Нермин Безмен

Курт Сеит и Мурка

Copyright © Nermin Bezmen, 1994 / © Kalem Literary Agency

© ООО «Издательство К. Тублина», 2019

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2019

© А. Веселов, оформление, 2019

От автора

Дорогие читатели!

Я рада новой встрече с вами во второй части истории жизни моего деда, с которой вы уже начали знакомиться в романе «Курт Сеит и Шура».

После того как в августе 1992 года вышла моя книга «Курт Сеит и Шура», мы с моим супругом Памиром отправились в путешествие по Крыму, где долго бродили от двери к двери, пытаясь отыскать следы моей семьи. Но от семьи Эминовых и от улицы Садовой не осталось и следа. Я приехала в Крым, чтобы излечить свою печаль, но вернулась с тоской еще большей, оставив многим людям свои имя и адрес.

Однако спустя два месяца после моего возвращения одно за другим пришли два письма – из Санкт-Петербурга и Ташкента, и эти письма заставили меня обезуметь от радости. Их прислали Ленара Эминова-Башкирцева и Лайла Эминова-Джемилова.

Дедушки этих женщин были братьями моего дедушки, господина Эминова. И вот мы восполнили пробелы родословного древа при довольно сложных обстоятельствах. Разумеется, то, что я узнала от них, должно было найти место в моем рассказе.

Я узнала, что историческая правда проявляется тогда, когда исчезает давление тех, кто направляет ход истории по ложному пути, и мне не верится, что я добралась до конца. Но я старалась ухватить правду настолько, насколько позволяла это сделать жизнь Курта Сеита, и старалась прожить его жизнь на страницах моих книг.

С другой стороны, я столько долгих лет провела со своим дедом, что он для меня всегда останется более живым, нежели в памяти людей, живших с ним в одно время и ставших свидетелями его смерти. Его фотографии рассказывают о его жизни: и вот он годами сидит, оживший, в углу моего письменного стола. Сидит с горькой улыбкой, как-то особенно сжав меж пальцев сигару, опрокидывает стопку водки, подмигивает. Я настолько привыкла быть вместе с ним, настолько привыкла ощущать в своей душе его любовь и его печали, что, закончив очередную книгу, почувствовала, как подарила деду целую жизнь, а затем заново убила его. Но мне не хотелось его терять.

Однако Курт Сеит уже не только мой дедушка, он – герой романа, продолжение которого ждут тысячи моих читателей. Он, господин Эминов, человек, проживший безумную жизнь, совершавший ошибки и полный благих намерений, давно ушел из этого мира, но заново обрел душу в библиотеках бесчисленного количества людей. Я не хотела терять его, но чувствую, что пришло время поделиться с вами продолжением истории его жизни. Я верю в то, что необходимо понемногу говорить об обидах, не рассказанных до сегодняшнего дня и оставшихся тайной.

Надеюсь, что сумела донести до вас не только историю моего деда, но и истории других членов моей семьи, а также множества других людей, появившихся в моей книге. Мне кажется, что обязательно найдутся те, кто найдет в моих романах похожих на себя персонажей или же самих себя. Я писала, не упуская правды, однако стараясь никого не обижать. Но я хочу, чтобы, спустя годы, люди, достойные того, чтобы их обидели, вспомнили об остатках совести и, хоть немного мучаясь ее угрызениями, осудили себя. И конечно, я хочу дать возможность еще раз подумать, пока не поздно, тем, кто, не зная правды, бежал от нее, обвиняя пострадавших. Но, как я сказала, я всего лишь писатель и не могу отпускать грехи.

Я надеюсь, что истина, которую я была вынуждена упомянуть в финале моего романа, будет встречена с пониманием. Я долго размышляла, однако, сознавая, что единожды написанное будет считаться правдой, не смогла от нее отречься.

Самое важное – это не повторять прежних ошибок и не искать прежних обид. Если мы не сможем извлечь урок из пережитого, то обречены повторять его снова и снова.

Нермин Безмен

Весна 1924 года. Стамбул

У него болело сердце. Словно это самое сердце искусно кололи, один за другим нанося острые удары. Он чувствовал горькую и ноющую боль в груди. Сколько времени прошло с тех пор, как он покинул пристань Каракея? Час, может, два… Он оттягивал путь настолько, насколько возможно. Он не знал, куда хочет пойти. В тот момент у него не было адреса, куда хотелось бы уйти. Ему в тот миг некуда было идти. Он думал о моменте прощания с единственной женщиной, которую любил. Произошло это несколько минут назад. А может, прошли уже долгие часы? Как огромная, бескрайняя любовь длиной в восемь лет могла запросто взять и кончиться всего тремя словами? Прощальные слова Шуры вновь зазвенели у него в ушах.

«До свидания, Сеит», – с горечью сказала молодая женщина, не поворачивая головы в его сторону. На глаза его возлюбленной навернулись слезы, Сеит знал это. Он также знал, что, когда их взгляды встретятся, он сам разрыдается. И вот так закончилось все то, что они делили столько лет: счастье, приключения, мечты, – завершилось быстро и легко… Неужели и правда их любви пришел конец?

Он чувствовал себя опустошенным. Да, от него удалялись его мечты, до которых он не сможет больше добраться, его Родина, куда он никогда больше не вернется, его семья, которую он никогда больше не увидит, его друзья. Все, что было связано с его прошлым, уезжало с его любовью на одном пароходе в другую страну. Все было разрушено. Сколько же, в сущности, в жизни он чувствовал, что жил? Последние шесть лет?.. Годы, которые он прожил до этого, будто бы остались в другом пространстве, в другом времени. Почему же все прошло так быстро?

Он настолько потерял голову, что удивился, когда заметил, что пришел на улицу Кальонджу Кулук. От горечи трудно было дышать. Должно быть, ноги сами привели его к хорошо знакомому адресу.

Помощники официантов из ресторана Волкова заносили в прачечную привезенные на стирку скатерти. Увидев Сеита, работники почтительно расступились. Кокетливый женский голосок, напевавший старую русскую народную песню, доносился с заднего двора. Одна из девушек-гладильщиц, увидевших, как Сеит вошел, побежала туда, откуда раздавался голос, утихомирить подругу. Молодой человек махнул рукой на дисциплину. Песня, которую пела русская девушка, казалась свежим ветром, подавляющим душевную боль, ветром из крымских степей и лесов Алушты.

Он прошел между гречанок, встретивших его словами «Добро пожаловать, Сеит-бей!» на ломаном турецком, и русских девушек, приветствоваших его на своем языке, с равнодушным приветствием и, поднявшись на верхний этаж, вошел в свою комнату. В тот момент ему не хотелось ни с кем разговаривать.

Ему было необходимо побыть наедине с собой и своими мыслями.

Войдя в комнату, он некоторое время простоял, прислонившись к двери. Он словно оставил позади мир, в котором жил и в котором было заранее определено, каким будет завтрашний день. Сейчас мир, оставшийся в прошлом, раскинулся перед ним, будто картина; жизнь, которой он положил конец и которая больше никогда не повторится, и он словно бы находился на границе двух миров. Заперев дверь, он направился к комоду, достал стеклянный графин с водкой, наполнил стакан. Осушив стакан огромными глотками, раскурил сигару. Потом заметил, насколько беспокоят его голоса и свет, идущие от окон, закрыл окно и задернул его плотными бархатными портьерами. В тот момент его не интересовало, что происходит снаружи, кто о чем разговаривает и как живет. Ему было необходимо остаться наедине с самим с собой, с прошлым и миром грез.

Он сел на кровать, облокотившись о подушку. Большой глоток водки, вслед за ним глубокий затяг сигары. Ничто не могло заставить его забыть горечь, которая лежала у него на сердце. Еще глоток… за ним затяг… Голоса, доносившиеся с нижнего этажа, говорили о том, что работники потихоньку расходятся.

Осторожный стук в дверь привел его в себя. Бухгалтер на русском сообщил, что все разошлись, и спросил, не желает ли хозяин чего. Сеит небрежным, но учтивым голосом дал довольно короткий ответ:

– Благодарю. Доброго вечера, Петр Сергеевич.

– Спокойной ночи, господин Эминов.

У дела, которым в данный момент занимался Петр Сергеевич, не было никакой связи с его прежней профессией. Он был горным инженером из Москвы. Предположить его возраст было довольно трудно. Его волосы были поредевшими, но еще не тронутыми сединой, кожа была белой, а глаза голубыми. У него были тонкие пальцы. По размеренным, учтивым манерам было нетрудно определить, что происходил он из аристократической семьи.

Когда в 1920 году пал Севастополь, он проник на один из последних кораблей генерала Врангеля, отходящих от крымских берегов. Сеит однажды слышал от него, во время застолья, что больше всего он скучает по оставленным в России пожилому отцу и пианино. Петр Сергеевич никогда не говорил о женщинах. Возможно, он никогда не любил их, а возможно, расставание с женщиной ранило его так, что он не хотел говорить о прошлом.

Необходимо было снова найти себя и заново все начать. Сеит встал с кровати. Со стаканом и сигарой в руках он погрузился в кресло, стоявшее у окна. Доносившиеся голоса исчезали в сгущавшихся сумерках тишины весеннего вечера. Теперь он мысленно мог совершить путешествие в любое время или место, в котором хотел оказаться. Он закрыл глаза.

Действительно, интересно, какой же самый дальний год, до которого он мог дотянуться в своих воспоминаниях? До сегодняшнего дня он никогда об этом не думал. Был ли это праздник по случаю обрезания? Нет, нет, он мог помнить времена и гораздо ранние.

Внезапно комната наполнилась свежестью и зеленью высоких вековых чинар, кипарисов, дубов, сосен. И великолепный сад, сад его дома, который он помнил с детства, предстал у него перед глазами. Среди необъятной зелени, которая соединялась с лесом, он увидел своих братьев и себя… Как же они были веселы и беззаботны… Он начал мысленно размещать скамейки из кованого железа под большой чинарой. Столы, а на них холодные лимонады, печенье, чай в огромном серебряном самоваре…

Из одного из окон на верхнем этаже донеслись в сад волшебные звуки пианино, на котором мама играла очаровательный ноктюрн Шопена. Внезапно он увидел свою мать на широких мраморных ступенях у главного входа в дом. Молодая женщина, выходящая из широкой двери, украшенной витражным стеклом, спускалась по лестнице, придерживая подол платья. В тот момент, когда она вышла из тени листьев плюща и фиолетовых виноградных гроздьев, которые, обвиваясь, тянулись до второго этажа дома, на свет явились ее темно-синие глаза.

Всадник, въехавший в передний сад, в котором росли саженцы роз, слез с лошади и передал поводья управляющему.

Каким же молодым и красивым был его отец в те годы, когда надевал свою форму, украшенную медалями, и сапоги с иголочки, каким же величественным он был! Насколько же волновались все они при возвращении отца из Санкт-Петербурга! Мирза Эминов во время каждого приезда инспектировал имение и виноградники, а затем давал поручения управляющему и снова возвращался к семье. В его коротенькие визиты они слушали рассказы о том, как их отец совершал путешествия вместе с царем, об официальных парадах, в которых он участвовал, и о балах. Сеит слушал его, замирая, и мечтал о том дне, когда тоже станет офицером, как отец.

Он вспоминал о лете в Алуште, когда ему исполнилось двенадцать. Он вспомнил, как волновался перед обрядом обрезания, атмосферу праздника, царившую в доме, и подарки, которые он получал. Какое же огромное счастье подарил ему отец – черного-пречерного игрушечного пони. Еще – огромный сверток, который он открыл с восторгом и криками радости. Как же сильно он разволновался, когда он понял, что это – подарок царя Николая, как же было приятно почувствовать себя самым важным ребенком на земле. Он вспомнил лакированную черную шкатулку, на которой были нарисованы девушки и молодые люди под деревьями, и улыбнулся. Он помнил, как вращался и пел бронзовый петух на крышке, когда поворачивался ключ, и словно бы видел волшебную шкатулку перед собой. Интересно, нашел ли ее кто-нибудь? Да нет! Должно быть, шкатулка давно сгнила под деревом в Алуште. Кто знает!

Но это уже было давно. Сейчас ему хотелось подумать о том, что было потом. Итак, середина лета 1905 года. В то лето вместе с отцом они отправились из Алушты в Петербург, и Сеиту на мгновение показалось, что это было вчера. Он с наслаждением вспоминал дни, когда он вместе с отцом бродил по особняку, разглядывая все новое, что попадалось на глаза. Дом в Коломне, старые слуги, полковник Моисеев, его чудесная жена Ольга, несчастная, безнадежная красота вдовы отцовского друга Евгения, льняные волосы ее детей-сирот, погодков, их глаза облачно-голубого цвета оживали у него перед глазами.

Училище и тамошняя форма, так похожая на форму отца. Одиночество и тоска по отцу.

Вернувшись с Русско-японской войны, отец сказал ему: «Сынок, не спеши в жизни ни чему-либо радоваться, ни чему-либо огорчаться».

Теперь Сеит лишь горько усмехнулся, откинув голову на спинку кресла и выдыхая в воздух кольца сигарного дыма. Насколько отец был прав! Разве не для того, чтобы испытать его, его жизнь сменялась радостью и печалями?

Однако один период, хоть и короткий, был окрашен волнением, наслаждением, воодушевлением, следовавшими одно за другим. Те годы были периодами самых свежих надежд и бесконечных ожиданий, связанных с будущим. Он запомнил день выпуска из училища, когда он надел форму поручика. Тот день запечатлелся в его памяти словно фотография из далекой эпохи, черты которой еле видны сквозь завесу времени.

За соревнования по верховой езде он, юноша – один из лучших юнкеров, – получал награды, которые ему вручал лично царь. Но дороже всех остальных наград для него были часы в золотом футляре, украшенные царской монограммой и драгоценными камнями. Он соскучился по приятному звуку, который эти часы издавали в начале каждого часа. А сейчас кто знает, для кого эти часы отсчитывают время? Прошло совсем немного времени с того дня, когда он был вынужден продать их вместе с орденами на рынке Капалычарши. Интересно, на чей палец ушло фамильное кольцо Эминовых с сапфиром и бриллиантом, которое отец вручил ему на двадцатилетие?

Он провел рукой по лицу, словно хотел прогнать груустные мысли. Внезапно перед глазами начали появляться приятные воспоминания. Неужели этот мужчина с уставшей душой, который сидел сейчас здесь, в этом кресле, был тем самым молодым кавалеристом, поручиком Эминовым? У того было столько надежд, столько ожиданий от будущего… У нынешнего рвется каждая нить, за которую он держится, а душа готова в любой момент отделиться от тела.

Последний год, который он вспомнил, – 1916-й. Санкт-Петербург и Москва, усыпанные снегом. Его мысли вернулись к тому вечеру, когда мятежная его душа впервые натолкнулась на то, что не в состоянии была понять. Неужели действительно позади осталась та ночь, когда он встретил свою настоящую любовь, голубые глаза которой сверкали стыдливой горячностью, белая кожа – чистотой, а светло-русого цвета волосы, обрамлявшие красивое лицо, гармонировали с нежными губами, которые застыли от смущения? Та девушка шестнадцати лет, в самом расцвете красоты и юности, с которой он еще не был знаком, заставила его сердце трепетать при первой их встрече. Александра Юлиановна Верженская из Кисловодска… Маленькая Шура. Милая прекрасная Шура. Она наполнила жизнь Сеита горячим желанием, скрытым за непосредственностью. И вот сейчас она плыла по Босфору на корабле, который следовал в Париж. Она уходила, забрав с собой все снега Москвы и Санкт-Петербурга, звуки колоколов, мелодии вальсов, запах свежих виноградных лоз с виноградников Алушты, ветер с берегов Крыма, пахнущий морской водой. Интересно, собирается ли она хранить эти воспоминания, собирается ли вспоминать о тех моментах, которые они провели вместе, или развеет их по ветру на новых берегах, к которым плывет?

Глубоко вздохнув, он поднялся, и отзвук его вздоха растаял у него на губах. На сердце было неспокойно. Что бы он ни делал, как бы ни старался вспомнить былое, он всего-навсего вновь возвращался к последнему дню. Невозможно спастись от прошлого.

Его сердце сжалось, когда он подумал об отце, который не принял их союз с Шурой. Он мог понять, как страдал пожилой мужчина, когда видел поступки сына. Но и отец, и сын были людьми упрямыми и соревновались друг с другом в упрямстве. Разве мирза Эминов не хвалился тем, насколько его старший сын похож на него? Если бы он только знал, что когда большевики найдут его сына, то он больше никогда не увидит Сеита! Если бы он это знал! Разве он позволил бы тогда сыну уехать с берегов Алушты вот так, не попрощавшись, без благословения, без надежды на новую встречу? Но не случилось. Никто не мог знать, что все так выйдет. Ах-х! Вот если бы была у него возможность заново прожить те дни… Что бы он сделал? Что сказал бы отец?

«Никогда не приводи эту женщину в этот дом и не пытайся появиться сам, пока остаешься с ней. Я буду считать, что ты еще не вернулся, и буду ждать твоего возвращения».

Воспоминания душили Сеита, словно петля, накинутая на шею. Он хорошо знал, что в тот момент, когда отец произнес эти слова, он ждал извинений от сына. Сеиту хотелось обнять его и сказать: «Дорогой отец, я очень тебя люблю, однако и ее я тоже люблю. Я не могу сделать выбор между вами и ней! Пожалуйста, поймите меня!» – однако он гордо и упрямо промолчал.

Когда он открыл ворота родного дома и вышел на улицу, то долгое время стоял с удивлением и изумлением, не веря в происходящее. Он ждал, что отец все же позовет его. Точно так же и мирза Эминов, стоя на лестнице, долгое время не делал шага и ждал, что сын вернется и попросит прощения. Напрасно! Раз старший Эминов горд и упрям, то сын такой же. Больше они не увиделись.

Перед Сеитом так и стоял облик отца: полные негодования синие глаза, борода, седые волосы. Отец все еще смотрел гневно, но его глаза были наполнены горькой тоской. Или Сеиту только так показалось? Зажмурившись, он водил руками по отцовскому лицу. Пользы не было. Боль от горькой разлуки ему предстоит носить в сердце всю жизнь. Аллах! Как он соскучился. По отцу, по матери, по сестре, по брату. До настоящего момента он никогда так не тосковал по семье, как сейчас. Он вспомнил, какой любовью светились мамины темно-синие глаза, как ее тоненькие пальцы бродили по клавишам пианино. Братья начали появляться у него перед глазами, один за другим. Образы детства, появляясь из-за завесы прошлого, приближались к Сеиту. С братьями никогда не было ссор. Воображение начало вытеснять тоску. Братья вдруг исчезли, за исключением одного. Сеит, вздрогнув, закрыл глаза и покачал головой. Все вокруг стало черным-черно. Только иногда местами лунный свет пробивался сквозь облака, которые развеивал пронзительный ветер. Комнату заполнил шум бьющихся о берег волн и запах моря. Галька берегов Алушты скользила под ногами. Пенные воды взбушевавшегося Черного моря омывали скалы, тянувшиеся вдоль берега.

Махмут, выкрикивая его имя, бежал вниз по склону, покрытому виноградниками. Его лицо освещал лунный свет. Было довольно далеко, однако Сеит очень хорошо видел его. Темно-русый Махмут с голубыми глазами и детским взглядом был все ближе и ближе. Сеит распростер объятия. Он хотел дотянуться до Махмута. Он хотел подхватить брата, обнять его и увезти. Но он опоздал. Комната осветилась лунным светом. Теперь Сеит видел брата четче, но появились проклятые тени и раздались выстрелы.

Колени Махмута подкосились, и он, вскинув руки так, словно пытался объять звезды, упал на землю как подкошенный.

Сеит, застонав, опустился на колени рядом с братом. Он не мог сдержать капавших из глаз слез.

– Махмут, дорогой брат! Мой малыш!.. – закричал он. Закрыв лицо руками, он слушал эхо, оставленное в нем голосами прошлого.

Полившиеся слезы смыли протест в его душе, смыли прошлое, чтобы оно больше не заставляло его плакать. Как же много было у него потерь, и какие же большие они были, эти потери!

Немного спустя ему удалось успокоиться.

Он чувствовал себя намного лучше, а вместе с тем появились и новые решения. Нельзя вылечить тоску по прошлому. Но сейчас в его руках находится жизнь, за которую он несет ответственность, и в его силах создать из нее лучшее, что из нее можно создать. У него есть все причины, чтобы начать новую жизнь в новой стране.

Когда он подумал о Мюрвет, то почувствовал немного жалости, немного тепла, немного волнения. Кто знает, с каким нетерпением ждала сейчас его дома маленькая жена? В скором времени у них появится ребенок. Он еще не привык к этой мысли, но, по сути, уже ничего не мог поделать. Жена была беременна. Она была маленькой, неопытной, очень далекой от того, чтобы понимать Сеита, разделять его прошлое. Ей было трудно даже настоящее с ним делить. Ни их воспитание, ни взгляды на жизнь, ни ожидания друг от друга супругов не были похожи. Но было кое-что, ради чего Сеит считал достойным попытаться. Его маленькая жена была влюблена в него. Каждый раз, когда он думал о ней, на его губах появлялась улыбка, а по телу разливалась теплота. Он не мог удержаться от смеха.

– Аллах! Я люблю и эту маленькую женщину!

Эти мысли настолько успокоили его, что старая любовь уже не доставляла ему столько страданий, как раньше. Он теперь мог начать новую жизнь с маленькой Муркой. Да, он был решительно настроен на новую жтзнь. Ребенок должен был научить его любить жену больше, а жену – крепче и делить с мужчиной его жизнь. Может быть, их обоих ждет распрекрасное будущее.

Мечты заставили его улыбнуться снова. Чтобы сбросить усталость, накопившуюся после счетов с прошлым, нужно было принять ванну. Залпом допив стакан водки, он пошел в ванную и там предался объятиям бодрящей холодной воды.

Затем, растянувшись на кровати, он решил утром ехать домой. Однако сон не шел. Разум и тело настолько устали, что было не уснуть. Он встал и оделся до того, как комнату осветили первые утренние лучи. Все то, что он пережил несколько часов назад, скрылось, забившись в дальний угол памяти.

* * *

На задворках района Касымпаша, из открытых окон верхнего этажа двухэтажного особняка с садом, доносился веселый мужской голос: «Калинка, калинка, калинка моя!»

Сова, сидевшая на ветке старого дерева, дотягивавшегося ветвями до верхушки окна, из которого открывался вид на Босфор, хлопала глазами в такт голосу. Должно быть, ей было еще не время ухать.

Сеит был в прекрасном расположении духа. Мягким, звучным голосом он пел «Калинку» и раскатывал тесто на мраморном столе кухни. Умелыми ловкими движениями он крутил тесто, переворачивал его, разреза́л на куски и откладывал в сторону, наполняя заранее заготовленным фаршем. Борщ был готов. Когда поджарятся пирожки, они сядут за стол. Выдавливая масло в салат, он краем глаза следил за своей женой, которая в гостиной накрывала на стол. Мурка не спрашивала ничего с того момента, как он пришел. Сеит знал, что ее молчание исходит не из непонимания, а от обиды и страха поссориться. Он продолжал петь. Как бы то ни было, за едой он все расскажет жене.

Мюрвет облокотилась на оконную раму и вдохнула прохладный воздух. Она волновалась, но вид из окна был настолько хорош, что она невольно залюбовалась. Бухта Золотой Рог, блестевшая фосфорическими переливами, создаваемыми от мерцавшего лунного света, была великолепна.

Мурка была обижена, еще как обижена. Она не могла понять мужа. Он не появлялся два дня, а затем вернулся домой веселый и с покупками. К такому она не привыкла, в доме ее отца царил другой порядок. Может быть, Сеит просто не любит ее? Но если не любит, то разве вернулся бы домой в таком прекрасном настроении? Да еще и с подарками! Она не знала таких мужчин, которые бы пошли на кухню и приготовили бы жене обед. Если бы не любил, разве бы так делал? Ладно, но ведь и уходить в ночь, не сказав ни слова, – тоже неправильно для любящего человека.

Мюрвет не знала, что думать. В сущности, она боялась заговорить. Она была уверена, что начнет рыдать еще до того, как договорит. Она боялась идти на кухню. Рано или поздно им придется все обсудить, однако чем позже это случится, тем лучше. Сеит сам позвал ее:

– Скоро будем есть, Мурка. Я ставлю на огонь пирожки. Стол накрыт?

Мюрвет откликнулась:

– Готов. Мне принести салат?

В тот момент, когда Мюрвет заговорила с мужем, она испугалась, что за этим обязательно последует рассказ о причинах его отсутствия. На самом деле ответ на вопрос, который ее очень интересовал, в то же время пробуждал в ней жуткий страх. Мужчина, который мог оставить ее одну на несколько дней, мог так же уйти и насовсем. Может быть, и этот веселый настрой, и все подарки были для того, чтобы подготовить Мюрвет к такому.

Внезапно Мюрвет почувствовала, что ей вот-вот станет плохо. Она поставила на стол тарелку с салатом и схватилась за полку. Сеит тут же бросил все дела, обнял ее и взволнованно спросил:

– Что с тобой, Мурка? Ты в порядке? Давай, дорогая, возьмись за меня. Пойдем присядем.

Когда Мюрвет с помощью Сеита села на кухонную табуретку, их с мужем, который придерживал ее голову ладонями, взгляды встретились. Этого момента она со страхом ждала последние несколько часов, но блеск его темно-синих глаз, полных любви, придал ей спокойствия. Нет, нет, все ее страхи беспочвенны. Как и всегда, она снова сама себя напугала. Муж любит ее. Мужчина, который собирается уйти, так не смотрит. Головокружение прекратилось с той же скоростью, с которой началось, уступив место волнению. Она почувствовала, что в их жизни скоро произойдут большие перемены. Потому что во взгляде Сеита светилась нежность, которой не было до сегодняшнего дня. Она не хотела больше расстраивать Сеита. Она попыталась улыбнуться.

– Все хорошо, Сеит, уже хорошо. Я не знаю, что случилось. Сейчас, поверь, мне хорошо.

Сеит погладил жену по щеке. Он потихоньку водил указательным пальцем по ее пухлым губам, мягко к ним прикасаясь. В глазах его маленькой жены плыли облака волнения: она молча переживала все то, что хотела сказать.

Улыбнувшись, он обнял жену. Прижав ее голову к груди, поцеловал ее волосы.

Мюрвет выскользнула из объятий мужа.

– Поверь, все в порядке, – сказала она.

– Тогда я доготовлю мясо и приду.

Мюрвет впервые за долгое время начала чувствовать себя хорошо после этих прекрасных слов и прикосновений. Она хлопотала над столом, освободив место стаканам со спиртным. В зеркале, втиснутом в округлую оправу из орешника, она вдруг увидела свое отражение. На ее губах заиграла улыбка, а в глазах появился блеск. Она изумилась. Неужели человеческое счастье вот так быстро может отразиться на лице? Интересно, сильно ли она спешила быть счастливой?

Сеит поставил мясо на гриль на балконе кухни и вернулся, напевая песню. После того как он поставил тарелку с пирожками на стол, он подставил щеку жене и получил поцелуй. Сеит, подмигнув Мюрвет, спросил:

– Ну что, начинаем наш пир?

Муж был в таком веселом расположении духа, что Мюрвет осознавала, что не сможет озвучить за столом вопрос о том, как он провел эти несколько дней. Когда Сеит наполнил ее стакан ракы, она впервые не возразила. Она не хотела портить волшебство вечера и собиралась составить компанию мужу. Кроме того, она знала, что один-два глотка алкоголя смогут немного уменьшить ее застенчивость.

– На здоровье! – сказал муж по-русски.

Затем Сеит поднял стакан и посмотрел прямо в глаза жене. В его темно-синих глазах читалась насмешка, смешанная с задором, сочувствие и надежды на новую жизнь. Мюрвет тоже подняла стакан, но не смогла выговорить то же слово. Она и не знала, что ей сказать. С детской растерянностью она сжала губы и замерла, глядя на мужа.

Сеит со смехом чокнулся с женой и повторил слова на турецком:

– За ваше и наше благополучие!

На этот раз Мюрвет повторила:

– За ваше и наше благополучие!

Они одновременно сделали по глотку. Мюрвет уже собиралась поставить стакан на стол, как муж еще раз заставил ее чокнуться.

– За наше благополучие!

Она, улыбнувшись, отозвалась:

– За наше благополучие.

Еще по глотку…

Сеит, приблизив лицо к лицу жены, продолжал всматриваться своими мерцающими глазами в ее глаза.

– Сейчас еще раз, Мурка. Только ты должна сказать более живым голосом. Хорошо? Так же, как сказал я: «За благополучие!» Давай, скажи, загорись желанием, давай!

Мюрвет, выпрямив спину, глубоко вдохнула. Ей вспомнился тот волнительный момент, когда она в пять лет пошла в районную школу и впервые прочитала молитву перед ходжой. По правде говоря, она и представить не могла, что произнести слова «За благополучие», которые просил муж, будет так сложно. Она подняла стакан:

– За благополучие!

Сеит засмеялся и ущипнул жену за щеку.

– За наше благополучие!

– За наше благополучие!

– За прекрасную жизнь!

– За прекрасную жизнь!

– За счастье!

– За счастье!

Вслед за каждым тостом они делали глоток. Стакан Сеита опустел. Внезапно они не смогли сдержать себя и залились смехом. Смех перерос в хохот.

В этот вечер Мюрвет открыла для себя полное радости лицо мужа, какого она до сих пор не видела, но так и не смогла постичь тайну этого внезапного преображения. Она воздавала хвалу Аллаху за результаты своего терпения. Она уже не собиралась спрашивать у мужа, куда он ушел два дня назад и где пропадал. Сейчас она была очень довольна.

Сеит же думал о том, что научил жену разделять с ним жизнь. Но Мурка все еще пребывала в детском возрасте. Ему предстоит разъяснить ей много вещей на протяжении их совместной жизни.

Мюрвет, несмотря на то что не допила свой первый стакан, почувствовала, что ее голова стала легче. Но это было не опьянение. Это была некая умиротворяющая ее расслабленность. Ее щеки зарумянились, а глаза начали загораться. Мысль о том, что муж заметит перемену в ней, заставила ее устыдиться и еще больше покраснеть.

Сеит говорил о том о сем и заставлял Мюрвет смеяться.

Потом чмокнул жену в губы.

– Я возьму мясо с гриля и приду. А ты, Мурка, если хочешь, подлей ракы.

Мюрвет облокотилась на спинку стула. Закрыв на какой-то момент глаза, она прислушалась к себе. У нее был жар или приятное волнение согревало все тело? Как бы то ни было, она восхитительно себя чувствовала. Она сделала глубокий вдох. Луна в небе будто повисла на ветках векового дерева.

– Мой Аллах, мой великий Аллах, благодарю Тебя! Прошу, не поскупись для меня на счастье!

Она подошла к окну. Ей в лицо ударил сводящий с ума запах жимолости. Она сорвала тонкую ветку. Разволновалась. Достала из буфета маленькую вазу.

Когда Сеит вернулся, он не смог скрыть удивления, увидев вазу, в которой стояла жимолость.

– Прекрасно получилось, Мурка. Молодец!

Мюрвет была очень счастлива, что произвела впечатление на мужа.

Сеит наклонился к вазе и вдохнул запах жимолости.

Море словно вошло в дом.

Он взял жену за руку.

– Какие же у тебя прекрасные руки! Твои пальцы тоненькие, длинные. Как же прекрасно ты могла бы играть на пианино!

Мюрвет удивленно улыбнулась.

– Я?

– Да. Ты могла бы великолепно играть. Твои руки похожи на руки моей матери. Она прекрасно играла.

Мюрвет заметила, как глаза Сеита внезапно наполняются слезами. Она тут же захотела сменить тему.

– Я никогда не играла на пианино, но умею вышивать.

Сеит тут же опомнился. Откинув голову, он хохотнул. Искренние, детские слова жены вернули его обратно в мир, в котором он находился. Не выдержав, он соскочил с места и поцеловал ее в лоб и щеки.

Ужин шел восхитительно. Потянувшись через стол, Сеит с нежностью погладил ее щеку.

– Милое дитя…

Смех Мюрвет прервался. Внезапно она обиделась на слово «дитя».

– Ты меня ребенком считаешь?

– Ты моя прекрасная девочка, Мурка. И ты для меня всегда останешься такой.

– Но я хочу вырасти.

– Чтобы быть похожей на кого?

Мюрвет смущенно опустила глаза. Она замерла. Она сама не поняла, как ответ сорвался с ее уст. Должно быть, под влиянием алкоголя.

– Откуда мне знать… На всех тех женщин…

Она не смогла продолжить.

Сеит спросил, ожидая ответа с большим любопытством:

– Ну-ка, что там с теми женщинами?

– Они… Все они взрослее меня.

– А потом?

«О, Аллах, – подумала Мюрвет, опустив глаза, – почему он так настойчиво пытается разговорить меня на эту тему?»

– Может быть, если я вырасту, ты перестанешь их искать.

Она не смогла сдержать накопившиеся в глазах слезы.

Сеит усмехнулся.

– Ребенок, ребенок! Ах, как я и полагал, ты ребенок. Моя маленькая Мурка, ты никогда не сможешь вырасти, как те женщины.

Мюрвет с возмущением подняла голову. Ее губы задрожали. Со слезами на глазах она спросила:

– Но почему? Почему?

Сеит встал с места. Он подвинул стул и сел рядом с женой. Он взял ее руки и спрятал в своих ладонях. Его лицо вдруг посерьезнело. Он медленно заговорил:

– Потому что, дитя, даже если тебе исполнится сто лет, ты не сможешь посмотреть на мужчину глазами тех женщин. Потому что ты умеешь любить, ты умеешь ревновать. Но ты не умеешь ненавидеть, не умеешь мстить, не можешь использовать мужчин. Будь собой и не пытайся быть похожей на тех женщин.

Мюрвет шмыгнула носом и пробормотала:

– Но тебе нравятся те женщины…

Сеит ответил шуткой:

– Нет, душа моя. Я нравлюсь им, а мне нравишься только ты. Да и, в сущности, ты моя жена, не так ли? Меня абсолютно не интересует, с кем эти женщины и где. Но я всегда хочу знать, что ты в моем доме, рядом со мной, в моей постели. Скажи мне сейчас, ты хочешь взрослеть?

Мюрвет сконфуженно застыла. Она прижалась к груди Сеита и храбро сказала то, что пришло ей на ум:

– Я всегда там, где ты хочешь, но ты не всегда со мной.

Сеит гладил волосы жены, целовал их и думал о том, насколько сильно она расстроена. Он наклонился и сделал глоток ракы. Затем покашливанием прочистил горло. Пришло время сказать то, что необходимо.

– В тот вечер я был очень беспокоен, Мурка. Я не мог уснуть. Мне было так тяжело, сердце так тосковало… Я не мог больше оставаться в доме, в постели. Ты так сладко спала, что я не отважился тебя разбудить.

Мюрвет, подняв голову, смотрела ему в глаза. Муж словно не хотел сталкиваться с ней взглядом, рукой притянул ее голову к своей груди и продолжал:

– Я ездил к Шуре.

Сеит заметил, что она замерла в его руках. У Мюрвет начались головокружение и тошнота. Это было уже слишком. Она подумала, что не выдержит. В ушах звенело. Сеит погладил ее по плечам.

– Ш-ш-ш, ну же, успокойся. Я хочу, чтобы ты меня выслушала, Мурка. Я еще не закончил. Если ты выслушаешь, ты поймешь. Что я совсем недавно сказал тебе? Я сказал, что разобрался с этой историей. Не так ли?

– Ты уходишь, да? Ты уходишь с ней!

Она заплакала. Сеит взял ее за плечи.

– Расскажи-ка, откуда ты поняла, что я ухожу?

Мюрвет, вытирая слезы, сказала:

– Сегодня вечером ты очень веселый и добр ко мне. Ты, наверное, хочешь, чтобы я всегда помнила тебя таким.

Сеит не смог сдержать смеха.

– Значит, ты решила, что я ухожу именно потому, что я хорошо себя веду сегодня, моя маленькая женушка?

Мюрвет пробормотала:

– Если ты в достаточной степени развлекся, то можешь уже идти.

Сеит поднялся и притянул ее к себе. Мюрвет не хотелось смотреть в глаза мужу. Она закрыла глаза.

– Значит, я вел себя хорошо, потому что собираюсь уйти? Прекрасно, тогда у меня для тебя есть новость, маленькая глупышка. До конца своих дней тебе придется жить вместе с человеком, который будет плохо себя вести. Потому что этот человек никуда не уйдет.

Мюрвет открыла глаза. Неужели то, что она слышит, – шутка? Она не могла поверить.

Сеит продолжал:

– Мы поговорили с Шурой. Она покинула Стамбул. Она на пароходе и в данный момент плывет во Францию. А я здесь, с тобой.

Мюрвет все еще не могла говорить. Она молилась, чтобы этот сон не закончился.

– Ты ничего не скажешь? – спросил он.

– Сеит, я не знаю, что сказать. Я очень устала. Но я очень счастлива.

– Моя маленькая жена, сейчас ты понимаешь, почему я сказал тебе не расти. Ты навсегда сохранишь свою детскую душу. И я очень люблю тебя за это.

Мюрвет сначала неуверенно, а затем смело обхватила руками шею мужа и, закрыв глаза, отдалась его поцелуям.

Золотой Рог блестел под луной. Запах жимолости пьянил сильнее после выпитого спиртного. Мюрвет чувствовала, что земля уходит у нее из-под ног. Эта ночь окажется совсем другой, она знала. Она немного выросла этой ночью.

* * *

По мере того как приближались роды, Мюрвет начала предаваться необъяснимым страхам. Ее постоянно тошнило, часто голова кружилась, ноги и руки коченели. Она не могла понять, то ли она заболевала от волнения, то ли симптомы болезни создавали в ней волнение. Она постоянно думала о том, будто с ней случится что-то нехорошее. Целыми неделями ей кусок в горло не лез. Несмотря на старания Сеита, еду, что она клала себе в тарелку, в итоге почему-то оставляла нетронутой. Единственное, что она могла есть, – каленый горох-нут. Она перекусывала им на завтрак, обед и ужин.

Мюрвет проводила дни без особых забот по дому. Да и Сеит просил ее излишне не напрягаться. Их совместная жизнь шла своим чередом, но, по правде говоря, Мюрвет снова что-то пугало. Она боялась остаться одна на момент родов. Всю юность она провела с мыслью и надеждой, что однажды станет матерью, а теперь у нее в животе постепенно рос ребенок, ее ребенок, и от этого радостно делалось на сердце, но, когда заходил разговор о родах, ей на ум тут же приходили детские воспоминания о том, что переживали женщины, рожавшие в ее квартале. Истошные крики, стоны, которые длились часы, а иногда и дни напролет, – само воспоминание о них вызывало головную боль. Она не могла взять в толк, как выйдет из нее ребенок, от которого так увеличился, округлился и распух живот. Она вспоминала разговоры о женщинах, умерших во время родов от потери крови и рваных ран.

Когда Мюрвет была ребенком, разговоры о беременных женщинах, родах, выкидышах, роженицах были в порядке вещей. Бабушка Мюрвет по отцу была повитухой, и в районе Махмутпаша не было ни одного дома или особняка, где она бы не побывала. Бабушка Хашиме сбежала вместе с восьмилетним сыном Хасаном из крымского Бахчисарая во время Русско-турецкой войны 1878 года. Когда она приехала в Турцию, ей было всего двадцать два, а она уже была вдовой.

Хашиме поселилась в районе Менгене, выделенном государством крымским беженцам, и слава о ней разошлась за короткое время по всему району. Она носила с собой на пояснице шелковый шнур и цепляла на него пуговицу за каждую здоровую роженицу. Считать эти пуговицы, которые надевала бабушка, было для Мюрвет веселым наслаждением. Когда бабушка умерла, на ее поясе насчитали пятьсот девяносто девять пуговиц.

«Вот бы бабушка была жива, с ее помощью я бы легко родила ребенка», – часто думала она.

«Аллах поможет тебе, и ты родишь, как я, как твоя бабушка со стороны отца, как твоя бабушка со стороны матери, иншаллах. И твоя повитуха, и я будем рядом с тобой», – бывало, говаривала Хашиме внучке. Но этого совершенно не хватало Мюрвет, чтобы успокоиться. И вот теперь бабушки нет рядом. До ее родов, если все будет хорошо, остался месяц, и ей уже не хотелось быть дома одной, хотелось быть рядом с мамой. Но у них с Сеитом все шло настолько хорошо, что она не хотела нарушать порядок.

В те дни, помимо страха родов, Мюрвет жаловаться было не на что. Дела у Сеита шли прекрасно.

Однажды вечером Мюрвет, накрыв стол, ждала мужа, и Сеит пришел, полный радости, с песнями и свистом. Его волнение можно было прочитать по глазам, он не мог устоять на месте. Он с жаром обнял жену и поцеловал.

– Давай, сейчас же приготовься, Мюрвет. У меня для тебя сказочный сюрприз. Давай, давай, поторопись!

Мюрвет уже поняла, что каждый день жизни с Сеитом был наполнен сюрпризами. Она засмеялась.

– Ну что у тебя опять, Сеит? Куда мы идем? Что мне надеть? Хотя бы намекни, ради Аллаха.

– Придем, и увидишь. Оденься шикарно, в высшей степени шикарно. Ладно?

Мюрвет указала на живот:

– Как может одеться шикарно в таком положении…

Сеит, обняв жену за талию, повел ее по направлению к спальне.

– Нет, Мурка. Я не принимаю возражений. Ты сейчас же оденешься, и мы идем вместе. К тому же ты в этом положении выглядишь настолько прекрасно, что нет никаких оснований переживать. Рассказать о сюрпризе нельзя, тебе нужно его увидеть, понимаешь?

Пока Мюрвет одевалась, она слушала песни мужа. Что могло так обрадовать Сеита? Она надела темно-бордовое шифоновое платье, серьги c маленькими рубинами и брошь. Надев на голову шифоновый тюрбан в тон платью, она выпустила из-под него на лоб и уши завитки вьющихся волос. Глаза подчеркнула сурьмой. В последний раз окинув себя в зеркале оценивающим взглядом, повернулась боком и посмотрела, как выглядит ее увеличившийся живот. Да, несмотря на беременность, она была привлекательной и красивой. Самым приятным было отражение счастья, которое струилось из ее глаз. Довольная собой, с улыбкой она вышла из спальни. Сеит протянул ей руку. Веселые, они вышли из дома.

Некоторое время спустя извозчик высадил их в районе Тепебаши, на улице Тимьйони. Мюрвет чувствовала себя очень некомфортно в свой первый приезд на эту улицу в Бейоглу – это был чужой для нее район. Тепло первого июньского вечера, принесшего сладкий покой, на этой улице было еще более явным. Даже запахи были другими. Смех, доносившийся из дверей, запах спиртного, табака, парфюма – все это заставило Мюрвет вздрогнуть. Сеит спросил:

– Видишь ту дверь, что прямо перед нами?

На одной табличке на этой двери было написано: «Ресторан “Крым”». На другой табличке, должно быть, написано то же самое на русском. Вопрошающим взглядом она посмотрела на мужа, догадавшись, что Сеит собирался встретиться с новоприбывшим из Крыма другом, а возможно, привел ее, чтобы просто отобедать в русском ресторане. Сеит открыл дверь. Сняв шляпу, он воскликнул:

– Проходите, милая госпожа! Добро пожаловать в «Крым»!

Удивление Мюрвет нарастало. Она вдруг обнаружила себя в огромном, невероятно шикарном ресторане. Стены зала были полностью покрыты хрусталем и зеркалами. Иссиня-черное пианино с бронзовыми подсвечниками стояло так величественно, что Мюрвет неожиданно захотелось научиться играть на нем. Затаив дыхание, она смотрела на фарфоровую посуду, украшавшую столы. Сеит в тот момент разговаривал по-русски с двумя господами, появившимися в дверях. По его виду Мюрвет поняла, что он давал им некоторые указания. Затем, улыбаясь, направился к ней.

– Что скажешь, красиво, не так ли?

– Сказочное место, Сеит. Шикарное.

Сеит взял ее за обе руки и усадил за стол.

– Сядь! Я должен тебе кое-что сказать, но не хочу, чтобы от удивления ты упала. И смотри не расплачься от радости!

Он со смехом наблюдал за Мюрвет, а потом снова спросил:

– Даешь слово?

– Даю.

– Ты готова? Вот… Владелец этого сказочного, шикарного ресторана сейчас стоит перед тобой, Мурка.

Мюрвет замерла и открыла рот.

– Да, моя Мурка, ты не ослышалась. Это место теперь наше.

Молодая женщина с гордостью осмотрелась.

– Я долго возился, но вот что вышло. Завтра вечером ресторан должен открыться. Я хотел, чтобы ты раньше всех его увидела, не мог ждать до завтра. Что скажешь?

Мюрвет, с трудом оправившись от удивления, глубоко вдохнула. Ей очень понравилось слово мужа «наше». Она не могла понять, какая связь была между этим рестораном и ею самой, однако же безумно нравилась мысль о том, что она – жена хозяина такого заведения. Внезапно ей на ум пришел вопрос:

– Ты продал прачечную?

Сеит, подтянув стул, сел рядом.

– Нет. Но дела там застопорились. Правда, с тех пор как счетами занимается Петр Сергеевич, я спокоен. Но это дело – совсем другое. Ты можешь представить себе, что это место будет каждый вечер наполняться людьми? Будут играть на пианино, аккордеоне, будут петь песни, танцевать…

Сеит с воодушевлением продолжал говорить. Мюрвет почувствовала, что в один миг ее радость улетучилась. Такие вещи отдалят их друг от друга. Работа здесь означала, что Сеит снова может не возвращаться ночевать. Здесь будут выпивать, петь песни, танцевать. Сеит каждую ночь будет таким образом развлекаться.

В этот момент девушка, отодвинувшая ширму, отделявшую кухню от зала, словно подтвердила опасения Мюрвет. С подносом, на котором стояли напитки и тарелки с закуской, она приблизилась к столу. Улыбка, появившаяся на ее губах, когда она по-русски поприветствовала Сеита, заставила сердце Мюрвет вздрогнуть. Она не могла не вспомнить тот день, когда встретилась с Шурой. Она снова, как в тот день, чувствовала себя по-детски беспомощной и неопытной. Она хотела было ответить на вежливое приветствие русской девушки, но не сумела. Улыбка застыла у нее на губах. Она злилась на Сеита из-за того, что он заставил ее попасть в это положение, не смогла открыть рот и что-то сказать или, по меньшей мере, совладать с моментом, в котором находилась. Она сердилась на себя.

Сеит по-русски начал разговаривать с официанткой, которая наполнила рюмки водкой. Девушка отвечала, указывая на столы и стулья. Было понятно, что разговор связан с рестораном. Но одной мысли о том, что ее муж вместе с этой девушкой будет работать в этом месте, было достаточно, чтобы Мюрвет испытала приступ тошноты.

И пока Мюрвет сидела и думала, как ей справиться с нежданной бедой, из-за ширмы начали выходить другие девушки. С подносами в руках они накрывали на пустые столы. Они говорили между собой тихими голосами и пересмеивались. Мюрвет задергалась, вообразив, что все эти смешки относятся к ней. Она знала, что это чепуха, но не могла совладать с собой и словно прилипла к стулу, на котором сидела. Когда раздались слова Сеита, она пришла в себя.

– Сейчас для нас сыграют музыку, Мурка. Только для нас. Давай, моя маленькая Мурка, за благополучие!

Муж посмотрел ей прямо в глаза:

– Все в порядке, Мурка? Что случилось?

Закашлявшись, Мюрвет пробормотала:

– Со мной все хорошо, Сеит. Наверное, я немного устала, только и всего.

– Стаканчик ракы приведет тебя в чувство. Мы отведаем прекрасной еды, послушаем музыку.

Мюрвет старалась подстроиться под мужа. Но это выходило у нее с трудом. Еда была превосходна, но у нее не было аппетита. Несмотря на то что Сеит настаивал, она не положила в борщ сметану.

– Мурка, у каждого блюда есть свои правила. Борщ едят со сметаной. Давай, не упрямься. Попробуй разок, будешь в восторге.

– Сеит, не лезет, я не хочу. Оставь, я так съем, Аллахом заклинаю.

Сеит, засмеявшись, погладил ее по щеке:

– Ладно, ладно, не плачь, дитя мое, ешь так, как хочешь.

Мюрвет подумала о том, что никогда не сможет вырасти настолько, чтобы привыкнуть к образу жизни мужа. Но она, по крайней мере, не должна так плакать по пустякам. В сущности, ей хватило двух глотков ракы для того, чтобы успокоиться. Этот ресторан – всего лишь работа мужа, а работавшие в заведении девушки – всего лишь часть этой работы. В этом нет ничего, на что стоило бы обижаться. Сеит время от времени гладил жену по щеке и, глядя ей прямо в глаза, с насмешливой улыбкой настаивал, чтобы она смотрела на него так же. Сделав знак рукой юноше, который все время ждал у дверей, он позвал его к себе.

– Сейчас же беги в бар «Ориент»! Сообщи там Искендеру-бею, Манолу-бею, кого из них найдешь, что я жду их здесь, хорошо? Беги!

Юноша уважительно ответил:

– Слушаюсь!

Стоило ему только выскочить из ресторана, как музыканты по одному начали занимать свои места. Все они были русскими. Мюрвет забыла о внутренней тревоге. Она улыбнулась и посмотрела на мужа.

Сеит обрадовался повеселевшему лицу своей жены. Он хотел видеть ее такой всегда. Пусть она смеется, развлекается, хохочет, поет с ним, пьянеет.

Его жена начала получать удовольствие от вечера. При свете свечей, которые, дрожа, горели на столе, в сопровождении сказочной музыки она вместе с мужем сказочно проводила время. Огромнейший зал принадлежал только им и был только в их распоряжении. Не было ничего, что могло бы разрушить это волшебство.

В зал с хохотом вошла группа мужчин. Сеит с радостью вскочил:

– Вот они!

Молодые люди были незнакомы Мюрвет. Она еще не знала ни одного из друзей мужа. Жизнь, которую Сеит проводил вне дома, была загадкой для Мюрвет. Но в этом вина была на ней. Разве она, каждый раз, когда Сеит хотел привести ее в Бейоглу, не отказывалась, а когда он хотел позвать русских друзей домой, не капризничала и не рушила его планы?

И снова что-то тяжелое сжало ее сердце. До сих пор она не садилась за один стол с несколькими мужчинами, если не считать своего отца, старшего брата и близких родственников. И хоть она была рядом с мужем, ей все равно было не по себе. Как хорошо, что в этот момент мать не видела ее, ведь она твердила, что в районе Бейоглу не бывает женщин из порядочных семей. Интересно, что сейчас думают о ней друзья ее мужа? Возможно, они считают ее легкомысленной. Но они – друзья Сеита. Кроме того, все они вели себя очень деликатно по отношению к ней. И снова волнение проявилось у нее на лице. Сеит же вел беседу с большим удовольствием. Мужчины разговаривали между собой по-русски. В какой-то момент муж, повернувшись к Мюрвет, подбодрил ее:

– Я должен научить тебя русскому, Мурка. Ты обязательно должна его выучить.

Мюрвет испытывала ревность к этому языку. Когда ее муж говорил по-русски, он будто возвращался в старую жизнь и покидал ее.

Друзья Сеита представились. Искендер был очень высоким, крупным, красивым мужчиной. Он присоединился к армии Врангеля и бежал в Стамбул. Манол тоже был добровольцем. Он успел сесть на последнее судно, отплывавшее из Севастополя. Петр Сергеевич присматривал за бухгалтерией прачечной. Мюрвет смутно припоминала его, так как видела этого человека лишь однажды.

Беседа мужчин набирала обороты. Мюрвет в какой-то момент услышала имя Шура и тотчас напряглась. Все эти люди прекрасно знали Шуру и ее прошлое, связанное с Сеитом. Наверняка все они были от нее в восторге. Мюрвет думала, что было бы, если сидела бы на ее месте сейчас Шура. Должно быть, она бы развлекалась. Шура могла бы говорить с ними на том же языке. Она бы не смущалась сидеть с мужчинами за одним столом и выпивать спиртное. Мюрвет с ревностью представила молодую женщину с белоснежной кожей, голубыми глазами, волосами пшеничного цвета, высокую и привлекательную. Конечно же, Шура присоединилась бы к беседе. Мюрвет почувствовала, что сидит не на своем месте. Она словно гость в мире, к которому не принадлежит.

В этот момент друзья Сеита немного успокоили Мюрвет. Зять тетушки Мюрвет, Осман, по случайности оказался еще и зятем тетушки Сеита. Убегая от большевистской революции, он потерял молоденькую жену и ребенка и, оказавшись в Стамбуле, несколько лет приходил в порт и ждал новостей с каждого приходящего судна, от каждого новоприбывшего беженца, однако в конце концов сдался и обиделся на судьбу. Сейчас он предал прошлое забвению и старался быть счастливым с новой женой. Это он показал Сеиту Мюрвет и занимался их свадьбой, а на свадьбе был шафером Сеита.

Мюрвет зашептала на уху Осману:

– Осман-агабей, если о том, что я здесь, узнает мама, она на меня страшно разозлится. Ради Аллаха, не сболтни ей!

Осман засмеялся.

– Ладно, ладно, не беспокойся. Ты что, думаешь, я пойду и нажалуюсь на тебя Эмине? С чего этот беспочвенный страх? Ты уже замужняя женщина и можешь ходить вместе с мужем туда, куда хочешь. Разве ты должна отчитываться матери и братьям?

– Ты же знаешь мою маму, Осман-агабей.

– Я понял. Я ничего не скажу, Мюрвет. Но ты слишком мучаешь себя. Живи своей жизнью с мужем. Посмотри-ка на эту красоту! Каждый вечер ты можешь, как королева, приходить сюда, чтобы отобедать, послушать музыку, насладиться вместе с мужем…

Сеит прервал его речь:

– Обо мне сплетничаете?

Осман тут же сменил тему:

– Сеит, поздравляю! Ты преуспел в великолепном деле. Удачи тебе!

Сеит поднял бокал:

– Спасибо, Осман. Пусть дело потихоньку идет. Давайте, на здоровье!

Мужчины за столом подняли бокалы, а затем начали подпевать песне, которая зазвучала в тот момент.

Русские официантки принесли новые бутылки. Мюрвет никак не могла разгадать их. Общение этих русских девушек с мужчинами было в высшей степени теплым. Лица друзей Сеита были спокойными и веселыми, будто они разговаривали со своими подругами. Разговоры иногда доходили даже до хохота.

Одна из девушек вышла на сцену и спела русскую народную песню – ей аккомпанировали балалайка и аккордеон. Музыка была настолько трогательной, что Мюрвет прослезилась.

Внезапно Мюрвет захотелось вернуться домой. Она захотела оказаться в спокойном, далеком от шума надежном мире своего дома и хотела, чтобы муж был рядом. Ее голова закружилась, ее затошнило. Облокотившись на стол, она обхватила голову ладонями.

Сеит тут же ее обнял:

– Что с тобой, Мурка?

Она не могла ответить. Всех сидящих за столом охватило беспокойство. Одну из девушек-официанток послали за водой.

Мюрвет насилу произнесла:

– Я хочу домой…

– Такое часто случается из-за беременности, – разъяснил Сеит с беспокойством смотревшему на них Осману.

Затем он встал и подал жене руку. Супруги попрощались с друзьями. Сеит поблагодарил Османа, который довел их до дверей.

– Ты окажи гостеприимство друзьям, Осман, завтра вечером увидимся. Спокойной ночи!

Мюрвет не помнила, как они сели на извозчика, как приехали домой, поднялись на верхний этаж и вошли в спальню. Сеит с нежностью уложил ее, снял с нее одежду и надел на нее ночную сорочку. Вот бы они всегда были так, в своем доме, наедине друг с другом. Если бы весь интерес Сеита, вся его любовь доставались только ей одной, насколько хорошо тогда было бы. Ей не пришлось бы делить его ни с кем. И в ту ночь она приняла решение больше не ходить в ресторан Сеита. Она ощутила там, насколько, в сущности, далек от нее Сеит, и не хотела переживать это вновь.

На следующий день Мюрвет осталась в постели, сославшись на тошноту и головокружение. Мысль о том, что ее положение удержит Сеита на какой-то срок дома, заставляла Мюрвет выглядеть больной. Ближе к обеду Сеит принял ванну и побрился, надел тщательно выбранный костюм. Он поцеловал свернувшуюся в кровати и провожавшую его беспомощными взглядами жену.

– Ты отдохни еще немного, Мурка. Вечером, часов в восемь, я отправлю за тобой извозчика. У тебя еще много времени.

Мюрвет пробормотала:

– Не надо посылать извозчика, Сеит. Я не могу пойти. Мне нехорошо.

– К восьми ты придешь в себя. Я не хочу, чтобы ты пропустила такой вечер.

Будучи уверенным в том, что они договорились, он поцеловал жену в щеку и вышел.

Как и обещал Сеит, извозчик прибыл ровно в восемь. Отправив извозчика обратно, Мюрвет снова легла в постель.

Сеит, ждавший приезда жены до половины девятого в кабинете на втором этаже и пристально смотревший в окно, узнав, что она не присоединится к нему, забеспокоился.

В кабинете, помимо рабочего стола из орехового дерева, была латунная кровать с противомоскитной сеткой, помещенная между двумя колоннами. Кровать была отделена от комнаты бархатным занавесом. Он посидел на кровати некоторое время и спустился в зал. Столы один за другим заполнялись роскошными дамами и господами. Русские официантки ходили между столами. Играл оркестр. Как бы хотел Сеит сейчас спуститься по лестнице под руку с женой, чтобы другие женщины с завистью наблюдали за черными-пречерными, подведенными сурьмой глазами Мурки, ее маленьким вздернутым носом и тонюсенькими щиколотками. Насколько счастливым его могли сделать восторженные взгляды пришедших, обращенных на его маленькую жену, на ее сияющие глаза и зарумянившиеся после одного бокала щеки. Но она не пришла. Может быть, она не захотела. Может, ей все это не понравилось. Он подумал о том, что, возможно, Мюрвет к нему больше никогда не присоединится. Неужели вчера вечером он принудил ее к чему-то из ряда вон выходящему? Почему жена не хотела научиться получать удовольствие от его жизни? Почему она не хотела понимать его и делить с ним его друзей, его песни, его язык?

Но сейчас было не время для вопросов и ответов. Он присоединился к гостям.

Немного спустя Сеит позабыл о своей маленькой жене, которая не хотела разделить его радость, и о своем доме, и о том, что он пережил в Стамбуле. Он ходил от стола к столу и поднимал бокал за здоровье друзей, которые не оставили его одного. Этот вечер был его вечером. Он собирался им наслаждаться.

* * *

Осталось немного времени до родов Мюрвет. В последний раз, когда повитуха Шевкийе пришла, она сказала: «Если Аллах будет милостив, то дней через пятнадцать ты разрешишься». Прошло три дня. Даже на стуле Мюрвет не могла сидеть ровно. Кожа на животе напряглась так, будто собиралась лопнуть. Ожидание родов, смешавшееся с испугом и волнением, заставляло ее хорошенько нервничать. Сеит так мало времени проводил дома, что Мюрвет с большой вероятностью могла остаться одна в момент родов. Одна только мысль об этом заставляла ее плакать. Однажды за обедом она решила поговорить с ним.

– Сеит, давай позовем к нам мою маму на время родов. Я очень боюсь, а она могла бы помочь.

– Я найду и пришлю тебе ту, которая будет помогать тебе.

– Сеит, разве можно чужого человека сравнить с матерью? Разве плохо, если рядом со мной будет именно она?

Сеит не стал спорить на эту тему, хотя не желал снова жить в большой семье. Улыбнувшись, он посмотрел в лицо Мюрвет, которая, видя его сомнения, чуть не плакала.

– Хорошо. Пусть твоя мать приедет к нам.

Мюрвет радостно заволновалась.

– Мне нужно приготовить для нее комнату.

– Не утруждай себя, не вставай. Я отправлю из ресторана человека. Тебе помогут.

Поцеловав жену, он вышел.

Одной из тех вещей, которые не мог постичь ум Сеита, было то, насколько его маленькая жена часто использовала слова «стыд» и «грех». По ее мнению, почти все было стыдом и почти все грехом. Он с досадой вспомнил о том, что при ее семье он не мог поцеловать жену, положить руку ей на плечо, пошутить. Теща буквально пронизывала его своими зелеными-презелеными глазами, полными подозрения. Возможно, когда он проснется следующим утром, эти глаза снова будут перед ним.

Но другого выхода не было. Правда, на этот раз дом, в котором они собирались жить вместе, был домом Сеита. Может быть, и их отношения изменятся. Как-никак это иначе, чем жить в доме жены перед свадьбой. Эта мысль немного успокоила Сеита. Подходя к дверям прачечной, он невольно улыбнулся. Жизнь казалась странной, но снова прекрасной. Сейчас даже мысль о том, что теща приедет к нему в гости, была радостна. Поприветствовав девушек, крахмаливших одежду, он направился к ожидавшему его бухгалтеру Петру Сергеевичу.

* * *

Эмине была задумчива. Ее прекрасная большая семья, которой она всегда так гордилась, раздроблена, и с этим ничего не поделать. После того как Мюрвет с мужем покинули дом, ее приемный сын Хаккы принял решение продать их общий дом, в котором они жили все вместе. Он хотел купить дом, где он жил бы со своей женой и детьми и который принадлежал бы только ему. Эмине думала о том, сколько сил она потратила, чтобы вырастить сына от первой жены мужа наравне со своими детьми, в доме, который ей остался на память о муже. Неужели столько лет прошли впустую? Ведь она даже в тот момент, когда ее тяжелобольной муж слег, пахала как вол, тратила все силы без остатка, держала на себе дом, еле зарабатывая на тепло, ради детей! Даже в годы войны, когда она лезла из кожи вон, она не думала о том, чтобы продать этот дом. Впрочем, может быть, это и к лучшему. Каждый закроется в своей маленькой скорлупе и будет жить тихо и спокойно.

В конце концов вышло так, как хотел Хаккы, и дом был продан. Из денег, полученных от продажи дома, Эмине и Хаккы выпало по сотне золотых. Мюрвет, Фетхийе и Неджмийе выдали по тридцать золотых. На переезд расходы составили пятнадцать золотых. Так как Мюрвет вышла замуж и уехала, мать отдала ей свою долю. Обиду, которую она ощущала, когда собирала вещи, необходимо молча пережить, твердила она себе. Ее обязанностью было проявлять заботу о семье, защищать ее, обеспечивать покой в доме, и все это, в сущности, она сделала добровольно, не ожидая и не прося ни от кого помощи. И снова ее охватил страх, что дни ее старости пройдут в одиночестве. Мюрвет она отдала зятю, который прибыл из России. Приемный сын Хаккы, который вырос у нее на руках, так изменился, с тех пор как женился… Дети не замечали, что переживала их мать.

В тот день, когда голова Эмине была забита подобными мыслями, появившийся в дверях мальчик принес письмо от Мюрвет. Эмине с удивлением и радостью прочитала, что дочь зовет ее к себе.

«Мы вместе с Сеитом ждем тебя», – писала Мюрвет. Значит, Эмине напрасно столько времени огорчалась. Если бы они еще разок попробовали, может быть, у них и получилось бы жить вместе. Кроме того, ее дочь в данный момент очень нуждалась в ней. Эмине почувствовала страстное желание взять на руки ребенка дочери, посмотреть на него.

Грусть прошла. С волнением она начала собирать вещи, которые принадлежали ей и ее дочери. Аллах любил ее. Она собиралась снова основать большую семью с дочерьми, зятем и внуками.

Несмотря на то что Мюрвет с большим нетерпением ожидала приезда матери, она была довольна тем, что та попросила день-два на сборы. Мюрвет впервые предстояло принимать мать в доме, где она сама была хозяйкой, и ей хотелось, чтобы все было безупречно. Пухлая сильная гречанка, которую направил из прачечной Сеит, и пришедшая из ресторана молодая официантка помогали Мюрвет с приготовлением комнаты, которой отвели роль гостевой.

Эмине приехала спустя два дня после того, как получила письмо. Она привезла с собой и Неджмийе. Мюрвет обезумела от радости, увидев перед собой мать и маленькую сестру. Она обожала обеих своих сестер, но для Неджмийе, которая была на шесть с половиной лет младше нее, она практически была матерью. Во время путешествий, которые совершала Эмине в Анатолию в годы войны, чтобы собрать провизию, Мюрвет всегда приходилось приглядывать за сестрами и больным отцом. С Фетхийе она тоже проводила много времени, но разница между ними была только три года.

Когда Мюрвет вошла на кухню, чтобы сварить матери кофе, она начала с любопытством думать о том, что будет, когда муж вернется с работы. Она надеялась, что мать с мужем поладят. Мать с сестрой, попивая кофе, сидели у окна и были в упоении от того, что увиделись. После они принялись доставать и раскладывать распашонки, готовя одежду будущему ребенку, и вели беседу. Эмине долгое время была далеко от Мюрвет, и сейчас она интересовалась, как идет жизнь ее дочери, какие отношения у нее с мужем, чем занимается Сеит. По блеску в глазах дочери и порядку в доме она решила, что дела в порядке.

В те же часы, в своем кабинете на верхнем этаже ресторана на улице Тимьйони, Сеит думал о жене. Немного ранее он отправил человека узнать, не нуждается ли в чем Мюрвет, и выяснил, что теща приехала с маленькой свояченицей. Принесшему весть посыльному он протянул список и деньги:

– Быстро купи все это и тут же отнеси домой. Если у них есть другие пожелания, спроси. Я буду дома к ужину. Это тоже передай. Ты понял?

Когда дверь закрылась, он вновь погрузился в размышления. О чем они будут говорить вечером с Эмине? Он хорошо знал, что думает теща о его работе. Сеит будто сейчас слышал, как она говорит соседке, что «стыдится того, что ее зять управляет в Бейоглу рестораном с музыкой и алкоголем». Покачав головой, он засмеялся. Он ничего не мог поделать – ни изменить их, ни измениться самому. Он находил странным то, что, несмотря на небольшую разницу в возрасте (Эмине была старше его всего на пять лет), они смотрели на жизнь с абсолютно разных точек зрения, будто люди из разных эпох. Это была не просто разница женщины и мужчины. Между ними была гораздо бо́льшая пропасть.

Улицы и здания, целый день впитывавшие июньское солнце, с первой вечерней прохладой принялись возвращать накопленный жар. В это время суток вся Пера могла свободно вздохнуть после рабочих часов до начала яркой жизни, взрывавшейся здесь по ночам. Сейчас было идеальное время, чтобы пойти домой. Сеит хотел снова вернуться на работу до девяти вечера. Он был уже готов надеть пиджак, как услышал, что его ищут. Голос показался ему знакомым. Он выскочил на лестницу и радостно закричал:

– Хасан! Маленький Хасан!

Сеит быстро спустился по лестнице. Юноша поспешил к нему. Они обнялись. Возможность вновь увидеть перед собой сына сестры Ханифе взволновала Сеита настолько, что он чуть было не заплакал. Крепко сжав плечи юноши, он посмотрел ему в глаза.

– Наш маленький Хасан, значит, и ты приехал сюда. Я говорил себе: не напрасно я вдыхаю запах Крыма. Оказывается, это ты приехал.

Сеит говорил правду. В тот момент, когда он увидел Хасана, откуда-то резко подул ветер, заставивший забыть жару июня. Это был ветер, с берегов Алушты донесший в Пера запах крымских виноградников.

Семья растет, тоска и одиночество не проходят

C тех пор как Эмине и Неджмийе приехали в дом Сеита, прошло три дня. Сеит, как и всегда, покидал дом после обеда и возвращался в утренние часы. Эмине не была довольна таким распорядком дня зятя. По ее представлению, женатый мужчина должен с утра ходить на работу и возвращаться домой вечером на ужин. Да и потом, что значит управлять рестораном в Бейоглу? Разве это прилично? Сейчас самым важным для нее стали здоровые роды дочери. Заранее были приготовлены корзина для ребенка, простыни для постели роженицы, покрывала.

Нельзя сказать, что Сеит проявлял большой интерес ко всем этим хлопотам. Кроме того, ребенок иногда казался ему некоей помехой – как только-только начавшим налаживаться отношениям с женой, так и другим возможным планам. Он не был до конца уверен в том, что хочет жить в Стамбуле, – иногда закрадывалась мысль о Париже или Нью-Йорке, и тогда переезд с большой семьей представлялся огромной сложностью. Мюрвет слишком поторопилась с этим ребенком.

Единственное, что он мог сделать, – обеспечить домашним комфортное проживание. Сеит думал о том, что после рождения ребенка дом, в котором они живут, станет казаться маленьким. До родов Мюрвет оставалось совсем чуть-чуть, и в течение одного-двух дней он внезапно решил сменить место жительства. На ловца и зверь бежит. Придя домой, Сеит застал в гостях Реджепа – зятя дяди Мюрвет. У Реджепа был трехэтажный дом с видом на Касым-паша. Когда гость сказал, что средний этаж дома освободился и они могут туда переехать, если хотят, Сеит даже не спросил цену за аренду. Он тут же согласился. Мюрвет застыла в удивлении.

– Сеит, мы же только поселились здесь! Три дня назад покрасили гостевую комнату, разместились! До родов осталось совсем немного дней! Как же нам переезжать?!

Сеит улыбался, но в его глазах загорелись упрямые огоньки. Раз он принял решение, то никто больше не может удержать его в этом доме.

– Дело сделано. Мы переезжаем.

Он радовался тому, что все так просто разрешилось.

Мюрвет, набравшись храбрости, запротестовала:

– Сеит, мы отдали за этот дом огромное количество денег!

– Что отдано, то отдано, Мурка. Разговор закончен. Поверь, тебе там будет лучше.

Мюрвет сдалась. На следующий день они переехали и разместились в новом доме до наступления ужина. Мюрвет убедилась, насколько правильное решение принял муж. Квартира, в центре которой находился широкий коридор, имела четыре большие комнаты. Кроме того, в ней была огромная кухня с мраморной столешницей и ванная. Из всех окон открывался прекрасный вид. Когда Сеит увидел, что все идет, как надо, он ушел из дома, возвращаясь к работе. Он был в хорошем расположении духа, когда, уходя, целовал жену.

– Ну что, плохо вышло? Две комнаты мы выделим теще. Может быть, мама захочет забрать сюда и Фетхийе. Пусть – им будет здесь спокойно.

Мюрвет улыбнулась. Ее глаза смотрели с благодарностью. Как же сильно она любила мужа! Как же хорошо они сделали, что переехали! После того как он закрыл за собой дверь, она побежала в новую спальню и с волнением смотрела на море в окно большой спальной комнаты. Она пробормотала про себя: «Спасибо Тебе, мой Аллах!»

Но не рано ли было благодарить Аллаха? На второй день после их переезда в новый дом Эмине забрала Фетхийе, которую оставила у приемного сына. Теперь она была вместе с обеими дочерьми. Сестры так соскучились друг по другу, что не могли наговориться. В тот же день ближе к вечеру пришел Хасан с пакетами, полными продуктов.

Сеит арендовал для своего племянника маленькую квартирку рядом с рестораном, дал ему работу, так что юноша выглядел довольным жизнью. Мюрвет тут же пошла на кухню.

Хотя Эмине взяла приготовление еды в свои руки, Мюрвет сама предпочитала готовить тарелки с закусками, которые хотел видеть на столе Сеит. В сущности, Эмине никак не могла постичь необходимость такого количества холодного и горячего мяса и сыра на столе. Для нее это было не что иное, как расточительность. Вспоминая о голодных днях Первой мировой войны, Эмине с неодобрением смотрела на тарелки с суджуком, бастурмой, копченой рыбой. Разве можно было съесть все это за один присест? Но дочь не обращала внимания на недовольство матери.

И вот еда готова, стол накрыт. Мюрвет с волнением ждала мужа. Солнце уже зашло. Она не могла понять, почему Сеит задерживается. Она подогрела еду. После долгого ожидания вновь подогрела. В тот момент она старалась не пересекаться взглядами с матерью. Наконец они решили накормить Неджмийе и Фетхийе. Когда девочки, наевшись, легли, Эмине не выдержала:

– Твой муж не придет. Поешь! Не броди голодной.

– Я подожду Сеита, – упрямо отвечала Мюрвет.

– Если ты не думаешь о себе, то подумай о своем ребенке. Через несколько дней его понадобится кормить грудью. Если ты будешь ходить голодной, у тебя ничего не выйдет. Давай, не упрямься.

Мюрвет не хотела спорить с матерью. Почему Сеит не пришел? Неужели с ним что-то случилось?

Ковыряя вилкой тушеное мясо в тарелке, она через силу поела. Куски застревали в горле, но она выросла с убеждением, что оставлять еду в тарелке – грех. Она ничего не говорила. Она боялась, что когда откроет рот, то разрыдается. Спешно убрав со стола, она занялась было мытьем посуды, но Эмине, отодвинув ее в сторону, сама встала у мойки.

– Отдохни немного. Я приберу на кухне. Давай, давай, я не приму возражений. Ты в ужасном состоянии.

– Спасибо, мама. Спокойной ночи!

– Давай, дитя мое, и тебе спокойной ночи!

Как только Мюрвет закрыла дверь спальни, то упала на кровать. Она тихо плакала, боясь, что ее всхлипы услышит мать. Она положила руки на огромный живот, который начинался прямо под грудью, наполненной молоком. Поводила по нему ладонями и ощутила привычные легкие удары. Должно быть, ребенок зашевелился, готовый к путешествию. Она с тревогой вздрогнула. Неужели она готова рожать? Она тотчас же вытянулась на спине и, замерев, принялась ждать. Еще один маленький толчок… И все; больше толчков не последовало. Должно быть, малыш передумал. Мюрвет зарылась в подушку и снова заплакала.

Когда она проснулась утром с первыми лучами, Сеита снова не было рядом. Она еще раз обдумала решение, принятое ночью. За завтраком она решилась:

– Мама, я ухожу, захвачу и Фетхийе.

Эмине поставила на кухонный стол поднесенную было к губам чашку с чаем.

– Куда ты идешь?

– Я иду за Сеитом.

Голос Эмине был насмешливым.

– Сеит что, потерялся?

– Мама… Я пойду и найду его.

– Люди скажут: бегает по пятам за мужем. Стыд!

– Он не мог оставить меня в таком положении. Я иду, мама.

Она взяла с собой Фетхийе. Когда сестры пришли на улицу Тимьйони, Мюрвет заметила удивленные взгляды своей младшенькой сестры. Разве она сама не смотрела так же, когда впервые появилась здесь? В ресторане две официантки делали уборку. Фетхийе проглотила язык от удивления, когда увидела русских девушек. Интересно, это те самые женщины, которых мама называет «плохими»? Фетхийе так и застыла. Какие же у них красивые лица и какие красивые волосы! Словно золотая нить!

Пока Фетхийе глазела по сторонам, Мюрвет, приказав сестре ждать у лестницы, начала подниматься на второй этаж, держась одной рукой за перила, а второй – за живот. Через несколько ступенек остановилась. Интересно, правильно ли она поступает?

Дверь в кабинет Сеита была приоткрыта. Сердце Мюрвет стучало так, будто собиралось выпрыгнуть. Толкнув дверь, она вошла. Она увидела стоявшую за занавесом кровать с латунным изголовьем. На одном краю кровати спал Сеит, обхватив подушку. Рядом спала какая-то блондинка. В глазах Мюрвет вспыхнули молнии. Она с гневом потянула мужа за ногу. Сеит вскочил. Мюрвет не дала ему шанса на оправдание. Сдерживая слезы, она закричала:

– У тебя нет своего дома? Нет своей постели? Кто эта особа рядом с тобой?

Сеит, сжав губы, посмотрел на женщину, продолжавшую спать, несмотря на крики. Будто он впервые заметил ее существование. Он заговорил с невозмутимым выражением лица:

– Она абсолютно неизвестная мне особа. Тебе не о чем волноваться. Возвращайся домой.

Мюрвет выскочила из кабинета. Она схватила за руку Фетхийе и выбежала из ресторана. Верно она поступает или нет? Во взгляде Сеита не было ни малейшей досады, не было смущения. Муж придет домой. Но кто та женщина? И как она смеет лежать с ее мужем в одной кровати? Как вообще они могли так спокойно делить кровать, когда Мюрвет провела всю ночь в слезах, нося в своем животе готового родиться ребенка?

Она не знала, что сказать матери. Она не понимала, о чем разговаривать с Сеитом, когда тот вернется домой. Извозчик, которого они с сестрой остановили на улице, прибыл в Касымпаша. Мюрвет прямиком направилась в спальню и легла в кровать. Может быть, если она сделает вид, что спит, ей удастся спастись от вопросов?

В тот момент, когда Мюрвет услышала голос матери, позвонили в дверь. Пришел Сеит. Эмине заглянула в комнату дочери:

– Поздравляю, твой муж явился.

Мюрвет нехотя встала. Не было никакого смысла скрываться. Рано или поздно она столкнется лицом к лицу с мужем. Сеит вошел в комнату. Он был в веселом расположении духа. Обняв жену, он смачно поцеловал ее в щеку.

– Ты лихая женщина, Мурка, поверь, очень лихая.

Несмотря ни на что, Мюрвет была счастлива видеть его дома рядом с собой. Но в то же время она хотела, чтобы он почувствовал, насколько она огорчена.

– Кто та женщина, Сеит?

– Почему ты так переживаешь по каждому поводу? – воскликнул муж. – Я разве не сказал тебе, что не знаю, кто она? Возможно, одна из девушек-официанток. Должно быть, упала от усталости, где пришлось. Поверь, до тех пор, пока ты не пришла, я понятия не имел, что она там спит.

Мюрвет недоверчиво пробормотала:

– Разве такое вообще возможно? Чтобы люди спали в одной кровати и не знали об этом?

Сеит засмеялся.

– Если много выпьешь, то, конечно, возможно. К тому же, ягненочек, между нами ничего не было. Поверь мне и больше не переживай.

Мюрвет хотела верить мужу. Она была на него очень зла, но хотела ему верить. Внутренний голос подсказывал, что Сеит любит ее. Она тоже очень любила мужа. Тогда она должна поверить тому, что он рассказал. Она склонила голову, будто показывая, что ее возмущение прошло. Сеит окончил спор, обняв жену и горячо ее поцеловав.

После того как Сеит вернулся домой утром, он больше дом не покидал. В ту ночь Мюрвет схватила резкая боль. Сеит вышел позвать повитуху – теща была уверена, что близятся роды.

Мюрвет стонала в кровати. Эмине собрала все медные кувшины, кастрюли, наполнила их водой и поставила кипятить на кухонную плиту. Она приготовила запасные полотенца и простыни. С большим хладнокровием она подбадривала дочь:

– Сделай глубокий вдох, Мюрвет, глубоко вдохни. Скоро повитуха будет здесь.

Но советы делать глубокие вдохи уже не помогали. В живот Мюрвет будто бы всаживали ножи. Она начала истошно кричать.

– Ай! Ай! Ай! Мамочка! Умираю!

Эмине, стирая пот со лба дочери полотенцем, улыбалась.

– Нет, дочка, ты не умираешь, а рожаешь. Ты обо всем позабудешь, когда возьмешь своего ребенка на руки. Поверь, очень быстро забудешь! Так, что сама себе удивишься. Постарайся, дочка, потрудись.

Когда истошные крики Мюрвет усилились, Сеит пришел с повитухой. Опытная акушерка, не теряя времени, вымыла, смазала мазью руки и приступила к работе. После первого осмотра она довольным голосом объявила:

– Все идет по плану. Ребенок уже на пути к выходу. С позволения Аллаха роды пройдут хорошо. К тому же быстро-быстро.

– Иншаллах! – бормотала Эмине.

Для Мюрвет понятие времени стерлось. Боль в паху прерывала дыхание, кричать и вопить не было сил.

– Сделай глубокий вдох и задержи дыхание! – орала акушерка. – Голова показалась! Давай, девочка, сделай усилие! Задержи-ка дыхание!

Эмине подложила руку под затылок дочери и держала ей голову. Она мягким голосом предупреждала:

– Давай, дочка, задержишь дыхание и тем самым поможешь ребенку. Осталось совсем немного.

Мюрвет внезапно ощутила, что ужасная боль у нее в животе прошла, а между ног вместе с теплой жидкостью вышло что-то скользкое. Ее голова беспомощно упала на подушку, в глазах потемнело.

– Поздравляю с прелестной дочкой! Храни ее Аллах! – раздался голос повитухи.

Так появился на свет первый ребенок Мюрвет и Сеита.

Сеит, ожидавший в соседней комнате, был в высшей степени обеспокоен воплями жены. Как вынесет молоденькая Мюрвет пытку? Он ходил туда-сюда с тревожными мыслями, пока не услыхал голос повитухи:

– Поздравляю, Сеит-бей, у вас родилась прелестная дочка.

Сеит до этого момента совсем не думал, кого он хочет – мальчика или девочку. Но внезапно он воскликнул:

– Вновь девочка? Теперь их в семье трое.

Он сам не понял, почему это сказал. В сущности, он не был готов стать отцом, не был готов слышать в доме голос ребенка, растить его, брать на себя за него ответственность. Ему показалось, что девочка усилит его одиночество в семье. Он не испытал большой радости. Он уже был готов пойти в спальню, чтобы увидеть жену, когда его остановила Эмине:

– Она очень устала. Не буди ее, хорошо?

Сеит разозлился на эти слова. Это его жена, которая родила их общего ребенка. Он все-таки вошел и склонился к кровати, посмотрев на побледневшее, уставшее лицо Мюрвет. Он легонько погладил ее щеку. Насколько же она была маленькой, насколько же она сама была ребенком, и, так и не повзрослев, сама родила ребенка.

– Я постелю тебе постель в той комнате, Сеит, – сказала Эмине. – Ты тоже устал.

Действительно, его теща стелила ему постель на тахте в соседней с их спальней комнате. Было понятно, что вместе с родами закончилась их личная жизнь. Уже сейчас ребенок был поводом разделить его с женой. В своем собственном доме он попал в положение гостя. Он не мог поговорить со своей женой, не мог лечь в кровать рядом с ней.

Сеит хотел что-то возразить, но передумал. Он только поцеловал жену в лоб и вышел из комнаты. Посмотрев на Эмине, он сказал:

– Не утруждайтесь, мама. Мне есть, где удобно спать. Не переживайте.

Затем спустился с лестницы и вышел из дома. Эмине с удивлением смотрела ему вслед. По правде, она совершенно не понимала поступков зятя.

* * *

Последние клиенты ресторана уже собирались уходить.

Сеит ответил на приветствие официанток и поднялся в свой кабинет. Несмотря на усталость, было непохоже, что сон придет к нему ночью. Он раскурил сигару и погрузился в мысли. До утра оставалось лишь несколько часов. Он не хотел признаваться себе, что совершил большую ошибку, женившись. Он не знал, что делать. Если бы здесь была Шура, может быть, она снова могла бы безмолвно разделить печаль Сеита, обняв его и молча слушая биение его сердца. Но ее не было.

Желание обосноваться в Стамбуле, создать новую семью и быть любимым подвело его. Он вспомнил слова, которые дал сам себе в одиночестве той ночи, когда проводил Шуру, – начать совершенно новую жизнь со своей маленькой женой, приложить усилия к тому, чтобы все получилось. Он собирался полюбить Мюрвет еще сильнее и научить ее проявлять свою любовь к нему… Но вот не выходило, не выходило, не выходило. Он подумал о рождении своих младших братьев. Какая же чудесная атмосфера витала у них дома, в Алуште! Как же счастливы были его мать с отцом! Он не мог припомнить, чтобы при родах отца с матерью разделяли. А между тем после родов его первого ребенка его самого выгнали из собственной спальни и собственного дома. «Может быть, мне суждена только разлука», – грустно подумал он. Да, он был женат на Мюрвет, и у них родилась дочь. Но в действительности он не знал, принадлежит ли Мюрвет ему, принадлежит ли ему ребенок, которого он еще не познал. Может быть, он с ними никогда больше не сможет стать одним целым. Мюрвет была частью страны, которая была ему чужой. Между ними невидимая граница, и Мюрвет никак не могла преодолеть ту границу и дотянуться до мужа.

Его пальцы обожгло. Вот и его жизнь, словно этот окурок, в конце концов превратится в пепел. Безысходность сжигала его. Хотел бы он знать, что ему делать, куда идти и как стать счастливым. Были ли беды всех его бежавших из России друзей такими же? Беглецы тосковали по Родине, которую они оставили, правда, некоторые со временем начинали думать, что они здесь действительно счастливы. Сеит завидовал таким счастливцам. Он грустно улыбнулся и раскурил еще одну сигару. Может быть, несчастье – образ жизни, который выбрал для него Аллах? Должно быть, Всемогущий принял такое решение, расписывая судьбу Сеита, и до самого конца жизни у него не будет иного. В сущности, счастье должно быть чувством, которое человек испытывает, проживая вместе с окружающими его любимыми людьми, но в его случае это выглядело невозможным.

«Вот если бы у нас родился мальчик!» – вздыхал он. Тогда все могло быть по-другому. Сын принадлежал бы ему. Он брал бы его с собой, они гуляли бы вместе, он учил бы его быть мужчиной. Но появилась девочка, которую, вне всякого сомнения, вырастят со словами «стыд» и «грех» под строгим контролем бабушки и мамы. Дом внезапно стал чужим. Сеит вздохнул. Ему было необходимо немного поспать. Вытянувшись на кровати, он вручил себя сну.

* * *

Мюрвет проснулась. Теплый ветер развевал шторы. От накрахмаленных простыней исходил приятный запах лаванды. Она машинально провела рукой по животу. Он стал совершенно гладким. Ее тело еще болело, но она чувствовала неописуемую легкость. В доме ни единого звука. Лампа у изголовья кровати была оставлена включенной. Она набралась силы и приподнялась на локтях. Спиной оперлась о подушку. Склонилась над колыбелью, расположенной прямо у изголовья кровати, и радостно вздохнула. Все еще не верилось. В люльке сладко спал ее собственный ребенок. Этого ребенка она родила сама, и он принадлежал ей. Она носила его девять месяцев и родила, испытывая боль. Она дотронулась до крохотного тельца. Сначала неуверенно, а затем с большей смелостью коснулась щеки девочки. Какая же она мягкая, эта щечка! Словно кожа – мягкий хлопок. У дочки было круглое лицо, крохотные губки, подбородок с ямочкой. В этот момент девочка внезапно сморщилась и заплакала. Тут же вошла Эмине и, взяв ребенка из люльки, протянула дочери:

– Малютка проголодалась. Она уже хочет материнского молока.

Эмине помогла Мюрвет расстегнуть ночнушку и расположить ребенка на груди.

– Ты в порядке, дочка? У тебя есть рези?

Когда Мюрвет утвердительно кивнула, мать продолжила:

– Не беспокойся, все пройдет. Разве легко – рожать? Машаллах, машаллах, посмотри на эту красоту! Посмотри-ка, как проголодалась, видишь?

Мюрвет с удивлением следила за тем, как ребенок губами искал грудь. Мюрвет прослезилась, когда ее дочь взяла сосок в рот и начала посасывать.

– Большим пальцем сверху, двумя другими снизу надавливай и выжимай молоко. Если малютка хорошо поест, то хорошо заснет, – наставляла Эмине.

Посасывая то правую, то левую грудь, ребенок наелся и снова погрузился в сон. Молоко, которое он уже не мог проглотить, стекало у него по подбородку. Эмине положила внучку себе на грудь и начала прогуливаться с ней по комнате, медленно поглаживая ее по спине.

Мюрвет вновь почувствовала усталость. Ей хотелось спать. Но кое-что вызывало беспокойство.

– Где Сеит, мама?

– Откуда мне знать, дочка? Я что, слежу за твоим мужем?

С решительным выражением лица, которое означало, что разговор на эту тему окончен, Эмине положила малышку в кроватку и поправила дочери подушку.

– Ты чего-нибудь хочешь? Осторожно, не пытайся вставать сама! Я оставлю дверь открытой – позови, и я тут же приду.

Эмине с улыбкой посмотрела на спящего ребенка.

– Пусть она поспит часок-другой. И ты давай попробуй уснуть. Ты еще устанешь. Спокойной ночи!

После того как мать вышла из комнаты, Мюрвет предалась мрачным размышлениям. Где Сеит? Почему он не здесь, не рядом с ней? В последний раз она видела его в тот момент, когда он привел акушерку. Как это ее мать не знает, где он? Может быть, он ушел? Возможно, сейчас сбылось то, чего она всегда боялась. Она хотела встать на ноги, одеться и бежать за своим мужем. Она хотела найти его и привести домой. Но сил не осталось. Мюрвет погрузилась в глубокий сон.

* * *

С момента родов прошло три дня, Мюрвет чувствовала себя покинутой.

В то время как она, лежа в кровати, кормила грудью ребенка, позвонили в дверь. Пришла тетушка с дочерьми и зятьями. Увидев старшего зятя своей тетушки Османа, Мюрвет разволновалась. Но вопрос молодого человека обрушил все ее надежды.

– Сеита нет, Мюрвет? Когда он придет?

Мюрвет целыми днями сдерживала себя, чтобы не расплакаться на людях, и сейчас чувствовала, что у нее уже не осталось сил: она была готова заплакать навзрыд. Она стерла в уголках глаз набежавшие слезы платком. В ее голосе была безысходность.

– Ты меня спрашиваешь, Осман-агабей? Я не видела Сеита!

Глаза Османа расширились.

– Ты не видела Сеита?

Мюрвет начала всхлипывать.

– Он ушел в тот день, когда я родила ему дочку. И больше не возвращался.

Осман разволновался не менее.

– Я разберусь с этим делом. Не расстраивайся! Хорошо? Я верну его.

Мюрвет молча кивнула. Осман выбежал из комнаты.

Шюкрийе не вмешивалась в разговор Мюрвет с Османом. Она осыпала нежностями сладко спящего ребенка. Спустя какое-то время она дотронулась до руки кузины:

– Что происходит, Мюрвет? Все в порядке?

Мюрвет и сама не знала ответа на этот вопрос. Она не могла знать, где Сеит и в каком состоянии их брак. Все для нее было тайной. Она ответила вопросом на вопрос:

– Ты… Ты счастлива?

Заметив, что Шюкрийе не поняла ее вопроса, она повторила:

– То есть, я хотела сказать, ты счастлива с Османом-агабеем?

– С Османом? Конечно, счастлива. Он очень хороший человек.

– Осман-агабей когда-нибудь вот так уходил из дома, оставив тебя?

– Нет, нет.

Затем Шюкрийе начала смеяться.

– Да куда же он уйдет? Ему негде скрыться от меня.

– То есть, если бы у него было где скрыться, он бы ушел?

– Я этого не могу знать, дорогая Мюрвет. По правде говоря, и не хочу.

Затем она посерьезнела и с нежностью взяла руку Мюрвет в свои ладони.

– Осман никогда не уходил от меня. Но иногда он может часами не разговаривать, погрузиться в себя. У Османа внутри есть мир, куда я никогда не смогу войти. Я знаю, что он скучает по Крыму. Я знаю, что он тоскует по жене, которую потерял во время побега из Крыма, по своему ребенку. Прошел год, а он все еще лелеет надежду найти их, и я это чувствую.

– А если он найдет прежнюю жену?

– Я не думаю об этом. Аллах милостив.

– Неужели ты совсем не ревнуешь?

Шюкрийе ответила:

– Нет, дорогая, не ревную. Я только жалею его. Только подумай, какая тоска живет в его сердце. Легко ли ему? Должно быть, он переживает муки совести из-за того, что женился вновь. У меня нет никакого права отравлять ему жизнь ревностью.

Слова Шюкрийе подействовали на Мюрвет, и обида на Сеита сменилась жалостью к нему.

Муж Шюкрийе сдержал слово. Не прошло и часа с того момента, как он ушел, и вот они уже вернулись вдвоем с Сеитом. Мюрвет не могла поверить своим глазам. Сеит снова здесь!

Вот он показался в дверях спальни рядом с Османом в самом веселом расположении духа. Словно он этим утром вышел из дома и сейчас возвращался. Смеясь, он приблизился к кровати и поцеловал Мюрвет.

– Как ты, Мурка? Ты прекрасно выглядишь, маленькая мама.

Затем он повернулся к ребенку и приблизил свое лицо к маленькому розовому лицу. Маленькая девочка вздохнула. Ее пухлые щечки были настолько комичными, что Сеит не сдержал смеха. Мюрвет наблюдала за смеющимся мужем. Почему он вот так взял и покинул дом сразу после родов? Она не могла понять мужа.

– Мурка, ну насколько же она смешная! Словно мячик. Какая же маленькая!

Сеит осторожно дотронулся до носика дочери:

– Посмотри на этот нос величиной с пуговку!

Шюкрийе, довольная, что обстановка смягчилась, подошла к ним.

– Сеит, я тебе дам ее на руки, а ты порадуйся.

– Не проснется?

– Ничего не случится. Она только что поела.

Мюрвет смотрела, как Сеит с помощью Шюкрийе в первый раз взял свою дочь на руки, продолжая восхищаться ею.

– Прекрасно пахнет! И щечки мягонькие.

Ужин прошел в праздничной атмосфере. Дочь тети, Сафийе, живущая на верхнем этаже дома, спустилась к ним вместе с мужем. И маленький Хасан присоединился к трапезе. Все ели, пили, смеялись. А вот Эмине злилась. Разве такими праздники вообще бывают? Столько спиртного, столько шума! Через какое-то время она позвала Фетхийе и Неджмийе и сказала, что им пора ложиться спать. Сестры вздохнули и послушно отправились в свою комнату.

Девочке дали имя Леман.

Мюрвет, по мере того как шли дни, замечала, насколько правильным был переезд в этот дом. На двух других этажах жили близкие родственники. Сафийе и ее муж Сулейман были родными душами. Сафийе была старше Мюрвет на семь лет. Это была женщина высокого роста, с белой кожей, черными волосами и карими глазами. Она не проявляла застенчивости и свободно вела себя с мужчинами. Ее сияющие глаза всегда смотрели смешливо и действовали на Мюрвет успокаивающе. Сеит был впечатлен ее поистине аристократическим изяществом.

Когда Леман исполнился месяц, Сафийе и Сулейман спустились к ним с бутылкой вина. Эмине поужинала несколько ранее и вместе с дочерьми удалилась, взяв с собой ребенка Мюрвет, по меньшей мере на час-два, пока младенец не проголодается, чтобы Мюрвет могла расслабиться с мужем и гостями.

В тот вечер Мюрвет впервые после родов села за стол, нарядившись и прихорошившись. Давно она не чувствовала себя так хорошо. С помощью Сафийе она накрыла на стол. Сеит принес полную тарелку различных закусок. Пока Сулейман готовил напитки, Сеит готовил жаркое на балконе. Погода была прекрасной, и все окна были открыты. Сафийе расставляла на столе бокалы. Она тихим голосом спросила у Мюрвет:

– Все в порядке? Твой сегодня находится в особенно хорошем расположении духа.

– Да, все идет хорошо, Сафийе-абла. Слава Аллаху! Вот только домой он приходит под утро.

– Такова его работа, Мюрвет.

Сафийе указала на мужчин, которые со смехом разговаривали на балконе:

– Такие мужья, как наши, хотят, чтобы их женщины были раскрепощены и сидели рядом с ними за столом. Тогда чего ради они пойдут к другим?

– Ты права, Сафийе-абла.

Ужин проходил великолепно. Мюрвет активно участвовала в беседе. В какой-то момент Сеит запел. Сафийе начала подпевать ему.

…Из Алушты везут камень,

А из глаз течет слеза,

Если мне тебя вернут, мое дитя,

Аллах будет доволен.

Ай Лачин, душа Лачин,

Я стал жертвой ветра…

Когда песня закончилась, Сеит какое-то время сидел молча. Мюрвет услышала голоса из комнаты матери: судя по всему, дочь проснулась. В этот момент Сеит, отвечая на вопрос Сулеймана, начал рассказывать о Крыме. Он погрузился в прошлое. По мере того как все громче и требовательнее плакал ребенок, росло и беспокойство Мюрвет. Невольно она ерзала на месте. Сеит внезапно замолчал, посмотрел на нее и попросил:

– Не уходи Мурка, я хочу, чтобы ты это послушала.

Он нуждался в ней.

Но Мюрвет видела мать, которая взмахом руки позвала ее из приоткрытой двери. Нужно было идти к ребенку. И она встала из-за стола. Сеит нахмурился. Его жена не послушалась. Почему она не могла разделить с ним печали? Он захотел заставить Мюрвет остановиться и потянулся к тарелке с арбузом.

Тарелка, ударившись о дверь, разбилась вдребезги. Куски арбуза разлетелись алыми брызгами на цветном ковре. Мюрвет не на шутку испугалась. Она побежала в комнату и взяла дочь на руки. Леман, как только почувствовала запах матери, успокоилась. После того как ребенок, наевшись, уснул, Мюрвет прислушалась. Сафийе собирала разбитые осколки. От Сеита не было ни звука. Мюрвет призвала себя к спокойствию. Нужно было возвращаться к мужу и гостям, но Эмине остановила ее:

– Дочка, не беспокойся, я сниму дом и съеду от вас. Тогда нам всем будет спокойно.

– Мама, ложитесь спать. Спокойной ночи! – твердо сказала молодая женщина.

Сафийе, подмигнув ей, подала знак, что все в порядке. Мюрвет молча заняла место за столом, Сеит на нее даже не взглянул. Он запел песню на русском. Однако так схватил руку жены и так сжал ее, что Мюрвет почувствовала, как внутри у нее все вздрогнуло. Он сжимал ее ладонь с любовью. Он пел, закрыв глаза. Мюрвет начала плакать. Она любила Сеита и знала, что муж тоже любит ее, но было между ними то, чего они не могли преодолеть.

Лето в Джаддебостане

Когда Сеит бывал дома, то он не выпускал из рук Леман, которую называл Полуш.

Однажды Эмине отправилась навестить старшего брата. Сеит пришел довольно поздно. Мюрвет уже накормила сестер. Супруги сели за стол. На ужин была утка, которую Сеит принес из ресторана. В тот самый момент, когда он поднимал бокал, из комнаты послышался плач Леман. Мюрвет беспокойно заерзала на стуле. Сеит спросил:

– Почему плачет дочка?

– Мне откуда знать, Сеит? Ребенок, вот и плачет.

– Голодная?

– Может быть, проголодалась.

Сеит не выдержал:

– Давай, оставь еду и сходи посмотри, что там стряслось.

Когда Мюрвет накормила ребенка грудью и, поменяв пеленки, вернулась, Сеит еще не съел ни кусочка. Он обрушился на жену:

– Ты весь день дома с ребенком! Ты знаешь, когда я прихожу домой. Накорми ее, пока я не пришел. Почему ты оставляешь эти дела ровно на тот час, когда мы садимся за стол? Зачем мне вообще приходить, если я не могу поесть горячей еды и посидеть со своей женой?

Мюрвет молчала. Мужчина взял себя в руки.

– Ладно, проехали! За благополучие!

В этот момент из комнаты выскочила Фетхийе, подслушавшая их разговор из своей комнаты. Она была в бешенстве.

– Что ты хочешь от моей сестры? – заорала она. – Нельзя с ней так разговаривать!

Мюрвет не могла поверить ушам своим. Этого только не хватало! Вскочив с места, она заставила Фетхийе замолчать и, взяв ее за руку, увела в комнату. Она была в шоке. Вернувшись, она посмотрела в лицо Сеиту. Он был холоден как лед.

– Сеит… Фетхийе еще ребенок.

– Судя по тому, как твоя сестра себя ведет, она давно уже выросла! А раз так, поговори с матерью, и пусть уходит. Я не желаю выслушивать от нее оскорбления.

Эмине вернулась на следующий день под вечер с новостью. Она арендовала дом вдовы, жившей с двумя дочерьми, и собиралась тотчас туда переселиться. Мюрвет вроде как возражала, но ничего изменить не могла. Эмине собрала свои вещи. Когда она, забрав с собой дочерей, садилась в повозку, то сказала Сеиту:

– До свидания, сынок, мы больше не будем мучать тебя.

Он ей ответил с сарказмом:

– Ради Аллаха, мама. Доброго пути!

Дом казался абсолютно пустым. Мюрвет заплакала. Она могла бы проплакать весь вечер, но понимала, что в таком случае заставит мужа разнервничаться. Слава Аллаху, тем вечером они были приглашены к Сафийе и Сулейману и, взяв Леман, поднялись на верхний этаж. Сеит сидел за столом, взяв жену под руку. Он часто целовал ее, гладил ее руки и волосы. Сафийе и Сулейман реагировали на это совершенно естественно. К ним присоединился и маленький Хасан. После двух бокалов вина он опечалился и погрузился в мысли. Сеит, потрепав его по плечу, спросил:

– Что с тобой, маленький поэт? Снова пишешь стихотворение?

Прозвищем Хасана было Поэт Хасан. Он получил его от друзей Сеита, так как постоянно писал стихи. Когда он немного выпивал, то закрывал глаза и начинал читать свои вирши. Большинство из них было о печали, любви и безысходности. Хасан чувствовал бесконечную тоску по своей семье. Он тосковал по Крыму. Иногда он переставал стесняться и ревел навзрыд.

Сафийе подхватила:

– Правда? Ты пишешь стихотворение, Хасан? Ради Аллаха, пожалуйста, прочитай нам одно.

Юноша начал:

Посмотрите, друзья, что со мной сотворила судьба:

Лишила ума от любви, разум мой забрала…

И тотчас замолчал. Бросив на Сафийе тоскливый взгляд, он отвернулся, скрывая слезы.

* * *

Леман исполнилось три месяца. Сеит обожал дочь. Светло-русые прямые волосы начали появляться на ее голове. Ее глаза были карими.

Сеит укладывал дочку на кровать, сам вытягивался рядом и разговаривал с ней, как со взрослым человеком. Малютка словно понимала, что ее отец ведет себя с ней по-другому, нежели окружающие, и берегла для него свои самые красивые улыбки. Когда приходила очередь матери заворачивать ее в пеленки, она разражалась криком. Быть с отцом было свободой, счастьем. На кровати, под теплом солнца, проникавшего сквозь занавески, оказаться в руках отца только в распашонке было для нее большим удовольствием. Сеит же очень хотел, чтобы дочь поскорее выросла. Он знал, что они с Леман будут хорошо ладить.

Дела Сеита шли в гору, и он часто приносил жене подарки, купленные в шикарных магазинах в Бейоглу.

Эмине раз в два-три дня приходила днем и помогала Мюрвет – кипятила детские пеленки, гладила. Жить раздельно было лучшим решением для всеобщего спокойствия, и никто уже на эту тему не говорил.

Той осенью Сеит продал прачечную. Для процветания ресторана были необходимы дополнительные деньги. К тому же бухгалтер прачечной Петр Сергеевич покинул Стамбул и обосновался в Париже. Сеит боялся, что не сможет найти на его место человека, которому сможет доверять в той же степени. Смысла в том, чтобы держать прачечную, расходы которой он не мог контролировать, не было.

Однажды сентябрьским днем Мюрвет, развешивавшая в саду вещи, которые постирала ее мать, заметила повозку, которая остановилась у ворот. Приехал маленький Хасан. Внешний вид Хасана, который, как и Сеит, проявлял чрезмерную заботу о своей внешности, был безупречным – он был в белоснежном костюме и шляпе. Мюрвет с удивлением смотрела на мешки, которые он выгружал из повозки. Должно быть, Сеит что-то отправил, но что – разобрать она не могла.

– Что такое, Хасан, что это ты привез?

– Скатерти из ресторана, невестка.

– Что делать с этими скатертями?

– А что делать? Постирать и накрахмалить.

Оторопело глядя на скатерти, полотенца, салфетки и покрывала, брошенные у ее ног в дверях бельевой, Мюрвет всей душой желала, чтобы этого не видела мать. Но от матери, разумеется, было невозможно ничего скрыть. Эмине сразу начала причитать:

– Мне стирать пеленки или эти ресторанные тряпки?

Мюрвет постаралась ее успокоить:

– Не трогай их, мама, я сама потихоньку постираю. К тому же не обязательно стирать все сразу, в ресторане есть запасные.

Эмине абсолютно не удовлетворилась тем, что услышала.

– Говоришь, не трогай! Я не трону, а кто тогда тронет? Прачка, что ли, у тебя есть? Конечно же, я снова все сделаю!

Мюрвет, глубоко вздохнув, продолжала вешать белье.

Тем вечером она решила кое-что сказать Сеиту на этот счет.

– Сеит, белье из ресторана постоянно теперь будет отвозиться к нам?

– Да, Мурка. В связи с тем, что у нас больше нет прачечной, белье стираем дома, – подтвердил муж. – А что, есть какая-то проблема? Ты же знаешь, что это скатерти ресторана. Я не могу их отдать абы куда. Они должны быть великолепными и пахнуть крахмалом.

Стирая с тех пор скатерти и полотенца, Мюрвет думала о том, сколько усилий она приложила к тому, чтобы мужу хорошо жилось.

Однажды вечером, после ужина, когда Сеит играл с еще не спящей Леман, Мюрвет утюжила все те же ресторанные скатерти. Внезапно на верхнем этаже раздался грохот. Послышались гневные голоса. Сеит и Мюрвет с удивлением замерли. Сеит положил Леман на кровать и побежал на лестничную площадку, но не поспел за Сулейманом, который уже спустился с лестницы и хлопнул входной дверью. Доносился плач Сафийе. Сеит поднялся на верхний этаж. Сафийе рыдала в три ручья.

– Что случилось, Сафийе? Что происходит?

– Что должно было случиться, Сеит? Как мне только на ум это не приходило? У него есть любовница. Ты можешь в это поверить? У него есть любовница!

Сеит действительно не мог поверить. Сулейман был сильным, волевым, влюбленным в жену мужчиной.

– Где дочери? – только и спросил он.

– Он отправил вчера дочерей к бабушке и хочет со мной разводиться.

Сафийе вновь утонула в слезах. Сеит взял ее за руку.

– Спокойно! Подумаем, как выйти из этой ситуации. Давай спустимся к нам. Здесь ты одна не останешься.

Мюрвет с беспокойством ждала их у двери. Наполнив водкой маленькую стопку, Сеит заставил Сафийе выпить ее. До самого утра они проговорили, обдумывая выходы, чтобы спасти брак. На следующий день Сеит лично пошел на встречу с Сулейманом. Как друг и родственник, он сделал все, что возможно, но результат не изменился – муж Сафийе забрал детей и развелся.

Молодую женщину, которой нужно было съезжать из дома, так как ее средства не позволяли ей одной проживать в большой квартире, Сеит и Мюрвет решили забрать к себе. Сафийе вынуждена была ответить согласием. В ее жизни внезапно произошли большие перемены. Мужчина, которого она любила, бросил ее ради другой женщины, не оставив ей денег. Она была вынуждена покинуть квартиру, которую называла своим гнездом. Но самой невыносимой утратой для нее была разлука с дочерьми. Из-за тоски по детям у нее разрывалось сердце.

Несмотря на горечь и тоску, Сафийе самоотверженно помогала Мюрвет в домашних делах. Молодая женщина больше не плакала, но Мюрвет постоянно слышала ее глубокие вздохи.

Стоял один из пасмурных, туманных осенних дней. Окна и балконы уже были закрыты. Установилась сырая и влажная погода. Две женщины закончили свои дела и, сварив себе крепкий кофе, сели перед окном. В какой-то момент взгляд Мюрвет упал на прохожего, показавшегося ей знакомым. Чтобы удостовериться в том, кто это, она встала с места и пробормотала:

– Сафийе, посмотри, ради Аллаха, это не наш поэт ли Хасан, не он ли?

И Сафийе поразилась увиденному. Посмотрев друг на друга, они рассмеялись.

Поэт Хасан шел с огромным мешком на спине, шатаясь от его тяжести.

– Ах, Сеит! Он снова чем-то загрузил юношу, я уверена! – воскликнула Мюрвет.

В мешке, который принес Хасан, был уголь.

– Становится прохладнее, дядя сказал, чтобы вы не мерзли в доме, – сказал он.

* * *

В тот год День Республики отмечался во всей стране с большим воодушевлением. Мюрвет закалывала на груди золотую брошь, украшенную маленькими алмазами, подаренную мужем, и почувствовала, как ей в глаза ударил алмазный блеск.

Было похоже, что зима наступит рано. Несмотря на то что было только начало декабря, ощущался холод.

Уголь, запасенный Сеитом, оказался весьма кстати. Спустя какое-то время после переезда Сафийе в дом отца, в Мюхюрдар, на верхнем этаже появились новые квартиранты – некая разбогатевшая семья. Даже двухнедельного соседства с ней было достаточно, чтобы утомить Мюрвет и Сеита.

К Новому году они решили переехать и поселились в Английских апартаментах, которые сняли в районе Айналычешме. Все близкие друзья Сеита жили либо на той же улице, либо на очень близком расстоянии. Манол, Искендер-бейзаде, Михаил, Яхья, Леман были его соседями либо на одну-две квартиры выше, либо на нижней улице. Айналы-чешме был одним из тех уголков Стамбула, где белогвардейцы создали себе маленькую Россию. Как и в других местах, где поселились русские, здесь не было различий по титулу или званию. В этом же районе, помимо турецкого, русского и французского языков, можно было услышать и другую речь. Греческая бакалея, армянский зеленщик, албанский мясник держали там свои лавки.

Мюрвет нравились эти люди, хотя их образ жизни был незнаком ей. Женщины и мужчины из России были в высшей степени изящными и шикарными. Среди них попадались те, у кого имелись деньги, на которые они могли безбедно существовать. Время от времени они продавали личные ценности. Но большинство все же работало. Мюрвет, наблюдая за ними, восторгалась их благородными, вежливыми манерами.

Несмотря на невольную тягу к ним, Мюрвет стеснялась заводить с ними близкую дружбу. Один-два раза Сеит приводил некоторых русских друзей к себе домой. Увы, из-за незнания языка Мюрвет была вынуждена только улыбаться, не понимая, о чем речь, когда другие хохотали. Сеит по-прежнему вел свободный образ жизни. Мюрвет безмолвно переживала. Она уже поняла, что не сможет удержать мужа при себе. Она думала о том, что Сеит ближе к этим людям, чем к ней, она видела, что не может спорить с ним по этому поводу.

Сеит чувствовал себя в новом районе в сравнительно более привычной обстановке. Общение с соотечественниками дарило ему чувство близости с Родиной. Много раз он думал о возвращении. Но он знал, что это невозможно, по крайней мере, сейчас. Его друзья держали путь в Париж или в Нью-Йорк. Эмиграция на Запад волновала и его.

Единственным человеком, который мог заставить забыть Сеита обо всем, была его дочь, несмотря на то что она еще не говорила. Она была уже не папиной Полуш, а Леманушкой. Мюрвет нервничала, когда муж называл этим именем их дочь:

– Ребенка зовут Леман. Почему ты так ее зовешь?

Сеит, смеясь, отвечал:

– Для меня она Леманушка. Я буду называть свою дочь, как хочу. Договорились?

Мюрвет видела, что муж привязался к ребенку, и чувствовала страх, что эта связь между отцом и дочерью оставит ее вне отношений с Сеитом. Самое же странное, что, по мере того как это чувство нарастало, оно стало одерживать над ней верх. Сколько бы она ни просилась присоединиться к ним, когда отец играл с дочерью или когда Сеит уходил гулять с ней, с собой они ее не брали. С одной стороны, она очень обижалась. Думала: «Раз уж вам вдвоем так весело, то во мне нужды нет». С другой стороны, гневалась на них, чувствуя одиночество, которое сама же и создала.

С заботой, которую Сеит проявлял к гардеробу своей жены, он начал относиться и к одежде дочери, стоило только той вылезти из пеленок. С усердием, будто он выбирает наряд юной девушке, он брал ткани в Бейоглу, которые импортировались в страну, и относил к портному, который шил платья и для Мюрвет. Стоит признать, Мюрвет тоже получала удовольствие, когда одевала дочь в эти элегантные кружевные, с оборками, платья, в изготовленные на заказ ботиночки, словно наряжала любимую куклу. Когда Сеит принес домой детскую коляску, произведенную в Англии, которую он заказал несколько месяцев назад и которую наконец доставили, он был безумно счастлив.

Тут же разместив дочь в коляске, он хотел вывезти ее на прогулку. Было еще только начало апреля, и погода стояла прохладная. Мюрвет сначала возражала, испугавшись, что ребенок замерзнет. Но Сеит был настойчив.

– Сеит, ты хоть раз видел мужчин, гуляющих со своими детьми?

– Что в этом такого?

– Не стыдно перед соседями?

– Почему мне должно быть стыдно? Давай, Мурка, кончай говорить ерунду и пойдем с нами!

– Нет, вы идите. Я приготовлю ужин.

– Как знаешь.

Маленькая девочка в пальто светло-голубого цвета была словно куколка, вышедшая из журнала. Она издала возглас удовольствия, будто поняла ценность этой огромной игрушки, абсолютно для нее новой. Ее глаза расширились и стали круглыми от удивления. Сеита обрадовало воодушевление ребенка.

– Это только начало, Леманушка! Смотри-ка, как мы сейчас с тобой развлечемся.

Он поднял тормоз коляски.

– Ну, здравствуй, Пера! Мы идем! Ты готова?

* * *

Весной один богатый клиент-грек – завсегдатай ресторана предложил Сеиту следующее:

– Сеит-бей, в Джаддебостане, у моря, у меня есть участок, совладельцем которого я являюсь.

Материал готов, клиенты готовы. С меня участок, с тебя дело. Идет?

Предложение Йорго пришло словно ответ на думы Сеита о расширении бизнеса. Он не раздумывал ни минуты. Так в Джаддебостане появилось «Морское кафе».

То лето было сказочным.

Дела «Морского кафе» шли прекрасно. Клиенты в большинстве своем были из Бейоглу, Шишли, Айналычешме. Белогвардейцы, поселившиеся на островах, и турецкие семьи с берега Кадыкея, как и левантинцы, составляли основу посетителей. Для тех, кто хотел провести день на берегу моря, официанты кафе разносили по пляжу сандвичи на подносах. Тем, кому было некомфортно принимать пищу на пляже, предлагали в кафе еду и холодное пиво с лимонадом. Обычно большие семьи, приезжавшие издалека, оставались здесь до самого вечера.

Самыми любимыми часами Сеита были те моменты, когда волнение дня заканчивалось и песчаный пляж погружался в безмолвие. Рассматривать облака, раскрашенные в цвета, которые остаются после только зашедшего солнца, видеть их отражение, наблюдать за тем, как они падают в море, было верхом наслаждения. Эти часы он с нетерпением ждал на протяжении всего дня. Вечер возвращал запахи, по которым он соскучился, голоса, которые желал бы услышать. Шелест волн, запах водорослей… Сеит вновь и вновь представлял себя в Алуште – и радовался.

Когда к запаху моря, розовых кустов, жимолости примешивались разнообразные ароматы женских духов, веранда превращалась в райский сад.

Сеит был доволен жизнью, однако не мог каждый вечер возвращаться в Айналычешме. Бывало, что клиенты покидали кафе, когда последний пароход уже давно отходил от пирса. По выходным выступления музыкантов и варьете длились почти до утра. Сеит знал, что Мюрвет недовольна, но ничего поделать не мог. Но он скучал по жене и по дочери, да еще как. Он думал о том, чтобы чаще привозить их в Джаддебостан. Может быть, приехав сюда и оставшись здесь на несколько дней, Мюрвет могла бы привыкнуть к создавшемуся положению. Она могла бы чаще навещать мужа. Его партнер Йорго приезжал редко, а когда наведывался, то привозил с собой гостей и занимался только ими.

В один четверг, оставив дела на Поэта Хасана, Сеит поехал на противоположный берег. Он решил забрать Мюрвет и Леман и вернуться до наступления вечера.

Позвонив в дверь, он застал жену с заплаканными глазами. Обняв ее, он с беспокойством спросил:

– Что с тобой, Мурка? Что-то случилось?

Мюрвет постеснялась посмотреть красными глазами на мужа, которого она не видела почти десять дней, по которому соскучилась, о котором, как безумная, волновалась и которого так ревновала. Она так хотела сказать все то, что чувствовала… Но не смогла.

– Милый Сеит, я соскучилась по тебе, оттого и плачу, – только и произнесла она.

По ее мнению, такие слова могла произнести лишь очень несдержанная женщина, сходившая с ума по мужчинам. Она запнулась и опустила глаза. Она ждала, положив голову на грудь мужу, обнимавшему ее. Сеит думал о том, что у его жены, должно быть, случилась какая-то проблема с матерью или сестрами.

– Выпьешь кофе? – тихо спросила Мюрвет.

Сеит, направляясь в комнату дочери, ответил:

– Нет, спасибо. Я приехал забрать вас. Мы все вместе возвращаемся в Джаддебостан. Я хочу, чтобы вы остались там со мной. Искупаетесь в море, позагораете. Я нашел вам номер в отеле. На несколько дней сбежите от этой городской жары. Давай, собирайся!

– Сеит, это утомительно для ребенка! Если она там заболеет, что тогда?

– Мурка, есть жизнь и за пределами этого района. Там живут люди. И доктора есть в том районе. Не беспокойся, я не отправляю вас в Сибирь. Оставь здесь свои капризы. Поверь, это будет хорошо и для тебя, и для Леман.

Мюрвет, конечно же, знала, что в Джаддебостане они смогут найти доктора. Через час она вышла из дома, сопровождая мужа, который нес спящую Леман на руках.

Когда они добрались до Джаддебостана, Мюрвет хотела тут же пойти в отель и закрыться в своем номере, но Сеит отправил жену и дочь прямиком в кафе. Леман, спавшая на протяжении всего пути, открыла глаза. Проснувшись, она с удивлением посмотрела на отца, обнаружив себя в его руках, затем, дотронувшись до его щеки, рассмеялась. Сеит вдохнул ароматный свежий запах малышки.

– Леманушка… Леманушка… Как тут моя Леманушка?

Сеит очень хорошо ощущал связь со своей маленькой дочерью. Совсем необязательно, чтобы ребенок был мальчиком. Он научит Леманочку всему, чему бы мог научить своего сына. Послышался возражающий голос Мюрвет:

– Сеит, Леман устала. Ей уже пора спать. Мы пойдем и ляжем.

Леман, в розовом шифоновом платье, радостно гулила, мотая головой и размахивая ручками.

– Этот ребенок-то устал? Мурка, ты, наверное, сама не веришь в то, о чем говоришь. Девочка полна энергии. Посмотри на нее, она с трудом сидит на месте.

Затем он повернулся к дочери и, погладив ее волосы, спросил:

– Не так ли, дочка моя? Жизнь сейчас только начинается, правда?

Уже на следующий день за обедом Мюрвет начала наслаждаться отдыхом и предвкушать приятные вещи, которые ей предстоит испытать.

Служащая в отеле взрослая женщина вызвалась укачать ребенка. Мюрвет села на берегу на полотенце и наслаждалась. Она отхлебнула холодного лимонада. Маленькие волны отражали солнце. Она погрузила ступни в горячий песок. Она с восторгом любовалась собой – на ней был подарок Сеита: черный купальник с розовыми атласными полосками. У нее перехватило дыхание, когда она подумала о том, что сказала бы ее мать, увидев ее в таком виде. Конечно, Эмине была бы страшно недовольна. Интересно, настанет ли день, когда ее мать и муж привыкнут друг к другу? После того как она годами воспитывалась с понятиями «стыд» и «грех», свобода жизни, проживаемой с Сеитом, вынуждала ее делать выбор между двумя разными мирами. И она знала, что это означало, в сущности, выбор между матерью и мужем. Ее мать была последним человеком, которого она бы хотела обидеть, но она любила мужчину, который учил ее и знакомил с прежде неведомым миром. С ритмами вальса, который доносился из граммофона на террасе, она удалялась от прошлого. Как бы то ни было, она была довольна. Еще раз отхлебнув лимонада, она вытянулась на спине. Лучи света падали на ее лицо. Напрягая глаза, она принялась наблюдать белые облака, которые беззаботно бродили на небе. Горячий песок и прикосновения сладкого теплого ветра ее хорошенько разморили. Она словно проживала волшебный момент. Должно быть, это было то, что называется «наслаждаться жизнью».

Услышав звук шагов, Мюрвет очнулась. Когда она поняла, кому принадлежит тень, то успокоилась. Ее сердце билось так, будто собиралось выскочить. В темно-синих ярко блестевших глазах Сеита, который присел рядом с ней, она видела любовь. Его льняной костюм и загорелая кожа оттеняли цвет его глаз. С волнением и счастьем, которое Мюрвет ощущала, потому что мужчина, стоявший перед ней, был ее мужем, она чувствовала себя так, будто сейчас улетит. Сеит, присев на краешек ее полотенца, спросил:

– Почему ты не заходишь в море?

– Песок горячий, он меня очень греет. Совсем не хочу вставать.

– Когда выходишь из моря, горячий песок приносит куда больше удовольствия. Давай, не ленись.

– Ладно, ну а ты не пойдешь?

– Почему бы и нет? Подожди немного, я переоденусь и приду.

Подмигнув жене, он погладил ее волосы, легко вскочил и удалился.

Мюрвет подтянула колени к груди. Она смотрела на море. Она не могла сдержать улыбки. Мой Аллах! Как же она была счастлива! Вот бы она могла обнять и счастье своими руками так же крепко, между руками, как она обхватывала ими лодыжки. Она дала себе слово, что сделает все, что от нее зависит, для их счастья. Она приложит еще больше усилий. Она не хотела делить Сеита ни с кем.

Через час они вернулись в свою комнату. Маленькая девочка встретила родителей улыбкой. Мюрвет с удивлением застыла, глядя на свое отражение в зеркале. Ее плечи были сильно покрасневшими. Даже грудь загорела. Она не привыкла видеть таким свое тело и невольно рассмеялась. Сеит, который выходил из ванной, полюбопытствовал, почему жена смеется. Он подошел к ней.

– Что такое, Мурка, ты видишь в зеркале что-то смешное?

Мюрвет смутилась, что муж застал ее разглядывавшей саму себя. Она попыталась ускользнуть в ванную. Сеит преградил ей путь и взял ее лицо в свои ладони.

– До сегодняшнего дня я ни разу не сгорала на солнце, – призналась она.

Глядя жене в глаза, Сеит тоже признался:

– Я соскучился по твоему смеху…

Он поцеловал Мюрвет так крепко, что голова ее закружилась от счастья.

Конец лета

Лето было прекрасным. Мюрвет бо́льшую часть времени проводила вместе с Леман в Джаддебостане, рядом с мужем. Они проживали дни и ночи, полные солнца, моря, музыки, танцев, роскоши и воодушевления.

В середине сентября заканчивалось время шелковых, шифоновых, с черешнями и цветами соломенных шляпок. Хохот, наполнявший побережье, начал затихать вместе с последней жарой, которую оставляло солнце песку.

В конце сентября Сеит отправил жену и дочь в город. Наличие клиентов, которые в настоящий момент оставались в своих летних домах, все еще держало его в Джаддебостане. Но вскоре должен был прийти день, когда он сядет со своим партнером и произведет расчет. Денежные расчеты были частью дела, которую Сеит ненавидел больше всего. Когда он касался расчетных дел, его охватывала тоска.

В одно хмурое утро Сеит раскурил сигару и, глядя из окна на улицу, думал о том, что приближается его возвращение в Бейоглу. Дождевые облака нависали так, будто были готовы опуститься на землю. Белые барашки волн доходили до берега, а затем разбивались о скалы. Между небом и морем была определенная граница. На песке не было ничего, кроме мокрых кусков бумаги. Сеит открыл дверь балкона. Облокотившись на железные решетки, он продолжал наблюдать панораму осени. «Как странно, – подумал он, – места, как и люди. В один момент остаются одинокими».

Он с любовью смотрел на море и на береговую полосу. С грустной улыбкой он выпустил очередной клуб сигарного дыма. И хоть Мраморное море не было таким бурным, как Черное, но в этом сезоне и оно заметно волновалось. Алушта, Алушта… Чего бы он только не дал, чтобы вернуться обратно! Он с тоской думал о Родине и семье. Вращая потухшую и намокшую сигару в руках, он смотрел на желто-коричневые частички табака и почувствовал, что так же потух огонь в нем самом.

Внезапно Сеит подумал о том, насколько бессмысленны его работа, его зарабатывание денег, его сладкая жизнь – короче, все. Ничто не могло дать ему ту целостность, которую он на самом деле искал. Он, в сущности, давно потерял половину и своей жизни, и своей души. Он думал о Шуре. Интересно, что она сейчас делает? Где? С кем? Он внезапно понял, насколько соскучился по ней. Вспомнил последние любовные часы, которые они провели вместе. Эта сцена была свежа в памяти Сеита, словно он прожил ее сейчас.

Тот последний день в маленькой квартире номер 32 на улице Алтынбаккал они провели то занимаясь любовью, то плача друг у друга на плече.

Наконец Шура оделась и была готова к отъезду. Сеит сказал:

– Как же тебе идет голубой цвет! Ты сейчас словно та маленькая девочка зимы шестнадцатого.

Шура, стараясь улыбнуться, спросила:

– Ты помнишь, Сеит, что сказал мне в день нашей первой встречи?

– Я помню, любимая.

– Сейчас можешь сказать то же самое?

– Конечно.

– Скажи. Я знаю, что это ничего не изменит, но хочу услышать.

Сеит крепко обнял ее.

– Я бы хотел вот так вот застыть с тобой, как застыли купидоны в том петербургском саду, и никогда не выпускать из своих объятий.

Он помнил, как Шура, освободившись от его рук, взяла сумку и перчатки и окинула взглядом комнату в последний раз. Какими решительными шагами она шла в новую жизнь! Сеит все еще не мог понять, как он смог расстаться с Шурой и как мог ее отпустить. Он не просто распрощался с большой любовью, когда она уехала, Шура была частью его прошлого, которое никогда не повторится. Интересно, что она делала сейчас? Была ли счастлива? Увидятся ли они однажды?

* * *

Дожди, которые повторялись почти каждый день, холодный ветер и волнующееся море предупреждали – настало время переезжать в зимние дома.

Тот день был печальным для всех, кто работал в кафе. Сеит сидел в своей конторе и раздавал всем последние зарплаты. Русские балерины договорились с новым кафе в Пера. Члены оркестра, взяв скрипки и балалайки, разъехались, готовясь искать работу в различных уголках Бейоглу. Девушки-официантки прощались с Сеитом, запечатлев в своей памяти прекрасные летние воспоминания.

Ближе к обеду все погрузилось в безмолвие. Вокруг не было никого, кроме трех помощников, собиравших столы и стулья. Пианино все еще стояло в углу. Сеит, закрыв тетрадь с рабочими записями, в последний раз прогулялся по кафе. Наблюдая пустую площадку, он сказал себе: «Вот и закончилось лето».

За спиной он услышал голос Йорго:

– Я смотрю, ты загружаешь наши вещи, словно спасаешь имущество от пожара.

Сеит улыбнулся, подумав, что грек шутит. Но компаньон не шутил.

– Сеит-бей, мы с вами были партнерами все лето, не так ли?

– Да, и я думаю, мы это оба знаем.

– Почему вы тогда начали грузить вещи до того, как я пришел, Сеит-бей?

Сеит удивился.

– Я увожу собственное имущество. Все это я привез сюда из ресторана «Крым» на улице Тимьйони.

– Привезли-то привезли, и разве все это уже не общий товар?

– Ты с ума сошел, Йорго! В нашем договоре ничего подобного не было. Ты дал место, я привез оборудование, нанял людей. Сейчас партнерство закончилось. Каждому заплачено по праву. Оставшиеся деньги мы разделим. По-партнерски.

Йорго остановил носильщиков-хамалов, вытаскивающих наружу пианино. Встав у двери, он распахнул руки.

– Вы неправильно меня поняли. Говоря о партнерстве, я говорил, что все поровну.

– Это так ты понимаешь партнерство? Ты понимаешь, что ты несешь?

– Я понимаю. И вновь повторяю то, о чем говорил вначале, – половина этих вещей принадлежит мне.

Терпение Сеита подходило к концу. Тем не менее он старался говорить спокойно.

– Смотри, Йорго, не упускай суть дела. Наш договор был очень определенным. Ты нашел площадку. Я привез оборудование и возглавил управление. Я оплатил все: танцоров, музыкантов, даже официантов. Оставшиеся деньги – наша общая прибыль. Но кроме них нас ничто не связывает. Ты остаешься со своим имуществом, я со своим. Все понятно?..

– Половина имущества принадлежит мне, – перебил его Йорго, – и слушать ничего не хочу!

Из-за нахальных слов своего ненасытного партнера Сеит превратился в безумного. Он схватил Йорго за руку и потащил в контору. Испугавшись, грек следовал за ним. Сеит усадил его на стул за столом. Затем, разрывая страницы бухгалтерской тетради, начал разбрасывать их.

– Ну, смотри, вот твои счета! Раз уж мы во всем партнеры, теперь и с этим попробуй разберись. Я сделал, что должен был сделать, теперь твоя очередь. Возьми! Возьми! Смотри, это наша общая прибыль, вся в этих бумагах. Возьми! Пусть все будет твоим!

Йорго остался пригвожденным к стулу. Он впервые видел Сеита таким. Он ждал помощи от официантов и носильщиков, которые с удивлением наблюдали за ними. Но никто с места не сдвинулся. Йорго старался что-то произнести.

– Помилуйте, Сеит-бей, вы меня неправильно поняли. Давайте еще раз поговорим.

– Йорго – ты грязный аферист! Подожди немного. Я сделаю тебя еще богаче. Сам удивишься. Значит, ты хочешь и мои вещи, и деньги? Все будет твоим, не беспокойся.

Сжав деньги, которые он достал из кассы, в ладони, Сеит наклонился к лицу компаньона. Тот от страха широко открыл глаза и старался понять, что будет дальше.

– Хочешь быть очень богатым, Йорго, не так ли?

Сеит зло приговаривал:

– Сейчас ты станешь очень богатым, господин Йорго, очень. Все это теперь твое. Все это я оставляю тебе. Чтобы ты меня не забыл.

Комкая деньги в ладони, Сеит начал запихивать их в раскрытый рот грека. Йорго схватился за края стула, его глаза вылезли из орбит, он не мог издать ни звука.

– Жуй, несчастный, жуй! Жуй, и пусть твой желудок переваривает твои деньги, посмотрим, каким ты богатым тогда себя почувствуешь. Возьми, и это возьми!

Йорго не смел и дышать.

– Смотри, каким богатым ты сейчас стал! – прорычал Сеит. – Да, ты стал самым богатым человеком в мире.

Схватив бывшего партнера за волосы, Сеит приблизил к нему свое разгневанное лицо.

– Молись, чтобы я не заставил тебя проглотить пианино!

Сплюнув, он отвернулся от перепуганного грека и направился к двери. В кафе стояла мертвая тишина. Сеит взял пиджак с вешалки. Затем вернулся, чтобы сказать следующее:

– Знаешь, Йорго, когда-то давно я выкинул в море деньги. Я накормил рыб царскими ассигнациями, которые выбросил с Галатского моста. И знаешь почему? Потому что они уже никуда не годились. И вот сейчас я выкидываю эти деньги по той же причине. Но лучше бы они упали в море, потому что там, где они сейчас, очень грязно.

Проходя мимо своего пианино, Сеит дотронулся до клавиш. Затем, закрыв крышку, погладил инструмент, прощаясь с ним. Вот так и прошло лето. В одно дыхание оно протекло от «до» к «си». У него не было ни гроша, остались только долгие летние воспоминания. Самым странным было то, что он был абсолютно спокоен. Ему не терпелось как можно скорее вернуться домой. Он соскучился по своей Мурке и дочери.

* * *

Мюрвет никак не могла понять, почему Сеит вернулся домой, оставив нечистоплотному партнеру все свое имущество и заработанные деньги. Ее ум не мог постичь этого, но она не задавала мужу лишних вопросов. Она была рада, что лето закончилось. Больше они не расстанутся.

В первый вечер своего возвращения Сеит взял дочь на руки и сел за стол с ракы, который накрыла жена. Леман уже могла произносить некоторые слова, по-своему их коверкая и сокращая. Сеита развлекали ее усилия, которые она предпринимала, когда старалась говорить. В какой-то момент Сеит усадил ее на свободный стул рядом с собой.

– Ну-ка, посиди, Леманушка. Пусть твой папа раскурит сигару.

Малышка наблюдала за тем, как огонь охватывал спичку, и хлопала в ладоши. Ей это ужасно понравилось. Сеит спросил:

– Хочешь подуть?

Леман, снова затрепетав руками, надула губки.

– Уфф! Уфф! Уфф!

Она была безмерно счастлива. Сеит смеялся, глядя на выражение лица дочери. Мюрвет вошла с едой.

– Я буду укладывать Леман. Уже поздно.

Он кивнул.

Когда Мюрвет понесла Леман в кроватку, дочка успела помахать отцу:

– Уфф! Уфф! Уфф!

Сеит сделал большой глоток из стакана и затянулся сигарой. Пришло время принять решение. Стоило ли продолжать испытывать удачу в этой стране? Или все-таки нужно отправиться в путь за новой жизнью? В обоих случаях необходимы деньги. Следовательно, их надо заработать.

Далеко за полночь, когда Мюрвет уже давно погрузилась в глубокий сон, он все еще не спал. Гладя волосы жены, которая обняла его и спала на его груди, он думал. Может быть, стоит эмигрировать в Америку? Завтра первым делом он пойдет в «Легинатс» и поговорит.

«Легинатс» был кружком помощи для русских эмигрантов. Его соотечественники, основавшие кружок, бывшие офицеры и профессора, записывали в список тех, кто хотел уехать в Америку, а затем, когда их очередь наступала, отправляли. Однако необходимо было сделать вклад в фонд в размере сорока лир на человека. Чтобы собрать такие деньги, Сеиту необходимо было много работать.

Мечтая об Америке, Сеит придал своей жизни организованный характер. Лето, в которое он потерял все средства, словно сон, осталось в дальнем уголке памяти.

Недалеко от мечети Ага, на улице Арабаджи, он арендовал место. Несмотря на то что оно не было таким роскошным, как на улице Тимьйони, он открыл там небольшой ресторан. Денег хватило лишь на это. Он вновь начал проводить больше времени на рабочем месте. Это было частью его дела. Иногда от усталости после долгих ночей и тяжести, которую давал алкоголь, он предпочитал спать в комнате в ресторане.

Не прошло и двух-трех месяцев, как дела даже стали налаживаться. Но необходимые для «Легинатса» деньги нужно было собрать как можно быстрее, и нужна была дополнительная работа, которая не препятствовала бы его работе в ресторане. В конце концов ему на ум пришла работа: стирка и чистка тканей. Это был источник дохода, который он мог делать дома и в котором ему могла бы помогать Мюрвет.

Однажды Сеит вернулся домой с большим мешком. Наполнив бензином таз, который стоял в углу гостиной, он начал отстирывать пятна на скатертях. Мюрвет в соседней комнате была занята тем, что раскладывала на кровати простыни. Леман сидела рядом с отцом и с любопытством за ним наблюдала. Сеит, бережно отстирывая ценную ткань, беседовал с дочерью. Он был уверен в том, что она его прекрасно понимает.

– Леманушка, видишь, чем сейчас занимается твой папочка?

Леман хихикала, ударяя ручками по коленкам. Сеит с любовью смотрел на нее и продолжал заниматься своим делом.

– Конечно же, ты все видишь и все понимаешь. А почему я этим занимаюсь?

Он склонился к дочери, готовый поделиться с ней тайной.

– Потому что, Леманушка, когда мы накопим денег, то все вместе поедем в Америку. Я заберу вас отсюда. Мы сядем на огромный корабль и переплывем через большие моря.

Леман кивнула.

– Молодец, моя умная девочка. Ты поняла, правда? Да, все так, дочка!

Медленно отжав скатерть, он вытащил ее и позвал Мюрвет:

– Мурка, это готово, можешь повесить.

Сеит так вдохновился мечтой об Америке, что на какой-то момент забыл о тазе, бензине и вытащил сигару. Леман тут же склонилась к нему, чтобы подуть на зажженную спичку.

Мюрвет увидела поднимающееся пламя. Сеит ногой старался вытолкнуть таз из комнаты. Мюрвет схватила мокрую простыню и бросила ее на таз. Все произошло очень быстро… Комната была в дыму. Они с трудом дышали. Супруги открыли окна. Дым начал выходить наружу. Пережитое волнение истощило силы Мюрвет. Она замерла на месте.

Когда она пришла в себя, Сеит со стаканом воды в руке стоял рядом.

– Как ты, Мурка? Спасибо, женушка, спасибо! Как я совершил такую ошибку, ума не приложу! Ты хорошо себя чувствуешь?

– Хорошо, Сеит.

Когда Мюрвет посмотрела на дочку, то остолбенела от ужаса. Брови, волосы, ресницы Леман были черные-пречерные. Мюрвет, обняв дочь, начала плакать.

Сеит подошел к ним. В его горле стоял ком. Он сглотнул, не зная, что и сказать.

– Возьми-ка ребенка и сходи к матери, если хочешь, – предложил он, – немного развеешься. А к вечеру и я подойду. Затем вместе вернемся. Давай, душа моя.

Когда Мюрвет, взяв дочь, вышла из дома, чтобы отправиться к матери, которая жила в Махмутпаша на улице Неджипа, Сеит, разбитый, рухнул на стул. Из-за минутной забывчивости он чуть не сгубил жизнь всей семьи. Он был подавлен и растерян.

«Легинатс» может подождать, Америка тоже. Он больше не будет заниматься в доме чисткой.

* * *

Сеит часто приглашал близких друзей в свой ресторан. Вновь он накрыл для них длинный стол. Манол, Искендер, Михаил, Мехмет Кадыев пришли вместе с тремя женщинами, одна из которых была немкой, а две другие – русскими. Сеит настаивал, чтобы в тот вечер и Мюрвет присоединилась к ним. Как и всегда, алкоголь тек рекой. По мере того как шло время, гости веселели. Когда минула добрая половина вечера, трое музыкантов, закончивших дела в другом заведении, присоединились к ним, разгуливая между столами и наигрывая мелодии. Ресторан охватила волшебная атмосфера, всегда очаровывавшая Мюрвет. За меланхолическими мелодиями следовали веселые. Когда заиграли казачок, посетители освободили один из столов от посуды. Двое крымчан и один белогвардеец-русский забрались на стол и начали танцевать на нем. Мюрвет оглядывала обстановку с удивлением и замешательством. Пусть хоть сорок лет пройдет, но к такой картине она никогда не привыкнет! Когда представление закончилось, все вновь погрузилось в печальную тишину. Стаканы еще не раз поднимались. Мюрвет заметила, как Манол и Искендер, между которыми она сидела, подали друг другу знак. Манол достал из кармана эмалированную крошечную коробочку и протянул товарищу. Внимание Мюрвет привлекла красота коробочки. В это время скрипач, блондин с зелеными глазами, поднял смычок, приглашая клиентов присоединиться к словам песни:

Хаааай! Да! Тройка!..

Никто не обратил внимание на двух полицейских, входивших в двери. Сеит увидел их первым.

Он быстро направился прямиком к выходу. Но то, что пришло ему на ум, заставило его вздрогнуть, и Сеит вернулся к своему столу.

Сердце Мюрвет, которая заметила полицейских и официантов, всеми способами старавшихся их отвлечь, охватила тревога. Какие дела могли быть у полиции в ресторане? Было очевидно, что они не пришли в ресторан выпить водки. Она удивленными глазами смотрела на мужа, быстро подошедшего к ней. Сеит, дабы успокоить жену, нагнулся и чмокнул ее в щеку. Целуя Мюрвет, он краем глаза наблюдал за стоявшими в дверях. Он протянул руку под скатерть. Сделав вид, что целует Мюрвет в щеку, Сеит зашептал ей в ухо:

– Посмотри на музыкантов! Смотри только на них и улыбайся! Хорошо?

В этот момент Манол, должно быть, что-то уронил на пол. Склонившись, Сеит подобрал это что-то. Затем приказал жене:

– Сейчас же возьми сумку в руки и открой ее!

Хоть он и смотрел на нее с беспечным выражением лица, она заметила в его глазах тревогу.

«Мой Бог! Что происходит?» – подумала она. Но она знала, что Сеит не даст ответа. Она тут же сделала то, что от нее просили. Она взяла лежавшую на столе маленькую расшитую сумочку и открыла. В этот момент краем глаза она посмотрела на маленький желтый пакет, который вложил Сеит в сумку, но что это, она не поняла. Ее охватил страх, а Сеит, взяв ее за руку, попросил:

– Сейчас не задавай никаких вопросов и иди домой, Мурка. Ты поняла меня? Ни с кем не разговаривай и не останавливайся. Ты устала и уходишь. Хорошо? Давай, ну же!

Когда Мюрвет вышла с улицы Арабаджи и начала спускаться прямо вниз с Тепебаши, она была уверена в том, что следом за ней идут. У нее словно в горле застрял ком, и теперь она была уверена, что, если ей понадобится закричать, она не сможет издать ни звука. Она побежала. Сумка, которую она сжимала, обжигала ей руки. Она уже была возле дороги, которая сворачивала в Айналычешме. Легко накрапывавший дождь, с тех пор как она вышла из ресторана, превратился в ливень. Трясущимися руками она достала из сумки пакет. Канализационная решетка была спасительницей. Проходя мимо, она тут же бросила в нее пакет и бегом продолжила путь. Несколько минут спустя она была у входа в Английские апартаменты. Прислонившись спиной к двери, она часто дышала. Услышав приближающиеся шаги, Мюрвет задержала дыхание. От страха она застыла на месте. Звуки шагов приближались… приближались!.. Мюрвет почувствовала, что ее сердце вот-вот выскочит. Однако показавшиеся две девушки, шедшие рука об руку, прошли мимо нее. Мюрвет, сделав глубокий вдох, расслабилась. Женщины, должно быть, были официантками, пианистками или балеринами из русских из Айналычешме. Мюрвет была счастлива наконец оказаться в безопасности своего дома. Потихоньку приоткрыв дверь квартиры, она на цыпочках прошла в спальню. В это время за Леман приглядывала Неджмийе. И ребенок, и сестра спали глубоким сном. Даже после того, как Мюрвет зашла в спальню, она еще какое-то время не могла побороть волнение и страх внутри себя. Подумав о произошедшем, она пыталась постигнуть тайну дела, но в конце концов погрузилась в сон. Во сне ее преследовали полицейские и дикие собаки. Она проснулась от того, что муж тряс ее за плечи. Мюрвет приподнялась. Сеит повторил вопрос:

– Куда ты положила пакет, Мурка?

Мюрвет была все еще под воздействием сна.

– Что куда положила?

– Пакет, который я тебе дал.

Не совладав с собой, Мюрвет задрожала.

– Скажи-ка, дорогая, куда ты его спрятала? – продолжал спрашивать ее Сеит.

– Я не спрятала, Сеит. Я его выбросила.

– Выбросила? Как выбросила?!

– Я очень испугалась, Сеит. За мной бежали. Я думала, что меня преследуют. А что было в том пакете?

– Мюрвет, мне не до шуток! Скажи, пожалуйста, куда ты его спрятала?

– Я не шучу, Сеит. Я выбросила его в канализацию.

– Куда выбросила?

– В решетку канализации. Сеит, поверь, я очень испугалась. Я подумала, что те полицейские преследуют меня. У меня не было другого выхода.

Сеит начал нервно ходить по комнате.

– В сущности, я не должен был отдавать тебе. Но у меня не было другого выхода. Я не могу доверять никому другому, кроме тебя.

– Что было в том пакете, Сеит?

Мужчина сел на стул рядом с кроватью.

– Кокаин.

– Кокаин?

– Да, кокаин.

Мюрвет широко раскрыла глаза.

– Пакет принадлежал Манолу, – пытался успокоить ее Сеит. – Но, если бы его задержали, ему бы пришлось плохо.

– Сеит, так ты водишь дружбу с такими людьми?

– Дружба здесь ни при чем. Это привычка. Как сигара, как алкоголь. Они принимали кокаин еще в России.

Мюрвет завелась еще больше.

– Значит, ты смог бы принести меня в жертву, чтобы спасти друга?

– Нет, я тобой не жертвовал. Я знал, что ты вне подозрений. Но если бы Манола с этим поймали, то мы бы все погибли.

– Ты даже не сказал мне, что там.

– А если бы сказал, смогла бы ты так невинно смотреть в глаза полицейским?

– А если бы они остановили меня и нашли в моей сумке этот пакет? Что бы тогда было?

– Ты думаешь, я бы позволил этому случиться? Я был уверен в том, что ты сможешь безопасно выйти. А сейчас ты можешь повторить, куда ты точно выбросила пакет?

Мюрвет повторила куда. Сеит, улыбнувшись, поцеловал жену.

– Ладно, давай спи. Я скоро вернусь.

Мюрвет посмотрела на часы. Было три с половиной утра. Дождь с нараставшим темпом бил по стеклам и оконным рамам. Она завернулась в одеяло и вновь погрузилась в глубокий сон.

О том, что произошло в тот поздний вечер, они больше не разговаривали. Спустя какое-то время навестивший их Манол, вручив Мюрвет букет цветов, обронил:

– Мадам Эминова, благодарю…

Мюрвет с удивлением посмотрела на молодого мужчину, стоявшего перед ней. У него было благородное лицо. Она не могла поверить в то, что он одержим кокаином. Манол склонился и легко коснулся губами руки Мюрвет. Затем по-русски пробормотал:

– До свидания!

И, повернувшись, бегом спустился по лестнице.

Мюрвет впервые в своей жизни получала цветы от другого мужчины. Это не были цветы любви. Это были цветы благодарности. Когда Мюрвет закрыла дверь, она подумала с улыбкой о том, как под дождем, в поту, со слезами на глазах и сжимающимся сердцем, бежала тогда домой. Она определенно не хотела переживать подобное еще раз. В чем она еще больше уверилась – так это в том, что и ее муж, и его друзья были людьми абсолютно другого мира.

* * *

Ресторан приносил прибыль, но накопить деньги Сеиту было не так-то легко.

Тем не менее ближе к середине декабря он передал собранную сумму в кассу «Легинатса» и вписал себя и свою семью в список. Он был так счастлив, будто купил потерянную свободу. Сеита ожидало новое будущее, хоть и не было известно, когда придет ответ. До тех пор пока Америка не примет их, он будет работать в ресторане. Он найдет того, кому продаст ресторан, а с полученными деньгами сможет какое-то время проживать в новой стране, по крайней мере до тех пор, пока не устроится. Интересно, какое дело он мог бы найти в Америке? Может быть, снова будет нужно управлять прачечной, кто знает…

Сеиту не терпелось сообщить жене новость-сюрприз. Он взял Мюрвет за руку и с улыбкой посмотрел ей в глаза.

– Мурка, ну-ка подумай, какая у меня для тебя новость?

– Откуда мне знать, Сеит? Надеюсь, хорошая.

Мужчина засмеялся:

– Ты во всем непременно ищешь добро или зло, дорогая!

– Не знаю, Сеит! Скажи, что за новость?

– Ладно! Внимание! Осторожно, не падай в обморок… Мы записаны в «Легинатс».

Мюрвет вопрошающим взглядом смотрела на мужа.

– «Легинатс» направляет эмигрантов в Америку. Теперь ты, я и Леманушка в их списке. Единственное, что мы можем сделать, – это молиться, чтобы ответ пришел как можно скорее.

Мюрвет почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. Ее рука в ладони мужа похолодела. Глаза наполнились слезами.

– Мы едем в Америку?

– Конечно! Ты, я и наша дочь. Сегодня я сделал семейный вклад за троих человек.

Мюрвет начала рыдать навзрыд. Сеит вскочил с места и обнял жену за плечи.

– Что случилось, Мурка? Что тебя заставило так плакать? Я не могу понять. От волнения или потому, что ты испугалась, что я оставлю тебя и уеду?

Мюрвет ответила сквозь рыдания:

– Я не хочу ехать в Америку! И никогда не хотела.

Сеит, заметив, что положение куда тяжелее, чем он думал, подтянул стул к жене. Взяв ее лицо в свои ладони, он заставил ее посмотреть на него.

– Ты можешь, пожалуйста, перестать плакать? Замолчи и послушай меня. Я не могу построить здесь жизнь, которую хочу. Я чувствую себя чужим в Турции, вот почему мечтаю уехать отсюда. Ты знаешь, сколько времени я грезил об этом, но возможности позволяют задуманному осуществиться только сейчас. Наша судьба – совершить это путешествие. Я бы нашел способ уехать уже давно, но свыше решили, что время – сейчас. Я хочу, чтобы ты меня поддержала. К тому же важно, чтобы мы все были вместе, разве нет?

– Я не могу разлучиться с мамой.

Сеит вспомнил о силе влияния своей тещи, которая занимала большое место в жизни его жены, о чем он на какое-то время забыл. Она, конечно же, не захочет отправлять свою дочь в Америку. Но самое важное здесь – это решение Мюрвет.

– Мурка, люди не могут жить со своими мамами и папами вечно. Ты сделала выбор. Ты вышла за меня замуж, и у нас есть ребенок. Мы уже семья. Наша жизнь интересует только нас. Только мы ответственны за решения, которые принимаем.

– Но я не хочу отсюда уезжать. Я не смогу жить в незнакомой стране, среди незнакомых людей.

– Америка открыта для людей со всего мира, любимая моя Мурка. Там столько людей, которые, как и мы, сбежали из своей страны или просто ищут приключений, что никто не чувствует себя там одиноким. Сколько моих друзей уже уехали туда! Если бы они не были довольны, они бы вернулись.

– Я их не знаю. Моя мама, мои братья и сестры здесь. Я не могу разлучиться с мамой.

Неожиданное упорство Мюрвет заставило Сеита отказаться от настойчивых попыток убедить ее. Он посмотрел на заплаканное лицо жены и не знал, стоит ли ее сейчас пожалеть. Неужели усилия, которые он прикладывал, напрасны?

Сеит спросил:

– Ты не можешь разлучиться с мамой… Ладно, а со мной можешь?

Мюрвет запаниковала перед неожиданным вопросом.

– Неужели мне обязательно нужно сделать выбор между вами? Ради бога, давай все вместе останемся здесь!

Она закрыла лицо руками. Она знала, что могла потерять Сеита. Но она не могла отправиться с ним за океан.

Сеит, ничего не говоря, встал из-за стола. Он раскурил сигару и пошел к окну. Все его мечты были разрушены. Мечта об Америке, которая заставляла копить деньги с такой настойчивостью и упрямством и украшавшая его сны на протяжении многих ночей, растаяла. Мог ли он оставить женщину, плачущую за столом? Мог ли оставить дочь?

Нет, он не покинет ни Мурку, ни Леман. Он постарается жить вместе с ними там, где они захотят. Мюрвет все еще плакала. Сеит легонько дотронулся до ее плеча:

– Так и быть, мы не едем в Америку.

Он ждал, что Мюрвет вскочит и скажет, что она изменила решение, что она поедет туда, куда он позовет ее, что она его любит. Но того, что он ожидал, не случилось. Да, в этот раз их судьбу решала Мюрвет. Они не покинут Турцию.

На следующий день он все надеялся, что жена смягчится. Но Мюрвет молчала. Она снова была беременна и не знала, как сказать об этом Сеиту. В этот период их жизни второй ребенок был самым ненужным. Каждое утро она просыпалась со страхом, окажется ли Сеит рядом или нет. Она съедала себя, с волнением ожидая момента, когда муж вернется с работы, и с тревогой, что однажды он бросит ее. Она злилась на свою беспомощность, но ничего не могла поделать. Она никак не могла проявить смелость. Она не была настолько отважной, чтобы, присоединившись к Сеиту, отправиться с ним в заморскую страну. И она ничего не могла поделать, кроме как чувствовать ревность по отношению к Шуре. Она злилась на Шуру за то, что та участвовала в приключенческих побегах и образе жизни Сеита, что беспрекословно была с ним рядом. Но Мюрвет не могла подражать ей.

Ответ на обращение Сеита в «Легинатс» пришел быстрее, чем он надеялся. Это был один из первых дней нового 1926 года. Голова Сеита, которого вызвали в общество, чтобы он заполнил анкеты, была полна мыслей. Ему выпадал огромный шанс. Перед ним все еще было два выбора: или отправиться в путь, или разрешить удаче ускользнуть сквозь пальцы. С анкетами, которые гарантировали ему отъезд в Нью-Йорк, он сидел в комнате ожидания примерно час. Если он заполнит эти анкеты, то через неделю будет на корабле по пути в Нью-Йорк.

Ребенок на руках молодой женщины, которая в этот момент вошла в кабинет, напомнил ему Леман. Он снова подумал о том, о чем думал у кроватки дочери. Он не мог ее оставить. Он уже не добавит к тем любимым, которых он потерял до сегодняшнего дня, новых. В этот раз он был настроен решительно. Он вернул анкеты в комнате подачи заявлений обратно служащему. Взгляд удивления читался на лице у русского, который посмотрел на пустые бумаги. Сеит заговорил с печальной улыбкой:

– Вы можете передать мое право кому-нибудь другому. Я отказался.

– Вы уверены, Сеит Эминов?

– Да. Да, я уверен.

– Но вы знаете, что мы не вернем вам деньги?

Сеит засмеялся. Да разве сто двадцать лир сравнимы с тем, что его мечты разрушились?

– Да, я это знаю. Еще раз спасибо!

Когда Сеит выходил, он в последний раз посмотрел на табличку «Легинатс» на дверях. Надежды о новой земле были оставлены. Он остался в Турции, рядом с женой и дочерью… Но он чувствовал, что ему недостает каких-то вещей. Многие ожидания не оправдывались. Он не мог ни вернуться на родину, ни уехать в другое место. Судьба оставила его в Стамбуле.

Появившись дома, он внимательно посмотрел в глаза Мюрвет, которая ждала его с беспокойством.

– Радуйся, Мурка. Мы никуда отсюда не уедем. Кроме того, я решил продать ресторан. Теперь я все время буду дома. Теперь всегда буду рядом с тобой. Все так, как ты хотела. Ну, посмотрим, счастлива ли ты теперь?

Мюрвет все поняла. Теперь Сеит наказывал и себя, и ее. Положив руку на живот, она думала о том, сколько еще сможет скрывать беременность. Рано или поздно нужно сказать о ней мужу, но сегодня самый неподходящий день. Может быть, настроение Сеита улучшится и все наладится. Тогда они смогут спокойно сесть и поговорить.

Однако шли дни, и не случилось ничего, что изменило бы настроение Сеита. Теперь он был одиноким и обиженным человеком.

Чья ошибка?

Они не могли слишком долго оставаться в Английских апартаментах в Айналычешме. Стало понятно, что через какое-то время арендная плата квартиры, в которой они проживают, станет для семьи тяжким грузом. Мюрвет хотела переехать в район поближе к матери. Когда она озвучила это, то, к ее удивлению, Сеит не возражал. Он принял предложение жены, и они переехали в дом в районе Султанахмет на площади Джинджи – Заклинателей джиннов, который Эмине временно нашла для них.

Сеит сам вызвал машину и проконтролировал погрузку вещей. Мюрвет с удивлением наблюдала за мужем. Она никогда не видела его таким спокойным. Его невозмутимое молчание заставило Мюрвет волноваться. Но с надеждой она думала о том, что изменения в их жизни могут изменить и Сеита. Может быть, ее муж перестанет тосковать по России и окончательно забудет о своих планах переехать в Америку.

До самого вечера они разгружали машину, переносили скарб в дом, но большинство вещей даже не распаковали, так как их новый дом не был настолько большим, чтобы вместить их. Мюрвет заметила, что район, в который ей очень хотелось вернуться и в котором она провела детство, стал ей чужим. Одежды людей, которых она видела на улицах, сами улицы и дома: все очень и очень отличалось от Бейоглу, хоть она и вернулась из иного мира в старый и знакомый.

Мюрвет освободила место от тюков на кухне и старалась что-нибудь приготовить, чтобы накормить Леман. Сеит раскурил сигару и, стоя у маленького окошка в спальне, смотрел на здания напротив. Он не чувствовал никакой симпатии к этому району. Здешний стиль жизни был для него чужим. Внезапно у него перехватило дыхание. Ему показалось, что дома на противоположной стороне улицы нависают над ним. Он захотел выйти на улицу – глотнуть свежего воздуха. Взяв пиджак, он направился к двери и позвал Мюрвет, кормившую Леман:

– Я выйду на улицу. Если хочешь, приготовь мангал, принесу мяса. Счастливо!

Затем, не дожидаясь ответа, закрыл дверь и вышел.

Мюрвет так и застыла с ложкой Леман, полной каши. Она замечала, что мысленно ее муж где-то далеко. Она не знала, где он, но понимала по его поведению, что он очень расстроен и что мир его грез рухнул. Однако она ничего не могла с этим поделать. По крайней мере, они остались в Турции. Это была ее победа.

Накормив дочь, Мюрвет укачивала девочку на коленях, чтобы та уснула.

Быстрыми шагами Сеит удалялся от района, который был ему незнакомым. Он здесь даже не мог дышать тем воздухом, к которому привык. Когда он сел в трамвай от Султанахмет, внутренний голос шептал ему не возвращаться сюда. Несколько часов он был свободен. Но после? Рано или поздно придется возвращаться в маленький дом на площади Джинджи.

С мрачным настроением он держал путь в ресторан «Карпофф» в Бейоглу. Поприветствовав нескольких знакомых, он уселся за столом у самого окна и повернулся спиной к двери. Он не хотел ни с кем разговаривать. Официант подошел к нему. Сеит знал этого молодого человека, который обслуживал его и в веселые, и в печальные дни. Официант понял, что Сеит в мрачном расположении духа. Он не стал задавать лишних вопросов. Поскольку официант знал о предпочтениях Сеита Эминова, то спустя некоторое время на тарелках были горячие пирожки, а перед Сеитом появился стаканчик водки.

Но Сеит не проявил должного уважения к съестному. Поковыряв вилкой содержимое тарелки, он отставил ее, еда не лезла ему в горло. Сеит думал о прекрасных годах своего детства, первых волнениях юности, горячих приключениях молодости. Любовь к Шуре навсегда останется с ним. Он думал об отце, матери, братьях, сестре. Он уже не надеялся получить от них никаких известий. От последних бежавших из Крыма он знал, что дом его отца экспроприирован. Он даже не написал отцу ни единой строчки. А ведь он так скучал по родным… Наполняя, осушал один стакан за другим. Повернув голову, он глазами искал официанта и внезапно заметил знакомое лицо. Сеит встал навстречу другу. Они обнялись.

– Сеит, дорогой!

– Присядь, Яхья. Как ты видишь, я здесь.

С Яхьей у них была глубокая и долгая дружба. Сеит был в высшей степени счастлив видеть перед собой товарища, в поддержку которого он очень верил. Его веселое расположение духа вернулось. Но Яхья почувствовал: Сеит несчастлив.

– Что случилось, Сеит? Я хорошо тебя знаю. Вижу по твоим глазам, что не все в порядке, – прямо сказал он.

– Ты прав, Яхья. Есть вещи, которые идут не так, как надо. Я где-то совершил ошибку, но где? Я чувствую себя зажатым в малюсеньком и узеньком мирке, я задыхаюсь. Я не могу делать то, что хочу. Планы, ради которых я жертвовал многим, не осуществляются. Я не могу стать счастливым.

– Ты говоришь о Мюрвет? Ты не пытался убедить ее?

Сеит, хлопнув ладонью по лбу, фыркнул.

– Убедить? Я могу убедить только тех людей, которые верят мне, Яхья.

– Вы переехали?

– Да. Мы уехали из Айналычешме. Выехали из плохих Английских апартаментов. Теперь живем в мусульманском районе в Султанахмете, где есть и джинны, и даже пери.

Откинув голову назад, Сеит начал смеяться.

– Наш дом на площади Джинджи, Заклинателей джиннов! Можешь представить себе, Яхья, я уже связался с джиннами!

– Переехали – ладно. А что ты собираешься делать?

– Какое-то время не буду ни о чем думать. Потому что нет ничего, чем бы я хотел заниматься. Я буду жить в том районе, в котором хочет жить Мюрвет.

– Ресторан ты продал?

– Да. Теперь она наконец перестанет ревновать, потому что я все время рядом с ней.

– Сеит, не веди себя как ребенок! Ты погубишь себя.

– Я не веду себя как ребенок, Яхья. Мне горько.

– Зачем проявлять упрямство с Мюрвет? Она сама еще ребенок.

– Я борюсь не с Мюрвет, а со своей жизнью.

Яхья с грустью посмотрел в лицо Сеита и по-дружески коснулся его плеча:

– Я тебя очень хорошо понимаю.

Затем, смутившись, продолжил:

– Но если ты когда-нибудь попросишь о помощи…

– Спасибо, Яхья, но я не из тех, кто просит о помощи.

Пошел дождь. Огни Бейоглу начали тускнеть.

За столом у окна давно опустевшего ресторана двое молодых людей, вынужденно покинувших свою Родину, сели друг напротив друга, представляя перед собой берега Алушты и Ялты, и вели беседу, а за шторами уже не было видно улицы, скрытой ливнем.

* * *

С того момента, когда Мюрвет зажгла мангал, прошли часы, уголь превратился в золу, наступила полночь. Мюрвет уже поняла, что муж не придет, и, поплакав, почувствовала себя разбитой. Каждый раз, когда Сеит был далеко от дома, она думала, что он бросил ее. Кроме того, на этот раз была веская причина уйти. Продолжая рыдать, она вытащила из тюков матрас. Они еще не оборудовали постель. Разместив матрас посередине комнаты, она расстелила простыню и покрывало. Она легла и старалась заснуть, но не получалось. Она встала, обняла Леман, спавшую в детской кроватке, и, взяв девочку на руки, легла вместе с ней. Ее маленькая дочь хоть ненадолго заставляла ее забыть об одиночестве.

На следующее утро, когда она проснулась, Сеита все еще не было. Мюрвет охватила паника. Сеит и раньше не возвращался, но теперь ей на ум все время приходил «Легинатс». А что, если муж решил поехать в Америку один? Что, если она осталась с Леман и с ребенком в ее животе, со вторым ребенком, о котором она еще не сказала Сеиту и до рождения которого осталось несколько месяцев? Что ей делать? Куда пойти?

Когда наступило время обеда, у Мюрвет от слез все валилось из рук. Дом был в беспорядке. Она металась от окна к двери, всякий раз выглядывая в окно в надежде увидеть, как муж идет по улице домой.

В дверь позвонили. Мюрвет бросилась открывать. Это была хозяйка дома. Пожилая женщина, выслушав Мюрвет, предложила:

– Дочка, иди и ищи мужа. Я присмотрю за ребенком. Ты можешь мне доверять. Скольких детей, скольких внуков я вырастила! Давай, не капризничай, иди! Нельзя же проводить время в слезах. А может быть, с ним что-то случилось!

Мюрвет удивилась тому, что совсем не думала о такой возможности. Поблагодарив хозяйку, она метнулась из дома.

Когда она прибыла в Бейоглу, первое, что пришло ей на ум, – заглянуть в ресторан «Карпофф». Пухлая, улыбчивая русская женщина-кассир успокоила ее ответом на ломаном турецком:

– Эминов вчера был здесь. Но больше я его не видела. Спросите у Мехмета Кадыева.

Мехмет Кадыев тоже был из Крыма. У него было три такси – они стояли у мечети Ага. Это был довольно яркий человек. Правда, и ответ Кадыева ничего особо не прояснил:

– Под утро я видел его какое-то время, сестрица. Он был довольно пьян. Но в такси не сел. Пешком пошел в сторону Тепебаши.

Мюрвет чувствовала, как силы ее покидают. В Бейоглу больше не осталось никого, кого бы она знала. Она впервые с удивлением заметила, насколько чужими ей были люди и улицы Бейоглу, которые годами заменяли Сеиту родину. Она была уверена в том, что на пути в Пера было очень много людей, которые могли знать, где находится Сеит, но все они были чужими Мюрвет. Она никогда не хотела познакомиться с ними и узнать их, и сейчас не было никого, в чью дверь она могла бы постучаться, чтобы узнать про мужа.

Со слезами на глазах, с трудом сдерживая рыдания, она села на трамвай. Она думала о том, что ей делать, когда она придет домой. Взять дочь и пойти к матери или же ждать возвращения Сеита?

Она поднялась на холм, на котором находился их дом. Внезапно она увидела двух полицейских и Сеита. Ее муж, которого она искала в самом Бейоглу, находился в полицейском участке возле их дома. Сеит стоял, еще более тихий, чем вчера, когда покидал дом. Один из полицейских спросил ее:

– Госпожа, кем вам приходится этот мужчина?

Мюрвет обомлела.

– Мужем приходится. Но…

Полицейский не дал ей договорить и продолжил:

– И он сам так сказал. Как бы то ни было, человек забрал свою жалобу.

– Кто какую жалобу забрал?

– Госпожа, дальше продолжать нет необходимости. Раз уж это ваш муж, забирайте его и уходите вместе.

Супруги, не разговаривая, дошли до дома. Сеит понял, что его жена бегала по улицам, чтобы найти его. Он почувствовал необходимость кое-что разъяснить.

– Утром я приехал на первом трамвае… они шли по дороге… прямо передо мной. Женщина так сильно была на нее похожа, что я подумал на какой-то момент, что это она. Я побежал и схватил ее за руку. Но оказалась не она. Человек рядом с ней пожаловался.

Мюрвет окаменела, ведь она прекрасно понимала, о ком говорил ее муж, за кого он принял женщину, увиденную на дороге, и из-за кого попал в беду. Ее глаза вновь наполнились слезами. Они пришли домой. Сеит прошел мимо пожилой хозяйки дома, которая покачивала на руках Леман и старалась укачать ее, чтобы та заснула, прошел в спальню и упал на матрас, брошенный на полу. Больше он ни о чем не говорил и зарылся лицом в подушку. Ему было необходимо крепко поспать.

* * *

Беременность Мюрвет вот-вот должна была перевалить за четыре месяца. Ее грудь начала наливаться, а живот расти. Она еще не сильно поправилась, но знала, что это не может длиться долго. По меньшей мере через месяц ее тело приобретет округлые формы. Уже пора было поговорить с мужем. Но она не решалась на разговор.

Сеит иногда уходил из дома и не возвращался по нескольку дней, а после возвращения не выходил из дома несколько дней. Когда он бывал дома, то обычно проводил время, потягивая водку, а иногда, растянувшись на кровати, он курил сигару, погруженный в свои мысли. В такие дни Мюрвет накрывала богатый стол, стараясь удержать мужа рядом с собой. Но уже не было возможности понять, чего он хочет, почему он недоволен. Мюрвет чувствовала, что разбитая мечта мужа ей очень дорого обошлась. Она начала скучать по лету, которое они провели в Джаддебостане. Насколько там все было прекрасно, насколько сказочно и весело! Сейчас единственной ответственной за то положение, в котором она жила, была она сама, и она это знала.

Однажды утром она проснулась от того, чего очень боялась. Она чувствовала дурноту. Тошнота и головокружение теперь не оставят ее до самых родов. Она думала о месяцах, когда была беременна Леман. Тогда она целыми днями лежала больная. Ее беременность не останется скрытой. В тот день она решила открыться мужу.

Сеит лег в постель под утро и все еще спал. Мюрвет оделась и приготовила завтрак, накормила Леман. С одной стороны, она желала, чтобы муж как можно скорее проснулся, они бы поговорили и закрыли этот вопрос. С другой – желала, чтобы он подольше поспал, потому что после четырехмесячного ожидания она не знала, как объяснить то, что она скрывает беременность. В какой-то момент она пожелала, чтобы кто-то поговорил с мужем за нее. Когда она услышала шаги Сеита, то у нее перехватило дыхание. В последнее время их беседы стали настолько редкими, что она так и не могла придумать, как затронуть столь деликатную тему.

Сеит, вошедший в гостиную, обнял и поцеловал дочь. Мюрвет с ревностью наблюдала за отношениями Сеита и дочери. Когда муж перешучивался с дочерью, его голос веселел, а печаль в глазах уступала место радости. Он усадил на пол играющую с тряпичными куколками девочку и посмотрел на жену.

– Добрый день!

И не дожидаясь ответа, направился в ванную – по утрам он обливался холодной водой. Мюрвет появилась в дверях ванной комнаты. Сеит заметил, что жена хочет что-то сказать, но не решается. Он пожалел Мюрвет, ибо больше не хотел ее мучить. Повернув голову, он спросил:

– Ты что-то хочешь мне сообщить?

– Да. Я жду ребенка.

Сеит, не отрывая глаз от отражения жены в зеркале, сказал:

– Ждешь ребенка? Во всяком случае, ты не сообщила мне ничего нового.

Мюрвет покраснела.

– Судя по тому, что ты решила сказать мне сейчас, ты ждешь от меня ответа? У меня есть возможность выбора?

Мюрвет молчала. Несмотря на показное равнодушие, внутри Сеита бушевала буря. Он чувствовал себя обманутым. Возможно, Мюрвет вновь хочет родить ребенка, чтобы полностью привязать его, Сеита, к себе и связать по рукам и ногам. Он был пойман в ловушку. Быстро одевшись, он направился к двери, желая как можно скорее выскочить из мирка, в котором не мог найти себе места. Но остановился и вернулся. Открыв кошелек, он достал сорок лир, которые держал про запас. Положив их на стол, Сеит заговорил, стараясь не встречаться с женой взглядом:

– Возьми деньги, сходи и избавься от ребенка, уладь это дело.

Затем продолжил, предугадывая вопрос Мюрвет:

– Возьми свою маму, пойдите вместе. К обеду меня не жди.

Весь день проплакав, Мюрвет накормила Леман ужином, искупала ее и уложила спать. Когда настал вечер, она все еще чувствовала безысходность. Впервые она не хотела, чтобы Сеит возвращался.

Сеит же в тот вечер страстно желал заглушить одиночество бутылкой ракы. Он знал, что его деньги подходят к концу. Желая разделить спиртное с близким другом, он зашел в дом Манола в Айналычешме. Тот в то время тоже сидел без работы. Затем, подхватив с собой Искендера-бейзаде, они направились в «Парк Отель» и пили всю ночь, пробуя оливки с тимьяном и брынзу с красным перцем.

Мюрвет провела ночь без сна, колеблясь между желанием оставить ребенка и избавиться от него. Она уже не плакала. Зная, что необходимо разрешить эту проблему как можно скорее, она старалась прийти к какому-нибудь итогу – и не могла.

Утром, накормив дочь, она попросила помощи у пожилой хозяйки дома и, оставив ей Леман, ушла, держа путь в госпиталь района Кадырга. Страх охватил ее сердце. Побродив какое-то время по коридорам больницы с растерянным и смущенным видом, она узнала, где ей следует ждать. Она стеснялась того, что ей впервые предстоит показаться доктору в одиночку. Пока она ждала своей очереди, ей казалось, что прошли годы. Когда назвали ее имя, у нее перехватило дыхание. Сначала ей захотелось сорваться с места и сбежать, но так поступать было нельзя. Когда она вошла в комнату для осмотра и увидела доктора, то успокоилась. Бесима Омера-пашу она знала с самого детства благодаря ее бабушке-акушерке. Пожилой человек встретил ее доброй улыбкой.

– Здравствуй, Мюрвет, дочка! Добро пожаловать! Иншаллах, ничего серьезного? У тебя какая-то беда?

Ответить на этот вопрос для Мюрвет было еще сложнее, чем она предполагала до того момента. Бесим Омер-паша, человек многоопытный, сразу обо всем догадался. Он сжал ее плечи.

– Прежде всего, присядь. Успокойся. Ты же знаешь, что нет ничего, чего бы ты не могла мне сказать. А теперь расскажи мне, в чем дело?

Доктор, не принуждая, ждал, когда она сама начнет говорить. В глубокой тишине, где слышалось только их дыхание, Мюрвет наконец прошептала:

– Я жду ребенка.

Бесим Омер-паша весело хлопнул в ладоши.

– Поздравляю! И из-за этого ты так расстроена, моя красивая девочка? Ты знаешь, сколько женщин с нетерпением ждут этой новости? Сколько времени прошло с тех пор, когда ты заметила признаки?

– Четыре месяца.

– Пойди-ка за ту ширму, приготовься. Как будешь готова, позови меня, поняла?

Добродушие доктора и знакомство с ним не спасли Мюрвет от беспокойства. Она продолжила:

– Но мой муж не хочет второго ребенка, дядя Бесим. Он сказал мне избавиться от него.

Бесим-паша нахмурился.

– Если твое предположение о сроке верно, то с ребенком уже ничего не поделаешь, дорогая. Почему вы об этом раньше не подумали?

– Я сказала о своей беременности Сеиту только вчера.

– Иди за ширму.

Мюрвет сгорала от стыда, что раздевается на осмотре без матери и мужа рядом. Ее щеки пылали. Лежать на кушетке и ждать доктора было невыносимо. Покусывая губы, она, согнувшись, села. Бесим Омер-паша понял, что пациентке необходимо расслабиться перед грядущим осмотром. Чтобы помочь больной, он позвал медсестру. Медсестрой оказалась полная и улыбчивая женщина. С материнской улыбкой она приготовила Мюрвет к осмотру и помогла ей раздвинуть ноги под белым покрывалом. Погладила ее лицо, вспотевшее от стыда и досады.

– Успокойся, моя красивая девочка, успокойся! Не стесняйся так, дорогая.

Затем позвала доктора:

– Готово, доктор-бей!

Мюрвет вперила глаза в потолок и, затаив дыхание, ждала. Доктор сначала поводил пальцами по округлости живота, дабы измерить его. Затем чуть усилил нажим. Когда Бесим-бей положил одну руку на живот девушки, а другую протянул под покрывало, голова Мюрвет начала кружиться и стало так стыдно, что она боялась потерять сознание. Она напрягла все мышцы. Бесим Омер-паша постарался успокоить ее:

– Мюрвет, дитя, расслабься! Не напрягайся! Сейчас сделай глубокий вдох! Давай, девочка, сделай глубокий вдох!

Мюрвет сделала так, как ей сказали. В тот момент ей показалось, что все ее тело охватило пламенем.

Все закончилось в мгновение ока. Бесим Омер-паша снял перчатки.

– Мюрвет, дочка! В такой срок от ребенка не избавляются. Он очень вырос. У тебя есть единственный выход – потерпев еще пять месяцев, родить его.

Мюрвет, одеваясь, беспомощно сознавала, что вынуждена принять то, что услышала. Слова доктора то доносились отчетливо, то ей казалось, что издалека.

– Если бы ты пришла в конце первого месяца, ну хотя бы второго… Впрочем, ты молодая, здоровая, красивая женщина и сейчас носишь в животе здорового ребенка, погубить которого было бы очень жалко.

Мюрвет, застегивая пуговицы на платье, вышла из-за ширмы.

– Но Сеит очень разозлился, дядя Бесим.

– Ты сможешь поговорить с ним и уговорить. Добрым словом ты сможешь смягчить его.

– Вы уверены?

– В чем? Что ты беременна?

– Нет… в… том, что нет другого выхода?

Бесим-паша ответил, глядя прямо в глаза:

– Твой единственный выход – родить этого ребенка. Если ты попытаешься избавиться от него – потеряешь свою жизнь. Смотри, никого не слушай, чтобы не натворить бед. А теперь вернись домой, отдохни. У тебя был тяжелый день. И поговори с мужем. Всегда можешь зайти ко мне. Позаботься о себе!

Когда Мюрвет вернулась домой, пожилая хозяйка не преминула сказать, как устало та выглядит.

– Не расстраивай свою душу, дочка. Все наладится. Это всего лишь дело времени. Какой бы ни была твоя беда, выход точно есть.

– Спасибо, тетушка. Спасибо и за то, что посидели с Леман.

– Она прелестный ребенок. Но она уже проголодалась. Я только дала ей немного молока.

Мюрвет взяла смеющуюся дочь на руки. Она завидовала ее веселью. Должно быть, хорошо жить так, без бед.

Когда пожилая женщина уже собиралась уходить, она сказала:

– Смотри, Мюрвет, дочка, если ты почувствуешь, что ты в тупике, мы подумаем о другом выходе. У меня есть знакомая, мы пойдем к ней. Она охладит пыл твоего мужа с помощью колдовства. Когда захочешь, дай мне знать. Я все устрою.

Мюрвет вздрогнула. Ей с детства внушали, что колдовство – это грех против Аллаха, а значит, зло. Она никогда даже представить не могла, что в ее жизни случится что-то, для чего потребуется колдовство. Она и не знала, нужно ли верить в это или нет. Она кивнула, внезапно страшно испугавшись того, что оставила ребенка хозяйке, которая знается с гадалками.

Мюрвет искупала Леман, уложила ее спать и вошла на кухню. Она не была уверена в том, что муж придет этим вечером. Что ему сказать? Внезапно Мюрвет почувствовала, как в ее жизни все смешивается и погружается в безысходность.

Пока она готовила, мысли продолжали терзать ее. От звонка в дверь она вздрогнула. После колебания, которое продлилось мгновение, она помыла и высушила руки. Быстрыми шагами направилась к двери. В этот момент позвонили еще раз. Когда она открыла, перед ней был Сеит. Силуэт молодого мужчины, вырисовывавшийся в мрачном и дрожащем свете луны, напомнил Мюрвет о летнем вечере несколько лет назад.

Она вспомнила о буре, которую вызвал в ее сердце красивый мужчина лунной ночью летом 1923 года: он вот так же смотрел на нее, стоя у дверей. Он подмигнул ей и поцеловал ее волосы. Она вспомнила, как смешались в ней счастье, волнение и стыд, как она вскрикнула и побежала на верхний этаж.

Сеит, глядя на жену, которая испуганно стояла, обхватив руками живот, вспомнил ее детское лицо, освещенное лунным светом той прекрасной летней ночи. Белая рубашка с рюшками, заплетенные длинные волосы, огромные глаза – она была невинна, удивлена, но насколько же прекрасна! В памяти пронеслось, как выдумывал предлоги, чтобы увидеть ее и вручить очередной подарок, и какое проявлял при этом упрямство.

За короткий период времени, продлившийся всего несколько секунд, оба вернулись обратно в одно и то же лето. Сеит вошел, медленно пробормотав:

– Добрый вечер!

Его голос был усталым. Мюрвет очнулась. До ее носа донесся ужасный запах керосина.

Сказав: «Добро пожаловать!» – она наблюдала за мужем. Сеит принялся раздеваться.

– Можешь нагреть немного воды?

Мюрвет не отважилась что-либо спросить и ушла на кухню греть воду.

Пока Сеит был в ванной, она накрыла стол и приготовила ракы. Немного времени спустя они друг напротив друга сели за стол. Мюрвет, наблюдая за усталым и несчастным выражением лица мужа, думала о том, кто должен начать разговор. Какое-то время они молча жевали еду. Затем Сеит раскурил сигару и, глубоко затянувшись ею, спросил:

– Как ты?

Его голос был расстроенным. Словно и он не знал, откуда следует начать. Мюрвет, ковыряя вилкой долму в тарелке, ответила:

– Я ходила к доктору, Сеит.

Краем глаза она посмотрела на мужа и обнаружила, что он спокойно слушает ее. Мюрвет продолжила:

– Мы уже ничего не можем поделать. Если бы это были первые два месяца, то было бы возможно, но сейчас опасно. Так сказал доктор. И отправил меня обратно. Я очень огорчена, Сеит, но я ничего не могу поделать.

Она думала, что муж взбесится, встанет из-за стола, начнет кричать. Но того, чего она боялась, не произошло. После некоторого молчания Сеит заговорил:

– Я не хочу подвергать тебя опасности. Но я никогда не смогу понять, почему ты от меня скрывала свою беременность.

– У нас не было случая поговорить, Сеит. Я все время ждала подходящего момента.

– Как странно, не правда ли? Мы все время ждем подходящего момента, но все время упускаем удобные случаи.

Мюрвет очень хорошо знала, что подразумевает муж. Она с сожалением заговорила:

– Если бы мы поехали в Америку, я была бы очень несчастлива.

– А сейчас ты счастлива?

Нет, она не была счастлива. Но если бы они поехали, то была бы еще больше несчастна.

– Если бы все наладилось… – начала она.

– А что есть счастье, по-твоему? – перебил ее Сеит. – Рожать каждый год по ребенку? Жить в этом районе, чтобы быть ближе к твоей матери? Мечтать о том, чтобы муж был чиновником, который уходит с утра и возвращается к вечеру? Ты все еще не знаешь меня, Мюрвет? Ты не понимаешь, что я не могу соответствовать твоим представлениям? Если ты хочешь меня медленно убить – убивай. Но если ты хоть немного разделишь мои мысли и мечты, то мы вместе будем по-настоящему счастливы. Если ты мне поверишь…

– Я тебе верю, Сеит.

– Тогда поверь в то, что я тебе сейчас скажу. Я нашел работу. Я буду уходить утром, возвращаться вечером. Как бы то ни было, мы становимся большой семьей. Наши деньги подходят к концу. Открыть свое дело сейчас у меня нет возможности.

Глаза Мюрвет засверкали. Сеит принимает нового ребенка и говорит, что у него есть работа. Она с волнением спросила:

– Какую работу ты нашел, Сеит?

– Ты не поняла по запаху?

– Я не знаю, Сеит. Ты пах керосином, но…

– Да, да. Моя новая работа – работа с керосином.

Наклонившись к жене, он прошептал:

– Да, в кастрюлях я разношу керосин. Прекрасное занятие, не правда ли?

Наполнив вновь свой стакан, он сказал:

– Мне нужно для дела собрать деньги, но не знаю, получится ли.

У Мюрвет смешались чувства любви и жалости к мужу. Она осторожно спросила:

– Ты выдержишь, Сеит?

– Выдержу ли?.. Руки и ноги выдерживают, а сердцу приходится очень тяжело, Мурка… Очень тяжело…

Мюрвет за весь вечер впервые услышала от мужа нежное обращение «Мурка». Ее глаза наполнились слезами. Она любила его, но в самый нужный момент не могла его утешить. Чтобы нарушить молчание, она предложила:

– Хочешь кофе?

– Спасибо, нет. Все то, что я ем и пью, словно пропахло керосином. За исключением сигар. Они всегда сохраняют свой запах и вкус.

* * *

С тех пор Сеит с утра до вечера занимался продажей керосина. Удивление тех, кто знал его и видел его за этой работой, невозможно было описать.

Большинство белогвардейцев, которые эмигрировали в Стамбул в 1920 году, уже покинули город. На тех же, кто остался, давили власти, настаивая, чтобы они стали гражданами Турецкой Республики. Так что для русских, которые все еще имели паспорта царской России, жизнь становилась невыносимой.

Однако многие эмигранты, из-за того что не могли принять окончательное решение, по-прежнему держали старые документы. Работа, которую они находили, была разнообразной: швейцары «Пера Палас» и «Парк Отеля», официанты, продавцы сигар в барах, красивые женщины, в чьи обязанности входило рассаживать клиентов по местам в ресторанах и кафе, уборщицы туалетов. Сеит был одним из них. У него было прошлое, которое позволяло ему понимать людей, язык и религию новой страны, в которой он оказался. Но он, как и многие другие переселенцы из России, чувствовал себя здесь, в Турции, одиноким и чужим.

Письмо от Шуры

Мюрвет вновь мучил токсикоз по утрам, она чувствовала себя плохо. Леман же вошла в самый подвижный возраст, бегала то туда, то сюда, хотела играть и разговаривать. Молодая женщина уже не могла часто выходить из дома. Ее приходили навестить мать и сестры. Сеит некоторые ночи проводил вне дома, но Мюрвет больше ни о чем его не спрашивала. То, что муж зарабатывал, покрывало оплату дома и расходы на стол, а скромное количество оставшихся денег откладывалось про запас.

Зима с ее холодными снежными днями и метелями осталась позади. И хотя по вечерам еще было прохладно, но днем погода была прекрасной.

Мюрвет в солнечные часы усаживала Леман на подушку на лестнице, которая выходила на улицу. Девочка, проведя всю зиму взаперти дома, была очень довольна. Она разговаривала сама с собой, играла с тряпичными куклами и так проводила часы.

Мюрвет часто ее проверяла и если не могла подойти, то звала ее, чтобы малышка отзывалась. По выходным Сеит усаживал дочку в коляску и выводил гулять. Леман уже довольно хорошо говорила. Она произносила «р» и «л» как «й», но это было единственным недостатком ее речи. Отец общался с ней, словно со взрослой.

В тот день Мюрвет снова усадила дочь на место у двери. Разложив перед ней на покрывале игрушки и тарелку с маленькими пирожками, она возле окна начала чистить овощи. Краем глаза она следила за дочерью. Леман рассадила куколок и разговаривала с ними. Мюрвет с улыбкой слушала ее. Затем она ушла на кухню, чтобы поставить еду на огонь. Когда она немного погодя вернулась и выглянула в окно, то оторопела от ужаса. Леман не было на месте. Она выскочила в сад и начала звать дочь. Чуть не лишившись рассудка, Мюрвет бегала и звала дочь и в конце концов расплакалась. Маленькую девочку нигде не было видно. На ее крики спустилась хозяйка дома и побежала по соседям. Позвали всех, кого нашли. На улице уже темнело. Мюрвет казалось, что она сейчас упадет в обморок. В ушах гудело, голова кружилась. Она считала себя ответственной за пропажу дочери и не знала, что сказать, когда Сеит вернется домой. Обыскали все дома, позвонили во все двери на улице, обыскали все сады, но все было тщетно. Леман не видел никто. Мюрвет присела, поняв, что внезапно лишилась сил. Ей стало плохо. В тот же момент она услышала голос хозяйки дома:

– Смотри, смотри! Нашли, ведут! Хвала Аллаху, какая радость!

Мюрвет побежала и обняла девочку, тысячу раз благодаря Аллаха, что та нашлась. С другой стороны, ей хотелось побить ее. Но Мюрвет не могла ее ударить, а решила расспросить.

– Куда ты ушла?

Леман, хихикая, пожала плечами. Раскрыв ладони, она держала их рядом с щечками.

– Никудя не ходия. Сидея под сонцем.

Мюрвет повернулась к мальчишкам:

– Где вы ее нашли?

– Внизу дороги, у лавки бакалейщика, она сидела под фонарем, тетя.

После того страшного происшествия мать Мюрвет пригласила дочку с зятем пожить у себя дома. Она знала, что зять будет решительно против, но было очевидно, что Мюрвет вскоре понадобится помощь. Ей будет сложно управляться по дому с двумя детьми. Мюрвет некоторое время колебалась, но однажды вечером рассказала о предложении матери мужу. Сеит, вопреки ее ожиданиям, не стал возражать.

– Как хочешь. Я уверен, что одной будет тяжело управляться. Еще и после родов. Да и от меня тебе не много проку. Если желаешь, мы соберемся и поедем, чтобы ты себя еще больше не утруждала.

– Ты правда этого хочешь, Сеит?

– Мюрвет, сама решай, селиться нам у твоей матери или нет. Это, конечно, не та жизнь, которую я хочу. Но при твоем состоянии район не имеет значения.

Когда Мюрвет оставалось меньше пяти месяцев до родов, они переехали в дом ее матери. Дом стоял в ухоженном маленьком саду. Эмине выделила им самую просторную и красивую комнату. Леман скоро должно было исполниться два года, и она стала любимицей всего дома. Мюрвет испытывала спокойствие от того, что была рядом с матерью и сестрами. Сеит же каждое утро уходил на работу в накрахмаленной рубашке, в галстуке, старательно отглаженных брюках и сверкающих туфлях, иногда возвращался рано вечером, иногда поздно.

Однажды Мюрвет была дома одна. Мать, взяв Леман, пошла навестить дядю. В тот день почтальон принес письмо в потрепанном конверте. Оно было на имя Сеита и отправлено по старому адресу в Бейоглу, но все-таки нашло своего адресата. Мюрвет очень удивилась, прочитав надпись на марках: «France». Она сразу почувствовала, от кого письмо. Приступ ревности охватил ее. Первое, что пришло ей на ум, – сжечь письмо. Но в то же время она захотела узнать содержимое письма. В ней смешались любопытство и ревность. Приняв наконец решение после долгой борьбы с собой, она оставила письмо на трюмо у зеркала в спальне. День тянулся медленно, все мысли Мюрвет были заняты письмом. Часто, заходя в спальню, она бросала взгляд на конверт. Ревность терзала ее сердце. Перед ее глазами возникал образ женщины, к которой она всегда ревновала Сеита. Волосы пшеничного цвета, зелено-голубые глаза: высокая, статная Шура стояла в комнате перед ней. Мюрвет едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. Через какое-то время она задернула шторы и легла в кровать. Она постаралась уснуть, но не вышло. В голове звенело. Она еще раз подумала о том, что муж может оставить ее с двумя детьми и уйти. Когда голос кукушки в часах сообщил о том, что приближается вечер, она мгновенно вскочила с кровати. Она не хотела встречать Сеита в таком виде. Мюрвет посмотрелась в зеркало и придала волосам опрятный вид. У нее еще была возможность уничтожить письмо, но она хотела знать, что написала в письме Шура. Пришел Сеит.

Мюрвет встретила мужа натянутой улыбкой.

– Добро пожаловать, Сеит!

Сеит погладил ее по щеке.

– Спасибо! Как ты? Чем сегодня занималась?

– Я хорошо, слава Аллаху, чем мне еще заниматься? Мама забрала Леман и ушла к дядюшке.

– А ты почему не пошла?

– Мне уже тяжело. Они к тому же останутся там на ночь.

– Ты уверена, что все хорошо? Ты очень странная. Мама тебе что-то сказала или Леман что-то натворила?

– Нет, дорогой, поверь, ничего не произошло.

Сеит взял халат и направился в ванную. Искупавшись, он зашел на кухню. Он начал открывать пакеты еды, которую захватил по дороге домой. Мюрвет забрала у мужа нож, которым он собрался нарезать колбасу.

– Иди оденься. Я сама приготовлю закуску.

Мужчина, не придавший значения нетерпению жены, не настаивал.

– Ладно, если у тебя нет других дел, то приготовь. Если хочешь, то налей и себе стаканчик, выпьем вместе перед едой.

– Нет, Сеит, я не буду пить.

Мюрвет хотела, чтобы муж как можно скорее увидел письмо, прочитал его и эта пытка для нее закончилась.

В тот момент, когда Сеит протянул руку к лосьону для бритья, стоявшему на трюмо, он заметил конверт.

– Мюрвет, когда пришло это письмо?

Мюрвет нареза́ла хлеб. Она порезала большой палец, но не почувствовала этого. От волнения у нее перехватило дыхание.

– Мурка, ты здесь, дорогая моя? Я спросил, когда пришло письмо?

Мюрвет едва совладала с дрожанием в голосе.

– Утром.

– Хорошо, посмотрим.

Сеит с письмом в руках вошел на кухню. Теперь он понял странность в поведении жены. Он сел рядом с ней. Взяв стакан со стола, он сделал глоток ракы. Закусил кусочком колбасы. Затем с тем же беззаботным выражением показал жене открытое письмо:

– От Шуры. Сделай глоточек ракы, хорошо идет.

Мюрвет пробормотала:

– Мне хорошо не идет.

– Сделай глоток и расслабься. Шура вышла замуж за того мужчину, о котором я тебе рассказывал. Живет в Париже. У нее нет детей.

Затем прочитал:

– «…Сеит, это мое первое и последнее письмо тебе. Я очень больна. Я хотела бы видеть тебя в последний раз. Шура».

Мюрвет внезапно охватила горечь. Она жалела бедную женщину, которая умирала вдали от своей родины и мужчины, ради которого покинула страну. Она повернулась к мужу, который складывал письмо:

– Поезжай, повидай ее.

Она и сама удивилась, почему сказала это.

– Если я поеду, то останусь там, – сказал Сеит. – Ты этого хочешь?

– Я, конечно, не хочу, чтобы ты там остался, но поезжай и проведай ее.

– Нет, Мурка. Письмо отправлено четыре месяца назад. Кто знает, что произошло, пока оно добиралось до нас. Если я уеду отсюда, то покину тебя – единственного человека, который связывает меня с этим местом… я могу больше не вернуться.

Ты хочешь, чтобы я уехал?

– Нет, Сеит. Я не настолько сильна, как она. Я не вынесу, если ты меня покинешь.

Затем вытерев слезы, она продолжила:

– Я очень огорчена новостями. Я уверена, она очень тебя любила.

Сеит зарылся в ее волосы и нежно поцеловал.

– Маленькая моя жена с огромным сердцем! Я люблю тебя!

Его слова были в высшей степени искренними.

На этот раз он сам, своим собственным решением удерживался от путешествия, которое продлило бы жизнь Шуры. Ночью, после того как жена заснула,

он перечитал письмо несколько раз. Водя пальцами по буквам, он словно дотрагивался до любимой, которую никогда не мог забыть. Он вздрогнул, подумав о том, что лист бумаги был в руках Шуры четыре месяца назад. Он не мог ее забыть. И Шура тоже не забыла его.

Мой дорогой любимый Сеит!

Я не знаю, дойдет ли до тебя мое письмо. Но попробую. Мне сообщили, что ты все еще в Стамбуле. В Париже так много русских, что почти каждый день встречается кто-то из Пера.

Спустя какое-то время после моего приезда сюда я родила ребенка, но мертвого… Я очень болела. Но сейчас мне хорошо. Я совсем недавно развелась с мужем. И чувствую, что уже не осталось ничего, что связывало бы меня с этим городом. Я обратилась в Бюро эмиграции, чтобы уехать в Америку. Жду новостей.

Сеит, я знаю, что прошло уже много времени, но чувствую, что мы снова можем встретиться. Если ты хочешь начать новую жизнь, то я буду ждать тебя. Я думаю, еще два месяца пробуду в Париже. Если же прибудешь позже, то сможешь узнать в Бюро эмиграции мой американский адрес.

Я по тебе очень соскучилась.

Любящая тебя, твоя Шурочка.

Сеит, сжимая письмо, чувствовал, что его пальцы горят.

Он не мог покинуть Мюрвет. Прошло слишком много времени. Не могло быть и речи о том, чтобы воссоединиться с Шурой. С глубоким вздохом он в последний раз посмотрел на письмо. Он коснулся губами ее имени на конверте. Это был прощальный поцелуй. Он чиркнул спичкой и поджег бумагу с краю. Сеит наблюдал, как огонь охватывает чернильные строки. Он положил обуглившийся лист в цветочный горшок и дал ему догореть там. Последние слова Шуры стали пеплом в земле султанского бальзамина.

Второй ребенок, трудные дни и исчезновение Сеита

После получения письма от Шуры Сеит вновь стал задумчивым и молчал целыми днями. Мюрвет думала, что он испытывает муки совести из-за того, что не мог поехать к Шуре. С другой стороны, женщина хотела поверить в то, что возлюбленная Сеита уже умерла, и она, Мюрвет, теперь сможет еще больше привязать своего мужа к себе.

Однако на самом деле Сеиту не давало покоя то обстоятельство, что он не мог обустроить жизнь своей семьи. Было очень трудно сводить концы с концами, имея такую зарплату. Он не мог отказаться от шика, к которому привык. Он хотел одевать жену в самых роскошных магазинах Бейоглу, а детей хорошо выучить. Он хотел засиживаться допоздна в «Пера Палас» и «Парк Отеле» и хотел, чтобы Мюрвет разделяла его пристрастия к застольям. Каждый вечер на столе должны были быть спиртное и закуски. Рубашки, лишь раз надетые, должны были непременно стираться и крахмалиться. Его желанием было как можно скорее переехать в Бейоглу. Его голова была занята вопросом, как заработать большие деньги.

Обе сестры Мюрвет – и Фетхийе, и Неджмийе – работали. Эмине, которая научилась экономить в годы войны, управлялась с деньгами, которые приносили дочери.

Сеит был подавлен тем, что жил с тещей, и желал поскорее избавиться от этой ноши. Для него было невыносимо быть мужчиной, которого содержат.

Однажды, когда супруги после ужина ушли в спальню, Сеит открыл жене свои чувства.

– Мурка, так как мы вынуждены какое-то время жить здесь, я кое о чем тебя попрошу.

Мюрвет посмотрела в задумчивое лицо мужа.

– До тех пор, пока я не начну заново вести дела, я могу принять предложение твоей матери, – сказал Сеит. – Но я не хочу больше подачек. Этой комнаты нам достаточно.

Мюрвет не поняла его и смотрела вопрошающим взглядом.

– Я хочу разделить наши расходы на кухню, – объяснил муж.

Мюрвет оторопела.

– Как это, Сеит? В одном и том же доме, на одной и той же кухне мы будем жить как две разные семьи?

– Прекрасно будем жить. У нас нет права нагружать твою мать и сестер.

Мюрвет попыталась убедить Сеита.

– Поверь, Сеит, если мама услышит, она очень обидится.

– Тогда и не говори маме.

– Но…

– Никаких «но», Мюрвет.

Когда муж назвал ее по имени, молодая женщина поняла, что он нервничает. Сеит продолжил:

– Отныне ты не возьмешь от матери ни тарелки съестного. Обойдемся своим маслом. Я не хочу, чтобы твоя мама еще и кормила нас. Твои сестры в поте лица крутятся на этой кухне. Их еда не пойдет в нашу кастрюлю. Ты понимаешь меня, Мурка?

– Я понимаю, Сеит. Как скажешь.

– Спасибо.

Поцеловав жену в щеку, Сеит пожелал ей спокойной ночи. Они закрыли глаза. Но оба не спали еще долгое время.

* * *

26 июля 1926 года Мюрвет родила второго ребенка: пухлую и здоровую девочку, которую назвали Шюкран.

Дом снова погряз в суматохе. Спокойные дни остались позади.

Сеит наблюдал эту суету, от которой он хотел бежать. Леман внезапно осталась на втором плане. И только один человек заметил ее состояние – родной отец. Сеит при каждом возвращении с работы, если не приходил очень поздно, и по выходным сажал Леман в коляску и вывозил на прогулку. Леман, в самых роскошных платьях и ботиночках, восседала среди подушек на ватном тюфячке и была счастлива гулять с отцом. Она очень любила отца. Она знала, что он любит ее, и чувствовала своим крохотным сердечком, что занимает главное место в его жизни. На протяжении всего пути она неустанно говорила и задавала вопросы. Сеит с восторгом наблюдал за маленькой дочкой. Большинство прохожих были убеждены, что этот шикарно одетый мужчина с темно-синими глазами и красивым ребенком в европейской коляске – иностранцы.

В один такой воскресный день Сеит с дочерью были на прогулке. Сеит хохотал над Леман, которая говорила, стараясь подражать взрослым. Он вовремя узнал двух людей, которые шли навстречу, и склонился над коляской. Но те также увидели его. Один спросил другого:

– Ради Аллаха, этот господин не наш ли разносчик Сеит-бей?

– Конечно, он! Здравствуйте, Сеит-бей!

Сеит вынужденно ответил:

– Здравствуйте, господа!

Затем, не оставляя им возможности завязать беседу, продолжил путь. Он чувствовал ужасную тяжесть. Через год-два Леман начнет все понимать. И они вновь встретятся с людьми, которые знают, какой работой он занимается. Он подумал о моменте, когда будет вынужден говорить с дочерью на эту тему, и почувствовал, что вспотел. Иметь отца, который разносит керосин по домам, – нет, это не сделает Леман счастливой. Необходимо найти другую работу.

Он остановил коляску и взял дочь на руки. Крепко обняв ее, он поцеловал макушку Леман.

– Твой папа бросит прежнее дело, Леманушка. Спокойно, не волнуйся, хорошо, Полуш моя? Твой папа заработает много денег в другом месте!

Леман лепетала:

– Господин Сюлю папа! Йемануш паппаа! Люблю тебя!

Она хотела по-своему отблагодарить его. Сеит растаял. После того воскресного дня Сеит постоянно искал работу.

Был конец августа. Погода стояла жаркая-прежаркая. Сеит с тоской встречал конец дня. Он уволился с прежнего места, и они уже потратили последние куруши его скромных сбережений. Он с надеждой обивал пороги отелей и кафе. В тот вечер он заглянул в ресторан Волкова. Знакомые лица в баре. Ему тут же помахали. Манол и Искендер позвали Сеита к своему столу. Спустя какое-то время к ним присоединились еще двое мужчин. Один из них, Демьян, был русским. Другой – крымчанин по имени Азиз. Демьян смотрел на Сеита так, будто хотел что-то вспомнить. Затем спросил:

– Мы не могли с вами где-то раньше встречаться? Вы тоже эваукировались с Врангелем?

– Нет, я приехал раньше.

– А до этого где были?

– Воевал в Карпатах.

Демьян стукнул кулаком по столу.

– Мы, должно быть, встречались на фронте.

И поднял бокал:

– Не горюйте, Эминов. Сейчас мы здесь. Ваше здоровье!

Когда разговоры дошли до работы, Сеита охватила еще большая тоска, так как в тот момент единственным безработным здесь был он. Искендер-бейзаде работал помощником фотографа. Манол – у Зеземского в русской аптеке на Таксиме. Сердце Сеита сжалось. Внезапно он вспомнил Шуру. Память воскресила то время, он вспомнил, как они встречались в дверях аптеки, как долго шли под дождем, как часами занимались любовью в своей комнате на верхнем этаже прачечной на улице Кальонджу Кулук.

– Я ищу новую работу, – сказал Сеит. – Я ищу работу, которую буду делать с любовью и доходом от которой я смогу жить как человек. Мне нужно дело, которое позволит мне содержать семью с достоинством.

Азиз и Манол переглянулись. Затем по кивку Манола Азиз заговорил. Сеит с удивлением заметил, насколько он напоминает ему его брата Османа.

– Могу предложить работу, Курт Сеит. Хотя это не такая блестящая работа, какую ты хочешь, можно сказать, временная. Но деньги неплохие. Манол обустраивает Валиэфенди. И я работаю при нем. Большинство работников там русские. Все разбираются в лошадях. Деньги, которые ты получишь, помогут тебе безбедно жить какое-то время. Если хочешь, иди к нам.

Сеит, после того как целый день бродил по улицам, не мог поверить своим ушам. Быть вдалеке от дома для него привычное дело. Только по Леман он очень соскучится. Почему бы и нет?

Он протянул руку:

– Договорились!

Нашелся еще один повод осушить бокалы.

– За здоровье!

Азиз и Демьян утром собирались отправиться в путь в Валиэфенди. Сеит, чтобы присоединиться к ним, решил провести ночь в доме Манола. В пять часов утра они встретились перед отелем «Лондон». Целью Сеита было вернуться к вечеру обратно и сообщить о своем решении Мюрвет. Однако когда он добрался до Велиэфенди, то понял, что останется здесь. Возле конторы он увидел толпу желающих во что бы то ни стало получить место. Было очевидно, что у него не будет времени, чтобы долго обдумывать сделанное ему предложение. Тем временем Демьян повернулся к Азизу:

– Азиз Чавуш, оформи Курта Сеита и расскажи ему о его обязанностях. Затем зайдите ко мне.

Мюрвет не придавала значения трехдневному отсутствию мужа, так как давно привыкла к подобным выходкам. Однако чувствовала себя неловко перед семьей и соседями по району. Она слышала, как ее старший брат Хаккы повернулся к матери и сказал: «Вот что бывает, когда отдаешь дочь за русского». Вечером четвертого дня ее охватили страх и волнение. Ее пугала возможность того, что с Сеитом что-то случилось. Эмине краем глаза наблюдала за дочерью. Однако она не хотела огорчать ее лишними вопросами. Мюрвет какое-то время пыталась справиться с ситуацией, но долго не протянула и начала плакать. Если с Сеитом что-то случилось, то новость должна была прийти уже давно. Неужели он бросил ее ради другой женщины или страны?

Причитая: «Он ушел, оставив меня с двумя детьми, что мне теперь делать?» – она ревела часами. Эмине хотела утешить дочь, но не могла найти подходящих слов. В конце концов сказала:

– Я не знаю, что мы можем поделать, дочка. Его друзья – люди другого мира. Может, попросим Османа поискать твоего гуляку?

Но Мюрвет не хотела вмешивать в дело семью. Внезапно ей на ум пришли слова пожилой хозяйки дома, из которого они выехали. «Если тревожишься, я отправлю тебя к гадалке. Может быть, на твоего мужа навели порчу». Недолго думая, Мюрвет приняла решение.

– Мама, будь добра, присмотри за детьми. Я отправляюсь в Бейоглу.

Эмине забеспокоилась. От одной мысли, что ее дочь будет разгуливать по переулкам Бейоглу, ей стало неспокойно.

– В одиночку нельзя, Мюрвет. Возьми с собой Османа или старшего брата Хаккы.

– В этом совсем нет необходимости, мама. Поверь, волноваться не о чем. Я еще раз поищу Сеита.

– Разве хорошо вот так бегать за мужем?! Мужчина сам знает дорогу домой. Жена не должна приводить его обратно.

Мюрвет не хотела спорить с матерью. Эмине же наотрез отказывалась отпускать ее одну.

– Хотя бы Фетхийе возьми. Все лучше.

– Мама, не волнуйся. Если я пойду сейчас, то вернусь до наступления темноты.

– Упрямство мужа передалось и тебе! Давай, иди. Только не задерживайся, не заставляй меня сходить с ума от волнения.

Выскочив из дома, Мюрвет бегом бросилась к прежнему району. Когда она постучала в дверь их прежнего жилища, то с трудом переводила дыхание. Мюрвет с нетерпением стукнула несколько раз один за другим. Услышав голос, она успокоилась.

– Иду, иду. Кто это?

– Я, Мюрвет, тетя.

Называя свое имя, она смутилась. Ее лицо было багровым от жары и волнения. Пожилая дама с удовольствием и нежностью пригласила ее. Обменявшись приветствиями, они перешли к главному.

– Эх, скажи-ка, Мюрвет, дочка, какая у тебя беда? Чем я могу тебе помочь?

– Сеит… снова исчез. Еще ни разу не бывало, чтобы он так долго не приходил домой. Я не знаю, где его искать. Но даже если и узнаю, где он, то у меня нет ни малейшего представления, как привязать его к дому. Мы никак не можем обрести покой вместе. Я не могу удержать его рядом с собой.

– Не плачь, не плачь! Негоже таким прекрасным глазкам лить слезы. Разве я не говорила тебе, что у всего есть выход? Разве может человек без колдовства, по своей воле вот такую красивую, молоденькую жену оставить и уйти? Давай, сотри слезы. Подожди-ка, я сейчас что-нибудь накину на себя. Я знаю женщину, которая поможет найти выход в твоей ситуации.

В Кумкапы они сошли с извозчика, и Мюрвет погрузилась в беспокойство. Она думала о том, какие дела могут быть у нее с гадалками и колдовством, и злилась на себя. Но молча продолжала следовать за пожилой дамой.

Они постучали в дверь двухэтажного деревянного дома, перед ними появилась армянка, которая пригласила их внутрь. Они оказались в комнате, которая была затемнена занавесками, не впускавшими внутрь утомительную дневную жару и солнце. Мюрвет охватил страх. А что, если гадалка возьмет и станет задавать вопросы, связанные с ее личной жизнью, что тогда? Пожилая хозяйка вкратце рассказала армянке, что эта молодая женщина не может удержать мужа в доме и хочет привязать его к себе. Гадалка, с присущим ей армянским акцентом, сказав, что найдет средство от беды, прошла на кухню, отделенную от комнаты старой занавеской. Она поставила на стол банки с засушенными травами. Мюрвет крепко вцепилась в тахту, на которой сидела, и со страхом наблюдала за женщиной. Гадалка наполняла кастрюлю травами. Она постоянно нашептывала что-то себе под нос. Давя ступкой то, что было в кастрюле, она продолжала бормотать. В другое время Мюрвет сочла бы эту сцену смешной. Женщина бросила в кастрюлю зажженную спичку и зажгла все измельченные травы. Затем затушила ее. Набив пеплом бумажный кулек, вышла из кухни.

По комнате распространился странный запах. Гадалка протянула кулек Мюрвет:

– Смотри, дочка, сейчас ты примешь это. Это снадобье, которое изменит твою жизнь. Готовив его, я очень старалась, клянусь Господом Богом! Несколько щепоток бросишь в огонь. Затем пепел рассыплешь на белье мужа. Но будь внимательна, чтобы муж не увидел! Если он увидит, ничего не поможет. Давай, дорогая, успокой себя.

Когда Мюрвет осознала, что пепел из кулька, который она сжимала в руках, равен по стоимости всем деньгам в ее кармане, то до нее дошла суть происходящего. Отсчитывая четыре лиры, она не спускала с них глаз.

Как только она вернулась домой, то сказала матери, что другого выхода, кроме как ждать, нет, и осталась одна, дабы выполнить указания гадалки.

Должно быть, ее родственники тоже подумали о необходимости связи с потусторонними силами. На следующий день старшая дочь тетки приехала к Мюрвет со знакомой гадалкой. Это была женщина с седыми, как вата, волосами и пронзительным взглядом. Она гадала по фасоли. Гадалка говорила:

– Ах, дочка, не огорчайся! Твой муж очень близко. К тому же он идет к тебе с деньгами, с большими деньгами! О, Аллах! Говорю тебе – радуйся и больше себя не терзай.

Мюрвет уже не могла понять, чему верить, а чему нет. Все то, что она услышала, на самом деле было тем, что она хотела услышать. Однако, как ни странно, она вновь обрела надежду, которую потеряла.

В тот вечер она пошла набрать воды из источника, который находился напротив дома. Задумчиво она наблюдала, как холодная, словно лед, вода наполняла медные кувшины. Когда она увидела на другом краю дороги человека, который приближался к ней быстрыми шагами, ее сердце начало бешено биться. Она разволновалась, догадавшись, что он из тех, кто связан с ее мужем. Она не ошибалась. Мужчина, уважительно поздоровавшись с ней, спросил:

– Простите! Я ищу дом Курта Сеита.

– Я жена Сеита.

– Простите! Я Азиз Чавуш, его друг. Мы вместе с вашим мужем работаем в Велиэфенди. Дрессируем лошадей… Курт Сеит не хочет, чтобы вы беспокоились. Он отправил вам вот это.

Азиз достал из кармана конверт и протянул его Мюрвет. Затем попрощался.

– Мне предстоит еще долгий путь. Курт Сеит приедет, как только управится с делами. Вам абсолютно не о чем волноваться. К тому же он сказал: «Пусть крепко поцелует от меня Леманочку».

Мюрвет улыбнулась.

– Не пройдете ли в дом, я угощу вас бодрящим кофе? Или, может, хотите холодного шербета?

– Нет, спасибо, госпожа. До свидания!

– До свидания!

Азиз Чавуш, развернувшись на каблуках сапог – привычка, должно быть, оставшаяся со времен военной службы, – удалился такими же быстрыми шагами.

Мюрвет подумала, как бы этот молодой человек подошел бы ее сестре Неджмийе, а затем засмеялась. Ее мама в любом случае не пустит в дом еще одного зятя из Крыма. В сущности, то, о чем она подумала, не могло и сбыться. Так, просто пришло на ум. Может быть, молодой человек женат. Медный кувшин давно наполнился, и она даже не заметила, что вода уже давно льется мимо. Она с волнением открыла конверт. Внутри было письмо от Сеита и пять лир. Она положила конверт в карман и взяла кувшины. По пути домой она все думала о муже. Интересно, предсказание какой из гадалок сбылось? Армянской, что дала пепел, или же той, что гадала по фасоли?

Как бы то ни было, самым важным было то, что она знала, где ее муж и что он не сбежал от нее. Она спокойно зашла в дом.

Азиз Чавуш приносил новости от Сеита. Каждый раз Сеит присылал в конверте деньги. Мюрвет никак не отважилась спросить, как долго ее муж еще пробудет в Велиэфенди. Для них это, может быть, окажется новым образом жизни. Сеит будет жить вдали от нее и время от времени отправлять ей деньги.

Октябрь подходил к концу. Как солнце ни старалось, оно уже не справлялось с холодком осени. Утром одного из таких дней снова пришел Азиз Чавуш. На этот раз он сказал:

– Курт Сеит ждет вас в Велиэфенди.

Мюрвет оторопела. Велиэфенди был незнакомым миром. Наконец она спросила о том, о чем не могла спросить долгое время:

– Он сам собирается к нам возвращаться?

Красивое лицо Азиза расплылось в улыбке.

– Я не могу этого знать. Курт Сеит особо не рассказывает, когда и что он будет делать.

Мюрвет чуть было не воскликнула «Мне ли об этом не знать?», но с трудом сдержалась.

– Он ждет вас вместе с детьми. Однако путь долгий. Отправляйтесь рано утром. Если хотите, я могу вас подождать, вернемся вместе. Будет еще лучше.

– Это невозможно. Подготовка к отъезду займет какое-то время. Мы приедем или завтра, или послезавтра. Но как туда доехать?

– Сойдите с поезда в Бакыркее. Если вы спросите, где находится ипподром Османийе, то вам сразу покажут, где он. Когда доберетесь до ипподрома, назовите имя Курта Сеита. Вас тут же отведут к нему.

После того как Азиз ушел, Мюрвет тут же начала готовиться. Она была в волнении и хотела скорее добраться до мужа. Но с другой стороны, ей было очень тревожно. Она не могла понять, есть ли смысл в том, чтобы ехать туда. Сеит позвал их только для того, чтобы избавиться от тоски, или он скажет «Останьтесь со мной здесь»? Если бы она могла знать то, что думает муж, ей было бы спокойнее.

Вечером она рассказала матери о своем решении. Эмине на этот раз категорически не хотела отпускать дочь одну.

– И что это на нашу долю выпало! С детьми, молоденькая женщина, в Османийе, на лошадиные пастбища ты поедешь?! Нет, извини, я таких вещей не понимаю и не потерплю. Здоровья мне и благополучия, ох, Аллах милостивый!

Мюрвет не хотела обижать мать, но все же решила отправиться к мужу. Эмине тут же почувствовала это. Смягчив голос, она продолжила:

– Но если ты непременно скажешь «Я поеду», то тогда поедем вместе. Вдруг с вами что-то случится по дороге? Фетхийе и Неджмийе уж как-нибудь справятся сами.

Они провели всю ночь, собирая детям дорожные принадлежности и одежду. Мюрвет не знала, на какое время они останутся там, и желала быть предусмотрительной.

Следующим днем была пятница. Рано утром они отправились в путь. Когда они наконец добрались до ворот ипподрома, наступило время обеда. Пришло время кормить Шюкран грудью, и ребенок начал капризничать. Мюрвет пыталась успокоить ее, качая на руках. Леман была на руках у бабушки. С того момента, когда девочка узнала, что они приехали повидать папу, она была в неописуемой радости. Перед ними возник Азиз. Весело улыбаясь, он протянул руку:

– Добро пожаловать, сестрица! Добро пожаловать, госпожа! Курт Сеит сейчас занят. Пойдемте, я отведу вас в наш дом. А он попозже присоединится к нам. Проходите!

Следуя за Азизом, они направились к дому. Мюрвет поразило, насколько некрасивая женщина открыла им дверь.

– Моя жена Фейзийе, – представил ее Азиз. – Фейзийе, это жена Курта Сеита. Устрой их, пусть отдохнут. Мы придем позже.

Женщина была не слишком рада гостям. Мюрвет ощутила, что хозяйка ревнует ее. Но все-таки, готовя кофе, Фейзийе вкратце рассказала о своей жизни. Родом она была из Крыма. Ее муж погиб на войне. После побега Азиза из России они познакомились в Синопе, а затем, поженившись, поехали в Стамбул. Как только Мюрвет услышала о Синопе, ей на ум тут же пришло синопское приключение мужа и Шуры. Она с удивлением обнаружила, что еще не излечилась от ревности к ней.

Примерно через час в дверь постучали. Пришли Сеит, Азиз, Демьян и его жена Фатьма. Мюрвет до сей поры никогда не видела мужа в таком мятом и пыльном костюме. Но лицо мужчины, загоревшее на солнце, излучало счастье. В его глаза вернулся прежний блеск. Поцеловав руку Эмине, он обнял жену и со страстью и тоской поцеловал ее в лоб и щеки. Мюрвет покраснела. Затем Сеит по очереди обнял Леман и Шюкран. Жена Демьяна Фатьма тоже была из Крыма. Ее лицо излучало дружелюбие, а манеры были милы и приятны. Фатьма подошла к Мюрвет и взяла ее за руку:

– Мюрвет-ханым, пойдем к нам.

Оставив Азиза и его жену Фейзийе, они ушли.

На краю луга стоял одноэтажный каменный дом. Фатьма в мгновение ока приготовила две комнаты для своих гостей. Затем тут же накрыла на стол. Пока Демьян наполнял стаканчики, Сеит пошел в баню. Мюрвет накормила грудью Шюкран и уложила ее спать.

Фатьма положила матрасы и постелила чистые, ароматные и накрахмаленные простыни. Мюрвет, с благодарностью глядя на женщину, которая, совсем ее не зная, так ее принимала, поблагодарила:

– Какая же вы хорошая, Фатьма-ханым!

– Принимать семью Курта Сеита для нас честь. Вот бы вы приехали еще раньше, и мы бы с вами раньше познакомились. Какие прекрасные дни могли бы мы тогда провести летом вместе! Если хотите начистоту, я довольно часто остаюсь одна.

Затем краем глаза Фатьма посмотрела на детей Сеита.

– Да и таких прекрасных забот у меня нет. Машаллах! Благослови детей, Аллах!

Мюрвет знала, что печаль в голосе Фатьмы не означала ее жалости к самой себе. Она постаралась ее успокоить:

– Вы еще очень молоды, у вас обязательно появятся дети.

– Я так не думаю. Я прожила очень тяжелые дни. Перенесла много горя. Я думаю, боль всегда будет жить со мной.

Затем, засмеявшись, сказала:

– Ладно, оставим это. Что поделаешь, Аллах дает то, что дает. У меня есть мой Демьян.

И они обе засмеялись.

Пока младшая сестра спала, Леман спать совсем не хотелось. Напевая песни на руках у отца, целуя его подбородок и щеки, старшая дочка была по-настоящему счастлива. Мюрвет опасалась, что возбуждение Леман не даст ей заснуть на протяжении всей ночи. Сеит был в очень хорошем настроении, шутил и рассказывал истории, которые заставляли смеяться даже Эмине.

Они провели чудесный вечер за гостеприимным столом Фатмы и Демьяна. За исключением Эмине, женщины составили компанию мужьям и выпили по стаканчику. Досада на Сеита, которую Мюрвет испытывала, окончательно исчезла. Ночью, пожелав всем спокойной ночи, они зашли в свою комнату (Эмине поселилась в комнате с детьми). Когда они закрыли дверь, Сеит обнял жену. У Мюрвет перехватило дыхание. Ее пронзил жар, руки и ноги онемели. Она замерла в сильных руках мужа. Сеит осыпал ее поцелуями.

– Завтра мы возвращаемся, Мурка. И я поеду с вами.

Мюрвет посмотрела ему в глаза.

– Почему ты раньше не приезжал, Сеит?

Сеит, держа жену за руку, сел на край кровати и усадил ее рядом.

– Я не мог приехать, дорогая. Когда я нашел работу у Демьяна, в моем кармане и пяти лир не было. Здесь я заработал хорошие деньги. Я начинал работать от восхода солнца и возился до заката, то на лугу, то в конюшне. Я очень устал, но оно того стоило.

– Где же ты жил? В доме Демьяна?

– Нет, у меня было место в крошечной комнате.

– И когда ты решил вернуться?

– С того момента, как увидел тебя. Если бы ты не приехала, то я бы еще остался, и возможно, на долгое время. Как же я по тебе соскучился, Мурка…

Когда они, обнявшись, уснули, было утро.

На следующее утро после завтрака, который приготовила Фатьма, семья Сеита отправилась в обратный путь.

Немного отдохнув, Сеит появился в Бейоглу. Он нашел дело. На улице Бурса, отдав задаток в семь лир, он арендовал продуктовую лавку. Кроме того, он вновь решил открыть ресторан. К себе взял племянника Хасана, который искал работу. Сеиту пришло на ум попросить о помощи у Яхьи, и он решил заглянуть в бар к своему другу.

Яхья радостно встретил Сеита, которого очень любил.

– Сеит, я так рад тебя видеть! Где ты пропадал? Хвала Аллаху тому, кто тебя нашел. В последний раз мы завтракали в ресторане Волкова, а затем ты загадочно исчез. Проходи, присаживайся, рассказывай!

Дав знак официанту, чтобы их обслужили, он продолжил:

– Я вижу, что ты в порядке. Ты ходил в море? Что ты делал? Лицо излучает здоровье. Да и настроение у тебя неплохое, насколько я понимаю.

– Слава Аллаху, Яхья! У меня были очень трудные дни, но сейчас все вроде хорошо.

Сеит рассказал о том, что пережил в последние месяцы. И наконец перешел к делу:

– Мне необходимо оборудование для ресторана, и чтобы купить его подешевле.

Яхья, улыбнувшись, оперся на спинку стула.

– Вообще, Сеит, я никак не могу понять, почему ты пережил столько проблем и не сообщил мне. Ты мне совсем не доверяешь?

– Ты знаешь, насколько я доверяю тебе и как сильно люблю, Яхья. Но каждый в ответе за свою жизнь, и у каждого есть проблемы, с которыми он должен справиться в одиночку.

– Прекрасно, если я к тебе приду с бедой, то разве ты не поможешь?

– Разве я могу не помочь? С удовольствием помогу.

– Вот и я помогу!

Неделю спустя на улице Бурса появился ресторан, который привлекал клиентов своими вкусными чебуреками, белоснежными накрахмаленными скатертями и салфетками, и добавил новую краску к палитре района Бейоглу.

Спокойное лето в Алтынкуме

Спустя несколько месяцев после того, как маленький ресторан начал работать, Сеит расплатился с Яхьей за оборудование. Однако ему было необходимо работать больше. В тот момент место стало казаться ему тесным. Он арендовал большое помещение возле мечети Ага и перенес туда дело.

В меню ресторана возле мечети Ага входили русские пироги, соленья и водка. Сеит также снял подвал дома на противоположной стороне улицы. Там, с помощью двух русских, которых он взял к себе, и одного крымского татарина, Сеит наладил производство соленых огурцов и помидоров.

Хоть Сеит и видел, что в тех делах, которыми он занимался, он был далек от той зажиточности, которая позволяла бы ему чувствовать себя свободным, он считал себя вполне довольным жизнью. Он вернулся к лихорадочному темпу работы былых дней. Дело его радовало и давало надежды на будущее.

Когда наступила осень, Сеит открыл еще один ресторан недалеко от мечети Ага, во главе которого поставил своего племянника Хасана. Как и всегда, он оборудовал на своем рабочем месте кабинет, где он мог спокойно расслабиться. По ночам, когда ресторан освобождался от посетителей слишком поздно, он не возвращался в Султанахмет, а оставался в Бейоглу.

Против этих маленьких ночных расставаний Мюрвет уже не восставала. Она приняла работу мужа как должное. По окончании трех месяцев, которые они провели раздельно друг от друга, она заметила, что любит мужа, и убедилась в том, что муж ее тоже любит.

Дети росли. Леман было уже три года. Шюкран не оказалась такой хохотушкой, как ее старшая сестра, но и она росла прекрасным ребенком. Ботиночки на заказ и платья, которые Сеит приносил дочкам из магазинов Бейоглу, вызывали зависть других детей. Поскольку Мюрвет это замечала, она вшивала в одежду девочек амулеты от сглаза. Эмине же при каждом уходе внучек из дома читала над ними молитву.

Сеит думал теперь только об одном: построить в Стамбуле лучшую жизнь и сохранить ее. Он любил Мюрвет. Он любил своих дочерей. Когда их не было рядом, он скучал по ним. Но все-таки по ночам, которые проходили вдали от дома, его постель особо не пустовала. Он не видел в таком поведении ничего предосудительного, зная о мимолетности этих связей и о том, что они не могут нанести вред его браку.

Мюрвет давала ему любовь, которую ему могла дать только жена, с нежностью ожидающая дома мать его детей. Даже ее ревность и грусть радовали его и согревали. Хоть и медленно, но они учились жить вместе.

Зима с 1926-го на 1927 год прошла в волнении. То, что дела шли хорошо, не заставило Сеита меньше пить, но, по меньшей мере, он удалился от того пессимизма, который одолевал его раньше. Его очередной целью было открыть несколько кафе и наряду с ними маленькие шикарные отели. Он денно и нощно жил этими планами.

Шли первые дни весны. Два постоянных посетителя кафе пригласили Сеита за свой стол. Мехмет и Осман-бей – владельцы пароходной компании «Акай» – были в высшей степени уважаемыми людьми. Мехмет-бей, не затягивая, сразу перешел к главному:

– Смотрите, Сеит-бей. Мы за вами долго наблюдаем. Я должен сказать, что мы поощряем ваши старания и успехи. Наступает лето. Что вы думаете делать?

Сеит, улыбаясь, пожал плечами:

– Честно говоря, я еще не думал о лете, Мехметбей. Кроме того, как собрать деньги за зиму, иных мыслей не было. Я думаю, что какое-то время останусь в Бейоглу.

Затем, припомнив опыт позапрошлого лета, засмеялся:

– Удаляться отсюда не очень-то мне хочется…

Он и сам удивился тому, что вспомнил то лето в Джаддебостане со смехом. Затем посерьезнел.

– Что я могу сделать для вас, господа?

Осман-бей произнес:

– Сеит-бей, впереди лето. Пароходы будут переполнены.

Слова о лете пробудили у Сеита мощную силу воображения.

– Можно открыть в Алтынкуме рядом с пристанью пляж и ресторан, – предложил он. – Днем можно подавать там холодные блюда. Вечером в программу войдет оркестр и ревю. Конечно, для гостей, которые останутся до позднего вечера, время последнего парохода должно быть подходящим.

Осман-бей оживился.

– Сможете сделать это, Сеит-бей? Возглавите дело? Мы вам доверяем. У нас нет на той линии парохода, но есть пароход фирмы «Хайрийе Алтынкум».

Мехмет-бей, откашлявшись, продолжил:

– Сеит-бей, если вы находите наше предложение удобным, то оно состоит в следующем: в организации пляжа и открытого кафе. Расходы берем на себя. Вы же возглавите управление и урегулируете программу. Доход делим пополам.

Сеит дружески посмотрел на людей, выступивших с предложением, которое превышало все его ожидания.

– Господа, я с удовольствием готов с вами сотрудничать.

После того как Сеит попрощался со своими новыми партнерами, он выскочил из ресторана и запрыгнул в машину Мехмета Кадыева, который дремал в такси у мечети Ага.

– Проснись, Кадыев! Довези-ка меня быстро в Султанахмет, давай, друг!

Кадыев, потирая глаза, спросил:

– В Султанахмет? Куда именно?

– На площадь Джинджи.

Вернувшись домой, он рассказал жене о договоре. Мюрвет была очень довольна таким поворотом. То прекрасное лето, которое они провели два года назад, могло повториться. К тому же и у домочадцев были новости для Сеита. К Фетхийе приходила сваха. Перевалило за полночь, и в доме все еще с жаром обсуждали эту тему.

– Она же еще маленькая! – воскликнул Сеит.

– Она младше меня всего на три года. Вспомни-ка, во сколько лет я вышла замуж.

– Как я могу забыть! Ты была ребенком, когда мы женились. Но у Фетхийе есть одно отличие от тебя. Она еще лазает по деревьям и гоняет кошек по району. Как она выйдет замуж?

– Как только выйдет замуж, так и разучится котов гонять.

– Кто кандидат в мужья?

– Начальник рыболовни в Сарыйере. Очень хороший человек. Покладистый, спокойный, к тому же состоятельный, насколько мы поняли.

Итак, было решено, что Фетхийе выйдет замуж за начальника рыболовни Этхема. Снова начиналась та суматоха, которая была из-за свадьбы Мюрвет. Но в этот раз между старшими членами семьи и кандидатом в мужья не было конфликтов, как это было с Сеитом.

На открытие ресторана в Алтынкуме Мюрвет не смогла прийти. Дома шли приготовления к встрече невесты с женихом и собиралось приданое.

Шла первая неделя июня. После обеда, когда воды Босфора ярко блестели от солнца, шикарная толпа, которая состояла из приглашенных, направилась в Алтынкум из Сиркеджи на пароходе фирмы «Хайрийе». Пароход был оснащен лампочками иллюминации, шарами и разноцветными лентами. Музыканты оркестра, которые должны были открывать программу кафе, развлекали избранных модными мелодиями.

Подолы юбок, развевавшиеся на ветру и прилипавшие к обтянутым чулками ножкам, указывали на улучшение погоды. Сеиту было уже сейчас нетрудно понять, кто из приглашенных женщин станет постоянным посетителем кафе. Прогуливаясь и прицениваясь ко всему этому маскараду тканей, он демонстрировал лучезарную улыбку. Он смотрел на часы, за цепочку прикрепленных к его жилету. Праздник был в самом разгаре. Как он хотел, чтобы Мюрвет была с ним!

Желание его вскоре сбылось.

После свадьбы Фетхийе Мюрвет с Сеитом начали готовиться, чтобы вместе поехать в Алтынкум. Они попрощались с Эмине. Когда они уже покидали дом, взяв дочек на руки, то увидели перед собой Фетхийе. Сестра Мюрвет надела легкое летнее пальто, взяла маленькую сумку, ее глаза распухли от слез.

– И я поеду с вами. Я решительно здесь не останусь!

Мюрвет постаралась ее убедить:

– Не делай так, Фетхийе! Твое место рядом с мужем. Разве прилично сбегать из комнаты для новобрачных и возвращаться в родительский дом?

– Еще как можно! Я ухожу.

– Нельзя, Фетхийе.

– Если моя сестра останется, то и я останусь. Если нет, то и я поеду.

Фетхийе топнула ногой, словно маленький ребенок. Сеит сказал, как отрезал:

– Фетхийе! Ты вышла замуж за Этхема. Твоя сестра замужем за мной. Ты останешься рядом со своим мужем, а она поедет со мной.

Но не выдержав слез, покатившихся из глаз Фетхийе, повернулся к жене:

– Ладно, Мюрвет, останься хотя бы на эту ночь с детьми. Завтра приедешь. Хорошо, дорогая?

Мюрвет в ту ночь, до тех пор пока не привела Фетхийе к мужу, испытывала тяжкие муки. В конце концов она смогла ее убедить.

На следующий день Эмине и ее младшая дочь Неджмийе отправились в Султанахмет. Мюрвет с детьми поехала к мужу. Фетхийе осталась в Сарыйере с целью осознать, что ее бритый муж – лучший человек в мире.

Когда Мюрвет с дочерьми приблизилась к кафе, то были встречены мелодией танго, лившейся из граммофона, и веселыми голосами посетителей. Сеит выбежал к ним навстречу:

– Добро пожаловать, Мурка! Хорошо добрались? Ты знаешь, я был уверен, что Фетхийе не отпустит тебя. Сумасшедшая девочка!

– В конце концов я ее убедила.

Одна из двух комнат чистого, пахнущего краской дома была обставлена как спальня. Из мебели там была латунная кровать и гардероб. В другой комнате стоял круглый стол, шесть табуреток, трюмо и тахта. Окна выходили на пляж. Мюрвет повернулась к мужу:

– Сеит, как тут хорошо и красиво!

– Я рад, что тебе понравилось. Будешь часто ко мне приезжать.

– Часто я не могу. С детьми очень трудно, но я хочу приезжать.

Шюкран проголодалась и начала плакать. Мюрвет подхватила ее на руки.

– Я покормлю детей и уложу спать.

– И ты устала, Леманушка? – спросил Сеит старшую дочь.

– Неть, не устава.

– Молодчина, папина дочка.

Леман заулыбалась. Она была счастлива занимать особое место в сердце отца. Она воскликнула:

– Йеманушка, доть господина Сюлю!

– Хочешь пойти на пляж?

– Дддда! Йеманушка будей купася.

Когда Мюрвет ступила на песок пляжа, удержать Леман было невозможно. Она бегала по берегу, а затем, вернувшись к Мюрвет, с хохотом обняла мамины ноги. Официант, который приблизился к ним, с почтением сказал:

– Дорогая госпожа, Курт Сеит распорядился, чтобы я приготовил вам место под тем деревом. Пожалуйте туда. До обеда вы отдохнете в тени.

Взрослые ветви огромной чинары действительно создавали прекрасную тень. Маленький стол, покрытый белоснежной скатертью, кувшин с холодным лимонадом, тарелки, полные черешни и слив, ждали их. Мюрвет знала, как дочери не терпелось поскорее поиграть на песке. Сняв с дочки платье, она повесила его на спинку стула. Девочка с радостным криком бросилась к береговой кромке. Мюрвет со смехом наблюдала за ней.

– Играй, чтобы я тебя видела, Леман, хорошо?

Леман, погружая ноги в песок, послушно кивала.

Из кухни кафе приносили холодное мясо, салаты с майонезом, тарелки фруктов. Ближе к вечеру Сеит присоединился к семье. Поцеловав жену в щеку, он спросил:

– Ты довольна, Мурка?

– Великолепный день, Сеит. Посмотри-ка на Леман, как она веселится. Я не знаю, как ее уложить спать.

– Оставь ее! Когда придет время, она сама упадет, усталая. Пусть получает удовольствие.

Он с наслаждением раскурил сигару.

– Знаешь, Мурка? Одна из тех вещей, о которой я очень жалею в своей жизни, это ночи, проведенные во сне. Кто знает, что мы упускаем, когда спим.

– Что же мы можем упускать, Сеит? Ведь все спят.

Мужчина засмеялся.

– Судьбу, моя Мурка, судьбу. Она никогда не спит.

Затем подошел к играющей дочери. Он взял ее на руки.

– Какие новости, моя Полуш, как ты? Пойдешь купаться со своим папой? Поплаваем вместе, что скажешь?

Вечером Мюрвет, приняв ванну, подошла к кровати – там сопела Шюкран. Леман в другой комнате спала на тахте, которую застелила русская горничная Нина. Тело Мюрвет горело от солнца, а глаза – от соленой воды. Прохлада чистой постели манила ее ко сну, и Мюрвет уже не могла сопротивляться усталости.

– Как здесь сказочно, Сеит, я в восторге! – сказала она мужу. – Вот бы мы могли остаться здесь!

– Тогда оставайся.

– А твои дела в Бейоглу?

– Я буду приезжать сюда. Ты поживи с детьми здесь. Дом не очень большой, но все необходимое есть. Я говорю серьезно, Мюрвет. Если хочешь, не возвращайся следующим вечером со мной.

– Нельзя, Сеит. Что я буду делать тут без тебя? Поедем вместе.

– Как хочешь.

На следующий день они сели на пароход с Шюкран на руках Мюрвет и Леман на руках Сеита. Когда пароход отошел от берега, оставшееся позади кафе с мелькавшими огоньками выглядело настолько привлекательно, что Мюрвет охватила печаль. Словно они провели здесь около недели.

Погода была необычайно прекрасна. Пароход медленно продвигался вдоль берега. Лунный свет скользил по Босфору.

– Ты в порядке, Мурка? – спросил Сеит.

– Да, – ответила Мюрвет. – Как же быстро заканчиваются хорошие вещи!

– Все быстро заканчивается, Мурка, увы. Вся наша жизнь проходит очень быстро.

Новость из Алушты

С тех пор Мюрвет сопровождала мужа в каждом его отъезде в Алтынкум. Дети развлекались на берегу и в море, а затем шли спать домой. Леман становилась все более неугомонной. Супруги встречали закат, бродя по берегу, а затем готовились к вечеру в кафе. Они проводили прекрасное лето с его солнцем, морем, музыкой, танцами и шиком.

Мюрвет не пренебрегала возможностью заглянуть в дом Фетхийе. Она с удивлением обнаруживала, что сестра особо не менялась. В один из своих визитов она застала ее за игрой во дворе с соседскими детьми. Когда Мюрвет с возмущением рассказала об этом мужу, Сеит захохотал:

– Разве я не говорил, что эта девочка еще ребенок? Боже мой, Фетхийе, боже мой, дитя!

В то лето Сеит был настолько бодр и весел, настолько доволен жизнью, что его настроение передавалось и окружающим. Они с Мюрвет ни разу не поспорили, не обидели друг друга. Мюрвет испытывала гордость, что является женой этого красивого мужчины, по которому сходит с ума столько женщин.

Единственными часами, в которые Сеит погружался в раздумья и становился апатичным, были вечерние часы, когда они бродили по песку вдоль берега. Он шел, погрузившись в свои мысли. Мюрвет чувствовала, что он становится печальным, вспоминая о берегах Алушты.

Однажды, когда они, освещаемые последними лучами солнца, вновь гуляли по берегу, Мюрвет прервала тишину:

– Сеит…

– Да?

– Сеит, я бы хотела познакомиться со свекровью и свекром.

– И они хотели бы познакомиться с тобой.

– Почему же тогда мы не напишем им?

Сеит посерьезнел и покачал головой:

– Нельзя, Мюрвет. Туда письмо не дойдет.

– Давай все-таки попробуем. Вдруг придет ответ? Ты разве этого не хочешь?

Мужчина так вздохнул, что Мюрвет почувствовала, как глубоко она задела своим разговором его раны.

– Твои родители, конечно, волнуются о тебе, – продолжала Мюрвет. – Они даже не знают, что ты жив. Разве плохо будет, если им станет известно, что ты в добром здравии?

– Ладно. Когда мы вернемся домой, я напишу им, – пообещал Сеит после долгого раздумья.

Мюрвет положила голову ему на плечо.

– Спасибо, Сеит. Ты увидишь, мы получим от них известие.

– Не знаю. Но надо попробовать.

Сеит сдержал слово. На конверте он кириллицей вывел адрес:

Мехмет Сеитович Эминов

Крым,

город Алушта,

Садовая улица.

И отправил его на почту.

Конец лета был очень печальным. Дни стали короче, по вечерам поднимался ветер. В последнюю ночь в Алтынкуме на берегу зажгли большой костер. Люди пели песни, танцевали и выпили так много спиртного, что некоторые были вынуждены зайти в воду, дабы протрезветь. Мюрвет не припоминала, чтобы народ так развлекался.

В своем последнем летнем путешествии пароход из Алтынкума, делая зигзаги меж двух берегов, растягивал путь насколько возможно, словно не желая окончить путешествие, а вместе с ним и лето. Во время поездки спиртное продолжало литься рекой, и играла музыка. То веселые, то печальные мелодии прощались с босфорским летом. Мюрвет с самого детства не плакала от того, что веселье подходит к концу. Но в эту ночь она не могла сдержать слез.

* * *

Сеит по-дружески расстался с летними партнерами. Они задумали через год воплотить в жизнь ту же программу. Он начал копить деньги, чтобы расшириться в Бейоглу, и в дополнение открыл еще по ресторану на улице Бурса и на улице Арабаджи. Соленые огурцы и помидоры, которые производили в подвале, едва успевали доставлять в рестораны.

Мюрвет, с помощью матери, была занята воспитанием детей. После того как лето закончилось, она больше не могла присоединиться к ночной жизни мужа. По выходным, несмотря на настойчивые просьбы Сеита, она тоже редко присоединялась к нему. Шюкран часто болела. Мюрвет предпочитала оставаться с маленькой дочкой. Сеит же брал Леман и выходил с ней гулять.

Прошли месяцы с того момента, когда ушло письмо в Крым, но они все еще не получили ответа. Мюрвет каждый день ждала почтальона с надеждой увидеть конверт с иностранной маркой. Вспоминая слова Сеита о том, что «мы можем навлечь на них беду», она начинала сожалеть. Возможно, они, как и их сыновья, сбежали в другую страну. А возможно, просто не проживали по тому адресу.

В январе 1928 года, то есть спустя пять месяцев после того, как было отправлено письмо, пришел долгожданный конверт. Мюрвет была дома одна. Она какое-то время не могла открыть желтый конверт с их собственным адресом, написанным и на русском, и на турецком языках, полный печатей и номеров. В ее сердце были волнение и страх. Может быть, ответ сообщал плохую весть, и одна только мысль об этом заставляла ее сердце сжиматься. Она заметила, что ее руки трясутся. Пройдя в гостиную, она опустилась на тахту и храбро открыла конверт. В тот момент она начала плакать от радости. Она не могла поверить глазам. Письмо было от Мехмета Эминова и было предельно коротким. Оно было написано на османском (старо-турецком) языке.

Дорогой сын!

Мы получили твое письмо. Наше счастье бесконечно. Не волнуйся о нас. Я готов ответить на каждое твое письмо. Рад, что ты женился. Я молюсь о вашем здоровье пять раз в день на намазе.

Иншаллах, однажды мы сможем увидеться.

Мюрвет ждала более воодушевленное, более длинное письмо. Но это было гораздо лучше, чем получить плохую весть или совсем ничего не получить. Она перечитала письмо и заплакала. Молодая женщина не могла дождаться вечера и все думала о том, как счастлив будет Сеит, когда она сообщит ему эту радостную весть.

Она по очереди сообщила об этом вернувшимся домой матери и Неджмийе. Все очень расчувствовались и вместе поплакали. Когда же вернется Сеит, не было известно. Мюрвет как-то даже подумала о том, чтобы самой поехать в Бейоглу, но передумала – лучше было подождать.

Сеит удивился, увидев, что за открывшейся дверью его ждет жена со сверкающими глазами.

– Что случилось, Мурка? Что у тебя снова на уме?

Мюрвет не могла устоять на месте.

– Хочу сообщить тебе радостную весть, Сеит!

– Значит, у тебя для меня радостная весть.

Супруги, чтобы не будить домочадцев, бесшумно прошли в спальню.

– Интересно, о какой же радостной вести ты хочешь сообщить мне? Не заставляй меня умирать от любопытства!

Мюрвет, взяв письмо, которые она положила под подушку, молча протянула мужу. Сеит замер на месте. Не веря, он посмотрел в глаза жены, но по выражению счастья на ее лице было понятно, что бояться нечего. Он с колебанием взял конверт.

– Не могу поверить!

– Можешь поверить, Сеит. Разве я не говорила тебе?..

Присев на край кровати, Сеит закрыл глаза. Поднеся бумагу к носу, он глубоко вдохнул ее запах. Потом прочитал письмо. Его глаза наполнились слезами. Мюрвет до того дня не видела мужа таким. Она села рядом с ним. Сеит крепко обнял жену. Он зарылся лицом в ее волосы, и из его глаз потекли слезы.

И Мюрвет тоже заплакала в объятиях мужа.

Они несколько раз вместе прочитали письмо. Спустя какое-то время Сеит сказал:

– Завтра же пойдем к фотографу, сделаем фотографию вместе с дочерьми. Приложим к письму, которое напишешь теперь ты от своего имени, и отправим его родителям.

Мюрвет согласно кивнула.

* * *

Спустя некоторое время после того, как они вместе с детьми сделали совместное семейное фото и отправили письмо, из Крыма пришел еще один ответ, довольно короткий. На одной из двух присланных фотографий были отец Эминов, его жена и сын Осман с невесткой. На другой был запечатлен сын тети Сеита Ариф перед семейным домом Эминовых в Алуште. Кадр был датирован 18 июня 1928 года. Когда Мюрвет увидела ступени, на которых стоял Ариф, виноградные лозы, овивавшие дом и дверь, стекла которой были украшены витражами, она словно своими глазами увидела родовое гнездо мужа, о котором Сеит рассказывал годами. Письмо от отца Сеита гласило:

Дорогое дитя, любимая невестка моя!

Я получил Ваше письмо. Очень и очень счастлив. Благослови Вас Аллах! Я пять раз в день на намазе молюсь о Вашем здоровье. Ваше письмо у меня на груди, с ним ложусь спать и с ним встаю. У нас все хорошо.

Молимся за Вас.

Сеита охватила грусть, когда он смотрел на фотографии из русского конверта. Он глубоко вздохнул. Ариф напомнил ему о днях детства и юношества. Мюрвет разволновалась.

– Почему твой отец пишет так кратко, Сеит?

– Я удивлен, что он вообще пишет и получает наши письма. Все эти письма вскрываются, Мурка. И те, что присылают, и те, что отправляют. С этих пор письма будешь писать только ты. Не давай никаких деталей о нашей жизни и мое имя не используй.

– Ты ему больше не напишешь?

– Так ты и пишешь за меня. Не так ли?

Когда Сеит вернулся из кухни с полной бутылкой ракы, было понятно, что он больше не хочет говорить на эту тему. Мюрвет не настаивала. Она почувствовала, что муж хочет побыть наедине, остаться со своими мыслями. В такие моменты она знала о своей беспомощности и о том, что ничем не могла ему помочь. Со смущением она сказала:

– Я ложусь, Сеит.

– Спасибо, Мурка. Добрых снов!

Всю ночь Сеит ходил по комнате.

На следующий день Мюрвет, накормив детей и уладив домашние дела, сразу же села писать свекру новое письмо. Она так волновалась, что долго думала о том, с чего начать и о чем рассказать. Она хотела отправить самое прекрасное письмо, которое только могла написать. Наконец поставив подпись, она успокоилась, но не заклеила сразу же конверт. Должно быть, хорошо будет вновь сделать совместную прекрасную семейную фотографию с Сеитом и детьми и приложить ее к письму. Однако желание как можно скорее послать письмо Эминовым победило, и не мудрствуя лукаво она выбрала одну из готовых фотографий в альбоме, на которой Леман в детской коляске была запечатлена рядом с отцом. Заклеив конверт, она подумала о том, что неправильно было так поступать, не спросив Сеита. В последний момент она передумала, вскрыла конверт, вытащила фото и отправила на почту только письмо.

Сеит, после того как наладил работу ресторанов, начал искать в Бейоглу дом. Финансовые возможности уже позволяли ему снять достойное жилье.

Шли последние месяцы 1928 года. Они переехали в квартиру на пятом этаже апартаментов номер пять напротив большого ресторана на улице Секиз Агаджи при мечети Ага. Подвальный этаж апартаментов был тем самым помещением Сеита, где солились огурцы и помидоры. Эмине осталась в доме на площади Джинджи с младшей дочерью Неджмийе. Она и не хотела вмешиваться в жизнь зятя и дочери.

Мюрвет с удовольствием обосновалась в новом доме. Это было очень красивое здание, фасад которого украшала каменная крошка, с высокими потолками, с мраморными лестницами. Единственное, что выпадало на долю Мюрвет при переезде, – показывать места, куда ставить вещи, которые грузчики выгружали из повозок. Но даже этого было достаточно, чтобы голова кружилась от радости. Она была так счастлива, что чувствовала себя словно маленький ребенок, получивший новую игрушку. Она сновала по комнатам, не чувствуя усталости и не находя себе места от радости.

Когда вечером в дверь позвонили, Мюрвет с радостью побежала открывать. Она бросила взгляд на себя в зеркало, стоявшее в прихожей. Оставшись довольной от увиденного, она спросила:

– Кто там?

– Меня зовут Сеит. Не знаю, помнишь ли ты меня?

Мюрвет, засмеявшись, открыла дверь. Сеит появился вместе с двумя юношами, которые несли картонную коробку. Он приказал поставить ее в угол и велел им идти. Супруги обнялись. Мюрвет, с волнением от того, что покажет мужу обстановку дома, взяла его за руку и провела в гостиную. Она ждала, что ему понравится, и Сеит удивленно присвистнул.

– И как ты одна так обставила дом? Мы бы справились вместе, Мурка, когда я бы вернулся. Умница, спасибо!

– Твоя работа – это твоя любовь с первого взгляда, Сеит. К тому же я совсем не устала. Здесь так красиво! Только еду я не успела приготовить. У нас есть немного еды всухомятку, но ты так есть не любишь.

– Не волнуйся, Мурка! Тебе нет никакой необходимости готовить еду дома. Твоя кухня находится напротив, и ты можешь заказать там все, что пожелаешь.

Расстегивая пуговицы рубашки, он направился прямиком в спальню.

– Ребята принесут немного еды из ресторана. Я иду в ванную.

В довольно поздний час супруги сидели друг напротив друга и ели свой первый ужин в новом доме, за новым столом. Стол был заставлен холодными и горячими закусками, мясными и овощными блюдами. Конечно, и спиртное, как и всегда, имелось в наличии. Мюрвет все еще не могла привыкнуть ко вкусу ракы. Она составляла компанию мужу, попивая вино. Сеит внезапно хлопнул ладонью по лбу:

– Хай, Аллах! Почему ты мне не напоминаешь, Мурка?

– О чем я должна напомнить?

– Действительно! Что же там внутри коробки?

Сеит вытер салфеткой рот и встал.

– Пойдем вместе откроем и посмотрим, что там.

Мюрвет, с опьянением, которое придали ей новая жизнь и спиртное, последовала за мужем со сверкающими глазами.

Когда она открыла пакет, то не смогла сдержать возглас радости. Они разместили граммофон на этажерке между столом и креслами.

– Я тебе принес несколько пластинок. Надеюсь, они тебе понравятся.

– Сеит, это все очень дорого!

– Дорого в сравнении с чем? По сравнению с моим прошлогодним доходом очень дорого, но сейчас нет. Да и не беспокойся ты, козочка, о деньгах! Наслаждайся лучше жизнью.

Комнату наполнила мелодия, похожая на ту, которую они все лето слушали в кафе в Алтынкуме. Сеит заключил жену в объятия. Мюрвет была на седьмом небе от счастья. Закрыв глаза, она отдалась во власть мужчины, которого любила. Внутри нее было чувство, будто она вот-вот взлетит.

Сеит с любовью смотрел на лицо жены, ее полузакрытые глаза, щеки, которые от спиртного и волнения стали алыми. Он еще раз понял, насколько изящным, насколько прекрасным был ее стан. У него начала кружиться голова от невероятного запаха ее волос, аромата ее шеи, от тепла, которое поднималось от ее груди.

Когда Мюрвет открыла глаза, то была довольна тем, что находилась в руках мужа. В противном случае она бы неизбежно упала на пол. Должно быть, именно это и называют опьянением от счастья. Когда она смотрела в лицо мужчине, который склонился к ее лицу, то почувствовала, что ее сердце вот-вот остановится. «Аллах, – подумала она, – не отведи от меня это счастье! Я очень люблю своего мужа».

Когда несколько мгновений спустя он вошел в спальню с ней на руках, она волновалась, словно перед первой брачной ночью, но была счастлива так, как никогда до этого дня.

Пассажир в Алушту

В конце первой недели, когда Сеит с Мюрвет переехали в новый дом, они пригласили гостей по поводу новоселья: дочь тети Мюрвет, ее мужа, родственника Сеита Османа из Крыма, Манола, Искендера, Яхью, его брата Мустафу, молодых племянников Сеита Поэта Хасана, Хюльки и Неджмийе. Стол был накрыт, все сидели чинно. По мере того как тарелки пустели, из ресторана доставляли новые кушанья. Чего только не было! Спиртное лилось рекой. Пели песни, заводили граммофон и танцевали. Даже Леман с Шюкран до позднего вечера сидели со взрослыми.

Было далеко за полночь. Сеит достал с полки одну пластинку. Поставив на нее иголку, он вернулся на место.

– Посмотрим, о чем вам это напомнит, господа?

И стал подпевать старой песне:

Из Алушты везут камень.

А из глаз течет слеза.

Если б мне тебя вернули, мое дитя,

Аллах был бы доволен.

Ай Лачин, душа Лачин,

Моя душа – твоя жертва, Лачин.

Его племянники присоединились к нему, заглушая звуки граммофона.

Затем Поэт Хасан, по настоянию сидящих за столом, прочитал несколько своих стихотворений, которые описывали тоску, печаль и одиночество. Женщины с трудом сдерживали слезы. В конце концов и сам Хасан начал плакать. Сеит подошел к нему и положил руку на плечо:

– Эй! Эй! Давай, маленький Хасан, не плачь! Мы собрались здесь, чтобы развлечься. Хватит стихов! Расскажем-ка что-нибудь веселое.

Но остановить Хасана уже было невозможно.

– Я не хочу здесь больше оставаться, дядя.

Сеит возразил:

– Тебя здесь насильно никто не держит. Если надоело, иди домой и отдохни.

– Нет, дядя, я говорю не об этом доме. Я не хочу больше оставаться в Стамбуле.

Сеит вздохнул.

– Знаю, это чувство появляется у людей время от времени. И со мной случается. Куда ты хочешь поехать? В Париж? В Нью-Йорк?

– Я хочу вернуться, дядя. Я хочу вернуться домой.

– Хасан, послушай меня! Я тебя очень хорошо понимаю. Ты знаешь, мы уже говорили об этом раньше. Ты думаешь, я не скучаю? Я тоскую по всему, что оставил. Но для нас больше там жизни нет.

– Я хочу увидеть маму. Я очень по ней соскучился, мама каждую ночь мне снится.

– Твоя мама – моя сестра, Хасан. К тому же и моя мама осталась там, а с ней мой отец, братья.

– Ты старше, дядя. Ты сильнее.

– Возраст не делает сердце человека сильнее, Хасан. Боль не проходит. Но я созрел, чтобы стараться понять, что я оставил их по ту сторону границы и больше никогда не смогу до них дотянуться. Прояви терпение.

– Не могу, дядя, не могу. Я поеду.

– А ты знаешь, что с тобой будет, когда ты туда приедешь? Ты еще на берег ступить не успеешь, как они убьют тебя! Понимаешь? Хасан, послушай меня! Ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Если бы я верил в обратное, разве я бы держал тебя здесь насильно? Разве бы я сам прежде всего не поехал бы туда?

Хасан был настроен решительно.

– Я еду, дядя. Я хоть разок посмотрю на маму, а если и погибну, то не огорчусь, оно того стоит. Не держите меня здесь, иначе я умру от тоски.

Сеит чувствовал себя беспомощным.

– Ладно, ладно. И все-таки не торопись. Мы что-нибудь придумаем. Хорошо?

Вечер, начавшийся так весело, закончился печально. В последующие дни Сеит напрасно ждал, что племянник отвлечется. Юноша все более погружался в меланхолию, отказался от еды и питья.

Сеит начал решать проблему безопасного возвращения племянника в Крым, но, как он выяснил, все пути были закрыты. Не доходило даже крошечной информации о том, что там творится.

В конце концов он понял: единственный способ добраться до Крыма – на рыбацком судне из Синопа.

Сеит предупредил парня:

– Путешествие будет опасным. Хасан, смотри, дитя, ты еще можешь изменить свое решение.

Юноша так разволновался от одной мысли, что скоро вернется на Родину, что не намеревался отступать:

– Ты увидишь, я доберусь до Алушты и сразу тебе напишу.

– Я даже не хочу думать о том, что там с тобой может произойти!

– Я не хочу здесь жить, дядя. Здесь все чужое. Попробую там.

– Прекрасно! – вздохнул Сеит. – Раз уж ты хочешь отбыть, то единственное, что я смогу сделать, – обеспечить тебе корабль.

Спустя несколько дней Хасан зашел проститься. Мюрвет не смогла сдержаться и расплакалась. Она понимала, что юноша, скорее всего, едет на верную смерть. Когда она обнимала Хасана, ее душа болела.

– Прости меня за все плохое, тетя. Я очень долго здесь терпел.

– Что значит «терпел»? Уж лучше бы ты остался и не заставлял нас мучиться от неизвестности…

– Не волнуйся, тетя, я и дяде сказал, что как только я доберусь до дома, то тут же напишу письмо.

Они проводили Хасана с надеждой. Они собирались помнить его до конца своих дней именно таким.

Спустя три дня, в полночь, рыбацкое судно отправилось из Синопа в Черное море. Войдя в воды России, рыбаки заглушили мотор. На знак, который они подали фонарями, пришел ответ из темноты. Между звуками волн послышался звук работающего мотора. Два судна пришвартовались. Молодой пассажир из Синопа прыгнул на незнакомое судно. Капитан прежнего корабля, Татоглу Хасан, поворачивая к Синопу, пробормотал:

– Да пребудет с тобой Аллах, юноша!

Вместе с первыми утренними лучами рыбаки с судна, которое вошло в порт Алушты, молча продвигались к пункту пропуска. За пожилым, который выглядел обессилевшим из-за груза на своей спине, следовал другой, опытный рыбак, лицо которого обрамляли выцветшие на солнце борода и волосы. Он вытаскивал документы, не дожидаясь, чтобы его об этом попросили. Преградой между берегом и открытой дверью были четыре красноармейца.

И хотя трое из них пересмеивались, им было достаточно посмотреть на тех, кто вернулся на берег. После того как они посмотрели на фотографии на протянутых им документов, они долго досматривали старого рыбака. Выглядело так, будто они удовлетворены.

– Проходи, товарищ!

Проволочное заграждение приоткрыли. Рыбак сделал шаг, но дальше не продвигался. Он хотел остановиться и подождать. В тот момент Хасан подавал свои документы. То, что первый все еще ждет товарищей, обеспокоило одного из военных. Он заругался:

– Чего ждешь? Иди себе!

Хасана охватила дрожь, что тут же отразилось на его лице. Красный это заметил сразу. Он тут же принялся ковырять ногтем фотографию на паспорте. И одновременно не спускал глаз со стоящего напротив парня. Юноша же старался выглядеть спокойным, но пот лил с него градом. Тут он заметил, что край фотографии отклеился, открывая фото настоящего владельца. Он почувствовал, как его сердце уходит в пятки. Но уже ничего нельзя было поделать. Красный с криками метнулся к другим, держа в руках паспорт с отклеившейся фотографией:

– У нас шпион!

Хасан с живостью хищного зверя проскочил через дверь проволочного заграждения. В тот момент вместе со звуками выстрелов он ощутил тепло в спине. Его ноги потяжелели, но на сердце стало легко. Не осталось больше ничего, чего стоило бы бояться. Он так или иначе умрет. Он только хотел умереть как можно ближе к дому. Он старался еще немного пробежать. Его ноги подкосились. Весь в крови, с открытыми глазами, он поцеловал землю, по которой соскучился. Он сделал последний глубокий вдох:

– Ма…

И с хрипом закончил:

– …ма.

Изо рта заструилась тоненькая полоска крови. Глаза остались открыты.

* * *

На Садовой улице, в одной из комнат большого дома внутри сада, Мехмет Эминов, только что закончивший намаз, собирая коврик для намаза, беспомощно схватил себя за седую, словно снег, бороду. Он посмотрел из окна в сторону порта, со стороны которого раздавались выстрелы, и гневно пробормотал:

– Красные свиньи! Кто знает, сколько еще невинных душ вы загубили?

Волшебные дни в Пера

Сеит предпочитал не получать от Хасана никаких вестей, чем услышать плохую новость: так оставалась, по крайней мере, какая-то надежда. От семьи Эминовых тоже не было известий. Письма Мюрвет вернулись обратно одно за другим. Это не предвещало ничего хорошего.

Стамбул встретил начало 1929 года словно сказочный город – белый, весь покрытый снегом.

Бейоглу был весьма оживлен. Это было привычным делом для Бейоглу, но Мюрвет впервые оказалась свидетелем празднования Нового года и Рождества.

Раньше ей казалось, что и наблюдать за рождественской церемонией – грех. Но Сеит старался убедить жену:

– Ради бога, Мюрвет! Оставь ты уже эти глупости и одевай детей, выходим!

Затем шутливо добавил:

– Не беспокойся, твоей маме я не скажу.

Народ, выстроившийся в два ряда по всей улице, начиная от выхода из церкви Санта-Марии, с праздничным волнением ожидал церемонии, которая должна была начаться, как только откроются двери церкви. Наконец долгожданный момент настал. Группа, которая следовала за священником, несшим в самой голове очереди крест, с молитвами начала шествие по улице. Бейоглу охватил звон колоколов со всех церквей округи. Облака, словно желая быть частью процессии, мягко спускали снежинки на землю. Чиновники, находившиеся среди народа, приветствовали крест, когда его проносили мимо них, местные христиане крестились. Группа медленными шагами продвигалась к базилике Святого Антуана, и народ следовал за ней по тротуарам. Когда процессия дошла до базилики, христиане, следовавшие за священниками, вошли внутрь. Места всем не хватило. Те, кто остался снаружи, с сожалением наблюдали за теми, кто входил в церковь со двора. Снегопад продолжался. Колокола все еще звенели. Звуки обеденного азана, доносившиеся от мечети Ага и нескольких других мечетей по соседству, смешались со звоном колоколов. Вот такой была жизнь в Бейоглу! Мюрвет наблюдала за чем-то абсолютно новым, непонятным, но одновременно сказочным, очаровывающим, хотя ей еще было немного страшно, потому что грешно это – наблюдать за христианской церемонией.

В тот день они обедали в «Токатлыяне». Когда Леман начала задавать вопросы по поводу того, что она увидела, Сеит разъяснил, что длинная процессия связана с Рождеством, и пояснил, что это такое. Мюрвет сочла нужным вмешаться:

– Маленькие дети столько вопросов не задают, Леман. Некоторые вещи становятся понятными, только когда вырастешь. Оставь отца в покое!

Сеит улыбнулся.

– Позволь детям спрашивать о том, о чем они хотят спросить. Если они не могут задать вопросы отцу, то кого им тогда спрашивать?

– Но они запутаются, Сеит.

– Если узнают от меня, то не запутаются.

– Леман еще очень маленькая для таких тем.

– Тем лучше. Когда она вырастет, не будет пробела в знаниях.

Затем, подмигнув старшей дочери, продолжил:

– Спроси-ка, Леманушка, о чем бы ты еще хотела узнать?

– Ты когда-нибудь видел Отца нашего Аллаха?

– Ах ты, Боже мой, дитя, да что это за слова такие? – воскликнула Мюрвет, всплеснув руками. – Это грех, о таких вещах не спрашивают!

Сеит словно не слышал того, что сказала жена, и ответил, глядя Леман в глаза:

– Конечно, видел.

Мюрвет, испугавшись, осмотрелась – не слышит ли кто-то, о чем они говорят, – и склонилась к мужу:

– Сеит!

Тот же продолжал говорить:

– Да, если ты посмотришь, дабы узреть, то увидишь Аллаха в любом месте.

Мюрвет побагровела. Подошел официант, и Сеит на мгновение замолчал. Потом продолжил:

– Во всем есть отражение Аллаха, Леманушка. В стволе дерева, в листьях, в капле воды, в облаках, во всем есть Его частица. Так написано в Коране.

Леман с удивлением раскрыла глаза и слушала отца.

– Ну, а снег? И в снегу можно увидеть Отца нашего Аллаха?

Сеит, засмеявшись, погладил дочь по щеке.

– Конечно!

Сладостен каждый миг прошлого

Вскоре Сеит организовал ужин и пригласил гостей, желая таким образом отметить Новый год. Мюрвет возражений не имела, так как у нее не было проблем с покупкой продуктов, готовкой еды – все в дом доставлялось из ресторана. Она с большим удовольствием накрахмалила расшитую льняную скатерть и полотенца, сделала уборку в доме. К обеду супруги, чтобы что-то купить детям, провели в Бейоглу приблизительно два-три часа и затем вернулись. Выбор подарков Мюрвет полностью доверила Сеиту. Она знала, что он берет лучшее из всего, самое роскошное и красивое. Бродить с ним, рассматривая витрины и совершая покупки, было большим удовольствием. И хотя Мюрвет все еще не могла привыкнуть к тому, как щедро он раскидывался деньгами, она в глубине души получала от этого удовольствие.

Они взяли обеим дочерям по паре замшевых ботиночек и шляпки из бархата, украшенные цветами. С подарками в пакетах из европейской бумаги они в веселом расположении духа вернулись домой.

Сеит, проводив жену до дверей квартиры, сообщил ей:

– Я еще поброжу по магазинам, Мурка. Приду после прихода гостей, но слишком не задержусь.

Поцеловав жену, он бегом сбежал с лестницы. Мюрвет восхитилась его нескончаемой энергией и проводила его улыбкой.

– До свидания, вечером увидимся!

Затем крикнула в коридор:

– Леман! Шюкран! Мама пришла!

У нее было благостное чувство, что этот год пройдет очень хорошо. Надев красивое платье, она начала готовиться к вечеру и первым делом поставила пластинку и завела граммофон. Бормоча под нос песенку, она накрывала на стол, расставляла приборы, расстелила скатерть. Для гостей, которые останутся на ночь, она приготовила простыни, подушки и полотенца. «Если у них вообще останутся силы доползти до кроватей», – подумала она и засмеялась. Она предвидела, что гости встретят рассвет за столом.

Полив цветы в гостиной, Мюрвет позвала дочерей:

– Девочки, давайте готовьтесь, пришло время идти в ванную!

Хорошенько натопив печку, она нагрела воду для ванны, не забывая менять пластинки. Искупав сначала Шюкран, она уложила ее на «обеденный сон», так как знала, что если дочь не поспит, то потом начнет капризничать. Следом пришла очередь Леман. Старшая дочка, почувствовав веселое настроение матери, купалась, напевая песни. На какой-то момент девочка замолчала – когда ей в глазки попало мыло. Мюрвет едва услышала звонок в дверь.

– Кто там?

– Это квартира Сеита Эминова?

Из-за двери доносился голос молодого человека с акцентом. Такие моменты всегда заставляли Мюрвет вздрагивать. Снова с тем же волнением она спросила:

– Кто спрашивает?

– Он делал у нас заказ и велел доставить по этому адресу.

Мюрвет как не знала, действительно ли доставили заказ, о котором ее не предупредили, так и была уверена в том, что не узнала того, кто стоит за дверью. Накинув цепочку, она приоткрыла дверь. Юноша лет пятнадцати-шестнадцати, с доброжелательным лицом, стоял напротив хозяйки.

– Откуда эти пакеты?

– От Али Кокарджа. Вы мадам Мюрвет Эминова?

Мюрвет кивнула.

– Это ваше.

Мюрвет не оставалось ничего иного, кроме как открыть дверь. Посыльный попрощался и бегом сбежал с лестницы. Мюрвет пошла к дочери, которую оставила в ванной. Леман, сама замотавшись в огромное полотенце, старалась высохнуть. Мюрвет засмеялась.

Ликуя, она вытащила из пакета платье из тонкой ткани темно-зеленого цвета с зелеными шелковыми полосками. Рукава были оторочены шелковыми лентами того же цвета.

– Боже, как же красиво! – воскликнула она.

Положив платье на диван, она открыла другой пакет и достала из него черные лакированные туфли на высоких каблуках. Их марка была Мюрвет незнакома, она поняла только слово «Париж», которое было написано на красной коробке. Схватив в охапку подарки, она отнесла их в спальню.

У нее осталось только два часа на себя. Мюрвета приняла ванну, высушила и уложила волосы. Сидя за туалетным столиком, она думала о том, какое же большое удовольствие она получает от всех этих восхитительных сюрпризов.

Покрасовавшись перед зеркалом, она осталась невероятно довольна собой. Мюрвет прошептала, будто стыдясь, что ее услышат:

– Я люблю тебя, Курт Сеит!

Вновь раздался звонок. В дверях появились официанты. Они завершили сервировку стола. Спиртное, по инструкции Сеита, было оставлено на балконе в снегу. На стол поставили холодные закуски, фрукты, сухофрукты. В семь часов начали собираться гости – в основном, друзья их семьи. Депутат Стамбула Бахаттин-бей и его жена, живущие на нижнем этаже, также были приглашены. Мюрвет очень хотела, чтобы и ее мать присоединилась к ним, но пришедшие Неджмийе и Шюкрийе передали сестре, что Эмине попросила прощения за свое отсутствие. Увидев конверт, который сестра достала из сумки, Мюрвет не стала обижаться на мать. Пришел ответ на письмо в Крым, которое она написала несколько месяцев назад.

Мюрвет, под взволнованные взгляды публики, открыла письмо. На ее глаза навернулись слезы. Искендер-бейзаде с удивлением воскликнул:

– Я не могу поверить своим глазам! Как это письмо дошло сюда? Не могу поверить!

Все собрались вокруг Мюрвет. Она поморгала, стараясь не плакать. Она читала письмо. В один момент она больше не смогла сдержать себя и заплакала. Затем повернулась к гостям:

– Ради бога, пусть никто не говорит Сеиту об этом письме! Я хочу сделать ему сюрприз.

Когда некоторое время спустя позвонили в дверь, Мюрвет подошла к зеркалу и проверила, не осталось ли на ее лице следов волнения.

Сеит вошел в гостиную. Расцеловавшись с женой и гостями, он открыл дверь балкона. Хлопьями падал снег. Сеит взял две бутылки, лежавшие в снегу, вернулся в гостиную и обратился к собравшимся:

– Ну что, чего нам еще ждать? Новый, 1929 год почти наступил, а мы еще не начали пить. Давайте, за стол!

Мюрвет принесла письмо и спрятала его за спиной. Ее глаза смеялись.

– И у меня для тебя есть подарок, Сеит.

– Тогда вручи.

Она протянула конверт.

* * *

Был рассвет первого дня нового года, вечеринка закончилась. Уже ни у кого не осталось сил ни пить, ни есть, ни разговаривать. Осман, его жена и Неджмийе остались на ночлег. Другие гости распрощались и разошлись. Супруги прибрались и отправились в кровать.

Когда все домочадцы проснулись, то вновь был накрыт стол. Они поели, выпили кофе и проводили Османа с женой и сестру Мюрвет.

Сеит опять погрузился в свой мир. Выражение его лица изменилось. Мюрвет, глядя на мужа, старалась понять, о чем он думает.

Мужчина чувствовал тепло близких на фотографии, которую он держал перед собой. Он думал о тех, кого не было на фотокарточке. Не было его младшей сестры Хаввы, не было старшей Ханифе. Если маленький Хасан сумел бы добраться до своего дома, то он мог бы быть на фото. Значит, его путешествие вышло в другой мир.

Сеит раскурил сигару, быстро сделал несколько глубоких затягов, вдыхая дым, словно проглатывая его. Он не мог поверить, что его отец за одиннадцать лет так сдал – волосы и борода поседели, а лоб над нахмурившимися бровями покрылся морщинами. Он вспоминал ту ночь, когда они с обидой расстались. Как же изменился гвардеец Эминов! Но его взгляд и аристократическая осанка не изменились. На ногах у отца были кавалерийские сапоги.

Сеит не плакал. Он не мог плакать. Долгое время он сидел, прижав фото к груди. Он смотрел в лицо любимого отца, прекрасно зная о том, что у них не будет больше возможности встретиться еще раз и помириться; на брата, в глазах которого больше не осталось и следа улыбки, на его восхитительную красавицу жену, на свою постаревшую мать, смотрел и в который раз переживал прошлое.

Он словно бы видел тропинки, тянущиеся в глубину лесов Ялты, и чувствовал запах зелени. Он слышал шум вод, которые спадали с вершины гор и с водопада Акансу и старались достичь Карагеля. Его сердце сжалось, глаза наполнились слезами, но он не мог заплакать. Он открыл дверь балкона, холодный воздух наполнил его легкие. Затем, будто вспомнив, что чего-то не хватает, он взял бутылку водки. Наполнив стакан, пробормотал, обращаясь к отцу, который смотрел на него с фотографии:

– Я пью за вас.

Подняв стакан, осушил его несколькими глотками и продолжил:

– Как ты и хотел, я женился на турецкой девушке.

Сеит вздохнул.

По крайней мере он смог выполнить желание отца.

* * *

Мюрвет тут же написала ответ. Взяв дочерей и сына дяди Сеита Хюльки, супруги сделали фотографию в студии Ферита Ибрагима. Хюльки был моряком – он служил на подводной лодке «Белькыс Саффет». Он присоединился к ним, надев парадную форму офицера. Как только фотография была готова, ее тут же приложили к письму и отнесли конверт на почту. Теперь молодые Эминовы с волнением ожидали вестей.

Алушта за железным занавесом

Советский цензор вскрыл конверт, пришедший из Стамбула, и его лицо побагровело от гнева. Швырнув фотографию на стол, он разразился нецензурной бранью. Он вытащил фотографию из картонной рамки. Но не удовлетворился этим. Если он найдет зашифрованное послание, то день удастся. В сущности, его сильно раздражали эти письма, которые приходили Эминовым. Несколько писем, которые пришли недавно, он отправил назад. Пришло время наказать семью перебежчиков, и последнее письмо из Стамбула будет хорошей на то причиной.

В комнате на верхнем этаже дома (Советы оставили Эминовым только эту комнату) на подоконнике сидел Мехмет Эминов, погруженный в собственные мысли. Он словно ожидал возвращения кого-то, устремив взгляд по направлению к порту за деревьями. Он все еще не мог привыкнуть к неустанно бегавшим по саду дома чужим детям, к чужим шагам на лестнице. Когда не было сильной необходимости, он не хотел выходить из своей комнаты, чтобы не видеть то, во что превратили его любимый дом и сад. Их дом поделили, образовав новые комнатки, воздвигнув наспех стены из дерева и жести, и там разместили семьи. Несколько вековых деревьев в последнюю зиму срубили на дрова. Эминов наблюдал гибель дерева, в тени которого он обнимал любимую Захиде, под которым бегали их сыновья. Он проводил время, в основном вспоминая прошлое. У него уже не осталось ничего, кроме воспоминаний. Единственной причиной жить были остатки его семьи: жена, средний сын Осман, невестка и двое внуков.

Не осталось ни земель, ни виноградников, ни домов, ни коневодства. Сначала он потерял Сеита на другом краю Черного моря – сына, которым больше всего гордился, взросление которого он с гордостью наблюдал, самого любимого сына, которому прочил свое место. И его младший сын Махмут пропал без вести. Скорее всего, его не было в живых. Махмут, полагал старик, уехал вместе со старшим братом, и отец надеялся, что тот в Стамбуле, до тех пор пока из Стамбула не пришли письма с фотографиями. На фотокарточках Махмута не было. Скорее всего, сына не было в живых. Затем наступили ужасные годы – голодные годы Крыма, вековые земли и леса которого всегда дышали изобилием. Как бы ни плодоносил Крым, его плоды загружали на суда и продавали за границу. Один из таких голодных годов забрал молоденькую Хавву. Его старшая дочь Ханифе вместе с мужем были вызваны на допрос по поводу недавно убитого в порту лазутчика – их сына, – и назад они не вернулись. Мехмет Эминов, сердце которого обливалось кровью, хотел сохранить надежду, что они в ссылке, но хотя бы живы. Аллах помиловал единственного – Османа. Супруги старались найти утешение в нем и его жене. Осман очень напоминал Сеита, но ему были присущи покладистость и послушание, которых не было у старшего брата. Последние оставшиеся вместе члены семьи – отец, мать и сын – крепко держались друг за друга.

Мысли об ужасном настоящем погружали Эминова в тоску, от которой он не мог спастись. Необходимо пойти домой к Осману и повидаться с ним. Взяв пиджак с вешалки, он надел папаху и сказал жене, куда направляется. Спускаясь по лестнице, он старался не встречаться взглядом с другими жильцами собственного дома. Только он и его жена с любовью ступали на ковры, стараясь вспомнить, каким однажды был их цвет, с любовью касались стен, на которых осыпалась штукатурка, и балюстрады, которая разрушилась и местами покривилась. По лестнице, по которой он спускался когда-то, вдыхая запах лаванды и розы, слушая звук фортепиано, на котором играла его красавица жена, сейчас сновали дурно пахнущие мужики, их крикливые жены, их сопливые дети. В тот момент, когда он приблизился к уличной двери, она неожиданно отворилась. В сопровождении одного из жильцов вошли двое военных. Жилец указал им на Мехмета:

– Вот, товарищи, это Эминов.

Мехмет подтвердил, не теряя хладнокровия:

– Да, Мехмет Эминов – я. Что происходит? Что вы от меня хотите?

– Скоро узнаешь.

Мехмет прекрасно знал, что другого выхода, кроме как повиноваться им, нет. Мехмета отвели в одну из комнат милицейского участка. На другом краю коридора он увидел Османа. Он хотел позвать сына, но его толкнули в спину и тут же закрыли за ним дверь. Мехмет оторопел. Уполномоченный, который сидел за столом, ждал его. Он курил папиросу. Затем встал и повернулся спиной к Мехмету. И спросил, глядя в окно:

– Как поживает ваш сын, товарищ Эминов?

– Вы лучше меня знаете, как он поживает, – ответил Мехмет.

– Не делайте вид, будто не понимаете вопроса.

Мехмет был терпелив в той же степени, что и человек напротив.

– Вы спросили про сына, я ответил.

Уполномоченный хмыкнул.

– Мы оба знаем, о ком я говорю. Разве не так, товарищ Эминов?

– Мой сын стоит сейчас в коридоре.

– Давайте, не будем упрямиться. Я говорю о сыне, который находится по ту сторону моря.

– Остальных своих сыновей я потерял несколько лет назад. Они со мной даже не попрощались, – сказал Мехмет. – Я не знаю ни куда они уехали, ни что с ними.

– И вы не переписывались с одним из них и не получали от него новостей?

– Нет. Ни с кем я не переписывался и не получал никаких новостей.

– Кто тогда пишет письма, которые приходят вам из Турции?

Мехмета потихоньку начинала охватывать тоска. Он не знал, сколько еще сможет выдержать его уставшее сердце.

– Скажите-ка нам, кем доводятся вам эта молодая женщина и дети? – И уполномоченный показал фотографию.

Мехмет понял, что они читали все письма, что видели все фотографии. Они все знают. Ему в лицо ударил жар. Тем не менее он спокойно ответил:

– Мои родственники. Дальние родственники.

Уполномоченный вздохнул и, открыв ящик стола, вытащил папку.

– То, что я сейчас вам покажу, возможно, заставит вашу память работать лучше, товарищ Эминов. Вы ведь пожилой человек.

Эминов следил за папкой. Значит, на него завели дело. Милиционер, глядя ему прямо в глаза, протянул содержимое конверта. Мехмет с колебанием, но в то же время с любопытством взял письмо и фотографии. Если бы этот конверт доставили ему домой, то он бы сейчас уже плакал от радости и счастья. Но сейчас фото Сеита с семьей словно обжигало ему ладонь. На глаза старика навернулись слезы.

Мехмет спросил:

– Когда пришло это письмо?

– Какая разница когда? Суть в том, что вы виновны.

– В чем?

– В шпионаже. В предательстве Советской России.

– Разве простые письма к родственникам служат уликами в измене?

– Достаточно того, что вы переписывались с врагом народа. Почему бы вам не жить спокойно и счастливо с оставшимся сыном, товарищ Эминов?

Мехмет понял, что над Османом тоже нависла угроза. Он заговорил примиряюще:

– Я правда не знал, что моя переписка – это преступление перед страной. Даю слово, больше я не буду писать и позабочусь, чтобы и они не писали. Вы можете мне доверять.

Было похоже, что уполномоченный удовлетворился ответом. Стуча ручкой по столу, он улыбнулся.

– Хорошо, хорошо. Мне говорили, что вы умный человек. Я этого от вас и ожидал, товарищ Эминов. Решение, которые вы приняли, – очень умное. Вы меня убедили. Но есть высшие чины, которые недовольны этой ситуацией. Вам необходимо убедить и их. Я предполагаю, что у них будут вопросы.

– Мне нужно остаться?

– Да, вы останетесь здесь до выяснения всех обстоятельств.

– Жена будет беспокоиться.

– И нас много чего беспокоит. Если вы нас не убедите, то жена забеспокоится еще сильнее.

– Зачем вы привели сюда моего сына?

– В письмах фигурирует и его имя.

Мехмет окончательно понял, что дело приняло дурной оборот.

– Я в письмах не писал ни о чем, что можно было бы назвать преступлением, – осторожно сказал он.

Уполномоченный неожиданно ударил кулаком по столу и заорал:

– Вы переписываетесь с сыном, врагом Советской страны, предателем родины, отправляете ему фотографии! Уже этого достаточно для революционного трибунала!

Он нажал на звонок. В дверях появились двое военных. Обращаясь к ним, милиционер сказал:

– Уведите его в камеру!

Отец и сын Эминовы на протяжении четырех дней и четырех ночей мучились в отдельных камерах. Их часто вызывали на допросы, которые всякий раз заканчивались побоями. Каждый раз одни и те же вопросы задавались разными людьми. Как сбежал Сеит, как готовился к побегу, когда они впервые получили от него вести? В конце концов после всех этих пыток и унижений сначала Мехмет, а затем и Осман были освобождены.

Захиде, узнавшая от соседей, что ее мужа увезли люди в форме, чуть было не потеряла сознание. Когда она увидела распухшее лицо Мехмета и сгустки крови на его бороде, то подумала, что обезумела.

Ее молодая невестка Мюмине, с благодарностью Богу, встретила мужа, который хотя бы смог вернуться домой. Но в участке все еще шел жаркий спор об Эминовых. Уполномоченные были одного мнения по поводу того, что непременно есть что-то, ускользнувшее от их взора в переписке Эминовых и Курта Сеита. В конце концов красные пришли к выводу, что от Мехмета Эминова уже можно не ждать никаких противоправных действий. Мужчина был очень пожилым – он не сбежит. Да и очевидно, что после всего этого у него не хватит храбрости даже писать. Но они не были уверены, что его сын поступит так же. Он молод и очень буйный. Едва ли он будет следовать заветам большевиков после того, что стало с его семьей. После долгих переговоров было решено, что от Османа Эминова коммунистической России не следует ожидать ничего хорошего. Таким образом, Осману Эминову был вынесен приговор. Заодно ордер на арест был выписан и Мюмине Эминовой как соучастнице будущих преступлений ее мужа против советской власти.

В дверь дома по Садовой улице постучали, когда Осман и его жена еще не легли спать. Они еще не оправились от пережитого за прошедшие четыре дня.

Вздрогнув от ударов, они поняли, что пришла беда. Мюмине начала плакать.

– Осман!..

– Ш-ш-ш!.. Дети проснутся. Веди себя спокойно. Они опять о чем-нибудь поспрашивают и отпустят.

– Осман, я боюсь, я боюсь, что они что-нибудь сделают тебе.

– Не бойся! – сказал Осман, но Мюмине было уже не успокоить.

– Я знала… Я знала! – причитала жена. – Нам уже не увидеть своих детей.

Когда открылась дверь дома, они поцеловались в последний раз, сознавая, что снова расстаются. Открыв, Осман увидел, что перед ним был один из тех комиссаров, которые четыре дня назад увели его. Уже не нужно было спрашивать документы. Они ничего не сказали и не дали произнести ни слова, а молча ударили его, сбив с ног, и надели наручники. Осман, дрожа, повернулся к жене и посмотрел на нее в последний раз. Мюмине, расталкивая военных, с криками бросилась вперед, чтобы дотянуться до мужа. Она знала, что слезы и женские крики не смогут остановить их, но больше она ничего не могла поделать. Один из военных с силой оттолкнул ее и, быстро волоча Османа, спустился по лестнице. Молодая женщина кричала им в спину:

– Отпустите моего мужа! Отпустите! Он ни в чем не виноват!

Осман, уворачиваясь от толчков, повернулся и закричал:

– Вернись домой! Вернись домой! Будь рядом с детьми!

В тот же момент ему в спину ударили кулаком. Один из красных, не понимая, о чем идет речь, с гневом пробормотал:

– Говори по-русски, жалкий ублюдок, по-русски говори! Еще не потерял свою заносчивость?

Оказавшись на улице, Мюмине совсем обезумела. Османа уводили у нее на глазах, и она видела, что его вели на смерть.

Она вцепилась в руку одного из комиссаров и вопила изо всех сил, осыпая его ударами своих крошечных кулачков. Комиссар устал от того, что эта хрупкая и наивная женщина докучала ему. Он дал ей затрещину, чтобы она отвязалась от него. От удара Мюмине упала и ударилась лицом о землю. Осман заволновался, услышав, что голос жены оборвался. Он сумел вывернуться, поднять голову и обернуться. Когда он разглядел лежащую на земле жену, он озверел. В ту секунду он мог думать только о ней. Откуда-то взялась сила, и, оттолкнув скованными наручниками руками солдат, он побежал обратно к жене. Больше пары шагов он сделать не смог. Последовал удар прикладом, а затем он ощутил, как кровь с его головы стекает по лбу и затылку. Его затошнило. Перед глазами появились кровавые пятна. Он желал позвать жену по имени, но с губ сорвалось только хрипение. Осман упал на землю.

Крики, брань, вопли на улице разбудили большинство соседей. Все со страхом наблюдали происходящее через занавески.

Красные невероятно рассердились на чету Эминовых за то, что они не дали им возможность сделать все тихо.

Мюмине, когда ее вели по саду участка, не могла сдержаться от горького крика, глядя на полумертвого, связанного мужа. Она попыталась подбежать к нему, но на нее снова обрушился удар. Осман попытался позвать жену по имени, но не сумел. Он мог только смотреть на ее, приоткрыв глаза настолько, насколько мог. Глядя на ее измученное красивое лицо и изящное тело, он зарыдал от безысходности. Мюмине сознавала, что она разделит с мужем судьбу, но ведь именно это она обещала ему в тот день, когда выходила замуж: делить радости и горести, следовать за ним повсюду и разделять с ним любую судьбу. Вспомнив тот день, она и побежала за ним по пятам, забыв о детях. Ее задевало то, что они не заслуживали такого наказания. Может быть, их только хотели запугать?

Красный не чувствовал никакого сострадания к молодой, красивой женщине. Женщина перед ним была врагом народа, которая каким-то образом выжила раньше, когда они зачищали всю эту мразь. Ему рассказали, что она и ее муж шпионили против Советской России, переписываясь с родственниками, которые служили царю, а потом сбежали на другой берег Черного моря. Ему говорили, что эта семья эксплуататоров одно время владела почти всей Алуштой, и единственное, чего они, по его мнению, заслуживали, – это смерти. Он потирал ладони, чтобы поскорее исполнить приговор.

Когда лучи солнца начали стирать утренний туман, во дворе собрался отряд военных. Осман, как свое имя, прекрасно знал, что последует дальше. Его жена сохраняла надежду до последнего момента, но, осознав свою беспомощность, тихонько заплакала. Ей было очень страшно, она еще никогда так близко не была рядом со смертью. Ей было всего двадцать четыре года. Она думала о золовке Хавве, которую убили уже несколько лет назад… Внезапно она поняла, что больше смерти она боится за судьбу детей. Пока военные слушали команды и строились, единственное, о чем она волновалась, были дети.

Осман в тот момент тоже посмотрел на жену, думая о детях. Теперь они будут вместе. И здесь, и в следующем мире. Но их дети? В чьих руках окажутся дети, куда их отправят? На кровоточащих, избитых, измученных лицах у обоих на мгновение сверкнули глаза, но никто, кроме них, этого не заметил.

Сначала расстреляли тоненькую, изящную Мюмине. Османа посчитали виновным настолько, чтобы он пережил и эту боль, и Осман, наблюдая, как изящное тело, которое он годами любил и ласкал, чей запах вдыхал, подкосилось и упало на колени, с хрипом извиваясь в крови, озвучил последние проклятия. Теперь он был готов к смерти. Палачи не заставили его ждать долго.

В тот день жители Алушты проснулись от звуков выстрелов вместе с первыми лучами солнца. Те, кто видел, как молодых Эминовых увели, догадывались, кого принесли в жертву. Но большинство из них не знали, что именно случилось с Османом и Мюмине Эминовыми. Никто из соседей не мог знать, что, после того как их расстреляли, их остывшие тела, которые еще несколько часов назад лежали в своей постели, лежали под открытым небом… И только латунная кровать с кружевным одеялом помнила прощание.

* * *

Мехмет и Захиде Эминовы, которым о случившемся тайно сообщила соседка Османа, добрались до Садовой еще до того, как дети должны были проснуться, чтобы спасти внуков. Когда Захиде услышала о том, что ее последнего сына и молоденькую невестку увезли, она погрузилась в молчание. Наверное, в ее глазах не осталось больше слез.

Мехмет не мог поверить глазам, когда открыл дверь. Гостиная и большая спальня были разграблены. Шкафы и ящики опустошены, бумаги в кабинете Османа и книги в библиотеке разорваны и брошены на пол, смешавшись с ватой от разорванных в клочья подушек и одеял. Но самое страшное – Хасана и Хаввы в доме не оказалось.

Две маленькие кровати, одна из которых была голубой, а вторая розовой, были пустыми. Захиде заголосила. Словно безумная, металась она по комнате, заглядывая под кровати, распахивая дверцы шкафов, будто надеялась найти маленьких внуков хоть там. Мехмет же испытал такую боль, будто ему на голову обрушился гигантский камень. Он знал, что его сын больше не вернется домой. Они увезли даже детей. Он схватил жену за плечи и встряхнул, стараясь ее успокоить.

Когда они выходили из дома, Захиде внезапно ринулась назад. Взяв ножницы со стола, она направилась в спальню сына и невестки. Мехмет, испугавшись, что супруга сошла с ума, пошел за ней. Захиде отрезала часть кружевного одеяла с кровати Османа и Мюмине, а затем направилась в комнату внуков. Там тоже отрезала по куску розового и голубого кружева, потом погладила простыни, хранившие следы тел внуков. Прижав кружева к груди, она взяла мужа за руку, и они вышли из дома Османа.

По пути домой Мехмет с ужасом осознал, что жена пребывает в другом мире. Захиде что-то бормотала про себя и улыбалась, словно ребенок. Сжав ее руку в своей ладони, он старался ободрить ее:

– Захиде, дорогая, послушай! Я даю тебе слово, что найду наших внуков. Не падай духом! Как мы тогда за ними будем смотреть?

Захиде с улыбкой посмотрела на мужа. Мехмет мог бы даже решить, что она счастлива.

– Они, наверное, ждут у нас дома, дорогой мой Мехмет. Они, наверное, испугались темноты и пришли к нам.

Маленькому Хасану еще пять лет, а маленькой Хавве, названной в честь умершей тети, всего лишь три года. Но Мехмет ответил:

– Может быть.

После той ночи Мехмет и Захиде Эминовы остались в доме у виноградников, чтобы провести там остаток жизни. Когда за ними закрылась дверь, Мехмет посмотрел наружу из маленького окна. Холмы перед его глазами, тянувшиеся до Черного моря, были покрыты виноградниками, которые когда-то принадлежали ему. Захиде, оказавшись дома, рухнула на старую качающуюся табуретку и вперила взгляд в одну точку. Бедная женщина бормотала:

– Дети все здесь, да? Пришли? Кто пришел? Ханифе… Курт Сеит… Осман… Махмут… Хавва… Мюмине… Хасан… Хавва… Ханифе… Курт Сеит…

– Захиде моя, мы дома! Пойдем выйдем вместе в сад!

Ответ Захиде был бессвязным. Может быть, это был и не ответ вовсе.

Мехмед вышел в сад. Одна из деревянных колонн сломанного навеса террасы, где в прежние времена накрывали столы и принимали гостей, была подперта табуреткой. Мехмету подумалось, что табуретка куда счастливее, чем он. Она смогла сохраниться. Он посмотрел на Черное море. Он впервые ощутил, что очень доволен, что Сеит сбежал. Да, это была правда, Сеит оказался его единственным выжившим ребенком. Он был самым любимым ребенком и, хвала Алаху, очень далеко и жив.

Погуляв в саду час, он вернулся в дом. Когда он подошел к двери комнаты, то внутри стояла странная тишина. Должно быть, Захиде уснула. Ведь сколько она натерпелась! Когда он тихонько отворил дверь и вошел, он увидел ее на полу в глубоком сне. Он не хотел ее беспокоить, но решил переложить ее на кровать. В этот момент он вспомнил, за туманной завесой далеких времен, как жена ждала его у дома, когда он, молодой военный, возвращался из Петербурга, а он обнимал жену и одной рукой мог посадить ее на круп лошади, затем взять на руки, подняться по лестнице и отнести в спальню. Сейчас же если только он сможет взять ее на руки, то пронесет только несколько шагов.

– Эх, негодный муж стал Эминов… – пробормотал он.

Но едва коснувшись ее, он сразу понял правду. Он застыл. Схватил ее лицо в ладони.

– Захиде! Моя Захиде! Ответь!

Ничего не изменилось на ее улыбающемся лице. Должно быть, она испустила дух, заново переживая самые счастливые годы своей жизни. Мехмет осыпал поцелуями еще теплое лицо жены. Пожилой мужчина плакал. Ему много раз хотелось плакать, но он всякий раз себя сдерживал, волнуясь, что это будет возмущением против Аллаха. В руках Захиде, которые она скрестила на груди, все еще лежали три кусочка кружев разных цветов. Белый, голубой и розовый…

* * *

Вдалеке от Алушты, в одном из селений, двор школьного здания, превращенного в Дом сирот, был наполнен плачущими детьми. Кто сидел на земле и корчился, кто плакал, кто кричал. Дети были разделены со своими родителями. Но их главная тоска была по куску хлеба. Последние два дня никому из них не давали ни кусочка. Малютки, которые не умели еще говорить, плакали, а те, кто был постарше, негодовали. Однако негодующим было сказано, что их родители им не помогут, Аллах их тоже не слышит, но если они попросят хлеба от Отца всех народов Сталина, то желаемое исполнится.

В конце концов всех их накормили, остригли наголо, переодели в казенную одежду и распределили по детским домам, которые были раскиданы по всей стране. Новое поколение коммунистической России было вынуждено начинать свою жизнь без связи с прошлым, не зная о судьбе своих матерей и отцов. Следы маленьких Хасана Эминова и Хаввы Эминовой навсегда затерялись.

Весна 1929 года. Стамбул

Весной 1929 года Мюрвет получила еще один конверт. На марке был Сталин. Край письма обгорел. Эмине, которая в тот день навещала дочь, поняла смысл этого послания.

– Дочка, приготовься. Пришла плохая весть, – сказала она.

Мюрвет дрожащими руками открыла конверт.

Дитя, Мюрвет!

Твои письма меня очень утешили… Письмо и фотография частями… пришли разделенными. Днями… мы отходили. Очень… они увели… Османа. Моя любимая жена умерла… После этого… не ждите от меня писем… письма мне не пишите.

Храни вас Аллах!

С вечной любовью, Мехмет Эминов.

Мюрвет, плакавшая совсем недавно от радости из-за полученных писем, на этот раз разразилась плачем грусти. Было понятно, что в письме были вымараны слова, не прошедшие из-за цензуры.

Сеит словно второй раз пережил смерть семьи, любовью которой он пожертвовал годы назад. Сейчас окончательно разбились надежды увидеть отца, мать и брата. Теперь он знал, что в Алуште живет только его отец. Кто знает, может быть, пока письмо шло до них, и его не осталось.

Письмо с обгоревшим краем стало последним. Теперь Алушта была окончательно потеряна.

Какой бы ни была тоска по прошлому, но жизнь продолжалась; Сеит нашел возможность стать компаньоном в деле, о котором он долгое время мечтал. Его партнер, Федор Федорович Томас, был обрусевшим африканцем. Он занимался управлением сада с баром под названием «Стелла». «Стелла» была одним из самых веселых заведений, где Сеит проводил время в беседах, попивая водку. Федор желал наладить работу кафе в отеле «Токатлыян». Сеит был стреляным воробьем для этого предприятия. После того как они договорились вести дела вместе, они осмотрели новое рабочее место. Отель находился в деревянном здании на холме в Тарабье. Позади была роща и берег, покрытый галькой. Маленькая набережная на берегу делала кафе весьма привлекательным.

Ударив по рукам, Сеит и Томас не теряли времени даром. Вдохновляясь рестораном, которым Томас управлял, живя в Москве, они назвали кафе «Максим». «Максим» за короткое время занял одно из первых мест среди главных достопримечательностей Стамбула. С шикарным декором, оркестром, варьете и вкусной кухней он превратился в место, которое обожали не только клиенты отеля, но и завсегдатаи Пера.

Когда пришла весна, Мюрвет и дети начали наслаждаться жизнью в Тарабье. Мюрвет не сомневалась, что они проживут еще одно спокойное лето. Идя под руку с мужем в Бейоглу, она выбирала себе новые платья и шляпки. Сеит готовил к летнему сезону гардероб жены и дочерей. Мюрвет пьянела от удовольствия. Купальники и головные уборы выбирались с особой тщательностью. Сеит забирал семью вечером в четверг, а в субботу отправлял их с последним пароходом обратно. Путешествие на пароходе Эминеню – Тарабья дарило Мюрвет незабываемое праздничное настроение. На выходных Леман присоединялась к отцу с матерью. Шюкран была лишена подобных радостей – она то заболевала до путешествия, то заболевала после того, как приезжала в Тарабью. Мюрвет часто приходилось оставлять ее с Эмине.

Для Леман же дни, когда ее наряжали и брали с собой отец с матерью, были днями, которых она не могла дождаться. Весь день загорая на пляже рядом с Мюрвет, она играла галькой и плавала, стараясь произвести впечатление на отца своим умением держаться на воде. По вечерам за ужином в «Максиме» она с любопытством наблюдала, как ее отец слушал русскую музыку и как танцевали пары. Но самым впечатляющим в «Максиме» для нее было отведать дыню, которую посыпали перцем. Для нее это был абсолютно новый вкус, и хоть она и находила его странным, но он все же ей нравился.

Но, как и многим прекрасным вещам, лету 1929 года пришел конец. На обращение Томаса, собиравшегося эмигрировать в Америку, власти США наложили положительную резолюцию. Сеиту необходимо было либо выкупить его долю, либо найти себе нового компаньона. Однако у всех его приятелей, с которыми он мог бы работать вместе, уже было свое дело. Пришлось хорошенько поломать голову, как жить дальше, и Сеит нашел выход: завел себе еще один ресторан.

Достаток не приносит покоя

Мюрвет уже все перепробовала, чтобы удержать мужа дома рядом с собой, но он все чаще стал приходить домой в стельку пьяным и под утро. Помимо того, что приносили из ресторана, она готовила различные закуски, старалась садиться вместе с мужем вечером за стол и составлять ему компанию. Когда Сеит бывал дома, после того, как дети расходились в свои комнаты, в часы, которые он проводил наедине с женой, он с наслаждением и волнением смотрел в ее угольно-черные насурьмленные глаза, сверкавшие под воздействием алкоголя, и на раскрасневшиеся щеки. Но больше всего Сеиту нравились ее горячие взгляды, обращенные на него. Они рассказывали друг другу истории, вспоминали о том, кто умер, делились тоской, печалью и радостью.

Когда Мюрвет хоть ненадолго привязывала Сеита к дому, то ее счастье становилось безмерным. Но когда он после таких прекрасно проведенных ночей не возвращался домой, она страдала.

После очередной такой ночи, проведенной в беспокойном ожидании, у Мюрвет развязался язык. Она старалась выразить свое возмущение как можно мягче:

– Сеит, я хочу кое-что тебе сказать.

Сеит, подмигнув, ущипнул ее за щеку.

– Интересно, что хочет сказать моя маленькая Мурка?

Мюрвет еще раз отхлебнула из бокала вина, которое, как она верила, необходимо для того, чтобы она могла говорить еще спокойнее.

– Я слушаю, моя маленькая жена.

– Сеит, если я о чем-нибудь буду тебя молить, ты пойдешь мне навстречу?

– Ты хочешь теперь поехать в Америку? – шутливо спросил Сеит. – Если так, то, поверь, меня не нужно об этом умолять. Мы найдем выход. Кузина Манола отправилась туда еще на прошлой неделе. У нас всегда есть шанс.

– Это не то, что я хотела сказать.

– А что же?

– Я хочу тебя спросить, Сеит: почему ты так много пьешь?

– Почему я так много пью? Почему я вообще пью? О боже, Мурка! Я не пью много, я пью ровно столько, сколько могу выпить.

– Ради бога, не пей так, Сеит! Я боюсь, ты сопьешься.

Сеит нахмурился.

– Послушай, Мурка, если ты говоришь это, чтобы воспитать меня, то знай – твои старания напрасны. Не утруждайся. Я по поводу спиртного и своего отца не слушал. Ты поняла меня, моя маленькая жена?

Не получив ответа от жены, он повторил:

– Ты поняла то, что я сказал, Мурка? Нечего давить на меня! И не затрагивай больше эту тему! Водка – единственное лекарство, которое лечит меня от тоски. Я надеюсь, ты однажды поймешь это.

Он раскурил сигару и встал из-за стола.

– Приятного аппетита!

Мюрвет тоже не оставалось ничего, кроме как ответить: «Приятного аппетита!» Сеит вновь закрылся в своей скорлупе, как в те времена, когда он оставался наедине со своими мыслями. Нет, он не изменился.

Их жизнь покатилась дальше. Рестораны Сеита до утра принимали гостей, постоянно на машинах увозили товар из его цехов и складов. Мюрвет не оставалось иной ответственности, кроме забот о детях. Еду доставляли готовой из ресторана. Дома уже не стирали белье – его отвозили в прачечную. Разговоры об экономии только злили Сеита. Один раз он не выдержал и расставил точки над «i».

– Мюрвет, пожалуйста, ты можешь просто наслаждаться жизнью?

– Но, Сеит, не будет ли лучше отложить немного денег?

– Знать ценность денег – это наслаждаться жизнью, когда они есть.

И Мюрвет решила жить легко и роскошно, наслаждаясь комфортом. Такси Мехмета Кадыева постоянно ждало готовым у дверей, и, когда Мюрвет начинала скучать, она брала дочерей и отправлялась на прогулку. У нее была подписка на кинотеатры «Алказар», «Глория» и «Шик». Не было недели, когда бы она не посмотрела несколько фильмов. Наряды, один другого краше, пошитые у портного Али Коканджа, пополняли ее гардероб. Детей стриг приходящий на дом цирюльник.

И все-таки Мюрвет втайне боялась, что снова придут дни, когда они будут во всем нуждаться. Эта жизнь была настолько невообразимой, что Мюрвет не могла не чувствовать волнения от того, что однажды она проснется и сон исчезнет. Однако больше всего ее волновало то, что у ее мужа, помимо нее, был свой мир. В те моменты, когда Мюрвет понимала, насколько она далека от него, она чувствовала себя абсолютно беспомощной. В их жизни были вещи, которые даже любовь не могла заполнить.

Была теплая и дождливая ночь. Мюрвет искупала и уложила детей и ждала мужа. Еда, которую Сеит направил из ресторана, была доставлена и успела остыть. Накрытый стол со спиртным и закусками ждал давно. Мюрвет поставила пластинку на граммофон и старалась утолить одиночество под музыку. Она уселась на балконе, накинув шаль, желая, чтобы муж как можно скорее пришел. Глядя на угол улицы, она начала ждать. Она проголодалась, но не хотела касаться стола. Сеит мог прийти в любой момент. Она нарезала арбуз кусочками, которые положила себе на тарелку, и медленно ела их. Мюрвет размышляла о том, чем может отвлечь себя. Листая страницы книги, она никак не могла сконцентрироваться, постоянно смотрела на часы, и, по мере того как текли минуты и часы, ее беспокойство нарастало. Улица была абсолютно пустой. За исключением звука от падения дождевых капель, продолжавших стекать с крыши, все погрузилось в безмолвие. Когда открылась дверь ресторана, она с надеждой повернула голову в ту сторону. Молчание нарушилось хохотом подвыпивших клиентов, которые покидали заведение. Мюрвет увидела мужа, выходящего на улицу. Ее охватило спокойствие. Она посмеялась над своей мнительностью. Она не хотела, чтобы Сеит увидел ее на балконе, побежала на кухню и зажгла печь, чтобы подогреть еду, затем открыла дверь. Но в парадной было тихо. Она вернулась на балкон. Сеит стоял посреди улицы, одна рука в кармане брюк, в другой он держал сигару. Огни ресторана потухли. Мюрвет не могла понять, чего ждет муж. По запаху с кухни она поняла, что еда начинала подгорать. В тот момент, когда Мюрвет собралась бежать на кухню, Сеит пошел по направлению к мечети Ага. Мюрвет услышала стук каблуков по брусчатке и тут же забыла о еде. С ужасом она наблюдала за происходящим. У нее перехватило дыхание, когда она увидела, что ее муж обнимается с неизвестной женщиной. Сеит выбросил сигару и заключил женщину в объятия. Ее затрясло от ревности.

На какой-то момент ее охватило желание свеситься с балкона и заорать так, чтобы они поняли, что она их видит. Но у нее сил даже на шепот не осталось. Мюрвет не владела ни руками, ни ногами. Она оперлась о стену и, глубоко вздохнув, старалась прийти в себя. Когда она набралась храбрости и вновь посмотрела на улицу, то увидела, что парочка скрылась в дверях дома чуть выше по улице. Мюрвет начала плакать. Спустя какое-то время она пришла в себя от дыма и запаха и бросилась на кухню. Мясо давно превратилось в угли. Потушив огонь, Мюрвет зарыдала во весь голос. Рыдая, она вышла на балкон, не боясь, что дети или соседи услышат. Но вдруг услышала звуки шагов, посмотрела вниз и с удивлением увидела, как Сеит идет домой.

Внезапно ей в голову пришла безумная мысль. Она побежала на кухню. Схватила из-под стола мешочек с корками от арбуза и семечками и вышла на балкон. Ровно в тот момент, когда Сеит подошел к двери, она сбросила вниз то, что было в руках. Сама себе удивляясь, она закрыла балконную дверь, быстро добежала до спальни, легла и накрылась одеялом. Она все еще плакала, но ее в то же время охватил страх. Она поступила по-детски.

Сеит зажег свет и посмотрелся в зеркало. Его костюм кремового цвета был весь в арбузных отходах. Он повесил шляпу на вешалку и заглянул в гостиную. Посмотрев на стол, на котором стояла готовая еда, он улыбнулся.

Затем позвал:

– Мурка!

Ответом были всхлипывания, доносившиеся из спальни.

Когда Мюрвет увидела пятна на пиджаке мужа, она не знала, что сказать. Она понимала, что необходимо не подавать виду и держаться сдержанно.

– Что с твоим костюмом, Сеит?

Сеит поцеловал жену в губы. Мюрвет не могла понять спокойствия в поведении мужа. Затем он начал снимать пиджак и, засмеявшись, сказал:

– Что с костюмом? Какая-то сука выкинула мусор мне прямо на голову.

И направился в ванную.

«Аллах! – подумала Мюрвет. – Это что за слова? Сеит меня сукой назвал?»

Она снова заплакала, со стыдом сознавая, кого на самом деле Сеит назвал сукой. Муж подошел к ней и обнял ее.

– Эй! Что происходит? Разве плачут женщины, чьи мужья возвращаются домой?

Мюрвет села на кровати и, облокотившись о подушку, вытерла платком нос. Она чувствовала себя идиоткой.

– Я тебя очень ждала, Сеит. Почему ты так долго не приходил?

Сеит уже забыл о той, с которой только что встречался. Не отрывая глаз от жены, он разделся и лег на кровать рядом. Мюрвет бормотала:

– Сколько раз я подогревала еду, а она все остывала…

Сеит не слушал ее. Взяв ее лицо в свои ладони, он целовал ее щеки, глаза и подбородок. Горячий запах ее тела кружил ему голову. Теперь он сердился на себя за то, что не пришел домой раньше.

Мюрвет не могла препятствовать жару, охватившему ее лицо. Она хотела бить мужа кулаками, царапать, орать и плакать от возмущения. Она даже положила руки на грудь Сеита, чтобы оттолкнуть его.

Она уже было открыла рот, чтобы все высказать, но у нее не хватило сил ни на одно слово.

Сеит был счастлив. Эта женщина принадлежала ему, и при каждом своем возвращении он знал, что она будет дома. Он крепко обнял ее и с любовью прошептал на ухо:

– Мурка, Мурка моя!

Страсть победила ревность и гнев. Они оба знали, что это не последняя ревность, и это был далеко не конец любовных похождений Сеита. Но было кое-что, в чем они были уверены. Даже если они и огорчат друг друга, то их любовь и преданность реальны. Сеит потянулся к лампе у изголовья и выключил ее. Он знал о стыдливости жены.

Итак, Мюрвет была уверена в любви мужа. Когда она надевала новые наряды, которые он приносил, то замечала, с каким волнением и восхищением он смотрит на нее. Дети теперь могли оставаться одни на несколько часов, и вечерами супруги выходили на прогулки в Бейоглу. Во время этих прогулок Сеит непременно покупал что-то супруге или дочерям. Затем с шикарными пакетами в руках они шли в кондитерскую «Петроград» или в «Пера Палас». Однако по мере того, как в ней росли любовь и уважение к мужу, в той же мере росла и ревность. Увы, ревность к другим женщинам была совершенно неподконтрольна. Чтобы не спугнуть счастье, она старалась вести себя максимально сдержанно.

После захода солнца Бейоглу начинал загораться огнями. Мюрвет будто входила в волшебный мир со звуками музыки, доносившейся из ресторанов и кафе. Она наслаждалась этими вечерами, не обращая внимания на других женщин, с которыми ее муж часто здоровался, жал им руки и целовал в щеки. После прекрасной еды в «Пера Палас» она была очень счастлива, когда они уже поздно возвращались домой. Оперевшись на руку мужа, Мюрвет шла с полузакрытыми от счастливого опьянения глазами. И она теперь поддалась волшебству Пера.

Лев Троцкий в Стамбуле

Утром 14 февраля 1929 года Пера, в которой в большинстве своем жили невольные изгнанники – жертвы большевистской революции, – не на шутку разволновалась. Статья новостной газеты «Икдам» была поистине шокирующей. Начиналась она так:

«Наш город посетит известный государственный политик-большевик Лев Троцкий».

Морозы заставляли прохожих поднимать воротники, настолько они были суровы. Сеит направлялся в «Токатлыян», чтобы встретиться с друзьями. Внезапно его внимание привлекла машина, проехавшая перед ним. Сидевшие на заднем сиденье мужчина и женщина опустили меховые шапки на глаза и подняли воротники пальто. Сеит с удивлением глядел вслед быстро проехавшей машине. Он понял, кто в ней находится. Он даже и подумать не мог, что когда-нибудь увидит здесь Льва Троцкого, возглавлявшего подготовку великой большевистской революции, бежавшего и, так же как Сеит, превратившегося в изгнанника. Был ли смысл тогда в этой революции, если они оба в конце концов сбежали из своей страны?

Сеит целыми днями обсуждал эту тему с друзьями. Вражда Троцкого с новым лидером России осталась за гранью понимания. Стамбульские иммигранты знали одно: в настоящий момент Лев Троцкий оказался злейшим врагом сталинской власти.

Бывшему лидеру большевиков был выделен особняк Иззета-паши на острове Бюйюкада.

Прибытие Троцкого вызвало в Турции политическую бурю. Одни выступали за необходимость немедленной передачи Троцкого его стране, другие аплодировали человеку, который восстал против режима в России.

Весной и летом того года в особняк на Бюйюкада стекались те, кто хотел увидеть Троцкого и поговорить с ним. Странным было то, что Стамбул, распахнувший объятия бежавшим от большевиков белогвардейцам, с той же теплотой принимал и самого известного большевика в мире.

* * *

Пришла весна, по которой стамбульцы так сильно скучали. Толпа в Бейоглу сменила пальто и шубы на пиджаки и платья. Обворожительные женщины, одна другой краше, одетые в шелк, шифон, креп-сатин, и господа в шикарных костюмах, не очень-то старавшиеся скрывать свое легкомысленное восхищение чужими дамами, дефилировали по тротуарам района, щурясь от солнца, по которому они очень соскучились.

В квартире Сеита и Мюрвет была весенняя уборка. Вечером Леман и Шюкран ужинали, пришедшая в гости Неджмийе принимала ванну. Мюрвет не терпелось сесть на балконе и вытянуть ноги. Слава богу, дети не капризничали. Когда они улеглись в свои кроватки, хватило только одной сказки, чтобы они уснули.

В дверь позвонили. Официант одного из ресторанов Сеита внес ужин и сказал:

– Госпожа, Сеит-бей не сможет прийти этим вечером на ужин. Сказал, пусть меня не ждут.

Это не было неожиданной новостью.

Сестры начали накрывать на стол вместе с официантом. Сеит отправил им две бутылки выдержанного вина.

Они так разошлись, что Неджмийе даже избавилась от своей вечной застенчивости. Ей хотелось петь.

У нее был печальный, мягкий, нежный голос.

– Как поживает твой муж? – спросила сестра, закончив петь.

– Он хочет, чтобы я каждый вечер была вместе с ним, куда бы он ни пошел, – вздохнула Мюрвет.

– Ну и почему ты не ходишь с ним?

– Не знаю… Вероятно, мне там не комфортно.

– Почему?

– У него много приятелей. Старые друзья, новые друзья, друзья друзей… Я не понимаю язык многих из них. Не понимаю, над чем они смеются, о чем разговаривают.

– Неужели среди них нет тех, кто говорит по-турецки?

– Конечно, есть. Но большинство из них крымчане. Они говорят по-русски.

– А почему и ты не выучишь русский?

– Сеит хочет, чтобы я выучила.

– Вот-вот! Ты можешь прекрасно выучить этот язык, сестра!

– Я не хочу его учить.

Неджмийе посмотрела на сестру вопрошающим взглядом.

– Каждое слово, которое я слышу на том языке, напоминает мне о прошлом Сеита, а я хочу, чтобы он привык к жизни в Турции.

Мюрвет ревновала к языку, на котором ее муж говорил годами, и к его друзьям, с которыми он делил этот язык.

Она вскочила и воскликнула, переменив тему:

– Подожди! Сейчас тебе кое-что покажу.

– Что же?

– Кое-что, что Сеит купил мне осенью. Подожди, сейчас приду.

Немного времени спустя она вернулась с кружевной шляпой из коричневого шелка на голове. Она распустила волосы и улыбалась.

– Как тебе? Понравилось?

Неджмийе всплеснула руками от восторга:

– Какая красивая шляпа! Как же она тебе идет! Почему ты ее не носишь?

– Сеит купил мне ее! Я сказала «не могу надеть», сказала «не привыкну», но он не послушал. Знаешь, что он сказал тогда?

– Что?

– «Будешь по вечерам в ней выходить на прогулки. Тогда привыкнешь».

Мюрвет, сняв шляпу, надела ее на Неджмийе. Затем подвела к зеркалу в коридоре:

– Смотри сюда! Тебе даже больше подошла!

Сестра тут же хотела снять шляпу, но Мюрвет ее остановила:

– Оставь, пусть будет твоей! Тебе она подошла еще больше, чем мне!

Она сказала это искренне.

– Сестра, да разве можно? А Сеит не разозлится?

– Нет, не разозлится. Ты знаешь, как он тебя любит. И к тому же она действительно подходит тебе больше, чем мне.

Когда Неджмийе, очарованная подарком, а Мюрвет, счастливая, что смогла порадовать младшую сестру, легли спать, Сеит все еще не вернулся.

Из Алушты везут камень

Не было ночи, когда Сеит уснул бы, не разглядывая перед сном семейные фотографии. Хоть он и приходил домой под утро, привычка оставалась неизменной. Он знал, что его отец был доволен тем, что сын женился на турецкой девушке и стал хозяином семьи, и это хоть немного, но успокаивало Сеита.

Каждый раз, когда он рассматривал фотографию отца, он старался представить его перед собой. Он так внимательно смотрел, что иногда видел в глазах пожилого мужчины тоску и любовь, которую тот испытывал к сыну. Он словно слышал, как отец шевелит губами и говорит, что простил его. Единственным его помощником в оживлении таких воспоминаний было спиртное. Медленно поглощая алкоголь, он чувствовал, что ему становится легче. Упреки жены по поводу спиртного казались ему настолько же невыносимыми, насколько и ее ревность.

Мюрвет же не могла постигнуть истинную причину пристрастия мужа к алкоголю. В конце концов она связала пьянство Сеита с его работой в ресторане.

– Твое дело все время связано со спиртным, Сеит! – сказала она однажды. – Оставь уже все это, найди другую работу! Тогда мы успокоимся.

Муж разнервничался. Он мог многое встретить шуткой, однако не хотел, чтобы кто-то господствовал над его вкусами и привычками.

– Успокоимся, ты сказала? Успокоимся? А чему ты обязана за достаток, в котором сейчас живешь? Ты разве недовольна жизнью?

Мюрвет уже не была стыдливой, проглотившей язык маленькой девочкой.

– Я не хочу, чтобы ты выпивал!

– Какой вред в моей выпивке? Я что, тебя обижаю, я бью наших детей? Я оставляю вас голодными и в нищете и транжирю в одиночку деньги?

– Сеит, не перевирай мои слова, пожалуйста!

– Твоя мама тебе нашептала, а ты теперь мне высказываешь!

– Сеит, пожалуйста, не нервничай! Я всего лишь хочу, чтобы ты держался подальше от спиртного. Я волнуюсь о твоем здоровье.

– Не трогай меня, Мюрвет! Выпивка защищает меня от разрушения. Ты поняла? И довольно уже на меня давить!

– Спиртное держит тебя вдали от дома. Тебе обязательно выпивать с каждым пришедшим, пока ресторан не опустеет?

– А ты знаешь, с кем я пью и сколько? Ты сколько раз ходила со мной? Сидишь дома, как клуша.

– Почему мы, как все, не можем сидеть дома?

– Твои знакомые сидят дома. А мои знакомые – нет. В таком возрасте ты меня не перевоспитаешь! И если ты это примешь, то мы оба будем счастливее.

– Подумай немного о будущем детей! – не унималась Мюрвет, удивляясь собственному спокойствию.

– Достаточно того, что я имею работу, которая приносит большие деньги. Разве я не стараюсь, чтобы вам всего хватало? Интересно, сколько есть семей, которых ждет такси у дверей? Сколько есть детей, которые могут нарядиться, как пожелает душа, которые могут пойти в кино? Так безбедно вы будете жить, пока я работаю. Но если ты продолжишь меня обижать, то с нами случится то, чего ты боишься.

Мюрвет устала от этой борьбы и начала плакать.

– Сеит, а если ты дальше не сможешь работать, если что-то случится, то что будет? Мы проедаем деньги, которые зарабатываем. У нас все есть, мы очень хорошо живем, но мы ничего не откладываем на черный день. Я говорю только об этом и больше ни о чем!

Сеиту надоела эта ссора. Его в высшей степени огорчил разговор на повышенных тонах. Неужели снова все рушится? Он постарался совладать с собой.

– Мюрвет! Я потерял земли, которые столько поколений принадлежали моей семье! Я хранил словно зеницу ока рубли, которые в итоге скормил рыбам с Галатского моста! Кто знает, в чьих руках теперь мое фамильное кольцо, мои ордена?! Я так много потерял, что мне уже все равно. Ты это понимаешь?

Мюрвет тоже смягчила голос.

– Теперь все изменилось, Сеит. Мы хотя бы можем купить дом, ведь девочки растут. Нельзя только проедать заработанное.

– Ты хочешь, чтобы мы купили дом?

Мюрвет кивнула.

– То есть я куплю дом зятьям! – насмешливо воскликнул Сеит. – Извини, но мне мой свекор дом купил?

– Твой свекор тебя даже не видел.

– А если бы увидел, то купил бы? Или он прогнал бы меня – мол, я русский?

Мюрвет не могла понять, как и когда сплетни ее соседей и матери мог услышать Сеит. Она снова начала плакать. Сеит смягчился.

– Ладно, ладно. Пойди умойся! Нам нужно немного отдохнуть от этих бесполезных споров.

Он поцеловал жену в лоб. Мюрвет закрыла глаза. Она не знала, огорчаться ли ей на то, что ее обидели, или на то, что она обидела мужа. После этого поцелуя Сеита можно было провести ночь с еще более жарким продолжением. Но в этот вечер так не произошло. Она легла спать одна.

Сеит был искренен в том, что сказал. Он уже не хотел привязываться к имуществу. Он знал, с какой невообразимой скоростью можно потерять все. Сколько бы времени ни прошло, где бы он ни стал жить, его доверие к имуществу уже не вернется обратно. Он чувствовал, что Мюрвет страшно боится быть покинутой и остаться одной. Может быть, она и права? Если она хочет чувствовать себя уверенно и спокойно, может быть, и надо купить дом?

Начиная со следующего дня он начал подыскивать подходящее жилье. Конечно же, единственное место, о котором он думал, был Бейоглу. Но найти для покупки дом – дело непростое. К тому же квартира, в которой они жили с Мюрвет и детьми, стала казаться Сеиту тесной. В его голове родилась мысль переехать, и он подыскал квартиру на улице Хаджи Ахмета. Это были красивые апартаменты, лучше, чем на улице Сакыз Агаджи. Как только он ступил на порог квартиры, то уже знал, что хочет переехать сюда. Он не видел необходимости раздумывать. В тот же день он подписал с хозяйкой дома гречанкой Фатмой-ханым контракт. Месячная плата была двадцать пять лир. Однако Фатма-ханым после подписания договора обратилась с просьбой: так как она выдавала дочь замуж, ей нужно было еще немного денег. Сеит предложил следующее: он выплатит заблаговременно двести пятьдесят лир. Они договорились, что это будет плата за квартиру за первые десять месяцев. Сеит даже не подумал взять расписку. Когда он спускался по лестнице, он улыбнулся в ответ на хихиканье греческих девушек, которые выглянули из двери на нижнем этаже.

Мюрвет не слишком напряглась по поводу переезда. В течение двух дней они въехали в новый дом и вновь пригласили друзей на новоселье. Новым в отношениях супругов стало то, что Мюрвет при каждом удобном случае начала напоминать мужу о покупке дома. Несмотря на все удобства, она не могла привыкнуть к этой квартире, еще с первых дней почувствовав, что не уживется с дочерьми из греческой семьи на нижнем этаже. Она считала их нахалками, к тому же легкого поведения.

Впрочем, отношения Сеита с Марией, Елени и Оревией были довольно хорошими. Девушки словно ждали звука его шагов. Как только Сеит оказывался на лестнице, они выходили в пролет и принимались кокетничать, преграждая ему путь. Мюрвет понимала, что муж вернулся, еще до того, как он звонил в дверь, – по хохоту на нижнем этаже, и злилась.

Больше всего ее заставляло нервничать то, что муж отвечал на это кокетство.

Более того, достаточно было им сказать: «Сеитбей, мы хотим погулять!» – как их желания тут же выполнялись. Такси постоянно ждало Сеита у дверей, начало обслуживать девушек так же, как и Мюрвет. Поначалу Сеит старался вытащить и Мюрвет вместе с ними, но жена твердо заявила, что ей нет места среди этих потаскух, которые открыто строили глазки ее мужу и флиртовали с ним. Она оставалась дома, негодовала, переживала приступы ревности, которые съедали ее, до тех пор пока Сеит не возвращался.

В то же время Сеит искал дом, который они могли бы купить. Ему начала казаться очень привлекательной мысль купить дом на основной главной улице Бейоглу и подарить своим дочерям и жене по квартире. Когда он узнал, что в квартале напротив Хаджи Бекира есть подходящее жилье, он понял, что наконец нашел то, что искал. Единственная проблема была в том, что накопленных им девяти тысяч лир было недостаточно. Владелец здания настаивал на десяти тысячах лир. Мюрвет понимала упрямство мужа и старалась его успокоить:

– Сеит, ну зачем нам брать именно этот дом? Купим в каком-нибудь другом месте за девять тысяч лир. А может быть, и дешевле. Да и обязательно ли все наши деньги вложить сразу в целое здание? Пусть будет квартира.

– Дом мне понравился. Если я потрачу деньги, то потрачу именно на него, другой не возьму.

– Разве не смешно? Упрямиться из-за дома, который мы не можем купить!

Но Сеит стоял на своем и был непреклонен:

– Если я не смогу убедить хозяина продать мне именно это здание, то забудь о доме.

Мюрвет знала, что ничто не сможет сломить его упрямство. Она старалась найти другой выход.

– Нельзя ли у кого-нибудь занять денег?

– Мюрвет, ты знаешь, что я никогда не занимаю. Не получится так не получится, что поделаешь. Мы не больны, не голодны, не босы и не голы. Я не буду ходить с протянутой рукой, чтобы купить дом. Даже и думать об этом не смей!

Для Мюрвет не оставалось иного выхода, кроме как молчать и ждать. Сеиту на ум пришла другая идея. Может быть, кто-то даст тысячу лир, зарегистрировавшись владельцем одной из квартир.

Самым надежным был Яхья, но тот сейчас планировал вложить деньги в новые рестораны «Туркуаз» и «Сента». Сеит старался убедить владельца продать дом за девять тысяч лир. Однако тот упрямо стоял на своем, даже слушать не хотел о том, что получит недостающую сумму позже. В этот раз упрямство не пошло Сеиту на пользу. Он очень разозлился. Его заставляло нервничать не просто то, что он не может купить, что хочет. Истинной причиной было то, что он проиграл борьбу, которую вознамерился выиграть.

Когда Сеит пришел вечером домой, его ждал ужин. Целуя Мюрвет и детей, он думал, что после нескольких стопок настроение придет в норму. Но на столе не оказалось спиртного. Он поискал на балконе, на кухне, посмотрел на полках, куда сам ставил бутылки. Везде было абсолютно пусто. Он не мог понять, в чем дело, и позвал жену:

– Мурка! Где моя выпивка?

Мюрвет, появившись в дверях кухни, сдерживала дыхание и медленным голосом отвечала:

– Ничего нет, Сеит.

– Как нет?

– Я выбросила все бутылки, Сеит.

Сеит раскрыл глаза, не веря услышанному.

– Что? Выбросила?! Ты что, шутишь?

– Я вполне серьезна. Я не хочу, чтобы ты пил, Сеит. Я больше не хочу, чтобы ты пил!

Сеит заорал:

– Я тебе говорил, Мюрвет! Не смей брать мою жизнь под свой контроль! Говорил? Ты удаляешь меня от себя!

Самым эффективным оружием Мюрвет были слезы.

– Но и ты, когда выпиваешь, удаляешься от меня! – заплакала она.

Сеит больше не мог терпеть – он выскочил на лестницу и хлопнул дверью.

* * *

Когда Мюрвет проснулась, она не ожидала увидеть мужа дома и не ошиблась. Сеит не вернулся. Сейчас она удивлялась своей храбрости. Но собирая со стола ужин, оставшийся с вечера нетронутым, она призналась сама себе, что вряд ли научится управлять мужем.

К обеду в дверь позвонили. Мюрвет увидела в дверях маму и Неджмийе. С улыбкой, которую она с трудом навесила на лицо, молодая женщина встретила родных. Когда наступил вечер, Эмине даже не спросила, почему нет зятя. Они поужинали с детьми, и Мюрвет старалась держать тему разговора подальше от своей личной жизни, деликатно расспрашивая о других членах семьи.

Они уже были готовы ложиться спать, как в дверь начали колотить так, будто ее хотели снести.

– Мурка! Мурка!

Мюрвет, стараясь улыбаться, обратилась к матери:

– Идите в комнату, мама. Утром увидимся, спокойной ночи!

Должно быть, Сеит изрядно выпил, но выглядел веселым.

– Здравствуй, Мурка! Смотри, я привел тебе гостей.

И действительно, в квартиру ввалилось человек десять. Мюрвет ужаснулась: все были пьяными. Гости следовали за Сеитом, распевая русскую песню. В тот момент, когда Мюрвет собиралась закрывать дверь, в прихожую вошел еще один собутыльник мужа. Мужчина одной рукой держался за стену и щелкал пальцами другой в такт песне, которую пели его друзья и он. Мюрвет тут же узнала лоб под каракулевой шапкой, голубые глаза, как у Сеита, характерный нос и губы, кривившиеся в насмешливой улыбке. Искендер-бейзаде тоже очень удивился, увидев перед собой Мюрвет. Песня застыла у него на губах, он замер и почтительно склонился. Но моментально был вынужден опереться на дверь.

– Извините, госпожа, извините!

Он достал из внутреннего кармана пиджака пистолет и протянул ей:

– Возьмите это, госпожа, и застрелите нас всех, чтобы спасись от этого пьяного стада…

Мюрвет чуть не вырвало. Она отпрянула. Ей показалось, что оружие, которое ей настойчиво протягивали, вот-вот выстрелит. У нее зашумело в ушах. Она сглотнула, стараясь говорить резким и убедительным тоном:

– Искендер-бей, пожалуйста, положите это оружие к себе в карман! Так будет безопаснее.

– Вы не хотите избавиться от нас? – спросил Искендер, послушно пряча пистолет.

Мюрвет улыбнулась. Она была довольна тем, что убедила сумасшедшего гостя.

– Нет, я не хочу никого убивать. Гости моего мужа – мои гости. Проходите и вы скорее.

– Как знаете. Вы берете на себя трудное дело.

Мюрвет побежала на кухню. Сеит с гостями открыли бутылку с водкой, которую принесли с собой. Песни продолжались.

Эмине выглянула из своей комнаты.

– Почему ты встала, мама? – жалобно спросила Мюрвет. – Ложись…

Эмине была настроена решительно.

– Как ты сейчас думаешь управиться с гостями? Иди накрывай на стол, а кухню оставь мне. Вообще, в таком шуме человеку не уснуть, а так я хотя бы буду полезной.

Мюрвет улыбнулась матери. Стол был накрыт, мужчины расселись вокруг него. Искендер шепотом спросил хозяйку:

– Госпожа, а вы уверены, что мы вам не в тягость и не утруждаем вас? Если хотите, я все-таки дам вам пистолет, пока не поздно.

– Нет-нет, Искендер-бей! Садитесь и получайте удовольствие. Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне.

Когда Мюрвет ставила на стол закуски, которые с большим мастерством приготовила ее мать, она встретилась глазами с мужем. Сеит словно не был тем мужчиной, с которым она прошлым вечером поссорилась и которой со злобой покинул дом. Мюрвет улыбкой ответила на его полные любви взгляды. Гости, пристыженные тем, что доставили столько хлопот хозяйке дома, благодарили ее при каждом удобном случае. Сеит в какой-то момент встал и подошел к жене, которая меняла тарелки. Погладив ее волосы, чмокнул в щеку. Женщина смутилась от проявлений мужем любви на глазах у мужчин-гостей и побагровела. Сеит воскликнул:

– Ну-ка, пусть каждый займется своим делом!

Затем, невзирая на возражения, он еще раз крепко обнял и поцеловал жену и вернулся на место.

Время немного отрезвило мужчин. Они были веселые и энергичные, словно вечер только начался.

Сеит попросил:

– Мурка, а принеси-ка мою Полуш. Пусть с нами немного посидит.

Мюрвет просто не могла понять, как муж может быть таким неразумным. Как будить пятилетнего ребенка под утро?

– Сеит, дочка спит, – возразила она.

– Так разбуди! Пусть с нами немного повеселится, давай, давай!

Мюрвет знала, что спорить бесполезно. Особенно после того, что произошло вчера ночью.

Мюрвет пошла в комнату, где спала Леман, и зажгла лампу у изголовья девочки. Леман была словно игрушка в своей белой с рюшками ночнушке. Она лежала на животе, маленький носик и губки были погружены в мягкую подушку. Девочка глубоко дышала. Одной маленькой пухлой белой ручкой она обнимала подушку, другой сжимала тряпичную куколку. Мюрвет легонько поцеловала ее в лоб. Леман так крепко спала, что ничего не чувствовала. Внезапно она подскочила на голос, доносившийся из коридора. Сеиту не терпелось.

– Где там Полуш, Мурка? Полуш! Полуш моя!

Мюрвет тут же обняла проснувшегося ребенка. Леман пробормотала:

– Наступило утро?

Мюрвет улыбнулась:

– Нет, еще не наступило. Пришел твой папа, хочет тебя видеть.

Девочка, выскользнув из рук, побежала в гостиную. Ее пухлые маленькие ножки были босыми. Подпрыгивая, девочка бежала к отцу на другом конце коридора.

– Папа! Папа!

Сеит, присев на корточки, раскинул руки и заключил дочь в объятия:

– Папина дочка, ну-ка пойдем!

Когда он вошел в гостиную, то довольно улыбнулся на взгляды друзей. С дочкой на руках он сел на место.

– Мы собирались покушать вместе вчера вечером, – сказал он дочери. – А когда я вернулся, вы уже заснули, маленькая госпожа.

– Сейчас вместе покушаем, – сказала Леман.

Она была довольна, что за столом все засмеялись.

Сеит позвал Мюрвет, которая с беспокойством наблюдала за дочерью:

– Ты видела, Мурка? Разве этой девочке хочется спать? Папина дочка Полуш. Правда?

Девочка подняла голову и гордо ответила:

– Леманушка – папина дочка!

Вновь все засмеялись.

– Ты хочешь поставить пластинку?

Леман тут же обрадовалась и, выскользнув из папиных объятий, побежала к столику, на котором стоял граммофон. Остановившись, она на секунду посмотрела на отца.

– Давай-ка выбери пластинку и немного потанцуй.

Сеит, облокотившись на стол, с восторгом наблюдал за дочкой. Несмотря на то что Леман еще не умела читать и писать, она знала все пластинки. Подтянув табурет, она постаралась взобраться на него. Когда один из друзей Сеита склонился, чтобы помочь девочке, Сеит остановил его:

– Оставь, сама справится!

Леман в конце концов встала на табурет, достала из конверта пластинку и поставила на граммофон. Ее малюсенький рост и маленькие ручки казались еще меньше рядом с граммофоном. Спустившись с табурета, она на цыпочках прошла на середину гостиной. Она настолько всерьез восприняла дело, которое делала, что разговоры и шепот за столом уступили место глубокой тишине. Когда зал наполнили звуки вальса Штрауса «Голубой Дунай», Леман начала кружиться. Танцуя, она улыбалась отцу. Глаза Сеита сверкали счастьем и гордостью. Все по одному его взгляду могли понять, как он очарован Леман. Мюрвет же с восхищением наблюдала за дочерью, которая была уверена в себе, горда и очаровательна.

Леман напоминала маленького лебедя. Когда музыка закончилась, она поприветствовала зрителей с изяществом балерины. Мужчины, сидевшие за столом, разразились аплодисментами. Сеит обнял дочь и с любовью поцеловал ее алые щеки и вспотевший лоб:

– Браво моей Полуш, молодец, Леманушка!

Затем он повернулся к гостям:

– Да, господа, перед вами самая юная балерина Большого театра.

Было очевидно, что у Леман не было намерения заканчивать веселье. Она тоже засмеялась, получая большое удовольствие, что находится в центре внимания. Она чувствовала, что мать готова уложить ее в любой момент, и чувствовала от этого грусть. Вновь взобравшись на табурет, она выбрала еще одну пластинку. Затем, подобрав под себя ноги, села на табурете. Скрестив руки на груди, она стала ждать. Как только раздались первые ноты крымской народной песни, разговоры за столом вновь прервались. Все взгляды обратились на нее. Леман отправила отцу горячий взгляд.

Она словно говорила: «Это для тебя». Она знала, насколько отец любит эту песню, и начала петь:

Из Алушты везут камень,

А из глаз течет слеза.

Если б мне тебя вернули, мое дитя,

Аллах был бы доволен.

Ай Лачин, душа Лачин,

Моя душа – твоя жертва, Лачин.

Когда она пела, то покачивала головой, то закрывая, то открывая глаза, и следила за слушателями. Все вместе они начали подпевать ей. Когда песня закончилась, дочь вновь встретилась взглядом с отцом. Глаза Сеита были на мокром месте. Он встал с места, подошел к ней, взял на руки и целовал, целовал… Он передал ее Мюрвет и поцеловал обеих.

– Давай, Мурка, уложи ее теперь.

Но сон Леман давно прошел. Она так разволновалась, что не хотела спать, а желала еще аплодисментов. Думая, как еще обольстить отца, она предложила ему:

– А если мне спеть еще и про Блоху?

Сеит пощекотал ее босые ноги.

– Про Блоху споешь в другой раз, хорошо? А сейчас давай спать!

Мюрвет поцеловала дочь, вышла из детской спальни, а затем заглянула в комнату мамы и Неджмийе. Они крепко спали. Мюрвет успокоилась. Она не хотела беспокоить мать. Внезапно женщина ощутила, насколько устала, подумала о том, что гостям она больше не нужна, и прошла в свою спальню, чтобы тихо лечь. То ли голоса в гостиной стали тише, то ли она перестала слышать их от усталости, но тут же уснула.

Когда она утром открыла глаза, Сеита не было рядом. Возможно, он ушел вместе с гостями, но все-таки Мюрвет забеспокоилась. Надев халат, она заглянула в гостиную и не смогла поверить глазам. Повсюду на диванах и на коврах развалились гости Сеита, но его самого не было. Корки от фруктов, окурки сигар лежали на столе. Поставленная на граммофон пластинка шипела. Сначала она хотела начать уборку, но затем вернулась в свою комнату, испугавшись, что кто-то из гостей проснется и увидит ее в халате. Ее охватил страх. Как ей выпроводить этих мужчин из дома? В дверь позвонили. Пришел Сеит, и выглядел он довольно бодрым. Он побрился и сменил костюм. Поцеловав жену, он ласково сказал:

– Добрый день, Мурка!

– Добрый день! Ты не ложился?

– Нет. Я принял ванну и вышел на прогулку, чтобы собраться с мыслями и освежить голову. И, надо сказать, отлично помогло.

Сеит вошел в гостиную.

– Давайте, вставайте уже! Хватит быть гостями! Эй, и ты! Давайте, давайте, собирайтесь! Вы что, думаете, это свадьба волшебного падишаха, вы сколько-то еще дней и ночей здесь останетесь?

К тому же он что-то заорал по-русски.

Что сказали русские, Мюрвет не понимала, но один из крымчан ответил по-турецки:

– Ладно, Курт Сеит, ладно. Мы уходим.

Когда все ушли, Сеит сел посреди гостиной на пол и вздохнул. Сварив кофе, Мюрвет позвала его:

– Сеит, я сварила кофе. Хорошо пойдет, взбодришься!

Мужчина, взяв кофе, посмотрел на жену уставшим взглядом. Он старался смутно припомнить, почему вчера ночью здесь оказалось столько людей. Интересно, сказали ли они что-то плохое Мюрвет? Сделали ли что-то, что ее расстроило? Он посмотрел прямо в глаза жене, чтобы найти подсказку. Но она молчала.

– Спасибо, Мурка. Кофе великолепен.

– Иди поспи немного. Придешь в себя.

– Нет, мне надо заняться делами. Вечером вернусь рано, пораньше поедим и ляжем.

Он допил кофе и, поцеловав жену в щеку, покинул дом.

Борьба Сеита с судьбой продолжается

Мюрвет не выказала ни малейшего упрека мужу по поводу шумной ночи. Но в последующие дни, после того как ее мать и младшая сестра покинули их дом, она словно выжидала удобного случая, чтобы излить душу. Она почти каждый день ссорилась с Сеитом из-за баловства гречанок с нижнего этажа, а также из-за его выпивок, поздних приходов, его ресторанов с алкоголем. Каждая новая ссора, которая раньше заканчивалась поцелуями и занятиями любовью, теперь принимала все более ожесточенный характер, и в конце концов Сеит хлопал дверью и уходил. Он устал от всего: от надоевшего ресторанного бизнеса, который был источником денег, но который никак не приносил счастья ни ему самому, ни его жене; от образа жизни, от квартиры, в которой они жили, от соседей. Он начал думать о том, что все, чем он владеет, абсолютно для него не важно, и чувствовал, что настал момент все поменять.

Был один из самых холодных дней зимы. Снег, падавший уже несколько дней, покрыл город белоснежным покрывалом. Сеит провел целый день, бродя по Бейоглу из одного конца в другой.

Он шел до улицы Хаджи Ахмета. Давно стемнело, свинцовые облака на небосводе словно были готовы спуститься на землю. Он начал медленно подниматься по лестнице. Прекрасные времена, прожитые в этом доме, скоро станут воспоминанием. Он еще не дошел до второго этажа, как дверь квартиры, в которой жили сестры-гречанки, резко распахнулась. На пороге появилась Оревиа. Глубокое декольте ее шерстяного платья словно приглашало взглянуть, что под ним.

– Добро пожаловать, Сеит-бей! Если хочешь прогуляться, мы готовы, дорогой.

Сеит подумал о том, насколько чужой для него была девушка, которую он столько раз сажал в машину. Продолжая подниматься по лестнице, он ответил:

– Найди себе кого-нибудь другого, кто будет выгуливать тебя, безумная девчонка.

Он открыл дверь своим ключом, уверенный в том, что Мюрвет подслушала их диалог. Жена улыбнулась:

– Добро пожаловать, Сеит. Ты рано пришел этим вечером.

– Я надеюсь, это не будет считаться виной.

– Я не это хотела сказать, просто удивилась.

Сеит повесил пальто и шапку на вешалку и, проходя в спальню, сказал:

– Тогда сейчас ты удивишься еще больше.

Затем, не дожидаясь вопроса, продолжил:

– Начинай собираться. Мы переезжаем из этого дома.

Мюрвет всплеснула руками от неожиданности.

– Ты шутишь, Сеит? Мы только что сюда переехали!

– Э-эх, и что теперь, что мы только что переехали?

– Мы заплатили столько денег! Мы купили столько вещей, только чтобы наполнить эти комнаты!

– Как наполнили, так и опустошим.

– Сеит, ради Аллаха, что происходит?

Голос Сеита звучал издевательски:

– Мне надоел этот дом.

– Почему? Он же тебе так понравился, ты же его сам арендовал.

– Мюрвет, послушай меня. Ты сама толкаешь меня на переезд. Ты поднимаешь шум из-за девушек внизу. Тебе не нравится мое дело. Тебе не нравятся мои друзья. Ты недовольна тем, что я зарабатываю деньги на ресторанах с алкоголем. Сейчас я принял решение, которое сделает тебя счастливой. Не останется ни одной причины на то, чтобы ты злилась на меня.

Мюрвет, оглушенная таким неожиданным поворотом, села на край кровати. В дверях спальни показались дочери. Леман побежала и обняла ноги отца, Шюкран взобралась на колени матери. Мюрвет, испугавшись, что они начнут ссориться при детях, предостерегла мужа:

– Сеит, потом поговорим.

– Пусть и они услышат, что в этом плохого? Мы переезжаем отсюда, дети. Мы едем в другой дом. В Айналычешме. И теперь ваш папа вас никогда не покинет. Целыми днями, целыми ночами он будет сидеть вместе с вами.

Мюрвет не знала, радоваться ей или огорчаться этой новости. Тон голоса мужа убеждал ее в том, что то, что он сказал, правда, но в то же время в голосе Сеита чувствовалась издевка. На ее взгляды, полные немых вопросов, Сеит дал ответ:

– Я продал свое дело, и теперь у меня нет ресторанов. И цехов по производству водки тоже нет. Нет работы, которая тебе не нравилась. Нет спиртного. Теперь я буду сидеть дома. Как ты и хотела, сяду у твоих ног, ты довольна?

Мюрвет не знала, что и сказать. Она прекрасно понимала, что сейчас теряет уверенность в безбедном существовании, которой жила, и что им не хватит имеющихся денег. Она падала в ужасающую неизвестность.

– Вот бы у нас был свой дом… – начала она.

– Я не смог купить дом, который хотел. А другой не хочу.

– Но мы заплатили за год вперед. Разве тебе не жалко таких средств?

– Я не потребую денег, которые я дал в долг, с вдовы, из-за того что выезжаю из квартиры.

Мюрвет больше не настаивала.

– Завтра я начну собирать вещи.

– Начнем собираться сегодня же. Я теперь дома, не забывай.

Хозяйка дома, Фатьма-ханым, находилась в путешествии в Анталье, и у них не было возможности сообщить ей об отъезде. Они оставили в двери письмо, сообщавшее об их новом адресе. Вещи были перевязаны, упакованы, куплены мешки с углем, чтобы пережить зиму. На протяжении двух дней они перевозили все на грузовиках.

В день, когда они переехали в Айналычешме, для Мюрвет началась совершенно новая жизнь. Сеит погрузился в молчание. Мюрвет была крайне обеспокоена. Их будущее теперь было неизвестным.

Возвращение к трудным дням

Прошло два дня с тех пор, как они поселились в доме возле мечети Ага. В дверь позвонили. Когда Мюрвет открыла, то перед ней стояла новая хозяйка дома – гречанка и трое незнакомых мужчин. Один из них заговорил:

– Мы ищем Сеита-бея.

Мюрвет почувствовала, что пришедшие не друзья Сеита.

– Что случилось?

– Его здесь нет?

– Нет. Что-то случилось?

Вопросы пришедших мужчин посыпались один за другим:

– Почему вы съехали из дома Фатьмы-ханым?

– Почему покинули дом до истечения договора?

– Почему съехали, не сообщив?

Уже по вопросам было очевидно, что произошла неприятность.

– Подождите немного, пока муж вернется! – отбивалась Мюрвет. – Зададите ему все вопросы.

Один из мужчин, полноватый и коренастый, сделал шаг вперед. По его лицу блуждала хитрая улыбка.

– У вас есть еще девять месяцев до окончания договора. Вы съехали, не выплатив долг.

От услышанного Мюрвет прошиб пот. Она резко возразила:

– Вообще-то это Фатьма-ханым нам должна! Мы заранее заплатили ей арендную плату за десять месяцев.

Несмотря на то что Мюрвет считала себя абсолютно правой, ее голос дрожал от волнения и злости.

– Мы прожили только три месяца, но оплатили за десять. Чего еще хочет Фатьма-ханым?

Один из мужчин представился:

– Я адвокат Фатьмы-ханым. У нее есть требование к вам, и вопрос не в задолженности. А сейчас позвольте, мы пройдем внутрь и осмотрим дом.

Оттолкнув ошеломленную Мюрвет, адвокат вошел внутрь. Другие прошли следом за ним. Мюрвет была в слезах.

– Что вы делаете, вы с ума сошли? Входите в дом без разрешения! И почему вы меня не слушаете? Я же говорю вам, что на самом деле Фатьма-ханым нам должна!

По указанию адвоката один из вошедших достал тетрадь и начал описывать вещи в доме. Человек говорил, даже не посчитав нужным посмотреть в лицо Мюрвет:

– У вас есть доказательства, ханым? Вы так говорите, но у нас есть подписанный договор.

Мюрвет начала плакать.

– Мой муж пожалел Фатьму-ханым, мол, она вдова, а она так поступила с нами! У вас совсем нет милосердия?

Адвоката, протягивавшего судебную бумагу, все это не убедило.

– В этой стране есть право и закон, ханым. Если изволите, в суд, если вы правы, то выиграете. Ну, с Богом!

Принудив ошеломленную Мюрвет подписать бумагу, они ушли.

Когда Сеит прочитал судебную повестку, которую протянула ему жена, он не мог поверить глазам, однако ограничился горькой улыбкой.

– Значит, мы пожалели не того человека.

Мюрвет была в большом волнении.

– Что теперь будет? Что мы будем делать?

Сеит скривил губы.

– Я не знаю, до этого ничего подобного со мной не происходило. У меня есть друг-адвокат. Есть смысл проконсультироваться с ним.

Супруги тут же отправились к другу Сеита. Тот внимательно просмотрел договор, который подписал Сеит. Сделав для себя пометки, он сказал, что не находит дело безнадежным.

– Прежде всего, мы должны предъявить иск на обладание правом на имущество, и мы предъявим этот иск от имени Мюрвет-ханым. К тому же и ты, Сеит, можешь подать иск на оставшиеся деньги от долга, который ты дал этой даме, Сеит. Кроме того, в законе есть комментарий относительно вашего права на сдачу квартиры другому лицу. Мы можем использовать его.

Мюрвет немного успокоилась. Адвокат продолжил:

– Найдите съемщика. Если кто-то будет пользоваться квартирой до завершения договора, дело распадется само по себе.

Они заполнили бумаги для встречного иска. Адвокату была вручена доверенность, и супруги с надеждой покинули контору.

Однако двум кандидатам на съем, которых они нашли за несколько дней, они были вынуждены дать от ворот поворот. Фатьма-ханым даже не открыла им дверь. Вслед за этим она отправилась в Анталью, к дочери. Таким образом, она оставила дом пустым. Мюрвет была на грани нервного срыва. Сеит же, ранее довольно часто встречавшийся с мошенниками, сильно не нервничал. В сущности, у него не было привычки жалеть о потерянных деньгах. Однако его беспокоила мысль о том, что оставшиеся деньги могут закончиться.

Когда пришла повестка в суд, они поняли, что первым будет рассматриваться иск Сеита. Фатьма-ханым даже не пришла на судебное заседание, и адвокаты говорили от ее имени. Наряду с тем, что их подзащитная приняла от Сеита двести пятьдесят лир, она еще хотела денег за последние два месяца до истечения договора. В случае, если эта сумма не будет выплачена, адвокаты вдовы сказали Сеиту, что они увидятся с ним в день наложения ареста на его имущество.

Пришел день суда на предъявление прав вдовы на имущество Мюрвет. Был темный пасмурный день, дождь лил как из ведра. Мюрвет впервые в жизни была в суде. В течение всего дня ее досада только росла, и женщина приготовилась впасть в уныние. Поскольку Сеит был вызван свидетелем по этому делу, то из дома они вышли раздельно. Когда Мюрвет села в такси, чтобы встретиться с адвокатом, на ней было черное манто с черным меховым воротником, соответствующее ее настроению. Она была словно вдова в трауре. Когда шофер вышел, чтобы забрать адвоката, Мюрвет захотела посмотреть на себя в зеркало – и не обрадовалась собственному виду. Адвокат, пробежав под дождем, занял место в машине рядом с ней.

– Добрый день, Мюрвет-ханым! Как вы?

– А что, не видите сами?

– Не теряйте выдержки! Судья будет задавать вопросы, спокойно на них отвечайте. Если противоположная сторона заметит ваше волнение, то они набросятся на вас. Не забывайте, я рядом. Храните спокойствие!

Слова адвоката, вместо того чтобы утешить Мюрвет, стали причиной ее изрядной паники.

– Они будут задавать мне вопросы?

– Судья может спрашивать. А может, и не спросит, но вы будьте готовы. Не забывайте: нам необходимо заставить судью поверить в то, что вещи принадлежат вам.

С этого момента Мюрвет погрузилась в напряженное и нервное молчание. В коридоре суда она нервными движениями вращала зонтик. Адвокат Фатьмы-ханым появился в другом конце коридора, и она ощутила, как все ее тело от гнева пронзил огонь. Байрактар-заде Исмаил Хаккы-бей прошел мимо в высшей степени уверенным в себе и остановился ждать в дверях зала суда. После этого их пригласили.

Когда зачитывались имена судебных исполнителей, у Мюрвет сердце было готово остановиться. Как и предупреждал адвокат, она была вынуждена ответить на несколько вопросов судьи. Облокотившись на деревянную трибуну, она старалась унять трясущиеся руки, но не сумела сдержать дрожь в голосе. Она старалась объяснить, что Фатьма-ханым не открыла дверь арендаторам, которых они послали, и особенно напирала на то, что вдова специально покинула Стамбул. Она сказала, что вещи, которые были описаны для ареста, – это ее приданое, и ее личной подписи на контракте нет.

После того как адвокат Мюрвет бросил взгляд на адвоката другой стороны, он повернулся к своей подзащитной:

– Вы давали объявление в газету по поводу того, что именно входит в ваше приданое?

– Я не знала, что есть такой закон, – ответила Мюрвет.

Затем она повернулась к адвокату Фатьмы-ханым:

– Вечером вы без разрешения вошли в дом женщины, которая находилась одна. Это вообще законно?

И продолжила, обращаясь к судье:

– Я желаю, чтобы этот иск рассматривался на другом заседании, господин судья.

Судья, согласно кивнув, отложил дело на другое заседание.

Когда Мюрвет вернулась, Сеит уже был дома. Со слезами она рассказала ему о произошедшем. Сеит задумался.

– Эти люди не оставят нас в покое, Мурка. Или мы заплатим им эти пятьдесят лир, будь они прокляты, или они соберут все наши вещи и увезут.

Он раскурил сигару, вдохнул дым и продолжил:

– Конечно, еще есть возможность.

Мюрвет с надеждой посмотрела на мужа.

– Честно говоря, после того зла, которое принесла нам Фатьма-ханым, давать ей еще пятьдесят лир – это то же самое, что влепить самому себе пощечину. Поэтому я не сторонник того, чтобы платить ей.

– А что мы будем делать, Сеит?

– Завтра мы съедем отсюда.

– То есть сбежим?

Сеит засмеялся.

– Нет, не сбежим. Спасемся.

– Наш адвокат ничего не сможет поделать с ними, Сеит?

– Ничего. И в тот момент, когда мы это поймем, будет поздно, Мурка. Это наше дело, а не его. Он в конце концов потеряет свой процент. Но мы потеряем все, что имеем, поэтому нам самим нужно найти средство для спасения.

– Ну прекрасно! А куда мы поедем?

– Если они станут искать меня, то обыщут окрестности Бейоглу. Поэтому нам необходимо уехать подальше от этого района.

На следующий день Сеит сообщил, что есть дом на улице Шереф в Джагалоглу. Однако они не могли покинуть дом, когда хотели. Гречанка, хозяйка дома, была их доверенным лицом по имуществу, и ее, как назло, унесло из города по делам. Сеит нашел крымского друга по имени Фаик, имеющего русское гражданство, который на днях уезжал в Америку, и попросил его подписать бумагу как доверенное лицо. Таким образом они покинули Бейоглу вместе с вещами, уместившимися в двух грузовиках. Повернув голову и разглядывая здания Пера, которые оставались позади, Мюрвет не смогла сдержать слез. Она будет скучать по этому месту. Девочки, вялые, оттого что их разбудили ни свет ни заря, вновь погрузились в сон на руках у матери. На протяжении всего пути Мюрвет вспоминала прошедшие годы. Все развеялось словно сон. Она возвращалась обратно в район, в котором выросла, и злилась на себя.

После квартир, в которых они проживали в Бейоглу, квартира в Джагалоглу была словно спичечная коробка. Однако это был самый приличный дом, который Сеит смог найти за день. В коробке было всего две комнаты. Несмотря на все старания Мюрвет, вещи не умещались. Мюрвет от огорчения не знала, что и делать. Внутри квартиры яблоку негде упасть, а один грузовик все еще не был разгружен. Сеит заметил беспомощное положение жены.

– Мюрвет, да не волнуйся ты так! Пойди выбери самые любимые вещи – остальные продадим. Давай, не упрямься!

– И кому мы продадим их?

– Я приведу человека с рынка.

– С рынка?

– Другого выхода нет, Мюрвет. Давай, отбери из вещей те, что оставишь, – не теряя времени.

– Сеит, мы убежали из Бейоглу, только чтобы наши вещи не конфисковали. А сейчас мы их сами продадим.

– Ну и хорошо. Там они достались бы этой подлой бабе Фатме, а сейчас деньги за них останутся в нашем кармане. Есть разница?

Мюрвет подумала о том, что муж прав.

Вслед за маклером, которого привел с рынка Сеит, перед их дверью образовалась очередь из скупщиков. Они и расхватали вещи. При каждом вскрике маклера «Проооооодано!» в горле у Мюрвет застревал комок. Нахальные люди на ее глазах за бесценок прибирали к рукам ее любимые английские глубокие кресла, инкрустированные рамы из орехового дерева, зеркала в металлической оправе. Время от времени она оглядывалась на мужа. У Сеита было лицо человека, который до этого потерял куда более ценные вещи. Возможно, в глубине его глаз было и чувство сожаления, но Мюрвет так и не смогла понять, переживает он или нет.

Когда предназначенные к продаже вещи нашли своих хозяев, а маклер завершил с Сеитом расчеты и ушел, наступил вечер. Супруги падали от усталости. Их ужином стали суджук и яйца, которые Сеит принес из ближайшей продуктовой лавки. Дети уснули, даже не поев. После того как Мюрвет уложила их в комнате, она еще несколько часов открывала коробки и обставляла дом. В то же время муж разбирал свои собственные вещи и книги. Они не обмолвились друг с другом ни словом, продолжая свое дело наедине с собственными мыслями. Оба понимали, что подошли к еще одному поворотному моменту в своей супружеской жизни. Но никто из них не хотел об этом говорить.

* * *

Сеит теперь почти не выходил из квартиры, как и обещал Мюрвет. Сидя целый день дома, он читал книгу или усаживал Леман к себе на колени и беседовал с ней, как со взрослой. Он делился с Леман моментами из прошлого, о котором не мог рассказать жене: о своем детстве, об отцовском доме. То внимание, с которым дочь, раскрыв глаза, слушала его, делало Сеита счастливым. Раз-два в неделю все вместе они выезжали в Бейоглу, ходили вместе с детьми в кино, пили чай в кондитерской «Петроград», обедали в ресторане Волкова и поздно вечером возвращались домой на такси. В образе их жизни не поменялось ничего, кроме того, что они теперь теснились в двух комнатах дома в другом районе. Они привыкли к достатку, хорошему и красивому образу жизни – и по инерции так и продолжали жить.

Однако спустя время скопленным деньгам, как и всему хорошему, пришел конец. Выезды в Бейоглу сначала сократились до раза в неделю, а затем они и вовсе перестали выезжать из Джагалоглу. Пока Мюрвет со страхом наблюдала, как деньги в ее руках тают, Сеит вновь погрузился в молчание. Наконец в один из дней было решено продать вещи, которые они считали самыми ненужными. Вслед за этим начали продавать и нужные.

Сеит с упорством ждал, когда же Мюрвет наконец возмутится и попросит, чтобы он нашел работу.

Мюрвет, боясь, что придет конец ее любимым вещам, которые они продавали, тем не менее молчала. Оба предчувствовали грядущую бурю.

В одну из таких бессонных ночей Мюрвет вспомнила о конверте, который хотели выдать Сеиту как расчет за оружие, которое он поставлял в Синоп, когда сбежал из России. Сеит рассказывал, как командир сказал: «Сеит-бей, дорогой, пусть этот конверт останется у вас. Если мы однажды спасем Родину, то с этой бумагой вы получите свое право на награду». Муж не принял тот конверт, но может быть, еще есть инстанция, где Сеит мог бы забрать положенное. Эта мысль, как молния, пронеслась в ее голове, она от волнения не спала всю ночь. Но она так и не решилась напомнить о конверте Сеиту, зная его упрямство. Пусть он сам попробует найти пути решения проблемы.

С первыми лучами солнца она приготовила завтрак и накрыла на стол.

– Что случилось, Мюрвет? – спросил муж. – Мы будем завтракать еще до того, как солнце встанет?

Она постаралась улыбнуться.

– Если позволишь, я сегодня поеду к маме. Ночью видела дурной сон про нее.

Она со страхом ждала, что муж скажет: «Поедем вместе». Но Сеит не особо желал посещать тещу.

– Поезжай. Только не заставляй меня волноваться – возвращайся до темноты.

Мюрвет, обрадовавшись, что смогла его убедить, быстро собралась. Дети все еще крепко спали. Приготовив Сеиту чай, она вышла из дому и направилась прямиком в дом старшей дочери тети в Шехремини. Шюкрийе и ее муж Осман с радостью встретили Мюрвет. Но они тут же заподозрили, что за ее ранним приходом кроется какая-то проблема. Осман предположил, что в приходе Мюрвет есть важная причина на то. Он спросил, предполагая, что услышит о том, что супруги расстаются:

– Что мы можем для тебя сделать, Мюрвет?

– Осман-бей, я хочу сделать кое-что так, чтобы Сеит об этом не знал. Но необходимо, чтобы он не догадывался ни о чем, пока не будет результата. Ты знаешь, какой он упрямый.

Осман засмеялся.

– Как же не знать! Ты мне это говоришь?

Мюрвет рассказала о конверте.

– Если бы он получил в тот день то письмо! Но наверняка есть инстанция, которая нам поможет. Подскажи, куда мне пойти, к кому?

Осман вздохнул:

– Я не знаю, Мюрвет. Нужно спросить того, кто об этом знает. С тех пор прошло слишком много времени. Как ты справишься в одиночку, без Сеита? Но в вилайете у меня есть один друг. Давай спросим у него.

Друг Османа в вилайете сказал, что они должны пойти в Управление имущественных отношений, однако у Османа были собственные дела, и он вынужден был оставить Мюрвет одну.

– Мюрвет, если хочешь, я найду время, и сходим потом вместе.

– Нет, Осман-бей, я из дому-то с трудом вышла. Еще один повод могу не найти. Спасибо за все, достаточно и того, что ты так помог! Управлюсь сама.

– Тогда удачи тебе! Сеиту привет и любовь!

Они простились.

Мюрвет пришла в управление. Директор был максимально вежлив и учтив. Он внимательно выслушал молодую женщину, которая, будучи в безвыходном положении, стесняясь, хотела получить право на прошлое мужа. Затем заговорил:

– Смотрите, госпожа. Я знаю, что многие люди благодаря полученным во время войны письмам становились обладателями имущества. Но что может быть сделано в вашем положении? Поверьте, я не хочу давать вам надежду, пообещав что-то. Однако, если вы оставите прошение, в котором изложите все то, что рассказали мне, я даю вам слово, что буду следить за делом. И все-таки повторяю: я не гарантирую результат.

Мюрвет, поблагодарив директора, написала прошение и, подписавшись от имени мужа, тут же направилась в дом матери, которая проживала в Махмутпаша. У нее осталось немного времени. Просидев словно на иголках пять – десять минут у Эмине, она ушла.

Когда Мюрвет вернулась домой, Сеит беседовал с Леман. Шюкран сидела на полу рядом со столом. Она взяла в руки бахрому скатерти и вертела.

– Что случилось, дочка? – встревоженно спросила Мюрвет. – Почему ты сидишь на полу?

Сеит не мог понять, зачем она так оберегает Шюкран. Ему казалось, в такой заботе нет никакой надобности.

– С ней ничего не случилось, Мюрвет. Я и ее усадил рядом с собой, но, когда рассказывал, как бегут лошади, она испугалась и убежала. Ты приучила ребенка всего бояться. Она лезет к тебе на шею, а когда тебя нет – прячется под стол. Я тебе говорил, что ты вырастишь эту девочку пугливой и жалостливой к себе!

– Можно просто не рассказывать ей то, чего она боится, Сеит?

– Нет звука, которого бы она не боялась! Стоит взмахнуть рукой, как она испуганно моргает. Я не пугаю ребенка, это твоя вина.

Мюрвет не хотела больше отвечать. Взяв Шюкран на руки, она пошла на кухню.

Спустя несколько недель после обращения Мюрвет из управления пришел конверт, который едва не заставил ее сердце остановиться. Несмотря на слабую вероятность того, что ответ будет положительным, она воодушевилась.

Пользуясь тем, что она осталась дома одна, когда Сеит вышел за покупками, Мюрвет тут же открыла конверт. Не могла поверить глазам и с трудом сдержала возглас радости. В ответе на ее обращение писали, что Сеиту-бею необходимо лично обратиться, чтобы ему выдали участок земли на Анатолийском берегу. Мюрвет с нетерпением ждала возвращения мужа.

Как только она услышала, что дверь открылась, то с радостью поспешила навстречу Сеиту.

– Что случилось? Земля начала вращаться в обратную сторону?

Мюрвет протянула письмо:

– Сеит, у меня для тебя есть сюрприз. Ты не поверишь, но с этим письмом теперь все наладится.

Сеит забеспокоился. Он взял письмо. Жена напрасно ждала выражения радости на его лице.

– Что это такое?! – закричал он. – Ты мне скажешь, что это? Кто написал за меня это прошение? Говори!

Мюрвет испуганным голосом пролепетала:

– Я.

– Ты от моего имени попросила помощи? Ты не подумала, в какое положение ты меня ставишь? У меня что, у самого ума нет написать прошение? Если я до сегодняшнего дня ничего не просил, то, наверное, на то была причина!

– Сеит, мы в очень тяжелой ситуации.

– Это письмо нам заново жизнь построит? Забудь, Мюрвет, забудь! Мне никто на этом участке и корову не даст вырастить. Пусть поля будут их, и коровы тоже.

Мюрвет со слезами на глазах наблюдала, как муж рвет письмо. Затем она рухнула на стул и, не выдержав, начала рыдать. Дети сидели в своей комнате, навострив уши. Вместе с мамой начала рыдать и Шюкран. Леман, обняв сестру, старалась ее успокоить.

Сеит, немного остыв, заговорил:

– Прости Мюрвет, я не хотел тебя расстроить. Но когда от моего имени без моего ведома что-то делают, меня это выводит из себя, ты знаешь. Ради Аллаха, перестань напрасно ждать добра от прошлого! Мне не будет добра ни от полей, ни от скота. Ты вообще сможешь жить в деревне? Подумай немного, и дай мне право судить.

На следующее утро он встал с постели, пока Мюрвет еще спала. Когда Сеит, приняв ванну, вышел на улицу, на небе только рассасывались серые тучи, оставшиеся с вечера. Пришло время найти новое дело.

Бродя в окрестностях Джагалоглу и Аксарая, он наткнулся на объявление. После нескольких секунд колебания перед лавкой башмачника, на которой висела табличка с надписью «Требуется помощник», Сеит продолжил путь. Он не мог представить себя в роли подмастерья башмачника. Ему было бы странно стоять за прилавком.

Этот округ Стамбула так отличался от Бейоглу! Если бы Сеит был в Пера, то смог бы найти себе с десяток подходящих работ. Но, несмотря на то что прошла половина дня, здесь ему встречались только кондитерские и бакалейные лавки. Он не встретил ни одного отеля, ни одного открытого кафе, хотя бы отдаленно напоминающего те, что были в Бейоглу. Когда Сеит уже был готов вернуться домой, его внимание привлекла надпись на двери малюсенького ресторанчика: «Требуется бухгалтер». Он не был бухгалтером, но у него были знания и опыт.

Сеит вошел внутрь. Народу в ресторанчике было мало.

Бородач, сидевший за одним из столов, тут же вскочил. Застегивая пуговицы на шерстяном жилете, местами потертом, он с уважением воскликнул:

– Проходите, господин, проходите!

– Спасибо! Я пришел не есть.

– Чем могу помочь?

– Я увидел на двери объявление.

– А, это? Ах! Да, я ищу того, кто проследит за бухгалтерией. Я потерял партнера, а он понимал в этих делах.

– Соболезную! Так вы нашли кого-нибудь?

– Нет, вы могли бы кого-то посоветовать?

Сеит улыбнулся.

– Да. Я могу помочь вам.

– Ох, господин, ради Бога!

– Серьезно! Я претендую на это дело.

– Вы меня извините, но для такого господина, как вы, у меня нет достойной зарплаты.

Сеит заметил, что человек вновь осмотрел его с головы до ног.

– Я хочу эту работу, – сказал Сеит.

– Когда вы начнете?

– Сейчас же.

Бородач пригласил гостя к узенькой лестнице, ведущей на второй этаж.

– Пожалуйте, я покажу бумаги.

Сеиту пришлось нагнуть голову, чтобы не удариться о потолок в комнатке, в которой с трудом уместился маленький стол. Единственным средством освещения была лампочка, которая свисала на шнуре с потолка. Хозяин ресторана, доставая тетрадь счетов, спросил:

– Простите, как ваше имя?

– Сеит, Сеит Эминов.

– Сеит-бей, я сейчас пришлю вам еду.

– Нет, не утруждайтесь. Я не голоден.

Оставшись в одиночестве, Сеит достал платок из кармана и постелил его на табурет. Затем другим платком протер поверхность стола. Он пролистал страницы тетради и углубился в чтение.

Дела ресторанчика, в котором было двенадцать столиков и всего три официанта, не отнимали слишком много времени.

Вспоминая о деньгах, которые он тратил на шик в собственных ресторанах и кафе, Сеит не мог не засмеяться.

Однако условия, к которым он старался привыкнуть, были весьма тяжелы: в конторку постоянно проникал газ с кухни. Запахи затрудняли работу. За неделю пахоты он заработал пять лир. Раньше только за квартиру в Бейоглу он отдавал двадцать пять, так что нельзя было сказать, что эти пять лир хоть как-то облегчили жизнь. Сеит в первый же понедельник снова был в поиске. Когда он вернулся домой, проведя бесполезный день, ему было очень тяжело смотреть на жену, в глазах которой читалась надежда на хорошие новости, и детей, ожидавших, принес ли он им подарки, как в прежние времена.

Однажды утром Мюрвет накрывала на стол и услышала, как муж звал из окна старьевщика. Женщина вытерла руки о передник. С тяжелым сердцем она думала о том, что сейчас будет продавать муж. Сеит открыл дверь и, велев старьевщику ждать, направился в спальню. Мюрвет побежала за мужем и увидела, как он достает из гардероба костюмы и галстуки.

Мюрвет, оторопев, наблюдала за Сеитом, чью щепетильность в вопросах внешнего вида она прекрасно знала. Затем подошла и взяла его за руку:

– Сеит, остановись! Ты не из тех людей, кто обойдется парой костюмов. Оставь! Лучше отдадим несколько моих платьев. Я большинство из них не надеваю.

Сеит улыбнулся и погладил ее щеку.

– Нет, Мурка! То, что я купил вам, останется вашим, пока не сносится.

После того как он немного поторговался с цыганом в дверях, показав ему пиджаки и брюки, пошитые из такой ткани, какую старьевщику в жизни не доводилось видеть, цыган ушел, дав столько денег, что на них даже нельзя было купить еще один костюм. Мюрвет было жалко любимых вещей мужа.

– Разве стоило, Сеит, отдавать пиджаки и брюки за такие деньги?

– Если бы я продавал в Бейоглу, то взял бы как минимум в десять раз больше, – ответил Сеит. – Но мы не в Бейоглу, так что приходится довольствоваться тем, что есть.

И тогда Мюрвет решилась сказать то, о чем думала в последнее время:

– Сеит! Разве не будет лучше, если мы переедем поближе к моей маме? Здесь для детей нет ни сада, чтобы поиграть, ни балкона. За деньги, которые мы платим за эту крошечную квартиру, мы там уж как-нибудь найдем жилье получше. И как бы то ни было, будем поближе к моей семье. Всякие дни бывают, вдруг что произойдет…

Сеит абсолютно без возражений принял это предложение.

На следующий день они отправились искать новую квартиру и нашли ее на улице Неджипа. За две комнаты и кухню ее арендная плата была шесть лир. В кухне пол был покрыт мальтийским камнем, а несколько мраморных раковин были выстроены в ряд. На этот раз их переезд не продлился долго: их вещи поместились в кузов одной машины. И Эмине пришла на подмогу. Вечером того же дня супруги разместились. То, что не вместилось в гардероб в их спальне, было отправлено на продажу. Эмине начала готовить ужин. Мюрвет была занята тем, что развешивала одежду на гвоздики в стенах их маленькой спальни.

Мюрвет успокаивало то, что теперь она была рядом с мамой и сестрой Неджмийе, которая работала на чулочной фабрике.

Мюрвет очень ее любила. Разговоры Неджмийе, веселые и безрассудные шутки, может быть, могли бы ее немного успокоить, но ей хотелось увидеть Фетхийе. Она очень обрадовалась, когда муж, словно прочитав ее мысли, сказал, что ей было бы неплохо взять детей и немного погостить у родных.

– Мурка, ты, должно быть, очень скучаешь последнее время. Возьми детей и поезжай к Фетхийе, если хочешь. Смени обстановку.

Пересчитав деньги, которые он вынул из кармана, он выделил себе небольшую часть и остаток протянул Мюрвет:

– Если хочешь, купи что-нибудь по дороге. Нельзя с пустыми руками приходить.

Они могли заплатить арендную плату за последние два месяца, Сеит устроился работать. Несмотря на трудности, благое намерение мужа ее очень тронуло. В тот момент она хотела броситься Сеиту на шею и расцеловать, но обошлась улыбкой.

– Спасибо, Сеит! Мы вернемся до вечера.

– Всего доброго! Передай от меня привет.

Мюрвет с предвкушением готовилась к поездке. У нее уже долгое время не было повода надеть шикарные платья, которые висели на вешалках. Она старательно нарядилась, нарядила дочек, и они вышли, чтобы отправиться в Ортакей.

Когда они добрались до дома Фетхийе на улице Искеле, то были очень рады. Дочери Фетхийе Севим только исполнилось два года. Она была хорошенькой девочкой с раскосыми черными глазами и темными волосами. Весь день прошел в разговорах. Сестры раскатали тесто, приготовили пирожки. Мюрвет по дороге купила горького миндаля. Крышка чайника не закрывалась, воду кипятили постоянно. До позднего вечера сестры наслаждались компанией друг друга. Жизнь Фетхийе была далека от той роскоши, в которой жила когда-то Мюрвет. Но она была весела, не грустила и не печалилась. Это веселое настроение передавалось и окружающим, и Мюрвет подпадала под его влияние. День прошел прекрасно.

Возвращаясь домой, Мюрвет чувствовала себя успокоенной и расслабленной, ей полегчало.

В субботу Сеит напомнил жене о том, о чем она уже давно позабыла:

– Мурка, ты же обожаешь кино! Возьми детей, съездите в Бейоглу.

Увидев ее беспокойство, он настоял:

– Не капризничай! Я знаю, как ты соскучилась по походам в кино. Я не приму возражений! Ты очень скучаешь, хоть немного развеешься.

Мюрвет действительно соскучилась по путешествию в мир грез. Новость стала сюрпризом, которую дети встретили с радостными криками.

Был морозный солнечный день. Мюрвет взяла дочерей, и когда они сели в трамвай, который отвезет их в Тепебаши, то немного забеспокоилась от оценивающих взглядов пассажиров. Она подумала о том, надела ли на детей амулеты от сглаза. Она очень боялась сглазов и, насколько это было возможно, старалась не встречаться взглядами с другими людьми. Леман и Шюкран, предвкушая веселый день, не закрывали рта и постоянно болтали.

Мюрвет призвала их к тишине, она не хотела еще больше привлекать к себе внимание. Леман была одета, как и мать, – шерстяное манто с воротником и рукавами, отороченными мехом, На Шюкран же было бархатное пальто с мехом. Их наряд довершали замшевые ботиночки, кожаные перчатки и меховые шапки. Мюрвет гордилась тем, какие ее дочери красивые и какая каждая из них маленькая госпожа.

Мать с дочерьми сошли с трамвая в Галатасарае.

Мюрвет внезапно поняла, как сильно она соскучилась по этому миру. Все казалось ей таким сверкающим и притягательным! Не теряя времени, они направились в кинотеатр «Глория». Афиши фильма «Чикаго горит» выглядели в высшей степени привлекательными. Мюрвет тут же купила билеты, и они с восторгом вошли внутрь. В антракте она купила детям газировку и шоколад. Они так воодушевились, что остались и на второй фильм с Чарли Чаплином. Мюрвет вздыхала, испытывая ностальгию по любимым дням, оставшимся в прошлом. Но Чаплину удалось отвлечь ее от воспоминаний.

Когда погас свет и толпа выходила из кинотеатра, Мюрвет замерла от удивления. Все вокруг стало белоснежным от снега. Когда подгоняемые ветром снежинки ударили ей в лицо, они обожгли его, словно плеть. Пока женщина думала о том, как она вернется домой и что скажет Сеиту, ее сердце билось так, будто собиралось выпрыгнуть из груди. Глядя на такси, ожидавшие на углу, она вспомнила, как такси постоянно стояло у их дверей, только чтобы отвезти ее в кино. И почему она не ценила то время? Как бы то ни было, сейчас трамвай был их единственным средством передвижения. Крепко взяв детей за руки, она пошла к остановке. Она не отрывала взгляд от ярко сияющих витрин, но не остановилась ни перед одной. Единственной мыслью Мюрвет было то, что она скажет Сеиту, который, вне всякого сомнения, волновался, где она. Когда они добрались до остановки, лица и ноги окоченели от холода. Длинная очередь ожидала трамвая.

Вежливый господин, пожалев молодую женщину, ждущую под снегом с двумя детьми, пропустил троицу вперед. Мюрвет воспользовалась этим предложением.

Когда они наконец добрались до дома, то волнение Мюрвет достигло последней стадии, и все трое продрогли от холода. Как только они вошли, дети радостно закричали:

– Пахнет котлетами! Пахнет котлетами! Папа купил котлеты!

Мюрвет снимала ботинки, которые промокли, ее руки тряслись. Сеит уже накрыл на стол, открыл бутылку ракы, приготовил котлеты и сидел один. Он обнял и поцеловал дочерей, но не смотрел на Мюрвет.

При свете лампы Мюрвет видела его нахмуренные брови. Она ждала, что он взорвется. Никакого прощения не было, она и не знала, что сказать. Сеит, повернувшись к детям, заговорил:

– Давайте переодевайтесь и приходите. Покуда на мангале горит огонь, я приготовлю вам еще котлет.

Затем посмотрел на Мюрвет:

– Я знаю, что ты соскучилась по кино, но не настолько же! Если тебе оно так нравится, то и заночевала бы в кинотеатре.

– Сеит, прошу прощения! Когда мы вышли, то обнаружили, что все завалено снегом. Мы с трудом добрались до дома.

Сеит открыл окно, и комнату наполнил холодный воздух. На маленьком мангале, стоявшем за окном на подоконнике, краснели горящие угли, которые Сеит перемешал и положил на них мясо. Затем повернулся к жене:

– И что же за фильм вас на столько часов приковал к креслам? Настолько, что заставил меня столько ждать и волноваться?

Леман ответила вместо матери:

– Мы сначала смотрели фильм про пожар. А затем – про смешного человека Чарли.

– Подойди-ка ко мне! – попросил жену Сеит.

На ухо ей он прошептал:

– Ты меня заставила поволноваться, Мурка.

И принялся раскладывать мясо на тарелки. Он был в хорошем расположении духа.

– Котлеты готовы!

Зайдя после ужина на кухню, Мюрвет увидела большие мешки у стены. На кухонном столе стояли близко друг к другу казаны.

– Это для чего?

Сеит, зашедший следом, ответил:

– Это моя новая работа.

– Новая работа?

– Да. Если дело наладится, то я открою ресторан.

Он весело улыбнулся.

– Может быть, тогда мы снова вернемся в Бейоглу.

Мюрвет забеспокоилась.

– Скажи, ради Аллаха, что за дело, которым ты сейчас будешь заниматься?

– Все очень просто. Я буду готовить долму из ягненка.

– Ты шутишь?

– Отнюдь! Я не сомневаюсь, что рестораны в округе будут ее покупать.

Так Сеит после того дня начал готовить долму из ягненка.

Кухня дома теперь напоминала столовую. Сеит занимался в одиночку тем, чем обычно занимаются пять-шесть человек, при этом он старался вовремя доставить клиентам приготовленные товары. Оптовики начали посылать машины и забирать товар прямо у дверей его дома. Рестораны Аксарая, Махмутпаши и Джагалоглу с удовольствием забирали приготовленную им долму и чебуреки.

Мюрвет вместе с мужем на кухне заворачивала долму и чистила кухонный стол и кухонные принадлежности. Дело ее невыносимо утомляло, и работа сбивала с ног. Сеит и не думал, что будет так тяжело. Но каждая машина, отъезжавшая от дверей, означала, что в их кошельке будет больше денег.

В тот год снег и дождь с трудом покинули Стамбул. Весна капризничала. И за дождливыми днями (супруги не поняли, что эти дни олицетворяли собой) внезапно нагрянуло лето. Зеленщики вынесли свои прилавки на улицы.

Домохозяйки начали беседовать друг с другом, опершись грудью на подоконники окон, которые целый день держали открытыми. Лето в таких районах было особенным. Оно прошло в суете, но на заработанные деньги Сеит действительно открыл ресторан на улице, спускающейся к району Аджичешмелер. И хотя это было крошечное место, зато оно было приятным и чистым, с накрахмаленными льняными скатертями и полотенцами. В меню были соленья домашнего производства, поджаренный хлеб, масло, долма из ягненка, чебуреки, пирожки и салаты с майонезом. По мере того как дела шли, благосостояние семьи Эминовых вновь росло. Сеит был сам себе хозяином. Он спал считанные часы и проводил большую часть дня на кухне дома. На кухонном столе его другом был стаканчик ракы, а иногда и водки.

Леман помогала отцу. Она получала большое удовольствие от проведенных с папой часов, слушая его рассказы о людях и местах, которых она совсем не знала.

Сеит был счастлив, что Леман рядом. Присутствие дочери с ее тягой к знаниям и блестящим умом волновало его и заставляло чувствовать себя нужным этому миру.

Леман, стоя на табуретке рядом с очагом, разливала в тазы огромным половником жир ягненка. Время, которое они проводили за беседой, возможно, было самым прекрасным с тех пор, как у них появилась эта кухня на подвальном этаже по улице Неджипа. Когда Сеит чувствовал, что Леман начинает уставать, то освобождал ее от дел. Он отмывал руки дочери водой с уксусом, яблочной коркой, лимоном и глицерином. Девочка получала от этого огромное удовольствие.

В конце лета 1932 года Леман достигла школьного возраста. Неджмийе взяла ее за руку и отвела в школу, где и зарегистрировала. Первая начальная школа была очень близка к их дому. Это было здание прямо напротив Стамбульского мужского лицея, оставшееся на месте огромного дворца с гаремом султанских времен. Леман с волнением разгуливала по школе, которая должна была принять ее через неделю. Прежде всего она хотела научиться читать и писать. После регистрации они с тетей пошли на рынок и купили там черный передник и сумку. Девочка сразу с радостью надела на себя новые вещи. Когда они пришли домой, Мюрвет захотела заплатить сестре из денег, которые достала из коробки, но та не приняла.

– Сестра, ты меня огорчаешь! Это мой подарок Леман к школе. К тому же у вас и так много вещей, которые нужно купить, а это пусть будет от меня.

Мюрвет настаивала:

– Нельзя, Неджмийе! И ты с трудом зарабатываешь эти деньги, я их не приму!

– У меня еще нет детей, на которых я бы потратила эти деньги. Брось, сестра! Ты меня обидишь! Разве я не могу сделать подарок племяннице?

Мюрвет улыбнулась.

– Ладно, ладно. Спасибо, Неджмийе!

Леман была чрезвычайно счастлива. Желание научиться читать и писать привнесло абсолютно иные впечатления в ее жизнь. Ее учительница Шюкрийеханым была в то же время театральной актрисой театра «Дарюльбедайи». Это была в высшей степени талантливая, приятная, дружелюбная с учениками и умная женщина. Леман с первых дней учебы ощутила, что будет вспоминать с любовью на протяжении всей жизни Шюкрийе-ханым. Не прошло и половины года, как Шюкрийе-ханым приготовила для класса несколько игр и развлечений. Леман была у нее на главных ролях как способная и любимая ученица. Она чувствовала себя довольно взрослой, научилась читать и писать. Из-за того, что путь между школой и домом был очень коротким, она сама могла его проходить. С разрешения мамы она иногда ходила к бабушке – Эмине и Неджмийе проживали недалеко от школы на первом этаже двухэтажного дома с садом. Леман считала дом бабушки очень большим. Но когда вспоминала дом, в котором они жили в Бейоглу, то дом бабушки тоже казался ей маленьким. По праздникам Эмине собирала дома вместе всю семью.

Так прошел год. Сеит целыми днями был занят рестораном, проводя ночи с казанами и кастрюлями.

В один из дней он сказал Мюрвет:

– Мы переезжаем в Бююкдере.

– Почему в Бююкдере, Сеит?

– Я больше не хочу здесь жить, Мурка. Думаю, наши невзгоды закончились. Пора перебираться в жилье получше. Я арендовал дом, там же нашел работу. Мы переезжаем в Бююкдере.

То, что у мужа была работа, несколько успокоило Мюрвет.

– И где ты собираешься трудиться?

– На спичечной фабрике. Конечно, я иду туда не как директор. Понятно, что буду стоять у станка.

– Откуда у тебя появилась эта идея? – спросила Мюрвет.

– Я виделся с Хамди, он стал директором фабрики. «Один из станков свободен, можешь идти и начинать», – сказал он. Я думаю, мы не в том положении, чтобы капризничать.

Хамди был сыном тети Сеита. Несмотря на то что они виделись нечасто, у них были прекрасные отношения.

– Дядя Али там же работает и, насколько я понял, не жалуется на жизнь. Я снял рядом с ними дом. Мы вновь окажемся среди друзей, тебе незачем волноваться.

– Хорошо, а что будет с рестораном?

– Я продал ресторан.

Мюрвет вспомнила их переезд в Бейоглу, вспомнила о том, как они целыми днями занимались упаковкой вещей. Сейчас же им достаточно было полдня, чтобы собраться. И все-таки Мюрвет запротестовала:

– Сеит, а что будет со школой Леман? Ребенок здесь начал ходить во второй класс. Она очень любит и учительницу, и друзей. Как она будет без них?

– Не будь смешной, Мюрвет! Учителей и друзей любит, а нас нет? Ее семья – это мы. Наша дочь не испытывает трудностей с общением. Да и пусть привыкает, жизнь не стоит на месте. Разве человеку суждено заканчивать там, где он начал?

На следующее утро они погрузили вещи в заранее заказанную машину. Каменный дом на улице Малтыздере состоял из двух комнат и кухни, а перед его окнами росли кедры. Дом принадлежал армянину по имени Ардаш. Дети с восторгом начали носиться по саду. Мюрвет оглядела маленькие комнаты и с грустью подумала о том, что они, возможно, уже никогда не вернутся к роскоши тех квартир, в которых проживали в Бейоглу. Сеит словно прочитал мысли жены.

Он постарался представить дело с веселой стороны.

– Хорошо, что у нас не слишком много вещей, да, Мюрвет? Мы бы не знали, куда что пристроить.

И действительно, вещи быстро заняли свои места в маленьком доме.

После того как Сеит отвел дочь в новую школу и оставил ее в классе, он направился на спичечную фабрику и зашел в кабинет своего родственника, директора фабрики Хамди-бея. Несмотря на родственные связи и его радушие, он не хотел пользоваться этим и стремился поскорее приступить к работе. Не стал даже пить ни кофе, ни чая.

– Спасибо, Хамди! Приду домой и выпью кофе за тебя. Какой бы ни была моя работа, отправь меня туда сейчас же.

Хамди-бей немного обеспокоился:

– На самом деле я огорчен, Курт Сеит. Сейчас здесь нет работы, которая бы тебя удовлетворила, свободен только один станок. Поверь, я очень огорчен. Это не та работа, которая тебе подходит… но…

Сеит заметил подавленность родственника.

– Хамди, расслабься, прошу тебя. Ты дал мне работу, которую только смог найти.

– Тебя не растили для такой работы…

Сеит засмеялся.

– Давай, отправь-ка меня поскорее к станку. Эта беседа для меня пытка.

Станок, о котором они говорили, делал спичечные головки.

Погружая в фосфат заготовки, которые становились спичками, Сеит старался избавиться от дум.

Окружающие его работяги давно уже приноровились к монотонности выполняемого дела. Сеит вздыхал.

Работа на ипподроме Велиэфенди была куда более интересной. Он дрессировал там породистых животных, о которых многое знал с детства. Рестораны же были частью его жизни, к которой он привык с молодости. Но спички? В обеденный перерыв Хамди-бей пригласил Сеита в свой кабинет, чтобы вместе с ним пообедать. Сеит не хотел, чтобы его кто-то угощал едой, и вежливо отказался.

Вечером Мюрвет, увидев из окна, что муж идет, бросилась к двери:

– Добро пожаловать, Сеит!

Мужчина поцеловал, обнял женщину и тут же сообщил ей:

– Я ухожу с фабрики, Мурка.

Мюрвет побледнела. Случилось то, чего она боялась, к тому же не прошло и дня с момента их переезда.

– Ты шутишь, Сеит!

– Абсолютно нет. Мне на ум пришла сказочная идея.

Мюрвет была в слезах.

– Но разве мы не переехали в Бююкдере только ради твоей работы? Зачем тогда было переезжать?

– У меня снова будет дело, – сказал Сеит. – Свое собственное.

– Ради всего святого, не впутывай нас в новую авантюру!

– Не волнуйся!

– Тебя выгнали с работы?

– Никто меня не выгонял, Мурка. Я сам ушел. Ты знаешь, что пришло мне на ум в обеденный перерыв?

Огромная фабрика, десятки рабочих, но нет места, где им поесть. Я открою ресторан рядом с фабрикой.

– Откроешь ресторан?

– Почему ты удивляешься?

– Разве не стыдно тебе будет перед Хамди-беем? Он дал тебе работу.

– Мне она не понравилась, она меня не устроила, я заскучал за полдня. А из людей, которые не любят свою работу, хороших рабочих не выходит. Хамди достаточно умен, чтобы это понимать.

Договорившись с лазом Ахметом, владельцем соседнего с лесом участка прямо напротив фабрики, Сеит засучил рукава. Лаз Ахмет стал ему компаньоном. Закрытая часть ресторана, построенного из кирпича, была очень маленькой. Открытое кафе в качестве пристройки вмещало больше столов. Сеит использовал пространство перед садом, построив там деревянную беседку.

Конечно, на столах не было ни бокалов, ни серебряных приборов – рабочих встречало самое обыкновенное кафе. Но оно было очень чистое, и еда здесь была сказочной. Со всей округи сюда приходили любители ракы и водки опрокинуть стаканчик-другой, а заодно и попробовать ароматные жареные пирожки и приготовленную на углях рыбу. Леман была довольна школой, учителями и друзьями. Каждое утро она уходила из дома с отцом. Вход в школу был прямо напротив ресторана. После уроков Леман часто навещала Сеита.

Однажды, когда Леман пришла к дверям кафе с портфелем в руках и судком, она обнаружила, что отец ждет ее. Сеит распахнул руки и заключил дочь в объятия:

– Здравствуй, Леманушка! Иди, я приготовил тебе тепленькие пончики. Помой лицо и руки и покушай, а затем мы погуляем.

Обоим очень нравились эти прогулки. Леман не уставала слушать папины рассказы. Они отличались от сказок, которые рассказывала мама, это были настоящие истории, и самым интересным было то, что героем рассказов был ее собственный отец.

Когда отец с дочерью, держась за руки, начали взбираться на холм, солнце уже теряло свое тепло. Ветер нес прохладу, словно чтобы сообщить о том, что зима близко. Сеит заметил, что дочь не поспевает за ним.

– Ты устала?

– Нет. Давай пойдем дальше.

Сеит засмеялся. Указав на дерево, он спросил:

– Ты знаешь, что это за дерево?

– Не знаю.

– Мы в Крыму называем его дикая груша. А ты знаешь, как его здесь называют?

Леман отрицательно покачала головой.

– Медвежья груша.

Девочка расхохоталась.

– А еще есть кислая груша, с кислым вкусом. И ее в Крыму называют дикая груша.

Затем Сеит указал на грибы под деревом.

– Когда придет весна, я расскажу тебе, какие грибы можно собирать.

– Эти можно собирать?

– К этим даже не прикасайся. Ядовитые!

– Ты на днях рассказывал о лесах Ялты, – напомнила Леман. – Продолжи, пожалуйста!

– А тебе не надоело слушать одно и то же?

– А тебе надоело рассказывать?

– Ради бога, Леманушка! Может ли мне надоесть, когда у меня есть такой слушатель, как ты!

Они взобрались на холм и сели на поваленное сухое дерево. Солнце, готовое сесть, окрасило округу в мягкие цвета. Сеит раскурил сигару. С лукавой улыбкой он протянул дочери все еще горящую спичку.

– Ну-ка посмотрим, вспомнишь?

Леман подула на спичку.

– Ты знаешь, сколько раз ты дула на нее, когда была маленькой?

– Сколько?

– У тебя были пухленькие щеки. Сначала ты открывала глаза, а затем делала глубокий вдох. А потом делала так: «Уфф! Уфф! Уфф!»

– А было так, что я не могла ее потушить?

– Нет, ты упрямо старалась, и в итоге тебе удавалось.

Сеит обнял дочку.

– Посмотри, Леманушка. Вот так же садилось солнце в Алуште, когда дул южный ветер. Вода принимает разные цвета: красный уступает место фиолетовому, фиолетовый темнеет, и море становится темного, вороньего цвета.

Затянувшись глубоко сигарой, он продолжил:

– Море темнеет, но на небе остаются алые полоски. На облаках тянутся цветные линии, словно их написали пером. Но пока ты водишь глазами из одного края в другой, уже стемнеет.

Леман слушала отца как зачарованная. Сеит словно рассказывал очень старую, известную сказку.

– Затем начинается ночь. Когда выходит луна, кипарисы на самой вершине становятся похожими на балерин, которые одеты в серебряные платья.

Вместе с ветром они легонько наклоняются и сгибаются. Вместе с ветром в дома приходит восхитительный запах от растущих по всему побережью виноградников. К этому запаху прибавляется запах Черного моря – оно пахнет солью. Точно такой ты чувствуешь здесь. Ну-ка, вдохни!

Леман вдохнула вслед за сделавшим глубокий вдох отцом. А Сеит продолжал:

– На вершинах Ялты, в лесу есть озеро под названием Карагель. Оно тянется среди чинар, кипарисов, берез и елей. При лунном свете его вода ярко горит.

– А здесь в лесу есть озеро?

– Нет, нету.

– Если бы здесь тоже было озеро, как бы хорошо было, правда?

– Конечно.

– Тогда это место было бы, как Ялта.

Сеит засмеялся.

– Может быть… Кто знает.

Он чувствовал, что его одиночество и тоску лучше всех понимает эта маленькая девочка. Мужчина с любовью сжал ее ручку в своей ладони.

Ветер пах соленой водой и влажной зеленью. Кто знает, может быть за день до этого тот же самый ветер ласкал побережье Алушты?

Новые неприятности

Исмет Иненю, который отправился с визитом к Сталину в Москву 28 апреля 1932 года, 10 мая вернулся в Стамбул с советскими генералами. Прибытие Иненю заставило в Стамбуле волноваться тех, у кого были связи со старой Россией. Результат визита – получение кредита от Советов на сумму восемь миллионов долларов – взволновал и Троцкого, который следил за развитием событий из своего дома в Бююкада.

Спустя четыре дня после возвращения Исметапаши из Москвы, Цвилинг, генеральный консул Советского Союза в Стамбуле, сообщил о том, что Лев Троцкий, его жена Наталья Троцкая и его сын Леон Седов лишены советского гражданства.

Четырнадцатого ноября 1932 года Троцкий покинул Стамбул, сев на пароход «Прага» под итальянским флагом, с турецким паспортом, предназначенным для беженцев, оформленным на имя господина Леона Седова.

С наступлением дождей Сеит больше не мог вести дела в кафе в саду. Закрытая же часть была популярна только у нескольких полуночников. Одним словом, в делах наступил застой. Мюрвет, не находя другого выхода, отправилась на спичечную фабрику и устроилась работать на том же самом станке. Сеит чувствовал большую подавленность из-за этого факта. Он осознавал, что им нужны дополнительные деньги, которые она приносит, и решил еще какое-то время управлять делами. В то же время он думал о том, где бы подработать. Каждый раз, когда он проходил перед усадьбой русского Генерального консульства, в голове у него проносилась шальная мысль: а может быть, он найдет должность в консульстве в Бейоглу? Но мысль не напоминать о себе была куда весомее.

Мюрвет чувствовала слабость в теле. Работать целый день, стоя на ногах, было не по ней. У нее часто начинали трястись руки, а в глазах темнело.

В то утро молодая женщина встала без сил. Сеиту не понравилось ее состояние, он сказал, чтобы она осталась дома и взяла у доктора больничный. Но после завтрака Мюрвет почувствовала себя лучше, покинула дом, подумав, что возьмет больничный в другой раз.

В тот день обед ей в горло не лез. Прислонившись головой к станку, у которого она работала, она уснула на табуретке. Голова ужасно кружилась, тошнило, должно быть, упало давление. Когда прозвенел звонок, возвещающий о начале работы, она собралась и принялась повторять действия, которые уже выучила наизусть: брала коробки, которые приходили на станок пустыми, заполняла их доверху спичками и снова ставила на ленту. Ее движения были отточены, но головокружение отвлекало ее от работы. Она прикладывала усилия, чтобы не упасть, постоянно стирая пот со лба. В один момент в глазах потемнело. Левая рука была на конвейерной ленте. От боли она почувствовала онемение в руке. Мюрвет, как во сне, выключила электрический рубильник. Рабочие с соседних станков подбежали к ней и столпились вокруг. Тут же прибыл фабричный врач. Мизинец женщины был полностью раздроблен деталью станка. Хамди-бей приказал усадить Мюрвет в свою машину.

Сеит выбежал из кафе, не надев даже пиджака. Жена лежала на заднем сиденье. Раненая рука Мюрвет была забинтована, и бинты были в крови. Склонившись и целуя жену в щеки, Сеит бормотал:

– Покарай меня Аллах! Моя дорогая жена! Ах, покарай меня Аллах! Как я такое допустил?

Его голос и руки дрожали. Хамди-бей, старавшийся вести машину как можно быстрее, пытался его успокоить:

– Помолчи, Курт Сеит! Не пугай ее!

Когда они прибыли в больницу, Сеит нес жену на руках до носилок. Доктор, вышедший из рентгеновского кабинета, сказал, что Мюрвет нужно немедленно оперировать.

– Она поправится? – спросил Сеит.

– Конечно, – сказал доктор. – Но, к сожалению, мы вынуждены ампутировать палец.

Увидев муку на лице Сеита, он добавил:

– Сеит-бей, она могла потерять всю руку. Вашей жене повезло.

И направился в операционную.

Мюрвет пролежала в больнице двадцать дней. Ей выдали компенсацию в размере восьмидесяти лир. Большую часть операционных и больничных расходов взял на себя Хамди-бей. После того как жена выписалась из больницы, Сеит отвез ее и Шюкран к Эмине и на протяжении двух недель оставался с Леман в Бююкдере. Отец с дочерью еще больше сблизились. Леман слушала его с восхищением и замиранием сердца. Отец был ее самым большим учителем и помощником, и даже делать с ним уроки значило отправляться в авантюру, в путешествие в другие миры.

Мюрвет вернулась подавленной, оттого что вновь оставила младшую дочь с матерью. Она втайне злилась и на саму себя, и на Сеита, и на Леман.

Дела в кафе шли не очень хорошо. Сеит искал новую работу, которая позволила бы поскорее пополнить их бюджет, но безрезультатно.

Возможно, другая жизнь в другом месте

Та зима была очень суровой. Продав в конце концов свое кафе, Сеит вновь оказался безработным. А вот Мюрвет нашла приработок: она начала зашивать женские шелковые чулки, которые собирала по домам. Дети обычно ели у Эмине, а спать шли домой. Супруги почти не разговаривали, иногда по большой необходимости перекидывались парой слов. Ужинали они вместе, а затем каждый расходился в свой угол и оставался наедине со своими мыслями. Мюрвет забирала у клиенток чулки, садилась поближе к свету и часами работала, не поднимая глаз. Сеит же или выходил в одиночестве гулять, или читал книги, потягивая спиртное. Когда он ложился в кровать, то часто до утра ворочался. Его постоянная задумчивость начала пугать Мюрвет.

Однажды, проснувшись утром, Мюрвет увидела, что Сеит уже давно одет. Он накрыл на стол и вскипятил чай.

– Что случилось, Сеит? Ты куда-то идешь?

– Куда я могу пойти? Я раздавлен настолько, что уже ни за кем не бегаю.

Мюрвет поняла, что муж связал этот вопрос с ее ревностью.

– Ты уничтожаешь себя, Сеит! – с горечью сказала она.

– Это единственное, что мне удается. Что поделаешь!

– Ты несправедлив.

– Ах да! В этом ты очень права. Я несправедлив ко всем вам.

– Сеит, ты несправедлив к себе!

Мюрвет внезапно заметила, что уже не стесняется, как прежде, недовольства мужа. Сейчас перед ней стоял раздраженный и упрямый ребенок.

– Ты огорчаешь меня, Сеит. Чего мы только вместе не прожили за эти годы! Какие только невзгоды ты не преодолел, какие только усилия не прикладывал, чтобы нам было спокойно! Слава Аллаху, какие прекрасные у нас были дни! Они были для меня, словно сказка, словно кино, те дни! А сейчас прекрати обижаться на жизнь. Все как-нибудь наладится, я знаю, точно наладится! Но ради всего святого, не мучай так себя! Это меня огорчает больше всего. Я соскучилась по твоему прежнему веселью.

Пока Мюрвет говорила, на ее глаза навернулись слезы от тоски по пережитым в прошлом дням. Сейчас она со слезами вспоминала те дни.

– Я даже соскучилась по твоим насмешкам.

Сеит посмотрел на жену с любовью и внезапно, не сдержав себя, обнял ее.

– Ох! Мурка!

Когда он губами коснулся губ жены, то понял, как соскучился по ним. Но сдержался и отпрянул – у него нет на это права. Его жена скоро уйдет на работу. А у него же никакой работы нет. Подавленный, он отвернулся. Мюрвет, вздохнув, убрала со стола. Взяв пальто и шапку, направилась к двери. Сеит, повернувшись к ней спиной, смотрел в окно. Мюрвет сначала хотела что-то сказать и открыла было рот, но передумала и, тихонько закрыв дверь, вышла.

Сеит наблюдал из-за шторы, как его жена удаляется, и закурил сигарету. Он выкурил ее с выражением боли на лице. Жизнь вышла из-под его контроля.

Не было никакого смысла так мучаться. Но, может быть, есть другая жизнь? Может быть, в другом месте, вдалеке от всех?..

«Почему бы и нет?» – подумал он.

* * *

Когда Мюрвет, совершив покупки, вернулась домой, то удивилась, когда увидела, что в окнах квартиры не горит свет. Обычно в эти часы Сеит давно сидел дома с детьми и ждал ее. Внезапно ее сердце ушло в пятки. Должно быть, что-то случилось. Не заходя, она направилась прямо к матери. Дети были там, но Сеита не было. Мюрвет метнулась обратно. Она оставила пакеты в коридоре. Дрожащими руками она вытащила из сумки ключ и открыла дверь. Темнота встретила ее. Мюрвет зажгла свет и позвала:

– Сеит! Сеит!

Молчание служило ей ответом, так как дома никого не было. Женщина осмотрела спальню. Кровать была заправлена. Она открыла шкаф. Кроме костюма и сумки все было на месте: чемоданы, сундук. Она не могла понять, что произошло. Сеит снова начал ночную жизнь? Стараясь держать себя в руках, она снова вернулась к матери. Все были обеспокоены отсутствием Сеита, но, насколько они его знали, эта ситуация не стоила того, чтобы создавать из нее проблему. Или под утро, или на следующий день он вернется.

Прошло пять дней. Старший брат Мюрвет Хаккы сходил в полицейский участок и сообщил о пропаже. Но никто в этом районе Сеита не видел.

* * *

Прошло два месяца, как Сеит покинул Стамбул. Все это время он проработал шахтером в Зонгулдаке. И вот пришло время вернуться. Он сошел с поезда на станции Сиркеджи. Когда он посмотрел на себя в зеркало в туалете станции, то заметил, насколько похудел и осунулся. Больше всего в Зонгулдаке он ощущал нехватку воды и мыла, чистых, накрахмаленных рубашек. Глядя на свое отражение в зеркале, он думал: «Значит, необходимо было только вернуться в Стамбул, чтобы понять, как изменилось выражение моего лица».

Как только он вышел из здания вокзала, то купил дешевый костюм и пару туфель. Затем направился в хамам Джагалоглу. Все, что он снял с себя, он завернул в пакет и оставил, чтобы сожгли. После бани переоделся в новое и взял путь на Йешильдирек. Самой большой его радостью было то, что он несет деньги в дом, который покинул, имея в кармане только на автобус. Хоть он и был в угольной шахте, он все же победил. Он не был мужчиной, от которого нет пользы в доме. Пусть последние два месяца, которые он пережил, и были адской пыткой, он не жаловался. Были те, кто всю жизнь довольствовался такой работой. Несмотря на все, он считал себя везучим. Он шел, чувствуя радость, что скоро отдаст деньги жене.

Возвращение Сеита создало праздничную атмосферу. Мюрвет, как только увидела перед собой мужа, издав громкий вскрик, была готова рухнуть в обморок от счастья. Дети, родственники, все те, кто боялся его самоубийства, смерти и побега, все встречали Сеита с радостью. Мюрвет заметила, насколько неухоженным, усталым и исхудалым был муж, но ничего ему не сказала.

Несмотря на то что Сеит хотел вернуться к жизни, которую оставил, он чувствовал, что сам он уже не такой, как прежде. Странным образом его волнения, желания, мечты покидали его, но медленно. Ему было всего сорок два. Он чувствовал внутри скрытое упрямство, но уже не знал, из-за чего ему стоило упрямиться. Упрямство полезно, когда оно способствует исполнению мечты. Но если жизнь застопорилась, то какой смысл в упрямстве? Оно только унижает других людей. Казалось смешным, что он уже не хотел ни с кем спорить. Весь свой гнев он направлял на себя. Это были внутренние счеты с самим собой.

Мюрвет на протяжении двух месяцев работала и платила за квартиру, смотрела за детьми и жила самостоятельно. Она чувствовала себя так, будто сдала важный экзамен. Побеги мужа по всевозможным приключениям, чтобы заработать денег для семьи, уже не пугали Мюрвет и вообще не вызывали никаких эмоций. Женщина давно перестала бегать за Сеитом, избавилась от приступов ревности, привыкла зарабатывать на жизнь себе и своим детям.

Теперь она проводила дни, не волнуясь, что делает ее муж, не плача по ночам от ревности, а зашивая чулки.

Сеит вновь открыл ресторан на улице Аджи Чешме. Это был самый маленький ресторан из всех, которыми он владел. Как только его дела пошли в гору, то и настроение относительно улучшилось. По крайней мере, у него была работа. Теперь он старался радоваться мелочам. Леман заходила в ресторан после школы и, съедая приготовленный отцом обед, с энтузиазмом рассказывала о произошедшем в школе и о том, что выучила. Сеит был для дочери не только слушателем. Он действительно интересовался ее миром, способностями, мыслями и поддерживал беседу своими вопросами. Роли, которые Леман получала в школьных спектаклях, стихи, которые учила, ее рисунки, которые вешали в школьном коридоре, – Сеит всегда поддерживал дочь и относился к ней с интересом и гордостью.

В тот день Леман с портфелем в руках спускалась вниз от Аджи Чешме и напевала только что выученную песню. Сначала человек, который стоял и ждал у переулка, не привлек ее внимания. Но когда она спустя время повернула голову, то заметила, что незнакомец следует за ней. Девочка побежала и, когда человек побежал за ней, запаниковала. Ей было понятно, что тот, кто идет, намеревается сделать ей плохое. Она заорала что есть мочи:

– Папааааа! Папа!

Помощник отца Иван, который из кладовой доставал ящики с пустыми бутылками, увидел, что за дочерью хозяина кто-то бежит, бросил на пол ящики и выбежал на дорогу. Сеит в тот же момент выскочил наружу. Тот, кто преследовал Леман, тут же бросился наутек.

Сеит и сам удивился тому, с какой скоростью несется, – значит, его ноги еще не потеряли былой силы. Вскоре он ухватил того человека за воротник. У преследователя его дочери была красная физиономия, желтые зубы, отвратительное дыхание – явно один из уличных бродяг. Сеит ударил кулаком в красную рожу бродяги. Тот ошалел. Сеит продолжал его бить. Вокруг них столпились зеваки. Сеит отпустил воротник, убедившись, что достаточно наказал наглеца.

– Если я еще раз увижу, что ты тут бродишь, убью! Ты понял, собака?

Однако он не мог предположить, что эта потасовка обернется заведенным на него делом. Он вернулся в ресторан. Леман, наблюдавшая за происходящим, была очень довольна тем, что отец не пострадал.

– Спасибо, Иван! – поблагодарил Сеит бдительного помощника.

Иван был деревенским парнем, служившим в годы войны артиллеристом в царской армии. У него было доброе сердце. Иван, улыбаясь, вернулся к работе.

Спустя какое-то время отец и дочь сели друг напротив друга и, поедая с чаем горячие пирожки, только что из печи, старались забыть о случившемся. Их разговор оборвался, когда в дверях появились двое полицейских. Сеита вызывали в полицейский участок из-за избиения человека и угроз расправы. Леман заплакала, отец погладил девочку по голове:

– Давай, иди домой, Леманушка! А еще лучше, пусть тебя отведет Иван. А я скоро приду, дорогая.

Довольно спокойно отпив последний глоток из кружки, он взял пиджак и пошел вместе с полицейскими в участок Йешильдирек. Когда в участке он разъяснил, почему избил мужчину, полицейские захотели выслушать Леман как свидетельницу, однако Сеит на это не согласился. Он однозначно был против, чтобы дочь в таком возрасте побывала в участке, пусть даже и для того, чтобы дать показания в его пользу. Комиссар настаивал:

– Сеит-бей, это надо сделать! Если ваша дочь даст показания, что тот человек хотел произвести над ней насилие, то вас спасут от обвинения. Вы не можете быть сами себе свидетелем. Вы разбили лицо человеку, к тому же угрожали его убить. Вы в этом виновны.

Сеит не обратил на уговоры комиссара никакого внимания.

– Моя дочь очень маленькая, я не хочу тащить ее сюда. Если в случившемся есть моя вина, я понесу наказание, которое заслужил.

Комиссар пожал плечами, словно говоря: «Что поделать?»

– Вы очень упрямы, Сеит бей!

Сеит засмеялся.

– Всегда таким был!

И Сеита приговорили к трем дням тюремного ареста за избиение человека.

Эти ненужные и неприятные сюрпризы довели Мюрвет до апатии и удрученности. Сеит же с любопытством и упрямством ждал, куда еще его занесет судьба.

Теплая улыбка судьбы

Это лето обещало быть лучше, чем предыдущее. Яхья помог Сеиту арендовать небольшой клочок земли, находившийся за железнодорожной станцией Флорья. В этом месте, где друг за другом стройными рядами выстраивались лавки, небольшие кафе и забегаловки, всем заправляли белогвардейцы, осевшие в Стамбуле. Именно благодаря им на местном пляже отказались от раздельного купания: закрытые зоны для мужчин и женщин были упразднены, и все – женщины, мужчины, дети – наслаждались морем на равных. Кто-то пил холодный лимонад, кто-то потягивал пиво, и каждый из отдыхающих старался насладиться моментом по-своему. Для того чтобы накормить и порадовать изголодавшихся людей, в кафе без устали готовили и заворачивали сандвичи, один вкуснее другого, а на прилавках выкладывали свеженарезанные кусочки фруктов и обязательно добавляли к ним кусочки льда, чтобы сохранить угощение в прохладе.

По одну сторону пляжа располагались щедро украшенные рекламами кремов фирмы «Токалон» шатры, а по другую – утопающие в зелени деревянные лавки.

Кафе Сеита, работавшее с самого утра, предлагало холодные и горячие блюда, закуски, напитки. Столы, которые располагались в тени двух больших деревьев, служили пристанищем для уставших от солнца отдыхающих, не сумевших устоять перед аппетитным запахом еды. Чуть поодаль, на небольшом холме, стоял домик Сеита. По выходным Мюрвет отпрашивалась с работы и привозила туда детей. Конечно, это лето не было таким же беззаботным и прелестным, как то лето в Алтынкуме, но все же! По вечерам на пляже играл оркестр балалаечников, и белогвардейцы, заслышав знакомые мелодии, принимались подпевать, что делало те вечера поистине незабываемыми.

Берега Флорьи заставляли на время позабыть о красоте Босфора: здесь всюду горели разведенные молодежью костры, ярко светил месяц, море нежно ласкало прибрежную гальку, а уносящиеся к самому небу звуки балалаек сливались со звуками бандуры, скрипки и аккордеона.

Однажды Мюрвет и ее дочери сидели за отдельным столом, который сделал для них Сеит. Дети, раскрасневшиеся и уставшие от растянувшихся на весь день игр на пляже, с аппетитом уплетали отбивные. Мюрвет же, завидев приближавшиеся к ним фигуры, почувствовала, как от волнения у нее перехватило дыхание.

Герой Турции генерал Гази, вилла которого была именно в этом месте, в сопровождении губернатора Мухиттина Алтындага и министра Шюкрю Кайи направлялся прямиком к их столу. На фоне обгоревшего на солнце лица его глаза казались особенно голубыми. Он был одет в спортивную рубашку и брюки для гольфа. Мюрвет увидела, как Сеит выбежал навстречу гостям, однако, как бы ей ни хотелось узнать, о чем они говорили, она ничего не услышала. После того как Гази договорил и благосклонно положил руку на плечо ее мужа, компания приблизилась ко столам. Паша оказался сесть за предложенный ему столик и предпочел подождать.

– Мы не торопимся, Сеит-бей.

Он указал на сидевших неподалеку Мюрвет и детей:

– Когда освободится тот столик, тогда мы и сядем.

Мюрвет, не дожидаясь просьбы мужа, тотчас же подхватила дочерей и пересела с ними на другое место. Ей было настолько волнительно осознавать, что Гази находится в шаге от нее, что она даже не заметила, как оставила на прежнем месте свою сумочку. И, когда Гази собственной рукой протянул ей забытую вещь, женщина рассы́палась в благодарностях.

– Вам не стоило беспокоиться, мы могли подождать, – ответил он.

– Неважно, генерал.

Мюрвет замерла. От волнения она больше не могла произнести ни слова. Дети, широко распахнув глаза, с удивлением рассматривали незнакомца. Тем временем Сеит жестом попросил помощников прибрать стол и постелить новую скатерть.

– Генерал, это моя семья. Они не чужие. Пожалуйста, присаживайтесь!

– Благодарю, Сеит-бей.

Затем, словно что-то вспомнив, Гази прибавил:

– А тот молодой человек еще здесь? Пусть станцует казачок!

– Генерал, вы спрашиваете о Рустеме?

– Да-да, о нем. Если он здесь, давайте его позовем.

Рустем был младшим сыном Гюль-ханым, родом из Батуми, и ее мужа Корбуклу Ибрагима-бея. У мальчика были блестящие черные волосы, такого же цвета глаза и очень тонкие черты лица. К двенадцати годам он мастерски овладел казачком, танцевать который мог, казалось бы, с самого раннего детства. Его гибкое тело, изгибавшееся подобно тетиве, могло часами без устали прогибаться, выворачиваться и подпрыгивать под аккомпанемент многочисленных аплодисментов. Зрители всегда были очень довольны. Гази, однажды случайно попав на его выступление, остался потрясен увиденным. Теперь же, всякий раз спускаясь в прибрежные кафе, он обязательно хотел послушать балалайку и посмотреть казачок.

Многие хозяева местных заведений были бывшими царскими офицерами. С наступлением вечера, когда начинала играть музыка, они облачались в казачью одежду: надевали синие рубахи с расшитым воротом, высокие сапоги, в которые заправляли шаровары, и пускались в пляс. То, что за ними с интересом наблюдал сам Гази-паша, только раззадоривало танцевавших.

В тот вечер все проводили время с невероятным удовольствием. Когда зрители собрались, Рустем вышел на сцену и, исполнив несколько крымских танцев, закрутился в казачке. Он танцевал так, словно его тело совсем ничего не весило, двигаясь с необычайной легкостью, внимая ритму и темпу музыки.

И в тот момент, когда он, выпрямив руки и встав на носки, походил на натянутую тетиву, какая-то маленькая девочка, сперва немного стесняясь, а затем уже более уверенно, направилась к Рустему. На вид ей было лет десять. Ее длинные светлые волосы, заплетенные в две косички, спадали на спину. Белая кожа, прозрачные голубые глаза – все выдавало в ней ее происхождение. Она двигалась с необычайным изяществом, взмахивала руками, как искусная балерина, и с удовольствием составляла Рустему компанию. Публика выглядела очень взволнованной. Как зачарованные, зрители не отрывали взгляда от невероятно умелого танца двух детей. Совсем юная пара – дети эмигрантов из Крыма и Богом забытого уголка России – в единодушии, которое сливалось в блеске их контрастных глаз, завершила танец, вобравший в себя тоску их отцов по Родине. Их выступление было настолько искренним, что на глаза всех зрителей навернулись слезы. Публика горячо зааплодировала. Дети, еле переводя дыхание, раскланивались. Однако впечатления оказались для маленькой девочки непосильной ношей: даже не успев вытереть со щек слезы, она потеряла сознание. Ее унесли. А Рустема подозвали ко столу Гази-паши. Когда рука генерала легла на его плечо, мальчик почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Немного осмелев, он с гордостью посмотрел по сторонам. Разве мог он мечтать о лучшем подарке?

То лето, всецело посвященное морю, музыке и танцам, принесло множество приятных волнений и новых впечатлений. Сеиту удалось достаточно хорошо заработать. Однако Мюрвет все еще не решалась бросить свою работу. Ее муж не возражал. К тому времени они оба пережили достаточно взлетов и падений, чтобы не знать, насколько неожиданными те могут быть в будущем. Падения всегда врывались в их жизнь, как разрушительный ураган. Странно, но иногда Сеиту казалось, будто бы он специально поджидает очередного судьбоносного момента, дабы вновь это подтвердить.

До закрытия пляжного сезона оставалось ровно две недели. Все говорило об окончании лета: и усилившийся ветер, и ранние сумерки, влажным покрывалом опускавшиеся на округу, и участившиеся дожди. Дел становилось все меньше, и поэтому в один из будних вечеров Сеит подумал о том, чтобы поехать в город и провести выходные с семьей. Ужинавшие гости разошлись, как никогда, рано.

Он немного задержался, чтобы выпить с друзьями, и поэтому в последний поезд до Сиркеджи садился уже изрядно подвыпившим. Окончание лета всегда делало его меланхоличным. Несмотря на то что он любил и зимнюю прохладу, и снега, жизнью он мог наслаждаться только летом. Когда оно проходило, возвращалась память о прошлом. Возвращалась и былая печаль.

Вагоны были пустыми. Сперва он планировал немного поспать. Однако над ним словно нависла какая-то необъяснимая тяжесть, а грудь давило удушающее чувство тоски. Он вышел в тамбур. Ветер, бивший в лицо, помог Сеиту прийти в себя. Вернувшись на свое место, он прислонился к окну и глубоко вдохнул. Огни станций, то и дело проносившиеся мимо, казались ему летевшей в глаза звездной пылью. Стук колес, долгие гудки поезда – все это словно переносило его назад, в прошлое. День 1917 года, когда он выехал из Петербурга, дабы добраться до Крыма, пронесся перед его глазами. Два имени, вертевшиеся в голове, еле слышно сорвались с губ:

– Дорогие Джелиль и Татьяна, где же вы теперь?

Поезд, на котором они бежали тогда, остановили большевики, и Сеита спасло лишь то, что они с друзьями сумели вовремя спрыгнуть с состава и спрятаться в пшеничном поле. Вспоминая, как однажды под Рязанью он встретил притворявшегося крестьянином бывшего царского офицера Степана Миловича и их последующую поездку в Ростов, Сеит удивился тому, насколько живой и яркой оставалась его память. Значит, душа хранила воспоминания, старательно возводя преграду, которая сдерживала самые болезненные из них. Сейчас преграда пала.

Он задумался о 1917-м, 1918-м и последовавших за ними годах. Как кадры из кинофильма проносились перед ним и переезд из Ростова в Кисловодск, и поиски Шуры, и случайное воссоединение с ней в Новороссийске.

И в тот момент, когда он подумал о постоялом дворе, все неправдоподобие этого вечера навалилось на него с новой силой.

Вслед за мыслями о щах и бутылке вина он распрощался с образами Джелиля и Татьяны и перенесся в свою комнату. Он вспомнил, как лежал после операции и, дожидаясь, пока лекарства подействуют на больную ногу, курил, глядя в окно. Сеит мгновенно почувствовал вкус сигарет и понял, как сильно скучал по нему. Закурив сигарету и глубоко затянувшись, он вернулся к воспоминаниям.

Хлопья снега, падавшие с неба, были размером с копеечную монету. Старые обветшалые ставни, крючки которых уже давно заржавели и отвалились, под напором ветра издавали леденящий душу скрип. Должно быть, поезд генерала Богаевского стоял прямо за заснеженным холмом, который виднелся из передней части постоялого двора. Если бы снегопад не был настолько сильным, возможно, состав даже можно было разглядеть сквозь крону деревьев. Сеит настолько явно ощутил тоску по утраченной любимой, что на мгновение позабыл о плохом конце, который тогда ожидал и его семью, и всю Россию. Лекарство начинало действовать. С трудом раздевшись, Сеит лег на кровать и погрузился в беспокойную дрему, похожую на нечто среднее между пустыми грезами, которые настигали его в тяжелые вечера, и глубоким сном. Он вновь почувствовал холодное дыхание того утра, когда, стоя у порога дома Моисеевых, перед отъездом на войну прощался с отцом. Как наяву привиделось ему обжигающее дыхание фронта, привиделись погибшие друзья, привиделись те, кого он потерял навеки и по кому до сих пор скучал. Боль в ноге не утихала и не давала ему заснуть, напоминая о себе с новой силой. Словно в сон хотело погрузиться тело, но не воспоминания. Он начал слышать и осязать нечто, отличное от видения комнаты. Стук открывающейся двери, застывший в отдалении, свистки, снова стук и внезапно заполнивший ноздри цветочный аромат… Аромат, который он хорошо знал.

– Что делает этот аромат посреди Карпатских гор? – не просыпаясь, спросил он себя.

Он почувствовал, как теплые пальцы нежно скользят по его лицу, как губ касается обжигающий ветер… И это словно пробуждало Сеита от кошмара, в котором он пребывал, – настолько реальными казались руки, перебиравшие его волосы, настолько близким был цветочный аромат, который он чувствовал обонянием… Он открыл глаза, боясь, что, проснувшись, навеки утратит это видение. Бледный свет лампы, зажженной у изголовья, освещал лицо сидевшей на краю кровати молодой женщины. Усталость, тревога, желание проявить заботу – все отражалось на ее красивом лице. А сильнее всего в ее заплаканных глазах отражалась любовь. Эта женщина, конечно же, была Шурой.

Сеит, вспомнив, как они пылко и безмолвно бросались друг другу в объятия и на долгое время замирали так, боясь пошевелиться, почувствовал, как на душе потеплело. Горячие слезы, что в тот вечер пролились на его обнаженные плечи, словно помогли ему забыть о горестях прошлого. Когда он прижимал к груди свою возлюбленную, тоску по которой не сумел преодолеть и по сей день, темнота, окружавшая его, рассеивалась, и он будто бы вновь видел заплаканное лицо своей любимой, ее спутанные волосы, ее взгляд, жаждавший его поцелуев. То, как Шура, снимая свое платье, походила на медленно плавящуюся от пламени свечу, и то, как они вновь после долгой разлуки познавали тела друг друга, словно заставляло его позабыть о жажде и голоде, и страстные минуты их единения воспоминаниями проносились перед его глазами.

Внезапно он осознал, что пытается одурманить себя обманом. В действительности он испытывал печаль, которую обыкновенно испытывал с окончанием лета или же с того момента, когда после затяжной зимы начинал подтаивать снег. Он искал прошлое. Пытался одурманить себя воспоминаниями, похожими на те, что ему довелось пережить. Но разве оставленные позади летние вечера в Леваде, Алуште и Ялте не делали его безмерно счастливым? Разве счастье не скрывалось в том, что среди метелей и холодных снегов видел он и Петербург, и Москву, и Ялту? Однако правда была иной – он находился в Стамбуле. В Стамбуле, лежавшем за тысячи километров от мест, по которым он так скучал. Можно было повернуть вспять километры, но не время. Настоящее держало его в плену. И только память и сила мысли позволяли ему ненадолго вырваться из этого плена и украдкой взглянуть на прошлое. Прошлое теперь стало миражом. Только миражом…

Он посмотрел на железную дорогу, которая быстро проносилась перед ним. Стук колес раз за разом возвращал его в прошлое. И горящие фонари последней станции, той, куда он держал путь, уже ждали его, ознаменовывая собой начало нового дня. Если бы он мог сойти с поезда в момент, когда видения былого настигли его, сохранил бы он их? Он вновь устремил взгляд на удалявшуюся дорожку рельсов. Словно прошлое, которое минутами ранее было в его руках, теперь зависло где-то там, в темноте. Сигарета, которую Сеит держал в руках, уже почти догорела. Он понял это, когда горячий пепел упал на его пальцы. Несмотря на то, что его душа болела, тело ощущало тепло. Но в то же время он чувствовал и прохладу. Неужто настолько похолодало? Или это то тяжелое чувство, от которого он не мог избавиться на протяжении последних двенадцати лет?

Он так и не сумел в этом разобраться. Когда сигарета выскользнула из его пальцев, он почувствовал, как железнодорожная колея, за которую зацепился его взгляд, будто бы ускользает из-под ног. Голова закружилась. И это чувство походило на то, что испытывал человек, из рук которого ускользала целая жизнь. Все, что принадлежало ему, теперь покоилось за серой завесой и было ограждено временем. Он протянул руку, желая ухватиться за видения, отчетливо проступавшие за завесой. Потянулся еще. Но длины рук будто бы не хватало. Однако одно он знал с того самого момента, как сел в поезд: все, что жило в нем, все до единого, путешествовало в этой тьме вместе с ним. Следовало лишь еще немного протянуть руку. Да, все пережитое было правдой, было уже испытано однажды, и все это можно было испытать вновь. Сумей он ухватить прошлое – все стало бы реальным. «Почему же нет?» – подумал он. Во тьме таился целый мир, звавший его к себе. Разве то, что привиделось ему, не было призраком прошлого? Но где в таком случае пролегала грань между реальностью и выдумкой? Кто знал о том, что в действительности произошло? Странно, но ему не хотелось говорить об этом с кем-либо. Не хотелось рассказывать о прошлом так, как рассказывают детям сказки. Не хотелось рассказывать о своем горе, своих печалях и переживаниях тому, кто никогда не сможет его понять. Его могли понять только те, что пережили то же, что и он.

И едва он ухватился за перила, то, казалось бы, вот-вот мог схватить желанное. Он вновь протянул руку. Прошлое и его, Сеита, истинная суть с распростертыми объятиями ждали его на этих рельсах. Он потянулся еще. По рельсам текло былое, наполненное цветом, неповторимое, его требовалось поймать! Он потянулся еще. Еще… и еще… и… почувствовал, как тело его сперва потяжелело, а затем ощутило холод рельсов и жесткие камни. Это длилось недолго. Чувства и зрение покинули его. Сеит, пытаясь поймать прятавшееся во тьме прошлое, не заметил, как соскользнул в объятия поджидавшей его смерти.

Однако смерть еще не была готова принять его. Когда его доставили в больницу, он все еще дышал. Каждая кость была сломана, внутренние органы кровоточили, все тело походило на груду обломков. И даже сквозь его слабое дыхание было слышно, как он страдает. Когда он немного пришел в себя, то сам удивился тому, что остался жив. Однако никто не знал, надолго ли. То, что он испытывал сейчас, не шло ни в какое сравнение с тем, что ему довелось пережить. Он начал скучать по боли, которую испытывал, получив ранение в Карпатах.

То, что он слышал, пока врачи везли его по коридору, доносилось словно откуда-то издалека. И то, что он, придя в себя, вспомнил о случившемся, очень порадовало докторов. Сеит старался держать свои глаза открытыми и жадно ловил каждое движение находившихся в палате людей, стараясь услышать как можно больше. Как он понял, с ногами проблем не было. А сломанная лодыжка, которую ему лечили с помощью спиц, была чуть ли не самой целой частью его тела. Когда Сеит услышал об этом, ему захотелось улыбнуться.

«Ах, если бы можно было все мое тело проткнуть этими спицами!» – подумал он.

Врачи, заметив, как человек, который только недавно упал на рельсы под мчавшийся на полном ходу поезд, пытается улыбнуться, замерли в изумлении. Посмотрев друг на друга, они безмолвно сошлись на том, что перед ними сумасшедший. Сошлись они и на другом: правое плечо пациента не подлежало лечению. Мелкие кусочки раздробленной кости впились в плоть. Сеит, стоило ему только услышать о том, что руку собираются ампутировать, словно проснулся от сна. Шок от услышанного мигом снял действие снотворных и обезболивающих. Постаравшись приподняться, он закричал:

– Нееет! Нет! Я не позволю!

Самый старший из присутствовавших врачей постарался его успокоить:

– Господин, я знаю, что это тяжело, однако у нас нет выбора. Поверьте, нам бы тоже хотелось спасти вашу руку. Однако на вашем плече не осталось живого места.

Сеит, превозмогая усиливавшуюся боль в груди, продолжал кричать:

– Позовите мою жену! Пусть она заберет меня отсюда! Я не хочу здесь больше оставаться!

– Господин, пожалуйста, успокойтесь! Вашей семье уже давно обо всем сообщили. Но мы не можем оставить вас в таком состоянии. Скоро пойдет заражение. Затем – гангрена. И, поверьте мне, это будет гораздо более неприятно, нежели то, что вы испытываете сейчас. Нужно поторопиться.

В тот момент Сеит почувствовал, что поддался панике. Он был привязан к больничной койке. Он не мог убежать, и врачи, вколов ему снотворное, все равно бы отрезали руку.

– Доктор, я не хочу, чтобы меня оперировали! Не хочу! Если мне суждено умереть, то я хочу умереть со всеми руками и ногами. Понимаете?

В тот момент он заметил бежавшую по коридору жену. Сеит глубоко вдохнул. Сейчас он отсюда выберется. Или же, по крайней мере, врачи не смогут уволочь его силой.

Как только Мюрвет увидела, в каком состоянии находился ее муж, она чуть не лишилась чувств. И кровь, измазавшая руки женщины, когда она, плача, обнимала Сеита, только ухудшала ее состояние. Однако в то же время она чувствовала, что сейчас, как никогда прежде, ей нужно сохранять самообладание, так как именно ей следовало выбрать между отчаянным желанием мужа вернуться домой и операцией, которую врачи называли его единственной надеждой на спасение. Пожилой врач, отведя ее в сторону, объяснил, что Сеита необходимо уговорить на операцию, иначе он может умереть от гангрены. Однако ни слезы, ни мольбы Мюрвет, обращенные к мужу, не оказали должного воздействия. Сеит, почувствовав, что голос его окреп, упорно настаивал на своем. В конце концов и врачи, и Мюрвет сдались. Если бы он потерял сознание, то операцию могли провести с разрешения его жены, однако сейчас, когда он, будучи в сознании, громко требовал отвезти его домой, разумеется, ничего нельзя было сделать. Так, больного, несмотря на его критическое состояние, отпустили домой под расписку об отказе от операции.

Пока они ехали домой, Мюрвет, вся в слезах, обнимала мужа. В дороге Сеит снова впал в беспамятство. Когда они подъехали к дому, то таксист, то и дело взывая к помощи Аллаха, перенес Сеита в помещение. Мюрвет не переставала плакать. Эмине, увидев бездыханное тело зятя, почувствовала, как ее сердце сжалось. Она не знала, как и чем помочь. Мюрвет была в отчаянии. Она не могла смотреть, как ее любимый медленно умирает, и поэтому решилась на то, что Сеит, будь он в сознании, никогда бы не позволил ей сделать. Женщины позвали местную костоправшу. Когда она пришла, все домашние ошарашенно оглядели ее. Она была высокой и крупно сложенной, как мужчина. Над ее губами росли жидкие усы, а руки были покрыты волосами. На плече ее висела большая, под стать телосложению женщины, сумка. Войдя в комнату, в которой находился больной, она строго посмотрела на него. Закатав рукава фланелевого платья, на черной ткани которого красовались бордовые цветы, она приблизилась к кровати. Женщина была похожа не на костоправа, а на бойца, готовившегося к схватке. Мюрвет, испуганно поглядывая на происходящее, стояла у изголовья. Женщина с видом профессионала начала ощупывать тело Сеита. Когда она крепко сжала его плечо, Мюрвет, заметившая это, воскликнула:

– Погодите! Помягче!

Женщина на нее даже не взглянула. Она была слишком увлечена изучением пострадавшего плеча. Остановившись, она строго и четко попросила необходимые для лечения вещи:

– Мне потребуется несколько стаканов оливкового масла и шесть яиц. И глубокая миска.

Вытащив из сумки пару небольших банок, она спросила:

– Где кухня?

Мюрвет, показывая женщине дорогу, думала над правильностью своего поступка и молила Аллаха о том, чтобы Сеит не пришел в себя. Если бы он увидел у изголовья своей кровати эту ведьму, то перевернул бы весь дом.

Женщина довела ингредиенты до кремообразного состояния, а затем принялась втирать полученную мазь в рану, тянувшуюся от плеча до самого локтя. Мюрвет застыла в ужасе. Казалось, женщина не обращала внимания ни на глубину раны, ни на обильно сочившуюся из нее кровь. Она концентрировалась на движении своих пальцев, тщательно прощупывала поврежденные области и иногда, словно что-то найдя, останавливалась. Женщина будто бы чувствовала кожу пальцами, иногда прищуривалась и, взяв нужное количество лекарства, втирала его. Однако делала это настолько жестко и безжалостно, что Сеит вскоре проснулся от боли. И, встретившись лицом к лицу с усатой женщиной, грозно нависшей над ним, сперва попытался понять, что происходит. А поняв, дернулся изо всех сил и закричал. Казалось, что из его глаз летят молнии.

– Эй! Что ты делаешь, проклятая? Ты кто? Исчезни!

Женщина, даже не обратив на него внимания, продолжала свое дело. Сеит вновь попытался вырваться из рук женщины и гневно выругался:

– Будь ты проклята! Оставь меня, старая сука!

Мюрвет покраснела. Она ни разу не слышала, чтобы муж использовал такие слова. Но ни протест Сеита, ни его слова не оказали на костоправшу совершенно никакого влияния. Она продолжала втирать мазь. Сеит понял, что не сумеет с ней совладать. Он повернулся к жене:

– Это все из-за тебя, Мюрвет, не так ли?

Затем, переведя дыхание, продолжил:

– Оставили бы меня, я бы спокойно умер. Где ты нашла ее… Ааааа! Где нашла эту… ааааа… это исчадие ада! Боже, я ведь даже умереть не могу!

Женщина по-прежнему никак не реагировала на ругань. Ее движения стали грубее, и она не остановилась, пока не использовала всю имевшуюся у нее мазь. Мюрвет подумала, что страдания мужа закончились. Однако женщина прижала здоровое колено Сеита к матрасу, схватила одной рукой пациента за локоть, а другой – за плечо и, стиснув зубы, так сильно его встряхнула, что тот снова лишился чувств.

Мюрвет расплакалась. Женщина-костоправ же, наоборот, выглядела довольной. Она попросила платок и, разрезая его на ленты, удовлетворенно улыбалась.

Мюрвет никогда в жизни не подумала бы, что от такого бессердечного поведения можно получать удовольствие.

– Не переживай, дочка! – сказала костоправша. – Будет твой муж как новенький. Слава Аллаху, крепким человеком оказался! И хорошо перенес боль. Большинство моих пациентов годами не могут меня видеть.

Она рассмеялась и повторила:

– Твой муж хорошо все перенес, да.

Затем с помощью Мюрвет наложила повязку, а затем ушла, пообещав вернуться на следующий день.

Несмотря на то, что Сеит протестовал, ругался и проклинал все на свете, лечение продолжилось и продлилось целый месяц. Тогда же стало понятно, что он не умрет от гангрены. День за днем, чувствуя, как в его плечо снова втирают мазь, он понимал, что боль уходит. Так, он перестал спорить с лечившей его женщиной. Через две недели рука стала выглядеть гораздо лучше, и Мюрвет была невероятно рада тому, что, несмотря на страх, решилась пригласить к ним эту женщину.

Однако в то же время было ясно, что Сеит еще долго не сможет работать, и их семье предстоит пережить тяжелую зиму. Несмотря на то, что Сеит смирился с тем, что работать должна Мюрвет, он стыдился того, что не мог ничего делать. К тому же они очень редко говорили с глазу на глаз. Он вновь уделял большое внимание образованию Леман, говорил с ней, помогал ей с уроками. И к концу во всех отношениях тяжелой зимы деньги, накопленные прошлым летом, окончательно закончились.

Последнее лето на берегах Флорьи и новые паспорта

С наступлением мая Сеит, не теряя времени, поехал во Флорью и арендовал тот же самый клочок земли. Если бы мрачные мысли вновь не одолевали его, за лето он бы успел скопить сумму, необходимую для того, чтобы зимой открыть новое дело. Однако это так и осталось лишь идеей. Теперь ему не хотелось ни думать о будущем, ни мечтать о нем. Судьба раз за разом жестоко обманывала его, упорно доказывая невозможность борьбы с неизведанным. Кроме того, когда в нем не было волнения, когда им не двигала сила мечты, огонь его сердца угасал, уступая место зияющей пустоте, и ему казалось, будто земля проваливается под его ногами.

Несмотря на мысли, которые тревожили его сознание, он провел то лето, много работая. Кафе во Флорье приносило хороший доход. Мюрвет и дети вновь навещали его по выходным. Он гордился тем, что Гази-паша продолжал навещать его, а вечера были наполнены музыкой оркестра балалаечников и казачком. Маленький Рустем вновь развлекал публику своими танцами.

Однако привычному быту белогвардейцев, наполнявших жизнью берега Флорьи, уже в какой раз грозили перемены.

В 1934 году все турки поспешили внести в паспорта свои новые фамилии, выбранные по законам Республики. Каждый подобрал себе и своей семье подходящую фамилию: кто-то – по родине далеких предков, кто-то – по профессии дедов, кто-то – по любимому цветку, кто-то – по профессии, которая приносила ему доход. Были среди родственников и те, кто рос в одной семье, однако не мог сойтись на какой-либо одной фамилии, и поэтому братья и сестры брали себе разные. Это и оказалось самой острой проблемой. Те, кто регистрировал новую фамилию, начинали новую жизнь и пытались, словно это было какой-то наградой, соответствовать выбранному имени.

Однако для белогвардейцев, избравших Турцию своей новой родиной, дела обстояли иначе. Согласно указу, подписанному Исметом-пашой, им требовалось стать турецкими гражданами, в противном случае их лишили бы работы. А их паспортам, еще времен царской России, которые уже давно не действовали на территории их Родины, надлежало стать простым воспоминанием.

И теперь русские постепенно начали покидать город. Они делали это не для того, чтобы оскорбить Турцию или турецкую нацию. Наоборот, каждый из них был, несмотря на все трудности, благодарен стране, распахнувшей перед ними свои объятия в трудное время. Они строили здесь свою новую жизнь и старались оправдать свое пребывание на этой земле. Однако, несмотря на все это, они надеялись, что в один прекрасный момент смогут вернуться в Россию. Тем более что условия их пребывания в Стамбуле начали ухудшаться: некоторых, чтобы они могли сохранить работу, просили принять ислам.

Вскоре беспокойство достигло и берегов Флорьи. Те, кто арендовал землю и домики, заключали договоры и сразу проводили оплату, еще продолжали работать. Однако утих оркестр балалаечников, а казаки сняли свою форму. Музыка и голоса, что прежде сопровождали жизнь во Флорье до самой поздней ночи, сейчас утихали с сумерками. Теперь в казино и кафе ели исключительно под аккомпанемент турецкой речи.

Гази-паша, который какое-то время не покидал свой особняк, в один из вечеров захотел отужинать в кафе. Он и его приятели сели за отдельно отведенный для них столик. Одиннадцатилетний мальчик, прислуживавший при заведении, с пылающими от смущения щеками гордо прислуживал почетному гостю. Мальчика звали Леонид. Его отец, Ярослав Сенкопоповский, когда-то был командиром артиллерийской батареи. Когда школу, в которой учился Леонид, закрыли, он начал зарабатывать себе на жизнь, подрабатывая на пляжах, где держали рестораны белогвардейцы. Когда он выкладывал на стол корзинки с хлебом, то услышал вопрос Гази-паши, который тот задал хозяину заведения:

– А где мои?.. Что-то их не слышно сегодня.

Он говорил о казаках. Хозяин заведения раздумывал над ответом, оглядывая других гостей. В конце концов произнес:

– Господин, им теперь запрещено работать из-за того, что они не приняли турецкое гражданство.

Гази-паша, услышав эти слова, печально покачал головой и отпил глоток ракы. Наклонившись к сидевшему рядом с ним Фейзи Чакмаку-паше, он шепнул:

– Сколько раз говорил! Не слушает меня этот Исмет! Неужели все должно сложиться именно так?

Маленький Леонид, который не мог понять причин происходящего, знал, что решение, которое лишило его родных работы и вынудило вновь броситься в бега, связано с именем Исмета-паши. Именно о нем сейчас говорили за столиком, который он обслуживал. Значит, Гази-паша это не приказывал. Мальчик горящими от восхищения глазами смотрел на этого человека и стал свидетелем следующих его слов:

– Давай-ка, пусть этим вечером они забудут про запрет, пусть приходят! Пошли им весточку!

Пожелание Гази получило горячий отклик у находившихся в заведении белогвардейцев. Посыльные тут же разбежались во все стороны. Спустя какое-то время вновь собрались оркестр балалаечников и танцоры. Поприветствовав Гази-пашу, они принялись играть с еще большей страстью, чем прежде. Гази довольно откинулся на спинку стула и, положив руки на колени, отбивал пальцами ритм. Затем, когда оркестр доиграл, он вскочил на ноги и долго аплодировал музыкантам. Публика была благодарна ему за возможность вновь услышать родную музыку, посмотреть родные танцы, послушать родную речь здесь, на чужой земле, которую им вскоре надлежало покинуть.

Маленький Леонид чувствовал, как сердце его разрывалось от волнения: он и стоял рядом с пашой, и был свидетелем всего этого великолепия. Он был настолько взволнован, что ему казалось, будто бы сам Мустафа Кемаль, ожив, улыбнулся ему со своего портрета. Все спуталось в сознании Леонида. Он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Не сдержавшись, он заплакал. Гази, заметив это, улыбнулся и, протянув руку, погладил мальчика по голове: – Не плачь, не плачь, маленький! Все будет хорошо.

Леонид, все еще держа в руках тарелки, которые хотел было унести в мойку, пытался взять себя в руки и ответить: – Я знаю, господин… и очень люблю вас.

Слезы продолжали течь по его щекам. Паша с улыбкой на лице вытер его щеки. Наклонившись к сидевшему рядом Кылыч Али-паше, прошептал что-то ему на ухо. В тот вечер, когда паша и его приятели уходили из казино, Кылыч Али-паша незаметно положил что-то в карман Леонида. Тот ошарашенно пошарил по карманам и нащупал какую-то бумажку. Вытащив ее на свет, он от удивления чуть не лишился дара речи: в его ладони лежала купюра в пятьдесят лир. Маленький Сенкопоповский зарабатывал в месяц всего шесть. И когда он шел в свой небольшой домик, то глаза его светились от счастья, а сердце готово было выскочить из груди.

* * *

Сеит не хотел торопиться с принятием турецкого гражданства и сменой фамилии. Именно в этот период он вновь начал задумываться над переездом в Америку. Мюрвет же, наоборот, постоянно напоминала мужу о необходимости оформить документы согласно новому образцу. Она чувствовала, что Сеит медлит, и подозревала, что у того имеются в запасе другие планы. И именно поэтому женщина без устали напоминала мужу о том, что из-за их промедления дети могут лишиться места в школе. В конце концов Сеит, не сумев отразить напор жены, в очередной раз смирился с тем, что не сумеет так просто уехать из Стамбула, и вскоре их семья подала заявление в ближайшую контору, которая находилась в районе Алемдар. Несмотря на то что Сеит хотел оставить фамилию Эминов или Эминоглу, у него не получилось это сделать. Первая не отличалась от той, что была в его русском паспорте, а вторую уже использовал кто-то другой. Однако он упорно искал фамилию, которая напоминала бы ему о прошлом, и в итоге остановился на фамилии Гюрчынар – «пышная чинара». Его отец наверняка обрадовался бы тому, что столетняя чинара, росшая в их дворе в Алуште, вошла в историю именно таким образом. Возможно, именно эта чинара, под которой прошло его детство, под которой он играл с братьями, разговаривал с отцом и ветви которой переплетались с ветвями стоявших неподалеку сосен и заглядывали в окно его комнаты, принесла бы им удачу.

Когда школа вновь открыла свои двери, Леман и Шюкран, теперь уже с фамилией Гюрчынар, присоединились к своим одноклассникам. Мюрвет была довольна. Однако принятие турецкого гражданства не дало Сеиту никаких преимуществ. После того как Флорью закрыли, он, понимая, насколько стеснен в средствах, всю осень и зиму искал себе партнера по бизнесу. Но тщетно. Следующим летом они вновь жили на заработанные ранее деньги. Теперь он носил новую фамилию, но так и не сумел найти новую работу. Впрочем, времени на это жаловаться совсем не было. Помимо нужды в деньгах, семью Гюрчынар ждала другая беда.

Ближе к весне выяснилось, что Шюкран начала быстро уставать. Она не могла просыпаться по утрам, с трудом доходила до школы, а вернувшись домой, так и норовила прилечь. У нее пропал аппетит. Лицо с каждым днем становилось все бледнее. Сначала все подумали, что, должно быть, у девочки какие-то проблемы в школе. Но когда родители поговорили с учителями, то поняли, что ошибались. Сеит начал верить в то, что дочь, ввиду своего неспокойного характера, просто завидует сестре и пытается привлечь к себе внимание. Несколько раз он выговаривал жене за то, что та балует дочерей. Однако недуг его младшей дочери был гораздо серьезнее, нежели простой детский каприз.

Однажды утром, когда Мюрвет будила детей, она поняла, что Шюкран сгорает от жара. Маленькая девочка не могла найти себе места – настолько ей было больно. Встревоженная Мюрвет попыталась сбить температуру с помощью холодных полотенец, но тщетно.

И Сеит, увидев, как его дочь мечется в жару, пожалел о том, что недавно списывал все на детские капризы. Они оставили Леман у Эмине и тут же бросились на поиски врача. Эмине, увидев, как Сеит, взяв младшую дочь на руки, нес ее по улице и как встревоженно семенит рядом Мюрвет, то и дело поправлявшая мокрое полотенце на лбу девочки, искренне посочувствовала им. Поправляя шторы, женщина пробормотала себе под нос:

– О, Аллах! Неужели страдания этих несчастных еще не прекратились?

Когда Сеит и Мюрвет вышли на главную улицу района, то оказалось, что машин нигде нет. К их несчастью, трамваев также не было видно. Они прошли район Махмутпаша и оказались в Хасеки. Доктор Али Шюкрю, осмотрев юную пациентку, сказал обеспокоенным родителям, что у нее малярия, и выписал необходимые лекарства. Дома Шюкран уложили в родительскую постель и начали лечение. Из-за того, что Мюрвет не могла долгое время находиться вне работы, она написала письмо Фетхийе. Спустя пару дней та, взяв свою дочь Севин, приехала на помощь.

К концу недели начало казаться, что девочка поправляется. Однако спустя пару дней ее состояние снова ухудшилось: она лежала в бреду, а ее губы что-то бессвязно бормотали. Все собрались у изголовья ее кровати и думали, что делать. В то время Сеита дома не было. Соседка Сафие-ханым посоветовала им обратиться к доктору Факачели, работавшему в госпитале имени Святого Георгия в Куледиби. Фетхийе тотчас же нашла машину.

Доктор Факачели, осмотрев Шюкран, строго спросил:

– Кто мать этой девочки?

И, не дождавшись ответа, продолжил:

– У этого ребенка тиф. Ей нужно остаться здесь, домой она не поедет.

Мюрвет начала плакать.

– Господин доктор, мы не можем ее оставить!

Она боялась, что не сумеет оплатить услуги частного госпиталя. Факачели продолжил настаивать на своем:

– Нет! Нельзя забирать ее домой! Девочке нужно очень интенсивное лечение. Болезнь запущена. Как же вы собираетесь лечить тиф дома?

– Вылечим, доктор, вылечим! – взмолилась Мюрвет. – Как скажете, так и будем лечить. Поверьте, у нас попросту нет возможности оставить ее здесь.

Доктор, сев за стол, начал писать рецепт.

– Хорошо, коль настаиваете. Но знайте, что вы идете на большой риск. Потом не возвращайтесь и не говорите, что я погнал вас прочь. Больной нужен полный покой. И лекарства ей следует давать в установленном мною порядке. Она должна постоянно находиться одна в комнате. Должна спать столько, сколько пожелает. Перед тем как уложить ее, тщательно продезинфицируйте помещение. Также нужно будет каждый день кипятить ее одежду, постельное белье, посуду. Не смешивайте ее вещи с вещами других. И изолируйте ее от второго ребенка.

А затем добавил:

– Если после сорока уколов ей станет легче, значит, она выкарабкается.

Шюкран разместили в комнате Неджмийе.

В это время Сеит вновь принялся готовить долму из ягненка, а затем продавал ее в рестораны. То, с какой нелюбовью он занимался этим делом, было видно и по его осунувшемуся лицу, и по его вялым движениям. Однако то, что в противном случае ему пришлось бы жить на заработок Мюрвет, казалось ему гораздо более отвратительным, нежели запах жарившихся в кипящем масле бараньих желудков.

В первую неделю Шюкран требовалось делать один укол в два часа. Для того чтобы фельдшер, делавший их, не был вынужден постоянно приходить и уходить, ему выделили отдельную комнату. Лекарства и уход обходились очень дорого. Неджмийе видела, как тяжко приходится сестре и ее мужу, и она незаметно докупала все необходимое. Таким образом, она, не ставя Сеита в известность, потихоньку помогала им.

Настало время сорокового укола. Все с волнением собрались у изголовья кровати Шюкран. И, когда девочка наконец открыла глаза и слабым голосом попросила стакан воды, все выдохнули с облегчением. Спустя несколько дней она смогла говорить. Шюкран похудела, щеки ее стали впалыми. Только большие глаза с удивлением и радостью смотрели на вновь открывшийся перед нею мир.

Мюрвет подготовила для Шюкран тахту, стоявшую у окна, и уложила дочь туда. Молодая женщина, чуть не лишившаяся дочери, настолько радовалась счастливому исходу, что, казалось бы, позабыла о том, что у них совсем не осталось денег.

Вновь разлука, вновь одиночество

Зима, связывавшая 1935-й и 1936 годы, как и предыдущие зимы, пришла рано и свирепствовала до поздней весны. Однажды случилась страшная метель, всколыхнувшая размеренную жизнь Стамбула. Она разодрала цепи на пролетах мостов, потопила несколько кораблей, разнесла в щепки множество лодок. Непогода покалечила жизни многих людей, среди которых оказался и муж Фетхийе. Когда нагрянула буря, он рыбачил неподалеку от островов. Его лодка перевернулась. И, несмотря на то что бедолагу вовремя доставили на сушу, горячка не отпускала его несколько дней, а после того, как жар спал, оказалось, что он теперь навеки прикован к постели.

Фетхийе ждала второго ребенка. Ее горе было настолько сильным, что она позабыла о своей беременности. Эмине больше не смогла видеть, как на головы ее детей раз за разом обрушиваются новые беды. Она переехала к Фетхийе, которая с радостью встретила мать, ибо не знала, как жить дальше.

В один из вечеров только-только начавшегося 1936 года у Фетхийе начались схватки. После многочасовых страданий она родила здорового розовощекого мальчика, которого назвали Сечкином.

Жизнь продолжалась. Вскоре Мюрвет отправилась работать на чулочную фабрику «Сион». Еженедельный ее заработок вырос до пяти лир. И этих денег хватало на докторов, лекарства и кусок хлеба – словом, на все то, что было необходимо для нормальной жизни. Но наряду с этим Сеит понимал, что продажи долмы из ягненка недостаточно. Ему требовалось найти выход, и Стамбул больше не мог ему в этом помочь.

Дети еще не отправились на летние каникулы, как Сеит закрыл свое дело и отдал заработанные деньги жене, оставив себе лишь небольшую часть. Мюрвет понимала, что муж собрался уехать, однако на этот раз не понимала почему. Сначала спокойно, потом в слезах она пыталась отговорить Сеита от его затеи. Однако она знала, что муж все равно поступит по-своему. Сейчас Сеит захотел попытать счастья в Анкаре. Больше всего Мюрвет пугало то, что на этот раз она потеряет мужа навеки и больше никогда его не увидит. Когда они, прощаясь, долго стояли в обнимку, каждый испытывал разные чувства. Мюрвет не могла поверить в то, что этот упрямый и взбалмошный мужчина, бывший ей поддержкой даже в самые трудные времена, снова ее покидает. Сердце женщины сковала тоска. Она прижималась к мужу и громко плакала.

Сеит же не мог однозначно определить, что он чувствовал. Он заметил, что чувства, которые он испытывал к этой молодой женщине, отличались от чувств, которые он испытывал к совсем еще молодой девушке, годами ранее стоявшей перед ним в расшитой кружевом ночной рубашке, девушке, чьи волосы струились до пояса, а глаза были такими большими и горящими. Да, Мюрвет его больше не волновала. После всех горестей, что им довелось пережить вместе, осталась только нежность к ней. Сердце, которое раньше пылко билось при встрече с ней, сердце, когда-то разрывавшееся от любви, теперь молчало. Когда-то он очень любил обнимавшую его женщину, но теперь лишь жалел ее за то, что ей пришлось разделить с ним столько горя.

Затем Сеит попрощался с дочерьми. Когда он, обнимая Шюкран, встретился с ней взглядом, то словно ждал, что девочка начнет капризничать. Однако та промолчала. Сеит сказал игривым тоном:

– Смотри, чтобы к моему приезду окончательно поправилась! Договорились? Береги себя!

Он взял руки Леман, ждавшей своей очереди, в свои. Присел на корточки, дабы получше разглядеть ее лицо. Глаза дочери блестели от слез.

– Леманушка, мы скоро увидимся. Не прогуливай школу! Читай больше книг! Когда я вернусь, расскажешь мне о них. Договорились?

Леман, плотно сжимавшая губы, чтобы не расплакаться, сдержанно кивнула. А затем, не удержавшись, бросилась отцу на шею. Все еще сдерживая слезы, она сбивчиво проговорила:

– Но… если бы ты не уезжал…

Сеит погладил ее по голове:

– Мне нужно уехать, Леманушка, нужно. Если все будет хорошо, то и вы тоже ко мне приедете. Или же я сам вернусь.

– Я буду очень сильно скучать…

– И я буду скучать. По каждому из вас. Но, доченька, я должен сделать это. Да и к тому же ты знаешь, что если сильно соскучишься, то всегда сможешь меня увидеть.

Леман, пытаясь понять, как же такое возможно, удивленно начала оглядываться по сторонам, а затем встретилась взглядом с отцом. Сеит продолжил:

– Помнишь, я как-то рассказывал тебе о том, что в каждом уголке нашего мира присутствует Бог?

Леман кивнула.

– Так вот, когда тебе будет грустно или горько, думай о Нем. Например, посмотри на облака, на деревья и думай. Думай о том, как Он близок к тебе, и, ты ведь знаешь, я буду думать о том же. И именно в это мгновение наши души, встретившись или в синем небе, или на облаке, или в звенящей лесной куще, соединятся.

Леман зачарованно слушала отца. Ей стало легче. Она улыбнулась.

– Так-то, доченька! Никогда не забывай об улыбке. А теперь поцелуй меня, ну же!

Все обитатели дома собрались у дверей. Сеит попрощался с каждым из собравшихся. Поцеловал руки тещи. И когда, взяв в руки сумку с вещами, он уже шагал к улице, то еще долго махал семье. Дабы его дорога была ровной, на землю по традиции вылили стакан воды.

В то время как Мюрвет, обнимая подушку, рыдала в надолго опустевшей кровати, Леман, сидя у себя в комнате, смотрела на небо и пыталась на темном небе разглядеть облако, на котором ее душа могла плыть над землей с душой ее отца.

Сеит ехал в поезде до Анкары, томимый новым будущим, подробностей которого он не знал. Он так устал от того, что его планы не воплощаются в жизнь, что теперь принял решение жить без них. Таким образом, у него оставалось только прошлое. И, пока поезд, разрезая ночную тьму, мчался в Анкару, он мог вдоволь насладиться воспоминаниями. Он поднялся на ноги и открыл окно. Выудил из сумки бутылку водки, наполнил стакан. Закурил сигарету. И ее дым, вырвавшись в окно, будто бы испугался движения поезда и поэтому, залетев обратно, ударил Сеита в лицо. С удовольствием, испытываемом от того, что в эту ночь все воспоминания принадлежат ему и только ему, он возвел глаза к небу, отыскал во тьме облако и улыбнулся.

Можно ли излечить обиды прошлого?

С тех пор как Мюрвет в одиночестве рыдала на кровати, а Леман смотрела на облака, прошло ровно два месяца. Они так и не получили вестей от Сеита. Мюрвет совершенно не знала Анкару и поэтому не могла сообразить, как отыскать кого-либо, кто мог бы найти ее мужа. Возможно, Сеит туда так и не доехал. Может быть, передумал и сменил пункт назначения. Возможно, поездка в Анкару была всего лишь предлогом. Возможно, он осел в другом месте и начал жизнь, о которой мечтал. Молодая женщина, думая об этом каждый вечер, не переставала плакать. Слава богу, теперь ее работа на фабрике заключалась в сортировании ниток. В противном случае если бы она, как и прежде, работала у станка, то в таком рассеянном состоянии уже давно изранила бы себе пальцы об острые иглы.

Однако время не стояло на месте, и любовь к мужу, и тоска по нему, жившие в сердце Мюрвет, под гнетом домашних проблем постепенно стали угасать. Она стала замечать, что есть другие вещи, которым она должна уделять внимание. Мюрвет чаще теперь думала о том, как ей и двум дочерям жить, если их отец никогда не вернется домой.

Пока длились летние каникулы, дети тоже нашли себе занятия по душе. Леман, благодаря помощи своей тети, работавшей в типографии наборщицей, получила должность помощницы. В типографии она впервые увидела, как переплетают книги и как на грабовых досках раскладывают свеженапечатанные страницы. Проработав там пятнадцать дней, Леман принесла домой четыре лиры. Это было большой суммой. Мать, работая на фабрике, зарабатывала в неделю лишь на одну лиру больше. Когда девочка вложила деньги в руки матери, она, как никогда, гордилась собой. Леман думала, что теперь, когда она тоже может зарабатывать деньги, отец вернется домой.

Пока она радовалась заработку, другая радостная весть не заставила себя ждать. В школе проводилась лотерея, и почетная должность ведущей, объявляющей номера, по рекомендации учительницы Фатмыханым, досталась Леман. Девочка, с иголочки разодетая матерью, краснела от смущения всякий раз, когда после объявления зал разрывался от аплодисментов. После завершения представления ей вручили конверт. Леман, все еще находившаяся под впечатлением от произошедшего, не сразу оценила его значимость. Дома, когда обнаружилось, что в конверте лежало пятьдесят лир, они с матерью чуть не разрыдались от счастья. Мюрвет была уверена в том, что дочь непременно захочет что-нибудь купить себе на заработанные деньги. Они вместе пошли на рынок. К вечеру Леман стала счастливой обладательницей пары синих замшевых ботинок и двух пар чудесных лакированных туфелек. Девочка была настолько рада тому, что заработала на обновки сама, что той ночью спала, обложившись новой обувью.

Летняя жара не позволяла свободно дышать до глубокого вечера. Мюрвет по выходным возила девочек на пляж в Кумкапы. Несмотря на то, что жили они скромно, она старалась при любой возможности носить одежду, сохранившуюся с тех времен, когда в их семье были деньги, и пользоваться благами современной жизни. Они часто ходили в кино. Таким образом Мюрвет пыталась развлечь и себя, и детей. И в попытках стереть из памяти образ Сеита она начинала верить в то, что он больше не вернется. Ей больше не хотелось о нем думать или говорить. Когда все же подкатывала тоска, она говорила с мадам Махмер – своей близкой подругой, родственницей месье Сиона. Мадам Махмер и ее муж Муса, грузинские евреи по происхождению, растили своих детей – дочь Асью и сына Мишу. Мюрвет очень нравилось проводить время с ними.

Дни Фетхийе, растившей детей с помощью матери и присматривавшей за не поднимавшимся с постели мужем, были очень тяжелыми. Неджмийе же едва исполнилось двадцать два, и она проживала полное мечтаний и надежд время. Иссиня-черные волосы обрамляли ее прелестное личико, большие темные глаза с интересом смотрели на мир, а маленькая родинка над губой лишь добавляла очарования девушке, красота которой никого не оставляла равнодушным. Она была высокой и ходила, гордо расправив плечи. Ей очень нравилось модно одеваться. Тонкая талия и стройные ножки придавали ей особый шарм. И несмотря на то, что она прогоняла с порога всех свах, Неджмийе втайне мечтала о замужестве.

Она была влюблена в одного лейтенанта флота, и тот ответил ей взаимностью. Его звали Кемаль Тегмен, и он был сыном паши. Каждые выходные молодые ходили в кондитерскую, располагавшуюся в районе Чемберлиташ, и, заказав кусочек торта и лимонад, строили планы на будущее. Однако для того, чтобы они могли пожениться, Кемалю необходимо было получить титул юзбаши. И больше всего свадьбы хотел именно он, желая как можно скорее узаконить отношения, длившиеся уже два года. В один прекрасный день лейтенант принес Неджмийе радостную весть. Он сказал, что вскоре его мать и сестра придут ее сватать.

Неджмийе прилетела домой на крыльях. По пути она купила ликер и шоколад. Когда она сообщила новости матери, та не удивилась, так как уже давно заметила, что во взгляде младшей дочери что-то изменилось.

Мюрвет, в тот день заглянувшая к ним, увидела сестру, сидевшую за туалетным столиком. Та была одета в красный халат и красила ногти. На голове ее красовались бигуди. Когда Мюрвет узнала о причине прихорашивания сестры, то вспыхнула от радости.

– Расскажи мне все! Кто этот счастливчик?

Неджмийе кокетливо улыбнулась:

– Не скажу! Как придет – увидишь.

А затем, дабы успокоить Мюрвет, прибавила:

– Он тебе очень понравится. Он потрясающий человек.

Когда на город опустилась ночь, Неджмийе все еще смотрела на улицу. Ей глаза блестели от слез. Эмине предпочла ничего не расспрашивать, а просто оставила дочь в покое. Когда стало совсем темно, в дверь постучали. Какая-то незнакомая девочка принесла конверт, на котором черными чернилами было выведено имя Неджмийе. Та, плача, прочитала записку от Кемаля.

Любимая!

Мне перед тобой очень стыдно. Жду тебя на нашем месте. Нам нужно поговорить.

Неджмийе вновь воспрянула духом и, попросив у матери разрешения, убежала из дома. Кемаль ждал ее в абсолютно безлюдной кондитерской. На его пальце блестело кольцо. Сбивчивым голосом он объяснил ей, что у его матери на примете уже была девушка, на которой она планировала его женить. И, как только он заикнулся о браке с Неджмийе, то тем же утром родители быстро объявили об их помолвке.

Неджмийе не могла больше его слушать. В отчаянии она выбежала на улицу. Все ее мечты были разбиты.

После того дня она не отвечала ни на письма Кемаля, ни на его визиты. Она заперлась в комнате и думала о том, что уже никогда не сможет полюбить кого-либо так, как любила его. Характер ее менялся: теперь она стала более замкнутой, более чувствительной, более меланхоличной.

Однажды, выходя с работы, она увидела у ворот Кемаля. Стоило ей его увидеть, как любовь вновь воспылала в ее сердце. Она согласилась на небольшую прогулку. Они спустились к Босфору и арендовали лодку. Неджмийе заметила, что в этот раз на пальце Кемаля кольца не было, однако предпочла промолчать. Возможно, он просто снял кольцо, чтобы не ранить ее. Кемаль заметил, что она расстроена.

– Я выбросил свое кольцо. Однако решение моих родителей все еще имеет силу. Они полагают, что я передумаю. Впрочем, сегодня они все поймут.

Он махнул рукой в сторону большого дома, видневшегося на берегу:

– Видишь этот дом? Там живут мои родители. Сейчас они дома. Либо на балконе, либо в саду. Следят за нами. Теперь, увидев то, что мы все еще вместе, они не заставят меня жениться на той девушке!

Неджмийе почувствовала, как ее лицо заливает краска.

– Сейчас же отвези меня на берег!

Кемаль удивился такой реакции.

– Почему?

– Сейчас же отвези меня на берег! – настойчиво повторила девушка. – Как ты мог со мной так поступить? Как мог выставить меня на посмешище перед своими родителями и даже своей невестой?

Разъяснения Кемаля не принесли пользы.

– Неджмийе, пожалуйста, не делай так! У меня нет выхода. Я никак не могу переубедить мать. Однако если эта девушка поймет, что я люблю тебя и не могу с тобой расстаться, то она меня оставит.

Неджмийе плакала.

– Оставь меня в покое! Не то я закричу!

– Хорошо, хорошо. Твоя взяла. Пойдем в другое место.

– Нет, мы никуда не пойдем. Ты остаешься здесь. Я иду домой.

Когда они достигли берега, она, несмотря на протест Кемаля, в одиночку направилась домой. Сев в трамвай, она забилась в угол и, не сдерживая слез, злилась и на Кемаля, и на себя – за то, что позволила себе оказаться в такой унизительной ситуации.

Спустя пару дней она узнала от общего знакомого, что Кемаль разорвал помолвку и теперь по службе переезжает в Анкару. Более того, перед отъездом он очень хотел в последний раз увидеть Неджмийе. Девушка долго боролась с собой, пытаясь принять правильное решение. В конце концов любовь одержала верх. Однако когда она, порядочно опоздав, прибыла в назначенное место, то официант подал ей записку. Кемаль ждал ее, но из-за того, что опаздывал на поезд, был вынужден уйти. В записке говорилось, что он очень ее любит и в ближайшее время напишет письмо.

Неджмийе почувствовала, как ее сердце сжалось. То, что человек, которого она любила всей душой, уехал, не попрощавшись, оказалось лишь глупой случайностью. Если бы она пришла на пять минут раньше! Когда она вернулась домой, дабы запереться в своей комнате, в руках ее была все та же записка, а по щекам градом катились слезы. Она чувствовала себя больной. С тех пор Неджмийе днями лежала в своей комнате, отказываясь от пищи и разговоров. Эмине очень переживала за нее.

Вестей от Кемаля так и не было. Спустя некоторое время Неджмийе сосватали за сына хозяев дома. Жених был приятным, статным и обходительным. Неджмийе не знала, как ей следует относиться к человеку, с которым она дружила с самого детства. Ее чувства к нему не походили на те, что она испытывала к Кемалю. Но в то же время она понимала, что уже никогда не полюбит кого-то так, как она любила его. Впрочем, теперь она не ждала от любви каких-то чудес. С совершенно холодным сердцем она приняла предложение. Они с Ибрагимом помолвились. Во всяком случае, она знала, что станет любимой и желанной невестой. И возможно, она когда-нибудь сможет полюбить Ибрагима так, как он любил ее.

Спустя некоторое время Хаккы начал подумывать над тем, чтобы перебраться с семьей в Анкару. Газета «Улус» приглашала его к себе наборщиком. Когда Мюрвет услышала об Анкаре, в душе ее загорелась искра надежды. Возможно, ее брат мог отыскать Сеита. И, несмотря на то что она пыталась не думать о муже, она поймала себя на мысли о том, что не в силах вычеркнуть его из своей жизни. Она все еще любила его. Очень любила. Мюрвет с нетерпением начала ждать отъезда Хаккы.

* * *

Последние дни августа в Анкаре выдались на удивление жаркими, однако сады столицы уже давно были затронуты осенью. В окне первого этажа двухэтажного дома виднелся силуэт, плотно окутанный сигаретным дымом.

Стук в калитку сада не изменил ничего в позе курящего. В калитку постучали вновь.

На пороге стояла женщина, нетерпение которой читалось по глазам. Она была высокой, немного полноватой, с тонкими чертами лица, напоминавшими о былой красоте. Женщина хищно оглядывала сад и нетерпеливо постукивала пальцами по калитке. Все в ней выдавало характер властный, нетерпимый, готовый в любую минуту бросить вызов миру. Не дожидаясь приглашения, она направилась в дом, говоря:

– Как бы то ни было, я захожу. Не пристало тебе заставлять уважаемую женщину стоять в дверях, Курт Сеит!

Мужчина вел себя так, словно ничего не услышал. Облокотившись на подоконник, мужчина продолжил смотреть на улицу невидящими глазами. Уверенным шагом женщина подошла к нему и, проведя ладонью по его волосам, бесцеремонно забрала тлеющую сигарету из его губ. Сделав глубокую затяжку, она тут же вернула ему сигарету.

– Выглядишь скучающим. Кажется, ты доволен жизнью.

Женщина напоминала Сеиту о Марусе – красавице прачке, с которой он пробыл совсем недолго, упиваясь мечтами о Шуре. Маруся, обладавшая вздорным характером, имела свойство превращать обычный вечер в невыносимый, и от Зарифе ее отличали разве что возраст и язык, на котором она говорила. Те дни, когда он обольщал женщин лишь для того, чтобы не спать одному в холодной постели или же не растрачивать попусту страсть, влитую в вены вместе с алкоголем, остались далеко в прошлом. Теперь он жаждал покоя. Хотел любить и быть любимым. Временами это желание сводило его с ума. Казалось, будто бы он навеки прощался со знакомой ему жизнью. И поэтому с женщиной, что стояла рядом, у него ничего не могло быть. Он даже не хотел с ней заговорить. В моменты, когда он хотел быть один, Зарифе врывалась в его жизнь и нарушала все планы. Отведя руку, которую женщина положила ему на плечо, он вновь облокотился на подоконник.

– Зарифе, я хочу побыть один. Будет лучше, если ты уйдешь.

Женщина обхватила его ладони и положила их себе на грудь.

– Раньше ты так не говорил. К чему это упрямство, Сеит? Я знаю, как ты одинок. Мы уже живем в одном доме. Хочешь, мы создадим здесь нашу собственную семью? Никто нам не помешает.

Сеит понял, что вежливостью от нее не отделаться.

– Меня никто не интересует. Я хочу быть один для себя. Разве мы оба не знаем, что тебе нечего мне дать?

Зарифе поняла, что Сеит имел в виду арендную плату. Женщина улыбнулась:

– Если бы так было на самом деле, возможно, мы бы понимали друг друга лучше.

Сеит прошел к двери и широко распахнул ее, жестом прося Зарифе выйти.

Настроение женщины испортилось, однако она не подавала виду. Он не впервые так отталкивал ее.

– Думаешь о своей прелестной женушке? Подумай! Прошло столько времени. Тебя никто не искал. Неужели можно оставлять красивую молодую женщину в Стамбуле одну? Кто знает, что с ней стало? Если бы ты был ей нужен, она бы давно тебя нашла.

Сеита начинало раздражать бесстыжее и вульгарное поведение Зарифе. Однако его голос оставался спокойным. Равнодушно взглянув ей в глаза, он медленно проговорил:

– Никогда больше не смей так говорить о моей жене! Она не знает, где я. И я не приглашу ее сюда, пока не смогу по-человечески устроить свое дело.

– Но, если бы ты ее любил, отправил бы ей хоть весточку, не так ли? Ты даже этого не сделал.

Сеит знал, что женщина права. Однажды он написал Мюрвет письмо, но не указал обратного адреса. Возможно, оно до нее так и не дошло. Ему казалось, что в одиночку он сможет быстрее устроить свою жизнь, кроме того, верил, что все проклятия и несчастья, что ниспосылала на него судьба, роковым образом касались и тех, кто был с ним рядом. Возможно, по нему очень скучали, возможно, в слезах ждали его возвращения, однако, должно быть, и его жена, и дети уже давно устали от всех тех бед, что им довелось с ним пережить. Возможно, вдали от него им было бы лучше.

Когда Зарифе ушла, он продолжал стоять у окна. Женщина была неправа. Она полагала, что, предлагая ему свою постель, заполнит пустоту в его сердце. Возможно, даже если дела пока и не шли так хорошо, как хотелось ему, стоило написать жене. При любом раскладе его положение сейчас гораздо лучше, нежели в Стамбуле. Пройдя в спальню, он наклонился к журнальному столику и взял в руки фотографию. В бледном свете зажженной лампы Сеит принялся разглядывать лица жены и дочерей. Он погладил указательным пальцем лицо каждой из них. Его глаза наполнились слезами. Он скучал по ним, но если он перевезет их к себе, то не обречет ли вновь на страдания? Или же они с Мюрвет обретут гармонию? Мужчина лежал на кровати и, держа в руках фотографию, решил завтра же написать семье. Он не знал, чем обернется принятое решение. Знал лишь только то, что очень любит Мурку и детей.

С легким сердцем он уснул.

На следующий день, направляясь в ресторан, который он открыл в районе Йенимахалле, Сеит увидел во дворе хозяйку дома, развешивавшую белье. Это уже была не та женщина, которая вчера вечером пришла к мужчине в надежде провести и с ним ночь и была отвергнута. Зарифе была веселой и вела себя совершенно непринужденно. Сеит подумал, что она, должно быть, наконец-то усвоила урок.

– Доброе утро, Курт Сеит!

– Доброе утро!

Он уже отворил калитку, как вдруг она, побросав в таз белье и прищепки, подбежала к нему:

– Мне нужно тебе кое-что сказать, Курт Сеит!

Затем, заметив, как недовольно изменилось лицо мужчины, покачала головой, да так, словно он разбил ей сердце. Голос ее смягчился.

– Ради бога! Ты что, все еще злишься на то, что я вчера сказала? Послушай, я уже обо всем забыла. И ты позабудь, давай вновь будем друзьями. Договорились? Я поняла, ты любишь свою жену. Хорошо, будь по-твоему! Я думала, что ты один, что сердце твое разбито. Оказалось, горе твое в другом. Позабудь вчерашний вечер, прошу! У меня для тебя хорошие новости.

Сеит не знал, насколько может доверять стоявшей напротив женщине, но как минимум мог ее выслушать. Он замер.

– Я через два дня уезжаю в Стамбул, – продолжила Зарифе. – Навещаю дальнюю родственницу. Если хочешь, напиши письмо, я передам его твоей жене. Потом дождусь ответа и привезу его тебе.

Сеит никак не мог понять, почему женщина, с которой они повздорили вчера, сегодня ведет себя именно так. Он вопросительно посмотрел на нее. Она продолжила:

– Разве ты не этого хотел? Я под руки приведу к тебе жену и детей. Приготовь письмо, напиши адрес. Я их отыщу. Согласен?

– Не хочу тебя утруждать.

– Чем утруждать? Мне что, трудно проехать на трамвае от одного конца Стамбула до другого?

– Спасибо, Зарифе! Я не забуду твою доброту.

Сеит, выходя на улицу, так и не мог понять, почему Зарифе решила ему помочь. Женщина, закидывая на веревку очередное полотенце, взяла свободной рукой прищепку и проследила взглядом за Сеитом. Как только тот скрылся за углом, она лукаво улыбнулась.

* * *

Вернувшись с работы в материнский дом, Мюрвет обнаружила на пороге ждавшую ее гостью. Незнакомка, приехавшая из Анкары, сказала, что принесла весточку от ее мужа. Мюрвет, взволновавшись, поблагодарила Аллаха за нежданную гостью и с удовольствием пригласила ее в дом. Она сварила кофе. Они уселись друг напротив друга. Мюрвет с нетерпением ждала рассказа женщины и, не дождавшись, спросила:

– Как поживает мой муж? Он в порядке? Где он? Что с ним? Почему он мне не писал?

Зарифе медленно отпила глоток кофе. А затем, словно поперхнувшись, легонько покашляла. Приложив правую руку к груди, покашляла еще. Затем глубоко вдохнула и замерла. Наконец провела ладонью по щеке Мюрвет.

– Не переживай, дорогая, не переживай! У твоего мужа все хорошо.

Молодая женщина с облегчением выдохнула и улыбнулась.

– Спасибо, Зарифе-ханым.

– Уф, к чему этот официальный тон, называй меня просто Зарифе! Я проделала этот путь, чтобы помочь тебе, а ты делаешь из этого светский прием. Смотри у меня, если еще раз назовешь меня ханым, я обижусь!

Мюрвет не привыкла к столь фамильярному общению в такие короткие сроки, однако единственной ее связью с мужем теперь была эта странная женщина, сидевшая напротив. Она еще не решила, нравится ей та или нет. Было в поведении гостьи что-то неестественное. Однако и сомневаться в ее добрых намерениях было бы глупо. Она ведь приехала из Анкары, нашла ее дом, принесла вести от Сеита. Мюрвет вновь улыбнулась.

– Хорошо, Зарифе. Но я сгораю от любопытства! Где мой муж? Что он делает?

– Не переживай! Говорю ведь, у него в Анкаре все хорошо. И дела у него идут неплохо. Если он тебя попросит, ты к нему переедешь?

Мюрвет почувствовала в вопросе что-то неладное.

– Вас послал Сеит, не так ли?

– Дорогая, не думай об этом! Ответь на мой вопрос.

Мюрвет начала сомневаться в намерениях этой Зарифе. Однако она все еще не могла разобраться, в чем крылась причина ее сомнений.

– Конечно! Если этого захочет мой муж, я брошу работу и помчусь к нему.

Зарифе, откинувшись в кресле, закурила сигарету. Мюрвет начало беспокоить то, что гостья ведет себя так, будто находится у себя дома. Женщина, выпустив изо рта клубы дыма, продолжила:

– Послушай, Мюрвет, дорогая! Ты очень молода, очень красива. Мне кажется, Сеит поступил с тобой неправильно. С ним тебе будет плохо.

Мюрвет прозрела. Должно быть, женщина что-то знала.

– Что вы говорите!

– Я говорю то, что думаю, что вижу. Однако если ты все же решишь поехать в Анкару, не езжай туда:

ты сделаешь себе только хуже. С твоей фигурой, с твоим лицом ты отыщешь в столице мужа в тысячу раз лучше!

От таких слов Мюрвет захотелось заплакать, но она сдержалась. Если бы этот разговор услышала ее мать, то уже давно бы выдворила из дома и ее, и Зарифе.

– Что ты говоришь, Зарифе! Об этом и речи идти не может! Я люблю своего мужа. Как только он позовет меня, я тотчас же примчусь к нему.

Зарифе наклонилась к ней и тихим голосом, будто бы выдавая большую тайну, прошептала:

– Только не подумай обо мне плохо, Мюрвет. Поверь, я говорю правильные вещи. Я найду тебе мужчину, для которого ты будешь королевой. Разумеется, если захочешь.

Мюрвет в ужасе отпрянула.

– Как вы можете говорить мне такое? Как вам не стыдно? Кто давал вам право приходить в мой дом и говорить о других мужчинах? Я впустила вас сюда, потому что вы сказали, что принесли вести от мужа. Если бы я знала, о чем вы действительно хотите поговорить, ноги бы вашей здесь не было!

Зарифе поняла, что пора уходить. Взяв в руки чашку, она вгляделась в кофейную гущу и совершенно невозмутимо произнесла:

– Ах, кажется, я вижу дорогу! Ты не хочешь меня слушать, но я знаю, что ты пожалеешь. Этот человек, которого ты называешь своим мужем, не принесет тебе ничего хорошего. Я предлагала тебе помощь. Я могла отыскать тебе в Анкаре достойного мужа, такого, который мог бы преподать Сеиту урок.

Мюрвет больше не могла сдерживать себя:

– Прошу вас, уходите сейчас же! Сейчас же!

Зарифе ушла. Однако было бы лучше, если бы она не приходила. Она не принесла весточки от Сеита, не передала ни единого его слова, а лишь разбередила сердце Мюрвет. Кто дал этой женщине адрес? Неужто Сеит ее испытывает? Мюрвет, ощущая невероятную тяжесть, проплакала всю ночь.

* * *

Сеит с нетерпением ждал возвращения Зарифе. Пропитанное тоской письмо, которое он написал жене, должно быть, уже было в руках Мюрвет. И теперь он думал, что вместе с ответом он увидит в дверях Мурку и дочерей. Мюрвет непременно собрала бы все пожитки и направилась к нему. Возможно, именно из-за этого Зарифе задерживалась: она ждала Мюрвет, чтобы вместе с ней поехать в Анкару.

Когда он в тот вечер возвращался домой, то заметил: ставни на втором этаже открыты. Лицо его мигом озарилось улыбкой. Если вернулась Зарифе, то Мурка должна быть рядом с ней. Он взбежал по лестнице, перемахивая сразу через две ступени. Сердце его разрывалось от волнения.

Зарифе была в халате, волосы ее были замотаны полотенцем.

– Что такое, Курт Сеит? Почему ты врываешься ко мне, даже не поздоровавшись? К тому же ты знаешь, что я живу одна.

– Разве моя жена не приехала с тобой?

Зарифе пожала плечами, и нечто похожее на сочувствие проступило на ее лице. Губы ее сжались. Глубокий вздох подчеркнул ее сожаление.

– Проходи, не стой на пороге.

Когда они уселись за небольшим столиком в холле, Сеит уже был готов к плохим новостям и с замиранием сердца ждал, что скажет ему Зарифе.

– Дай мне сигарету!

Сеит протянул ей портсигар.

– Что произошло? – не вытерпел он.

– Ради бога, Сеит, ничего не произошло!

– Ты передала мое письмо?

– Разве могла я его не передать? Поверь мне, я истерла все ноги, пока бегала по Стамбулу! Когда пришла, твоя жена была на работе. Я пару часов сидела под дверью. Наконец Мюрвет появилась, мы вместе поднялись на ваш этаж.

Зарифе затянулась вновь, заставив Сеита ждать.

– Расскажи, что случилось дальше! – Голос его звучал угрожающе.

Зарифе, приняв невинный вид, продолжила:

– Меня встретили как юродивую. Я объяснила, зачем пришла. Передала твое письмо. Мюрвет его даже не открыла. Как я понимаю, она вполне довольна жизнью. Кто его знает, наверное, у нее есть на то причина.

– То есть в Анкару она не приедет?!

– Клянусь тебе, Сеит, я перед ней распиналась! Говорила ей, как сильно ты ее любишь, как ждешь. Однако она и ухом не повела. Судя по всему, ей хорошо в Стамбуле.

Сеит почувствовал себя так, словно ему на голову вылили ведро холодной воды. Он направился к выходу. Зарифе догнала мужчину, преградила ему путь и нежным голосом промурлыкала:

– Ах, Сеит! Ты не представляешь, насколько я расстроена! Как бы мне хотелось, чтобы твоя жена приехала вместе со мной! Поверь, я сделала все возможное.

Когда она попыталась коснуться пальцами его волос, Сеит поймал ее за запястье и оттолкнул от себя. Он больше не хотел с ней близости.

– Спокойной ночи!

Зарифе, услышав, как он хлопнул внизу дверью, захлопнула свою и, от безысходности, заревела.

Сеит не спал до утра. Он думал о любви, которую оставил позади, впрочем, он понимал также, что, если бы привез сюда Мюрвет, все закончилось бы плачевно. Он решил написать Мюрвет еще одно письмо, которое выразило бы его гнев и его ярость.

* * *

Когда Мюрвет увидела в почтовом ящике письмо от мужа, она напомнила себе о том, что не должна заранее радоваться. Когда же наконец прочитала послание, удивлению ее не было предела. Письмо Сеита было исключительно сухим и кратким.

Мюрвет!

Как только получишь письмо, в течение недели выезжай в Анкару. Я тебя жду. Если ты не приедешь, я приеду сам и спрошу с тебя за твою строптивость.

Сеит.

Мюрвет не знала, какое чувство испытывает сильнее: радость, печаль или страх, а может быть, удивление? Она не понимала, из-за чего зол муж. Он впервые писал ей в таком строгом тоне, требуя приехать к нему. Впрочем, у нее не было времени думать об этом. На следующий день она попросила на работе расчет.

В тот же вечер она собрала сундук и отправила в Анкару кровать и матрас. Отдав кухонный шкаф и столовые приборы нуждавшимся соседям, она распрощалась и с ними. Книги, которые дома оставил Сеит и которые он когда-то сам собирал, она оставила матери. Среди них была книга, которая в фотографиях показывала бесчинства греческой армии во время греко-турецкой войны. Одна из соседок, листая эту книгу, даже увидела фотографии двух своих сестер, зверски убитых во время тех событий.

Утром Мюрвет попрощалась с матерью и сестрами. Неджмийе проводила их до парохода, шедшего в Ялову. Мюрвет с дочерьми, имея в кармане всего одиннадцать лир, добравшись до Яловы, сели в автобус до Бурсы. Начало их путешествия было пропитано радостью от скорой встречи с Сеитом и волнением от поездки по новым местам. Однако спустя некоторое время после начала путешествия Шюкран начало укачивать в автобусе. Он был настолько старым, что, когда выезжал на проселочную дорогу, весь салон покрывался пылью. Их ноги были измазаны грязью. Когда они в полном расстройстве чувств наконец добрались до Бурсы, то им предложили остановиться на постоялом дворе. Мюрвет побрезговала останавливаться среди незнакомых мужчин и женщин, а поэтому разыскала дом младшей дочери своей тети. Родственники приняли их тепло, и они, переночевав, следующим же утром отправились на автобусе в Эскишехир.

На пути была лишь одна остановка для короткого обеда. Дорога была неровной и пыльной. Когда наступало время намаза, если они проезжали мимо поселков и деревень, то автобус обязательно останавливался, дабы пассажиры могли зайти в мечеть.

Среди пассажиров находились и те, кто шел в мечеть, и те, кто шел в закусочную. Те, кто шел в закусочную, иногда не брезговали и намазом. Спустя некоторое время воздух в салоне пропитался запахом спиртного.

Из-за того, что Мюрвет и дети были одеты чисто и опрятно, они с самого начала поездки ловили на себе косые взгляды пассажиров, и именно поэтому Мюрвет боялась пожаловаться на тряску. Недомогание Шюкран, то и дело накатывавшее на девочку, также утомляло ее. Когда у бедняжки совсем не оставалось сил, та засыпала.

Когда они добрались до Эскишехира, Мюрвет отыскала дом сына ее тети, Якуба, с которым в детстве разделяла много тайн. Они не виделись много лет. Якуб обратился к ней так же, как и в детстве:

– Дорогая Кукушка! Ты так выросла!

Когда они обняли друг друга, каждый из них вспомнил детство, проведенное в стамбульском квартале Менгене – квартале, в котором жили переселенцы из Крыма и с Кавказа. Однако многое уже позабылось. Якуб и его жена Берхие с распростертыми объятиями приняли гостей. Переночевав, Мюрвет и девочки в восемь утра выехали из Эскишехира в Анкару.

Когда автобус наконец-то остановился на площади Хергеле, Мюрвет не могла поверить своим глазам. На деле площадь раньше называлась Хергелен – «каждый приехавший», – ибо всякий, кто приезжал в Анкару, непременно высаживался там.

Однако со временем буква «н» выпала из названия. Из окна автобуса она увидела своего брата Хаккы, перебравшегося в столицу ранее, его детей и Сеита. Сердце ее дрогнуло. Когда Сеит увидел свою семью, глаза его загорелись. Он подбежал к дочерям, крепко обнял их и долго целовал. Однако он так и не смотрел Мюрвет в глаза. Мюрвет ранее не видела его настолько обиженным. Она была крайне озадачена. Женщина не могла понять, почему муж так себя ведет, и ей хотелось расплакаться. Она не заслужила такого к себе отношения.

Они сразу направились в дом Хаккы. Мюрвет уже давно хотела умыться и лечь спать. Она устала настолько, что совершенно не хотела говорить с Сеитом о его поведении. Она даже думать об этом не могла, так сильно утомила ее дорога. И, сходив в ванную, она уснула, едва ее голова коснулась подушки.

Когда Мюрвет проснулась следующим утром, то увидела, как жена брата собирается организовать пикник. Мужчины проснулись уже давно. Когда проснулись и дети, то все направились в сторону лесной фермы и зоопарка имени Ататюрка. Со всеми, кроме жены, Сеит был обходителен и весел. В особенности это касалось его дочерей. Мюрвет все не могла понять, что с ним не так. День был облачным, но теплым и безветренным. Даже на пикнике Сеит старался, насколько это возможно, отдалиться от жены, не смотреть ей в глаза и оживленно разговаривал с другими на разные темы. И, даже когда он рассказывал свои любимые шутки и громко смеялся, Мюрвет все равно замечала в его глазах, по которым так скучала, негодование. Но почему?

Когда все поели и убрали приборы в корзины, Хаккы и его жена взяли детей и пошли погулять. Сеит и Мюрвет остались наедине. На покрывале стояли недопитые рюмки. Сеит хотел было пойти с остальными, но остался. Теперь он сидел на траве, попивал ракы, напевал под нос какую-то мелодию и полностью игнорировал жену. Мюрвет не знала, что ей делать. Она то теребила бумажные салфетки, то играла с краями покрывала. Ее невероятно утомляло то, что она не знала, что сказать Сеиту и с чего начать. В конце концов тишину нарушил Сеит. Смотря в рюмку, он произнес:

– Ты ведь не хотела меня видеть, зачем приехала?

Мюрвет, державшая в руках салфетку, сложила ее надвое, а затем положила на покрывало.

– Сеит! Ты о чем? Я месяцами ждала, что ты приедешь и увезешь меня.

Сеит издевательски ухмыльнулся.

– Хорошо же ты меня ждала! Не отозвалась на любовное письмо, а отозвалась на разгневанное.

Мюрвет изумленно посмотрела на мужа. Сеит наверняка пытался переложить собственную вину на нее.

– Любовное письмо? Ты написал мне один-единственный раз, Сеит. Как только я получила то письмо, то сразу же приехала. И что-то на любовное оно не походило.

Мюрвет почувствовала, что теряет контроль над голосом. Сеит впервые посмотрел на жену.

– Как? Разве ты не получила письмо, которое я передал с Зарифе?

– Ты передал с Зарифе письмо?

– Конечно! Только ради этого она должна была отыскать тебя. Для того, чтобы передать мое письмо. А затем вы вместе должны были приехать в Анкару.

Мюрвет медленно начинала понимать, что происходит. Голос ее смягчился.

– Сеит, клянусь, эта женщина ничего мне не передавала! Она велела позабыть о тебе.

Сеит нащупал рукой пучок травы и крепко его сжал.

– Будь она проклята! Эта ведьма обвела нас вокруг пальца! Она ведь говорила мне то же самое, когда вернулась! Как же я мог ей поверить?!

Он посмотрел на жену взглядом, полным одиночества и тоски. Казалось, его сердце вот-вот выскочит из груди. Он нечестно поступил с женой, отравил ее жизнь. Ему хотелось тут же крепко ее обнять и поцеловать. Поднявшись с места, он сел рядом с Мюрвет и, взяв ее руки в свои ладони, покрывал их поцелуями. Затем долго держал ее за руки. Он не знал, как попросить прощения, однако его взгляды и поцелуи говорили за себя. Его глаза горели, однако не таким задорным светом, как раньше. Мюрвет смотрела на него взглядом, полным любви. Чокнувшись, они допили ракы. Теперь единственное, что они хотели, – это вернуться домой и остаться наедине.

Когда дети вечером были уложены спать, взрослые сели за стол. Сеит, сев рядом с женой, обнял ее за плечи. Они были очень счастливы. Вечер проходил в беседе, шутках – все были довольны и улыбались. Мюрвет давно не пила, и то, как крепко муж обнимал ее за плечи, заставляло ее тело наливаться теплом. Она чувствовала, что, как бы зло ни относилась к ним судьба, как бы сложно им ни было, как бы долго они ни находились вдали друг от друга, у нее всегда был любящий муж. И она не хотела его терять. Сеит же был счастлив, что не поддался своей гордости и написал жене письмо, приведшее ее к нему. Что случилось бы, не сделай он этого? Он даже думать об этом не хотел. Возможно, ему впервые подвернулась возможность поймать ускользнувшую из рук любовь.

Пока он думал об этом, то пылко поцеловал жену. Когда Мюрвет поймала на себе его взгляд, она осознала, как сильно скучала. В глазах Сеита вспыхнули и заплясали огоньки. Мюрвет расслабилась. Она покраснела и отвела взгляд. Хаккы и его жена понимающе поднялись из-за стола:

– Давайте-ка идите спать. Мы все уберем. Должно быть, вы устали с дороги.

Анкара и новая жизнь

В течение недели они переселились в дом Джигерджи Мусы, находившийся в том же районе, в котором жил Исмет-паша. Несмотря на то, что его прозвали «джигерджи», что означало «торговец гольем», Муса-бей владел сетью кондитерских «Озен» на анкарских проспектах Йенишехир и Анафарталар. Возможно, его прозвали так из-за того, что по происхождению он был албанцем.

Леман пошла во вторую анкарскую среднюю школу. Шюкран ходила в начальную, располагавшуюся неподалеку от дома. В то время как Сеит копил деньги на то, чтобы превратить свой ресторанчик, подававший крымскую еду, в большое роскошное заведение с живой музыкой, Мюрвет также не сидела на месте. Она намеревалась снова найти работу. Женщина ходила по магазинам, договаривалась с клиентками и собирала порванные шелковые чулки для починки.

Школьная жизнь Леман была радостной и разнообразной. Ее новую подругу звали Сельма. Кожа Сельмы была смуглой, волосы и глаза – черными, в то время как у Леман была бледная кожа, медового цвета волосы и карие глаза. Когда они ходили вместе, то все замечали контраст. Вместе с девочками учились Севинч и Севим Тевс – в будущем известные музыкантши. В том же классе обучалась дочь известного военного и политика Кязыма Карабекира. Леман очень любила своих новых друзей и проводила с ними много времени. Успеваемость ее была хорошей. Она участвовала в конкурсах рисования и играла в театральном кружке.

Жизнь в Анкаре была другой. Однако если все же требовалось сравнить эту жизнь с жизнью в Стамбуле, то можно было сказать, что, пожалуй, район, в котором они жили, отчасти напоминал Бейоглу. Все были друг другу равными, и весь уклад городской жизни подстраивался под горожан. В тот период семья Сеита сменила два дома. Когда они переехали на улицу Борса, что располагалась у проспекта Анафарталар, наступила зима. Она выдалась очень суровой, но Сеит любил снег. Он надевал жилет и, выйдя в заснеженный двор, колол уголь. Эта работа заставляла его позабыть обо всех тревогах и горестях. Насвистывая любимые мелодии, он всецело погружался в свои мысли.

Мюрвет и Сеит часто виделись с Хаккы и его женой. Именно от нее Мюрвет узнала о том, что Сеит какое-то время жил с некой египтянкой по имени Зарифе, однако не придала этому значения. Что было, то прошло и уже осталось в прошлом.

По выходным Сеит с семьей садились на поезд и ехали на лесную ферму имени Ататюрка, чтобы отведать блюда средиземноморской или черноморской кухни и попить пива. Иногда путь их лежал на берега водохранилища Чубук.

По краю дороги, петлявшей по ферме и ведшей к ресторанам, был разбит виноградник. Сеит обожал гулять среди лоз. Он сворачивал с дороги, что-то насвистывая, останавливался и, беря в руки виноградный лист, втягивал ноздрями его аромат. Виноградник принадлежал его знакомому из Крыма. Иногда Сеит навещал его домик, находившийся посреди зарослей. Когда навестить друга не удавалось, мужчина с удовольствием бродил по окрестностям. Он прикасался к пышным листьям, обедал в ресторане с черноморской кухней, и все это погружало его в приятную ностальгию по прошлому. Все, что было связано с Черным морем, напоминало ему о Крыме.

Анкара дарила Сеиту и другие вещи, делавшие его счастливым. По выходным в саду у здания второго меджлиса играл правительственный оркестр. Мужчина старался не пропускать ни одного концерта. Но несмотря на то, что он много раз уговаривал Мюрвет пойти с ним, та не соглашалась. Леман, напротив, сразу же вызвалась составить ему компанию.

– Прекрасно, доченька, моя Леманушка! Решено – идем! – радостно сказал он ей.

Эти концерты стали для дочери и отца особой традицией. Сеит и Леман шли рука об руку, долго разговаривали, затем, дойдя до ресторанчика месье Карпича, пили там чай с молоком и заедали его пончиками. К пяти они доходили до сада и, усевшись на одну из выстроенных в ряд скамеек, слушали музыку. Слушателей было настолько мало, что казалось, будто бы оркестр играет только для них двоих. Помимо Сеита и Леман на концерт, как правило, на постоянной основе приходили только сотрудники посольств да иностранные инженеры в компании своих жен. Так любители классической музыки перезнакомились друг с другом. Все здоровались и занимали привычные места.

Именно в эти дни Сеит с особой тщательностью заботился о своем внешнем виде. Надевая белые или кремовые брюки, тщательно накрахмаленную рубашку, шелковый галстук под клетчатую безрукавку и кепи, он чувствовал, как вид его созвучен грядущему концерту. Увы, теперь они не могли, как прежде, покупать все, что им хотелось. Старые роскошные платья Мюрвет, которые Сеит не позволял ей продавать даже в самое тяжелые времена, теперь превращались в новые наряды для Леман. Молодой девушке это очень нравилось. Несмотря на то, что семья была в стесненном положении, находясь рядом с отцом, Леман всегда чувствовала себя принцессой. Она внимательно наблюдала за речью, походкой и поведением своего отца, жадно впитывая все, что он мог ей дать.

Когда она впервые пошла с отцом на концерт, то благодарно смотрела на этого человека, прожившего удивительную жизнь. А затем, зачарованно слушая Чайковского, Леман открывала для себя новый мир. Музыка заставила ее забыть обо всем на свете.

Сеит был доволен тем, что его дочери все нравилось. Он погладил ее по плечу. Когда первая часть концерта подошла к концу, громче всех музыкантам аплодировали именно они.

– Как же это прекрасно, папочка! Как прекрасно! Я в восторге! – делилась Леман с отцом своими впечатлениями.

Когда оркестр отправился на перерыв, Леман обратилась к Сеиту:

– Ты рассказывал о концертах, на которых бывал в России. Они были такими же?

Вспомнив о концертах, балетах и операх, которые ему довелось посетить в Петербурге и Москве, Сеит улыбнулся. Для того чтобы его дочь, только-только познакомившаяся с классической музыкой, могла поживее все вообразить, он рассказал ей, как выглядело убранство Большого и Мариинского театров. Леман, наслушавшись о роскоши этих театров, растерянно оглянулась – было очевидно, что она никак не может соотнести этот небольшой сад и Большой театр. Сеит, заметив растерянность на ее лице, добродушно улыбнулся:

– Послушай меня, Леманушка. Давай-ка сделаем так. Когда начнется вторая часть концерта, закроем глаза и представим себе все, что я рассказал. Представим себе, будто мы слушаем оркестр в Большом театре. Так мы окажемся в России. Договорились?

Эта игра очень понравилась Леман. Она не знала, что эта игра была единственным способом для ее отца вернуться к воспоминаниям о прошлом.

Оркестр вновь расположился на своем месте и начал исполнять «Мою Родину» Бедржиха Сметаны. Зачарованно слушая, Сеит представлял, как воды Влтавы, то медленно плескаясь, то внезапно покрываясь пенными барашками, текут к Черному морю. И тогда он думал о Ялте, о ее густых лесах, о берегах Алушты, на которых жила его семья. Тоска сжимала его сердце. Леман же, прикрыв глаза, представляла себе красоты Большого театра, о которых рассказал ей отец.

Когда прозвучал последний аккорд и инструменты замолкли, каждый из Эминовых вернулся в реальный мир. Леман посмотрела на отца и заметила, что глаза его увлажнились. Однако именно теперь она понимала почему. Ничего не говоря, она накрыла ладонь отца своей и крепко сжала ее. Сеит благодарно кивнул. Они медленно направились к выходу. Какое-то время они шли в полной тишине. Разговоры были лишними. Они находились в других мирах, далеких и прекрасных. Мирах, в которые их завела музыка.

С тех пор каждые выходные, несмотря на дела, Сеит и Леман всегда были готовы к концерту. Если же концерт по каким-то причинам отменялся, то его место занимал потрясающий обед. Именно тогда Леман узнала, что настоящая фамилия месье Карпича, несколько раз присаживавшегося за их стол и разговаривавшего с Сеитом, Карпович.

Они также ходили в кондитерскую «Стамбул», находившуюся на площади Улус, в которой проводили много приятных вечеров. Короткое лето того года оставило много приятных воспоминаний.

Спустя некоторое время Сеит встретился со своим старым крымским другом Хасаном. Хасан был женат на сестре писателя Решада Нури Гюнтекина, Сафийе, взявшей фамилию Копсель. Супруги жили дружно, и Хасан работал переводчиком при российском посольстве.

Когда Сеит получил от друга деловое предложение, то он даже не раздумывал над ним. Выбор между вакансией переводчика при посольстве и содержанием ресторана был недолгим.

Подходя к воротам посольства, Сеит почувствовал, что волнуется. У ворот его встретил одетый в советскую форму охранник. Завидев его, Сеит словно воочию увидел, как изменилась когда-то дорогая ему страна. Когда Хасан Копсель получил переданную ему записку о прибытии друга, то тотчас же вышел встречать Сеита. Он заметил, что Сеит бледен. Хасан шепнул:

– Не волнуйся!

Конечно же, легче Сеиту не стало, однако он твердо намеревался пройти этот путь до конца. Он с изумлением рассматривал лица встречавшихся ему в посольстве людей: уставшие, изможденные. В Стамбуле белогвардейцы боролись с бедами, лишениями и тоской по Родине, но они не выглядели настолько несчастными и обездоленными. Каждый, кто находился в этом здании, вел себя так, будто бы хранил в себе какую-то жуткую тайну, будто бы боялся собственной тени. Полные подозрения взгляды заставляли Сеита вздрагивать.

После того как спустя пару часов все формальности были завершены, а документы подписаны, Сеита отпустили домой и попросили подождать пару дней. В новом паспорте Сеита, выданном ему в стамбульском округе Алемдар, единственным, что связывало его с Россией, было указанное место рождения. По паспорту он был сыном Мехмета-бея и Захиде-ханым, рожденным в Алуште. И конечно же, неизменным оставался год его рождения: 1892-й.

Три дня спустя из посольства сообщили, что он может приступать к работе, Сеит не поверил своим ушам. Он в тот же день передал управление рестораном первому отыскавшемуся добровольцу. А вечером почувствовал, как волнение, которое он долгое время пытался подавить, вновь берет над ним верх. Переводческое дело было не таким уж и плохим. В посольстве, возможно, не среди персонала, но среди посетителей, он мог найти понимающих друзей. Возможно, он даже сумеет связаться с Россией. Ах! Если бы он только мог узнать, что случилось с его семьей!

На следующее утро Сеит проснулся раньше обычного. Он почувствовал, что немного напряжен. Мюрвет накрахмаливала его белую рубашку. Отмеривая большими шагами пространство комнаты, он нервничал из-за того, что жена слишком долго возится с вещами. Ему казалось, что из-за этого он опоздает на работу. Не сдержав раздражения, он проворчал:

– Побыстрее, Мурка! Побыстрее! Ради бога, сколько раз я просил тебя не оставлять эту складку на плече! У хорошо отглаженной вещи рукава должны быть прямыми, как труба! Так не гладят! Дорогая, неужели за столько лет ты так ничему и не научилась?

– Сеит, – возразила она, – я все поправлю. Не беспокойся, складок не будет.

Сеит, кажется, решил дать волю своему волнению.

– Нет! Если ты уже начала гладить неправильно, то рубашку уже ничего не спасет. Подай-ка ее сюда.

Забрав утюг из рук жены, он догладил рубашку сам. Мюрвет отправилась на кухню приготовить завтрак. Повесив рубашку на открытую дверь, Сеит поспешил за Мюрвет и, нагнав ее, обнял и поцеловал в шею.

– Не обижайся, Мурка! Я очень волнуюсь, сам не могу понять, из-за чего. Я не хотел тебя обидеть.

Мюрвет улыбнулась. Все было понятно и без слов.

Однако жизнь Сеита словно была создана для того, чтобы его преследовали неудачи. Не прошло и двух недель с тех пор, как он начал работать в посольстве, как однажды утром его не пустили за посольские ворота. Его уволили. Сеит не хотел верить в это. Он не знал, что делать дальше. Он вновь стал безработным и не желал возвращаться домой. Сеит растерянно бродил по улочкам Анкары. Определенно он не собирался сидеть без дела. Однако обивать пороги анкарских домов в надежде отыскать хоть какую-нибудь работу ему также не хотелось.

В тот вечер Сеита навестили Хасан и Сафийе. Хасан был очень расстроен произошедшим, однако сделать ничего не мог. Оказалось, что в посольстве прознали о прошлом Сеита, и к тому же из-за того, что Хасан помог другу с работой, его перспективы теперь тоже были не совсем радужными.

Сеит на имевшиеся у него от последней продажи деньги открыл новый ресторан. Думая над всем этим, он горько смеялся.

– Эти чебуреки, должно быть, очень меня любят! Не оставляют в покое, – говорил он Мюрвет.

Новый ресторан расположился на площади Хергеле, у постоялого двора Сулухан. Днем площадь была весьма оживленной, однако ближе к вечеру люди расходились, и поэтому Сеит, закрыв заведение, отправлялся домой.

Мюрвет с каждым днем увеличивала количество клиенток, отдававших ей на штопку чулки. Ей не хотелось, чтобы семья вновь испытывала нужду. Именно поэтому женщина работала днем и ночью, без устали штопая чулки. Кроме частных заказчиков, на тот момент у нее было соглашение с одиннадцатью магазинами. Наутро она возвращала заштопанные чулки, с которыми возилась до самой поздней ночи, а затем брала новые заказы и возвращалась домой.

Незадолго до начала зимы 1937 года семья Гюрчынар переехала в просторный четырехэтажный дом с садом, располагавшийся в Анафарталар. Комнаты на первом этаже занимали три неженатых горных инженера, в маленькой квартирке на последнем жили молодой чиновник Кадастрового управления по имени Сабахаттин и его сестра Мерзука. Еще на одном этаже жила хозяйка дома – вдова Дильдар-ханым. Она была высокой светловолосой женщиной, походившей на иностранку. Она всегда собирала волосы в пучок, зачесывая их так, что они закрывали уши. Дильдар-ханым была очень сдержанной женщиной, скромно и элегантно преподносившей свою красоту. Однако она могла, при желании, посмотреть на приглянувшегося ей мужчину пленительным взглядом своих карих глаз, и тот мгновенно оказывался в ее власти. Сеит, впервые увидев ее, поймал этот взгляд. Несмотря на то, что когда-то пылкий характер Сеита теперь угасал, он все еще не мог устоять перед многозначительным взглядом красивой женщины. Впрочем, к тому времени он уже устал от бессмысленных близостей. Он планировал ограничить знакомство с этой молодой привлекательной дамой лишь игривыми взглядами да комплиментами. Он понимал, что их брак с Мюрвет не вынесет очередного скандала. Их жизнь только-только вернулась в спокойное размеренное русло, и новым тревогам в ней не было места.

Когда из Стамбула пришли вести о скорой помолвке Неджмийе, все радостно встрепенулись. Они захотели пригласить ее в Анкару перед большим событием. Молодая невеста ответила, что отпросится с фабрики и прибудет к ним через две недели.

«Я дам знать о более точной дате», – говорилось в ее письме.

Мюрвет радостно подготовила гостевую комнату. Сеит ждал Неджмийе так, будто бы из Крыма приезжала его собственная сестра Хавва. Однако спустя две недели так никто и не приехал.

В тот вечер Хаккы с женой зашли к ним после ужина. По их осунувшимся лицам было ясно: что-то случилось. Мюрвет в тот день была особенно счастлива – ей удалось добиться соглашения с небольшой чулочной фабрикой. Она смотрела на Хаккы. Лицо его пожелтело, а глаза налились кровью. Мелиха, не сдержавшись, в слезах убежала в ванную. Мюрвет с волнением спросила:

– Что происходит?

– Мы потеряли Неджмийе, – ответил ей брат.

Мюрвет не поверила своим ушам. Нет, это невозможно! Должно быть, это ошибка. Они ведь недавно получили от сестры письмо. Она была помолвлена, скоро выходила замуж. К тому же ей было всего двадцать три года! Невозможно!

Мюрвет посмотрела на мужа. Тот заплакал. Значит, сказанное все же правда.

Вечер прошел в трауре. Взрослые, обнявшись, вспоминали о Неджмийе, о ее красоте. Леман и Шюкран, узнав, что случилось, заперлись в комнате и всю ночь прорыдали в подушки.

Неджмийе умерла от аппендицита. Так, сундук с ее приданым, открытый еще для замужества с Кемалем, а затем вновь наполнившийся в предвкушении свадьбы с Ибрагимом, теперь захлопнулся навеки.

Эмине, эта сильная женщина, сызмальства научившаяся стойко переносить потери, лишившись младшей дочери, не находила себе места. Ее крохотная девочка, самая нежная, самая чуткая из детей, никогда не делавшая чего-либо без разрешения матери, ушла из жизни. Единственное, что удерживало Эмине от полного погружения в свое горе, – боязнь разгневать Аллаха. Всю свою жизнь она верила в Него. И поэтому, собрав приданое покойной дочери и оставив себе лишь небольшой расшитый цветами платок, женщина отправила эти вещи болгарским переселенцам, ютившимся в небольшом медресе на стамбульской улице Йешилдирек. Она полагала, что теперь это приданое сможет украсить гнездышко какой-нибудь бедной сиротки.

Смерть девушки, которую он любил с детства и расположения которой терпеливо ждал многие годы, выбила Ибрагима из колеи. Позабыв о работе и других делах, он сидел у порога дома, в котором жила Неджмийе. Эмине, запрятав свое горе глубоко в сердце, старалась утешить бедного юношу. Но ее слова не помогли ему. Он продолжал приходить, позабыв обо всем на свете. Ни Эмине, ни его собственная семья не сумели убедить Ибрагима в том, что нужно жить дальше. После смерти Неджмийе он прожил недолго. Он не ел, не пил и однажды попросту не поднялся с постели. Врачи так и не сумели определить точную причину его смерти.

Эмине больше не могла оставаться в своем доме – бедную женщину всюду преследовал призрак умершей дочери. Она переехала в Ортакей.

Спустя сорок дней после смерти Неджмийе Сеит предложил Мюрвет пригласить Эмине в Анкару. Он полагал, что пребывание рядом со старшими детьми поможет бедной женщине справиться с горем. Эмине, взяв с собой полуторагодовалого Сечкина, вскоре приехала к ним. Горькая тоска по Неджмийе, вновь охватившая всех в момент их встречи, была настолько тяжелой, что все позабыли о радости, которую обыкновенно испытывают люди в такие моменты. Эта тоска всюду преследовала Эмине, жгла ей сердце и ни на минуту не давала покоя. Она пробыла в Анкаре всего лишь полтора месяца, а затем вернулась в Стамбул. Сеит отправил с ней целый мешок подарков для Фетхийе, Этхема и детей. Мюрвет поражалась тому, каким щедрым может быть ее муж в такое тяжелое время, и неимоверно гордилась его поступком. Когда у Сеита была возможность, он всегда безвозмездно помогал нуждавшимся.

Однако неизвестно, то ли таковой была судьба этого человека, то ли его поступки не соответствовали ожиданиям Аллаха, но однажды вечером ресторан Сеита в Сулухане сгорел дотла. Мюрвет больше не знала, по чему плакать, по чему убиваться. Все пережитое неподъемным грузом лежало на ее плечах.

Сеит, успокаивая жену, пытался отыскать выход из сложившейся ситуации. В такие моменты он был склонен иронизировать над своей жизнью. Но, несмотря на скопившийся в нем сарказм, голос, которым он успокаивал жену, оставался на удивление бесцветным:

– Не плачь, Мурка, не плачь! Всякий раз, когда я закрываю ресторан, ты плачешь. Кажется, именно поэтому я никак не могу уйти из этого дела. Не надоело тебе жить с мужем, продающим чебуреки? Не расстраивайся! Мир на них клином не сходится. Найду себе новую работу. Самое лучшее, что мы можем сделать сейчас, – это взять себя в руки и не подрывать здоровье лишними слезами.

Молодая женщина, несмотря на обуревавшую ее грусть, слабо улыбнулась. Сеит был прав. Болезнь – самое худшее, что может с ними случиться, поэтому и расстраиваться нельзя.

Сеит, не привередничая, взялся за первую предложенную ему работу. Теперь он работал на строительстве ипподрома. Мужчина целый день дробил камни в компании однорукого атлета, а по вечерам, умывшись ледяной водой из шланга, переодевался в чистую одежду и направлялся домой. Когда он обедал, то обыкновенно читал книги на русском языке. Так, среди рабочих начали распространяться слухи о том, что среди них советский шпион. Сеит не обращал внимания на эти слухи. Он нуждался в работе, которая была только средством для накопления денег. Дробя камни, он забывал о том, кем являлся, откуда пришел, кого потерял, что нажил и о чем мечтал.

Мюрвет намеревалась сделать все возможное для того, чтобы Сеиту не приходилось зарабатывать на жизнь в одиночку. Она знала, что новая работа дается ему тяжело. Молодая женщина старалась найти как можно больше магазинов, готовых снабжать ее чулками. Она исходила все главные улицы Анкары – Чанкая, Анафарталар, Кызылай – и даже заглянула на рынки. Раз в месяц Мюрвет заглядывала на чулочную фабрику, с которой имела соглашение. Фабрика требовала триста чулков, и ради этого Мюрвет работала не покладая рук. Магазины, как правило, платили десять курушей за пару. Поэтому женщина трудилась до самой ночи. К счастью, ее дочери выросли и помогали ей. К тому же теперь их можно было оставлять дома одних. Это значительно облегчало жизнь Мюрвет. Ах, если бы и муж нашел работу себе под стать!

И, будто бы услышав ее мольбы, к ним на помощь явился Хасан Копсель, предложивший им денег. Однако даже в такое трудное время Сеит не хотел обременять себя долгами. Но Хасан-бей, уверивший всех в том, что непременно заберет долг, уговорил его согласиться. На следующий день Сеит не появился на своем рабочем месте, и личность таинственного человека с книгой на русском языке так и осталась загадкой для строителей.

Сеит с рвением принялся за новое дело. Собрав заказы с небольших магазинчиков, он отправился в Кайсери, чтобы начать торговлю коврами. Когда он вернулся спустя десять дней, лицо его сияло. Дело пошло хорошо. Он продал привезенные ковры, взял причитавшуюся сумму и привез домой целый мешок вещей. После второй поездки он полностью вернул долг Хасану. После третьей понял, что попал на золотую жилу.

Когда настало лето, их семья уже ни в чем не нуждалась.

Тридцать первого марта 1938 года вышла сводка, в которой говорилось о тяжелой болезни Мустафы Кемаля, и вся нация была обескуражена этой новостью. Когда 27 июля прессе были предоставлены снимки Ататюрка, сделанные во время его отдыха на яхте «Саварона», то в стране вздохнули с облегчением. Всем казалось, что этого могучего человека не способны сразить ни смерть, ни уж тем более болезнь, и поэтому каждый житель Турецкой Республики ожидал еще более счастливых вестей. Однако, когда 1 ноября Ататюрк представил Великому национальному собранию своего преемника – Джеляля Баяра, все поняли, насколько ужасным было положение дел. В новостях писали только об этом.

Десятого ноября, едва в школе прозвенел звонок, все ученики уже сидели в своих классах и ждали учителей. Даже самые шумные девочки, учившиеся с Леман, в тот день вели себя тихо. Из новостей они знали: отец нации Мустафа Кемаль был в глубокой коме. Когда дверь открылась, по лицу учительницы они поняли: случилось что-то ужасное. Учительница, едва сдерживая себя, вышла к доске и повернулась к ученицам. Не сумев раскрыть рот, она заплакала. Девочки сперва удивились, а затем присоединились к ней. Обняв друг друга, они рыдали навзрыд.

Школы были закрыты. Флаги приспущены. Люди не выходили на улицы – казалось, будто Анкара вымерла. Никто не разговаривал. Только жалобный плач раздавался из домов. Когда заплаканная Леман пришла домой, то увидела, что семья выглядит не лучше нее. Больше всего ее удивила реакция отца. Он держался за голову, причитая:

– Все пропало, все!

Ученицы сняли черную тесьму со своих воротничков, сделали из нее траурные банты на грудь. Место белых лент, которые обычно украшали головы девочек, заняли черные.

Катафалк Ататюрка, находившийся во дворце Долмабахче, мог посетить каждый житель Стамбула, 19 ноября под всеобщий плач тело было перенесено на мыс Сарайбурну, погружено на миноносец «Зафер», а затем – на линкор «Явуз», на котором его довезли до Измита. В Измите его погрузили на поезд до Анкары. Всю дорогу до столицы поезд встречали жители близлежащих селений. В руках у многих горели свечи. Утром 21 ноября покойного привезли к зданию Национального собрания Турции, и любой желающий мог попрощаться с Ататюрком. Школы, дома и конторы пустовали. Очередь тянулась от площади Улус и вокзала через парк Молодежи, и всюду лежали венки. На следующий день Ататюрка перевезли во временное пристанище – Этнографический музей. Пожилые люди с грустью вспоминали о былом. Да, сердца их разрывались от боли утраты, но в то же время они знали, что даже эти слезы не способны остановить несправедливость и кровопролитие, ожидавшие их родину. В тот день новый президент Республики Исмет Иненю в обращении к народу сказал следующее:

– О, основатель нашей Республики, самоотверженный и справедливый слуга народа, наш герой Ататюрк, Родина навеки благодарна тебе!

Темные дни и темная невестка

До своей смерти Ататюрк упрямо настаивал на том, что провинцию Хатай нужно включить в состав Турецкой Республики. К сожалению, после его смерти вопрос оставался нерешенным вплоть до 23 июня 1939 года, когда, по итогам соглашения с французами и проведения всенародного референдума, ил вошел в состав государства. Когда 22 июля над Хатаем поднялся турецкий флаг вместо французского, нация ликовала. А подписанный 12 августа с Британией и Францией дружественный акт только укрепил отношения между странами.

Однако мир вновь оказался на грани катастрофы. Первого сентября 1939 года войска Гитлера пересекли границу Польши. Спустя два дня Британия и Франция объявили Германии войну, а за оккупацией Польши последовала оккупация Чехословакии. Семнадцатого сентября советские солдаты вступили на территорию Польши.

Европа с невероятной скоростью вновь катилась в бездну. Турецкие граждане, с тревогой следившие за новостями, узнали, что 2 сентября министр иностранных дел отбыл в Москву. Однако его переговоры со Сталиным и Молотовым, продлившиеся вплоть до 17 сентября, ни к чему не привели.

В то время, пока весь мир с ужасом следил за тем, как фашисты маршируют по Европе, сметая все на своем пути, страшное землетрясение, произошедшее 26 декабря в Эрзинджане, повергло нацию в траур. Погибло тридцать шесть тысяч человек.

Четвертого января Министерство внутренних дел Турецкой Республики заявило о том, что страна не будет участвовать в войне. Все вздохнули с облегчением. Однако лишения, которые выпали на долю Европы, отразились и на Турции. Каждый изо всех сил держался за свою работу и сводил к минимуму любые траты.

Турция, чутко следившая за ходом войны, будучи избавленной от необходимости участвовать в ней, с трудом пыталась жить, как обычно.

Сеит, выезжая в Кайсери, обычно привозил оттуда не только ковры, но и провизию для начинавшей испытывать нужду Анкары. Большую часть привезенного он раздавал знакомым, соседям, вдовам и нуждающимся. Мюрвет всем сердцем верила в то, что щедрость мужа однажды будет вознаграждена.

Зима 1940 года стала поворотной точкой в жизни Леман. Старшая дочь Сеита выросла и превратилась в красивую, обаятельную и умную девушку. От отца она унаследовала его взгляды на жизнь, его философию, его чувство юмора, а от матери – ее жизнерадостность. С самого детства она умела со скромностью и выдержкой принимать и достаток, и лишения. Теперь, когда Леман пошла в старший класс средней школы, она начала ловить на себе взгляды юношей, более того, понимать, что за этими взглядами таится нечто большее, нежели простое желание дружбы.

Спустя какое-то время и соседи – горный инженер Асым и молодой чиновник Кадастрового управления Сабахаттин – стали заглядываться на Леман. Асыму не хватало храбрости решиться на смелый шаг. Сабахаттин же пользовался тем, что жил с сестрой. Мерзука-ханым способствовала дружбе их семей, и поэтому Леман и ее брат довольно часто встречались. Однако девушка не догадывалась о чувствах Сабахаттина, который был старше ее на девять лет.

В то же время Яхья, приехавший в Анкару в гости, заметил, как похорошела Леман, которую он долгое время не видел. И, не возвращаясь в Стамбул, он сделал Сеиту предложение. Яхья планировал выдать Леман замуж за своего брата Мустафу. Сеит постарался, не обижая родственника, перевести разговор в другое русло. Он понимал, что Леман еще слишком молода для замужества, и ей нужно учиться. Мюрвет же не понимала решения мужа. Что плохого в том, что Леман выйдет замуж за симпатичного небедного человека, да и к тому же родственника? Однако Сеит на все вопросы отвечал одинаково:

– Да, он хорош, но слишком много пьет. Из пьющего человека хорошего мужа не выйдет. Ты знаешь это лучше всего.

После такого ответа Мюрвет не знала, что и возразить.

Спустя некоторое время после возвращения Яхьи в Стамбул Мустафа женился на дочери владельца сети кондитерских «Петроград» Елене и переехал в Америку.

Из-за того что Сеит часто бывал в разъездах, страдала успеваемость Леман – теперь никто не помогал ей с математикой. И, когда Мерзука-ханым предложила помощь своего брата в решении задач по алгебре, ее с радостью приняли. Теперь Сабахаттин давал Леман частные уроки.

Когда уроки подходили к концу, молодые люди пили чай в какой-нибудь кондитерской или гуляли по парку Молодежи. Единство их душ, выражавшееся в глубоких взглядах, взаимных любезностях и легких соприкосновениях рук, обернулось для четырнадцатилетней Леман новым неведомым ей ранее чувством.

И вот Мерзука-ханым пришла сватать Леман. Все ахнули от удивления. Сеит выступал против того, чтобы его дочь, впереди у которой были еще долгие годы образования, жертвовала своим будущим ради замужества. К тому же в то время картину Леман отправили на международный конкурс в Берлине. Семья Гюрчынар вежливо попросила у свахи немного времени на то, чтобы обдумать предложение. Спустя месяц в Анкару из Стамбула приехал старший брат Сабахаттина Нимет. Они встретились с ним. Сеит все еще не соглашался. Однако Мюрвет рассказала мужу о том, что молодые давно переписываются и, возможно, даже видятся. Тогда Сеит решил, что, должно быть, его дочь действительно любит Сабахаттина.

Но для самой молодой девушки любовь оказалась чувством, с которым она была знакома лишь по фильмам и книгам. Пылкие взгляды и комплименты состоявшегося мужчины Леман сочла именно за нее. По своей неопытности девушка приняла привязанность за настоящее чувство.

Мюрвет знала о том, что одной переписки недостаточно для того, чтобы Леман помолвилась с этим молодым человеком. Она вспоминала свою собственную молодость и волнение перед свадьбой с Сеитом. Мюрвет видела, насколько сильно поведение Леман отличалось от ее собственного. К тому же замужество Леман означало, что теперь в ее жизни, помимо отца, появится другой мужчина. Должно быть, Сеит тоже предчувствовал, что любимая дочь отдалится от него. Мюрвет думала о том, что Леман и Сеит, всегда стоявшие отдельно от нее и Шюкран, после замужества Леман уже никогда не будут так близки. И эта мысль втайне согревала ее. И именно поэтому женщина старательно убеждала Сеита в том, что их дочь безумно влюблена в Сабахаттина. Вскоре Сеит сдался, и решение о помолвке было принято.

После церемонии помолвки, состоявшейся в августе, Сеит сказал, что теперь необходимо найти дом побольше. Когда Мюрвет спросила у него причину, он ответил:

– У Мюрвет и Сабахаттина должна быть комната, в которой они смогут уединиться, разве не так?

Мюрвет поняла, что Сеит не хочет отправлять Леман жить в семью жениха.

Сразу после помолвки они переехали в дом на улице Ышыклар, принадлежавшем заведующему муниципальной дирекцией по вопросам науки Фуатубею. Двухэтажный дом был большим и чистым, его окружал большой сад.

Спустя неделю после переезда к ним в гости пришли соседи, жившие напротив, – депутат Камиль-бей и его жена. Семья Гюрчынар сперва подумала, что визит был нанесен из вежливости, однако спустя какое-то время все прояснилось. Оказалось, что Камиль-бей и его жена пару раз видели Леман, и та им очень понравилась. Они хотели сосватать ее за своего сына, который учился в университете на юридическом факультете. Сеит и Мюрвет им все объяснили. Гости, услышав их отказ, огорчились.

– Жаль, очень жаль. Такова молодость. Видимо, не судьба, – ответили они.

Впрочем, даже несмотря на то, что Леман вышла замуж за Сабахаттина, Камиль-бей впоследствии стал лучшим другом Сеита.

Чуть позже горный инженер Асым, в компании своей матери Зехры-ханым, приехавшей из Стамбула, переехал на освободившийся первый этаж дома. Юноша, будучи другом Леман, продолжал быть неотъемлемой частью ее жизни. В пристройке, стоявшей в саду, жила еще одна семья. Супруги делали домашние макароны и продавали их. Известная фабрика под названием «Макаронные изделия Нуха» обрела свое начало именно здесь благодаря неустанному труду небольшой семьи, жившей в этой пристройке.

Поодаль, на той же улице, жили лютнист и тамбурист, работавшие на Радио Анкары и впоследствии тоже ставшие хорошими друзьями семьи Гюрчынар. Беседы с Сеитом в особенности обожал Камиль-бей, старавшийся каждую свободную минуту проводить рядом с ним.

С 21 ноября страна начала постепенно готовиться к обороне, так как война подобралась к границам Турции. По вечерам запрещалось зажигать свет. А затем по всей Фракии, включая Стамбул, было объявлено чрезвычайное положение.

Однако несмотря на все это, 13 декабря Леман обручилась с Сабахаттином. Подвенечное платье молодой девушки, а также белое манто, согревавшее невесту, сшила Сафийе Копсель, наряды которой носили только самые состоятельные модницы Анкары. Сеиту хотелось, чтобы его дочь, которую он с самого детства одевал только в лучшие наряды, в этот особенный для себя день чувствовала себя принцессой. Сама Леман, будучи пятнадцатилетней девушкой, ошарашенно осознавала, что ее безмятежная юность безвозвратно уходит.

Она полагала, что, выйдя замуж, сможет самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Увидев в одном фильме тонкие брови известной актрисы и ее короткие волосы с химической завивкой, Леман тоже захотела преобразиться.

Когда она вернулась домой, то ее волосы были коротко острижены и подкручены химической завивкой, а брови сделались тонкими, словно ниточки. Муж осыпал ее комплиментами. Однако Сеит, сидевший с ним за одним столом, выглядел недовольным. Леман поняла это по сердитому взгляду.

– Во что ты вырядилась? Что сделала со своими волосами? Почему накрасила свои губы? Они выглядят так, будто ты вылакала таз крови!

Леман думала, что муж заступится за нее, но ошиблась. Сабахаттин уважительно молчал. И поэтому девушка решила заступиться за себя сама:

– Теперь мода такая, папа.

Сеит рассердился еще больше. Это было ясно по его голосу.

– Если ты имеешь в виду моду на распутных девок, то спешу тебя огорчить – она существовала с начала времен. А ты узнала о ней только сейчас.

Затем, поднявшись со своего места, он вышел из комнаты, но затем, приоткрыв дверь, добавил:

– Пока не приведешь себя в надлежащий вид и не станешь снова похожей на мою дочь, ноги моей здесь не будет. Приятного вам аппетита!

Так, желание Леман выглядеть более взрослой обернулось полным провалом. Боль от ссоры с отцом была сильнее, нежели радость от восторга мужа.

Спустя пару дней Сеит вновь уехал в Кайсери. Когда он садился в поезд в Анкаре, начался снегопад. Сеит воспринимал его как предвестника перемен. Мужчина сел на свое место в приподнятом настроении. Ночь выдалась бессонной. Округа утопала в снегу. Сеит вспомнил, как он ехал из Петербурга в Одессу. Поля, укутанные плотным белым покрывалом, напоминали ему о России. Достав из багажа небольшую рюмку, он наполнил ее водкой и наблюдал за тем, как снежинки пытаются угнаться за поездом. Женщина, сидевшая напротив и обнимавшая двоих детей, с интересом наблюдала за выражением его лица. Смотря на теплое пальто пассажира с темно-синим воротником, на его до блеска начищенные ботинки, она думала о том, что, должно быть, жизнь этого незнакомца достаточно хороша для того, чтобы он мог позволить себе улыбаться в такое неспокойное время.

Стоило Сеиту погрузиться в сладостную дрему, навеянную воспоминаниями, как поезд остановился. Он выглянул в окно: кругом лежал снег, рельсы замело, и состав не мог двигаться дальше. Они застряли посреди заснеженной Анатолии, вдали от цивилизации, у подножия гор. Происшествие случилось ночью, когда все спали, и поэтому пассажиры не сразу сумели оценить его масштабы. Однако утром снег не прекратился, и стало ясно, что ехать дальше они не могут. В тот день, ближе к обеду, настроение пассажиров начало портиться. Кто-то говорил, что они умрут здесь от голода и холода, кто-то – что ждавшие их родственники и друзья сойдут с ума от беспокойства. К вечеру поезд походил на большой заснеженный сугроб. Холод пробирал до костей. Провизия, заготовленная в дорогу, подходила к концу.

Когда Сеит увидел, с какой горечью смотрит на него молодая женщина с детьми, с которыми он делил купе, сердце его сжалось. Женщина распахнула пальто и, прижав малюток к груди, пыталась согреть их. Юбкой она пыталась укрыть старшего. Младший старательно прикладывал ладони ко рту и, часто дыша, пытался согреться. Его большие карие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, были широко распахнуты, а нос покраснел от холода. Сердце Сеита заболело еще сильнее, он не мог безучастно наблюдать за этим. Сняв пальто, он протянул его женщине:

– Пожалуйста, возьмите!

Женщина ошарашенно посмотрела на своего спасителя.

– Нет, благодарю. Что же вы сами будете делать? Оставьте себе.

Сеит поднялся с места и укрыл детей своим пальто.

– Отказа я не приму. Смотрите, дети замерзли.

Женщина хотела возразить, однако Сеит не позволил ей раскрыть рот. Сев на свое место, он наполнил рюмку водкой и улыбнулся.

– Я привык к такому климату. К тому же мне есть чем согреться.

Затем, выудив из сумки книгу, принялся ее читать. Больше делать было нечего.

Они вырвались из снежного плена на исходе второго дня. Сеит оставил свое пальто женщине с детьми. Им предстояла еще более дальняя дорога. Молодая женщина, не поверившая в то, что у нее теперь есть меховое пальто, с удивлением смотрела вслед сумасшедшему незнакомцу.

Когда Сеит добрался до Кайсери, его подкосила сильная простуда. Поначалу он не хотел идти к врачу, однако в итоге сдался. Жар был настолько сильным, что мужчина временами терял сознание. Доктор сказал, что у него пневмония, и, выписывая рецепт, прибавил, что потребуется долгое и интенсивное лечение. Спустя две недели у Сеита развился плеврит – положение усложнилось, когда больной вернулся в Анкару.

Ковры, которые Сеит привез из последней поездки, были распроданы. Затем семья Гюрчынар начала тратить деньги, отложенные на черный день. Несмотря на то что Сеит пару раз предпринимал попытку подняться с кровати, болезнь брала свое, и он в бессилии опускался на подушку. Кашель и жар не прекращались ни на минуту. Сеиту казалось, будто в его легкие насыпали песок. Когда он пытался вдохнуть, эти песчинки словно впивались грудь и вызывали ужасную боль.

Аренда дома, в котором они жили, обходилась в пятьдесят пять лир. Мюрвет, знавшая о том, что отложенных денег надолго не хватит, начала нагружать себя дополнительной работой. Иногда к их дому подъезжала машина Исмета-паши, и шофер выгружал оттуда объемные мешки. Все соседи с изумлением пытались угадать их содержимое. Но никакой тайны не было. Шофер привозил на починку поношенные чулки жены паши Мевхибе- ханым и их детей.

Пятнадцатого февраля правительство решило инициировать конфискацию провизии у тех, у кого ее было больше, чем требовалось. Голод сыграл в этом решающую роль. Каждого жителя обязали делиться запасами. Проводились обыски, и прятавшие еду наказывались.

Сеит разделил один из последних привезенных мешков муки с Камилем-беем и Хаккы. Содержимое другого мешка раздал беднякам. Из последнего мешка он напек чебуреков и развез их по ресторанам. Когда он вечером вернулся домой с пустыми корзинами, то уже не мог стоять на ногах. Камиль-бей, увидев, что Сеит вот-вот упадет у ворот собственного дома, тотчас же побежал к нему. С помощью шофера он завел его в дом. С того самого момента Сеит был вынужден соблюдать постельный режим. Несмотря на лекарства, призванные бороться с его недугом, он не чувствовал облегчения.

В тот день Мюрвет, как и обычно, прошлась по магазинам Анафарталар, Чанкаи и Кызылая, собирая чулки. Когда она вернулась домой, то с ужасом обнаружила, что там не осталось ни кресел, ни радио. Вскрикнув, она подбежала к сидевшему на одном из двух уцелевших деревянных стульев Сеиту:

– Сеит! Что ты наделал?! Почему?!

Она начала плакать. У Сеита не было сил, чтобы успокоить ее. И, дабы иметь возможность говорить, он дождался, пока она успокоится сама. А затем объявил:

– Мы уезжаем, Мурка. Уезжаем в Стамбул.

– И ты говоришь мне об этом сейчас? После того, как все продал?

– Мы не смогли бы увезти все с собой. В стране военное положение. Никто не посадит тебя в поезд со всеми этими вещами.

– Но… я годами собирала приданое для девочек! Все наши ковры, платки…

– Война вот-вот доберется до нас, Мурка, а ты говоришь мне о приданом. К тому же я больше не могу работать в Анкаре. Нужно вернуться в Стамбул.

Мюрвет уселась на другой стул. Сил у нее больше не осталось.

– Почему мы не можем обосноваться на одном месте, Сеит? – устало спросила она. – Почему мы постоянно вынуждены жить то там, то тут?

– Почему? Потому что… Потому что я так и не отыскал места, которому хотел бы принадлежать, где хотел бы жить. Есть дом, по которому я скучаю. Но он далеко, очень далеко. Ничто никогда не заменит мне тот дом. К тому же сейчас я болен, и это только усиливает мою тоску. Так что доделай свои дела на завтра. Больше работы не бери. Через день уезжаем, я займусь билетами.

Последнее путешествие

Холодным днем 2 февраля семья Гюрчынар села в поезд. Прощание с соседями и друзьями выдалось долгим и горестным. Соорудив из обрывков тряпья портянки, Сеит спрятал туда оставшиеся деньги. Среди взятых с собой вещей также было немного муки, риса и сахара, припрятанных на черный день.

С тех пор как правительство объявило чрезвычайное положение, все пути, ведшие к европейской части Турции, кишели военными. Поезда были забиты до отказа. Бывало, по одному билету проезжали целые семьи. Они по очереди садились на одно-единственное место. Сеит, видя в поезде молодых людей, одетых в военную форму, вспоминал собственное прошлое. В душных переполненных вагонах его здоровье значительно ухудшилось. В ушах Сеита гудело, голова кружилась, по спине струился холодный пот. Однако он понимал, что если проедет весь путь сидя, то поступит нечестно по отношению к другим. Именно поэтому он стойко стоял на ногах и усаживался лишь тогда, когда наступала его очередь. В очередной раз усевшись на сиденье, он почувствовал, что совсем ослаб. Он закрыл глаза, чтобы не чувствовать усилившуюся боль в легких, а когда он распахнул их вновь, то увидел перед собой трех юношей, еле стоявших на ногах и державшихся друг за друга, дабы преодолеть качку поезда. Сколько лет им было? Восемнадцать? Девятнадцать?

Сеит, вспомнив весь тот ужас, который ему довелось пережить в Карпатах зимой 1916 года, искренне пожелал, чтобы эти дети никогда не увидели настоящей войны. Война – это ад наяву. Сколько лет было Владимиру, когда тот умер? Наверное, он был лишь на пару лет старше Сеита. Когда Сеит вспомнил израненное тело Владимира, на его лице проступило страдание. Он вспомнил похороны. Джелиль, Осман, Миша и Сеит похоронили дорогого друга у небольшого леса чуть поодаль от офицерской ставки. У деревянного креста, поставленного на могиле, Миша перекрестился, другие же, сложив ладони, прочитали молитвы. Так поручик Владимир Савинков был оставлен в Карпатах и оплакан своими друзьями.

Когда поезд прибыл в Стамбул, город встретил их свинцово-серым небом и накинутым на себя белоснежным покрывалом.

На вокзале семья разделилась. Леман с мужем и золовкой направились в дом свекрови, жившей в Бейлербейи, а Сеит, Мюрвет и Шюкран – к Фетхийе, жившей в Ортакее.

Когда они подошли к дому, то увидели, что лицо Фетхийе, распахнувшей двери, опухло и покраснело от слез. Оказалось, что ее муж Этхем умер неделю назад. Ему было всего тридцать два года. Сеит всегда с особым уважением относился к Этхему, и весть о его смерти очень огорчила его. Он усадил на колени Севим и Сечкина, двоих детей покойного друга, восьми и шести лет, и обнял их. В тот вечер был праздник Мевлюд – день рождения пророка Мухаммеда. Сеит наполнил банки, стоявшие на кухне, привезенным сахаром. После чтения Корана, когда вся семья собралась вместе, каждый понял, что в его жизни, кроме этого воссоединения, больше нет приятных волнений и радостей.

На следующий день Сеит ушел из дому ни свет ни заря – ему требовалось найти работу. Он хотел вложить оставшиеся деньги в недвижимость. Мужчина знал, как давно его жена мечтает стать хозяйкой собственного дома. Его терзало чувство вины. Если с ним что-нибудь случится, Мюрвет не должна тесниться в крохотной комнатушке рядом с матерью. Он вспомнил о том, что из-за долгой поездки на поезде у жены распухли ноги, и она до сих пор не может выйти из дома. Мурка полагала, что Сеит отправился на поиски съемного жилья. Муж вернулся домой глубоким вечером и протянул жене ключи:

– Что ж, Мурка, на счастье!

– Арендовал?

– Не арендовал. Купил.

– Не верю! – радостно вскричала Мюрвет.

– Поверь! Теперь у тебя есть собственный дом.

– Собственный дом?

– Да. Пока он записан на меня, однако мы при первой же возможности пойдем к нотариусу и оформим его на твое имя.

Мюрвет не могла скрыть волнения. Теперь у них есть дом.

– Расскажи-ка, Сеит, какой он и где находится?

Сеит устал. Присев, он вздохнул и сказал:

– На продажу было выставлено два дома. Оба в Ортакее. Один стоил двести лир и находился внутри района. Другой – чуть повыше, из его окон видно море. Старый греческий дом. Двухэтажный. Есть подвал, на втором этаже небольшой птичник. Входная дверь выходит на дорогу. От нее до самой дороги разбит пышный сад.

Мюрвет беспокойно заерзала.

– Скажи же быстрее, какой из них ты купил?

– Второй дом стоил четыреста лир. Со всеми тратами получалось пятьсот.

Мюрвет замерла. Для них это было очень большой суммой.

– Стало быть, ты купил первый?

– Нет. Второй.

Мюрвет крепко обняла мужа.

– Спасибо, Сеит, спасибо!

Когда они пошли в дом на улице Учйылдыз, Мюрвет была вне себя от счастья. На последнем этаже обнаружилось несколько подтеков. Требовался небольшой ремонт. Они не сумели отказать в просьбе пожилому владельцу дома. Бедный человек, которому некуда было идти, попросил, по возможности, приютить его, пока не придет весточка от дальних родственников. Сеит не стал ему отказывать. Муж с каждым днем поражал Мюрвет все больше и больше: от его прежнего характера не осталось и следа.

В первую неделю после переезда они направились в Кадыкей, чтобы навестить Леман. Они также принесли ей немного припасенной еды. Вскоре после этого Сеит, взяв Мюрвет за руку, повел ее к нотариусу. Женщина изумленно смотрела на то, как муж переписывает на нее документы. Когда все было готово, Сеит протянул свидетельство:

– Держи, теперь дом твой. Пользуйся им с радостью.

Мюрвет, с благодарностью взглянув на мужа, заметила, что взгляд его стал каким-то особенно грустным. Она вздрогнула.

После того как все дела с домом были улажены, Мюрвет отправилась на чулочную фабрику, на которой работала до переезда, и попросила месье Сиона вновь взять ее на работу. Тот с радостью согласился. Сеит поехал в Бейоглу.

Четвертого марта снег уже растал, однако по-прежнему было прохладно. Сеит прошел от Ортакея к Каракею и хотел добраться до Бейоглу на «Тюнеле» – первом стамбульском метро. Однако в связи с неисправностью фуникулер в тот день был закрыт. Повернув назад, Сеит принял решение пойти на улицу Юксек Калдырым. Из-за затянувшейся болезни здоровье его пошатнулось, и ему то и дело приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Неужели он настолько ослаб? Нет, конечно же, он победит недуг. Когда он оказался в Бейоглу, у начала «Тюнеля», то был очень счастлив:

– Ах, мой прекрасный Бейоглу!

Он отыскал своего старого друга Мехмеда и заметил, что во взгляде друга что-то изменилось. Кадыев, прежде здоровый как бык, осунулся, а его когда-то полные жизни глаза потускнели. Сеит, каким бы удивленным ни был, не подал виду. Вместе они дошли до улицы Оливио Чыкмагы и пообедали в ресторане «Режанс». Сеит спросил у него, где Яхья.

– Яхья-бей сейчас управляющий в отеле «Турку-аз». Летом снова работает на Флорье.

После обеда Сеит направился по указанному адресу. Встреча с Яхьей выдалась очень волнительной. Они долго говорили о прошлом. Яхья с интересом спросил:

– Сеит, что ты планируешь делать теперь? Ты ведь знаешь, что в любой момент можешь начать работать со мной. Однако ты всегда предпочитаешь работать один. Я могу тебе помочь, если…

Сеит знал, что тот хочет сказать. Теперь у него не было сил для того, чтобы в одиночку держать собственное дело. Предпринимательство отнимало много сил, и здоровье могло его подвести. Он мог бы не выдержать следующего провала.

– Ты прав, Яхья, – ответил он. – Если у тебя найдется для меня подходящая вакансия, я буду рад работать с тобой.

– Договорились. Приходи, когда хочешь. Место для тебя найдется всегда. Летом, если захочешь, останешься здесь либо поедешь на Флорью.

Поцеловав друг друга на прощание, они расстались. Не тратя времени, Сеит приступил к работе на следующий же день. Иногда он брал выходной на пару дней. Однако теперь даже Бейоглу утратил для него свою прежнюю привлекательность. Порой он бродил по тесным стамбульским улочкам, заглядывая в места, где когда-то работал. Он чувствовал, что прошлое, удаляясь, становилось все более прекрасным, а настоящее лишь беспрестанно горчило. Сеит понимал, что больше никогда не вернется к тем чудесным дням. Бейоглу словно дышал ему в лицо отголосками былого. Даже «Пера Палас» не приносил наслаждения, как раньше. Одиннадцатого марта в сумке одного из служащих британского посольства, прибывшего из Софии, взорвалась бомба. Погибло двое полицейских и шестеро гражданских. Поговаривали, что Пера кишит шпионами.

Между тем казалось, что мировая бойня и не собирается заканчиваться. Мир перевернулся с ног на голову. Турция всеми силами старалась сдержать войну, разворачивавшуюся у ее границ. Двадцать первого марта Исмет-паша направил Гитлеру в Берлин дружественное письмо. Его, в качестве ответа на послание от 4 марта, переданное с Иненю, доставил посол Хюсрев Гереде. Двадцать пятого марта было подписано турецко-советское соглашение, гласившее о том, что, если одна из сторон подвергнется нападению врага, другая сохранит нейтралитет.

Четырнадцатого мая фон Папен передал Иненю ответное дружественное письмо от Гитлера, а 18 июня был подписан немецко-турецкий пакт о ненападении.

Когда 22 июня 1941 года Германия вторглась на советские территории, Турция объявила о своем нейтралитете. В страну то и дело приезжали то советские, то немецкие дипломаты, и все с интересом следили за развитием событий. Становилось понятным, что у обеих стран имелись тайные намерения по отношению к Республике, но в то же время и Германия, и Советский Союз боялись того, что Турция вступит в войну, ибо не знали, на чьей она будет стороне.

Турецкие суда, проходившие через Босфор, время от времени страдали от нападения неизвестных подводных лодок.

Лишения жителей страны с каждым днем проявлялись все сильнее. Восьмого января 1942 года хлеб начали выдавать по карточкам. В те же дни мясо подорожало на пятнадцать курушей, а дрова – на семьдесят.

Денег зачастую не хватало, однако, даже когда они и были, купить на них что-либо становилось все сложнее и сложнее.

Мимолетная радость и бесконечные лишения

Двадцать четвертого февраля, когда Леман сообщила всем о том, что ждет ребенка, в Анкаре советскими спецслужбами было совершено покушение на немецкого посла фон Папена. Турция в любой момент могла вступить в войну. Молодая женщина, осознавшая, что носит в себе новую жизнь, не могла не задуматься над тем, в какой мир придет ее дитя. Однако несмотря на все эти трудности, новость о прибавлении очень обрадовала всю семью.

Доктор посоветовал Леман хорошо питаться и активно включать в диету молоко, мясо и яйца. Правда, он и сам прекрасно знал, что это невозможно. Двадцать шестого февраля была сокращена норма выдачи хлеба. Рабочим полагалось 750 граммов, иждивенцам – 300, детям – 150. Беременной женщине было тяжело выносить ребенка, питаясь 300 граммами хлеба и не получая необходимых мяса и сахара. Но все же женщины продолжали рожать и с нетерпением ждали появления младенцев на свет.

Чужие бомбардировщики порой по ошибке бомбили турецкие поселки, военные корабли, совершая маневры, время от времени обстреливали город, и вместе с этими бедствиями росли цены на хлеб, а значит, росла и нищета.

Шюкран, желая помочь семье, устроилась на работу.

В то время Сеит все чаще испытывал необходимость в отдыхе. Когда он бывал дома, то старался занять себя работой в саду. Благодаря его заботе сад был ухожен. Цвели синие гиацинты, рассаженные по клумбам, лоснилась плакучая ива, плодоносили фруктовые деревья, по изгороди вились виноградные лозы. Сад напоминал ему о Крыме, и Сеит с нетерпением ждал, когда нальется сахаром и соком недозревший виноград.

Весной 1942 года, рано утром полив сад и отправившись на работу, Сеит внезапно почувствовал, что ему стало получше. В последний раз он курил очень давно. Однако сегодня, в честь наступившей весны, ему захотелось затянуться одной-единственной сигаретой. Спускаясь по склону в Ортакее, он остановился и достал портсигар. Держа в руках сигарету, он будто бы прикасался к старому другу. Да, он скучал по запаху табака. Мужчина вмиг повеселел. Шаг его ускорился. Он чувствовал себя превосходно. Впервые за много месяцев он сумел нагнать уходивший трамвай.

В тот же день Мюрвет, вернувшись с покупками, заметила, что в доме не горит свет. Шюкран планировала остаться у сестры в Кадыкее. Сеит, должно быть, задерживался в Бейоглу. Неужели ее муж возвратился к прежней жизни? Оставив пакеты на кухне, она поднялась на второй этаж и открыла дверь гостиной. Сеит никак не отреагировал на приход жены. Он высунул голову в окно и наблюдал за тем, как море нежится в красках заходящего солнца. Мюрвет подумала, что он, должно быть, снова лишился работы. Кто знает, может, он с кем-нибудь поругался или, вспылив, все опять бросил. Приблизившись к тахте, она осторожно спросила:

– Как дела, Сеит?

Немного выждав, она присела рядом с мужем и зажгла стоявшую на треножнике лампу. Когда свет упал на лицо Сеита, Мюрвет в ужасе отпрянула. Лицо его было белее бумаги. Под глазами образовались фиолетовые круги. Со лба струился пот. Плотно закутанный в одеяло мужчина дрожал от холода. Устало посмотрев на жену, он произнес:

– Так себе.

Испуганная до смерти Мюрвет заметила на одеяле капли крови.

– Сеит!

– У меня очень болит спина.

Его голос, прежде громкий и чистый, теперь был тихим. Мюрвет поняла, насколько опасно положение. Но вот только куда бежать и к кому обратиться? В тот вечер Сеит не съел ни кусочка. Ночь он провел в лихорадке. Утром следующего дня Мюрвет обнаружила на пороге Яхью. Тот волновался за Сеита, ушедшего с работы днем ранее по причине плохого самочувствия. С Яхъей был доктор, и диагноз был очевидным: плеврит перешел в туберкулез, домашнее лечение становилось невозможным. Однако несмотря на уговоры, Сеит отказался покидать дом. Яхья заплатил за услуги доктора и выписанные лекарства. Он также оставил Мюрвет немного денег на дополнительные расходы. Уходя, он был очень расстроен.

– Если вам что-то понадобится, сразу же звоните мне. В любое время.

– Спасибо, Яхья-бей. Даже и не знаю, как мы можем вас отблагодарить.

Яхья ободряюще положил ладонь на плечо женщины:

– Вы ничего мне не должны, Мюрвет. Даже думать об этом не смейте! Он мне как брат.

Всякий раз, когда им требовался доктор, Сеит и Мюрвет с тяжелым сердцем звонили Яхье. Постепенно они распродали все находившиеся дома ковры. Однако в военное время выручить за них приличные деньги было сложно.

Когда муж страдал от особенно сильных приступов боли, Мюрвет отпрашивалась с работы и оставалась дома. Разумеется, в таких случаях она лишалась оплаты за рабочий день. В остальное время она, постоянно думая о доме, уходила на фабрику и вечерами с тревогой возвращалась. Мюрвет также боялась, что Шюкран заразится от отца, и поэтому отправила младшую дочь к сестре.

Сеит, не поднимаясь теперь с постели и положив голову на подушки, с горечью смотрел в окно, из которого виднелись Босфор и холмы Ортакея. Он чувствовал, что ему не становится легче. Боль, исходившая из легких, распространялась от спины до шеи и сдавливала ребра. Казалось, будто на его грудь положили огромный валун. Ему постоянно не хватало воздуха, и поэтому окно никогда не закрывали. Он пытался дышать глубоко, но чем глубже он вдыхал свежий воздух, тем резче становилась боль.

То лето Сеит провел дома. Пару раз, чувствуя улучшение, он выходил в сад. Наконец-то начали цвести нежно-розовые розы, которые он так старательно выхаживал. Он захотел вдохнуть их тонкий приятный аромат. Однако стоило ему нагнуться, как спину схватила острая боль. Сеит, корчась, отпрянул. По лицу струился пот. Он почувствовал, что ему становится хуже. Одернув руку, коснувшуюся бутона, он выпрямился. Держась за стены, поднялся на второй этаж. Туда вело десять ступеней. То и дело переводя дух, добрался до своей комнаты и лег на тахту. Он знал, что к концу дня устанет еще больше.

Шестого июля 1943 года Леман родила мальчика. Слава Аллаху, нужда и нехватка продовольствия никак не отразились на здоровье младенца, которого назвали Корханом. Крепыш весил пять с половиной килограммов. Однако Леман, родив, исхудала и стала похожей на тростинку. Когда она спустя неделю вышла из больницы, мужа рядом с ней не было. Она вернулась домой в сопровождении матери. Последовавшие за выпиской дни были тяжелее самой беременности. Она могла кормить сына только грудным молоком, но для того, чтобы оно у нее было, молодой женщине требовалось хорошо питаться. Но не было такой возможности. И Сабахаттин, и Шюкран рано утром уходили на работу в Кадастровое управление Картала и возвращались поздно вечером. Уход за ребенком, готовка, стирка, глажка – все это не оставляло Леман времени для того, чтобы насладиться материнством. Когда вечером вся семья собиралась за столом, у нее зачастую не оставалось сил для того, чтобы поесть. Когда утром она пыталась найти в кухонном шкафу оставленный ею для себя ужин, то обнаруживала, что там пусто. Должно быть, голод мучил работавших сильнее, чем ее.

Спустя какое-то время Леман пережила первую трагедию своей замужней жизни. Она узнала, что Сабахаттин, этот привлекательный молодой мужчина, которого она полюбила за его искренние комплименты и опьяняющие речи, мог с такой же легкостью преподносить их другим, а еще с большей легкостью он завязывал новые отношения. Более того, он сошелся с очень близким ей человеком – младшей сестрой. Стоило лишь Леман узнать об этом, как она почувствовала, что душа ее болит не столько от предательства мужа, сколько от собственной уязвленной гордости. Тайная любовь, которой были охвачены два самых близких ей человека, выбила девушку из колеи. Она старательно следила за домом, любила мужа и самоотверженно, несмотря на все лишения, растила ребенка. И то, что муж с такой легкостью предпочел ей другую, разбило Леман сердце. Ее унизили, а ее веру в любовь втоптали в грязь.

В тот момент она осознала, что смотрит на Сабахаттина как на чужого. Да, он больше ей не принадлежал. И тогда она заметила, что Сабахаттин был просто привлекательным мужчиной, и она больше его не любит. А любил ли он ее? Если да, то ей больше не хотелось быть любимой им. Замужество перестало казаться Леман приятной романтичной игрой и стало походить на бесконечное страдание, калечившее душу. Когда в доме стало совсем беспокойно, Шюкран уехала к родителям в Ортакей.

Младшая дочь так не раскрыла родителям причину своего возвращения. Спустя какое-то время она перевелась работать в Кадастровое управление Султанахмета.

Сеиту начало казаться странным то, что Леман, прежде регулярно навещавшая их на выходных и приводившая с собой сына, перестала появляться. Она пришла только однажды, под вечер, посредине недели, и наскоро переговорила с матерью. Несмотря на то, что Сеит пытался расспросить жену о причинах столь короткого визита, вразумительного ответа он не получил. Однако мужчина догадывался, что что-то случилось. Увы, но теперь у него не было сил на то, чтобы попытаться выяснить что-либо самостоятельно. То, что он больше не мог приносить пользу, удручало его больше болезни.

Бывший владелец дома, живший в птичнике, получил вести от родственников и уехал. Часть дома, состоявшая из меблированной спальни, ванной и кухни, была сдана в аренду. В ней жил Регаип-бей, который платил две лиры. Мюрвет зарабатывала семь лир в неделю. Шюкран тратила часть своих доходов на себя, а часть вкладывала в общий быт.

Сеит не мог вдоволь насладиться радостью от рождения внука. Он подавлял в себе желание взять его на руки и обнять, ибо этого не позволяла болезнь. К тому же визиты старшей дочери стали настолько редкими, что он скучал и по ней, и по Корхану. Каким же прелестным было детство Леманушки! Как она дружила с отцом! Ах, эти дни, когда они ходили на концерты в Анкаре, когда ужинали у Карпича! Вспоминая о том, как его годовалая дочь, смешно потряхивая челкой, раздувала губки и задувала горевшую спичку, Сеит не верил в то, что теперь она уже сама была матерью. Интересно, счастлива ли Леман? Они так и не сумели поговорить. Он хотел, чтобы дурные предчувствия, роившиеся в его душе, оказались неверными. Однако он не ошибался – Леман действительно была несчастлива. Мать, которой она втайне рассказала о произошедшем, повелела ей молчать обо всем перед отцом, дабы не расстраивать больного человека. И именно тогда Леман поняла, что в своей беде она одинока. Оставаясь в доме мужа, она все сильнее чувствовала боль от уязвленной гордости и знала, что просто так это не кончится. Она не могла больше терпеть. Однажды утром, когда муж ушел на работу, Леман собрала вещи. Взяв сына на руки, она отправилась в Ортакей.

Когда Сеит увидел дочь и внука, то словно ожил. Они сели друг напротив друга. Опыт подсказывал Сеиту, что дочь не просто так приехала с чемоданами, да и личико ее было грустным. Что-то случилось.

Не выдержав, Леман начала плакать. Сеит позабыл о собственной боли. Боль Леман была важнее. Он попытался вывести ее на разговор:

– Леман, мы с тобой можем говорить обо всем на свете, не так ли? Давай, расскажи, что происходит? Почему ты убежала из дома?

– Я больше не могу оставаться в том доме, папа.

– Это я уже понял. Почему?

Леман не знала, с чего начать. Рассказывать о произошедшем было так же больно, как и переживать его. Однако ситуация казалась ей безвыходной, и молодая женщина отчаянно нуждалась в поддержке.

Когда она завершила свой рассказ, по ее щекам градом катились слезы. Сеит обнял дочь. Леман положила голову к нему на грудь и продолжала плакать.

– Кто та женщина?

– Я не могу этого сказать, папа.

– Почему?

– Не могу.

– Я ее знаю?

Леман не издала ни звука. Она просто плакала. Сеит начал догадываться, однако не хотел озвучивать свои мысли. Он надеялся на то, что ошибается. Больше он не настаивал.

Леман целый день просидела рядом с отцом, держа его за руку. Даже охваченный тяжелой болезнью, он давал полезные советы и вселял в Леман силу. Отец оставался для нее самым дорогим человеком. Успокоенная тем, что нашла поддержку, Леман выдохнула с облегчением.

Ближе к вечеру вернулась Мюрвет. Она встретила старшую дочь настороженно. Было видно, что отец и Леман провели наедине весь день. Подобное обстоятельство заставило ее нервничать. Неужто все раскрылось?

Событие, произошедшее на следующий день в Кадастровом управлении Султанахмета, усугубило ситуацию.

Сабахаттин, вернувшийся домой вечером ранее и не обнаруживший там жену, понял, что на этот раз она уехала навсегда. Раньше, когда между ними возникали ссоры, она никогда не уезжала. Теперь он мог потерять ее. Следовало отыскать Леман, признаться ей в своих чувствах и сказать о том, что ее муж стал жертвой мимолетной страсти. Он хотел заполучить Леман обратно. Кроме того, мать и сестры открыто заявляли ему о том, что стоит признать свою вину и помириться с женой.

В тот вечер мысли не давали ему заснуть. К утру злость, которую он испытывал к Шюхран, навлекшей беды на его семью, пересилила остальные чувства.

Двери Кадастрового управления Султанахмета широко распахнулись, и рабочие с удивлением увидели, как привлекательный молодой человек, пройдя все помещение, остановился возле углового стола. Чуть-чуть не дойдя до девушки, сидевшей за столом и нервно кусавшей губы, он начал кричать:

– Шлюха! Затащила меня в постель! Разрушила мою семью! Я тебя проучу!

Не сумев сдержать своих эмоций, он плюнул ей в лицо и влепил пощечину. Рабочие схватили его и выволокли из здания.

Вскоре Сабахаттин получил повестку из суда. Против него возбудили дело.

Обвиняющая сторона хотела, чтобы Леман выступила против мужа. Если она засвидетельствует о том, что ее сестра невиновна, все домогательства исходили со стороны Сабахаттина, то таким образом и сама получит развод, и спасет честь близкой родственницы. Сабахаттин же в таком случае получал тюремный срок.

Леман, услышав это предложение, пришла в ужас. Она могла уйти от мужа. Могла никогда больше к нему не вернуться. Однако она не могла позволить кому-либо использовать себя в заговоре против него. Она отказалась от предложения. В день суда свидетелями выступали только молодой служащий Кадастрового управления Султанахмета и наемный работник того же управления. После того как мировой суд Султанахмета рассмотрел материалы дела, он признал Сабахаттина виновным. Однако вскоре приговор был отменен, и молодого человека отпустили домой.

После этого случая близкий друг Сабахаттина Наджи постоянно приезжал за Леман на машине в Ортакей. Несмотря на то что жизнь с родителями была непростой, Леман совершенно не хотела возвращаться к мужу. Дома ее держал только отец, иначе девушка давно устала бы от того, что сидит с сестрой и матерью за одним столом и ловит их раздраженные взгляды. Мюрвет своим тоном и поведением ясно давала понять, кто теперь является кормильцем семьи.

Ее заносчивость не давала Леман покоя. Теперь она окончательно поняла то, что всегда была чужой для своей матери. Однако рассказать об этом отцу она не могла. Не хотела его расстраивать. И после каждого визита Наджи Леман была все ближе и ближе к тому, чтобы вернуться в дом мужа.

В то утро она проснулась от кашля Сеита и сразу же побежала к нему. Леман подложила руку под его голову и подала стакан воды. Горько ей было видеть отца таким. Она не верила в то, что этот мужчина, который теперь без помощи не мог даже подняться с постели, когда-то колол дрова, умывался ледяной водой, пел песни своим громким голосом и заливался смехом. Свет его синих глаз медленно угасал. Отставив стакан на стол, она уселась рядом с Сеитом. Он тут же отодвинул ее руку, которую на мгновение крепко сжал.

– Не приближайся ко мне слишком близко, девочка моя. Боюсь тебя заразить. К тому же у тебя теперь есть ребенок. Лучше сядь напротив.

– Как ты себя чувствуешь?

Сеит улыбнулся.

– К слову, я еще хорошо себя чувствую.

– Как же ты раньше целыми днями был один, папа? А если бы тебе что-нибудь понадобилось?

Голос Сеита был еле слышен.

– Леманушка, я больше ни в чем не нуждаюсь. Я переживаю самый простой период в своей жизни. Все, что мне нужно, – это способность дышать.

Затем, горько улыбнувшись, посмотрел на дочь.

– Это ведь не так уж и мало, правда?

Леман изо всех сил сдерживала наворачивавшиеся на глаза слезы, дабы не расстраивать его.

– Ты поправишься, папа. Поправишься.

– Нет. Уже не поправлюсь.

– Почему ты так говоришь?

– Не я говорю. Они.

Леман удивленно оглянулась.

– Кто?

– Они. Мои легкие. Ты спрашиваешь у меня, что я делаю один целыми днями. Вот мой ответ: говорю с собой, Леман. Со своим телом. Слушаю свои легкие. Свое сердце. Свою голову. И все они твердят мне одно и то же.

– Не делай так, отец! Не говори так, пожалуйста!

– Я говорю правду. Все они говорят о том, что устали. Если они знают, что скоро умрут, то что я могу поделать?

Леман, плача, взяла его за руку. Эти руки, коловшие дрова на снегу, руки, таскавшие уголь, теперь обессиленно лежали на одеяле и с трудом сжимали ее ладонь.

– Почему ты отказываешься от себя, папа? Ты ведь был таким сильным.

Сеит провел ладонью по волосам дочери.

– Я не отказываюсь. Я боролся. Но тело отказывается от меня…

Очередной приступ кашля не позволил ему договорить. Сеит оттолкнул от себя Леман и, достав из-под подушки полотенце, прикрыл им рот. Затем, свернув полотенце, спрятал его под боком. Леман, еще только утром подумывавшая над тем, чтобы вернуться к мужу, вновь начала сомневаться в своем решении. Ей нужно остаться с отцом.

Вскоре память о невзгодах, выпавших на долю семьи, несколько поистерлась. Теперь все думали только о предстоящем разводе Леман. Мюрвет считала, что после этой неприятной процедуры все позабудут о произошедшем. Однако, разумеется, дела дома были не слишком радужными. И вскоре она заговорила об этом с Леман:

– Леман, слушай, доченька. Того, что зарабатываем мы с Шюкран, да крохотной прибыли от аренды недостаточно для нужд этого дома. Уход за твоим отцом стоит очень дорого. Я не могу поспевать за всем, поверь. Я очень устаю.

Мюрвет была права. Она в действительности выглядела очень уставшей. Однако от спокойной, боявшейся мужа послушной женщины не осталось и следа. Теперь хозяйкой дома стала она, и это было видно. Она продолжила:

– Послушай-ка, что мы сделаем. Если хочешь, найдем тебе работу. Если объединить наши усилия, проблем с деньгами не будет. Тебе ведь еще нужно растить ребенка. Работа вас прокормит.

Леман чувствовала безвыходность.

– Но, мама, я ведь не смогу брать Корхана с собой… Он еще маленький.

– Твой отец дома, он за ним присмотрит.

Леман изумленно раскрыла глаза.

– Мама! Отец сам нуждается в присмотре. Как же доверить ему ребенка? Если бы Корхан мог сам за собой присмотреть, это другое дело. Как отец поднимается с постели? Пока я дома, я сама присмотрю за ними.

Казалось, что Мюрвет уже все решила.

– Не беспокойся! Я готовлю пищу. Регаип-бей разогревает ее и относит твоему отцу. До сего дня мы справлялись именно так. И после будет так же.

– Но сейчас ты говоришь, что он будет присматривать за ребенком, не так ли? Разве можно так с ним поступать?

Мюрвет не хотела, чтобы к доставляемым ей неудобствам прибавилось еще одно, а поэтому кратко отрезала:

– У нас нет иного выхода! Ты нуждаешься в доходе как ради себя, так и ради малыша.

Леман проплакала всю ночь. Она с любовью прижимала к груди Корхана и, целуя его темные волосы, приговаривала:

– Мое бедное дитя! Мы так одиноки, не правда ли?

На следующее утро, не дожидаясь увещеваний от матери, она приготовилась идти на работу. Она бы не позволила еще раз услышать упрек в свой адрес. Она накормила сына. Приготовила еду. Сеит никак не отреагировал на то, что ему придется присматривать за внуком. После того как домашние ушли, мужчина посмотрел на ребенка, лежавшего среди подушек на диване напротив. Малыш еще не осознавал, в каком мире родился, и Сеит не завидовал ему. Однажды Корхан поймет, что представляет из себя эта жизнь и какие сюрпризы она преподносит. Сеит знал, что тогда его уже не будет рядом с внуком.

В тот день до полудня все шло хорошо. К тому же ребенок не требовал большого количества внимания. Корхану хватало мячика, любимой игрушки да пары слов. Когда настало время обеда, Сеит взял приготовленную Леман пищу и уселся рядом с внуком. Когда он протянул ему ложку, ребенок пару раз нетерпеливо дернул головой. Ему хотелось как можно скорее схватить ложку, и он забавно задергал ручками и ножками. Сеит впервые за долгое время улыбнулся. Корхан, увидев улыбку, повеселел.

– Какой же ты прелестный!

Внезапно Сеит почувствовал, что легкие его сжались, и тут же схватился за лежавшее на тахте полотенце. Кашляя изо всех сил, он испытывал сильную необходимость присесть. Лицо его покраснело. Мокрота, нагоняемая приступами кашля, забивалась в дыхательные пути и душила его. Прислонившись лбом к треножнику, Сеит ждал, пока пройдет приступ. Когда кашель успокоился, он дрожащими руками взял чашку и выпил немного воды. Он чувствовал себя ужасно. Выпрямившись, он прислонился к спинке тахты. Корхан кричал что есть мочи, так как опрокинул на себя блюдо с едой. Сердце Сеита разрывалось от происходившего, однако он не мог подняться с места. И даже когда попытался, вновь без сил упал на тахту. Немного погодя, собравшись силами, он подсел к внуку, обнял его и попытался успокоить. В тот момент в дверь постучали. Регаипбей принес обед, который Сеит с благодарностью принял. Увидев в тарелке суп, он очень обрадовался – им можно было накормить Корхана.

– Вот, милый, у меня для тебя есть куриный бульон. Давай-ка выпьем его, не разливая.

Корхан, с аппетитом уплетавший суп, постепенно повеселел. И только Сеит чувствовал себя паршиво. Уложив ребенка в колыбель, он снова лег на тахту. Оставленный ему плов он съесть не смог. Его клонило в сон. Поерзав, он вытер со лба пот и закрыл глаза. Сеит постарался забыть о боли, расползавшейся от груди к спине. Возможно, так он сумеет уснуть.

Когда Леман вернулась домой после работы на чулочной фабрике, располагавшейся у старой мечети в районе Чемберлиташ, то чуть не расплакалась от увиденного. Корхан, мокрый до пояса, был весь заляпан едой и громко плакал. Сеит чувствовал себя хуже, чем утром: у него так и не нашлось сил, чтобы дойти до внука. Леман, взяв сына на руки, постаралась его успокоить:

– Как ты, папа?

– Сама видишь.

Леман ругала себя за то, что пошла на поводу у матери и оставила Корхана с отцом. Мать не имела права так поступать с ними.

Леман понимала, что у проблемы было только одно решение. Улыбнувшись отцу, она подошла к Корхану, поменяла его пеленки и напоила сына молоком. Ребенок успокоился. Леман вновь села рядом с отцом.

– Папочка, я возвращаюсь к мужу! – решительно заявила она.

– Не бывать этому! – отрезал он. Должно быть, Сеит вложил в свой протест последние силы. Он откашлялся и продолжил: – Не бывать этому! Ты ведь хотела с ним развестись?

– Папа, он просит прощения. Говорит, что любит. Не думаю, что он поступит так снова.

Сеит открыто выражал свое разочарование. Несмотря на то, что взгляд его утратил былой огонь, чувства все еще были очень сильными.

– Мы ведь принимали решение вместе. Ты говорила об уязвленной гордости. Кто же защитит тебя, если ты вернешься?

– Но и здесь дела не лучше, папа. Жизнь с вами не позволяет мне забыть о произошедшем…

Сеит прекрасно понимал, что его дочь хочет сказать. Однако после того горя, которое тот мужчина принес его дочери, он не хотел, чтобы Леман возвращалась к нему.

– А ты? Ты его все еще любишь?

– Да, люблю, – тихо ответила молодая женщина.

Она заметила, как в глазах отца блеснули слезы.

– Тогда ты обманула меня, Леманушка. Обманула.

Леман разрыдалась.

– Нет! Нет, я тебя не обманывала!

– Если ты после всего, что рассказала мне, вернешься к нему…

Он замолк на пару секунд. Слова, годами прежде произнесенные его отцом в Алуште, молнией пронеслись в его памяти. Что он делал? Должно быть, он сошел с ума. Однако сердце приняло решение гораздо раньше рассудка. Чувства опередили разум.

– …то больше не смей появляться в этом доме!

Он и сам не поверил в то, что сказал. Как он мог так поступить с любимой дочерью? Он ждал, что Леман скажет в ответ.

Леман же, молча выходя из комнаты, знала, что они с сыном одиноки и возвращаются в большой и полный лишений мир. Она чувствовала себя брошенной. Чувствовала, что у нее нет выбора. Ей хотелось броситься на грудь отцу и долго-долго плакать. Однако она больше не была маленькой девочкой, которой отец всегда мог подать руку… Она знала, что больше не может оставаться здесь.

Гордость, ранившая любовь

Леман трудилась на фабрике в Чемберлиташе до конца недели. В свой последний день на работе девушка получила три лиры. Впервые в ее кармане были деньги, принадлежавшие только ей. Однако она не могла продолжать зарабатывать, зная, что за ее сыном никто не присмотрит как следует.

Когда в субботу Леман вернулась домой, то обнаружила, что мать ушла за покупками. Шюкран, должно быть, тоже распланировала свои выходные. Отец чувствовал себя лучше и собирался прогуляться. Спустя некоторое время после его ухода снова приехал Наджи. Сабахаттин очень хотел, чтобы жена вернулась, и умолял его простить. Наджи пытался уговорить Леман поехать с ним:

– Леман, прошу тебя, не упрямься! Разве тебе здесь лучше? Сколько еще ты сможешь работать, оставляя сына своему отцу? Надолго ли тебя хватит?

Неделя, прошедшая после тяжелого разговора с отцом, упростила выбор Леман. Подумав, молодая женщина решила, что простить мужа будет легче. Она тотчас же собрала чемоданы. Машина стояла у ворот. Леман проследовала за Наджи, взявшим ее вещи. Усадив Корхана в автомобиль, она вернулась в дом. Написав письмо отцу, она спрятала листок под его подушкой и, в последний раз оглядев дом полными слез глазами, захлопнула за собой дверь.

Сеит, вернувшись домой, очень удивился тому, что дверь ему открыл Регаип-бей. Что ж, должно быть, дочь занята сыном. Поднявшись на второй этаж, он не услышал ни звука. С волнением человека, потерявшего нечто ценное, Сеит проверил все комнаты. Никого не было. Исчезли и детские вещи, к которым он так привык. Мужчина приложил ладонь к груди. Нужно было выпить микстуру. Когда он приблизился к треножнику, то заметил листок, торчавший из-под подушки. Сеит сел на тахту. Он догадывался, что там написано, однако в то же время понимал, что не сумеет прочесть письмо, стоя на ногах. После первых же строк его глаза наполнились слезами. Прочтение заняло для него целую вечность.

Папочка!

С Богом! Я больше не могу здесь находиться. Если вернусь к мужу, так будет лучше для всех нас. Благослови меня! Я буду очень по тебе скучать…

Леман.

Сеит, оперевшись о подушки, повернул голову к окну и долго вглядывался в окрашенные закатным солнцем облака. Рука, державшая письмо, дрожала. Его ясные глаза, терявшие свою синеву, затянулись пеленой слез, а иссохшие губы слабо прошептали:

– Ах, Леманушка…

Боль старой чинары

Связь Сеита с миром с каждым днем становилась все слабее. Он мог понять предательство своего тела. Однако то, что случилось с его семьей, он ни принять, ни понять так и не сумел. Он, как никогда, упорно пытался отыскать в себе былые силы. Семья разрушалась, и это губило его вернее болезни. Сеиту хотелось собрать всех вместе, заставить позабыть все былые лишения и обиды. Безвыходность ситуации добавляла ему страданий. Он не мог призвать кого-либо к ответу. В еде, питье, лекарствах – во всем был след тяжелого труда Мюрвет и Шюкран. И даже тогда, когда боль и лекарства усыпляли его сознание, груз, лежавший на плечах, не становился легче.

Дни проходили, и Сеит чувствовал себя все более бесполезным, а жизнь его постепенно утрачивала смысл. Он не протянул руку помощи Леман, когда та в ней нуждалась. Он всегда считал себя вправе распоряжаться жизнью других, но не сумел верно распорядиться жизнью любимой дочери. Что же еще он мог сделать? Сейчас – уже ничего. Он устал, очень устал.

Иногда его навещали Яхья и Осман. Яхья всегда, втайне от Сеита, оставлял Мюрвет немного денег. Только теперь даже беседы со старыми друзьями не приносили Сеиту удовольствия – они проходили вяло и без былого энтузиазма. Слова, со свистом вырывавшиеся из его груди, то и дело прерывались резким кашлем, а когда кашель прекращался, он обессиленно опускался на подушку. Где же были сейчас «Режанс», «Пера Палас» и ресторан Волкова? Куда исчезли хохот, песни, анекдоты? Беседы заканчивались, едва успев начаться, и гости уходили рано…

В начале лета, благодаря стараниям Яхьи, Сеит отправился на лечение в санаторий на острове Хейбелиада. Свежий воздух моря и сосен пошел ему на пользу. К тому же, когда у мужчины начинались приступы, медсестры всегда вовремя давали ему успокаивающее лекарство.

На острове было гораздо лучше, чем дома. Сеит полагал, что мог бы провести там остаток жизни. Однако он не мог сказать, сколько ему осталось. Да и чем его жизнь в действительности являлась? Временем от рождения до смерти?

Мягкий аромат древесной смолы, смешиваясь с влажным морским бризом, обволакивал легкие, будто бы омывая и успокаивая их. С каждым днем дышать становилось все легче. Сеит даже начал заигрывать с медсестрами. Это было настоящим чудом. К тому же ему нравилось здешнее спокойствие и то, что оно отдаляло его от каждодневных забот. Здесь он был волен думать, о чем хочет и сколько хочет. Он подружился с одним из молодых пациентов санатория, прекрасно знавшим, чего стоит ожидать от этой болезни. Юноша вел себя так, будто давно со всем смирился. Сеит сразу узнал, что его новому товарищу было всего двадцать два года, и, во время одного из их разговоров в саду, он спросил:

– Зачем ты портишь самому себе настроение, смирившись со смертью?

Юноша улыбнулся.

– Мое настроение не испортится, Сеит-бей. Я уже ко всему подготовился.

– К смерти нельзя подготовиться, молодой человек. Ты должен бороться. Посмотри на меня – мне столько лет, но я все еще борюсь.

– Сколько вам лет?

– Можешь угадать?

Его собеседник вновь улыбнулся.

– У таких больных, как мы, возраст определить не так-то и просто. Эта проклятая болезнь меняет человека. Сколько же вам в действительности лет?

– А если я скажу тебе дату рождения?

– Хорошо, пусть так.

– 1892 год.

– Правда? Что вы говорите?! Пятьдесят… три… Вам пятьдесят три года.

– Да.

На следующее утро Сеит проснулся отдохнувшим и спокойным. Что бы ему ни вкололи, лекарство пошло на пользу. После завтрака он вышел в коридор, чтобы навестить своего юного друга. Он приблизился к медсестре, выходившей из палаты юноши со свернутым постельным бельем под мышкой. Сеит, толкнув дверь, заглянул в помещение. Кровать была пуста. На ней красовалось аккуратно заправленное новое одеяло. Из распахнутого окна дул свежий ветер, и он разносил по комнате резкий запах лизола. Он с волнением спросил вернувшуюся медсестру:

– Где мой друг?

Молодая женщина, открывавшая небольшую прикроватную тумбочку, взглянула на него с лицом, полным сочувствия.

В следующий же день посещения он покинул санаторий вместе с Мюрвет. Сеиту больше не хотелось там оставаться. Ему не становилось легче, что он видел, как уходили из жизни такие молодые…

Сеиту требовалось каждую неделю приезжать на осмотр. Пообещав это врачу, они уехали. Однако Сеит так и не сдержал слово. Вернувшись домой, он зачастую не мог подняться с постели. Изредка, к собственному удивлению, он чувствовал себя лучше. В нем еще оставалась хоть какая-то жизнь. Тогда он одевался и спускался в сад. Он гладил свои розы, гладил листья винограда и вдыхал их приятный аромат. Бродя по саду, Сеит напевал то какую-нибудь крымскую песенку, то русскую. С горькой улыбкой думал он о том, что ему суждено умереть здесь, в Ортакее, с воспоминаниями о когда-то оставленном доме, о виноградниках, о лесах, о стране, в которую ему уже не суждено вернуться. Будто бы покупая этот дом, Сеит знал, что он станет его последним пристанищем. Будто бы Сеит намеренно отдал жене ключи от последней остановки на своем долгом пути.

В тот вечер Сеит, скучая по саду, спустился к нему. Последние синие гиацинты уже начинали увядать. Он сорвал пару и подрезал подсохшие. Виноград в этом году из-за засухи выдался горьким.

Утром Леман отправилась в гости к тете, жившей чуть выше по улице. Она знала, что матери и сестры в это время не бывает дома, и в то же время испытывала острое желание поговорить с отцом. Она очень по нему скучала, но все не могла решиться на разговор. Какое- то время Леман стояла у входа в сад. Сердце стучало как бешеное. Ее отец гулял там, среди деревьев. Она посмотрела на него взглядом, полным любви. Но ноги не двигались. Внезапно Сеит, подняв голову, увидел дочь. Не ожидая от себя такой реакции, он взволнованно улыбнулся и помахал ей рукой, но тут же вспомнил выпаленные в ее адрес слова.

Леман помахала ему в ответ. Сердце ее радостно забилось. Она хотела обнять отца и сказать ему, как сильно она его любит. Но, стоило ей только сделать шаг в сторону ворот, как Сеит развернулся и, войдя в дом, захлопнул за собой дверь.

Молодая женщина застыла на месте. В горле застрял ком. Что случилось? Почему отец не захотел ее видеть? Какое-то время она еще ждала. Значит, отец ее так и не простил. Ее взгляд скользнул по окнам. Но в них Леман никто не ждал. Заплаканная, она направилась из Отракея в Деребою.

Когда Сеит захлопнул дверь, его обида на дочь окончательно испарилась. Возможно, еще не поздно. Он не должен совершать одну и ту же ошибку дважды. Торопливо спускаясь по лестнице, Сеит молил о том, чтобы кашель немного поутих. Добравшись до садовой изгороди, он выглянул на улицу и увидел Леман, готовую вот-вот исчезнуть за поворотом в нижней части улицы. Опоздал. Он не мог догнать ее. Но мог попытаться окликнуть:

– Ле…

Не успев произнести первый слог, Сеит застонал от боли, разрезавшей легкие. Прижав закостеневшие пальцы к боку, он начал кашлять. Рядом стояла акация. Он обнял ее, чтобы сохранить силы. Сеит постарался выровнять дыхание, так как знал – это поможет остановить приступ. И в то же время он беспомощно смотрел вслед уходившей дочери. Глаза… от них было мало толку. Они лишь наблюдали. Спустя пару секунд Леман исчезла. Сеит устало поднялся на второй этаж. Ноги были тяжелыми. Из последних сил он снял рубашку и штаны. Когда он прислонился к дверце шкафа, то испытывал лишь одно желание – дышать. Затем доковылял до тахты.

Силы оставили его полностью, он словно растаял. Он чувствовал себя деревом с полым стволом, кору которого обволакивали ветер, снег и солнце. Да, действительно, он был подобен вековой чинаре, росшей у их дома в Алуште. Эта огромная, величественная чинара… Ее раскидистые ветви были настолько пышными, что летом шелест их листьев звучал громче завываний ветра. Осенью листья слабели и падали на землю. Так вот, сейчас он чувствовал себя той самой чинарой, бессильной перед дыханием зимы. С одной лишь разницей: если та старая чинара все еще стоит у его дома, то весной она непременно зазеленеет и вновь устремит к небу свои ветви. А он? Он чувствовал, что уже больше никогда не сумеет дать ростков. Корни, питавшие его душу, высохли без остатка.

– Эх, могучий Курт! – пробормотал он. – Твои кости обглодают волки. Фу на тебя!

Сеит злился на себя за то, что не мог совладать с болезнью. Он уже давно не задумывался о будущем Он понял, что единственную ценность представляет настоящее, и только оно способно изменить его жизнь. И даже в таком ужасном положении Курт Сеит не думал о смерти. Каждый прожитый день был горше нее. Он так долго боролся, столько всего повидал. А сейчас не мог побороть недуг, съедавший его легкие.

После каждого приступа Сеит лишался сна. Микстуры, которые он пил, не приносили ничего, кроме горечи. Долгие бессонные ночи он проводил в мыслях о прошлом. Воспоминания столько раз оживали в его сознании, что теперь он мог воссоздать их до мельчайших подробностей и прокручивать перед глазами, словно кадры киноленты.

Сеит помнил радость на лице отца, когда он, молодой солдат, вернулся домой после пережитого в Карпатах ада и пламени большевистской резни. Помнил, как тем же вечером он, горестно обнявшись с отцом, с разбитым сердцем уехал из дома. Теперь он прекрасно понимал, что тогда чувствовал отец.

Сеит вспомнил последние слова, сказанные ему отцом: «Делай, как знаешь. Ты заработаешь денег, купишь себе виноградник и дом. А в мой не приводи ни эту женщину, ни сам не являйся, пока живешь с ней. Я буду жить, считая, что мой сын все еще не вернулся».

Именно эти слова подтолкнули Сеита к решению покинуть Крым. Теперь, даже если они и вздумали бы помириться, это было невозможно сделать.

Беды Крыма и конец семьи Эминовых

Народ Крыма еще не успел позабыть боль, горе и лишения, выпавшие на его долю во время Первой мировой войны, большевистского переворота и последовавших за ним репрессий 1928 и 1934 годов, как на полуостров обрушилось еще одно бедствие.

Двадцать второго июня 1941 года немецкие войска по приказу Гитлера перешли границу Советского Союза. Вскоре они заняли Украину и Белоруссию, а 31 октября 1941 года, перейдя Перекопский перешеек, заняли весь Крым, за исключением Севастополя. Второго ноября столица Крыма – Симферополь – оказалась в руках немцев.

Многие национальные меньшинства, включая русских, измученные террором советской власти, вначале приняли немецкое вторжение за спасение. Наряду с украинцами, белорусами, кавказцами и прибалтами некоторые крымчане также предпочли сотрудничать с наступавшими немецкими войсками. Они мечтали о том, что, когда война завершится победой немцев, те дадут им возможность создать независимое государство. Для людей, которые веками не могли поднять свои флаги над собственной землей, такой поступок выглядел шагом к свободе.

Только вот немецкое руководство четко дало понять, что пока что очень рано говорить о политической стороне вопроса и предоставлении культурных и религиозных свобод. Но даже в таком положении оккупационное правительство признавало права, которые не признавали большевики, и именно поэтому сотрудничество с немцами казалось крымчанам более выгодным. Им даже разрешили выпускать собственную газету: «Азат Кърым» издавалась в Симферополе и по-немецки называлась «Die befreitc Krim». Первый номер был напечатан кириллицей и выпущен 11 января 1942 года. Между словами названия красовалась тугра Крымского ханства. С 7 августа газету стали печатать на латинице. В ней говорилось о том, что крымским татарам, для установления связей с другими тюркскими народами, необходимо обязательно выучить латинский алфавит.

В этой газете сообщалось об операциях немецкого командования, публиковались статьи, пояснявшие крымчанам, какую выгоду принесет им новый режим и чем он может помочь им на пути к свободе.

С августа 1943 года начало казаться, что немцы не выиграют эту войну, и поэтому «Азат Кърым» начала публиковать статьи, призывавшие народ к спокойствию. Однако у судьбы были иные планы касательно зарождавшейся на полуострове свободы. С октября 1943 года, когда немецкие войска стали отступать, жители оккупированных территорий, дабы не попасться в руки большевиков, последовали за ними. Те, кто успел эмигрировать до занятия Красной армией Крыма в апреле 1944 года, полагали, что избежали большевистской резни. Однако переселенцев догнали. Когда советские войска заняли Румынию и Добружду, агенты советских спецслужб вычисляли беглецов, получивших новые паспорта, и депортировали их в Советский Союз. Их дальнейшая судьба и по сей день остается неизвестной.

* * *

Из Симферополя в Алушту вела долгая дорога, по обе стороны которой были разбиты виноградники. По этой дороге шла молодая пара. В руках у них были чемодан и узелок, а женщина крепко прижимала к груди закутанного в пеленки младенца. Кругом цвела весна. Изумрудная зелень виноградников переливалась под лучами заходящего солнца. Однако пара, казалось, ничего не видела. За ними словно кто-то гнался. Не произнося ни слова, мужчина и женщина поспешили к небольшому домику, стоявшему на вершине спускавшегося к морю холма. Этот домик с выбитыми окнами и разбросанными всюду поломанными досками выглядел безопасным. Одно из окон было распахнуто, и из него виднелся кусок старой перештопанной занавески. Молодая пара, переглянувшись, боязливо постучала в дверь. Спустя некоторое время кто-то в доме потянул ее на себя, и она распахнулась. Люди переглянулись. Мужчина заговорил первым:

– Дядя Мехмет!

Он немного выждал.

– Дядя Мехмет, это мы – Омер и Мерьем.

Голос, донесшийся из полутьмы в ответ, был таким же уставшим, как и стоявший на пороге человек. Каждая морщина, залегшая на его лице, была оставлена болью, горечью и бедствиями. И только ясные темно-синие глаза и строгая линия скул, обозначенная линией белоснежной бороды, скрывали его истинный возраст. Мирзе Эминову исполнилось восемьдесят семь лет. Он и сам не знал, как дожил до такого возраста. Его дети один за другим оказались в руках у красноармейцев, он потерял жену и внуков. Он жил в этом старом доме уже долгие годы и ревностно оберегал виноградник – единственное напоминание о прошлом. Он оставался здесь, в этом родном ему мире, и частенько думал о прошлом, прогуливаясь посреди пышных лоз муската и изабеллы. Он боялся выйти на Садовую улицу. Ему больше не хотелось соприкасаться с этой чужой, не принимающей его жизнью.

– Добро пожаловать, дети! Проходите!

– Нет, дядя Мехмет, – ответил мужчина. – Мы не будем вас отвлекать. Мы пришли попрощаться. Уезжаем.

– Куда?

– Уходим с немцами. Полагаемся на волю Аллаха. Куда-нибудь да приедем, в Германию или в Италию. Оттуда доберемся до Турции.

Мехмет обеспокоенно спросил:

– Уверены ли вы в своем решении, дети? Не сгиньте в пути! К тому же с вами ребенок.

– Все лучше, чем попасть к большевикам. Они больше не дадут нам жить.

Пожилой человек знал, что они правы. Он кивнул.

– Пойдем с нами, дядя Мехмет. Немцы принимают всех. Прошу вас.

Мехмет улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Сынок, оставь меня в покое, я старый человек, к делу непригоден. Спасайтесь! Мне уже незачем стремиться к новой жизни, дожить бы старую.

Мерьем решила вмешаться:

– Сюда идут большевики, дядя Мехмет. Кто знает, что они с вами сделают?

– Неужели вы думаете, что я прожил на этом свете восемьдесят семь лет, но так ничему и не научился? Клянусь Аллахом, я больше никому ничего не должен. С меня уже все спросили. У меня осталась лишь моя душа.

Перешагнув через порог, старик погладил бороду и, бросив взгляд на Черное море, произнес:

– И все же, мне интересно. Зачем Аллах так долго ждет, чтобы забрать меня? После стольких испытаний неужели хочет испытать меня еще? Кто знает… Что ж, дети, не буду вас задерживать. Счастливого пути, Бог с вами!

Молодые люди, расцеловав старика, поспешили выйти на главную дорогу.

Мехмет Эминов уселся на старый стул с поломанной спинкой, стоявший у входа в дом. Он долго смотрел на виноградники и видневшуюся за ними голубую полоску моря. Звонкие голоса этих красивых, рослых и здоровых молодых людей напомнили ему о днях, когда его жена, чьи наполненные любовью глаза переливались искренним теплом, играла на пианино. Все, что осталось у него здесь от тех дней, – лишь этот дом да виноградник. Там, в стране, лежавшей на другом берегу моря, еще оставалась часть его прошлого – сын Сеит. Мехмет Эминов не забыл горестного расставания с сыном. Однако то, что тот был жив, успокаивало кровоточащее сердце.

Думал ли Сеит о своем отце? Скучал ли по семье, по родине? Был ли таким же пылким и страстным? Сам того не желая, старик улыбнулся.

«Упрямец!» – подумал он. Сколько раз его сын поступал по-своему. Сколько раз считал себя правым. Какой же богатой на события была его жизнь! Изменило ли время Сеита? Быть может, женитьба и отцовство охладили его пыл.

Эминову казалось, будто там, на горизонте, он видит силуэт сына. Внезапно он почувствовал, что тот был рядом. Словно между ними пробежала какая-то искра, какое-то тепло.

– Сердце чувствует… – пробормотал он.

Улыбка застыла на его губах. Внезапно он почувствовал острую боль в груди.

Он провел ладонью по спине и негромко сказал:

– К добру!

* * *

Омер, Мерьем и их ребенок вместе добрались до лагеря для беженцев в Италии.

Омер старался найти способ попасть в Турцию. На доске объявлений в лагере иногда вывешивали списки тех, кого принимала Америка, а иногда – тех, кому предстояло отправиться в Стамбул. Каждый новый день был для переселенцев очень волнительным. К тому же они испуганно следили за успехами Красной армии. В подобной атмосфере новости, родившиеся на одном конце лагеря, проходя через огромное количество встревоженных и напуганных людей, доходили до другого конца в значительно измененном виде.

Омер каждый день ходил к доске объявлений и с замиранием сердца изучал новый список фамилий. Ранним утром все, как правило, были очень радостными. Однако стоило только спискам появиться, как очередная надежда рассыпалась в прах. Оставшаяся часть дня проходила в ожидании, и только к утру следующего дня надежда оживала вновь, ведь утром людей ждали новые списки.

Таким образом, беженцы были погружены в долгое нервное ожидание. Мужчины быстро раздражались, женщины искали повод для того, чтобы расплакаться, дети смиренно принимали свою судьбу.

Те, кто тем весенним утром подошел к доске объявлений в надежде отыскать в списках свою фамилию, вновь столкнулись с разочарованием. На доске не было ничего, кроме двух кнопок. Толпа загудела. Каждый хотел что-то сказать. Кто-то говорил, что все они здесь были пленными и скоро их отправят в концентрационный лагерь, кто-то – что Красная армия вот-вот вступит на европейские территории. Однако пустые разговоры никак не могли изменить жизнь. Усталые люди разошлись по комнатушкам.

Слух пополз по лагерю вечером. Поговаривали, что опасавшаяся советского наступления Италия согласилась выдать Красной армии беглецов из Крыма. Для них, этих самых беглецов, подобная участь была хуже смерти. Мысль о том, что им вновь придется вернуться в страну, где кроме скорой смерти их ничего не ждет, угнетала переселенцев.

На следующий день Мерьем проснулась от стука в дверь. Они с мужем говорили всю ночь и уснули только на рассвете. Не увидев Омера рядом, она распахнула дверь. У порога стояла ее крымская подруга:

– Мерьем, поторопись, скорее! В списке есть ваши имена! Вы едете в Стамбул! Скорее!

Мерьем, от волнения лишившись дара речи, схватила ребенка и выбежала на улицу. И, пока они бежали по пыльной дороге, подруга продолжила:

– Говорят, Омера нигде не могут найти. Судно вот-вот отойдет.

От счастья Мерьем начала плакать.

– Спасибо тебе!

Десять семей получили разрешение переправиться на итальянском грузовом судне в Стамбул. Мерьем увидела, что их семья попала в список последней, и, с учетом того, что отбор проводился жеребьевкой, это было настоящим чудом. Читая про себя благодарственные молитвы, она принялась заполнять бумаги и в то же время пыталась разглядеть в толпе Омера. Куда же он делся в такой важный для них момент?

Когда она закончила бумажную работу, ей сказали, что нужно собраться в течение десяти минут. Мерьем, прижав ребенка к груди, помчалась к себе. Омера не было. Женщина наспех собрала чемодан, завязала узел и бросилась искать мужа. Время было на исходе, и она не знала, как его отыскать. Паника становилась все сильнее. Должно быть, Омер почувствовал себя плохо и лишился чувств. Она бегала, как сумасшедшая, из одного конца лагеря в другой и звала мужа. Лицо ее было измазано пылью и грязью, на груди плакал ребенок, а в руках были зажаты собранные вещи. Наконец она заметила, что толпа переселенцев собралась у палатки, служившей им мечетью, и поспешила туда. Приблизившись к стоявшим, она спросила у первого попавшегося знакомого:

– Друг мой, не видел ли ты Омера? Пожалуйста, мы оказались в списке, нужно ехать.

Молодой человек не ответил. Лицо его было поникшим. В это самое время стоявший рядом с ним мужчина отвел взгляд. Собравшиеся притихли. Мерьем поняла: что-то случилось. Бросив на землю вещи и сильнее прижав к груди ребенка, она начала медленно пробираться через толпу. И, когда она шла, стоявшие расступались перед ней.

– Что происходит? Что? Скажите мне! Скажите, что происходит! – бормотала она себе под нос.

Внезапно она увидела ответ на свой вопрос. Муж ее был здесь. Женщина с ужасом осознавала происходящее. Она хотела закричать, но с губ не сорвалось ни звука. Нет, это не могло происходить на самом деле, ей просто снится дурной сон! Лицо ее побелело. Она сделала еще пару шагов вперед. На ветвях росшего за мечетью дерева висело тело Омера. Работники лагеря пришли, чтобы снять его.

– Невозможно! Он не умер!

Несколько женщин подхватили Мерьем. Подруга, принесшая весть о скором путешествии, тоже была там. Она взяла у Мерьем ребенка и вручила другим женщинам ее вещи:

– Держите! Вот чемодан, вот узел. Ей нужно успеть на судно.

Мерьем билась в истерике.

– Я никуда не поеду! Я не брошу Омера!

Кто-то обнял ее за плечи:

– Послушай, доченька. Муж твой мертв. Ты уже ничего не можешь сделать. Спасай себя и ребенка.

Ее дотащили до ворот и силой усадили в последний грузовик. Те, кто устроился в машине раньше нее, взяли ребенка, а затем помогли подняться и ей. Одна из женщин пыталась успокоить дитя, напевая ему песенку. Другая женщина, посадившая Мерьем рядом с собой, попыталась ее утешить. Мерьем не могла больше плакать. В горле застрял ком, глаза застилала пелена, а сердце ныло. Однако женщина все равно не могла плакать. Не могла. Все произошедшее – неправда. Все это – просто кошмар. Скоро она проснется, и все будет по-прежнему. Протянув руки к ребенку, она усадила его на колени.

– Все пройдет, мой милый, – прошептала она. – Все пройдет.

* * *

Судно, на котором отплыли Мерьем и ребенок, было последним, вывозившим крымчан из Италии. Те, кто остался в лагере, были переданы советским солдатам. Все они шагнули в неизвестность. Большинство из них, как и Омер, покончили жизнь самоубийством.

Крымчане, сосланные в отдаленные уголки Советского Союза, до последнего не теряли надежды, как не теряли ее когда-то гонимые пламенем испанской инквизиции в 1492 году евреи, спасенные Османской империей. Однако мир вел себя так, словно их не существовало. И безызвестность та будет довлеть над ними еще долгие годы.

Какими бы зловещими ни были последующие события для тех, кто остался в лагере после отплытия корабля, судьба оставшихся на родине крымчан была еще более незавидной.

Уже спустя сутки после вторжения на территорию Крыма Красная армия нашла своих первых жертв. Молодые советские солдаты и агенты, в годы революции бывшие совсем еще детьми, а теперь взрощенные настойчивой идеологией большевистского режима, вновь получили возможность показать свою преданность власти. Они жаждали проучить Крым, столь дружелюбно распахнувший объятия для их врагов. Некоторые из этих солдат когда-то были отлучены от крымской земли, от молока матери и выросли в детских домах. Сами того не зная, они вернулись на свою родину, но они больше не являлись крымчанами. Теперь их отцом был Сталин, а родиной – Советский Союз.

Тем утром Эминов проснулся ни свет ни заря. Поднявшись с кровати, он начал совершать омовение для утреннего намаза. В дверь настойчиво постучали. Старик не сомневался в том, что за этим последует, и поэтому вел себя совершенно спокойно. В дверь постучали еще раз. Обсушив руки, мирза поспешил отворить ее. Перед ним стояло двое солдат.

– Товарищ Эминов! Вам приказано последовать с нами.

Мехмет, не сказав ни слова, накинул на плечи пиджак и взял в руки шапку. Он не хотел больше жить в мире, полном крови и насилия. Он последовал за пришедшими с высоко поднятой головой. Спустя какое-то время они пришли на кладбище Азизлер. Среди столпившихся у ворот людей он увидел пару знакомых из Алушты. Они с уважением поприветствовали его. Мехмет, прижав здоровую руку к груди, поприветствовал их в ответ. Какое-то время они наблюдали за солдатами, сновавшими по кладбищу туда-сюда. В конце концов старший по званию произнес:

– Значит, так, товарищи. Вот ваше задание. У нас есть трупы, которые нужно похоронить. И это дело вверено вам.

В тот момент к стоявшим подъехал грузовик. Красноармеец продолжил:

– Следуйте за грузовиком. Он остановится там, где вам предстоит работать. Там для вас подготовлены лопаты.

Каждому из работавших на руку повязали красную повязку.

Мехмет вздрогнул. Возможно, его заставляли рыть собственную могилу. Он понял, что их не оставят здесь просто так. Люди последовали за грузовиком. Они дошли до северной части кладбища, пока что свободной от могил. Солдат, спрыгнувший с водительского сиденья, открыл кузов грузовика, Мех-мет подумал, что сердце его больше не выдержит. Голова его гудела. Одного из молодых начало рвать. Один из алуштинцев, с белым как известь лицом, пробормотал:

– О, Аллах! Это невозможно! Хоть бы я умер и не видел этого!

Мехмет почувствовал, как его сердце, которое он давно считал зачерствевшим, ожило и закровоточило. А на его подслеповатых затянутых дымкой глазах проступили слезы. Значит, жизнь все еще могла причинить ему боль.

В кузове лежали сваленные в кучу, все в крови, изрешеченные пулями и избитые прикладами трупы.

Они принялись выгружать тела. Затем начали копать могилы. Мехмет копал землю с невиданным для его возраста усердием. Он не хотел, чтобы трупы его соотечественников лежали на земле. Ему казалось, что чем раньше их похоронят, тем раньше они встретятся с Аллахом. Он молился за душу каждого убитого, и каждое мертвое лицо словно рассказывало ему какую-то историю. Рассказывало до тех пор, пока не оказывалось погребенным под землей.

Не успели они похоронить всех несчастных из первого грузовика, как прибыл второй. Над телами не читали молитв, их не оплакивали любимые, над их могилами не ставили надгробных камней. Они были вынуждены ложиться в могилу без прощальных слов и даже без отдельного места.

Когда работающим позволили передохнуть, Эминов пошел к могилам самой младшей дочери и жены, покоившимся у самого входа на кладбище. Хавва и Захиде спали вечным сном. Сложив руки, он прочитал молитву. Когда он вернулся к прерванной работе, то с болью посмотрел в лицо юноши, которого предстояло похоронить следующим.

– О, Аллах! – произнес он. – Сколько лет этому мальчику? И в чем он мог провиниться?

Мехмет, не отводя взгляда от покойного, продолжил рыть могилу. Смотря на его детское лицо, он с еще большей ясностью осознавал, что жить дальше попросту не имеет права. Незачем – это раз за разом показывал ему Аллах. Жизнь казалась горше смерти. Да и к тому же разве он уже не умер десятки раз, пока рыл могилы для своих земляков?

– Если бы… – пробормотал он в сторону лежавшего трупа. – Если бы отдал Аллах мои последние годы таким, как вы, а меня забрал пораньше!

Его сердце словно сдавили кулаком. Краем глаза он заметил, как к нему сбоку подошел один из солдат. Стук бьющегося сердца заглушил звук приближающихся шагов. Он попытался глубоко вдохнуть, ноги свела судорога. Эминов пошатнулся. Он попытался устоять на ногах, опираясь о черенок лопаты. И, когда его лицо ударилось о сырую землю, кулак, сжимавший его сердце, разжался.

Лозы утраченной жизни

В середине лета 1945 года Мерьем, к тому времени уже обосновавшаяся в Стамбуле, сумела напасть на след своего родственника – Курта Сеита. Женщина не думала, что тот узнает ее, ибо, когда сын мирзы Эминова навсегда покинул Крым, она была совсем маленькой девочкой. Однако на новой земле родственники всегда обретали особую ценность.

Когда Мюрвет распахнула дверь и увидела робко представившуюся ей дальней родственницей молодую женщину, то она сразу же радостно предложила ей войти. Как же обрадуется Сеит вестям из дома! Поднявшись на второй этаж, Мюрвет открыла дверь в комнату мужа.

– Сеит, посмотри, кто пришел! – радостно сказала она, приближаясь к мужу. – Сюрприз!

Стоило только Мерьем последовать за хозяйкой дома и войти в комнату, она застыла в изумлении. Неужели этот прикованный к постели человек с белым как бумага лицом и впалыми глазами был тем человеком с фотографий, которые она видела в доме дяди Мехмета? Это невозможно! Должно быть, она пришла по неправильному адресу. Мерьем замерла на месте. Сеит приподнял голову и, внимательно посмотрев на незнакомку, воскликнул:

– О, Аллах! Мерьем! Маленькая Мерьем! Откуда ты взялась?

Мерьем удивилась и тому, что не ошиблась домом, и тому, что Сеит ее помнил.

– Как ты узнал меня, брат Сеит?

– Разве я мог тебя не узнать? Твой взгляд остался прежним. Ты ничуть не изменилась. Ничуть. Вылитая мать. Я узнал бы тебя, где бы ни увидел.

Затем он игриво продолжил:

– Однако ты бы меня не узнала. Я очень изменился, не так ли?

Мерьем попыталась уйти от ответа.

– Нет, брат Сеит…

– Ничего страшного! – отрезал Сеит. – Я теперь уже и сам себя в зеркале не узнаю.

Сестра перешла к рассказам о Крыме. По настоянию Сеита Мерьем рассказала, что случилось с ней и их семьей. От одного из своих друзей, недавно чудом избежавшего геноцида, она узнала, как погиб мирза Эминов. Она рассказала об этом Сеиту, заливаясь горькими слезами. Мерьем понимала, что брат очень болен, и не хотела его расстраивать, но делать было нечего.

Мюрвет плакала, а Сеит, устремив взгляд вдаль, безмолвно слушал. Он полагал, что расплакаться ему попросту не хватит сил. Однако сердце его словно пронзали ножами. На земле, по которой он так скучал, теперь не осталось никого из его близких.

В ожидании конца

После того как Мерьем ушла, Сеит погрузился в долгое молчание. Он не мог больше говорить. Спустя пару дней приступы участились.

Мюрвет вся извелась, понимая, что лекарства и лечение не помогают. Муж угасал на глазах. И, прекрасно зная о его упрямстве, в один из дней она спросила:

– Может быть, сходим на осмотр к врачу?

Сеит подумал о смерти. Да, конец был близок. Внезапно он почувствовал, как скучает по своему наполненному весельем прошлому. Ему хотелось вновь пережить то время. Возможно, если он долгое время пробудет в санатории под пристальным вниманием врачей, его здоровье улучшится, и он сумеет выжить.

– Ну же, отвези меня! – воскликнул он.

Когда Мюрвет увидела блеск в его глазах, сердце ее дрогнуло. Она собрала вещи мужа, так как знала, что доктор оставит его в санатории. Взяв последние семь лир из своих сбережений, женщина положила их в сумку Сеита. Одевшись, супруги вышли из дома. Сеит утомился настолько, что, стоило им лишь сесть на пароход, устало прислонился к Мюрвет. Теплый ветерок последних летних дней ласково дул им в лица. Сеит задумчиво наблюдал за пенными барашками, разбегавшимся от винта парохода. Одной ладонью Мюрвет мягко гладила его волосы, а другой платком вытирала пот с его лба, проступавший с каждым приступом. Слезы туманили ее глаза, и из-за этого очертания Босфора и верещавшие вокруг парохода чайки казались размытыми, будто бы видневшимися сквозь вуаль. На полпути к островам Сеит уснул. Мюрвет продолжила гладить его волосы. Когда пароход причалил, она осторожно разбудила мужа. Супруги подождали, пока толпа пройдет. Наконец они сошли с парохода. Сеит устал еще на пристани. Оперевшись об автомат для выдачи жетонов, он принялся ждать жену, отправившуюся на поиски транспорта. Женщина бегала из стороны в сторону, но ничего не могла найти. К тому времени Сеиту стало еще хуже. Он не мог дышать. Колени его подкашивались. И он уже почти упал на землю, как к нему подбежала Мюрвет. Пытаясь удержать мужа на ногах, она крикнула в сторону проходившего мимо них заполненного фаэтона:

– Остановитесь, ради бога! Мой муж очень болен. Пожалуйста!

Пассажиры вежливо попросили извозчика остановиться. Мюрвет и Сеиту помогли подняться, а затем женщина сказала:

– Сначала поедем в санаторий.

Мюрвет, придерживая ослабевшего Сеита, платком аккуратно вытирала пот с его лба и лица. Чуть позже она ослабила его галстук. Ей казалось, будто она сама не может дышать. Спустя некоторое время они добрались до ворот санатория, и женщина поблагодарила извозчика:

– Большое вам спасибо! Да будет Аллах вами доволен!

– Иншаллах, надеюсь, я смог вам помочь.

Нещадно палило солнце. До санатория они шли в гору, обливаясь по́том. И когда добрались до нужного места и отыскали доктора, то оба выдохнули с облегчением. Теперь все разрешится. Сеита осмотрят, облегчат его страдания, вылечат. Но во время осмотра Сеит не мог даже глубоко вдохнуть по просьбе доктора. Затем он обессиленно взмолился:

– Доктор, не заставляйте меня, пожалуйста! Мне очень больно.

Когда осмотр подошел к концу, доктор покачал головой. Он посмотрел на Сеита, который сидел, прислонившись к спинке стула и закрыв глаза, а затем повернулся к Мюрвет:

– От легких больного почти ничего не осталось. Здесь мы ему ничем помочь не можем. Самое лучшее решение – отправить его в инфекционное отделение на Хайдарпаше.

Мюрвет мужественно пыталась сдержать наворачивавшиеся на глаза слезы. Губы ее дрожали. Она впервые чувствовала безвыходность. Женщина взяла мужа под руку, и они вышли из комнаты.

– Не отвози меня туда, Мюрвет! – сказал Сеит. – Они сделают мне укол, чтобы я лучше спал, только и всего. Пойдем домой. Ладно?

Мюрвет пыталась справиться с собственными эмоциями, которые душили ее. Оставив за спиной санаторий, они прошли еще немного. Нигде не было ни машин, ни людей. Солнце пекло. Жара душила. Пот, проступавший на лице Сеита, становился все интенсивнее. Перед его глазами все поплыло. Они попытались спуститься по улице Низам, по обе стороны которой росли высокие стройные сосны. Да вот только сил у Сеита уже не осталось. Мюрвет, увидевшая это, остановилась.

– Давай, Сеит, ненадолго присядем под этими деревьями. Может быть, тебе удастся немного поспать у меня на коленях. Рано или поздно проедет машина. Остановим ее, доедем до причала.

С левой стороны дороги был обрыв к морю. Пока Мюрвет искала глазами тенистое место, где можно было отдохнуть, Сеит освободил свою руку от поддержки и, пошатываясь, направился прямиком к обрыву. Все случилось за несколько секунд. Женщина, вне себя от ужаса, бросилась к мужу. Он чуть было не упал в пропасть и свалился на самом краю. Мюрвет удивилась собственным силам. Однако требовалась помощь. Она начала плакать.

– Сеит, пожалуйста! Сеит, помоги мне! Вставай! Давай же, прошу, вставай!

Сеит был без сознания. Мюрвет потянула его на себя. И снова… Аллах словно наградил ее огромной силой. В конце концов ей удалось вытащить Сеита на дорогу. Опустившись на колени, она наклонилась к нему и горько заплакала.

– Ах, Сеит! Зачем ты это сделал? О, Аллах! А если бы я тебя не удержала?

Стоило ей подумать о том, что могло случиться, слезы полились из ее глаз еще сильнее. Внезапно она поняла, что угроза еще не миновала. Сеит, придя в себя, мог вновь повторить свой поступок. Женщина схватила свою брошенную на землю в переполохе сумку. Вытащив из нее одеколон и намочив платок, вытерла пот и пыль на лице мужа. Затем отряхнула пальцами прилипшие к волосам сосновые иглы.

Сквозь слезы она заметила приближавшийся силуэт. Очертания человека в соломенной шляпе становились все четче и четче. Внезапно человек побежал к ним. Мюрвет вытерла слезы тыльной стороной ладони. Не может этого быть! Должно быть, Аллах смилостивился над нею. Женщина узнала Османа. Переводя дыхание, он подошел к ним и, опустившись на колени, спросил:

– Что случилось, дорогая Мюрвет?

Мюрвет все еще плакала.

– Что же могло случиться, Осман… Все пропало. Нас не приняли в санаторий. Сказали, что его уже не вылечить.

От слез она не могла плакать. Осман положил ладонь ей на плечо, успокаивая:

– Тихо, тихо. Все образумится.

Мюрвет вдруг стало интересно, что Осман тут делает.

– Что ты здесь делаешь, Осман? – спросила она.

– А что я могу делать? – ответил он. – Я был у вас дома, мне сказали, что вы направились сюда, и я последовал за вами. Когда я не нашел вас в санатории, то вернулся обратно.

– Он попытался сброситься с обрыва. Не знаю, как я его удержала. Было страшно, очень страшно.

Осман терпеливо ждал, пока женщина успокоится. Значит, Сеит устал настолько, что захотел умереть. Он не мог в это поверить. Этот человек, который бросал вызов всему на свете, сдался перед болезнью.

– Подожди здесь, Мюрвет. Я найду машину и вернусь.

Когда Осман вернулся, Сеит все еще был без сознания. Его аккуратно посадили в машину. Всю дорогу Осман с Мюрвет смотрели на то, с каким трудом Сеит дышит. Мюрвет больше не могла плакать, она только слабо всхлипывала. Она видела, что порой муж не мог вдохнуть. Тогда сердце ее сжималось еще сильнее, и она злилась на то, что в мире не осталось никого, кто мог бы ему помочь.

Тот вечер Сеит провел в бреду. Утром ему будто бы немного полегчало. Они с женой не говорили о том, что произошло днем ранее. Соседка принесла им одну пеламиду – ее муж вернулся с успешной рыбалки. Мюрвет очень обрадовалась и чуть не расцеловала руки доброй женщины. Она тут же почистила рыбу и пожарила ее. Выложив на поднос немного зелени, она поставила на него стакан лимонада. Врачи и лекарства уже не могли помочь Сеиту, но женщина верила в то, что рыба пойдет ему на пользу. Когда Сеит увидел ароматную рыбу, глаза его загорелись. Мюрвет помогла мужу сесть. Он с аппетитом смотрел на тарелку. Последние два дня ему хотелось есть. Ему казалось, что он приходит в себя.

Вот уже долгое время Мюрвет приносила домой из Ортакея лед. Дробя его на мелкие части, она держала воду и лимонад холодными для Сеита.

Она не хотела оставлять мужа дома одного, однако знала, что, если пропустит работу хоть на пару дней, ее место тут же займут. Единственное, что Мюрвет могла сделать, – это отпроситься на один день за собственный счет.

Сеит, лежа в постели, раздумывал над тем, сколько еще его жена сможет тащить на себе столь тяжелую ношу. Он больше не хотел этой бесполезной, отягощавшей других жизни.

Сентябрь выдался дождливым и промозглым. Жизнь в садах угасла, окна закрылись. Зима наступила рано и грозилась быть суровой.

Однажды Мюрвет, вернувшись домой вечером, поняла, что настало время растопить печь. Но Сеит запротестовал:

– Я не могу дышать, Мюрвет. Пожалуйста, не разжигай ее.

Потянувшись к окну, мужчина попытался приоткрыть его. Впрочем, Сеит знал, что сил не хватит, однако стеснялся попросить помощи. Мюрвет распахнула ставни. Сеит вдохнул влажный дождливый воздух. Мюрвет забеспокоилась.

– Не простудись, Сеит!

– Мне уже некуда простужаться.

Он оперся руками о карниз и, высунув из окна голову, весь вечер вдыхал прохладу. Конечно, легче ему не становилось, однако он все еще мог чувствовать свежий воздух и вдыхать его.

Его страдания увеличивались с каждым часом. Он не знал, как облегчить их. Не знал, приподнять подушку или же опустить ее, не знал, лечь ему на бок или же на спину. Да и не мог знать. Что бы он ни делал, мокрота и сгустки крови, которые он отхаркивал при каждом приступе, не давали ему покоя. Мюрвет, делавшая все, чтобы помочь мужу, понимала, что никак не сможет изменить ситуацию.

Однажды вечером женщина поправила подушки мужа, напоила его водой, пожелала ему спокойной ночи и собиралась уходить. Они с Шюкран спали в соседней комнате. Когда Мюрвет поднялась с тахты, она почувствовала, как ее запястье сжала рука Сеита. О, эти сильные умелые руки, столько раз ласкавшие и обнимавшие ее… Сейчас они исхудали, ослабели. Мюрвет подумала, что муж хочет попросить ее вновь открыть окно. Женщина потянулась к ставням, но Сеит привлек ее к себе и усадил рядом.

Сентябрьский лунный свет, сливаясь с отблесками фонарей, бродил по их лицам. Какое-то время оба молчали. Сеит продолжал сжимать руки жены в своих ладонях. Их глаза привыкли к темноте. Они могли различить друг друга благодаря свету, лившемуся из окна. Два усталых лица, повернутые друг к другу. Лица двух влюбленных, знавших, что выхода нет. Сеит волновался за будущее Мюрвет. Он сглотнул. Постарался сжать, сколько было сил, ладони Мюрвет. А затем приложил их к своей груди.

– Мурка, ах, моя маленькая Мурка…

Его голос был слабым, тихим, болезненным. Казалось, будто он, прожив всю жизнь на одном дыхании, старался обдумать свои последние слова.

– Я не смог дать тебе жизнь, которую ты заслужила. Я очень тебя расстроил.

Сеит умолк. Он сделал два глубоких вдоха. Каждое сказанное слово будто лишало его чего-то. Мюрвет посмотрела на мужа. Вечерний полумрак оттенял лицо Сеита. Глаза его, казалось, выцвели. Ах, его когда-то густые русые волосы, сильное тело, преодолевавшее любые невзгоды, широкие плечи, мускулистые руки… Сейчас же у Сеита не было сил даже для того, чтобы самому поправить одеяло.

Она подумала о лишениях, которые им довелось пережить с Сеитом, однако, конечно, они не шли ни в какое сравнение со страданиями, выпавшими на его долю сейчас. Нет, муж, ее мужчина, не заслуживал этого. Сердце Мюрвет взбунтовалось. А затем наполнилось раскаянием. Высвободив руку, она заботливо провела ею по его лицу:

– Сеит, ты не сделал мне ничего плохого. Я помню только хорошее. Давай-ка поправляйся, и хороших дней в нашей жизни будет больше.

– Все прошло, Мурка. Я свое прожил. У меня не осталось ничего.

Он остановился. Вдохнул пару раз. Расправил плечи, поморщился. Должно быть, боли усилились. Затем продолжил:

– Но я не этого боюсь. Я знаю, что случится. Очень хорошо знаю. Но ты? Я оставляю тебя очень молодой. Оставляю вас троих в большой нужде. Я не смог как следует о вас позаботиться. Что будет после того, как я умру?

Несмотря на все сказанное им, Мюрвет никак не могла принять то, что Сеит смирился со смертью. На глаза женщины навернулись слезы. Одна капля упала на ладонь Сеита. Подняв обессиленную руку, он коснулся дрожащими пальцами лица жены. Стер слезы с ее щек.

– Сеит, не говори со мной так, пожалуйста! – взмолилась Мюрвет. – Ты меня расстраиваешь.

– Я говорю это не для того, чтобы ранить тебя. Поверь. Неужели я недостаточно расстраивал тебя в прошлом? Кто знает, какие раны я нанес твоему сердцу?

Затем он мягко продолжил:

– Однако и у меня были раны. И я постоянно получал новые. И даже сейчас с каждым днем их все больше.

Он умолк. Снова попытался тяжело вдохнуть. В лунном свете Мюрвет видела, как в уголках его глаз блестели слезы. Сердце ее сжалось еще сильнее.

– Сеит, ты был предначертан мне судьбой. А я – тебе. Я любила тебя. И я уверена, что чувство это взаимно. Что может быть прекраснее этого?

Женщина думала, как еще успокоить страдавшего мужа, что сказать ему. Но слова не приходили на ум. Мюрвет не была готова к такому разговору. Сеит вновь принял решение самостоятельно, как и всегда.

– Все могло быть еще прекраснее, моя Мурка. Если бы мы могли вновь прожить те дни, они были бы прекраснее…

Сеит внезапно замолк. Закашлялся. Сил не осталось совсем. Он повернулся к окну. Посмотрел на небо. Руки, что сжимали ладони жены, изрядно ослабли. Мюрвет спрятала его руки под одеяло. Наклонившись к мужу, она тихим и спокойным голосом произнесла:

– Сеит, почему ты себя так мучаешь? Ты изменил всю мою жизнь. Что еще ты мог мне дать? Если бы не я, ты был бы в Америке. Жил бы совершенно другой жизнью. Возможно, гораздо лучшей. Возможно, не заболел бы.

Мюрвет чувствовала, как сказанные слова причиняют ей боль. Она была преградой для жизни, которой так жаждал Сеит. Она воротила нос от его русской речи, от русских и крымских друзей, и даже его песни вызывали в ней беспокойство. Сейчас же ее терзала совесть. Да, она не помогала мужу. А иначе какой же прекрасной могла быть их жизнь! Она начала плакать.

Сеит повернулся к ней. Посмотрел ей в глаза. Улыбнувшись, он сказал:

– Хорошо, что я остался.

Он вновь повернулся к окну.

Голос его был настолько уставшим, что Мюрвет не смогла понять, сказал он эти слова, искренне веря в них или же попросту для того, чтобы не расстраивать ее. Всю ночь она думала об этом в своей постели. И, убежденная в том, что ее отказ ехать в Америку камнем остался лежать на душе Сеита, горько заплакала.

Бросить вызов смерти, предпочтя смерть

В последующие дни Сеит молчал, словно уже высказал все, что скопилось на душе. Временами он впадал в забытье. Его глаза были полуоткрыты, он лежал в бессознательном состоянии, не замечая ничего вокруг. Перед глазами проносились одни и те же картины. Детство в Алуште, отчий дом, братья и сестра, праздник по случаю обрезания. Он вспоминал, как открывал ларец, подаренный царем Николаем, как его отец въезжал на лошади в сад, как играл с матерью в догонялки, которая пытался угнаться за ним по лестницам их дома, вспоминал лившиеся из-под клавиш пианино мелодии Чайковского, вспоминал первую поездку в Петербург, Царское Село… Вспоминал дорогих Тамару и Ганю Карлович… Какими постаревшими казались они ему тогда! Сколько ему было? Кажется, двенадцать… После были Моисеевы… Он вспоминал стройные пальчики Ольги Моисеевой, горячо любимых Джелиля, Мишу, Владимира, Османа… Ялтинскую гувернантку Ларису. Кому принадлежал тот дом? О, Аллах, как их звали? Кажется, Аркадиевы. А кокетливая баронесса! Уж не с ней ли он проводил ночи, превратившие его из мальчишки в мужчину? Видела бы его сейчас баронесса… Кто знает, сколько ей нынче лет. Он вспоминал свои поездки с царем по Москве и Ливадии. Вспомнил самый счастливый момент своей жизни – Москву 1916 года. Вспомнил снег, музыку, сад, купидонов… Вспомнил искусственный пруд, возле которого они стояли с Шурой. Вспомнил то, как впервые поцеловал эту красавицу. Незабываемый день в доме дорогой Татьяны. Камин, выпивка, музыка и прикосновения Шуры. Тело ее пахло цветами… Самая волнительная и пресыщающая любовь в его жизни. Часы любви в закатном солнце и расставание… Поездка в Алушту, леса Ялты, Карагель и Карпаты. Бомбы, пламя, трупы, раненые, венгерская равнина. Там он впервые вкусил все горести войны и потерял близких друзей. Затем Санкт-Петербург. Восстание большевиков, во время которого он перенес операцию на голени. Смерть Миши… Побег Татьяны и Джелиля. Рязань, Кисловодск, Новороссийск и, наконец, постоялый двор, на котором он вновь воссоединился со своей великой любовью.

Когда он думал о Шуре, то забывал обо всем – о болезни, возрасте, страдании. Шура была единственной нитью, которая связывала его с прошлым. Он видел перед собой стройную красивую девушку с голубыми глазами и светлыми волосами. И, когда оживший перед глазами мираж приближался к нему, он видел помолодевшего себя. Он видел, как молодой Сеит садится на коня. Он зачарованно смотрел на то, как всадник, прижавшись к крупу жеребца, наклоняется за упавшим на землю платком. Даже сейчас, вспоминая об этом, он пытался глубоко дышать. Тот Сеит гулял по заснеженным лесам Ялты, добирался по сугробам до самого озера. Ах! Он чувствовал, что мог бы сделать это снова. Дурное предчувствие жгло душу. Ее, этой души, не касались ни холод, ни жара. Возможно, снег помог бы ему прийти в себя…

Да, он больше не хотел вспоминать о ссоре с отцом. Отца не было. Не было семьи в Алуште. Не было Алушты. В Алуште не осталось ничего, что принадлежало бы ему. Знание о том, что где-то далеко, возможно, живет его семья, до недавнего времени наполняло его надеждой. Одной из надежд, что заставляли жить. И теперь ее не стало. «Может быть, однажды…» – так он думал о своей далекой Родине, с которой мечтал воссоединиться. Но Родина та теперь была стерта с карты и вместе с его близкими обернулась всего лишь очередной страницей истории.

А Шура? Любимая Шура. Что случилось с любимой, с которой они были вынуждены начинать жизнь сначала и искать успокоения в объятиях друг друга? Как он мог посадить ее в пароход до Парижа? Как мог вверить ее в руки чужого мужчины? О, Аллах! Тот молодой Сеит, должно быть, был сумасшедшим. Он женился. Женился на молоденькой стамбульской девушке по имени Мюрвет. Она ведь только недавно рассказывала своим друзьям сказки. Ей было всего пятнадцать лет. Но разве Шуре не было шестнадцать, когда она познала его любовь? Они были такими разными… Волосы Шуры были светлыми, Мюрвет – темными. Глаза Шуры – иссиня-голубыми, Мюрвет – темными. Тело одной было молочно-белым, другой – смуглым. Покладистая женщина, безоговорочно любившая его и видевшая доброту этого мира, и грустная женщина, беспокоившаяся о грядущем и охваченная пылкой и наполненной ревностью страстью. И годы, проведенные с Шурой, были настолько близко, что пролетали перед его глазами так, будто все случилось только вчера.

Другой частью его прошлого, по которой он очень скучал, была Леман. Он знал, что она не может видеться с матерью и сестрой. Сеит решил, что при первой же возможности попросит кого-нибудь позвать ее. Возможно, в один из выходных дочь придет. Можно попросить Яхью или Османа.

В то утро он проснулся от удушающего приступа кашля. Сеит закрыл рот платком. Он чувствовал, как от легких что-то отрывалось. Взглянув на платок, Сеит увидел алые сгустки крови. Прислонившись к спинке кровати, он пробормотал:

– Доктор, ты был прав.

Мюрвет, хлопотавшая на кухне, крикнула:

– Сеит! Ты в порядке?

– В порядке, в порядке. Не беспокойся.

Мюрвет, увидев, что муж, несмотря на уставший вид, улыбается, успокоилась.

– Я готовлю тебе завтрак. Сейчас принесу.

Затем, появившись в дверном проеме, сообщила:

– Я сегодня не пойду на фабрику. Отпросилась. Буду дома.

– Не стоило так делать, Мюрвет. У меня все хорошо.

К тому времени Мюрвет уже спустилась на кухню. Когда она вернулась с подносом в руках, муж действительно выглядел неплохо. Возможно, он шел на поправку. Нужно было полагаться на Аллаха.

– Вот твой завтрак, Сеит. Хочешь, чтобы я тебя накормила?

– Нет-нет! Я не настолько немощен. К тому же сегодня мне лучше. – Сеит действительно выглядел довольным.

В тот момент Шюкран, одевшись, выходила из дома. Помахав родителям рукой, она ушла. Когда ее силуэт растворился вдали, Сеит повернулся к жене:

– Мюрвет, мои домашние лезвия затупились. Я чувствую себя хорошо. Мне хочется по-человечески побриться. Может быть, я даже смогу сам одеться. Давай пройдемся до Ортакея? Я буду держать тебя под руку, пойдем медленно.

Мюрвет с сомнением посмотрела на мужа. Она не верила в то, что тот сможет подняться с постели. Женщина внимательно смотрела на мужа, дабы убедиться в правдивости его слов. Сеит довольно улыбался.

– И погода хорошая. Возможно, мне станет еще лучше. Я не выходил из дома с тех пор, как мы вернулись из санатория.

Мюрвет сдалась. Она собрала завтрак. Однако на выходе из дома Сеит остановил ее:

– Пожалуй, я вернусь. Мюрвет, возьми три лезвия. Иногда одно бреет плохо.

Мюрвет, отправившись в лавку, заодно купила и другие вещи.

– Мне нагреть воду? – спросила она, вернувшись. – Если хочешь, можешь не подниматься, я сама тебя побрею.

Сеит наблюдал за тем, как жена выкладывает на стол чашу для бритья и лезвия.

– Спасибо! Однако если ты действительно хочешь мне помочь, то у меня есть еще одна просьба.

– Какая?

– Душа просит газированной воды. Холодной-холодной… Не могу передать, как внутри у меня все горит.

– Конечно, Сеит. Сейчас спущусь в Ортакей. Хочешь ли ты еще чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

– Тогда скоро увидимся. До встречи!

Мюрвет уже спустилась во двор.

– Прощай, Мурка! – будто бы говоря сам с собой, произнес Сеит.

Наблюдая за тем, как Мюрвет, отдаляясь, спустилась мимо источника по Деребою, Сеит начал тихо насвистывать песню:

Растет моя пышная роза

Среди виноградных лоз.

О, мама, я в горькой печали —

Я потерял свою любовь.

И коль мы останемся в мире

Навеки с тобою, то впредь

Для нас в этом мире отныне

Одна уготована смерть…

Он не смог допеть песню – не позволил кашель. Мюрвет уже пропала из виду. Поднявшись с места, он захлопнул дверь комнаты. Вернувшись, сел на тахту. На чем же он вчера остановился, прежде чем заснуть? Да, он мог прожить прошлое заново. Это было самой прекрасной дорогой к смерти. К тому же Сеит постоянно слышал о том, что перед глазами тех, кто готовится к переходу в мир иной, в считанные секунды пролетает вся их жизнь. Однако ему повезло. За последние месяцы он много раз переживал встречи с любимыми и теми, по кому он скучал. Сколько же времени у него было для того, чтобы ко всему подготовиться…

Куда исчез тот молодой всадник? Вот, он вновь появился в углу комнаты. Сеит стоял перед царем Николаем и отдавал ему честь. Государь вешал на его грудь орден. Аплодисменты, аплодисменты, а затем – показательное выступление верховой езды на манеже. Чего только не вытворял верхом на лошади этот разгоряченный юноша! Его ясные синие глаза горели. Казалось, все в нем бросает своеобразный вызов трудностям жизни.

Он захотел рассмотреть себя в зеркале и поднялся с тахты. Не может быть, чтобы он так изменился. Возможно, у него просто появилась пара морщин, возможно, лицо немного побледнело. Однако он покажет этому наглому юнцу, что не сильно изменился. Если он посмотрит в зеркало, то все поймет. Опираясь на треножник, стоявший у тахты, мужчина поднялся на ноги и посмотрелся в зеркало, висевшее над ним.

– Боже мой!

Держась левой рукой за треножник, правой он потер лицо. До сего момента Сеит и не думал о том, что настолько изменился. Он никогда прежде не сравнивал себя нынешнего с собой прошлым. Однако сейчас прошлое стояло прямо за его спиной. Они – молодой Сеит и умирающий – вместе смотрели в зеркало.

– Боже мой, боже мой! Если бы я не знал, что он – это я, не узнал бы! – пробормотал он. Затем, повернувшись к другому себе, спросил: – Тогда кто же он? Отвечай, юнец! Кому принадлежат эти впалые щеки, это тусклые глаза? Кому?

Призрачный Сеит все еще стоял рядом. Он больше не улыбался, а только безмолвно смотрел на него из зеркала.

– Ты не оставишь меня, не так ли? Хочешь остаться здесь? Хорошо. В любом случае уйду я.

С тяжелым сердцем Сеит вскрыл упаковку лезвий, лежавшую на столе. Странно, но руки его не дрожали. Легкие тоже больше не болели. Спина выпрямилась, все страдания куда-то улетучились. Глаза сияли. Словно все тело поняло, что вот-вот отправится на вечный покой. Разве он все то время, что помнил себя, не упорствовал перед жизнью? И даже сейчас будто спорил со смертью. Спорил за собственную душу. Поскольку смерть была близка и он знал это, то он должен был иметь возможность сам выбрать способ уйти. Он взял одно из лезвий. Согнул левую руку в локте и повернул к себе запястье. Посмотрев на отражения в зеркале, он произнес:

– Я спасаю вас обоих. И тебя, юнец. Держись подальше от этого старика. Уходи, живи своей жизнью!

Он хотел сжать руку в кулак. Но сил не осталось. Он сумел лишь немного согнуть пальцы. Впрочем, вены виднелись и так. Должно быть, они с трудом перекачивали кровь. Ничего, скоро они отдохнут. Тянуть с этим нет смысла. Из последних сил он провел острым лезвием по левой руке. Из раны потекла кровь. И эта кровь, смешавшись с проснувшейся в нем болью, заставила Сеита прийти в себя. Лезвие, которое он все еще держал в руке, стало одного цвета с пальцами – красным. Отряхнув руку, он бросил его на пол. Сеит оперся о стол. Его тошнило, и отнимались ноги. Он хотел крикнуть. Но с губ сорвался только слабый свист. Ему нужно было выбраться отсюда, спасти себя. Он шагнул к двери. Он больше не чувствовал левую руку. Кровь текла так обильно, будто выжидала этого момента все пятьдесят три года. Кровь покидала его тело.

– Нет! – пробормотал он себе под нос. – Нет! Я хочу жить!

Чтобы не упасть, он оперся о стену. От неловкого движения кровь заляпала лицо и теперь теплой струйкой текла по шее. Сеит не хотел, чтобы ему становилось хуже. Он знал, что если сейчас упадет в обморок, то уже не встанет. Нужно постараться выйти на улицу. Однако тело больше его не слушалось. Руки, измазанные кровью, касались стены и оставляли на стене следы, похожие на красные хризантемы. Сеит сделал пару неуверенных шагов, но перед глазами все помутилось, и он, не дойдя до двери, упал.

Арендаторы, жившие этажом ниже, тем временем пили чай. Странный звук, донесшийся сверху, смутил их, однако, выйдя в коридор, они ничего не заметили и вернулись к себе. Но, когда жена Регаипа-бея вышла на кухню, дабы подсластить чай, женщина заметила странные темные капли на столешнице. Обмакнув в них палец, она внимательно рассмотрела жидкость и поднесла ее к носу.

– Аллах! Аллах! – воскликнула она, в одночасье все поняв. На столешницу упала еще пара капель.

Подняв голову, она что есть мочи завопила: – О, Аллах! Это кровь! Регаип! Поторопись!

Когда они открыли дверь, ведшую в комнату Сеита, женщина, слабо вскрикнув, потеряла сознание. Сеит плашмя лежал на полу, и из его запястья все еще текла кровь. Регаип-бей, уложив жену на диван, побежал к входной двери. Нужно было звонить в полицию. Зачем Сеит-бей это сделал, зачем?

* * *

Мюрвет, дойдя до Ортакея, ждала, пока с фабрики доставят лед. Она попросила расколоть оставшиеся от привезенной в рыболовную лавку партии льдины и, сложив их в ведро, положила на них бутылки с газированной водой. Когда она дошла до склона, на верхушке которого располагался их дом, то чуть не угодила под машину «скорой помощи», которая неслась ей навстречу. Мюрвет чуть не выронила ведро. Когда она продолжила свой путь, то заметила толпу, собравшуюся у источника. Она спросила у детей, стоявших рядом:

– Что случилось, милые? Почему все здесь?

Дети выглядели очень взволнованными и хором ответили:

– Кто-то порезался, тетушка.

Мюрвет, думая о том, какая беда постучалась в двери одного из соседей, направилась домой. Но, стоило ей увидеть толпу и полицейских у собственных ворот, внутри у нее что-то сжалось. Протиснувшись сквозь толпу, она попыталась войти в дом. Соседи плакали. Они хотели удержать ее. Когда она, растолкав всех, вошла внутрь, то увидела входную дверь и деревянные стены, испачканные кровью. Мюрвет тотчас же потеряла сознание.

* * *

Когда Сеит медленно открыл глаза, то понял, что находится в белоснежном месте. Возможно, это рай. Казалось, будто бы он провел вечность в этом белоснежном пространстве. Однако единственным, что казалось ему чужим, являлся запах, стоявший в носу. Невыносимо пахло кровью. Пытаясь понять, почему у него так болит левое запястье, он повернул голову и посмотрел на руку. Она была полностью забинтована. Значит, жив. Значит, спасся. Голова разрывалась на части. Однако Сеит больше не кашлял. Спина тоже не болела. Странным было то, что он не чувствовал своей связи с собственным телом. Словно теперь он существовал без крови, без души, без вен, будто полая корзина.

Он услышал над головой голос доктора:

– Здравствуйте! Как вы себя чувствуете?

Сеит мог лишь моргнуть. Он не чувствовал ни языка, ни губ.

– Вы потеряли очень много крови. Однако, полагаю, вас вовремя нашли. Машаллах, ваш организм очень крепок.

Если бы у Сеита были силы, он бы улыбнулся. Однако смех теперь был уделом других. Он закрыл глаза. Он не хотел ничего слышать, не хотел говорить. В данный момент он пытался понять, где находится. Кажется, он застрял между миром, который хотел покинуть, и миром, в который стремился попасть. И Сеит знал, что это место – всего лишь станция, на которой все счастливо махали ему рукой. Отныне он был пустым. Ничего не осталось внутри. Возможно, Аллах заставил его пожить еще немного, дабы он понял, с каким миром расстается. Интересно, как долго он тут лежит?

Вдруг он увидел рядом Мюрвет. Кажется, она плакала. Наклонившись к нему, женщина спросила:

– Сеит, зачем?

Сеит с трудом пошевелил губами.

– Время.

– Время?

– Время.

Затем он увидел заплаканную Шюкран, сидевшую по другую сторону от него. Он повернул голову к ней.

– Где?

– Кто?

– Леман.

Сеит не понял, сказал ли он это или же только подумал о своей старшей дочери. Он не слышал собственного голоса. В ушах звенело. Мюрвет и в самом деле подумывала над тем, чтобы сообщить все Леман, однако с годами их отношения не улучшились, и поэтому женщина смолчала. Разве дочь не покинула их дом? Она могла спасти положение, если бы выступила против мужа в суде, но не сделала этого. Наоборот, вернувшись к Сабахаттину, Леман поставила всех в крайне неудобное положение. Разве не из-за этого мерзавца она поссорилась с отцом?

Мюрвет в то время одновременно испытывала и страдание, что ее муж находился на смертном одре, и странное, тайное чувство, что наставал час расплаты. Мысль о том, что вскоре она потеряет мужчину, в которого была безумно влюблена, которого ревновала и с которым пережила бесчисленное количество радостей и горестей, сводила ее с ума. Но, с другой стороны, с того момента, как Сеит впервые взял маленькую Леман на руки, между отцом и дочерью зародилось особое понимание. Муж баловал старшую дочь и искал предлоги, дабы уколоть младшую, – это заставляло Мюрвет втайне жаждать расплаты. И поэтому, когда Леман и Сеит поссорились, а затем и вовсе попрощались, Мюрвет восприняла это как должное. В особенности же ей казалось, что Леман, унаследовавшая от отца его себялюбие, заслуживала такого. Возможно, если они с отцом вновь встретятся, она снова обидит его – так успокаивала себя Мюрвет.

Сеит не знал, сколько дней и ночей прожил. Время от времени он слышал какие-то звуки и пытался понять, что происходит. Все вокруг состояло из черных, белых и серых точек, вытягивалось в линии, летало. Он пытался понять, что происходит. Всякий раз, когда открывалась дверь или раздавались шаги, он словно ждал, что в комнату войдет кто-то особенный, но затем, когда нужный человек не показывался, печально отворачивался.

Как-то раз он подслушал разговор доктора и Мюрвет.

– Смотрите, идет пятый день. Его организм очень вынослив. Если бы он не попытался покончить с собой, то прожил бы еще несколько лет. Иншаллах, мы сумеем восполнить кровопотерю.

Нет! Он не хотел жить еще несколько лет. Не хотел жить так. Он вспомнил свои слова, сказанные товарищу на Хейбелиада: «К смерти нельзя подготовиться, молодой человек. Пока она не наступит, нельзя».

Но тот человек знал о том, что смерть близко. И был к ней готов. Сейчас это знал и Сеит. Он тоже был готов. Смерть была близко. Он не мог умереть из-за того, что все еще пытался бороться, все еще думал о жизни. Хватит мучений!

Мюрвет и Шюкран попрощались с ним, обещая прийти на следующий день. Расцеловав его в щеки, они ушли. Когда дверь открылась вновь, он с надеждой взглянул на вошедшую. Нет, всего лишь медсестра. Повернувшись к окну, Сеит закрыл глаза. Он не хотел жить больше ни единого дня. Его время на этом свете подошло к концу. Теперь настало время отправиться в мир, в котором находились те, по кому он скучал. Те, кто был ему близок. Мурка уже давно научилась обеспечивать себя. Возможно, без него ей будет легче. Шюкран, благодаря заботе матери, с детства находилась у той под крылышком.

А что же касается Леманушки, то она, должно быть, всякий раз, когда скучала по отцу, смотрела на небо и вспоминала о нем, как в детстве.

Настало время их покинуть. Когда он подумал об этом, мозг и сердце словно услышали его. Он вдохнул так, будто затягивался сигаретой. И, выдыхая, знал, что это его последний вдох.

25 октября 1945 года в газете «Джумхурийет» среди прочих новостей появилась маленькая заметка:

На улице Учйылдыз, Отракей, Курт Сеит предпринял попытку самоубийства и скончался в больнице Зюкюр.

Где-то в Ускюдаре в саду сидела молодая женщина и, держа в руках газету, громко плакала. Плакала по отцу, которого больше никогда не увидит.

Никто не сообщил Леман ни о попытке самоубийства Сеита, ни о его смерти. Даже когда он был на смертном одре, семья не хотела, чтобы отец и дочь вновь встретились. Леман рыдала днями напролет. Она вспоминала, как держала отца за руку, вспоминала свое детство и проливала горькие слезы.

Стоял поздний октябрьский вечер. Собираясь закрыть ставни, она подошла к окну. По синему небу ползли свинцовые тучи. Когда она посмотрела на одну из них, то вспомнила слова отца: «Так вот, когда тебе будет грустно или горько, думай о Нем. Например, посмотри на облака и думай. Думай о том, как Он близок к тебе, и, ты ведь знаешь, я буду думать о том же. И именно в это мгновение наши души встретятся. Встретимся и мы».

Среди темных туч была одна светлая. Леман, проведя пальцем по стеклу, словно коснулась ее. По щекам ее катились слезы.

Эпилог

Спустя несколько месяцев после смерти Курта Сеита, весной, Александра приехала из Америки в Стамбул. Яхья разместил ее в своем отеле на Флорье. Только он мог подробно рассказать ей о тяжелой жизни Сеита и его еще более тяжелой смерти.

Александра, проведя в Стамбуле два месяца в компании сестры Валентины, вернулась к мужу в Америку.

После всего случившегося Мюрвет долго приходила в себя, однако в конце концов все же собралась с духом. Она работала и ни в чем не нуждалась. Несмотря на то, что она вышла замуж во второй раз, тоска по Курту Сеиту не дала ей покоя. Вскоре они с мужем разошлись.

Мюрвет дожила до девяноста лет, увидев четырех внуков от двух дочерей и пять правнуков.

Курт Сеит вернулся спустя много лет после своей смерти. Он наблюдает за своей жизнью с рабочего стола своей внучки Нермин. Он не говорит ни с кем, кроме нее, и ждет выхода новых книг.

Content

Нермин Безмен
Курт Сеит и Мурка

От автора

Весна 1924 года. Стамбул

Семья растет, тоска и одиночество не проходят

Лето в Джаддебостане

Конец лета

Чья ошибка?

Письмо от Шуры

Второй ребенок, трудные дни и исчезновение Сеита

Спокойное лето в Алтынкуме

Новость из Алушты

Пассажир в Алушту

Волшебные дни в Пера

Сладостен каждый миг прошлого

Алушта за железным занавесом

Весна 1929 года. Стамбул

Достаток не приносит покоя

Лев Троцкий в Стамбуле

Из Алушты везут камень

Борьба Сеита с судьбой продолжается

Возвращение к трудным дням

Новые неприятности

Возможно, другая жизнь в другом месте

Теплая улыбка судьбы

Последнее лето на берегах Флорьи и новые паспорта

Вновь разлука, вновь одиночество

Можно ли излечить обиды прошлого?

Анкара и новая жизнь

Темные дни и темная невестка

Последнее путешествие

Мимолетная радость и бесконечные лишения

Гордость, ранившая любовь

Боль старой чинары

Беды Крыма и конец семьи Эминовых

Лозы утраченной жизни

В ожидании конца

Бросить вызов смерти, предпочтя смерть

Эпилог