Татьяна Март

Поэтка

© Март Татьяна, 2018

© «Время», 2018

* * *

Розовые страницы

Лежа на чужом жестком диване, под заоконный фолк-рок сентябрьского дождя Дашка доедала сникерс. Слезы текли не переставая уже давно – поневоле приходилось глотать их тоже, и солоноватая сникерсовая карамель казалась отвратительно пересоленной.

Почему-то вспоминалась вонючая серая рыба на щербатых тарелках, которую часто подавали в школьной столовой, и небрежно плюхнутое возле озерцо жидкого пюре с островами-комочками.

В столовой Дашка честно пыталась обедать с одноклассниками – быть включенной в систему, как повторял ей папа. А мама говорила проще: не отрываться от коллектива. Но ни серая пересоленная рыба, ни тушеная капуста, ни разваренные сардельки, которые повариха раскладывала по тарелкам прямо рукой, такими же по-сарделичьи толстыми красноватыми пальцами, – не шли ни в какое сравнение с обедом, взятым из дома. С маминым обедом. Бережно завернутые в прозрачную пленку, принаряженные сверху красивой салфеткой – нежные бутерброды с моцареллой и помидорами, продолговатые изящные пирожки с грибами или аппетитно-круглые – со сладким пшеном и ванилью, оранжеватые булочки с тыквой, ровные квадраты тающих во рту запеканок – с кабачками, с творогом, со сливочным рисом… И на десерт в небольшой круглый контейнер мама резала иногда разноцветный фруктовый салат.

«Мама… Ты же раньше любила меня…» Дашка проглотила последний шоколадно-соленый кусочек, положила опустевшую обертку на пол возле дивана – утром не забыть убрать за собой. Спрятала руку под простыню, которой была укрыта. Холодно. «Мама… Зачем ты сегодня со мной так, за что?!»

И не в еде ведь дело. «Не хлебом единым жив человек», – откуда-то вспомнилось Дашке. Не хлебом, и не омлетом, и не маминой фирменной рыбой по-гречески, с румяной сырной корочкой и блестящими спинками сине-черных маслин. Но папа что-то такое говорил, якобы домашние дела – это служение, а приготовление пищи – проявление любви. А мама кивала полушутя, и светлые кудряшки у маминого лица задорно кивали с ней вместе. «Дорогая, а вот там пирожки треугольные, в синей кастрюльке – это с чем?» Мама смеялась: «С любовью!» – и начинала папу тормошить-щекотать. Иногда и Дашка, завидев такое прекрасное безобразие, кидалась к ним обниматься, и они втроем дурачились. Мама с Дашкой визжали, а папа улыбался. А позднее все вместе на кухне пили красный чай, самый любимый в семье, со смешным вороньим названием «каркаде», красивым рубиновым цветом и кисловатым вкусом.

Дашка гордилась их кухонными посиделками, воскресными поездками в Эрмитаж, в филармонию, походами на природу, семейными праздниками – всем тем, что они делали вместе. Она знала, что у них идеальная семья.

Треугольные пирожки незыблемо были с яблоками.

«Семейный» чай пили из больших глиняных кружек – в них он долго не остывает, можно смаковать мамину выпечку и болтать обо всем на свете. У мамы с папой кружки одинаковые – коричневые, а у Дашки ярко-желтая. На одной стороне нарисован ежик, в лапах у него гриб. На другой стороне – надпись:

Ежик по лесу идет,

Белый гриб большой несет.

Если дождичек пойдет,

Белый гриб за зонт сойдет.

Эту кружку мама с папой подарили Дашке на день рождения, решив поддержать в ребенке тягу к рифмовкам. Тогда ей исполнилось пять лет, и накануне она сочинила свои первые строчки:

Занавески подниму –

Светлый месяц обниму…

Стихи про ежика с попыткой рифмы «пойдет – сойдет» давно не подходили Дашке ни по возрасту, ни по уровню поэтического мастерства, но каркаде из любимой кружки по-прежнему был самым вкусным.

А однажды – тоже давно, сто лет назад, в пятом классе – Дашка налила любимый чай, прохладный, в бутылочку, взяла с собой в школу. Но крышку закрутила неплотно, и чай пролился в портфель. Больше всего досталось учебнику «Теория» по русскому языку – пропитавшись качественно заваренным каркаде, первые страницы стали нежно-розовыми. По одним и тем же учебникам теории занимались с пятого по девятый класс: в конце каждого года сдавали их в школьную библиотеку, в сентябре получали обратно. Было удобно, что все правила за пять лет – в одной книжке, все под рукой. Дашка очень переживала – испортила ценный учебник! Но с розовыми страницами стало реально красивее. В библиотеке его приняли без проблем – ничего не заметили, а на следующий год Дашка все присматривалась к одноклассникам, не попалась ли кому эта красивая «Теория», но с тех пор ее так и не видела.

Дождь не унимался, в комнате стало совсем зябко. От чужого белья, постеленного на диване, веяло дополнительным холодком – дешево-душистым ароматом кондиционера, псевдоальпийской луговой свежестью. Холодно.

Дашка в который раз заплакала. Вспомнила в подробностях, как они с мамой в тот день спасали учебник. Дашка держала его в руках, открывала нужный разворот, а мама рьяно просушивала страницы феном. Заскучав, нацеливалась на Дашку – жаркая воздушная струя щекотала щеку, и обе они хохотали взахлеб. А потом пришел с работы папа, похвалил розовые страницы и сказал про них какое-то умное длинное слово. Что-то типа «это феноменологично». А потом они вместе ужинали. Пили свой фирменный семейный красный чай с печеными вкусностями.

А в последнее время пирогами пахнет разве что от соседей. Месяц назад папа ушел. Сказал: «Поживу один». Сказал: «Я устал». И ничего толком нельзя было понять. Иногда он звонил Дашке на мобильный, коротко спрашивал, как дела. Пару раз они погуляли в парке – побродили молча по дорожкам, папа оставил Дашке карманных денег. Разговоров как-то не получалось.

Мама перестала готовить совсем. Возвращалась с работы – садилась у телевизора. И смеяться перестала, и светлые кудряшки свои укладывать – просто собирала волосы в депрессивный хвост. Дашка не знала, что с мамой делать. Подходила, молча обнимала. Так и сидели.

А вчера Дашка попросила на ужин рыбу. Запеченную с маслинами и сыром. И зачем-то добавила неуверенно:

– Мам, ты… это… как-то уже в руки себя возьми…

И сама испугалась маминого взгляда в ответ – ледяного, ненавидящего. «Ты что, мам, это же я!» – захотелось крикнуть Дашке. А мама выпалила, как выплюнула, ей в лицо:

– Не нравится со мной – к отцу проваливай!

И добавила тише:

– Только не больно ты ему нужна…

Дашку будто ударили, загорелось в голове ключевое слово: больно! Больно очень даже. А мама повторила:

– Слышишь меня? Я тебе русским языком говорю: не нравится – проваливай.

Дашка вылетела из комнаты, из квартиры – скорей, скорей!.. Хотя куда – не к отцу же, в самом деле?.. Не больно – мама, мамочка, больно же! – она ему нужна. Через три ступеньки вниз… вниз… отсюда подальше… Больно… «Куда на ночь глядя-то?!» – и Дашка уткнулась в зеленый скользкий плащ тети Люды, маминой знакомой из соседнего подъезда, которая как раз возвращалась с работы домой.

– Даша, не спишь? – Тонкая полоска света упала на пол, в приоткрывшуюся дверь заглянула хозяйка, тетя Люда.

Дашка наспех высунула из-под простыни руку, размазала по щекам разъедающие слезные ручейки, мазнула рукой по губам – не в шоколаде ли? Попыталась помотать головой по подушке и улыбнуться – не сплю, мол, и вообще все окей. Тетя Люда не торопясь подошла, оставила дверь приоткрытой – коврик света стал шире. Дашка увидела, что на ней халат в крупную клетку, на голове железные бигуди – Дашкина бабушка носит такие.

– Даш, я у мамы была. Предупредила, что ты у меня заночуешь.

Вот так новости. И когда это тетя Люда успела? Правда, тут идти недалеко совсем.

– Спасибо, – еле слышно пролепетала Дашка. В горле першило не то от шоколада, не то от слез. – Извините, неудобно вышло, вам хлопоты…

– Да какие хлопоты, что ты! – Тетя Люда всплеснула широкими рукавами – в полутьме точь-в-точь волшебная толстая птица. Добавила озабоченно: – Тебе заснуть бы! Валерьяночки дать?

– Да нет, я ничего… Спасибо… – Дашка вторично помотала головой по подушке.

Тетя Люда зорко, по-птичьи, окинула взглядом комнату – все ли в порядке, удобно ли гостье. Углядела щель между шторами – взмахнула клетчатой рукой, задернула их поплотнее. Пробормотала себе под нос:

– Одеяло дам.

Полоску света закрыла на секунду большая тень: хозяйка вышла, пошебуршила чем-то в соседней комнате. Вернулась с руликом тяжелого ватного одеяла, легко развернула его, укутала Дашку поверх простыни.

– А то начало сентября – и холодина такая…

Холодина такая, большая и серая, приходила к Дашке во сне. Надвигалась, давила, распадалась на множество дымных теней, и они кривлялись и корчились под дождевой перестук. Прилетала большая птица с металлическим хохолком, прогоняла Холодину, голосом тети Люды пела-повторяла: «Спи-и… Спи-и…»

Дашка и проспала – полдня, до обеда. Хорошо, что выходной, в школу не надо. Дождь так и не кончился, и домой пришлось идти под зонтом, одолженным у хозяйки. Домой? А где отныне у нее дом? Как она после этого станет жить с мамой? Как она вообще станет – жить? Переберется к деду и бабушке? У них крохотная квартирка, налаженный быт. Она поневоле станет мешать. Или вправду ей жить с отцом? Но если он хочет быть – ужасная мысль! – не с ней и не с мамой, а с другой женщиной?! Куда идти? Кому она, Дашка, больно нужна? Больно…

В коридоре у стены стояли папины ботинки. Дашка живо встрепенулась, мигом поверила: кончился кошмар, ура, слава богу, все станет как раньше! Р-раз – швырнула в угол мокрый зонт, два – сбросила туфли, три – бегом в комнату к родителям, скорее, скорее! На пороге споткнулась обо что-то мягкое, чуть не свалилась. Посмотрела под ноги – и увидела папину дорожную сумку. В ней валялись вперемешку рубашки, книги, какие-то диски… Папа стоял возле раскрытого шкафа, в руках – пара свитеров. Заметил Дашку, шагнул к ней, неуклюже переступив через сумку, чмокнул во влажную от дождя (от дождя?) щеку:

– Привет…

Он по-прежнему держал оба свитера и бестолково, на весу, пытался их сложить – пополам и вчетверо. Получалось совсем криво, и папа в итоге бросил их в сумку так, шерстяным комком. Развел руками, оправдываясь:

– Вещи вот собираю.

И стало понятно, что теперь – точно всё. Финиш. Баста. Финита ля что-то там (не комедия). До этого была надежда: передумает, вернется… Через неделю, через месяц или полгода… Он и вернулся. Забрать вещи. Всё.

Дашка деревянно развернулась и вышла в кухню. На диванчике там сидела мама – бледная, с очень прямой спиной, руки на коленях сцепила в замок. Дашка машинально села рядом, такая же немая и неподвижная.

Очнулась, когда на кухню вошел папа. Из горы посуды на сушилке осторожно вытянул Дашкину кружку с ежиком, полувопросительно посмотрел на жену и дочь.

– Зачем тебе эта кружка? – глухо спросила мама.

– Ну как же… – Папа растерянно улыбнулся, вышло кривовато. – Даша будет ко мне приходить, чай пить…

Мама вскочила. Мама – добрая, веселая, никогда на Дашкиной памяти не скандалившая мама – вскочила с дивана, ударила папу по щеке! И тут же – по руке с чашкой.

Дзинь!

Ярко-желтые осколки на полу. На одном из них, покрупнее, можно различить кусок грибной шляпки.

Мама упала ничком на диван, плечи вздрагивают – кажется, пляшут.

А рыданий не слышно. Или просто Дашка не слышит. В мире словно выключили звук, и воспоминания остались только такие – картинки. Пляшущие плечи. Осколки.

А затем звуки резко включили: щелкнул дверной замок и на лестничной площадке плавно тронулся лифт. Мама, по-старушечьи шаркая ногами, подошла к окну, с грохотом его распахнула. Окно выходило во двор – сквозь начинавшую облетать листву хорошо видно было и папину красную машину, и пружинисто шагающего к ней папу: взгляд устремлен вперед, полупустая большая сумка болтается на плече. Машина призывно пиликнула, признав хозяина.

– Закрой окно, – внезапно сказала Дашка.

Мама подняла на нее покрасневшие глаза, удивленно переспросила:

– Что?

– Ничего. Дует. – Дашка сама закрыла окно. – Нам задали много на выходные, пойду заниматься.

На полу валялся неразобранный уже несколько дней пакет с новыми учебниками. Дашка вытряхнула все на стол: совсем тонкий учебник – по алгебре, солидный и пухлый – по литературе, комплект – по русскому: «Развитие речи», «Практика», «Тео…»

«Теория», да. Та самая, с розовыми страницами.

Дашка любовно потянулась к книге, взяла ее в руки. Погладила, будто это был котенок или щенок. Наугад открыла один из розовых разворотов – достался параграф о чередовании – е-/-и- в корнях. Правило было с двумя картинками: на левой – крупными буквами заголовок «соберу» и девочка с пустым лукошком, идущая за грибами. На правой – заголовок «собираю», девочка уселась на грибной поляне, лукошко наполовину полное. Если после корня – а- – в корне пишем – и- (собираю). Если после корня другая буква – пишем – е- (соберу).

«Чайных», розовых, страниц набралось негусто. Окрасились только первые пятнадцать, после них шли стандартные, белые. Дашка полистала учебник еще немного – на этот раз пробежала пальцами по страницам, будто сыграла мажорную пьесу на клавишах бело-розового рояля.

У левого Дашкиного локтя деликатно возник поднос – чашка чая, тарелка с каким-то мелким печеньем. Мама? Мама… Постояла рядом, погладила Дашку по голове. Хотела что-то сказать, но только вздохнула и уткнулась лицом в Дашкины волосы. И выдохнула: «Прости».

Мамина рука была родной и теплой, со знакомым ароматом ванильных духов. Чашка была незнакомая, темно-зеленая, и слегка раздражала. На рубиновой поверхности каркаде плавала красивая звездочка аниса. «Удивительно, но “чайник долго остывает” и “чайник долго не остывает” – это одно и то же», – ни к селу ни к городу вспомнила Дашка расхожую фразу-шутку из интернета.

Открытый урок

Если бы Дашку спросили, кто из ее знакомых настоящий джентльмен, Дашка не задумываясь назвала бы Лёнечку. Он был культурен и элегантен, ходил в белоснежных рубашках и черных костюмах без единой морщинки-складочки, галстук закалывал серебристой булавкой, легко краснел, всегда пропускал даму в дверях и застенчиво улыбался, посверкивая очками в тонкой, почти незаметной оправе. Говорил Лёнечка мало и еле слышно, к любой фразе норовя добавить «пожалуйста» или «спасибо», а точнее, чаще please или thank you, потому что Лёнечка – Леонид Елизарович – преподавал в Дашкином классе английский.

Ученики кроткого Лёнечку не обижали, а уважали. Двоек он никогда не ставил, о программных туманах, индейке в клюквенном соусе и Биг-Бене рассказывал интересно, а не в стиле London is the capital of Great Britain.

После звонка на урок субтильный Лёнечка вставал перед классом, подтянутый и учтиво сияющий – белоснежным воротничком, этикетной улыбкой, стеклышками очков. Робко, но с безупречным произношением говорил:

– Good morning, children.

Великовозрастные children дежурно тянули в ответ свой пресный «мо-онинг» и шумно рассаживались за партами.

Но иногда Лёнечку игнорировали – не специально. Просто он был очень тихий, а девятиклассники – громкие. На перемене ходили по классу, присаживались на крышки парт, что-то обсуждали-галдели – и не слышали иногда учительского приветствия. Тогда невозмутимый Лёнечка самую малость сиял у доски вхолостую, никем не замеченный, после чего вздыхал и повторял «good morning» погромче, и урок начинался уже неминуемо.

В одно такое доброе утро Лёнечка перешел с безупречного английского на свой джентльменский русский и застенчиво объявил:

– Господа, в среду к нам пожалует экспертная комиссия. Прошу вас подготовиться хорошо и держать себя подобающим образом.

Ученики закивали нестройно, а чей-то бойкий голос уточнил:

– Зачем комиссия-то?

– Я имею честь быть участником конкурса педагогических достижений, – объяснил Лёнечка и, улыбаясь, добавил: – Комиссия прибудет, чтобы оценить мои достижения в деле вашего обучения.

Несмотря на блеклую иронию в Лёнечкиной улыбке, было понятно: комиссию он боится.

В среду вслед за Лёнечкой в класс прошествовали эксперты – две женщины средних лет и один пожилой мужчина, молчаливые, с какими-то папками в руках. Перемена продолжалась, ученикам велели ждать в коридоре. Через минуту, оставив экспертов одних, в коридор вышел и бледный Лёнечка. То и дело поправляя воротничок белоснежной рубашки – похоже, она душила его, – англичанин грустно бродил по коридору туда-сюда. «Здрасте!..», «Здрасте, Леонид Елизарыч!..» – то и дело раздавалось со всех сторон от пробегавших мимо учеников. «Здравствуйте, здравствуйте…» – шелестел в ответ понурый Лёнечка, не поднимая глаз, но тут…

Разрумянившийся третьеклассник, летевший по коридору, траекторию полета не рассчитал – и с разбега врезался в мягкого Лёнечку!

Лёнечка покачнулся… развернулся… схватил мальчишку за плечи, тряхнул и раскатисто проревел:

– Куда же ты пр-р-решь, скотина?!

Все, кто был в коридоре, испуганно обернулись. Некоторые еще пару секунд озирались по сторонам, не сумев опознать источник столь грозных звуков – в Лёнечке. Щеки его алели, очки сверкали, очи за очками сверкали тоже. Он был великолепен!

Между тем несчастного мальчишку англичанин не выпускал и продолжал трясти как грушу. Вмешаться никто не решался. Жертва готова была зареветь. Но ситуацию спас звонок на урок!

От громкого звона Лёнечка опомнился, провел рукой по лицу и шагнул в класс.

Тема урока была Choosing a Career – «Выбор профессии». Успокоившийся Лёнечка вызвал отличника Колю Камышова, и тот неожиданно стал рассказывать, что хочет быть космонавтом.

– Work should bring real satisfaction, otherwise our whole life will become dull and monotonous. I am ready to devote all my live to look at the stars and to serve humanity…[1] – вдохновенно фантазировал Камышов на прекрасном английском.

Непонятно было, то ли он у всех на глазах раскрывает душу, то ли паясничает и срывает Лёнечке урок.

Дашка слушала Колю вполуха, а сама с удивлением думала, что любой человек, даже скучный отличник или черно-белый джентльмен, – это загадочная Вселенная и ежедневные встречи с ним – как выход в открытый космос…

Страшные вопросы

Дашка панически боится химичку Марью Тарасовну. Глупо в пятнадцать лет перед училкой так трепетать – только Дашка ничего с собой поделать не в состоянии. Дашкин папа называет это «иррациональный страх». Если Марья на уроке вызывает Дашку, сердце у нее колотится, язык немеет и даже простые слова в голове путаются – что уж там говорить о химических формулах!

По вторникам и четвергам в девять утра Дашкин девятый «А» заходит в кабинет химии. Мальчики заученно пропускают девочек, сами плетутся следом. Пронзительно-белый свет с потолка бьет по глазам – по контрасту с мутной осенью за окном. От стеклянной поверхности белой парты мерзнут ладони – экран из стекла защищает казенное дерево от химических реагентов. Дашке очень хочется, чтобы ее защитили тоже – укутали потеплее, отгородили экраном, телепортировали, в конце концов, – из этого страшного кабинета, белого и стеклянного. Он напоминает ей и операционную, и секретную лабораторию, где проводят жуткие опыты, и просто обледеневший зимний лес…

Марья Тарасовна – хозяйка страшного места, «заслуженный учитель», величавая старуха с высоким глянцевым начесом черных волос. Неизменный бордовый маникюр, смуглые старческие руки в пигментных пятнах. Чтобы не запачкать пальцы, свой кусочек мела она заворачивает в бумагу – тонкую, гофрированную. «Здравствуйте, – надтреснутым голосом говорит Марья Тарасовна. – Садитесь…» И начинается Дашкин кошмар.

– О свойствах хлороводородной кислоты расскажет нам… Федорова Дарья!

И Дашка восходит на кафедру как на эшафот. В кабинете химии ведь не просто стоит учительский стол, за которым сразу же на стене висит доска, – там перед доской длинное возвышение, чтобы опыты всем видно было… На это возвышение и ступает бедная Дашка. Стучать мелом по доске гораздо хуже, чем весь урок химические кракозябры писать в тетради!.. На своем месте, за белой стеклянной партой, привычно, хоть и противно. Привычно противно. А когда нос к носу окажешься с собственным отражением в глубине зеленой доски и замаячит наверху уравнение, начерченное мелом… И надо сию минуту решать его, у всех на глазах… И вдобавок писать крупно, разборчиво, как требует Марья, чтобы всем понятно было решение… Тут уж в голове совсем пусто становится!..

Na_2CO_3 + 2HCl = 2NaCl… так, чего не хватает… плюс вода?.. плюс…

– Цэ о два! – шепчет ей сосед по парте, всезнающий Коля Камышов.

– Чего? – вполоборота, краем губ шепчет она в ответ.

– Цэ! О! – Камышов изо всех сил округляет губы – вылитый карп! Дашка на днях видела карпов в океанариуме. – О! Два!

Он показывает Дашке на пальцах английскую V, два, но Дашка только нервно моргает, и Камышов начинает заново:

– Цэ! О! О!!!

Марья на другом конце кабинета оборачивается, выразительно смотрит на Колю.

– О-о-о… – нарочито зевает Камышов, прикрывая рот ладонью.

За партой в левом ряду подмигивает Дашке лучшая подруга Света Романчук: мол, ничего, прорвемся!.. Подмигивает, но не подсказывает: в химии она тоже не сильна…

Zn + 2HCl = … Издевательство какое-то… Дашка волнуется, ее даже подташнивает…

Zn + HCl = ZnCl + H_2…

Рука с мелом беспомощно опускается.

– Ну, что? – раздраженно говорит Марья Тарасовна. – Федорова, мы не можем весь урок с тобой возиться! Что получится? Какая соль?

– Хлорид, – отвечает Дашка. – Хлорид цинка…

– И как написать формулу хлорида цинка?

Страшный вопрос. Дашка молчит. Ей совсем не по себе, она ничего не соображает и хочет одного: вернуться за свою стеклянную парту, на которой без нее сиротливо лежат раскрытый учебник и любимая ручка в виде гусиного перышка – больше ни у кого такой нет.

– Хлорид цинка, Дарья, ну?!

И блестящая черная прическа колышется предупреждающе в сторону Коли:

– Камышов! Не смей подсказывать!

… = ZnCl_2 + H_2 – не выдержав, дописывает в итоге сама Марья Тарасовна своим элегантным мелком в миниатюрной бумажной юбке.

– С какими металлами, кроме цинка, взаимодействует соляная кислота? – ударяет в Дашку последний страшный вопрос.

Дашка в нокауте.

И вот ее вернули за парту. Она сидит, механически сжимая в правой руке ручку-перышко, а Марья поднимает от журнала блеклые серые глаза и чеканит каждое слово:

– За незнание. Простейших вопросов. И химических формул. Ставлю тебе. Два. – И буднично, без металлических воспитательных интонаций, добавляет: – Свой дневник мне передай…

Дашкин дневничок в цветастой обложке плывет по рядам прямиком к Марье.

«Ничего, успеешь исправить…» – сочувственно шепчет Камышов. Ага, ему-то что… Он все уравнения и задачи решает – на раз! И первые места на городских олимпиадах занимает – и по химии, и по физике, и по математике. Самое обидное, что даже списать у этого горе-вундеркинда нельзя – в сложных задачах решения у него нестандартные, эксклюзив… Да и от камышовского почерка самые закаленные учителя стонут, подолгу его разбирают. Но Колю не ругают, тетради ему проверяют и пятерки ставят: одаренный ребенок!

– Эт-то что такое?!

Дашка вздрагивает, смотрит на Марью Тарасовну. А та всерьез недовольна, замораживает и глазами, и голосом… И опять не по себе Дашке, хотя волноваться больше нет сил.

– Почему. У тебя. В дневнике. Записано. Что меня. Зовут. Ма-р-р-рья?!

Раскатистое «р» замирает в напряженно притихшем классе, и Дашка не понимает, в чем на этот раз виновата. Дневник передают ей обратно, и она видит: Марью угораздило заглянуть на первую страницу, в раздел «Преподаватели», где положено в начале года перечислить все предметы, всех учителей… Напротив «Химия» у Дашки записано «Ермакова Марья Тарасовна». И у одноклассников ее так записано…

– Что. За. Просторечие?! Мария Тарасовна! Меня. Зовут. Мария! – гремит в тишине над головами удивленных учеников: вся школа, вплоть до директора, много лет называет химичку именно Марьей Тарасовной – как-то лучше, складнее звучит.

Мягкий знак в дневнике у Дашки дважды зачеркнут красным, и на месте его пламенеет огромное и, на полстраницы почти – Мария Тарасовна. Маразм! Ну и двойку за сегодняшний урок она Дашке нарисовала «от всей души» – гигантский красный лебедь, неимоверно жирный, вылезает из отведенной ему типографской клетки и вверх, и в стороны…

– А Марья-искусница – это в сказках, – тише добавляет химичка, иронично скривив напомаженный бордовый рот.

Урок продолжается…

Дашка вздыхает, грустит. И улетает мыслями далеко-далеко. Белое пластмассовое перо само по себе выводит условие задачи – вслед за мелом, царапающим по доске, в руках очередного страдальца. Дано. Молярная масса. Если взвесить маляра… Та-ра-ра… Ох нет, масса же молярная, значит, моль… Сколько весит сытая моль… Число Авогадро… А смешная фамилия! Почти авокадо… Как там у Северянина? У него про ананасы, но какая разница… Авокадо в шампанском, авокадо в шампанском, удивительно вкусно, искристо и остро! Дурацкие слова «искристо» и «остро», о чем думал поэт… Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!.. По-испански, кстати, «авокадо» – это адвокат.

– Федорова! Почему не пишешь – ты уже все решила?!

…Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы без своего авокадо…

Прозвенел звонок с урока. Дашка подошла к Марье Тарасовне забрать журнал. Носить его из кабинета в кабинет было Дашкиной подневольной обязанностью. «Ты девочка честная, я тебе доверяю», – сказала однажды классная, одарив Дашку этим поручением.

Химичка пролистнула в журнале пару страниц, нахмурила нарисованные черные брови.

– Ты иди, а журнал я принесу. Тут заполнять надо. Какой у вас урок?

– Классный час, в кабинете географии, – прошелестела Дашка. И скользнула скорей на свободу из ненавистного кабинета, и даже нечаянно хлопнула дверью. Не сильно.

Классный руководитель, энергичная молодая красотка Инна Евгеньевна, изо всех сил торопилась и торопила своих подопечных.

– Поживей рассаживаемся, дорогие, поживей! И начинаем скорее – много надо успеть сегодня!

Камышов глянул лениво на свои дорогие наручные часы (не родители богатенькие подарили – сам заработал, выиграл в какой-то международной математической игре), шепнул Дашке: «Перемена еще четыре минуты и семь секунд». Но Инну Евгеньевну было не остановить.

– Так! Пускаю по рядам листочки! – Стопки белых тетрадных четвертинок поплыли с первых парт на последние, постепенно тая. – В верхнем углу – фамилия! Имя не пишите, время экономьте! И укажите, какое поручение вы хотите выполнять!

Всяческие «поручения» были идеей фикс Инны Евгеньевны. Она виртуозно тасовала между учениками нагрузки – как общественные, так и свои собственные, полагавшиеся ей как классному руководителю. На этот раз Инна придумала новую фишку – чтобы каждый сам назначил себе задание на учебный год. Дашка написала на своем листочке: «Ухаживать за цветами». Цветов в кабинете географии развелось много, и кто-то должен был после уроков регулярно их поливать, протирать листья. Это казалось меньшим из всех зол, да и цветы Дашка любила. Но предчувствовала, что придется ей по-прежнему мотаться с журналом, изо всех сил стараясь не забывать его на подоконниках.

– Так, дорогие, заканчиваем! Листочки передаем! – лихо командовала Инна Евгеньевна. – Важное сообщение: в пятницу к нам в школу приедут финны!

– Зачем? – устало спросил Коля Камышов.

– Перенимать педагогический опыт! И совместный проект у нас будет по экологии. Но это потом… Открыли дневники, записали: в четверг после уроков – генеральная уборка!

Дружное страдальчески-недовольное «у-у-у» прокатилось по классу.

– И не «у-у-у», – передразнила Инна Евгеньевна, – а чтобы в четверг все были как штык! Кровь из носа! Вы же дома убираетесь, когда гостей ждете, верно? – Инна выдержала эффектную паузу (возражать никто не посмел) и переключилась: – Так, что у нас с успеваемостью в начале года… Дарья, где журнал?

– У Марьи Тарасовны, – объяснила Дашка. – Она его заполняет, сама принесет.

– Нет, нам сию секунду надо! Иди поторопи ее! – Дашка в ужасе воззрилась на Инну Евгеньевну. – Кстати, сегодня общие фотографии пришли – заодно ей отдашь. – Инна протянула Дашке традиционное сентябрьское фото их класса, на котором в этом году запечатлелись с учениками и директор, и несколько предметников на память – все-таки девятый класс, в конце года выпускной.

Дашка поплелась к жуткому белому кабинету. По дороге вспоминала, как Инна уговаривала Марью Тарасовну сфотографироваться с их девятым «А». Весь класс, фотограф, директор и другие учителя терпеливо ждали, а Марья отнекивалась: «Не хочу я, и не просите! Не в том возрасте, чтобы фотогеничной быть». Но уговаривать – ничего не скажешь – Инна умеет.

Дашка постучалась, заглянула в кабинет. Марья сидела за учительским столом перед раскрытым журналом, кивнула на него Дашке:

– Можешь забирать, Федорова, я как раз закончила.

Дашка подошла к столу, неуверенно протянула фотографию:

– Это вам…

Марья проворно взяла снимок. Разглядывала его придирчиво, поджимая острые уголки педантично подведенных бордовых губ. А Дашка в это время стояла рядом, не знала, что говорить и куда смотреть. Взгляд упал на идеально ровную нитку пробора в Марьиных волосах. Иссиня-черные по всей длине, у самых корней – буквально на два миллиметра – они были неожиданно белые. «Так она седая… Она седая, просто красится…» – прилетела сама собой внезапная мысль.

Бордовый Марьин ноготь одобрительно постучал по глянцевой поверхности фотографии – в том месте, где смотрело с нее лицо самой Марьи, хронически надменное, без тени улыбки.

– Да я тут просто красотка Мери! – резюмировала она с иронией, но видно было, что Марье и вправду нравится. – Что ты стоишь, Федорова?! Я же сказала тебе – журнал можешь забрать.

К очередному уроку химии Дашка готовилась прилежно и мандражировала особенно сильно: хочешь не хочешь, двойку надо исправить. Но случилось чудо, и даже не одно. Во-первых, в тот день с самого утра выпал снег, хотя был только октябрь. Во-вторых, Марья встретила их какая-то непривычно тихая. Весь урок никого не спрашивала – только рассказывала сама о Менделееве, о его научных путешествиях и творчестве (так и говорила – «творчество»!) и даже упоминала его дочь Любу, ставшую женой Александра Блока. Говорила она интересно, размеренно и даже певуче, иногда бросая взгляд на снежное кружевное мельтешение за окном. А Дашка слушала ее и думала о том, что снег – белый песок…

Мы внутри огромных песочных часов, кто-то перевернул их – и на землю падает белое время. Но заснеженный день не видит, не знает этого – и дремлет, и не торопится никуда… Печально дремлет… день заснеженный… Деревья зябнут от тоски… И льется стон прощальной нежности в седые тихие пески…

А в конце урока, когда все приготовились, по традиции, записать километровое домашнее задание, Марья спросила:

– Кто знает, какой сегодня праздник?

Все замолчали в недоумении, а Дашка тихо сказала:

– Покров.

Марья услышала, приподняла нарисованные брови:

– Что, только Федорова знала? Так вот, в честь праздника… – Тут прозвенел звонок, и она закончила, повысив голос: – В честь праздника я ничего вам не задаю!

Класс довольно загудел, загремел отодвигаемыми стульями.

А через месяц Марья умерла.

Нет, не так, не скоропостижно… Марья легла в больницу на операцию – об этом сказали девятому «А» и вездесущая Инна Евгеньевна, и новая, временная, химичка – длинноносая, долговязая, нескладная и совсем незлая Нонна Сергеевна, к которой мигом прилепилось прозвище Нос. От Инны Евгеньевны класс узнал и о благополучном возвращении Марьи Тарасовны из больницы домой, и о том, что она идет на поправку… А потом Инна внепланово собрала всех на очередной классный час, потребовала абсолютной тишины и внимания.

– Сегодня мы получили трагическое известие!.. – В классе стало действительно тихо, и в этой тишине молодой Иннин голос звенел – скорее задорно, совсем не трагически. – Скончалась Марья Тарасовна Ермакова – прекрасный человек, заслуженный учитель! Я прошу почтить ее память минутой молчания!

Было слышно, как жужжит под потолком то ли непонятно откуда взявшаяся муха, то ли неисправная лампочка, – Дашка не поднимала головы. Класс стоял, класс молчал. Минута истекла.

Инна вздохнула, посмотрела зачем-то вниз – на свои лакированные красные туфли. Чуть заметно качнулась на высоких каблуках, переступила с ноги на ногу. Откашлялась.

– Так… Что у нас с успеваемостью в конце триместра? Дарья, где журнал?

И Дашку послали за журналом – на этот раз в учительскую. В первой комнате, вопреки обыкновению, никого не было, но за стенкой шел разговор, доносились обрывки фраз.

– Надо же, сначала ведь выздоровела…

– Да нет, операция неудачно…

Дашка замерла, невольно прислушалась.

– Так ее же экстренно увезли – было поздно лечить…

– В сознании? Ну да, до конца оставалась…

– В больнице, в последние часы, у дочери спрашивала: «Это всё, да? Это уже всё?»

– Дочь-то была?

– Прилетела, еле успела. Сложные у них были отношения…

– Внуки? Нет, не было…

…Печально дремлет день заснеженный… Деревья зябнут от тоски… И льется стон прощальной нежности в седые тихие пески…

Звенит хрустальный лес на дудочке невыплаканных белых слез…

Сегодня умерла Снегурочка… Ей очень холодно жилось…

Дашка вернулась из школы домой, села за письменный стол – записать стихи про хрустальный лес, начать делать уроки. Но ни рифмованные строчки, ни тем более вопросы задачника не задерживались в голове – там крутилось на разные лады только одно: «Это уже всё, да? Всё уже? Это – всё?» Так и спросила ведь Марья. Как ей, наверное, было страшно!..

Дашка и сама не совсем понимала, что «это» и что «всё», но вопрос вставал перед ней весь день – с листков заветного блокнота в бархатистой обложке, со страниц учебника, из зеркала, из чашки любимого темно-красного чая, из заснеженного заоконного мира… «Это уже всё, да?» Вопрос был сложнее, чем все формулы и слова вместе взятые.

Дашка зажмуривалась, проводила рукой по глазам.

Над вопросом предстояло подумать.

Поэт и смерть

В ноябре, когда похоронили химичку Марью Тарасовну, Дашка впервые задумалась о собственной смерти. Все началось с того, что Дашкин классный руководитель, активистка Инна Евгеньевна, собрала свой девятый «А», попросила у директрисы автобус и повезла всех на кладбище – «почтить память нашего заслуженного учителя».

Обнаружилось, что Марья, такая знакомая Марья с начесом крашеных черных волос, неизменным бордовым маникюром и надтреснутым голосом, задававшим кошмарные для Дашки вопросы вроде «с чем взаимодействует хлорид цинка?», грозная Марья, перед которой из года в год трепетали ученики… превратилась в серую плиту! Плита была простая, нестрашная. Не то из мрамора (CaCO_3), не то из гранита (SiO_2) – верная формула теперь никого не интересовала. На плите вырубили даты рождения и смерти, пару гвоздичек и заметные издалека крупные буквы: «Ермакова Мария Тарасовна».

Девятый «А» потоптался возле Марьи-плиты, постоял с опущенными головами. К подножию памятника возложили венок, специально заказанный Инной Евгеньевной. Она сказала короткую речь – «уникальный человек», «сорок лет отдала школе…» – и под моросящим дождем все пошли обратно к автобусу.

Целый день Дашка о Марье больше не думала – ну «почтили память», и хорошо… А вечером стала, как всегда, собираться ко сну – со знанием дела, по давно заведенным приятным правилам. Ей нравился этот вечерний час, когда можно было подолгу пить ароматный чай, разглядывать звезды на темном небе, переступать босыми ногами под душем, кутаясь в пену любимого геля с лавандой и представляя себя Афродитой на Кипре, выходящей из вод морских, а после юркнуть в родную кровать, включить зеленоватый ночник и долго-долго лежать, свернувшись калачиком, в мерцающем забытьи между сном и явью, – и в такое волшебное время вспоминать события дня, преображенные полусном, или сплетать в голове строчки стихов…

Воздушный и сладкий, как большая порция сахарной ваты, незаметный сон окутывал Дашку… И на самом дне дремотного облака вспыхнула случайная мысль: «Я тоже когда-то умру».

Не поспоришь.

Мысль казалась такой простой и логичной, что стало удивительно, где она была раньше.

«Я тоже. Когда-то. Умру».

Дашка не испугалась, а только почувствовала себя странновато. Провела руками по одеялу, перевернула подушку прохладной стороной вверх, носом потерлась о хлопковую поверхность, уловила тонкий запах стирального порошка и свежести. Вот сейчас, прямо сейчас, это все при ней – тело и кровать, комната, зеленоватый ночник, полоска желтого света из коридора… А со временем все куда-то денется, не останется ничего? И она, Дашка, в этом ни-че-го как-то будет – не-жить? Не чувствовать запах, не видеть свет, не ощущать своих рук и ног…

На секунду ей вроде бы удалось почувствовать, как именно это будет, и Дашка испугалась, что уже умерла. Помотала головой по подушке, пяткой правой ноги почесала левую, пошевелила пальцами на руках. Нет, все в норме. Она живая.

«А когда я умру, то буду – в смысле не-буду – серой плитой, как Марья?»

Вторая мысль получилась длиннее и хуже первой. Дашка вспомнила увиденный на кладбище каменный серый прямоугольник, и воображение послушно вывело на нем крупные буквы: «Федорова Дарья Максимовна». Ужас какой. Нет, нет! Я не хочу становиться буквами…

Дашка откинула одеяло, вскочила, не смогла нащупать тапочки, босиком прошлепала к окну и отдернула занавеску. Вид привычного двора с темным квадратом соседнего дома, редкими фонарями и припаркованными друг за другом автомобилями на минуту ее успокоил.

«Так… Тела не будет, ощущений не будет, – судорожно соображала Дашка. – Буквы только останутся, буквы на памятнике… А что еще останется, кроме букв?»

Первым почему-то пришел на ум паспорт. Дашкин новенький паспорт, полученный меньше года назад, в специально купленной для него красивой обложке благородного шоколадного цвета, с очень удачной Дашкиной фотографией – Дашка тогда нанесла три слоя туши, сходила в салон уложить волосы. Паспортом – первым «взрослым» своим документом – она втайне гордилась.

Дашка распахнула шкаф у окна, приподнялась на цыпочки, дотянулась до верхней полки – там у мамы стояла коробка с важными бумагами. Нашла свой паспорт, пролистнула несколько бледно-лиловых страниц, большинство из которых оставались пока незаполненными. «А ведь его порвут, когда я умру!» – осенило Дашку. Она вспомнила эпизод из давным-давно прочитанного рассказа: герой погиб, родственники пришли в загс оформлять свидетельство о смерти, и у них на глазах его паспорт порвали.

Дашка подозрительно покосилась на паспорт в своей руке. Снова на секунду она даже вообразила невообразимое: собственное небытие, абсолютное ничего вместо себя. Чужие руки сняли с паспорта шоколадную обложку – и умело, без усилия разорвали его на мелкие части.

Дашку затрясло. Пол под босыми ногами стал обжигающе ледяным, сердце истерично заколотилось. Невыносимо и дальше оставаться одной, наедине с этим жутким знанием! Побежать в соседнюю комнату разбудить маму? И что Дашка тогда скажет? Мама у нее – человек практичный и здравомыслящий, объяснить ей всю эту карусель про небытие будет сложно. С туманными сомнениями, с опаляющей сердце паникой Дашка первым делом бежала к папе. Но недавно родители развелись, и за стенкой папы больше нет. Да и спит он давно, скорее всего, десятый сон видит…

А ведь паспорт и вправду порвут.

Дашка схватила мобильник.

– Дашуля… Привет… – сонный папин голос героически осилил целых два слова.

– Папа! Когда человек умирает, его паспорт в загсе разрывают на части?

– Хм… Гм… – Папа на другом конце провода поперхнулся. – Помнится, не совсем… То есть не то чтобы разрывают… – Все-таки у папы была замечательная черта – абсолютная невозмутимость. Непонятно даже, почему он с мамой ужиться не смог. – После смерти твоих бабушки Люси и дедушки Лёши из паспортов у них просто вырезали фотографии, вернули мне…

– А сами паспорта порвали на мелкие части? – настаивала Дашка.

– А сами паспорта женщина в загсе бросила в мусорную корзину у себя под столом, – вспомнил папа.

– И мой паспорт выбросят?

– Хм… Кхе… – Папа откашлялся. – Ну, когда-нибудь, очевидно, да…

– Это ужасно! – выдохнула Дашка. – Я не хочу, не хочу, чтобы мой паспорт порвали! Не хочу становиться буквами на памятнике!

– Э-э… Ну зачем буквами? – не растерялся папа. – Считай, что ты станешь… не знаю… звездным светом, шелестом листвы – что там тебе больше нравится…

– Ничего мне не нравится! – Дашка почти заплакала. – Неужели я родилась для того только, чтобы какая-то жуткая тетка выкинула мой паспорт?!

– Нет, естественно, не для этого… Для чего именно ты родилась, не нам решать… Поживем – увидим.

– Это народная мудрость, да, пап? С каких это пор вместо любимой своей психологии ты перешел на народные мудрости?

– Знаешь, ты не переживай раньше времени, – серьезно сказал папа. – Сначала мы с мамой, как ты говоришь, станем буквами, и только потом ты сама… И вообще, ты не знаешь заранее, что это будут за буквы…

– В смысле?

– В смысле ты можешь написать книгу и стать буквами в ней, твое имя останется на обложке… Можешь выйти замуж, сменить фамилию – и на памятнике будут буквы совсем другие, не Федорова, а какая-нибудь Ромашкина или Смирнова…

Папа не спеша говорил, говорил, и все слова были такие хорошие, правильные, спокойные. Дашка сама не заметила, как ближе к концу разговора забралась обратно в кровать, закуталась в одеяло. Паника отступила, очень хотелось спать. И вдобавок – литературной славы и выйти замуж. Сонно попрощавшись с папой и медленно засыпая, Дашка продолжала радоваться: здорово он придумал!

Решено – надо написать книгу. Дашкины стихи станут заучивать наизусть, переписывать в заветных тетрадках, пересылать друг другу по интернету… Ее книгу поставят на полки домашних библиотек, начнут проходить в школах и институтах… А еще – папа прав! – она встретит однажды прекрасного человека, они поженятся, и начнется счастье…

Дашка представила себя в белом платье – узком и длинном, с оборкой внизу, а-ля русалочка. Никаких кринолинов! Шею она украсит голубоватым полупрозрачным аквамариновым колье, а букет невесты нужно будет составить из белых тюльпанов и голубых гиацинтов…

Думать о смерти больше не получалось. А сумочку, кстати, тоже нужно будет найти голубую, на тонкой цепочке, расшитую серебристым бисером.

Звезда Божоле

Дашка мечтала, что вырастет невообразимой красавицей и обязательно встретит сказочную любовь в лице такого же невообразимого красавца. От мамы ей достался розовый пухлый рот, тонкие брови-полумесяцы идеальной формы; от папы – синие глаза, чернота бровей и ресниц, неповторимый взгляд – грустноватый, но смешинка теплится в глубине… «Какая куколка!» «Удивительно красивый у вас ребенок!» Эти возгласы часто слышала Дашка от посторонних людей. В парках, в автобусах, в магазинах взрослые норовили погладить ее по голове, подарить календарик или конфету.

Но Дашка росла, и всеобщее восхищение утихало. Кто же станет ни с того ни с сего приставать в троллейбусе к пятнадцатилетней девице, да еще и соваться к ней с календариками! Кроме того, Дашкины ровесницы начинали краситься, экспериментировать с волосами… Розовые губы и черные ресницы были теперь у каждой. Некрасивых не осталось.

На новогоднем школьном концерте, сидя в зрительном зале в ожидании своего номера, Дашка слышала, как чья-то мама шепнула своей соседке: «Такая красивая девочка…» Дашка улыбнулась уголком губ, но следом поняла, что речь не о ней. Женщина смотрела на сцену, где в это время Дашкина подруга Света Романчук играла на фортепьяно что-то задумчивое.

Дашку обожгло: Света – красивая?! Нет, она человек хороший, недаром Дашка с ней дружит. Но у нее оттопыренные уши и длинный нос! Правда, после седьмого класса, когда Света по-другому постриглась, осветлила волосы и начала пользоваться хайлайтером, все об этом забыли. А вот она, Дашка, «удивительно красивый ребенок», вырастает серой мышью. У нее умеренно симпатичное лицо – такое же, как у всех. И невзрачные темно-русые волосы, красить которые мама ей безжалостно запрещает.

Новогодний концерт в тот день планово перешел в новогоднюю дискотеку, после того как родители разошлись по домам. В спортзале все скамьи сдвинули в один угол, зажгли мигающие зеленоватые лампочки, и две сотни девятиклассников и старшеклассников вместе с Дашкой заплескались, кто как умел, в музыкальных волнах, ударявших о старые школьные стены с оглушительным «тынц-тынц-тынц».

Первый медленный танец Дашка едва не прошляпила. Очень хотелось пить, и они с не красавицей Светой побежали в школьный буфет, который по случаю праздника был открыт допоздна. Пристроившись за столиком у стены, подруги потягивали лимонад и молчали. Издалека доносился шум дискотеки, и от этого тишина темноватого полупустого буфета становилась уютнее. Дашке казалось, что сказочная любовь случится вот-вот, что только она и ждет – за поворотом в шумный и жаркий спортзал, подсвеченный зеленоватыми лампочками. Остается последний глоток прохладного лимонада, глоток тишины.

Когда подруги вернулись на дискотеку, в зале уже танцевали пары. Невезучие одиночки маялись у стены или с деланым равнодушием пристраивались по углам на спортивных скамейках.

– Да тут и танцевать не с кем! Одни уроды, – громко шепнула Света на ухо Дашке, но понятно было, что ей обидно.

Дашка и сама не представляла, с кем из парней мог бы случиться здесь ее первый медленный танец. (Утренники в детском саду и топтания туда-сюда на праздниках в классе, после добровольно-принудительного «мальчики приглашают девочек», в счет не шли.) Кто же реально способен ее пригласить?.. Ровесники-девятиклассники, большинство из которых даже ниже, чем Дашка без каблуков? Высокий, но полноватый и скучноватый отличник Коля Камышов, Дашкин сосед по парте? Прокуренные старшеклассники, минуту назад за школьным крыльцом распивавшие из горлышка явно-не-лимонад? Какой-нибудь очкастый ботаник-одиннадцатиклассник в бесформенных брюках и свитере, присыпанном перхотью? Бр-р-р! Все эти типы и типажи Дашке были понятны. Срочно требовался неизвестный прекрасный Некто…

За спиной у Дашки возникло что-то большое, склонилось к ней. Прозвучало важное слово:

– Танцуешь?

Она обернулась – и утонула в сиянии. Сияла в дискотечном свете белая майка. Над майкой сияла улыбка, над улыбкой – глаза.

– Я не понял, танцуешь?

Она кивнула и потянулась туда, к этому блестящему взгляду, закинула легкие руки на плечи белой горы. Танец начался…

Как назло, песня выпала русская – нет бы Scorpions, Мадонна или хотя бы Селин Дион… Но все равно это был первый Дашкин медленный танец – такое не забывается всю жизнь!

Еще, еще…

С тобой, с тобой…

В последний раз до звезд дотронуться рукой…

Дашка изо всех сил уговаривала себя, что песня ей нравится.

Еще, еще…

Глаза в глаза…

А вот взгляд незнакомца Дашка никак не могла поймать. Продолжая уверенно сжимать ее талию, он с отсутствующим видом смотрел в сторону и вверх, на мигающие лампочки. «Пьяный, что ли?» – подумала Дашка, но тут же отогнала эту недостойную мысль.

В последний раз до звезд дотронуться рукой…

– Зовут-то тебя как? – неожиданно спросил незнакомец.

– Даша, – прошелестела Дашка.

– Как? – Он явно не расслышал шелеста.

– Даша…

Песня кончилась.

Из темного угла со скамейками вынырнул к ним какой-то парень с сережкой в ухе, хлопнул Белого Незнакомца по плечу.

– Слышь, Тоха, поговорить надо!

Незнакомец убрал твердые ладони с Дашкиной талии, быстро сказал: «Спасибо за танец» – и шагнул в темноту.

Дашка осталась стоять, потрясенная и счастливая. Все случилось, чудо началось. Он ее нашел, и впереди – продолжение сказки.

– Ты хоть знаешь, кто это был?! – Перед Дашкой выросла Светка, оживленно взмахнула руками. – Что, и правда не знаешь?

Дашка помотала головой.

– Толик Петровский, звезда школы! За ним все девчонки бегают! Спортсмен, играет в гандбол…

– А-а, да, я слышала фамилию… – припомнила Дашка. – Завуч как-то говорила нашей математичке, что Петровский все время на сборах, учиться некогда и надо бы ему четверку за триместр нарисовать.

Новая информация плохо сочеталась с обликом Белого Незнакомца, но Дашка нашла лазейку: фамилия! Это знак! Петровский – принадлежность особому миру, любимому Петербургу, городу святого Петра… И если они поженятся, она тоже станет Дарьей Петровской.

Когда вскоре зазвучал второй медляк, Дашка оглянулась по сторонам в поисках Белого Незнакомца. Он должен, должен был пригласить ее дважды! И действительно, с другого конца спортзала уверенно двигалось к ней (или только казалось, что именно к ней?) ослепительно белое зарево. Но тут произошло страшное.

Из-за Дашкиного плеча вывернулась Светка. И пошла вперед, Белому Незнакомцу наперерез, напоказ качая бедрами и одной рукой поправляя пышные светлые волосы, которые в дискотечном свете тоже сияли.

Секунду спустя Петровский и Светка перетаптывались в обнимку под бессмертную Unbreake My Heart. Слова песни были как соль на Дашкины сердечные раны. Что-то большое, круглое, обжигающее тяжело заворочалось у нее в груди. Дашка поняла, что это ревность.

Немедленно уйти с дискотеки было нельзя: тогда Светка поймет, что Дашка обиделась, и получится унизительно и ужасно. Пусть думает, якобы Дашке плевать…

Полчаса она механически дергалась под бойкие ритмы, чувствуя себя безыскусной марионеткой. Потом выскользнула из душного зала в холод притихшего коридора, поежилась, нажала заученным движением кнопки мобильника:

– Мам, я пошла домой.

– Хорошо, – грустно сказала мама на другом конце трубки. – Я одеваюсь, иду тебе навстречу.

Дашке было ясно, откуда в мамином голосе грусть. Перед дискотекой они договорились, что, если кто-то пойдет Дашку провожать, она пришлет условную эсэмэску – любую букву, – чтобы мама не волновалась и не вмешивалась. Ну а если Дашка останется без спутника, тогда позвонит, чтобы ей не возвращаться одной по темным улицам. Было бы правильно, кстати, если бы в таком случае Дашку встречал папа. Но в сентябре, четыре месяца назад, Дашкины родители ни с того ни с сего развелись и разъехались. Дашка потихоньку привыкала жить в новой пустоте.

С мамой вдвоем брести по заснеженному проспекту было совсем печально. Дашка шла, опустив голову, поневоле разглядывая круглые мыски своих серых замшевых сапожек. Снежная крошка под ногами посверкивала, и казалось, что ступаешь по миллионам звезд, спустившихся с неба.

– А знаешь, мам, я решила покрасить волосы! – внезапно сказала Дашка. – В каком-нибудь хорошем салоне.

– А больше ты ничего не решила? – Мама даже остановилась посредине проспекта, взмахнула ворсистыми бежевыми варежками. – Что за новости?!

– У меня заурядная внешность, заурядный пепельный цвет волос…

– Зато сама ты очень даже незаурядная! – усмехнулась мама, потирая варежкой нос, порозовевший от холода.

– Не все это видят… Мне надо выглядеть ярче… И привлекательнее!

– Да? И кого конкретно ты собираешься привлекать?

– Всех… Окружающих…

– Дашуль, всем не угодишь.

– Угодишь!

– У тебя красивые волосы, ни к чему их красить. – Мама не сдавала позиций. – Да и на твою длину окраска в салоне – это же очень дорого.

– Возьму денег у папы! – выпалила Дашка. И сразу же поняла, что промахнулась. Мамины брови взлетели под кромку вязаной шапочки, в голосе зазвенели льдинки.

– Не вздумай! Слышишь? Не вздумай у него просить ничего! Мы с бабушкой и дедом в состоянии обеспечить тебе все необходимое.

– Ну так и обеспечьте… – начала было Дашка, но мама всерьез рассердилась.

– Необходимое, я сказала, а не всякую дурь!

Дашка закатила глаза к декабрьскому сине-черному небу. Почему, ну почему мама не понимает, что понятия о необходимом у них могут быть разные!

В небе сияла одинокая маленькая звезда. «Скорее всего, это моя», – с нахлынувшей откуда ни возьмись радостью подумала Дашка. «Свою» звезду она видела почти каждый вечер из окна кухни. Звезда появлялась в одном и том же месте, над верхушками старых тополей, между вечно сломанным фонарем и углом соседнего дома. Она была далекая и совсем крошечная, но самая яркая, какого-то непонятного цвета – и серебристая, и желтоватая, и ослепительно белая, как люминесцентная лампа, и бледно-зеленая… Название звезды оставалось тайной. Папа разбирался немного в астрономии, но родителям Дашка звезду никогда не показывала. Не хотелось, чтобы они сказали о них обеих, звезде и Дашке, что-нибудь ироничное.

По вечерам, если долго смотреть на звезду, начинало казаться, что она уплывает все глубже в небо. Следом за ней начинали плыть в Дашкиной голове стройные строчки… Хорошо, что и ручка, и блокнот были припрятаны там же, на кухонном подоконнике, возле корзинки с мандаринами.

Звезда плыла в сиянье изумруда…

Эту строчку давно написал Бальмонт, но Дашка не растерялась: подумала, что повторит ее в эпиграфе и укажет автора.

Звезда плыла в сиянье изумруда… И я давно ждала Тебя, как чуда, которого в подлунном мире нет… Пути к Тебе извилисты и сложны… Но верю я, что чудеса возможны… Недаром нам сияет звездный свет…

А если о Тебе навек забыть?.. Но лучше жить и ждать, чем просто жить…

За чашкой вечернего чая с сахаром, молоком и пряностями, располагавшего к мирным переговорам, Дашка возобновила щекотливую тему.

– Мам, давай все-таки я покрашусь. Если дело в деньгах, так я могу подработать, порепетиторствую с кем-нибудь.

– Да брось! – отмахнулась мама. – Мы с дедом и бабушкой в состоянии… Кстати, надо бы к ним съездить, давно у них не были.

– Меняешь тему? – скривилась Дашка.

– Не меняю, а закрываю. Никаких окрасок не будет. – Мама ложечкой выловила из чая звезду аниса, стряхнула на край своего блюдца. – А бабушку с дедом и правда пора навестить, бабушка сегодня звонила.

Ехать к деду и бабушке нужно было далеко, из Дашкиного с мамой спального района в центр города, на Садовую улицу. Бабушка по заведенному порядку вела всех в Юсуповский сад или, если была плохая погода, в Гостиный двор. Там серьезный дедушка погружался в себя и терпеливо ждал, пока дамы разглядывали модные шляпы, туфли и зонтики. После прогулки возвращались домой, в чистенькую однокомнатную квартирку на Садовой. Обедали чаще всего картофельным пюре с котлетами. Потом дедушка, поблагодарив бабушку за обед, гладил Дашку по голове большой жестковатой ладонью и поспешно, сам смущаясь от таких сантиментов, пересаживался за письменный стол. Он много работал, преподавал в университете на кафедре математического анализа, был профессором и собирался стать членом-корреспондентом Академии наук.

На этот раз в предновогодней суете бабушка не успела даже пожарить котлеты. Решили пойти в ближайшее к дому кафе. Заказ нужно было делать на кассе, возле витрины с разными привлекательными десертами. Дашка сначала от сладкого отказалась – только салат и кофе! Но толстый мальчишка за соседним столиком уплетал шоколадные кексы с таким аппетитом, что Дашка сдалась.

– Я все-таки съем пирожное, – пробормотала она, выбираясь из-за столика, и направилась обратно к манящей витрине.

Элегантные эклеры в глянцевой глазури на спинках, марципановые рогалики в миндальной обсыпке, румяные профитроли с вареной сгущенкой… Очень жирно. И очень вкусно.

– Девушка, простите…

Незнакомый женский голос вывел Дашку из пищевой задумчивости. Пришлось отвернуться от калорийной красоты.

– Девушка, вы не хотели бы участвовать в мастер-классе по колористике?

«Это что-то про калории?..» – рассеянно подумала Дашка. Подняла глаза на незнакомку, вопросительно улыбнулась.

Перед ней стояла молодая женщина с милым хвостиком рыжих волос на макушке.

– Меня зовут Алина, я парикмахер. Наш салон участвует в программе по инновациям в окраске волос. – Дашка вздрогнула. – Завтра последний мастер-класс, а моя модель позвонила только что, говорит, заболела. И тут я увидела вас! Ваши волосы то что надо!

– А-а… Э-э… Для чего надо? – опасливо уточнила Дашка.

– Будете моей моделью! Мы вас покрасим! – объявила Алина. – Совершенно бесплатно, отличной профессиональной краской. Вас сфотографируют и оценят мою работу. Ну и сертификат мне дадут.

Из забавной круглой сумочки в виде апельсина Алина проворно достала визитку, вручила Дашке:

Алина Колосова

парикмахер-технолог

салон причесок «Астра»

Садовая ул., 34. Тел. (812) 27-09-45

«Астра»! По-гречески это значит «звезда». «Астру с прямыми ее лепестками с древних времен называли звездой», – вспомнила Дашка стихи Всеволода Рождественского. Там было что-то о том, как астра на клумбе смотрит на своих далеких небесных сестер… Точно! Это она, Дашкина звезда, прислала к ней парикмахера!

Сомнения в том, доверять ли свою драгоценную голову рыжей Алине, растаяли безвозвратно.

Об эклерах и кексах Дашка забыла. К родным за столик вернулась решительная, воинственно сжимая в руке визитку.

– Я же сказала тебе, никаких окрасок! – нахмурилась мама. – В таком возрасте…

– Да брось ты! – И бабушка махнула рукой, изящно приподняв тонкие брови, точь-в-точь как это делала мама в беседах с Дашкой. – Забыла, как сама в ее возрасте красила волосы?

Стало ясно, что визит в «Астру» все-таки состоится.

В парикмахерском зале было пять больших зеркал, напротив каждого – кресло для клиента. Дашка уселась в одно из них, Алина застегнула на ней длинный широкий пеньюар. От кресла к креслу переходил худощавый парень с витиевато выбритым затылком.

– Это Женя Гутник! Он в десятке топ-стилистов Питера! – восхищенно прошептала Дашке Алина.

Минут десять спустя топ-Женя дошел и до них. Поздоровался, бросил на Дашку беглый взгляд, не задумываясь, изрек:

– Сделаем розовые кончики. Основной цвет – номер пятьсот тринадцать, «креативный орех»!

«Мама дорогая!» – в ужасе прошептал Дашкин внутренний голос.

Было видно, что Алина не решается в открытую спорить с топ-стилистом, но возразить хочет.

– Есть идея… Многоцветное окрашивание с насыщенными прядями божоле…

«Слово красивое, французское», – одобрил идею внутренний голос.

Женя Гутник внимательно оглядел застывшую в ожидании Дашку, ловко провел рукой по ее распущенным волосам.

– Нетипичное решение, Алиша, но удачное! Да, пускай божоле… И пару прядей осветлите в височной зоне.

Алина кивнула, и превращение началось…

Движутся уверенные руки, шелестят полоски фольги. Черная кисть мешает что-то в пластмассовой черной миске, прикасается к волосам. Краска совсем не пахнет, не щиплет, только слегка холодит голову. Кончиком специальной расчески Алина отделяет новую прядь волос, одним движением помещает ее на серебристую полоску фольги – почти лунную дорожку, – проводит по ней кистью… И так делает много, много, много раз подряд.

– Поздравляю, Алиша, вы справились неплохо! – резюмировал подошедший спустя три часа Женя Гутник. – Но «креативный орех» был бы лучше.

«Сам ты креативный орех!» – нервно подумала Дашка, не сумевшая пока решить, нравится ли ей результат. Из зеркала смотрел на нее кто-то бледный, темноволосый, испуганный и непонятный.

– Тут искусственное освещение, истинный цвет не виден, – заговорщически прошептала ей Алина. – Присмотритесь к нему на улице – будет интересно.

Дашкин цвет волос, над которым так долго трудилась Алина из «Астры», не понравился никому.

– Деточка, из тебя сделали женщину бальзаковских лет, – озадаченно протянула бабушка, поджидавшая Дашку у стойки администратора. – И что это за провокационный оттенок?

– Это колорирование, то есть окрашивание и потемнее и посветлее… – смущенно сказала Дашка. – Основной цвет называется «божоле».

– Фон черный, блестит медным, переливается синеватым – не поймешь ничего, – пожала плечами бабушка.

– Я же говорила, не надо тебе краситься! – огорчилась мама, едва Дашка переступила порог квартиры. – Ты смахиваешь на баклажан.

– Вишня, малина, слива… – шутливо перечисляла узнаваемые оттенки Дашкиной головы тетя Люда, соседка, вечером заглянувшая к маме в гости. – Черная смородина и черешня… Дашка, из тебя можно варить компот!

«Твой тип окрашивания ассоциируется у меня со смешанным, эмоционально неустойчивым рисунком индивидуально-личностных свойств», – написал ей папа, которому она по электронной почте отправила фотографию.

В школе новую Дашку приняли не намного лучше.

– Извини, подруга, но когда волосы фиолетовые – это перебор! – фыркнула Света.

– Эй, ты голову моешь красным вином? – крикнул ей какой-то доморощенный эстет, пробегавший по коридору.

И только сосед по парте Коля Камышов тихо сказал:

– Очень красиво… Только вот…

– Только что? – раздраженно бросила смягчившаяся было Дашка.

– Только наша Инна за это тебя убьет.

Инна Евгеньевна, классный руководитель Дашкиного девятого «А», строго следила не только за успеваемостью, но и за внешним видом учеников, запрещая мальчикам слишком длинные волосы, а девочкам – слишком короткие юбки, не говоря уже о крашеных волосах.

Был последний школьный день уходящего года, никаких уроков – только уборка и классный час. Дашка надеялась, что неучебная обстановка этого дня сгладит Иннину реакцию на цвет божоле.

Прозвенел звонок. В наступившей тишине хорошо был слышен узнаваемый стук каблуков: Инна Евгеньевна любила ходить на шпильках. Открылась дверь, девятый «А» приподнялся с мест, Инна прошла к своему столу и обвела взглядом класс.

– Даша! Ничего себе! На что похожа твоя голова?!

«Каждый выдвигает свою версию того, на что она похожа», – устало подумала Дашка. Вслух ничего не сказала, сидела понурившись.

В коридоре простучали другие каблуки – более глухо и грузно. Дверь распахнулась, и перед классом предстала сама директриса.

– Да сидите, сидите! – махнула она рукой в ответ на поспешный шум отодвигаемых стульев. – Мы получили сегодня результаты городского стихотворного конкурса. – Дашка подняла голову. – А также списки победителей районной олимпиады по литературе. Поздравляю, Инна Евгеньевна! – Директриса повернулась к учительскому столу. – В обоих случаях ученица вашего класса Федорова Дарья заняла первое место! Умница, Дарья… – Директриса отыскала глазами Дашку, на торжественно-невозмутимом лице проступило недоумение. – Только почему у тебя волосы… ммм… пурпурные?!

– Пурпур – цвет победителя! – нашлась Инна Евгеньевна. – Молодец, Дарья, поздравляем! Ждем дальнейших побед по литературе – на городском уровне, а в будущем, если получится, и в России!

Дашка поняла, что цвет «божоле» ей простили – с учетом прошлых и будущих учебных заслуг. Только отчего-то ей стало совсем противно.

Она выудила из-под парты сумку, дисциплинированно – под идеально прямым углом – подняла руку:

– Можно выйти?

– Можно, – кивнула Инна.

И Дашка вышла совсем. Раздевалка была открыта, не пришлось даже искать дежурных. Сапоги, шарфик, пуховик. Перчатки пока в карманах. Зимнюю шапку – в сумку, на крайний случай, а вообще-то сойдет и капюшон. Все, можно смело на улицу, в бодрящие минус пять предпоследнего дня декабря.

На школьном крыльце стоял Толик Петровский.

– Привет, – сказала Дашка.

– Привет, – бесцветно ответил Толик. Посмотрел на нее, нахмурил высокий лоб, силясь о чем-то вспомнить.

– Мы с тобой танцевали на дискотеке три дня назад, – объяснила она. – Но у меня были другие волосы…

– А, точняк! – оживился Толик. – Слушай, я забыл, как тебя зовут.

Дашка молчала.

– Ну так чё?

Пауза.

– Звать-то тебя как?

Дашка отвернулась и стала спускаться с крыльца. Ступенька, вторая, третья… Не поскользнуться бы.

– Эй, безымянная звезда! – донеслось ей вслед. – А с какого перепугу ты стала черная как ворона? Покрасилась бы в блондинку – я бы тебя в клубешник позвал!

Дашка прошла по школьному двору, толкнула старую неповоротливую калитку и бережно прикрыла ее за собой. Выйдя на заснеженный проспект, ускорила шаг. Дома ждали горячий суп, предновогодняя уборка в компании с мамой и заветный блокнот в бархатистой обложке. Ему Дашка готова была поведать продолжение стихов о плывущей звезде.

На поверхности сердца дрожали тоска и обида, а под ними застыла тишина. И оттуда, из-под самых тихих, неведомых никому глубин зазвучала мелодия оживающих строчек – о том, как плыла звезда. В изумрудном сиянии.

Звезда плыла в сиянье изумруда… А я не дождалась простого чуда – увидеть нежность незнакомых глаз…

И я иду на кухню выпить чаю, на поводу у будней не скучаю…

Но по ночам, не слыша этих фраз, плывет звезда в далекой вышине…

И кажется, она плывет – ко мне…

Дашка остановилась и полезла в сумку за зеркальцем. До сих пор не стемнело, воздух был по-морозному прозрачным, умеренно золотящимся от спокойного зимнего солнца. Ровный, истинный свет.

Зеркальце наконец нашлось, и Дашка с удивлением увидела в своих волосах мерцание цвета – холодное, благородное, то ли драгоценное, то ли звездное. Да, пожалуй, так сдержанно и в то же время роскошно могла блестеть или пригоршня драгоценных камней, или звездная пыль.

Скромные пунцовые искорки сменялись рубиновыми зарницами – и покорно гасли, и становились истоками аметистовых рек, и лиловые реки сияли размеренно и перетекали в трепещущее пламя цвета спелых гранатов.

И уж точно Дашкины волосы, сложно окрашенные с основным цветом «божоле», не были ни фиолетовыми, ни синими и ни черными. Так никогда не бывает одноцветным ночное темное небо. В любой момент, если смотреть внимательно, можно различить на нем палитру оттенков и хотя бы одну маленькую переливчатую звезду.

Сметанка для гениев

У вдохновения был сливочный вкус. Чтобы намечтать новые стихи, Дашка устраивалась на кухонном подоконнике (так ближе к небу) и придвигала к себе пакетик ирисок или конфет «Коровка». Они таяли во рту, одна за другой, и эта сладкая плавность, казалось Дашке, тайным образом перетекала в звучание стихотворений… Жаль только, разделить удовольствие удачных созвучий было не с кем: родителям в последнее время Дашка читала свои стихи редко, одноклассникам – ни разу в жизни, лучшая подруга Света признавала из всех высоких искусств только музыку. А сливочные конфеты и вовсе не нравились никому.

После зимних каникул в Дашкин класс пришел новый учитель русского языка и литературы Владимир Витальевич. Был он молод, кудряв и весел, публиковал свои и чужие стихи в школьном альманахе «Невские строки», сам подсказывал ученикам на контрольных диктантах и вместо уроков русского самовольно устраивал иногда дополнительные уроки литературы. Прежний учитель, дама серьезная и унылая, с разрешения директрисы отбыла в непредвиденный – «по семейным обстоятельствам» – двухмесячный отпуск, и девятый «А» ликовал. Позади остались бесконечная зубрежка и записи под диктовку (в таком-то году писатель NN родился, в таком-то женился, в таком-то выпустил свой первый роман… и с задней парты отважный вопрос: «А когда он умер?!»). Наступило короткое, но счастливое время свободы и творчества.

Под оглушительные триумфальные трели звонка Владимир Витальевич врывался в класс так стремительно, словно его вносили туда незримые крылья, и ликующе объявлял:

– Поэтическая пятиминутка!

Эти пятиминутки были традицией нового учителя. Он вызывал наугад одного из учеников – прочесть любимое стихотворение и произвольно прокомментировать.

При первом знакомстве с девятым «А» случайный выбор учителя пал на Дашку.

– Федорова, пожалуйста…

Дашка после недолгих раздумий начала читать Бунина. Эти стихи она знала и любила очень давно:

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И лазурь, и полуденный зной…

Когда в притихшем классе отзвучала последняя строчка, все увидели, что Владимир Витальевич сидит у себя за столом неподвижно, спрятав лицо в ладони. Через секунду он порывисто встал, заглянул Дашке в глаза ласково и внимательно:

– Спасибо. Это и мои любимые стихи тоже.

И совсем другим голосом, официально:

– Послушаем ваш комментарий!

Дашка заговорила о том, что Бунина мы знаем больше как прозаика, но он был и поэтом… Эти стихи написаны красивым анапестом, воссоздают русский летний пейзаж, и поэт будто восходит по невидимой лестнице: сначала цветы и шмели, над ними лазурь…

– Благодарю вас, Дарья, очень интересно! – подытожил довольный Владимир Витальевич. – Вы, полагаю, и сами стихи пишете?

Дашка кивнула, слегка порозовев.

– Если хотите, принесите мне почитать. Я постоянно в поиске текстов для нашего альманаха.

Предложением учителя Дашка была польщена и на следующий урок принесла подборку стихов. Перед этим долго и тщательно выбирала их, задумчиво листая блокнот, а в голове была только одна мысль: «Какие глаза у него… синие-синие…»

После того как Владимир Витальевич получил стихи, в Дашкину жизнь пришли сомнения и тревоги. Хорошо ли она составила подборку? Может, нужно было больше стихов? Может, меньше?.. Что он скажет ей, когда прочтет? И снова только одна мысль ярче всех сияла в затуманенной, непонятно отчего кругом идущей Дашкиной голове: «Хоть бы ему понравилось!» После нее возвращалась первая мысль: «А глаза у него синие-синие…»

Теперь Дашка иногда доставала из школьной сумки дневник – и подолгу смотрела на нежно алевшие в нем пятерки, выведенные аккуратным почерком нового учителя, и его замысловатую подпись возле каждой оценки. Два нарядных В с завитушками перетекали в широкую шляпку Т – фамилия Владимира Витальевича была Травкин. Правда, печатался он под известным всей школе псевдонимом Владимир Лазурный.

Через неделю учитель возвратил Дашке стихи. В начале урока на глазах у всех подошел к ней, положил на парту папку с текстами:

– Поздравляю, Дарья, вы – поэт! Кое-что я тут выбрал для альманаха.

Дашке захотелось кружиться и хохотать. За секунду ее заполнил изнутри золотой свет, заплясали в груди тысячи смешинок. Если бы можно было, она побежала бы на улицу или просто вверх-вниз по лестнице – в движении выплеснуть это нечеловеческое лучезарное счастье, которое никак не хотело умещаться в маленьком сердце!

На перемене Дашка пролистала возвращенные ей стихи, кое-где увидела ненавязчивые пометки карандашом: волнистую линию в тексте или вопросительный знак на полях. Она не все поняла, но не смутилась, а даже обрадовалась. Появился повод лишний раз подойти к синеглазому учителю.

– Давайте, Дарья, побеседуем после уроков! – тряхнул кудрявой головой Владимир Витальевич в ответ на ее робкие вопросы. – В два часа вам удобно будет?

Дашка хотела сказать да, но язык плохо слушался, и она только взмахнула ресницами – вверх, на Владимира Витальевича, и тотчас в пол.

Два часа. Дверь в кабинет литературы. Типичная дверь, крашенная в белый цвет. Плохо, кстати, крашенная: вот здесь пятнышко, а вон там трещинка пошла. Дашка бестолково стояла одна в пустом коридоре, глядя прямо перед собой на белую дверь и никак не решаясь в нее постучать. По спине бежал холодок, похожий на струйку ледяного пламени. От него становилось и зябко и жарко, и страшно и весело.

Дверь сама распахнулась. На пороге возник Владимир Витальевич.

– А, Дарья! Рад вас видеть, проходите… – Он посторонился, пропуская Дашку вперед, и закрыл за ней непрокрашенную дверь.

Учитель сел на первую парту в среднем ряду, отодвинул для Дашки стул.

– Присаживайтесь. Давайте вашу подборку!

Было необычно: Владимир Витальевич не стоит у доски, а сидит совсем рядом. Оба они склонились над текстом. Дашка старательно прятала колени и локти: только бы ненароком не коснуться его… только бы коснуться… От учителя едва уловимо пахло туалетной водой с отдаленно узнаваемым ароматом – сандал?.. Правая рука с коротко постриженными розовыми ногтями медленно перелистывала страницы. На безымянном пальце не было кольца. На среднем пальце был перстень с темно-синим квадратным камнем.

– Вот, Дарья, взгляните…

Рука учителя замерла на одной из страниц. Эти стихи Дашка для себя считала новаторскими, потому что в них первый раз обошлась без прописных букв и знаков препинания:

волосы дышат ветром

это мои крылья

это совсем просто

будет мечта былью

горсточку синевы

спрячу в своих ладонях

и нарисую небо

в комнате на обоях

– «Будет былью» – не слишком-то хорошо сказано, – мягко начал Владимир Витальевич.

Дашка за партой застыла, вся превратившись в слух.

– «В своих ладонях» – тут лишнее слово «своих», это и так понятно, и надо бы просто «спрячу в ладонях»… И «ладонях – обоях» – я тоже вам тут отметил – рифма весьма спорная…

Дашка слушала учителя затаив дыхание. Комментарии были для нее неожиданные и дельные. А еще очень нравился близкий звук его голоса, мягкий, баритональный…

Рука с перстнем листала распечатку и на одной из последних страниц опять замерла.

– И вот к этим стихам, Дарья, много вопросов…

Непорочно-белый снег –

Чистая страница.

Лапкой ели, наугад,

Я рисую лица.

Знаю, будет снегопад,

Их засыпет вьюга…

Но не оглянусь назад,

Уходя отсюда.

– «Непорочно-белый» – это штамп. Нам ведь штампы не нужны, верно? – снова мягко заметил Владимир Витальевич. – «Лапкой ели» – неблагозвучно: кто там что ел, да и не ложкой, а лапкой…

Дашка улыбнулась покорно, поддержав умеренную улыбку учителя.

– «Засыпет» – нет такого слова, только «засыплет»… «Не оглянусь назад» – плохо сказано, нельзя же вперед оглянуться!.. Хотя понимаю, семантическая избыточность изначально заложена в нашем языке…

Дашка понимающе кивнула.

– И последнее… Слово «отсюда», тем более в качестве финального аккорда, мне представляется весьма неудачным. Избегайте, Дарья, ревностно избегайте непонятных местоимений: откуда – отсюда… Вы поэт, и ваша власть – именовать все вокруг…

Дашка краснела, кивала, краснела. Сердце резво ухало вниз и подпрыгивало. В конце беседы Владимир Витальевич предложил:

– И другие ваши стихи приносите, показывайте. Буду рад иметь в вашем лице постоянного собеседника.

Полетели Дашкины сказочные зимние дни. В школе после уроков, за белой дверью – разборы стихов, литературные разговоры. Красивый профиль учителя совсем близко – на бледном виске видны завиток волос, неприметная голубоватая венка и пара крошечных родинок… Потом – по морозу бегом домой, пар от собственного дыхания вьется впереди, как запутанная нить Ариадны. Ну а дома – поскорее разделаться с уроками и присесть на кухонный подоконник, где за корзинкой с мандаринами припрятаны конфеты «Коровка» и блокнот в бархатистой обложке. Недавно там появилась и тонкая книжечка со стихами Владимира Лазурного – экземпляр символического двухсотенного тиража, подарок Дашке с надписью на первой странице: «Дорогой Дарье Федоровой желаю творчества и признания!»

Дашка наугад раскрывала бесценную книжку, читала стихи, ласково гладила шероховатые серые страницы – напечатано было на простой дешевой бумаге…

Я ухожу в стихи, как в монастырь, –

Под гулкие рифмованные своды,

За строками-колоннами застыть,

Внимая пышным службам год от года.

Стыдливо суетлив обратный шаг:

Заполнит все житейский шум трескучий,

Заблудится напевная душа,

Но снова полетит на звон созвучий.

Недолгая болезнь, печаль прошла,

Пора бы мысли сбросить, как вериги,

Когда во тьме белеют купола

Раскрытой Книги.

Стихотворение называлось «Читатель» и попадалось Дашке чаще других. «Если толстую книгу раскрыть посередине, получатся бумажные купола, – с замиранием сердца думала Дашка. – И как он сумел это разглядеть, а потом так рассказать об этом! Он гений…»

В голове у нее без конца плыли образы, рифмы, строчки – ее, Дашкины, вперемешку с гениальными образами и строчками самого Лазурного. И сквозь них проступали порой две цифры: 15 и 35.

В тридцать пять лет человек считается молодым учителем. В пятнадцать лет человека часто называют ребенком. Учитель, пусть и молодой, по сравнению с ребенком безнадежно взрослый… Разница в двадцать лет внушительна арифметически, даже если вы единомышленники и родные души.

В феврале грянуло очередное родительское собрание. Мама пришла с него очень довольная и прямо в коридоре, стряхивая с воротника снежную пыль, за секунду превратившуюся в россыпь алмазных капелек, стала рассказывать:

– Дашка-умняшка моя! Все учителя тебя хвалили! Особенно ваша классная и новый литератор Виталий… Владимир… Владимир Витальевич, да?

– Угу, – с деланым равнодушием подтвердила Дашка, а сердце затрепыхалось, как будто расправило крылышки.

– Он забавный… – продолжала мама, вытирая с ладоней уличную морось и направляясь на кухню. Дашка пошла следом. – Чудаковатый…

– Кто? – растерялась Дашка.

– Да говорю же, литератор ваш. Он смешно головой дергает, когда говорит, ну и приодеть бы его не мешало.

– Как это – приодеть? – Дашка не понимала.

– Да рубашка ему в рукавах коротковата. – Мама открыла на кухне кран, подставила озябшие ладони под теплую воду. Заметив Дашкино удивление, добавила: – Рукава рубашки должны быть сантиметра на полтора видны из рукавов пиджака. Это мне твоя бабушка всегда говорила. Кстати, представляешь… – Мама поставила на плиту чайник, уселась за стол. – Ваша библиотекарша – правда, известная сплетница, – рассказала, что Виталия Владимировича вашего недавно жена бросила!

– Владимира Витальевича, – механически поправляет Дашка. Голос ее звучит глухо. – Жена? Бросила? Почему?

– Да вроде как он в доме гвоздя вбить не мог, все с книжкой сидел… А еще…

Мамины слова прервал звонок Дашкиного мобильника, оставленного на кухонном подоконнике. Дашка взяла его, так же глухо сказала:

– Алё…

Света Романчук спрашивала, что задано на завтра по геометрии.

– Слушай, Свет… – задумчиво протянула Дашка. – А ты знала, что из рукавов пиджака должна выглядывать рубашка?

– Ты про нашего Травкина, что ли? – «Удивительно, как она поняла…»

– Ясно, – сказала Дашка. – Ты, значит, знала. А я вот не обращала внимания никогда.

– Так он же у нас убогий, – хихикнула Светка. – Травкин-Лазурный! И ботинки у него нечищеные. Ему и смотреть на них некогда – только вверх, в лазурь небесную!

– По геометрии – задачи двести пять и двести шесть, – тихо сказала Дашка. – Ну давай, пока.

Положила мобильник обратно на подоконник. Вышла из кухни в комнату. Не включая свет, уткнулась в оконное стекло. Мама не тревожила ее, и Дашка долго стояла одна в темноте.

Ощущения были странные. Будто она – беспомощная девочка, несовершеннолетняя. И мудрые, опытные, все знающие о жизни (или просто глупые и злые?) родственники только что отвели ее на аборт. Что-то хорошее, солнечное и живое убили в ней, даже не дав ему толком вырасти. Но она и сама хороша. Не защитила его в себе, не уберегла.

Наступила пустота.

Дашка открыла окно, поглубже вдохнула морозный воздух. Дышать стало больно, и боль на секунду заполнила пустоту у Дашки внутри. Но с выдохом боль прошла, а пустота осталась.

«Так будет теперь всегда?» – равнодушно подумала Дашка, закрывая окно.

Следующий день был выходным, и мама с Дашкой отправились за продуктами. Погода выдалась на редкость приятная, мороз и солнце.

– Давай дойдем до нашего дальнего магазина, прогуляемся заодно, – предложила мама.

Дашка в ответ безучастно кивнула. По скрипучему снегу побрела в магазин, щурясь от яркого света.

Это был и не магазин даже, а уютный крытый рыночек со своим продавцом в каждом отделе. От входа налево – хлебный и кондитерский отделы, на прилавке большие раскрытые коробки с конфетами. От входа направо – молочный отдел, витрина с развесным творогом и сметаной.

Дашка вошла – и замерла как вкопанная. Справа от нее, под сине-белой вывеской «Молочные продукты», переступал с ноги на ногу и нелепо вытягивал шею Владимир Витальевич, стремясь удержать на себе внимание продавщицы, хмуро и сосредоточенно заворачивавшей кусок сыра предыдущему покупателю.

– Скажите, пожалуйста, а вот эта сметанка… свежая?

По спине побежал холодок. Было так странно слышать голос учителя, вместо ласкающих слух «амфибрахий» или «метафора» произносящий глуповатое слово «сметанка»…

– Сегодня привезли, – буркнула продавщица.

– А вон та, двадцатипроцентная?

– Все свежее!

– А она местная? – не унимался Владимир Витальевич.

Продавщица наконец завернула сыр, тяжело бухнула на прилавок получившийся сверток и встала перед Владимиром Витальевичем во всей красе, упершись в бока полными руками, сжатыми в кулаки. «Это называется стоять фертом, – вспомнила Дашка, – поскольку человек в этой позе копирует букву эф, которая в старой азбуке называлась ферт…»

Она деревянно развернулась к маме и коротко бросила:

– Идем отсюда.

Вышла на улицу, по скрипучему снегу торопливо зашагала домой. Должно быть, лицо у нее было слишком бледное и решительное, потому что мама покорно засеменила за ней, на ходу встревоженно приговаривая:

– Даша… Дашуля… Ну подожди!..

Дашка шла вперед, с силой втаптывая в скрипучий снег мыски чистых – чистых и даже пропиткой обработанных! – замшевых сапожек.

– Дашуля… Учителя тоже люди, даже если они поэты… Даже если они эти… как их там… небожители…

Мама запыхалась, в голосе нет иронии.

– Они могут носить неправильные рубашки…

Дашка хмуро идет вперед.

– Могут с женами разводиться…

Дашка не останавливается.

– И сметану хотят повкуснее…

Скрип-скрип, только вперед.

– Даша!

Скрип-скрип.

– Ну давай вернемся, хоть хлеба купим! Зря, что ли, пришли… И «Коровку» твою любимую… И сметана, кстати, нам тоже нужна…

Дашка резко остановилась. Рассмеялась. И неожиданно для себя тут же заплакала. На морозе плакать было неудобно: от слезных дорожек сразу же холодели щеки, и противная зябкость охватывала все тело, – только унять слезы никак не выходило. Случайные прохожие с удивлением поглядывали на Дашку, но шли по своим делам – кто за сметаной, кто за конфетами, кто просто домой. По чистым страницам непорочно-белого снега.

Стул Островского

Одинокая книга лежала возле раскрытого чемодана. Девушка на обложке замерла, отвернувшись от группы мужчин во фраках, наклонила голову и опустила тонкие руки на невысокую белую балюстраду. Очевидно было, что девушке отчего-то стыдно и грустно. Иначе художественный редактор и не взял бы ее на обложку книги с таким стыдным и грустным названием – «Бесприданница».

Остальные книги внушительной стопкой высились на столе. Со всех корешков смотрело одно имя: Островский. Пара глаз – о и о, между ними классический строгий нос – стр, добродушные усы прячут рот – ффф, полукругом очерчивает лицо борода-гамак – ски-и-ий.

– Даша, ты спишь, что ли?! До поезда три часа!

Дашка вскочила с диванчика, на котором начала было дремать. Мама с озабоченным видом прошла по комнате, покачала головой. Принялась укладывать в чемодан разбросанные вокруг вещи: мини-косметичку с тональником и помадой, косметичку побольше – с кремом, шампунем и гелем для душа, упаковку печенья, электрический чайничек, три пары колготок 40 den цвета «natural», две отглаженных белых блузки, кашемировый белый свитер на случай холода, джинсовую юбку, трикотажное красное платье…

– Это платье не клади, – попросила Дашка. – У меня в нем ноги толстые. – И, подумав, уточнила печально: – И не в нем, кстати, тоже.

– Чего-о? – недовольно протянула мама. – Да они у тебя скорее худые. А красный тебе очень идет. И вообще, ноги твои большую часть времени будут под партой.

Дашка нехотя пожала плечами. Восстановленное в правах платье огромным маковым лепестком опустилось в чемодан.

Да, мама права, сидеть за партой придется много. Дашка уезжает почти на неделю – представлять Петербург, точнее всех девятиклассников Петербурга, на Всероссийской олимпиаде школьников по литературе. Олимпиада, серьезная и, честно говоря, страшноватая, состоит из трех письменных туров, каждый по три-четыре часа. Первые два тура – аналитические: нужно сделать полный обзор прозаического текста в первом туре и поэтического – во втором. В третьем туре проверяется общая эрудиция, знание истории литературы и литературных терминов.

Мамина подруга Надежда Олеговна из Комитета по образованию рассказала, что в третьем туре любят вопросы о выдающихся людях, живших в городе проведения олимпиады. В этом году школьников собирали в Костроме, и Дашка усиленно изучала жизнь и творчество Островского: под Костромой раскинулась его усадьба с неудобопроизносимым названием Щелыково. (Щёлыково? Щелыково? Дашка с надеждой шарила в «Википедии», но там, к сожалению, никаких ударений не обнаруживалось.)

– Поужинаем перед дорогой, а? – предложила мама, застегнув на чемодане последнюю молнию и вздохнув облегченно. – Котлеты тебе разогреть? И булочки?

– Разогреть, – кивнула Дашка. – Но лучше суп.

Она знала, что ноги у нее все-таки толстые.

Петербургская делегация на олимпиаду состояла из четырех человек: по одному учащемуся от девятых, десятых, одиннадцатых классов и один официальный сопровождающий. Дашкина мама тоже ехала, неофициально – взяла и купила себе билет! Дашка сначала сопротивлялась: «Ну что я туда с тобой потащусь… Все люди как люди, а я как детский сад, с мамой!» А мама ей в ответ говорила: «Дашуль, тебе жалко, что ли? Я всю жизнь хотела посмотреть Кострому!»

Насчет «всю жизнь» Дашка сомневалась, но мама после расставания с папой стала только недавно оттаивать и улыбаться… То, что ей захотелось куда-то съездить, Дашку даже порадовало, и она сдалась: едем вместе!

Встретиться олимпиадники должны были на вокзале, возле памятника Петру Первому. Дашка знала, что в городском фольклоре для такого случая существует шутка «встреча у Петра Ильича»: речь идет вроде бы о доме Чайковского, но в виду имеется место на Московском вокзале, где бюст Ленина с годами сменился бюстом царя Петра.

Дашка и мама так боялись опоздать, что в итоге пришли первыми. Остальных участников Дашка никогда не видела – ей сообщили только их имена, и теперь она все гадала, какими окажутся эти люди, достойно ли будут они смотреться все вместе – «группа из Петербурга».

Собой в преддверии олимпиады Дашка была довольна. Поэтический текст она разберет блестяще, прозу тоже осилит, а уж Островский с его жизнью и творчеством изучен вдоль и поперек. В дорогу мама заплела ей красивые косы (надо лбом получилась плетеная диадема, а на затылке – замысловатый цветочек), купленные для поездки джинсы явно ее стройнили. Отличное настроение, боевой дух – до небес!

Пока Дашка размышляла о том, как все здорово, появились одиннадцатиклассница Дина Черняк, хмурая и худая, в очках с толстыми линзами, и ее учитель литературы, а заодно и официальная сопровождающая группы Вера Сергеевна, дама довольно молодая и миловидная.

В последнюю минуту примчалась хорошенькая Женечка Соболь, представитель десятых классов. Позади нее бежали запыхавшиеся провожатые – вероятно, вся семья Соболей: высокий мужчина, хрупкая рыжеволосая женщина, румяный мальчик лет пяти и подозрительно кудрявый йоркширский терьер, видимо накануне специально завитый на папильотки.

Пассажиры разместились в душноватых купе. Поезд тронулся. Проводница с густо накрашенными глазами – ни дать ни взять большая панда! – проверила билеты и теперь снова двинулась по вагону, предлагая кофе, чай, воду, печенье и вафли.

Дашка смаковала рассыпчатую печенюшку, украдкой разглядывая сидевших напротив Дину и Женечку. Видно, что Дина умная и займет какое-нибудь призовое место, а вот Женечка очень красивая. «А я – и умная и красивая, – удовлетворенно подумала Дашка. – Интересно, они это видят?»

Вагон тряхнуло. От печенья в Дашкиной руке отвалился кусочек, упал на пол. К счастью, все смотрели в это время на Веру Сергеевну – она рассказывала, как была в Костроме три года назад, ездила в музей бересты и в Ипатьевский монастырь. Густо покраснев, Дашка ногой запихала кусочек печенья поглубже под стол.

В Москве сделали пересадку: прямые поезда из Петербурга в Кострому не ходили.

– Здесь целый вагон олимпиадников наберется, – сонно пробормотала Женечка Соболь, калачиком сворачиваясь на верхней полке поезда Москва – Кострома.

– Почему вагон? – не сообразила Дашка.

– В Кострому из большинства городов через Москву едут, – объяснила Вера Сергеевна.

– Да? Разве не только из Петербурга?

– Ох, повезло, что ваша Инна тебя не слышит! – В дверь просунулась голова Дашкиной мамы, разместившейся в соседнем купе. – Совсем ты не знаешь географии.

Дашка смутилась ужасно, а мама вошла, присела с ней рядом и уже бойко рассказывала Вере Сергеевне, то и дело смеясь и откидывая со лба волну светлых волос:

– Представляете, классный руководитель у них, Инна Евгеньевна, – географ… Так у детей вместо географии сплошной классный час! Всё решают, куда бы на экскурсию съездить да в каком конкурсе поучаствовать, а Красноярск от Краснодара не отличают!

Дашка любила, когда мама смеялась, когда подпрыгивали при этом ее золотые кудряшки-бубенчики, но прямо сейчас хотелось маму просто убить. Как же можно было – уличить Дашку в том, что она чего-то не знает! При всех!

– Интересно, кстати, какие именно города участвуют, – озадаченно протянула Дина, оторвавшись от толстой книги, которую прежде сосредоточенно изучала.

Вера Сергеевна тоже задумалась, нашарила за спиной мешковатую дорожную сумку. Вытянула торчавшую из наружного кармана брошюру – памятку для сопровождающего – и нараспев начала:

Ярославль, Красноярск…

Брянск, Орел, Череповец…

Мурманск, Екатеринбург…

Дашкина мама приподнялась, через плечо Веры Сергеевны заглядывая в распечатку, подхватила с увлечением:

Пермь! Воронеж! Волгоград!..

Омск! Иркутск! Новосибирск!..

Вдвоем с Верой Сергеевной они принялись притоптывать и прихлопывать ладонями по нижней полке в такт своему географическому рэпу:

Киров, Белгород, Уфа!

Нижний Новгород, Казань!

Липецк, Астрахань, Саранск!

Дашка продолжала дуться на маму и демонстративно смотрела в окно, хотя и ей очень хотелось присоединиться к спонтанной скороговорке. Дина Черняк сквозь очки взирала на парочку разошедшихся взрослых с явным недоумением, а они всё не унимались:

Абакан, Северодвинск!

Воркута, Владивосток!

Вологда, Тюмень, Тамбов!

Томск, Иваново, Ижевск!..

– И Тула еще, – подала сверху голос Женечка Соболь.

Дашка вышла в коридор – дистанцироваться от этого безобразия. В тамбуре оживленно беседовали две симпатичные девочки, вроде бы Дашкины ровесницы. До нее донеслись слова «третий тур», «Островский», «сюжет» и «метонимия». «Мне – туда!» – поняла Дашка.

Девочек звали Ира и Марина. Обе, как и Дашка, учились в девятом классе. Ира была из Саратова, Марина – из Брянска, познакомились они час назад в поезде. Дашка обсудила с попутчицами школьную жизнь, учителей литературы, любимые книги и свои замысловатые косы, после чего разговор вернулся к предстоящей олимпиаде.

– Мне так и не удалось найти никаких стихов с образом Костромы, – призналась Ира. – Есть шанс, что пригодилось бы для третьего тура.

– Я знаю только Демьяна Бедного, – отозвалась Марина и процитировала:

Кострома – это город-улыбка.

Шутки-шутки, а я вот возьму

И махну навсегда из Москвы в Кострому!

– Да, это я тоже знаю, – кивнула Ира. – Кстати, можно внесценических персонажей Островского повспоминать. Говорят, такое задание на предыдущей олимпиаде было, но по какому-то другому драматургу.

– А вы только по Островскому готовились? – спросила Марина Иру и Дашку. – Или по Писемскому и Розанову тоже?

Дашка смутилась и растерялась. Стихов о Костроме она не знала никаких, словосочетание «внесценические персонажи» слышала впервые, о Писемском что-то читала, но даже не помнила, что именно, а фамилия Розанов и вовсе ничего ей не говорила.

Дашку часто хвалили в школе и дома, она всегда считала себя необычной. А тут получалось, что ее «необычность» – обычное дело: сколько еще таких девочек, и красивых и умных, как Ира с Мариной, как сама Дашка, – или умнее, – разом едет в поездах в сторону Костромы!

«И все-таки я должна победить, – твердо решила она. – Плевать на этого Писемского, можно баллы набрать и в первых двух турах… Я буду очень стараться. Я смогу».

На вокзале участников олимпиады встретили двое кураторов и повезли в гостиницу. Дашку с мамой поселили в простом, но удобном номере. Из окна в обрамлении голубых занавесок («Надо же, льняные, натуральные!..» – восхитилась мама, пощупав ткань) открывался роскошный вид на Волгу.

Впрочем, на просмотр заоконных пейзажей времени не осталось. Пора было спускаться в гостиничный ресторан на завтрак, после которого участников олимпиады рассадили по автобусам и отправили на первый тур, проходивший в одной из костромских школ.

Девятиклассникам выпало анализировать рассказ Паустовского «Старая рукопись». Наблюдатель вошел в класс, раздал всем тексты, тихо сел за учительский стол. Время, отведенное для работы с рассказом, пошло. В классе воцарилась напряженная рабочая тишина.

На парте у каждого лежал сухой паек – шоколадка, сок в пакетике, мандарин. Один из участников то и дело решал отломить себе дольку шоколада, и в тишине раздавалось резкое «хрясь!». Остальные невольно вздрагивали. «Неужели до них не доходит, что столько шума производить, отвлекая друг друга, – верх бескультурья?!» – с раздражением думала Дашка, через трубочку потягивая из пакетика яблочный сок.

Будни олимпиадников были расписаны так четко, что кураторы даже успевали возить их по городу – показывали современную и старинную Кострому. Когда же позади остался и третий тур, все поехали за город, в музей-усадьбу Островского.

Мама спонтанно захотела побродить в Костроме одна, без толпы экскурсантов, и от поездки отказалась. Ну а Дашка собралась, надела красное платье – зря, что ли, она его привезла! Только вот ноги… Ноги Дашку огорчали, и она решительно вынула из чемодана вечерние туфли на шпильках. Если уж ноги толстые, пусть кажутся по крайней мере длиннее.

– Дашуль, ты с ума сошла? – Мама покосилась на девятисантиметровые тонкие каблуки. – Кто же едет за город в такой обуви!

– Я еду, – отрезала Дашка.

И поцокала к экскурсионному автобусу – непреклонная, гордая, с длинными ногами.

Ехали долго, только почему-то высадили всех далеко от калитки, ведущей на музейную территорию, и отправили «гулять, любоваться здешней природой». Заканчивался апрель, в городе стояла хоть и пасмурная, но все же весна (форма одежды – куртка, ботинки, зонтик). Однако Щелыково – место со своим микроклиматом. На земле поверх прошлогодней жухлой травы попадались островки грязноватого снега. Шпильки с хрустом проваливались в него, оставляя ямки. Идти было тяжело.

К окончанию прогулки очутились возле усадьбы – скромного серо-голубого здания, окаймленного белыми перильцами террасы. На крыльце поджидала гостей томная экскурсоводша с напудренным бледным лицом и ярко накрашенными губами-вишнями. Во время экскурсии вишневые губы добросовестно округлялись, делая ударение в нужном месте: «Щелыково».

Дом Островского был уютным, экскурсия – нудной. После осмотра столовой и комнаты отдыха вошли в рабочий кабинет хозяина, стали разглядывать письменный стол у окна. Флегматичная экскурсоводша внезапно воодушевилась.

– Вот здесь, за столом в кабинете, и умер Островский! – трагически объявила она.

«Как же ноют в этих туфлях ноги», – сокрушенно подумала Дашка.

– В тот день ему нездоровилось… Превозмогая себя, он сел за работу… – продолжала экскурсоводша.

«Ноги вот-вот отвалятся…»

– Островский взял перо – и тут почувствовал резкую боль в груди…

«Больше не выдержу, посидеть бы…»

В углу кабинета стоял неприметный деревянный стул. На цыпочках, чтобы никому не мешать цоканьем каблуков, Дашка обошла экскурсантов, прошла по стеночке к вожделенному стулу. Мысленно похвалила себя за находчивость и уселась. Но тут – что такое? – все взоры обратились на Дашку, а вишневый рот экскурсоводши обернулся долгим страдальческим «о-о-о…».

– Девушка! – отчаянно воззвала она. – Этого делать нельзя!

И в ответ на молчаливое «почему?» в широко распахнутых Дашкиных глазах раздалось убийственное:

– Встаньте! Это стул Островского!

Гробовая тишина. Как говорится, информация ищет мозги. Стул Островского? Стул – Островского?! О боже!

Щекам, глазам, всему телу и даже корням волос в ту же секунду стало невыносимо жарко. «Сгорать от стыда – не метафора!» – пронеслось в Дашкиной голове. Она вскочила, пролепетала «простите…» и вылетела за дверь. Какой позор! Кошмар…

На террасе Дашка перевела дух. Постояла в одиночестве, опираясь на белую балюстраду, наедине со своим стыдом. Вдалеке настойчиво чирикала незаметная птица. Не осталось ни переживаний, ни мыслей – только смутное ощущение непоправимой беды… Кровь отлила от щек. Стало холодно. Дашка облизала пересохшие губы, машинально попыталась плотнее запахнуть куртку, обнаружила, что куртки на ней нет. Обернулась, услышав чьи-то шаги.

На террасу вышла Вера Сергеевна в плаще, протянула Дашке ее синюю курточку.

– Тебе плохо? Ты как, Даш?

– Спасибо, нормально.

Обеспокоенное лицо Веры Сергеевны недвусмысленно говорило о том, что услышанного ей маловато, и Дашка решила придумать подробности:

– В музее душно было… Плюс усталость, стресс от олимпиады… Голова закружилась, сесть пришлось – я и не видела, куда именно… А здесь, на воздухе, все прошло.

– Да? Ну, пойдем тогда прогуляемся, подышим. – Вера Сергеевна расправила на плече у Дашки загнувшийся воротник куртки, и они пошли.

Дашкина спутница с детским любопытством разглядывала все вокруг: и дом, и ведущую к дому аллею, и высокие сосны, – поминутно останавливаясь, чтобы сделать очередной кадр. На шее у нее висел солидный профессиональный фотоаппарат.

Минут через двадцать послышались оживленные голоса – из дверей музея пестрой рекой начала вытекать группа экскурсантов-олимпиадников. Дашка с Верой Сергеевной повернули назад и вскоре, не привлекая к себе внимания, смешались с толпой.

Дашка очень боялась и перешептываний за спиной, и прямых вопросов – мол, как тебя угораздило взгромоздиться на стул Островского? По собственной дурости либо на спор? Но вопросов никто не задавал, на Дашку особенно не смотрел. Всю дорогу в автобусе она старательно делала вид, что дремлет, чтобы никто уж точно к ней не пристал.

Вернувшись в гостиницу, Дашка продолжила в том же духе – легла спать, повернувшись лицом к стене. Маме сказала, что переутомилась и на ужин вместе со всеми сегодня не пойдет.

До утра Дашка ворочалась с боку на бок – заснуть так и не вышло. Было неясно, как жить после случившегося, как прожить оставшиеся до поезда сутки – среди этих людей, видевших ее позор… Позор! Ведь это в тысячу, в миллион, в бесконечное число раз ужаснее, чем громко разламывать шоколадку в притихшем классе! Она, Дашка, ехала сюда, чтобы достойно представить свой город, с лучшей стороны показать себя… Нечего сказать, показала! Молодец, просто ум-ни-ца! Прославилась на всю Россию. Пермь, Воронеж, Волгоград… Вологда, Тюмень, Тамбов… И Тула еще.

Олимпиадники разъедутся по своим городам и станут, смеясь, вспоминать: вот так номер выкинула в Щелыково одна особа! И все-все-все, даже кудрявый йоркширский терьер Женечки Соболь, будут знать, какая она, Дарья Федорова, тупица. Не может отличить стул Островского от заурядной мебели. Или и того хуже – может, но все равно на него плюхается! Не знает дикая девочка с петербургских болот, что в музеях ничего руками не трогают и на антикварных предметах мебели не сидят!

Ох, если бы вернуть время назад, оказаться опять там, в музее. Пусть бы ноги совсем отвалились, ни за что бы не села она. Чертов стул! Ох…

Утром Дашка поднялась с больной головой, идти на завтрак наотрез отказалась. К счастью, по расписанию следовало свободное время, так что можно было и дальше лежать лицом к стене.

Вот только мама не на шутку встревожилась. Потрогала Дашкин лоб – нет, не горячий, температуры нет.

– Сходим вдвоем пообедать, а? Не в гостиницу – куда-нибудь в кафе?

Дашка помотала головой.

Мама присела к ней на кровать, начала гладить по волосам, по плечам…

– Дашуль, что случилось-то? Не расскажешь?

Ничего рассказывать Дашка не хотела, точнее, не могла. Казалось, у нее не повернется язык – в буквальном смысле, физически не повернется, – чтобы озвучить свою немыслимую историю. Никому, никому нельзя рассказать о том, почему так невыносимо стыдно.

Да, пожалуй, никому, кроме мамы.

Теплая рука, гладившая Дашку, привычно пахла ванилью – мамины любимые духи, родной сладковатый запах, успокаивающий. Пусть мама все узнает. Пусть ужаснется и впадет в отчаянье с Дашкой вместе. Этот громадный, стыдный, самый кошмарный кошмар лучше поделить пополам, иначе он Дашку раздавит.

– Знаешь, мам, тут такое дело… Когда мы ездили в Щелыково, там, в музее… В общем, я жутко опозорилась.

Краснея и запинаясь, Дашка рассказывает, как все было, потихоньку приближаясь к кульминации своей драмы. Но – вот удивительно! – на маму ее рассказ не производит особого впечатления. Она улыбается, продолжает ласково перебирать Дашкины волосы. Ну так пусть же скорее услышит все до конца, пусть проникнется Дашкиным ужасом прилюдного унижения!..

– Понимаешь, я при всех села на этот несчастный стул! Стул Островского…

– Ну и что? – искренне удивляется мама, и видно, что она и вправду не понимает. – Ты же не дырку на нем протерла!

И добавляет не то в шутку, не то всерьез:

– А ты возьмешь и станешь великим драматургом! Случай со стулом – это тебе знак судьбы.

И Дашке становится разом легко-легко, будто она – пинг-понговый мячик или воздушный шарик. Повезло, так повезло, что мама приехала сюда, в Кострому, с ней вместе! Рушится с плеч невыносимая тяжесть, и блаженно-прохладно становится на душе, которую жег нестерпимый стыд. Ура!

«В самом деле, – думает Дашка, – я же не дырку на нем протерла…»

Ей так нравится эта немудреная фраза, от которой жизнь меняется словно по волшебству, что хочется повторять ее бесконечно – громко, восторженно, с ликованием! Подумаешь, стул Островского! Я же не дырку… Не протерла же я его… Я же не дырку на нем протерла!

Простое предложение от частого повторения в Дашкиной голове теряет словарный смысл, превращается в таинственное заклятье. Яже! Недырку! Нанём! Протерла! Как свободно дышится, как хорошо…

К успокоенной Дашке вернулась способность логически мыслить, и она обнаружила добавочный утешительный аргумент. В Костроме, возможно, так и не принято, но в музеях Петербурга мебель огораживают веревочкой либо ленточкой – мол, не садись, посетитель, сюда садиться нельзя! Точно нельзя. Совсем нельзя.

А вокруг стула в Щелыково никаких веревочек не было.

В утешительных размышлениях Дашка скоротала время до закрытия олимпиады. Она так осмелела, что даже решила надеть на церемонию то самое красное платье. И пускай ноги толстые, и пускай в этом платье все точно узнают в ней Ту, Которая Села На Стул Островского. Ну и что? Я же не дырку на нем протерла! А красный мне идет, вот, смотрите! Смотрите все, я не боюсь вашего осуждения!

Мама предложила повторить «дорожные» косы, с диадемой надо лбом и цветочком на затылке, но Дашке захотелось волосы распустить. Красные туфли, тщательно очищенные от грязно-снежных ошметков щелыковской земли, деловито щелкали по гостиничному ламинату, и в конференц-зал Дашка вошла, как ей показалось, вполне эффектно… В четвертом ряду разглядела беззаботно болтавших Иру с Мариной, в середине зала – Дину Черняк, неизменно хмурую и сосредоточенную. Женечка Соболь по своему обыкновению, вероятно, опаздывала.

Подошла нарядная, в кремовом костюме, Вера Сергеевна, приобняла Дашку за плечи:

– Мама говорила, ты себя плохо чувствуешь. Но сейчас, я смотрю, все наладилось? Выглядишь отлично!

Дина из своего ряда заметила Дашку и Веру Сергеевну, приглашающе кивнула на свободные места рядом с собой.

На сцене костромские коллективы на все лады плясали и пели, выступил даже один фокусник. Позже с приветственным словом вышел глава городской администрации – началась официальная часть. Члены жюри один за другим говорили речи, отмечали общие достоинства и недостатки письменных работ, благодарили участников и призывали не расстраиваться тех, кто сегодня не победит, потому что, как известно, главное – не победа. «Как бы не так!» – не соглашалась про себя Дашка и ждала объявления результатов.

– Диплом третьей степени… среди девятых классов… – громко, с театральными паузами начал ведущий церемонии. – Диплом получает Смирнова Марина, город Брянск!

Марина в четвертом ряду вскочила, побежала на сцену. Дашке стало радостно за нее, и вместе со всем залом она громко зааплодировала.

Второе место поделили между собой два мальчика, редкие птицы на литературных олимпиадах, один из Москвы, другой из Тольятти.

– И наконец, диплом первой степени! – торжественно объявил ведущий.

«Или всё, или ничего», – подумала Дашка.

– Награждается…

«Ох уж эти эффектные паузы!» – улыбаясь, сочувственно шепнула ей Вера Сергеевна.

– Награждается Федорова Дарья, город Санкт-Петербург!

И Дашка, счастливая, полетела на сцену.

Дашке вручили диплом и приз – коробку с ноутбуком. А затем протянули и микрофон – сказать речь. Она обвела взглядом огромный зал, справилась с волнением…

Говорила она грамотно, образно, интересно – о благодарности чудесному городу Костроме, о поразившей ее красоте костромских древних храмов, о том, как здорово на олимпиаде найти новых друзей…

Дашкина речь все текла и текла, а глаза бродили по лицам в зале. С удивлением Дашка заметила, что никто внимательно ее и не слушает. И даже не смотрит на ее красное платье! Две учительницы в первом ряду перешептывались о чем-то, одна девочка уткнулась в телефон, другая откровенно дремала, а сидевший рядом с ней мальчик наклонился, чтобы завязать шнурок на ботинке. В четвертом ряду Марина рассматривала свой диплом, а Ира смотрела в окно; пожилая дама с высокой прической что-то записывала в тетрадку, ее соседка рылась у себя в сумке и в итоге выудила оттуда помаду… Правда, в конце аплодировали Дашкиной речи дружно, и какой-то добрый человек из зала даже закричал «браво!», а ведущий со сцены поблагодарил ее за содержательное выступление.

Началось награждение десятых-одиннадцатых классов. Сюрпризом стал диплом третьей степени, полученный Женей Соболь. А вот Дина Черняк никакого места не заняла, но совсем не расстроилась.

После церемонии неутомимая Вера Сергеевна собрала компанию – гулять по вечерней Костроме, и Дашка с мамой тоже пошли. По дороге Дина все приглядывалась к фасадам домов в поисках мемориальных досок, Женечка рассматривала витрины магазинов, Ира налегала на местное мороженое, а Вера Сергеевна без устали фотографировала окрестности, преображенные подсветкой.

Дашка смотрела на свою компанию и была по-настоящему счастлива – оттого, что они все такие разные и прекрасные, и вечер ясный, и мороженое вкусное. И главное, жизнь на самом деле гораздо проще, чем в прошлом казалось Дашке.

Ира научила всех играть в данетки – три раза сыграли. Вера Сергеевна предложила что-нибудь спеть – хором затянули «Пора-пора-порадуемся…» из «Трех мушкетеров», забавляя редких прохожих. Захотелось больше песен, и Марина для всех исполнила красивую «Кострому mon amour» Гребенщикова. Пока песня таяла в плотных черничных сумерках, Дашка вслушивалась в неизвестные ей слова:

Мне не нужно победы, не нужно венца…

Мне б весеннюю сладость… да жизнь без вранья…

В гостиницу вернулись за полночь, но расходиться никто не хотел, и Дашка с мамой пригласили всех к себе в номер на чай с печеньем.

После чаепития долго прощались, звонили друг другу на мобильные телефоны, чтобы отпечатались номера, обменивались электронными и почтовыми адресами. Дашка, например, любила и писать, и получать бумажные письма, а Женечка Соболь коллекционировала открытки и пообещала прислать по открытке каждому – на память об этой олимпиаде.

В последнюю костромскую ночь Дашке приснился белозубый румын Яжи Недырку, пляшущий на стуле Островского, и во сне она улыбнулась.

Репетиция

– Слушай, а ты… целованная?

Света Романчук прошептала свой неуместный вопрос Дашке в самое ухо. Вместе с другими девятиклассниками они сидели на репетиции последнего звонка. Подготовкой праздничного концерта занималась Инна Евгеньевна, классная девятого «А». Команду из двадцати пяти выступающих она с самого утра мариновала в актовом зале. Двадцать четыре страдальца маялись в жестких креслах, в то время как очередной несчастный доводил до ума свой номер на сцене – разумеется, под ее, Инны Евгеньевны, беспощадным художественным руководством.

Репетировали вместо уроков, вместо большой перемены, вместо обеда… Начали в девять утра, а сейчас на электронном табло под потолком зеленели жирные внушительные цифры 17:30.

Вопрос подруги о поцелуях застал Дашку врасплох: «целованная» было для нее лишь отглагольным прилагательным, которое пишется с двумя – н-, потому что образовано от инфинитива с суффиксом – ова-. Впрочем, свой первый поцелуй она много раз представляла… Воображение рисовало белую беседку в сумерках таинственного сада, аромат черемухи, прохладу весеннего вечера, кружевную накидку на Дашкиных дрожащих плечах – и высокого стройного незнакомца с темными волосами, который выступал ей навстречу из глубины беседки.

Что представлять дальше, Дашка не знала. Из томной мечты приходилось как в холодную воду окунаться в реальность – и трудолюбиво искать в интернете правила первого поцелуя. Кружева и черемуха – это хорошо. Но надо же всерьез подготовиться к важному свиданию в недалеком прекрасном будущем!

– Я… нет, нецелованная, – еле-еле нашла в себе силы признаться Дашка и проворно вернула вопрос: – А ты?

Света энергично кивнула, заблестевшими глазами повела в сторону сцены:

– Вчера, с Пашкой. Он меня провожать пошел.

Дашка безразлично посмотрела на сцену. Там Павел Терентьев, конферансье на последнем звонке, повторял приветственные слова под недовольным взглядом Инны Евгеньевны.

– Наши мудрые наставники, наша направляющая сила! – надрывался Терентьев, потрясая рукой с микрофоном. – Благодарим за ваш терпеливый труд!..

– И как тебе? – апатично спросила Дашка. Целоваться с одноклассником было в ее представлении слишком банально и просто, но узнать подробности все-таки хотелось.

– Прикольно, – коротко прошептала Светка, по натуре своей разговорчивая не в меру.

Дашка даже рассердилась на нее: сама начала тему – и молчит, глазами блестит, загадочно улыбается. Тоже мне Джоконда.

– Ты как-то… репетировала? – не отступала Дашка.

Подруга посмотрела на нее с недоумением.

– Ну, я читала в интернете, что иногда тренируются, помидоры целуют или персики.

Света фыркнула и громко закашлялась, еле сдерживая забулькавший в горле смех. Инна Евгеньевна строго посмотрела на нее и, картинно прижав палец к губам, кивнула на сцену: человек, мол, старается, а ты тут безобразничаешь!

– В этот волнующий миг, – исправно завывал со сцены Терентьев, – звучат наши слова любви и уважения…

– Зачем с персиками-то заморачиваться? – удивленно шепнула Света, вдоволь набулькавшись-нахихикавшись. – И так дело нехитрое!

– Ну, многое непонятно.

– Да что непонятного?

– В какую сторону голову наклонять… Куда девать руки… – Дашка, воспользовавшись риторическим Светкиным вопросом, отважно перечисляла сразу все непонятное. – Как дышать правильно… Как понять, что пора заканчивать… И вообще, как попасть в обстановку для поцелуя.

Света ошарашенно уставилась на Дашку. Было ясно, что в ее голове идет поиск-воспоминание ответов на непредсказуемо дотошные вопросы.

– Та-ак… Голову направо, губы приоткрываешь…

Драматический тенор Терентьева сменился в динамиках безмятежным голоском Ани Алябиной, старательно благодарившей первых учителей.

– Медленно целуешь его нижнюю губу…

– А верхнюю можно? – уточнила Дашка на всякий случай.

– Можно! – разрешила Света. – Но начинают с нижней.

Инна вызвала на сцену флегматичную Леночку и танцевальный коллектив «Романтика». Леночка с прохладцей пела что-то печальное о прощании с учителями, в то время как «романтики» так же заторможенно вальсировали.

– А сначала глаза закрывать, потом голову направо – или наоборот?

Света закрыла глаза, покрутила головой, подвигала губами. Неодобрительно глянула на Дашку, сердито дернув плечом:

– Да не помню я!

И, смягчившись, добавила, бросив красноречивый взгляд в сторону окна:

– Ты, подруга, совсем ничего не видишь.

У окна, в проходе между креслами стоял Коля Камышов. Ждал выхода пред режиссерские очи Инны Евгеньевны. Смотрел при этом почему-то не на сцену – на Дашку. Поймав ее взгляд, усиленно стал разглядывать старый паркет у себя под ногами.

Коля Камышов, неплохой парень… Добрый, пухлый и большой, напоминающий плюшевого медведя. На уроках химии, которые так ненавидела Дашка, самоотверженно подсказывал ей, помогал с лабораторными работами. Неплохой парень Коля Камышов. Вот и всё.

– Герой не моего романа, – подытожила Дашка на ухо Свете свои равнодушные размышления.

– Как знаешь. – Светка и не думала спорить. – Надоело здесь торчать! Давай за мороженым сбегаем?

– Мне после вальса стихи читать, – покачала головой Дашка. – Да и наша Инна совсем озверела, не выпустит никого.

Раздался оглушительный стук в дверь, и в актовый зал просунулась недовольная голова охранника, покинувшего свой пост на первом этаже.

– Извиняюсь, вы сидеть долго будете? Я школу закрыл, ключи у меня. Я пока в раздевалке. Скоро уйду.

– Не беспокойтесь, Роман Игнатьевич! – ослепительно улыбнулась Инна. – У меня есть запасной ключ.

Света с тихим стоном уткнулась Дашке в плечо. Инна Евгеньевна объявила:

– Ну, дорогие мои, последний рывок! Повторяем все сначала, и я вас отпускаю!

Кто-то в заднем ряду тихо завыл вместе со Светой.

Потянулись друг за другом набившие оскомину номера – благодарности каждому предметнику. Подборка стихов Пушкина – усладить литераторшу, акробатический этюд – порадовать физкультурника, смешные опыты-фокусы – удивить химичку…

Гла-авней всего

Историк в шко-оле… –

затянул голосистый Дима Сазонов, явившийся из-за кулис в потертом бархатном костюме с претензией на историчность – не то нищий мушкетер, не то просто нищий.

– Сто-оп!

Инна подскочила к сцене. Двенадцать пар уставших глаз уставились на нее: ну что еще?

– Это никуда не годится! Как же мы не заметили?! Историк – не самый главный. Другие учителя обидятся.

– Не обидятся!

– Совсем не обидно!

– Пускай обижаются!

– Зато Римме Борисовне как будет приятно! – загудели нестройным хором двадцать четыре голоса: очень уж всем хотелось пойти по домам. Сам певец-мушкетер в дискуссию не вступал, топтался на сцене.

Ситуацию спас рассудительный Камышов, даже на девятом часу репетиции не утративший ясность мысли.

– А для вас, Инна Евгеньевна, вот лично для вас эта песня обидная?

– Нет, – растерялась Инна.

– Вот видите! Вам, географу, не обидно. И всем остальным подойдет!

Воспользовавшись Инниным замешательством, Сазонов улизнул за кулисы. На сцену выскочил коллектив «Романтика», переодетый в джинсы и рыжие парики.

Ту-лу-ла, ту-лу-лу, ту-ту-ту-лу-ла-а!

С головою все в порядке, ла-а!.. –

затянули «романтики», жизнерадостно подпрыгивая, песню в честь школьного психолога.

Дальше были другие песни: трогательная Yesterday для англичанина, бодрая «Чашка кофею» для работников столовой, удалая «Все будет хорошо» для бравого обэжэшника…

На сцену опять явился Дима Сазонов, на этот раз в костюме зайца. Зазвучала переделанная из примитивного шлягера песня для учителя биологии:

Ты – фотосинтез, мы – растенья!

Ты – наш кустик, мы – коренья!

Ты – наша клетка, мы – ядро!

Ты – наша швабра, мы – ведро!

Зайка моя…

Большие заячьи уши подпрыгивали на Диминой голове в такт словам. Уши почему-то были оранжевые, но не это смутило Инну Евгеньевну.

– Стоп, стоп, Дима! – вновь закричала она, подскочив к сцене. – «Швабра» – кошмар какой получился!

И с надеждой добавила, незамедлительно повернувшись к Дашке:

– Дашенька! Ты же у нас стихи пишешь… Придумай быстро другие строчки!

На Дашку обратились нетерпеливые взоры товарищей по несчастью. «Придется соображать, а то свои же убьют», – поняла она. Через полминуты нервных почеркиваний на листочке зачитала безумный итог:

Ты – позвоночник, мы – твоя хорда!

Ты – наше сердце, мы – аорта!

Зайка моя…

– Даша, ты такая талантливая! – просияла Инна.

После песни для физика на мотив «Ясный мой свет» с текстом про «спектр лучей на белой доске» наступил – тарам-парам! – финальный номер программы. Это был торжественный выход Коли Камышова и Дашки, которых школьная администрация удостоила чести дать последний звонок.

Инна протянула Дашке ритуальный колокольчик – практически целый колокол, большой и тяжелый, с деревянной рукояткой, увитой белым атласным бантом. Дашка подняла правую руку с увесистым колокольчиком, принялась названивать изо всех сил. Царственной походкой пошла по залу, деловая, звенящая. Коля, оставшийся не у дел, плелся следом.

– Нет, подождите, нужно же мизансцену придумать!

Неугомонная Инна процокала каблуками вокруг Дашки и Камышова, бросила оценивающий взгляд на Колины бицепсы:

– Коля, а ты можешь на руки взять Дашу с колокольчиком?

– Могу!

– Не может!

Камышов и Дашка выпалили ответы одновременно. Посмотрели друг на друга с неудовольствием.

– Давайте тогда так…

Инна уверенно подняла Дашкину правую руку, держащую колокольчик, и соединила ее с Колиной левой, сомкнув Колину ладонь поверх Дашкиных пальцев. Дашка с Колей пошли по залу вместе, неловко держа руки домиком, на вершине которого громыхал колокол-колокольчик – «последний звонок».

Инна осталась довольна.

– Всё на сегодня, спасибо!

Актовый зал мигом опустел – будущих выпускников как ветром сдуло. И след простыл.

А Дашку не сдуло. Дашка замешкалась на долю секунды, не зная, куда пристроить общественный колокольчик. Это ее и сгубило.

– Ой, кстати, Даша! Надо бы стихотворные связочки придумать между всеми номерами.

На Дашкино счастье, в сумочке у Инны затренькал мобильник, и она отвернулась.

«В конце концов, “надо бы” – условное наклонение, а не прямая просьба… После “надо бы” можно с чистой совестью делать ноги!» – рассуждала Дашка, торопливо спускаясь по лестнице. Какая-то новая тяжесть мешала ей, не давала ускориться хорошенько. Она обнаружила, что по-прежнему сжимает в руке треклятый колокол.

Пришлось повернуть назад, к актовому залу, на цыпочках подойти к дверям…

– Нет, любимый, это никуда не годится! Сосиски – кошмар какой… Свари Машеньке быструю гречку! – требовательно ворковала в трубку Инна Евгеньевна, невидимая за закрытой дверью.

Дашка оставила колокольчик на подоконнике в коридоре, осторожно пошла обратно к лестнице. Инны больше не было слышно, и в школе стояла абсолютная – до звона в ушах – тишина…

Дверь в раздевалку – нараспашку. На вешалке сиротливо болтается только ее, Дашкина, синяя курточка. За перегородкой, в учительской раздевалке, пламенеет такой же одинокий плащ Инны Евгеньевны, ярко-красный, с крупно вышитыми черными розами.

«Охранник всех наших выпустил и домой пошел, – сообразила Дашка. – Светка, негодяйка, меня не дождалась!» Наудачу она толкнула тяжелую школьную дверь – заперто. Пробежалась до запасного выхода – заперто, разумеется, тоже. Ключ есть у Инны, но если вернуться в актовый зал, условное «надо бы» станет повелительным «сделай».

Оставшийся позади нешаблонный день, без уроков, но с репетицией, требовал творческого завершения. Да и домой хотелось отчаянно. И Дашка решилась. Накинула куртку, прошла через опустевшую раздевалку, встала у окна. Первый этаж – совсем низко. Прыгать не придется: слева от окна сразу начинается школьное крыльцо. Надо только дотянуться ногой до приступки, перелезть через невысокие перильца, сбоку ограждающие верхнюю ступеньку, – и пойти домой. Правда, некому будет закрыть за ней окно. Ну и ладно. «Выпускница я или нет?! Выпустите выпускницу!» – возник в голове предсказуемый каламбур, и Дашка уверенно повернула оконную ручку. В раздевалку поплыл свежий воздух весеннего вечера.

Дашка влезла на пыльный подоконник, встала на четвереньки – лицом к раздевалке, спиной к улице, – вытянула правую ногу далеко в сторону, нащупала приступку. Всё по плану.

Через секунду она переминалась на мысочках, как балерина, по узкой приступочке, судорожно вцепившись в перила, за которыми начиналась верхняя ступенька крыльца. Перелезть через эти перила Дашке не позволила четверка по физкультуре, а прыгнуть с полутораметровой высоты отговаривал так не вовремя проснувшийся здравый смысл. Но не топтаться же здесь, наверху, до утра! Безысходность.

«Куда меня понесло?! Балда! – ругала себя Дашка. – Сидела бы с Инной, придумывала бы стихотворные связки или что она там хотела… Хороша же я буду на последнем звонке, на выпускном. В вечернем платье и в гипсе!»

– Прыгай, не бойся! – уверенно произнес кто-то у нее за спиной. – Я тебя подстрахую!

Голос был знакомый. Дашка зажмурилась – и отпустила перекладину перил. Спасите-помогите…

Тот, кому принадлежал голос, не подвел. Он вмиг схватил Дашку, прижал к себе, и вместе они покачнулись, но не упали. Дашка выдохнула, выпрямилась, повернулась.

Перед ней стоял Коля Камышов. И пожалуй, даже продолжал ее обнимать. Глаза у Коли оказались карие, в янтарных крапинках, ресницы – пшеничного цвета. Глаза смотрели печально и явно хотели о чем-то спросить, пшеничные ресницы подрагивали, а легкое дыхание овевало Дашкин лоб тонким-тонким ароматом лимона и мяты.

– Спасибо, что подстраховал, – сказала она, деликатно отстраняясь.

– Да не за что.

Помолчали.

– Инна совсем утомила сегодня.

– Это точно.

Помолчали.

– Ну я пойду.

– Подожди, – быстро сказал Камышов, снова обнял Дашку и поцеловал прямо в губы.

Дашка оторопела.

Было темно – похоже, она машинально закрыла глаза. Медленно-медленно темноту наполняла осторожная нежность. Губы у Камышова были влажно-шелковистые, теплые и застенчивые.

Дашка открыла глаза.

Посмотреть на Колю она стеснялась, говорить о чем-то стеснялась тоже и поэтому просто уткнулась лицом в Колину джинсовую куртку.

Первый поцелуй… Неужели из белой беседки, укутанной со всех сторон душистыми облаками черемухи, к ней и должен был выйти Коля Камышов, полноватый сосед по парте?

«Он не толстый, он… крупный, – попыталась утешить себя Дашка. – Рядом с ним я буду казаться стройнее!»

Продолжать стоять в обнимку, уткнувшись Коле в грудь, тоже было неудобно, и Дашка на шаг отступила. Он стоял напротив нее – большой, нескладный, смущенный и от своего смущения абсолютно беспомощный.

– А знаешь, я в пятом классе мечтал таскать твой портфель.

– Так чего ж не таскал?

– Так я однажды попробовал.

– Да? Не помню… А я что?

– А ты портфель отняла, сказала: «Николай, иди гуляй!», стукнула меня портфелем и ушла одна.

Дашка рассмеялась, вслед за ней рассмеялся и Коля.

– Не больно стукнула?

– Не больно – обидно, – улыбнулся Камышов.

Дашка погладила его джинсовое плечо – не обижайся, мол, – подняла глаза и встретила Колин взгляд. Он был янтарно-кофейный, спокойный и согревающий.

Неслыханное дело, неприлично даже, а по отношению к белой беседке и вовсе предательство. Только Дашке нестерпимо захотелось, чтобы Колины теплые губы во второй раз прикоснулись к ее губам. Коля тоже смотрел на нее не отрываясь, и Дашка, по инструкции чуть склонив голову к правому плечу, потянулась навстречу его дыханию.

– А, еще не ушли! Отлично!

В накинутом на плечи красном плаще, по-прежнему полная сил, из дверей школы выглянула Инна Евгеньевна…

Поэтка

Дашка шла по улице в бигуди. Правда, поверх бигуди на голове красовался большой темно-синий платок, намотанный сердобольной парикмахершей, но величия подвига это не умаляло. Прежде Дашка ни за что на свете не вышла бы в таком виде. Но сегодня ничто не волновало ее, кроме завтрашней красоты. Завтра выпускной – пусть и не совсем настоящий пока – в девятом классе. Зато будет самое настоящее, взрослое, вечернее платье и вечерняя прическа к нему! А еще – вручение аттестатов и допоздна праздник в кафе.

Прическу для выпускного Дашка доверила молодой и добродушной мастерице Алине, у которой в декабре первый раз в жизни покрасила волосы. Тогда получилось волшебно, и в этот раз Дашка тоже ждала чудесных преображений. Сегодня чудеса пока что свелись к одному: она согласилась после визита в парикмахерскую пройти по центру города в огромной чалме, никого не стесняясь и ничего не боясь. Ну а главное чудо невиданной красоты ожидалось завтра, после снятия платка и кропотливой работы над каждым локоном. Для этого Алина обещала сама приехать к Дашке с утра пораньше, чтобы ненароком не передержать на волосах чудо-бигуди и не превратить прекрасную выпускницу в кучерявого пуделька.

Было совсем поздно, поэтому возле метро Дашку встречала мама, чтобы вместе пойти домой. При виде дочери она улыбнулась: «Ты совсем как индианка…» Дальше шли молча, довольные теплой летней ночью и ненавязчивым обществом друг друга. Мама размышляла о чем-то своем, а Дашка по привычке рифмовала случайные мысли в такт шагам:

Я выпускница,

горести прочь,

мимо струится

белая ночь,

бледные лица,

чьи-то духи…

Можно влюбиться

в эти стихи…

Последний участок пути пролегал мимо Дашкиной школы, через школьный притихший двор. Дашка издалека заприметила, что на асфальте перед крыльцом темнеют подозрительно крупные пятна. Они с мамой ускорили шаг – и, подойдя ближе, застыли от удивления. На асфальте большими печатными буквами было написано: «Тонна – дура!» Тонной некоторые ученики звали между собой директрису Антонину Матвеевну – за внушительную фигуру и созвучие с именем, Тоня-Тонна…

– Я даже догадываюсь, кто мог это написать! – сообщила маме Дашка. – У нас есть такой Крюков, из девятого «Б», второгодник. Его вчера Антонина выгнала со скандалом, даже педсовет собрала. Вот он и устроил страшную месть!

Мама со смущенным удивлением продолжала лицезреть неприличный асфальт, а Дашка поежилась. Ночь не стала холоднее – просто возникла вдруг неприятная уверенность: на нее пристально смотрят. Дашка повела плечами, стала озираться по сторонам, уперлась взглядом в темное здание школы. Не совсем темное – одно из окон первого этажа бледно светится.

И оттуда, из этого окна, таращится на нее школьный завхоз.

«Неудачно получилось», – подумала Дашка.

Старый мрачноватый завхоз Егор Павлович, он же просто Палыч, жил при школе в малогабаритной служебной квартирке. Сейчас Палыч, обыкновенно скупой на эмоции, выглядел изумленным. Было видно, что сонный мозг обрабатывает данные: ночь, школьный двор, девочка в чалме, надпись на асфальте… Но Палыч был стреляный воробей, так что раздумья длились недолго. На окно упала занавеска, скрыв Палыча от Дашки и Дашку от Палыча. Она поняла, что завхоз жаждет личного общения с ней, причем немедленно.

Где-то в торце школьного здания громыхнул отодвигаемый на двери засов.

– Мама, бежим! – спохватилась Дашка.

– Что? – вздрогнула мама.

– Бежим! Завхоз идет!

Ситуация выходила щекотливая, но забавная. Дашка не знала, бояться ей или смеяться. Впрочем, раздумывать над шкалой эмоций было некогда. Дашка схватила маму за руку, и они рванули с места изо всех сил.

– Стой! Куда?! – хрипло крикнул им вслед суровый Палыч, но Дашка с мамой не остановились, конечно.

Бежали стремглав, давясь озорным смехом. Заскочили в первый попавшийся дворик, плюхнулись на скамейку – и обе в голос расхохотались.

– Ма-ам! – простонала Дашка. – Он теперь правда решит, что это я… ой, не могу… что это мы написали?!

– Не исключено, – кивнула мама с лукавой улыбкой. – Кто бы мог подумать, что моя примерная дочь, хорошистка и поэтесса, окажется такой хулиганкой!

– Да ладно тебе, – засмеялась Дашка. – И вообще, сама ты поэтесса.

– Я-то нет, – отреклась мама.

– И я – нет! Я – поэт! – отчеканила Дашка импровизированное двустишие.

Стихи она полюбила сочинять лет с пяти. Тогда же лютой ненавистью возненавидела слово «поэтесса», легкомысленное и пренебрежительное.

– Кстати, я вашему завхозу не завидую. – Мама стала серьезной. – Ему придется срочно это безобразие устранять.

Спать на бигуди Дашке было неудобно. В довершение неудобств упорно снился всклокоченный Палыч, выбегавший из школы с ружьем и разряжавший его в далекое звездное небо. До восьми утра Дашка тревожно ворочалась. В половине девятого, как и договаривались, приехала Алина с большой парикмахерской сумкой, завершила вожделенную прическу. Дашка надела выпускное платье, покрутилась перед зеркалом…

Каскад безупречных локонов, изящных и длинных, ниспадал на Дашкины плечи. Одно из них было по-вечернему открыто, а другое, наоборот, эффектно задрапировано складками блестящего светло-синего шелка, рассыпаться которым не давала брошка в виде морской звезды.

В школу постепенно стекались выпускники. Подошли и Дашка с мамой в компании только что приехавших Дашкиных деда и бабушки. Папа тоже обещал прийти – у него заканчивалась командировка, поезд прибывал через час.

Надпись на асфальте прикрыли ковровой дорожкой, но нашлась только коротковатая: вместо «Тонна – дура!» получилось «ура!». Дашка видела, как неунывающая директриса в компании завучей поспешно перешагнула через крупные буквы, провожая к дверям школы бородатого мужчину в сером костюме – почетного гостя, представителя городской администрации.

Торжественная часть выпускного прошла на ура («ура!» – с улыбкой вспомнила Дашка). Отгремели официальные речи, отшумели неофициальные песни и стихи. Все были довольны и немного растроганны. Дашка тоже читала со сцены свое стихотворение, написанное в итоге по настойчивой просьбе Антонины Матвеевны:

Девять лет – так медленно, так быстро

Протекли, промчались, пронеслись…

Пока звучал Дашкин голос, учителя и ученики сидели притихшие, грустные, а завуч по воспитательной работе даже полезла в карман за носовым платочком. Дашка же на протяжении всей торжественной части блаженно думала, что начинается новая жизнь – точнее, предисловие к новой жизни. Через два года со школой она попрощается, станет окончательно взрослой, сама поедет в Москву – поступать в Литературный институт. Или останется в родном Петербурге, пойдет на филфак – Дашка пока не решила. Но уже сейчас, невзирая на то что она взрослая почти, ее пригласили в городской поэтический клуб, куда ходят настоящие поэты – с багажом фестивалей и собственных книг за худыми плечами, со взором горящим, плохо одетые и совсем не причесанные. Дашку смущало, как она впишется в их компанию со своими рифмами и локонами. «Ты чересчур творческая для нормальных людей, чересчур нормальная для творческих», – говорил ей папа и по-доброму улыбался. Вот, кстати, он входит в зал с букетиком любимых Дашкиных гиацинтов, озирается, ищет ее…

– Дарья, подойди, пожалуйста! – поманила Дашку директриса.

Выступления кончились, и Антонина Матвеевна стояла возле сцены, разговаривая с бородатым гостем из администрации. Раскраснелась, активно жестикулировала – видимо, убеждала его, какая здесь отличная школа.

Дашка послушно двинулась к ним. И тут сердце упало. Нескрываемо глядя на Дашку, наморщив и без того морщинистый лоб, что-то бормоча себе под нос и сердито шевеля клочковатыми бровями, прямиком к директрисе шел завхоз.

«Он даже без платка меня узнал! – поняла Дашка. – Жаловаться будет. Неужели кто-то поверит, что это я написала?! Бред!»

Мрачный Палыч и нервная Дашка с разных концов зала двигались к Антонине Матвеевне, как боковые стороны равнобедренного треугольника – к своей неизбежной вершине. Подошли одновременно. Директриса, не замечая Палыча, приобняла Дашку, сильной рукой практически подтолкнула к важному гостю.

– А это Дарья Федорова! Звездочка наша, абсолютный победитель Всероссийской литературной олимпиады. И к тому же прекрасная поэтесса!

Дашку передернуло, гость благодушно кивнул, директриса расплылась в бескрайней улыбке. Палыч, сильнее нахмурившись, махнул рукой и отошел. Дашка устремилась было за ним – развеять недоразумение.

– Егор Палыч!

Но завхоз, не удостаивая Дашку вниманием, неуклонно брел к выходу, пошаркивая ногами и что-то сварливо приговаривая на ходу. Она несколько шагов прошла следом, поневоле прислушалась. «Научили на свою голову… Поэтка нашлась… Не от мира сего…» – бормотал завхоз.

Дашка поправила на плече морскую звезду и вернулась в зал – искать папу с гиацинтами. Новое слово понравилось ей. Ну какой она, в самом деле, поэт… Столь высокое звание надо заслужить! И она заслужит. Но и сейчас она уж точно не поэтесса. Поэтка? А пожалуй, да! «Именно так нужно представиться в поэтическом клубе, – решила Дашка. – Всё так и есть. Я, Дарья Федорова, не от мира сего. Поэтка».

Память

Беда – явление невежливое. Приходит, когда ее не зовут и даже не ожидают, вламывается в налаженную жизнь по-страшному буднично – визгом тормозов, бланком с результатами анализов, подтаявшей сосулькой с крыши, фразой «давай расстанемся», которую произносит родной голос, или решительным телефонным звонком, дробящим беззащитную тишину, когда сладко дремлешь или пьешь на кухне чай с мармеладками…

Телефон звонил.

Дашка спала, хотя давно наступил полдень. Сегодня она вернулась домой под утро, как и все ее одноклассники из девятого «А», – после чудесного и долгожданного выпускного. На празднике в кафе Дашка много танцевала – часто ее приглашал Коля Камышов, с которым она совсем недавно впервые в жизни поцеловалась, но и другие мальчики приглашали тоже. А еще она смаковала изысканные пирожные (заварное тесто, кусочки персика, сыр и сливочный йогурт), наслаждалась живым глубокомысленным блюзом, иногда смеялась шуткам ведущего и даже выиграла Чеширского Кота, большую мягкую игрушку, в одном из конкурсов, когда нужно было на воздушном шарике быстрее всех написать алфавит, и чтобы шарик при этом не лопнул. А потом Коля провожал ее домой. Сначала шли, взявшись за руки, и Колина ладонь была теплая и надежная. А потом Дашка устала на каблуках, и Коля поднял ее и понес – легко, как пушинку. Вокруг плавала прохладная белая ночь с растворенной в ней предутренней тишиной, и в сердце плескалась, как море, уверенность в завтрашнем счастье.

Телефон звонил.

Дашка спала.

Мама тоже не слышала звонка – колдовала на кухне над яблочным пирогом, чтобы порадовать свою выпускницу, и квартиру медленно наполнял тончайший фруктово-булочный аромат с аппетитной кислинкой.

Телефон между тем звонил.

Дашка оторвала от подушки сонную голову. Приподнялась на локте… Нащупала телефонную трубку на столике возле кровати… С деланой бодростью сказала:

– Алё!

– Аверьянова Марина Игоревна? – уточнил строгий мужской голос.

– Нет. Это ее дочь Дарья…

– А, значит, вы Игорю Ильичу приходитесь внучкой? – полувопросительно продолжал озабоченный голос. – Я Шумаков, лаборант кафедры высшей математики.

Дашка села на кровати, сунула ноги в тапочки. Игорь Ильич, ее дед, на этой кафедре проводил семинары и читал лекции.

– Полчаса назад студенты нашли Игоря Ильича на полу в одной из аудиторий.

– О господи, – выдохнула Дашка.

– Он без сознания. Мы перенесли его на кушетку в деканате, вызвали скорую. Супругу Игоря Ильича беспокоить не стали, все-таки она человек пожилой. Вы сможете приехать?

– Да… Да, конечно! – заторопилась растерянно Дашка. – Мы приедем. Спасибо!

– Тогда ждем вас. – Шумаков отключился.

Беда. Руки похолодели.

– Мама! Мама!!! Дедушке плохо.

Игоря Ильича, седовласого профессора в роговых очках, сдержанного и замкнутого даже в общении с домочадцами, в Дашкиной семье не принято было называть дедушкой – только дед, просто и уважительно, без уменьшительно-ласкательных суффиксов, которые Игорь Ильич не жаловал. Но Дашке представилось, как сейчас он лежит на казенной кушетке, открытый любому чужому взгляду, вовсе не строгий и небывало беспомощный.

Дедушка!

Мы скоро к тебе приедем…

Мама с Дашкой вбежали в деканат одновременно с бригадой скорой. «Инсульт, – объявила уставшая врачиха в бирюзовом халате. – Попробуем довезти до ближайшей больницы».

Дедушку в сбившемся на сторону галстуке и расстегнутой на груди рубашке с парой отлетевших пуговиц – когда стало плохо, он, скорее всего, пытался усилить себе доступ кислорода, – положили на длинные носилки и понесли к выходу. Одна рука у него безвольно свесилась, но санитары ее почему-то не поправляли – так дедушку и несли, а Дашка не решалась вмешаться.

Ей казалось, что она по-прежнему спит после выпускного. Позади последний звонок, на котором и дедушка тоже был, подарил Дашке букет белых роз, неумело чмокнул в щеку: «Поздравляю… Совсем большая стала!» Позади громкий праздник в кафе, тихая дорога домой с Колей Камышовым. И незваная беда – неподвижный дедушка на носилках, знакомая рука, незнакомо повисшая как неживая, – тоже позади… С минуты на минуту Дашка проснется, и мама отрежет им обеим по куску яблочного пирога, разольет по чашкам душистый горячий чай, присядет рядом.

Но беда оставалась у самого сердца.

В тоскливой тревоге тянулись больничные будни: дедушку нужно было кормить и поить с ложки, обтирать влажными салфетками, переворачивать с боку на бок и следить, чтобы не встал и не упал с кровати. Сознание полностью не вернулось к нему, и в беспамятстве он порывался порой вскочить и куда-то бежать. Мама ухаживала за ним с утра до вечера. Оставаться на ночь в больнице не разрешалось.

– А если… – попыталась Дашка спросить у мамы, вернувшейся после очередного тяжелого дня. – А если именно ночью…

Нет, нельзя было бросить в близкого человека жуткое слово-драже, микроскопическое, твердое, круглое, с дребезжащей серединкой: «умр-р-р-ёт!» Даже если прокатить его по языку – пробуя, не произнося, – мозг и тело наполняются мгновенным холодом, до мурашек, и бесполезна становится тонкая перегородка из полупрозрачного «если»: «если умрет…» Не надо, не надо!

– А если именно ночью… все закончится?

– Сказали, сразу сообщат. Позвонят… А ночевать там точно нельзя, да и негде. – Мама беспомощно развела руками.

– Я завтра поеду с тобой.

– Да не надо, лучше к бабушке поезжай.

Бабушка совсем не бывала у деда в больнице – не могла. О беде мама с Дашкой рассказали ей осторожно, как только сумели. Но беда все равно бабушку победила – заставила лечь в кровать. Валидол под язык, глаза в потолок.

На этот раз Дашка отправилась к бабушке не одна. Коля вызвался помочь – притащил сумку с картошкой и даже подмел пол в крохотной кухоньке, обнаружив случайно в углу, куда он сложил картошку, стоявший без дела рыжий веник.

Дашка разглядывала в это время дедушкин письменный стол. Большая стопка чистых листов А4, стопка поменьше – листы, исписанные мелким, стремительным дедовым почерком, распечатки с рукописными пометками на полях, ручки, остро заточенные карандаши, ошметок стирательной резинки, две большие черные скрепки, блок закладок с клеевым краем и книги по дедушкиной специальности…

Книги были повсюду – на столе, на полках над столом, в шкафу возле стола и в шкафу возле кровати. Названия большинства из них представляли собой комбинации туманных для Дашки терминов: «интеграл», «интегрирование», «функция», «функциональный анализ» и совсем уж неизвестные «аппроксимация» и «асимптотика». На вершине обоих шкафов она заметила связки явно одинаковых книг. Приглядевшись, поняла, что это экземпляры дедушкиной книги: на корешках-близнецах значилось «Аверьянов И. И.».

– Игорёша этой своей монографией очень гордился, – грустно стала рассказывать бабушка, отвечая на молчаливый вопрос в Дашкиных глазах. – Когда ее издали, он мне даже признался, что теперь уж точно не зря прожил жизнь.

– А зачем столько штук… эээ… монографии?

– Да с продажами не повезло, никому она не нужна осталась. Плюс к тому, вышла в другом издательстве схожая книга, одновременно с дедовой… Ну, почти весь тираж и осел у нас на шкафах – пыль собирает. – Бабушка горько усмехнулась.

Дашка продолжала пытливо разглядывать солидные связки одинаковых книг, перетянутые для надежности толстыми бечевками. Она, сочинявшая с детства стихи, больше всего на свете любившая музыку переплетенных слов и шелест страниц, из которого эта музыка вырастала по-волшебному невидимой, если читать про себя, и торжествующе настоящей, громкой, если читать вслух, тоже надеялась когда-нибудь написать и выпустить книгу. И неважно, что там были бы образы и рифмы, а не интегралы с функциями, как у дедушки. Важным казалось то, что книга дает бессмертие. Человек, ее написавший, сам становится этой книгой, остается с людьми навек, буквами своей заурядной фамилии застывает незаурядно – на обложке, на книжном корешке…

«Значит, и книга – не совсем то… не обязательно выход…» – отвлеченно думала Дашка, сама не до конца понимая, что именно имеет в виду. – Так что же тогда останется?»

– А хороший парень этот Коля, – шепотом заметила бабушка, прерывая Дашкины размышления. – Знаешь, я рада, что вы вместе пришли.

Дашка с облегчением увидела: беда бабушку отпускает. Или, наоборот, бабушка беду принимает, и сама оживает, и учится быть вместе с бедой. А беда из роковой вспышки, болевого шока и трагичного «вдруг», после которых жить невозможно, переплавляется в привычку, которая и есть жизнь.

На следующий день в больницу поехали втроем – мама, бабушка и Дашка. По дороге мама уговорила бабушку перебраться к ним, пока дедушка не поправится: не так одиноко будет, да и удобнее.

Вечером в маленькой палате случилось простое чудо, на которое они целый месяц надеялись: дедушка наконец-то пришел в себя. С первого взгляда узнал семью, попробовал улыбнуться:

– Родные мои…

Потом задумчивыми глазами обвел палату, задержался взглядом на тусклой лампе под потолком и совсем тихо добавил:

– Ложитесь спать…

Они не смогли разобрать слова, втроем участливо наклонились к нему.

– Ложитесь спать… – повторил дедушка, глядя на этот раз поверх Дашкиной головы, за окно, в далекие глубины застывшей там белой ночи. Должно быть, что-то привиделось ему то ли в этих молочных далях, то ли в приглушенном свете больничной лампы, потому что он добавил уверенно: – Закрывайте книгу, поздно уже. Спать пора…

– Сейчас закроем, закроем, не беспокойся только! – ласковой скороговоркой сказала мама, и губы у нее задрожали.

Заглянула дежурная медсестра – измерить деду давление, дать лекарство. Ему никак не удавалось ничего проглотить – ни таблетку, ни даже немного воды. Она стекала у него из уголков рта, и напоследок на подушку выпадала таблетка, и под ней расплывалось на наволочке влажное пятнышко.

– Что же делать, как же дальше ему принимать лекарства? – заволновалась Дашка.

– Да уже и не надо, – рассеянно бросила медсестра, взмахнув белым рукавом.

– Как это не надо?! – не то горестно, не то возмущенно шепнула ей вслед бабушка, но медсестра успела перешагнуть порог и ничего не ответила.

Ночью Дашку разбудил телефонный звонок. Она слышала, как мама сняла трубку. Потом была тишина. Потом мама заплакала. Плач подхватила бабушка.

Дашка все поняла. Села на край дивана, с трудом обхватила себя онемевшими вдруг руками, стала качаться из стороны в сторону: вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад… Плач на кухне затих. Чиркнула спичка. Бабушка, наверно, зажгла лампадку.

Непонятно было, сколько прошло часов: мысли путались, а ночь оставалась безразлично белой.

– Мне в больницу надо съездить. Там какие-то формальности, – глухим голосом говорила мама, в ночной сорочке бродя по кухне из угла в угол и приглядывая за начинавшим шипеть на плите кофейником.

– Я с тобой, – коротко объявила Дашка.

Утро началось.

Нехитрый маршрут внутри больницы давно был изучен. Гардероб, стеклянная дверь, второй этаж, длинный обшарпанный коридор – в нос ударяет запах лекарств и хлорки, – направо, налево…

Первое, на что Дашка с мамой не сговариваясь посмотрели, – дедушкина кровать. Она была опрятно застелена больничным клетчатым покрывалом. Дедушки в кровати не было. Словно и не было никогда – ни здесь, в больнице, ни вообще. Не было дедушки. Нету его. Всё.

И только на тумбочке…

На тумбочке, непривычно опустевшей без коробки бумажных платков, баночек с таблетками и стакана с водой, остались дедушкины очки. Роговая коричневая оправа, синий лоскуток изоленты на правой дужке. С детства Дашка помнила деда в этих очках – он менял только стекла, когда ухудшалось зрение, а оправа была все та же.

Дашке пять лет, весна, они с дедом пускают в ручье кораблики. Ноги у Дашки в новых ботинках промокли, но деду она об этом не говорит: он гуляет с ней первый раз, он суров и сосредоточен, даже когда опускает на воду листик-кораблик, и Дашка побаивается его – самую капельку. Солнце сверкает у деда в стеклах очков. Дашка больше не боится и не стесняется – очень уж смешно! «У тебя солнышки вместо глаз!» Дедушка улыбается, снимает очки, близоруко щурясь, и они вдвоем начинают пускать солнечных зайцев – корабликам вслед.

А вот месяц назад, на выпускном, дед протягивает ей розы, наклоняется поцеловать в щеку, и прохладная оправа его очков касается Дашкиной разгоряченной щеки. Дед на ухо ей говорит о том, что она стала совсем большая, и совсем красавица, и с этими локонами – живой портрет бабушки в молодые годы. Дашка хмуро благодарит за цветы, удивляется такой лирике. Раздражается изрядно: розы она не любит, а локоны – современная романтичная прическа, Дашкин стиль, при чем тут бабушка! Ей стыдно сейчас от этого воспоминания, и щедрая память охотно дарит другое, доброе…

Дашка совсем маленькая, дед посадил ее себе на плечи и катает по комнате, придерживая двумя руками, а она хохочет заливисто, круглыми ладошками хватает его – за ежик волос на затылке, за большие розоватые уши, за дужки очков.

Этих самых очков.

Дедушка…

Медленно, будто боясь, что очки от неосторожного прикосновения рассыплются в прах, Дашка опускает их себе на ладонь, подносит к лицу. Смотрит, как пляшет на заляпанном стекле случайный солнечный луч.

Медленно, все так же медленно, с неудержимой нежностью, от которой душа выходит из берегов и никак не получается унять соленые ручейки, бегущие к подбородку, Дашка целует синий лоскуток изоленты.

– Так вот что останется, – шепчет она.

И под удивленным маминым взглядом, подумав, уверенно продолжает:

– Вот что останется, когда все закончится.

Из заветного блокнота

Просьба

Облака проплывают холодные –

Ослепительно сливочным тортом…

Бьется сердце мое голодное,

Подчиняясь приказу аорты.

Я не крашу в зеленый волосы

И почти не грублю родителям,

Не хожу по дорожным полосам,

Сберегаю нервы водителей.

Я подолгу сижу за книжками,

Я хорошая, даже очень…

Можно вон тот кусочек,

С солнцем-вишенкой?..

* * *

Я по ночам теперь не сплю,

Мечтаю с грустью тайной

И звуки голоса ловлю,

Что слышала случайно.

Смеюсь и плачу невпопад,

Краснею отчего-то

И в зеркала бросаю взгляд

С тревогой и заботой.

Глаза горят иным огнем,

Слеза их застелила…

Я стала думать ни о чём,

А проще – полюбила!

Прогулка

Маме

Звездам надоело гореть.

Небеса из грязных луж пьют.

Мне не нужно ничего – лишь согреть

Ледяную руку твою.

Мы читаем эту жизнь, как конспект.

Вместе в бесконечность идем.

Серой лентой под ногами – проспект.

Сердце истекает дождем.

Новогоднее

В. Л.

Откуда эти дни похищены?..

Дыхание драконов – пар,

Но мы хорошие – не хищные…

Дай руку – скользкий тротуар.

Мы заблудились между лицами –

И, расшалившись, юный снег

Летит обратно чудо-птицами

На кончики небесных век.

В безвременье куранты маются,

И больше не важны года…

Ты говоришь: «Ну что, останемся?..»

Я тихо отвечаю: «Да…»

Простая песенка

Любовь умерла

В четыре ноль пять –

И я не смогла

Ее удержать,

И я не смогла

Ее воскресить.

Любовь умерла –

А я буду жить.

Тебя я ждала,

Смотрела в окно –

И вдруг поняла,

Что мне все равно.

Я долго ждала…

Да стоит ли ждать?

Любовь умерла

В четыре ноль пять.

Зимняя песенка

Увядшие розы,

Унылые взоры,

На стеклах – мороза

Седые узоры.

А вьюга все бродит

Неслышно, неспешно,

И девочка ходит

По улице снежной.

Снежинку погладит,

Как белую кошку,

Задумчиво глядя

На чье-то окошко…

Не все состоялось,

Не все получилось,

Зима и усталость,

Зима и застылость,

И душу тревожат

Порывы метели,

Но девочка сможет

Дождаться апреля.

Мерцания

Встречи

мешочки бисера

здравствуй

сегодня сиреневый

живу я мыслями

несказанными

прекрасными совпадениями

ласково

овеяны сказками

звезды золотые весенние

в небе молчат

плетут бахрому

тают уставшие

почему

золотистый чай

не спрашивай…

День рождения

В подвалах подсознания

Мне слышатся рыдания.

Я ощупью иду на этот звук…

Колени подгибаются,

И пустота бросается

В наивные объятья бледных рук…

Назад? Мне стало холодно!

А сердце тайну вспомнило –

И стонет… Мерно капает вода…

Напрасно в дом мой радостный

Несут цветы и сладости:

Я не вернусь отсюда никогда.

Зеркальное

(черновик)

Я забуду тебя.

Ты забудешь – пусть…

На пути в себя

Настигает грусть.

В зеркалах двойник

Тайну знает, но

Он к стеклу приник

И молчит давно.

Зеркальное-2

В зеркала гляжусь,

Не любя – скорбя.

Настигает грусть

На пути в себя.

Мой родной двойник

Из глубин зеркал

Лбом к стеклу приник

И задумчив стал…

Океан

А смерти нет.

А счастье – остров маленький:

Сидеть за круглым кухонным столом,

Отогреваться чаем в кружках стареньких –

Большой семьей, но можно и вдвоем.

И тают идеалы золоченые,

И жизнь бежит, как быстрая вода, –

То чистая, то ржавая, то черная,

Она впадает в память навсегда.

К читателю

Праздник в душе моей –

День открытых дверей.

Всех принимаю здесь,

Только прошу учесть:

На болевом пороге

Не вытирайте ноги,

Но замедляйте шаг:

Потемки – моя душа…

Примечания

1

Работа должна приносить настоящее удовлетворение, иначе вся наша жизнь станет скучной и монотонной. Я готов посвятить свою жизнь тому, чтобы смотреть на звезды и служить человечеству… (англ.)

Content

Татьяна Март
Поэтка

Розовые страницы

Открытый урок

Страшные вопросы

Поэт и смерть

Звезда Божоле

Сметанка для гениев

Стул Островского

Репетиция

Поэтка

Память

Из заветного блокнота

Просьба

* * *

Прогулка

Новогоднее

Простая песенка

Зимняя песенка

Мерцания

День рождения

Зеркальное

Зеркальное-2

Океан

К читателю

Примечания