодня.

Лицо этого моста хмурое, нерадостное. Но красивое. Оно что-то знает, это лицо; кажется, оно похоже на моё, только красивее. Если бы Тоня спросила: ты – это мост? какой? – я бы ответила ей, что вот. Это мой мост, железо и громыхание.

* * *

Дома никого нет. Я долго грею руки горячей водой, под краном, а потом лезу в телефон: появились ли ещё поклонники у моих рисунков? Ну да, трое.

И в ленте вижу какое-то печенье. Рецепт. Это Полина выложила, с которой мы раньше в музыкалку ходили. Она его сделала, печенье, у неё получилось! Хвастается. Ну да, чем ещё хвастаться, она же не рисует!

Вот я какая стала злая, надо же. Полина вообще ни в чём не виновата. Она зато Бетховена играет, наверное, или Рахманинова – а я бросила.

И что, я не могу испечь вот такое печенье? Да? Трудного, между прочим, ничего нет! И мама завтра возвращается!

Я решительно достаю из холодильника масло и яйца. Так, мука, сахар… всё есть. Это хороший знак!

«Смешать масло и сахар». Как, интересно, смешать? Не очень и перемешивается…

Я бросаю вилку и смешиваю руками. А что? Ведь руками – хорошо! Как в детстве, когда можно было возиться во всякой грязи, вот мы на море из песка с Пашкой строили всякое…

У меня получились довольно бесформенные комочки, но ведь главное вкус, да?

Я вспоминаю свои опыты с чайником и бутербродами и даже не выхожу с кухни. Пока оно ещё белое. Белое… белое… аааа, горит! Ой!

Я вытащила печенье. Несомненно, это печенье!

У меня на руке остался ожог от противня. Больно, но даже приятно: производственная травма. Я успеваю ещё всё вымыть и печенье разложить на тарелочке. Все обрадуются. Между прочим, нормально получилось. А запах! Запах вообще сумасшедший! Иногда запах важнее вкуса.

Я даже забыла, что мы с Пашкой в ссоре. И представила, что и он обрадуется тоже!

Как там мои рисунки?

Я достаю наброски и тушь. И опять начинаю перерисовывать, и время исчезает. Оказалось, можно что-то делать и не чувствовать ни времени, ни себя. Провалиться.

…И только сейчас я понимаю, что лицо железнодорожного моста – не моё, а Пашкино.

* * *

Мама вернулась. Нахвалила моё печенье и Пашкин суп (да, он вчера сварил суп!). Я даже показала ей свои рисунки – она и их похвалила тоже. Ей можно было ещё остаться в больнице, но она ушла «под расписку» – говорит, там невозможно. Ничего не происходит!

Ну да, мама любит, чтобы происходило.

…Я думала, сразу всё наладится, всё станет хорошо и дышать будет легче. Оказалось – да, но и нет тоже. Неужели я пекла своё печенье для Пашки, а не для неё? Пашка молчит.

Ну и дурак. Больно надо.

* * *

Скоро, совсем скоро кончится зима. Лёд на реке растаял – ледохода не было, я опять всё пропустила. Несколько дней не была на реке, некогда было – и чистая вода. Иногда по ней отдельные льдины плывут. Красивые.

Рисование моё кончилось. Пыталась ещё – никак. Только и осталось, что четыре моста. Пробовала ещё – получается специальное, не то. Будто учебный рисунок. Не нравится. Надоело.

Всё-таки Ван Гога из меня не вышло.

Я даже убрала тушь подальше, занялась геометрией и алгеброй. Сижу четвёртый час; зато уже почти всё, за неделю догнала. Хорошо.

Вдруг звонит телефон. Кто это? Пашка?!.

– Ир, – говорит он и молчит. А потом говорит ещё: – Ирка, ты дома?

– Ну, дома, – говорю я.

– Можешь мне помочь?

– Могу.

Конечно. Не скажу же я ему «нет».

– В моём столе, в ящике, лежит паспорт. Можешь мне его привезти?

У меня будто камень повернулся в животе. Такой, остроугольный. Зачем ему паспорт? Что случилось?!.

– Нашла?

Я открываю ящик стола. Этого никогда, ни за что нельзя делать; но ведь он сам попросил! Всё равно кажется, что я преступник.

…В ящике лежит фотография. Чёрно-белая. Она уходила и обернулась, девушка. Спина и профиль. Красивая фотография.

– Ну? Нашла?!. – торопит Пашка.

Под фотографией куча бумажек; да, вот и паспорт.

– Нашла.

– Я тебе пришлю адрес. Привезёшь? Сможешь?

– Что случилось? Ты где? Паш!

– Я в полиции. Ну, чего ты, всё нормально; просто до выяснения личности… Привезёшь паспорт – сразу отпустят. Поняла? Маме не говори!

Гудки.

Я смотрю на фотографию. Красивая девушка; серьёзное лицо, не улыбается.

Пашке не понравится, что я её видела. Я переворачиваю фотографию лицом вниз.

Так; теперь нужно как-то сбежать из дома.

– Ма! Мне Тоня звонила, мы проект вместе делаем. Я к ней забегу, ладно?

– Надолго?

– Часа на два.

– Ну, смотри, не засиживайтесь!

Я хватаю куртку и проездной, выскакиваю из дома.

Ехать далеко, посмотрела в гугл-картах.

Начинается дождь, надо было с капюшоном куртку надеть! А зонтов я не признаю.

Ладно, всё это не страшно. Что там может быть? За что его в полицию?

Пил пиво в общественном месте. Мог? Мог. У нас так старшеклассников загребли как-то. Что ещё? Ну, не вор же он! Может, ошибка. Может, на кого-то похож! Почему так медленно едет это метро?!.

Какой жуткий район! Темно и грязно, я путаюсь, иду по нужной улице в другую сторону… А Пашка ждёт! Его хоть не бьют там?

Вот! Наверное, это оно. Проходная. Турникет. Человек в фуражке.

– Это полиция? – на всякий случай спросила я. Хотя и так ясно.

– Да.

– Я… Я паспорт принесла. Мой брат у вас, – говорю я. – Как передать?

Он ничего не отвечает, звонит по телефону, что-то бурчит неразборчиво. Он меня вообще слышал, нет?

Паспорт в кармане оказался влажным, промок. Что, обложку трудно купить?!. Вот когда у меня будет паспорт, сразу куплю! Какую-нибудь красивую, или смешную. С котиками. Только не с Ван Гогом.

Вошёл полицейский в фуражке.

– Давайте паспорт.

– А вы его отпустите? – спрашиваю я. – Он не виноват!

Откуда я знаю, виноват он или нет. Что я несу вообще!

– Разберёмся. Если не виноват, значит, отпустим. Идите.

– Я без брата никуда не уйду! – говорю зачем-то я.

Он берёт меня за руку и выводит с проходной на улицу; потом молча уходит. С паспортом.

Что мне делать? Ждать? Или что?!.

Я всё сделала, паспорт принесла. А они ему отдадут?!.

Может, наврать, что у нас мама журналист? Или ещё хуже будет?!.

Дождь превращается в настоящий ливень. Это в феврале! Что за дурацкая погода! Меня трясёт; но теперь можно сказать, что от холода.

Просто жду. Хорошо, телефон можно перевести в режим ожидания. А человека можно? Чтобы ничего не чувствовать?

Сколько времени прошло? Час, два? Или пятнадцать минут?

Им и дела до меня нет, чего я здесь стою!

…Наконец появляется Пашка с полицейским. Что это у него, синяк? Или грязь просто?

– Сестра? – спрашивает полицейский.

– Сестра, – Пашка кивает.

– Чего родители не приехали?

– Мама после операции, – говорю я.

– Я же говорил, – бурчит Пашка.

– Смотрите, не заболейте, – вдруг говорит полицейский.

Пашка отстёгивает капюшон от своей куртки и надевает мне на голову. Бесполезно, всё равно мокрая голова. Капюшон пахнет Пашкой.

* * *

Мы едем в метро и молчим. И дома тоже молчим; мама ничего не спросила: Пашка вечно бегает по делам. А он только пошёл в ванную и долго, долго умывался там. Точно, нет никакого синяка, просто грязь. А я уже вздумала его жалеть.

Надо же, обычный вечер. Будто ничего не было.

…И тут звонит соседка. Она глуховата, поэтому кричит в трубку так, что нам слышно:

– Твоего-то в милицию забрали! По телевизору видела! Да!

– Что вы, – говорит мама, – в какую милицию! Вот он сидит, дома!

Но Пашка всё же раскалывается: да, был в милиции.

– Что случилось?

– Из-за Чеснокова. Вы же знаете?

Папа кивает.

– Подставили его, понимаешь! Он лучший учитель в школе! Видимо, чьего-то сына не взял в маткласс. И потом так подстроили, что ему деньги спонсоры принесли, на математический лагерь. Ну и повязали, будто взятка.

– Подожди, это ваш Чесноков? Пётр Евгеньич?

– Ну, конечно!

– Я слышала, конечно, что скандал с Чесноковым, но не думала, что это ваш! С ума сойти…

– Ну и вот, – объясняет Пашка, – мы митинг устроили, чтобы его отпустили. Что мы за него! Что мы не верим!.. И тут меня спрашивают: документы. А документов и нет. Ну, забрали до выяснения личности.

– Ужас. Вот так просто в милицию забрали! И как отпустили?!.

– Меня Ирка спасла, – говорит вдруг Пашка.

Ну вот, а я думала, он не скажет. Вот, значит, как: Пашка мой ни в чём не виноват, это они Чеснокова отбивали. А мой брат даже герой, можно сказать.

– Много вас собралось? – спрашивает папа.

– Не знаю… Человек сорок, наверное.

– Маловато, – говорит папа. – Этим ничего не докажешь…

– Знаешь, – отвечает Пашка, – я не уверен, что за меня когда-нибудь выйдут сорок человек.

– Не научили мы тебя, – вздыхает папа.

– Чего не научили? – взвился Пашка. – Сидеть в углу и молчать в тряпочку?!.

– Почему молчать? Паспорт с собой носить на такие мероприятия… И чтобы обязательно кто-то знал, где ты. И вообще – почему нам не сказал?

– Вы бы меня не пустили, – говорит Пашка.

– Вот ты дурак, – говорит мама. – Мы бы с тобой пошли. А Ирка у нас оказалась настоящий партизан, надо же. Хорошо ещё, что всё так кончилось.

* * *

Я думала, что-то изменится. Но ничего не произошло. Пашка сидит в своих наушниках через книжки от меня. И ему нет до меня никакого дела.

Я опять рисую. Обыкновенно, ручкой. Почему-то Диксона с гитарой. Никак не получается. Мишу я больше рисовать не буду.

* * *

Первое марта, самый обыкновенный день. Я и не заметила, как весна началась. Раньше всегда смотрела, ждала двенадцати ноль-ноль. А тут проспала.

Обычный серый день, ничего не изменилось.

В классе я поднимаю голову и вижу незнакомого парня впереди себя. Новенький? Кто это? Красивый затылок, приятно даже посмотреть.

Хотя глаз всё равно дёргается в Мишину сторону. Да, я рассмотрела: у него и правда аристократичные черты лица. Очень тонкие. Даже косой глаз не портит.

Только к третьему уроку я вдруг соображаю, что новенький – никакой не новенький, а очень даже старенький. Это Диксон постригся.

– Тебе так очень хорошо, – говорю я.

– Правда, хорошо, – кивает Тоня.

Она рядом оказалась – надо же, в последнее время Тоня всё время оказывается рядом. Может, это не случайно?

– Диксон! – говорит Тарасов и свистит, как собачке. – Сгоняй в буфет за ватрушкой!

Тарасов подбрасывает мелочь в руке.

– Сам сходишь, – говорит Диксон.

Ого. Ого.

– Ого! – хихикает Тарасов. – Бунт на корабле!

Он идёт к нам медленно, такой боцман, гроза морей. И смотрит Диксону прямо в глаза.

– Ты сейчас идёшь за ватрушкой, понял?

И он протягивает мелочь Диксону. В общем, ничего такого: просит его купить ватрушку, даёт деньги.

А Диксон вдруг резко бьёт его по ладони снизу; деньги катятся по всему коридору.

Диксон красный и потеет, просто ужасно. Даже через его модную стрижку видно – шея, и затылок весь красный и мокрый.

– Подними, – тихо говорит Тарасов.

Надо же, шекспировские страсти. Превращение Диксона в человека. Мне даже странно, что никто не смотрит, только мы с Тоней, вот и все зрители. Подбегает какой-то пятиклассник, суёт деньги Тарасову – собрал.

Тарасов молчит. И Диксон молчит. Но глаз не отводит.

Подерутся? Звенит звонок, и Тоня вдруг берёт Тарасова под руку:

– Пойдём, Тарасик, на физику опоздаем.

И Тарасов почему-то уходит.

– Не сдавайся, Ричард, – говорю я.

Это немного смешно; как будто разыгрывается пьеса в школьном спектакле, и все ведут себя не очень естественно. Как плохие актёры. Интересно, это всегда так бывает в жизни, если что серьёзное происходит?

…Тоня теперь сидит со мной. Я спрашиваю тихонько:

– Зачем Тараса увела?

Физичка грозно смотрит на нас, и Тоня отвечает не вслух, пишет ответ на парте карандашом: «Испугалась. Что Диксон сорвётся. А так было красиво».

«Да, – пишу в ответ я. – Было красиво. Как в кино».

«Как в театре».

Надо же, как у нас иногда совпадают мысли.

Может, мы всё же немного друзья?

На перемене я всё-таки спрашиваю:

– А как твоя сестра? Так и следит за тобой?

– Нет, – улыбается Тонька, – она влюбилась. Представь! Теперь у неё в голове только Игорь; про меня вспоминает иногда, но редко.

– Поздравляю, – говорю я.

– Спасибо, – серьёзно отвечает Тоня. – Правда, боюсь, это ненадолго. Этот Игорь такой самовлюблённый тип, вроде нашего Тараса. Ну, да не важно, хоть чёрт с рогами! Главное, Ирка от меня отстала. Знаешь, я ведь долго думала, что ты тоже вредная. Из-за имени. Так влияет, представь!

– Представляю. А я раньше думала, что ты глупая. Из-за лица, – ляпнула я и тут же испугалась.

– У меня глупое лицо? – удивилась Тоня. Спокойно, не обиделась нисколько.

– Нет! Красивое. Мне казалось, не бывает человек и умным, и красивым.

– Я – красивая? Да ты что! С таким носом?!. Тоже, насмешила… Надо же, никогда бы не подумала! Ты, наверное, только на волосы смотришь, на цвет. Волосы – да; а лицо ведь у меня самое обыкновенное!

Кто бы мог подумать! Тонька и не знает, что она красавица!

– А теперь, – спросила вдруг она серьёзно, – теперь ты не думаешь, что я глупая?

– Ты рисуешь, – ответила я. – Глупый человек не может так рисовать.

– Я птиц люблю, – пожала плечами Тоня. – Не знаю, имеет ли это отношение к уму.

…Так странно, что мы говорим. Не просто болтаем, а всерьёз. И тут я взяла и спросила:

– А у тебя случилось что, Тонь? А?

– Да так, – сразу ответила она, – родители ссорятся. Ну, как у всех, ничего особенного. Просто грустно.

– Не как у всех, – сказала я.

– Твои что, не ссорятся, что ли?..

– Нет, – ответила я. И сама подумала: а ведь правда. Никогда не ссорятся! Как они так? Или они тихо ссорятся, как мы с Пашкой?

– Иногда спорят, конечно. Но ссорятся – я не слышала. У меня папа терпеть не может любые конфликты, он сразу любые ссоры гасит, в зародыше.

– Надо же, – сказала Тоня, – я думала, так не бывает.

– Бывает, – ответила я.

Даже никогда не думала, что у меня такая редкая семья.

Только вот мы с Пашкой подкачали. Взял и всё испортил, вот же человек!

* * *

Днём вдруг вышло солнце. Надо же, совсем тепло! Вот тебе и первое марта – думала, обыкновенный день, а ведь весна! И Тоня, и Тоня! Всё-таки мы настоящие друзья. Наверное. Никогда бы не подумала раньше.

На солнце тепло, а в тени руки мёрзнут – я засовываю их в карманы и в левом обнаруживаю бумажку. Что это?

Сложенный вчетверо листочек. Записка?..

«Ирка! Ты красивая. Не думай, это не шутка, как тогда, с Мишей. Это правда. И не думай, я ничего такого. Я просто. Просто – ты красивая, я подумал, ты ещё не знаешь. И помогла мне.

Как раньше, я уже не буду. И ты никому ничего не расскажешь, потому что ты не трепло. Да?

Р.»

Кто это – Р? Рома?

Ой. Дошло. Р. И пишет без ошибок, чего только не узнаешь про Диксона.

Неужели вот так просто оказалось помочь человеку? Просто посмотреть на него и сказать пару слов?

Никогда не думала, что могу кому-то помочь. А вот – получилось. Конечно, трудно предполагать, что Диксон станет Ричардом в один миг, но он старается. Это видно. Может, через пару лет мы его не узнаем.

Потому что не надо было цепляться так за Тарасова! Нельзя быть таким плющом, надо себя ощущать отдельным!

…А ведь я тоже. Уцепилась за Пашку и жила так. Что Пашка подумает, что он скажет… говорила с ним, выдуманным… Неудивительно, что я ему надоела. Может, и хорошо, что так вышло. Что я теперь отдельный человек, а не просто его сестра.

* * *

Я прихожу домой, вешаю куртку и иду в свою комнату. Спотыкаюсь у кровати о какую-то коробку. Что это? Ролики! Мама купила мне новые ролики! Вот это да!

Я бегу на кухню, но там нет никакой мамы, там Пашка. Ест суп и прихлёбывает, как поросёнок. Взрослый же человек!

– Ну, как? – говорит он. – Понравилось?

– Это мама купила? – спрашиваю я. Конечно, мама; папа же на работе!

– Это я купил, – говорит вдруг Пашка. – С Новым годом, Ирка!

– Ты чего, сбрендил? Какой Новый год!

– По старому календарю, – невозмутимо объясняет он. – Раньше первого марта отмечали. И я же тебе ничего не подарил в этом году.

Как будто в прошлом дарил. Я ничего не понимаю! Пашка купил мне ролики! Как это?

– Паш… Ведь старые есть, зачем?..

– Старые тебе ещё летом малы были.

– А твои же есть?

– Ну, мои… Сколько можно за мной донашивать! Я их другу отдал, у него брат. А тебе новые.

– А тебе?

– И себе купил. Нам вместе.

И он выставил ноги – оказалось, он в роликах сидит! Прямо на кухне!

– Ну что, поехали? Кататься?

– Прямо сейчас? – я как-то не верю. Может, я сплю?

* * *

Я быстро заглатываю суп и забегаю в свою комнату переодеться. А там на столе лежит картинка. Не ксерокс, копия от руки. Очень похожая, кстати. Тышлер.

– Пашка! Неужели сам?

– Ну, а кто. Не очень удачно, но пока лучший вариант.

– А откуда ты?..

– Ну, заметил. Что ты интересуешься. Ладно, давай скорее выходить, чего ты застряла!

И мы с Пашкой выходим. Прямо на роликах. Ноги отвыкли, и так высоко! Будто я совсем уже выросла. А Пашка вообще стал километровый. Мы, громыхая, заходим в лифт. А потом он помогает мне спуститься.

Главное – доковылять до набережной, ещё остался лёд, и асфальт так себе, и реагент этот ужасный! Жалко новые ролики. Надо было всё же в кроссовках до набережной идти.

Наконец мы переезжаем переход и оказывается на велосипедной дорожке. Она чистая-чистая! И солнце! Правда, ветер сильный, гоняет облака. Но это даже и к лучшему!

Левой, правой… Сезон открыт! И я радуюсь. Кажется, впервые за все эти дни так радуюсь! «С Новым годом», «с Новым годом» – поёт у меня внутри. Что, правда Новый год?

Пашка умотал далеко вперёд; потом красиво развернулся – вот он умеет всё же! – и вернулся ко мне. Навстречу идёт бабушка с собачкой, улыбается нам. Наверное, она думает, что я Пашкина девушка, вдруг понимаю я. И мне это страшно нравится.

Нравится ехать с ним, хотя мы просто молчим. И едем рядом.

…А потом он говорит:

– Что, Сашка не понравилась тебе?

– Какая Сашка?

– Фотография у меня в столе.

– Почему не понравилась?

– Перевернула.

– Я нечаянно, – оправдываюсь зачем-то я. – Я же паспорт искала! Не рассмотрела даже.

Ну вот, он решил, я специально.

– Это девушка твоя? – решаюсь спросить я.

Пашка хмыкает.

– Нет. Не больно-то я ей нужен.

Пашка? Не нужен?!. Я чуть не упала!

– Ты же одна думаешь, что я такой неотразимый! Как ты не понимаешь: я обычный человек, даже похуже других. Пойми, мне от твоего восхищения только хуже!

– Нет никакого восхищения, – оправдываюсь я, – много ты о себе думаешь. И не ходила я за тобой, не следила! Случайно на тебя наткнулась, и всё!

– Да ну. Я тебя миллион раз там видел, у Сашкиного дома.

– У какого дома?

– Вон там, – Пашка показывает через реку на ту сторону.

– Пашка! Ты совсем дурак; я просто люблю там гулять, и всё! Я же не знала, что ты к своей девушке ходишь!

– Да не хожу я… так. Круги накручивал вокруг. И потом, она мне сейчас помогала. С рецептами. Она сама готовит – они с отцом вдвоём живут. А теперь всё, мне готовить не нужно, и ей неинтересно.

…Только теперь мне становится ясно. Глупая какая эта Сашка! Что, она не видит, кто под её окнами болтается?!. Бедный Пашка; и тут ещё я оказалась – понятно, почему он на меня наорал!

– А рисунки твои видел. Хорошие, – говорит вдруг он.

– Спасибо, – говорю я.

И мы разворачиваемся у моста – ноги с непривычки устали, да и холодно. Поедем домой.

…У самого подъезда Пашка вдруг говорит мне:

– А ты правда сказала там, в полиции, что никуда без меня не уйдёшь?

Я киваю. Значит, ему передали. Вот откуда Новый год. Теперь всё ясно.

Стуча роликами, мы поднимаемся к лифту. Может, надо ещё что-то сказать, но лучше не говорить. Не портить.

* * *

Я показываю Пашке Тонину птицу. Страшную, с опущенным крылом и злым взглядом.

– Ого, – говорит он, – какая у тебя одноклассница.

Да. А я смотрю и думаю, как что-то большое и тёмное пронеслось мимо меня. Будто легла тень от этого крыла, на мгновенье; а теперь всё закончилось. Задело самым краешком. Но всё равно страшно, потому что птица эта где-то летает.

– А что ты пишешь? – спрашиваю я.

– Да так. Ерунду всякую; не выходит. Будто внутри есть, а словами не получается.

Ладно, не хочет говорить.

– Если когда-нибудь закончу и не сожгу – покажу. А ты, Ирка, красками не хочешь рисовать?

– А что – тушью плохо разве?

– Нет; как раз очень хорошо. Я просто думаю, что ты красок боишься. Как и тушью боялась начать. А ведь сейчас весна начнётся; столько цвета будет. Давай, а?

– Ну, может, – говорю я.

Вообще не знаю. Наверное, я правда просто боюсь. Боюсь, что не получится. Но пока не начнёшь – и не узнаешь, так ведь?

Примечания

1

Стихотворение Уолтера де ла Мэра «Окно» из сборника «Песня сна» в переводе Виктора Лунина.

Content

Нина Дашевская
Тимофей: блокнот. Ирка: скетчбук

Тимофей: блокнот

Ирка: скетчбук

Примечания