Кондаурова Елена

Сначала жизнь. История некроманта

Глава 1.

«Сначала жизнь, все остальное потом!» — девиз дочерей Милостивой Ани.

— Эй, есть кто дома? Открывайте!

Аника кое-как оторвала голову от подушки. В дверь колотили так, будто хотели выломать. Кого еще там нелегкая принесла? Она с трудом поднялась, ноги нашарили в темноте старые тапочки из грубого войлока. От слабо мерцающих огоньков в печке запалила лучину, убогая комнатушка осветилась неверным, дергающимся светом. Интересно, сколько времени? Хотя, какая разница? В этой богом забытой деревеньке про такую вещь, как часы, даже не слышали. Аника разогнулась. Надо открывать. Натруженная за день спина ныла, из-за этого девушка передвигалась медленно, по-утиному, как старуха. А ведь ей всего двадцать пять. Что будет дальше?

Стук тем временем переместился в окно. Аника отперла ставню — холодный ветер вперемешку с дождем хлестнул ее по лицу, заставляя зажмуриться. Здравствуй, Хельфов Новый год. Она едва удержалась, чтобы не выругаться. Давно уже так не хотелось, но ругань — это, что ей нужно сейчас в последнюю очередь.

— Аника, это я, Антосий! — в окно просунулась голова в черном кожаном капюшоне. Потом рядом с головой протиснулась рука и откинула капюшон. — Узнаете?

— Узнаю, узнаю… — пробормотала Аника. Попробуй тут не узнай. — Что случилось?

— Райта рожает.

Аника застонала про себя. Ну за что ей такое наказание? Нет, дочери Ани нельзя так говорить. Даже думать так нельзя, грех, богиня накажет.

— Заходите! — велела она Антосию, захлопывая ставню.

Раз зовут, надо идти. Работа — это хорошо, это заработок. Райте действительно время рожать, ждали со дня на день, но угораздило же ее прямо в Хельфову ночь….

Аника отперла дверь в сенях, и Антосий ввалился в нее, огромный и неуклюжий, в грубом плаще. От него веяло холодом, а с грязных сапог на пол сразу натекла лужа.

— Эх и жарит Хельф на свой праздничек! — Антосий потер красные замерзшие руки. — Одевайтесь теплее, матушка, иначе замерзнете!

Матушка. Прелестно. В деревнях по сию пору дочерей Ани величали матушками, к чему Аника никак не могла привыкнуть.

— Снимайте плащ и сапоги, Антосий, и проходите в дом! — скомандовала она. — Погреетесь, пока соберусь.

Скинув плащ, гость перестал казаться огромным, просто крепкий молодой мужик чуть выше среднего роста, светловолосый и улыбчивый. Он прошел в горницу, скромно уселся на лавку у печки. Взгляд забегал, оглядывая немудреное хозяйство Аники. Раньше он здесь не бывал, нужда не приводила. Разглядев в полутьме дырявый ковер на стенке, Антосий опустил голову, и на его лице явственно проступил стыд. Аника усмехнулась про себя, ей за свой ковер стыдно не было ни капли. С сотни дворов богатства не наживешь, тут как бы ноги не протянуть. А вот хуторяне и вправду могли бы быть повнимательнее к своей знахарке.

— Ой, теть Аника, а чего это тут? — с печки свесилась лохматая девчоночья голова. Увидела Антосия, расплылась в озорной улыбке. — Здрасьте, дядь Антосий!

— И тебе поздорову, стрекоза! — улыбнувшись десятилетней оторве, отозвался гость.

Маленькую Несу, родившуюся и выросшую в Краишевке, в отличие от Аники, все хорошо знали и любили. Ну как любили…. Не обижали и разговаривали ласково, а вот чтобы покормить или одежку какую подбросить, так не дождешься.

— Слазь, Неса! — велела знахарка, быстро складывая в сумку необходимые зелья. Ученица досталась ей по наследству после смерти предшественницы, но Аника не отправила девочку в городской приют для маленьких дочек Ани, а оставила у себя. Решила, что помощница ей не помешает, да к тому же просто привязалась к маленькой шустрой хохотушке. Вот только жаль, что никто не объяснил ей три года назад, как трудно прокормить в этой деревне лишний рот.

— Я сейчас уйду, Неса, а ты спать без меня не ложись, поняла? А то тебя потом и громом не разбудишь. Прикорни на лавке, если хочешь, но вполглаза. Могут понадобиться еще лекарства, я тогда дядю Антосия пришлю, ясно? — Нехорошо, конечно, не давать девчонке спать, но надо. — У него жена рожает, сама понимаешь.

Улыбка Несы вмиг погасла, затем последовал серьезный кивок. Мол, понимаю. Аника и не сомневалась, что понимает, ведь не зря потратила столько сил и времени на обучение девочки. Теперь Неса несмотря ни на что будет сидеть и ждать ее возвращения. Ночь Хельфа-Преисподника могла преподнести любой сюрприз, и никакие предосторожности лишними не казались.

— Давно у жены схватки? — между сборами спросила Аника гостя.

— Недавно, — нехотя отозвался тот. — Весь вечер свечки жгла, чтоб, значит, миновало. А как спать легли, тут и началось.

— Ясно, — сказала Аника, понимая, что ничего более вразумительного от мужика не добьется.

Ничего, скоро сама увидит, что и как.

Собрав в сумку все необходимое, Аника принялась одеваться. Натянула платье прямо на ночную рубашку, пальцы привычно пробежались по рядку мелких пуговиц у горловины. Платье старое, покупалось еще в Асуне три года назад, и потому ощущалось как вторая кожа. Единственное ее приличное платье. Жаль надевать в дождь, но другого просто нет. И не появится в обозримом будущем, если она сама не наткет полотна и не сошьет что-нибудь, в чем можно будет показаться на людях. К сожалению, с кроснами, прялками, иголками и прочим женским инвентарем Аника не слишком ладила, ее учили совсем не этому, поэтому задача перед ней стояла сложная, почти невыполнимая. Будь в этой деревне люди подобрее и посовестливее, они бы не позволили своей знахарке заниматься работой, с которой любая из здешних молодух справилась бы играючи. Ни одна семья не обеднела бы, расставшись с парой отрезов полотна, но почему-то никто не спешил совершать это благое дело. Боги знают, что за люди тут живут. И хоть дочери Ани не пристало никого осуждать, Анике в последнее время все чаще хотелось явиться на деревенский сход и поинтересоваться у всей деревни, как их угораздило уродиться такими жмотами. А еще потребовать к себе уважительного отношения. К счастью, какая-то гордость у нее еще оставалась, да и достоинство дочери Ани не позволяло так опускаться. Она должна выполнять свой долг, а их отношение пусть остается на их совести. Однако им не мешало бы помнить, что богиня Ани хоть и кроткая и милосердная, но далеко не слепая, и терпение у нее не безграничное.

Одевшись, Аника потянулась за расческой. Из маленького зеркала на нее глянуло смуглое девичье лицо, осунувшееся, измученное, глаза обведены темными кругами. Устала, святая семерка, как же она устала. От бедности, от постоянно стоящего у порога голода, от тяжелой, непривычной работы. Разозлившись на себя за то, что раскисла, Аника резким движением собрала русые волосы в узел на затылке, заколки с бусинами на концах привычно воткнулись в него, не давая рассыпаться. Сойдет. Перед кем тут наряжаться?

Взгляды, изредка бросаемые на нее Антосием, Анику не смущали. Во-первых, она была дочерью Ани, и это защищало ее от посягательств лучше любого оберега, во-вторых, она знала здешние суровые деревенские нравы, а в-третьих, прекрасно осведомлена о характере самого Антосия. Нет, с его стороны можно не опасаться никаких глупостей.

— Ну что, идемте? — бросив на гостя короткий взгляд, Аника вышла в сени.

Поежилась. Из щелей дуло, и не просто дуло, а со свистом. Что творится сейчас на улице, представлять не хотелось. Аника сняла с вешалки плащ, набросила на себя, и он обнял ее плечи, как старый друг. С сапогами было похуже, они достались Анике от предыдущей знахарки, и были такими большими, что приходилось напихивать туда соломы, чтобы ноги не болтались. Собравшись с духом, Аника решительно сунула ногу в неказистую обувь. Пусть неудобно, но не босиком же идти.

Антосий, уже запахнувший на груди плащ, открыл перед ней дверь, предупредив:

— Держитесь за меня, матушка, иначе унесет! — и шагнул за порог.

Аника несколько раз глубоко вздохнула, перед глазами пронеслись благословенные, мощеные булыжником улицы родного Асуна, на которых никогда не бывало грязи, и вышла вслед за Антосием.

Ветер, будто того и дожидался, сразу рванул плащ, в лицо ударили колючие дождевые струи, а ноги поехали по скользкой грязи в разные стороны. Аника схватилась за Антосия, который ждал ее, прикрывая лицо рукой.

— Как вам погодка, матушка? — крикнул он. — Хельф сегодня расстарался, негодник!

Анику слегка покоробило такое фамильярное обращение к богу. Тем более в его ночь.

— На вашем месте я бы придержала язык! — крикнула она в ответ.

Антосий только отмахнулся.

— Как заслужил, так и обозвали! Держите! — Он протянул ей непонятно откуда взятую жердину. — А то до утра не доберемся!

Аника взяла палку, но неприятный осадок остался. Нехорошо он это сказал и не вовремя. А еще хуже то, что, похоже, не раскаивался. Ее охватило недоброе предчувствие. Все идет не так. Не так должен вести себя будущий отец, чья жена рожает первенца, не так ведет себя любящий муж, который беспокоится за жену. Хотя, какой из него любящий муж? Вся деревня знала, что с женой Антосий живет хуже, чем кошка с собакой.

Аника попробовала опираться палкой, так, правда, было удобнее. Она ухватилась за нее поудобнее и храбро двинулась в темноту.

Историю семейной жизни Антосия Аника знала во всех подробностях. И рада бы не знать, дочери Ани не пристало слушать сплетни, но у деревенских на это счет имелись свои правила. Рассказали в подробностях сразу же после приезда. Уж чего-чего, а молчать тут не умеют. Каждый день собираются и обсуждают друг друга, бедные косточки так и трещат от перемываний. В Аникином родном Асуне, конечно, народ тоже сплетничал, но как-то по-иному. Там у всех свои дела, заботы. А для здешних жизнь соседа — тот же бесплатный спектакль.

Правда, к чести деревенских надо сказать, что Веса-Правдолюбивого здесь уважали, и потому вранья в сплетнях почти не было. Только правда, голая правда и ничего, кроме правды. Но Анике иногда казалось, что лучше бы наврали, потому что бывает такая правда, что в сто раз хуже лжи.

Так вот, история Антосия началась лет пять назад. Ему пришла пора жениться, и он начал встречаться с девушкой по имени Фелисия. Ну как встречаться? Как деревенские встречаются. Неторопливо. Сначала долго присматривался. Потом еще дольше ходил вокруг да около. Фелисия была девушкой скромной, да еще из богатой семьи, так что торопиться Антосию было никак нельзя. Он не был бедным, но и богатым не был тоже. Так, крепкий середнячок, земли и скотины маловато, но зато есть работящие руки и неглупая голова. А у родителей Фелисии половина деревни ходила в батраках, и кто бы не сказал, что Антосий хочет возвыситься с помощью выгодной женитьбы? Вот и приходилось ему крутиться, как ужу на сковородке, чтобы завоевать доверие девушки и ее родни.

А примерно в это же время его друг и сосед по имени Сегорий вовсю ухлестывал за бойкой красавицей Райтой (да-да, нынешней женой Антосия). То ли Сегорий был более нетерпелив, то ли Райта не отличалась чрезмерной скромностью, но у них все сладилось гораздо быстрее, чем у Антосия с Фелисией. Гордый Сегорий в предвкушении скорой свадьбы пошел к родителям за разрешением, но…. Те сказали ему «нет». И не просто «нет», а категорическое «нет!». Райта в качестве снохи родителей Сегория никак не устраивала. Бедная, языкастая, непочтительная, родственники ненадежные. В общем, недостатков набралось выше крыши. Для Сегория это была трагедия. Для Райты, уже видевшей себя хозяйкой одного из самых больших домов в Краишевке, тоже. А для родителей это оказалось хорошим поводом как можно быстрее женить сына, чтоб не дурил. И они быстренько сговорили ему, по их мнению, ровню. Фелисию.

О, здесь надо знать деревенские обычаи! Как правило, родители позволяют чадам самим устраивать свою жизнь, но если мама и папа вдруг решат проявить власть — все. Сопротивление бесполезно. Надо подчиняться.

Так что Сегорий не мог отказаться ни ради себя, ни ради друга. Фелисия тем более, не с ее характером. Свадьба отгремела, и молодые зажили по соседству с Антосием.

Тот сначала был в бешенстве. Грозил убить Сегория и покончить с собой, но так и не убил и не покончил. Вместо этого неожиданно для всех вскоре женился на Райте, бывшей невесте Сегория.

Анике не раз приходило в голове, а что, если бы она оказалась в такой ситуации? Как бы она себя чувствовала? И сама себе отвечала: отвратительно. Это же пытка какая-то, всю жизнь подсматривать друг за другом через дырки в заборе.

Аника поскользнулась, Антосий подхватил ее, помогая удержаться на разъезжающихся ногах. Судорожно цепляясь пальцами за жесткую кожу плаща, она проглотила вертевшийся на языке вопрос. Не пожалел ли ее спутник о том, что женился на Райте. Глупый и жестокий вопрос. Наверное, пожалел не единожды, и его сегодняшнее поведение доказывает это как нельзя лучше.

До деревни добирались долго. Аника так устала, что обругала про себя и отвратительную погоду, и обычай ставить дома для знахарок на отшибе. Нет, ну действительно, хоть и повелось это с незапамятных времен, когда боги еще только начали благословлять избранных своими дарами, все равно. Пора уже отходить от этих дурацких правил. Понятно, почему знахарок отселяли подальше тогда, — боялись, не понимали и все такое, — но сейчас, когда в городах дочери Ани живут среди горожан, как самые обычные люди, это просто дикость, иначе не скажешь. Да и неудобно.

Слава богам, дом Антосия стоял недалеко от ближнего края деревни, хоть в этом повезло. С тех пор, как Райта забеременела, Аника бывала у нее несколько раз. У их соседей, кстати, тоже — Фелисия, на радость сплетникам, умудрилась забеременеть примерно в то же время. Концерт, да и только.

Антосий отворил калитку и согнул спину в традиционном поклоне:

— Проходите, матушка!

— Благодарствую, — степенно, в лучших деревенских традициях отозвалась Аника.

Быстро пересекла широкий двор, чувствуя под ногами вместо привычной уже грязи выложенную камнями дорожку. Дом надвинулся темной массой, а раскинувшийся над ним огромный каштан закачался, угрожающе шевеля ветками. Антосий прошел вперед, чтобы открыть дверь, и пугающее наваждение, будто дерево хочет ее прогнать, исчезло. Аника шагнула в освещенный дверной проем.

Внутри было тепло и тихо. Впрочем, тишину сразу же разорвал отчаянный женский крик. Мгновенно избавившись от плаща и сапог, Аника рванулась внутрь.

Райта лежала в спальне, потная и растрепанная. Она держалась за живот обеими руками, ее крупное тело сотрясала дрожь, а лицо исказилось от муки.

Аника поняла, что дело хуже, чем она ожидала, быстро разобрала сумку и принялась за работу.

Через два часа ей начало казаться, что эта ночь никогда не кончится. Райта уже не кричала, а выла, подпевая песням беснующегося снаружи ветра. Не помогали никакие средства, даже дар Ани-Милостивой, которым обладала Аника (правда, слабенький, чего греха таить, иначе она не оказалась бы в этой богами забытой деревне), оказался бессилен. Ребенок шел неправильно, ножками вперед, и Аника была вся в мыле, пытаясь хоть как-нибудь облегчить муки роженицы.

Поэтому, когда Антосий вошел в спальню, она не стала скрывать злость и раздражение.

— Ну чего вам еще?

Вообще-то, она, как и любая дочь Ани, не возражала, чтобы при родах присутствовал отец.

Считалось, что так он легче примет заботы о ребенке. Но этого человека Аника видеть здесь не желала. Он уже показал, что на жену и ребенка ему плевать, так на кой он тут нужен? Кто знает, может, своей руганью на Хельфа он и вызывал такие проблемы? Еще неизвестно, как на ребенке отразится. В Хельфову ночь какие только дары с небес не падают….

— Там, это, Сегорий пришел, вас спрашивает, — физиономия у Антосия была обеспокоенная.

От удивления Аника даже обернулась. Ничего себе.

— Зачем?

— Говорит, Лиса, то есть, это, Фелисия, тоже рожает.

Аника застонала. О боги всемогущие, за что ей такое наказание?

— Где он?

— В сенях.

С Сегорием Аника тоже была знакома не первый год. Он всегда был крупным мужчиной, а в последние год-два настолько раздобрел, что еле помещался в сенях. Антосий рядом с ним выглядел мальчишкой. По обычаю, Аника должна была сначала поприветствовать пришедшего, потом дождаться ответа, потом спросить, как дела, и лишь потом вежливо поинтересоваться, какого демона ему от нее понадобилось. Но сейчас на все это не было времени, и потому она коротко бросила:

— Как давно началось?

От такого приема Сегорий слегка опешил, но быстро пришел в себя.

— Не могу знать, матушка. Проснулся недавно, а она бродит по дому, чисто нежить неупокоенная. Всех перепугала. Спрашиваем: ты как, до утра дотерпишь, а она — помру да помру. На помощь вашу уповаем, матушка.

Уповаем. Как мило.

— Так я тут тоже не баклуши бью, батюшка, — не удержалась Аника. — У вашей соседки роды тяжелые, не могу отойти.

В этот момент Райта снова закричала. Сегорий заметно занервничал.

— Ну ладно, — переминаясь с ноги на ноги, выдавил он, — делайте свое дело, матушка, мы подождем, — и повернулся, чтобы идти.

— Погоди! — в разговор неожиданно вклинился Антосий. — Матушка, может, заглянете к ним ненадолго, а с женой пока я посижу?

— Ты понимаешь, о чем просишь, уважаемый? — от возмущения Аника не заметила, как перешла на ты. — Ребенок вот-вот пойдет, а если она умрет у тебя на руках?

— Не слушайте его, матушка, — подал голос Сегорий, открывая дверь. — Я же сказал, мы подождем!

— Ты-то, может, и подождешь, сволочь, — вдруг вызверился на него Антосий, — а она нет! Ты ее никогда не жалел!

Сегорий обернулся с таким лицом, что Аника испугалась.

— Сам-то кого больше жалеешь, а, Тось?

Аника вдруг нутряным чутье поняла, что, если сейчас не вмешается, дело кончится дракой. Только этого ей не хватало.

— Так, замолчите, оба! — прикрикнула она на них.

Мужики вздрогнули и пристыжено опустили головы. Есть, есть в деревенской жизни и хорошие стороны.

— Вы, Антосий, сейчас пойдете к жене и будете делать то, что я вам скажу. А вы, Сегорий, прямо сейчас ступайте ко мне за моей помощницей и приведите ее сюда. Понятно? Все, идите!

Жена Сегория, Фелисия, сидела на лавке, вцепившись обеими руками в живот. Так же, как недавно ее соседка. На этом, однако, сходство заканчивалось. Фелисия, в отличие от высокой и полнотелой Райты, была невысокой и стройной. На нежном тонком лице исходили страхом и болью огромные глаза. Она не кричала, но, как подозревала Аника, только потому, что рядом находилась ее свекровь, угрюмая бабища с вытянутыми в недовольную нитку губами. По слухам, они не слишком ладили, и понятно, что Фелисия больше боялась ее, чем родов.

После быстрого осмотра Аника пожалела, что не умеет раздваиваться. Фелисии нужна была помощь ничуть не меньше, чем Райте. А может, даже и больше. Она посмотрела на свекровь — та с мрачным видом вязала носок — и поняла, что сдерживаться больше не будет. Набрала побольше воздуха в грудь и так рявкнула на эту злобную тетку, что та от неожиданности выронила вязание. Вообще-то дочерям Ани не полагалось рявкать. Равно как ругаться и делать еще много других нехороших вещей. Дочери Ани должны быть совершенством, иначе дар богини мог уйти и не вернуться. Аника понимала, что сейчас могла потерять свой крошечный дар целиком, но это ее мало волновало. Всем своим воспитанием, всей своей сущностью дочери Ани она не могла смириться с потерей пациентки. Сначала жизнь, а все остальное потом.

К счастью, свекровь не стала затевать склоку. Резво вскочила и умчалась выполнять приказания. Вскоре Фелисия уже лежала в чистой постели, раздетая и полностью готовая к родам, а приставленная к ней служанка запоминала, какие травы нужно заваривать и когда давать. Немного успокоенная Аника пообещала вернуться, как только сможет, и побежала к Райте.

Там все было по-прежнему. Аника сходу погрузилась в ад чужих страданий. Вскоре, однако, наметился небольшой прогресс, и на горизонте замаячила надежда. Еще через какое-то время появилась Неса, Аника, почти не отвлекаясь, нашептала ей с десяток указаний и отправила сторожить Фелисию. От сердца немного отлегло. Боги дадут, все обойдется.

Не дали. Не успел и петух прокричать, как дверь распахнулась, и в нее просунулась растрепанная помощница.

— Теть Аника, у теть Фелисии воды отошли!

Аника выругалась, не сдержавшись (вот из-за нее, из-за этой несдержанности у нее такой маленький дар!), но тут ребенок, наконец, пошел, и ей стало не до Несы. Фелисия подождет. Потом. Сначала жизнь, а остальное… потом, потом!…

Мальчик родился маленький, чернявый и тощий. Похожий на лягушонка и совсем непохожий на своих статных русоволосых родителей. Впрочем, Анике было не до того, чтобы разбираться, в кого он таким уродился. Внешне с ним вроде все было в порядке, и она просто положила его на грудь измученной матери. Надо было перерезать пуповину и доделать еще кое-что, но ей не дали. В спальню влетела Неса с криком:

— Теть Фелисия рожает!

Аника бросила все и вспугнутой куропаткой метнулась на улицу.

Она торопилась изо всех сил, но все равно не успела. Вбежав в спальню Фелисии, она увидела, что ребенок уже лежит между ног матери, а сама мать истекает кровью. Наскоро перерезав пуповину, Аника передала новорожденную девочку на руки Несе, а сама занялась роженицей и просидела возле нее всю оставшуюся ночь. Только к утру кровь остановилась, и измученная Фелисия заснула, а Аника вместе с Несой, шатаясь от усталости, побрели домой. На новорожденную девочку знахарка тоже так толком и не взглянула. Не до того было.

И так уж вышло, что тем же вечером Аника получила из Барнского представительства служительниц Ани бумагу с предписанием немедленно покинуть Краишевку и отправиться на постоянное место жительства в Липки, большое село, находившееся примерно в двадцати верстах от Краишевки. Там освободилось место знахарки, которое ей следовало занять.

Сказать, что Аника обрадовалась, это значит, ничего не сказать. Этот перевод был ответом на все ее молитвы. Большое, богатое село, способное не только прокормить знахарку и ее ученицу, но и обеспечить им вполне достойное существование. Что может быть лучше? Это значит, прощай, безнадега, безденежье, жизнь впроголодь, домотканые юбки, рубка дров, прялка, тяжелый труд на огороде и прочие крестьянские заботы! Да здравствуют настоящая лекарская работа, к которой Анику готовили с самого детства!

Аника с Несой наскоро собрали пожитки, намереваясь исполнить предписание прямо на следующее утро. Правда, оставалось одно незаконченное дело — надо было навестить рожениц и убедиться, что с ними все в порядке, иначе ни о каком отъезде не могло быть и речи. Случись что, и никакой этический совет не принял бы Аникиных оправданий. Фелисия и Райта ее пациентки, и их здоровье в любом случае должны стоять на первом месте.

Аника навестила их, но стоит ли упрекать ее, что она отнеслась к делу формально, и осмотр обеих матерей был беглым и поверхностным? Наверное, нет. А на младенцев Аника совсем не стала смотреть, — от греха подальше. Ведь если бы хоть у одного из них обнаружился дар, плакал бы ее перевод горькими слезами. По крайней мере, на ближайшие пару месяцев, пока сообщение об этом не дошло до Барна, и оттуда не прислали бы комиссию. Никуда не денешься, таков порядок. А разве место в Липках стало бы ее дожидаться столько времени? Нет, конечно. Аника полагала, что поступает правильно — в конце концов, обе роженицы чувствуют себя нормально, разве что Фелисия немного хуже, чем Райта, но это неудивительно после таких тяжелых родов. С детьми по их рассказам тоже все в порядке, так чего же еще? А дар вполне может обнаружить ее преемница, у нее на это будет целых три месяца, пока у малышей не закроются каналы.

Аника уехала на следующее утро с легким сердцем и практически чистой совестью, искренне полагая, что здоровье жителей Краишевки теперь забота той знахарки, которую пришлют ей на смену.

Глава 2.

…. 8-го дня 10 луны 7852 года от Сотворения мира я, Аматинион-э-Равимиэль из дома Белой ивы, прибыл из Благословенного Мириона в человеческий город Наирн, что на берегу Среброцветного моря. В первый раз оказался я в человеческом поселении, да еще столь крупном и так отличающемся от милых моему сердцу эльфийских сеодов. Однако, к моему несказанному удивлению, жизнь этого города, равно как и его жителей, столь непонятная и тяжелая для меня поначалу, со временем захватила меня совершенно и безвозвратно. И принял я необычное для сына Благословенного Мириона решение остаться здесь надолго. Ибо кажется мне, что именно здесь найду я применение, как своему дару, так и себе самому.

Признаюсь честно (к чему лукавить наедине с собой?), что дар мой, коим наградила меня Великая и Милосердная Анивиэль, которую люди в невежестве своем величают Ани, не всегда радовал меня, когда находился я в Благословенном Мирионе. Часто, слишком часто ловил я на себе взгляды сородичей, исполненные высокомерного недоумения, будто я не взрослый и полный сил сын своей матери, а некое непонятное миру творение. И все из-за того, что одарила меня Милосердная Анивиэль своей милостью и сделала проводником целительского своего дара, не посмотрев ни на то, что являюсь я представителем народа, заболеваниям почти не подверженного, ни на то, что принадлежу я к мужескому полу. Но разве просил я ее об этом? Разве умолял я о подобной щедрости и о сей великой чести? И разве может хоть кто-то из нас, будь он хоть эльфийским царем, хоть человеческим попрошайкой, судить о делах Великой Богини?

Некоторые из сородичей моих не раз вскользь давали мне понять, что ни за что не согласились бы находиться на моем месте. И иногда даже ловил я намеки, что для всех, и для моей семьи в первую очередь, было бы лучше, если бы совершил я неприглядный поступок и освободился от своего неуместного для мужчины дара.

Пусть боги осудят их за такие мысли. Сам же я ни единым движением сердца не помышлял и не помышляю о том, чтобы прогневить свою божественную покровительницу.

О, недалекие мои сородичи! Вам и невдомек, что отказаться от дара Милосердной Анивиэли намного, намного проще, чем вы полагаете. Зачем пятнать себя неприглядными поступками, если достаточно всего лишь вступить в брак, и вся целительская магия, возможно, развеется, как легкая утренняя дымка. Впрочем, я не проверял, может быть, для меня, как для мужчины, это условие не имеет силы? Есть и еще один способ избавиться от дара, о коем не знает никто, кроме детей Милосердной нашей матери Анивиэли. От нас, эльфов, дар уходит безвозвратно, если направить его на только что умершее существо, всей душой желая вернуть его мир живых. Именно здесь, в человеческом городе сделать это особенно просто. Каждый день люди, настрадавшись от многочисленных недугов, отправляются по Лунной Дороге в обитель Мертвых, и надо обладать поистине черствым сердцем, чтобы не посочувствовать кому-нибудь из них.

Но я не стану испытывать судьбу и терпение моей Милосердной богини, ибо не одобряет она, когда кто-то из ее детей идет против предначертанного. Сердце мое говорит мне, что Великая Анивиэль возложила на меня эту ношу, имея на то серьезные основания, чтобы доверить ее именно мне, мужчине и эльфу, сыну Благословенного Мириона. И я буду нести ее с честью, чего бы мне это ни стоило. Ибо разве не заповедали боги Великой расе Перворожденных заботиться о расе Младшей, столь непостоянной, непоседливой и уязвимой для всякого зла? К сожалению, об этом долге часто забывают мои соотечественники, и это прискорбное обстоятельство заставляет меня задуматься, а не является дар моей Милостивой Богини ее недостойному слуге прямым напоминанием об этом….

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Несмотря на уверенность Аники, что без целительской помощи ее подопечные не останутся, замену ей в Краишевку так и не прислали. Вероятно, в представительстве дочерей Ани в Барне тоже сообразили, что прокормиться с сорока дворов выпускнице школы знахарства и травоведения практически нереально, и потому сначала долго думали, как решить проблему, а потом просто объединили Краишевку с соседним хутором Кобылий Яр. Там уже была знахарка, и ей отправили предписание раз в месяц являться в Краишевку и принимать всех страждущих, а если у жителей деревни возникнет в ней нужда в неурочное время, то пять верст — это, по мнению барнского руководства, не расстояние.

Немолодая знахарка из Кобыльего Яра действительно с тех пор время от времени навещала Краишевку. Но двух рожденных в Хельфову ночь ребятишек она так и не увидела. Ни в первые три месяца жизни, когда можно было определить у малышей наличие божьих даров, ни во все остальные. Просто их родители в силу своей деревенской приземленности и ограниченности посчитали, что дары — штука настолько редкая, что свалиться на головы их детей никак не может, ибо такое происходит где угодно, только не у них в Краишевке. А может, в глубине души, просто боялись, что детей заберут, чтобы обучать в специальных школах, и они их никогда больше не увидят. В общем, так или иначе, но обе семьи дружно предпочли забыть о том, в какую ночь их малыши появились на свет. Благо, что в распоряжении всей деревни было огромное множество примеров, когда в Хельфову ночь рождались совершенно обычные дети, ничем не примечательные и не отмеченные никаким вниманием богов.

Оба ребенка, и мальчик, и девочка, росли крепкими и здоровыми, никакая хворь их не брала, да и крупных неприятностей вроде сильных ушибов и переломов с ними не случалось. Так зачем же таскать их к знахарке и вообще привлекать к ним внимание?

Единственной проблемой, омрачившей первые дни жизни этих ребятишек, было то, что у Фелисии, мамы девочки, из-за тяжелых родов и большой кровопотери почти не было молока. Муж и свекровь, вместо того, чтобы поддержать бедную женщину, только осыпали ее упреками. Само собой, от такого отношения молока у Фелисии не прибавлялось, и новорожденную девочку пришлось начать подкармливать коровьим молоком. У малышки тут же расстроился животик, и Сегорию и его матери ничего не оставалось делать, как идти на поклон к соседке, Райте, и просить ее помощи. К той самой Райте, которую они когда-то променяли на приданое Фелисии, которой сломали жизнь и все такое. Конечно, если бы в деревне нашлась другая недавно родившая женщина, свекровь Фелисии и шагу бы не сделала в сторону соседки, но, как на грех, никого больше не было.

Райта, ко всеобщему удивлению, согласилась помочь.

Никто так и не понял, почему. То ли она получила огромное моральное удовлетворение, когда матери и бывшему жениху пришлось перед ней унизиться, то ли хотела таким образом быть ближе к любимому…. То ли просто пожалела ребенка, ведь у нее самой в люльке пищало такое же чадо. В общем, так или иначе, но с тех пор у маленького Антосия, названного так в честь отца, появилась молочная сестренка, Мирта.

Первым воспоминанием Тося был запах Миры, когда ее каждое утро приносили, разворачивали и клали рядом с ним в кроватку. Он не знал, с какого времени он это помнил, но любое утро неизменно начиналось для него с полусонного ожидания, когда раздастся стук в окно, после которого мать или отец вставали и выходили в сени. Потом оттуда доносился звук короткого негромкого разговора, двери захлопывались, раздавался скрип половиц…. И запах Миры долетал до носа Тося намного раньше, чем она сама оказывалась рядом с ним. После этого сон с Тося как рукой снимало. Не было на свете ничего интереснее, чем играть с ней, ползая по кровати, зарываясь в одеяла и отбирая друг у друга игрушки. Через некоторое время мама брала кого-нибудь из них, чтобы покормить, не делая особых различий, кто будет первым, и они торопливо сосали грудь, дрыгая от нетерпения ногами и торопясь снова оказаться вместе. Тогда мама сердилась, брала второго и тоже давала ему грудь, и они сначала дружно затихали, кося друг на друга блестящими озорством глазами, а потом принимались пинать друг друга ногами и пытаться достать руками. Маму это раздражало. Строго выговаривая обоим, она возвращала одного из них обратно в кровать, и тогда оба поднимали такой рев, что чуть крыша не слетала.

Быть вместе было для них делом таким же естественным, как дышать. А разве без воздуха можно жить? Поэтому, когда пришло время отнимать их от груди, и Миру перестали приносить к Тосю, оба так затосковали, что не хотели ни есть, ни играть и все время ревели. Перепугавшись, что дети заболеют, родители решили оставить все, как есть. С одним только изменением — теперь оба ребенка проводили время поровну в одной и другой семье, чтобы никому не было обидно. А когда Тось с Мирой немного подросли, то и вовсе стали жить на два дома, бегая то туда, то сюда по сто раз на дню.

С другими детьми, которых в деревне было немало, Тось с Мирой почти не общались. Так получилось, что ребят одного с ними возраста среди деревенской детворы не было. С малышами они играть не хотели, потому что те ничего не понимали, а дети постарше лупили Тося и дразнили Миру, и с ними было неинтересно. Тось и Мира вполне обходились обществом друг друга, живя в своем собственном мире и играя в придуманные ими самими игры.

О, Боги, что это были за игры!

Старый пруд на задворках представлялся им обиталищем русалок, которые во время купания щекотали их за пятки и подбрасывали водоросли в оставленную на берегу одежду. В ивовых зарослях, раскинувшихся сразу за прудом, водились эльфы, эти любили прятаться, но если хорошенько притаиться, можно было заметить, как они мелькают между ветками. В полуразвалившемся дровяном сарае жили гномы — серьезный, вечно занятой народец. На чердаке, вместе с летучими мышами селились страшные вампиры, к которым ночью лучше было не соваться, а днем ничего, днем можно и зайти, едва дыша и замирая от страха. В подвале старого брошенного дома водились упыри, к этим лучше было вообще не подходить, но иногда в полдень можно было попытаться подползти поближе, а потом, увидев в темной глубине подозрительную тень, с визгом унестись обратно. За старым выворотнем, валявшимся на полянке уже боги знают сколько лет, совершенно точно жил дракон. Правда, он каждое утро перед рассветом куда-то улетал, а возвращался далеко за полночь, так что его никто никогда не видел.

О, как здорово было слушать чудесные истории, которые каждый вечер рассказывала мама Миры, а потом разыгрывать их, становясь поочередно то Лесным царем, то злобным некромантом, то прекрасным принцем.

Динь-дон! Звенел подаренный Тосевым отцом колокольчик, зовя поиграть веселых неуловимых эльфов, и Мирин смех вторил ему, такой же искристый, серебряный и счастливый.

О том, что они с Мирой немного отличаются друг от друга, Тось начал догадываться примерно в возрасте шести лет. Эти отличия состояли не в строении некоторых частей тела, об этом он знал всегда, он же не слепой. Дело было в другом. В том, к чему их тянуло. Миру, например, чуть ли не с рождения тянуло обо всех заботиться. О котятах, о щенках, о козлятах, телятах, цыплятах и прочей живности. Тось никогда не понимал ее желания спасать свалившихся в воду букашек, хотя добросовестно помогал вытаскивать. Если Мирины подопечные умирали, она приходила в отчаяние. Смерть была ее злейшим врагом. Один раз с ней случилась настоящая истерика, когда ее отец случайно наступил на ползшего по дорожке огромного рогатого жука. Противный хруст крыльев со смачным причмоком и брызнувшая из брюха струя жидкости показались девочке настолько ужасными, что она убежала и спряталась в сарае, где долго захлебывалась рыданиями и никак не реагировала на попытки Тося ее успокоить. А Тось совсем не понимал, из-за чего она так ревет. Из-за того, что жук перестал перебирать лапками, что ли? Он, в свою очередь, совершенно не видел разницы между живым и мертвым. Ну не видел и все. Разве что одно бегает, а другое нет.

Тось принес раздавленного жука, сосредоточился и сделал так, что тот снова встал и потащил свое расплющенное брюхо на переломанных лапах.

— Мир, ну посмотри, он снова ходит! — Тось в отчаянии топтался вокруг своей подружки, не зная, как ее утешить. — Ну не реви, глянь, он ходит!

Мира на несколько секунд затихла и подняла голову, вытирая кулачками мокрые глаза. Как зачарованная уставилась на жука, который мерно полз по деревяшке, поочередно переставляя то левые, то правые ноги. Тось уже хотел обрадоваться, но вдруг с головы жука упал надломленный рог, и Мира снова зашлась криком.

— Он не так ходит, не так!

Тось уже совсем ничего не понимал.

— Не так? А как надо? Вот так?

Он посмотрел на жука и сделал так, что тот начал переставлять сначала две передние ноги, потом две средние, а потом две оставшиеся задние.

— Мир, ну посмотри, так?

Мира посмотрела, помотала головой и заплакала еще громче.

— Не так! Все равно не так! Убери его отсюда! Убери!

По-прежнему ничего не понимая, Тось положил жука на ладонь, отнес на улицу и спрятал в поленнице между деревянными чурками. Чтобы Мира случайно не нашла, а то опять разревется. Потом вернулся в сарай и улегся рядом с плачущей подружкой, уже не делая попыток ее утешить. Через некоторое время она успокоилась сама и засопела носиком, засыпая. А когда проснулась, то не помнила ни про смерть жука, ни про свое отчаяние по этому поводу. В таком возрасте горе забывается быстро. Вот только Тось в отличие от подружки заснуть не смог, и потому ничего не забыл. Он все думал, а почему тот жук двигался не так? Может, лапы надо было переставлять как-то по-другому? А может, надо было еще головой шевелить?

С тех пор эта мысль не давала ему покоя.

Тось теперь часто подбирал дохлых насекомых, заставлял их двигаться и показывал Мире.

— Мир, смотри, похож?

Она качала головой и смотрела на его творения с отвращением, которого Тось тоже не понимал. Чем они ей не нравятся? Он решил, что это потому, что насекомые, которых он берет, дохлые, а некоторые еще и поломанные, и решил брать свежих. Сначала у него ничего не получалось, но как-то раз неожиданно вышло перехватить контроль над тельцем летящей стрекозы, и на какое-то мгновение он погрузился в мир резко сокращающихся мышц, стремящихся к ним жизненных соков и так быстро поднимающихся и опускающихся крыльев, что за ними не успевает человеческий глаз. Он ощутил ее ритм, ее дыхание, посмотрел на мир ее глазами, и полет получился у него правильно. Такой, какой нужно, даже Мира не отличит. Обрадовавшись, что наконец-то добился своего, он тут же потерял контроль, и отпущенная стрекоза плавно спланировала вниз. И неподвижно замерла, скукожившись на листе толокнянки. Но Тось не расстроился. Он уже знал, что делать. Потренировавшись какое-то время, чтоб наверняка, он показал свою очередную стрекозу Мире, надеясь, что она восхитится и оценит.

Но она, во-первых, сразу же обо всем догадалась, а во-вторых, восхищаться не стала.

— Зачем ты сделал это, Тось? — спросила она, с грустью глядя на летающую вокруг них стрекозу.

— Что это? — не понял Тось.

— Ну, она же была живая….

— А сейчас она что, мертвая? — удивился он. Заставил подлететь стрекозу поближе и посадил к себе на палец. Специально выбирал побольше и покрасивее, чтобы понравилась сестренке.

Оба с восхищением уставились в ее огромные переливающиеся глаза. Мира смотрела на то, как они с Тосем в них отражаются снаружи, а Тось смотрел на себя и сестренку изнутри стрекозы — на два нереальных силуэта в нереальном мире.

— Раньше внутри была она, а теперь ты, — попыталась объяснить то, что не понравилось, Мира.

— Ну и что? — не понял Тось.

— Что будет, когда ты ее отпустишь?

— Она упадет.

Тось вышел из стрекозы, показывая, как это будет, и та, плавно кружась, опустилась на землю.

— Вот, видишь!

Мира присела на корточки рядом со стрекозой и взяла ее в руки.

— Она уже не полетит.

— Почему не полетит? — с некоторым усилием Тось снова взял под контроль стрекозу и заставил взлететь. — Полетит, если я захочу!

Так они в тот раз и не поняли друг друга. Загадочное это промелькнуло между ними на стрекозиных крылышках, а они только удивленно переглянулись и тут же забыли о нем, начав какую-то новую игру, в котором понимание между ними было таким же естественным, как дыхание.

В следующий раз этот вопрос встал ребром, когда им было около восьми лет. Тогда Мириному котенку сильно ушибли дверью задние лапы, и она возилась с ним, причитая, что бедняжка никогда больше не сможет ходить. Родители подшучивали над ее горем, а Тось переживал, только не за котенка, а за нее, что опять расстроится и будет реветь. Его самого котячья беда почти не задевала. Сможет этот кусок меха бегать по двору или навсегда останется прикованным к подстилке под крыльцом, Тосю было решительно все равно. Ну жалко немножко, конечно, но этих котят всегда хоть пруд пруди. Подумаешь, сокровище. К тому же он-то знал, что всегда сможет заставить делать хромого кошака все, что угодно, стоит только захотеть. Правда, кошак был намного крупнее стрекозы, но принцип-то все равно один и тот же. Тось даже посматривал на него особым, оценивающим взглядом, прикидывая и примериваясь. Любопытство уже начинало жечь внутренности, но попробовать он пока не решался. Это же был Мирин котенок.

Прошло несколько дней, до отказа наполненными разговорами о несчастном больном, и всем, даже Мире стало ясно, что лучше бедному зверенышу уже не станет. Несмотря на уход, пушистый бедняга сильно похудел, стал вялым и скучным. Его мамаша-кошка, вероятно, почувствовав, что он умирает, к нему почти не подходила, и только Мира не сдавалась, меняла подстилки, повязки на больных лапах и по десять раз на дню пыталась влить ему в рот молока. Обычно у нее хорошо получалось выхаживать всякое зверье — щенят, козлят, поросят — родители даже удивлялись, как это у нее так выходит, но этот мохнатый дурень упрямо шел к смерти, невзирая ни на какие старания. Мира глотала слезы, когда брала его в руки, а Тось готов был прибить за такое долгое умирание. Сдох бы уже побыстрее и не мучил никого. Миру своими перебитыми лапами, а самого Тося любопытством, получится, если он попробует сделать с ним это или нет. Один раз он так увлекся, прикидывая, как будет управлять кошачьим тельцем, что неожиданно для него самого котенок вдруг вскочил и побежал по двору. Мира сразу поняла, в чем дело.

— Что ты наделал, Тось! — в ужасе прошептала она, прижимая ладошки к щекам.

Котенок тут же замер и упал. Тось смутился и начал оправдываться.

— Мир, я нечаянно, правда!

— Как ты мог?!

Мира разревелась, окончательно выводя Тося из себя. Он терпеть не мог, когда она плакала. И почему все девчонки такие плаксы?

— Мир, я не хотел! Я больше не буду!

Она посмотрела на него полными слез глазами и решительно шмыгнула носом.

— Нет уж, теперь ты будешь! — она вытерла кулачками слезы, оставив на щеках серые разводы. — Раз так, то теперь все время делай, чтобы он бегал!

Тось некоторое время смотрел на нее, не веря своим ушам, а потом радостно кивнул.

— Ладно, буду делать!

И до самого вечера не спускал с котенка глаз, заставляя его вытворять немыслимые прыжки и выверты. Мира смеялась, хотя в глазах стояли слезы, ее родители и родители Тося, в чей двор они перебрались под вечер, тоже хохотали, но, разумеется, безо всяких слез. Они ничего не заметили, только удивились, как это Мире опять удалось вылечить безнадежно больную зверушку.

А на следующее утро начался сенокос, и все, кто мог держать в руках косы и грабли, вышли на деревенские луга. Сенокос был общим делом, и вышли действительно все, включая стариков и грудных детей. Кто не мог косить или сгребать сено, готовили обед или присматривали за детьми. Было весело. То тут, то там слышались взрывы смеха, люди между делом перекидывались шуточками и подначками. Казалось, все обиды и неурядицы отошли на второй план. Тось очень удивился, когда увидел тетку Фелисию, маму Миры, веселую и разрумянившуюся, работающую вместе со всеми. Она в последнее время часто болела и почти не выходила из дома, однако сейчас коса в ее руках порхала, как бабочка, а лицо цвело счастливой беззаботной улыбкой. Его собственная мама, Райта, тоже косила через два ряда от нее и не бросала, как обычно, на соседку недобрые взгляды, а хохотала над чьей-то шуткой. Мужчины косили на соседнем лугу, выстроившись так, чтобы не мешать друг другу. Во время работы они смеялись мало, берегли дыхание, но отрывались по полной на коротких передышках, когда дети приносили им запотевшие горшки с холодным квасом.

Было жарко. В обед все собрались в круг возле большого, исходящего паром котла. Булькающая в нем похлебка пахла просто одуряюще. По кругу, из рук в руки поплыли караваи черного хлеба и куски прозрачного, истекающего жиром сала. Пучки лука и прочей душистой зелени лежали на чистых белых рушниках. Холодный квас, что привезли в больших кувшинах, заботливо обмотав тряпьем, чтобы не согрелся, можно было зачерпывать большими круглыми ложками.

А после обеда все улеглись в тени отдыхать, пережидая самое жаркое время.

В прошлом году Тосю и Мире еще не доверяли никакой работы, они всего лишь присматривали за малышней, в этом же пообещали, что они будут грести наравне со всеми. Правда, в первый день грести еще было нечего, трава должна была подсохнуть, и вместе с несколькими ребятами и девчонками постарше они с утра помогали готовить обед, а еще бегали по всему полю, таская косарям то попить, то точильные бруски, то еще какую-нибудь мелочь. Неудивительно, что к обеду оба устали так, как никогда в жизни. Мира после того, как поела, сразу заснула, а Тось, немного поворочавшись и с трудом разодрав слипающиеся глаза, понял, что последняя кружка кваса была лишней, и если он сейчас не отойдет в сторонку, то попросту лопнет.

Он встал и побрел между деревьями, выбирая местечко поуединеннее. Оказалось, что это не так просто сделать. Везде лежали или ходили односельчане, и Тосю, который считал себя уже большим, неудобно было делать свои дела при них. Наконец, он вроде бы нашел подходящий кустик, пристроился возле него и спустил штанишки. Быстренько закончив, собрался уходить, но вдруг услышал знакомые голоса и замер на месте, как испуганный птенец.

Говорили его отец и тетя Фелисия.

— … я так люблю тебя, Лиса, мне без тебя жизни нет…

Странный, какой-то мокрый, чмокающий звук. Негромкий стон.

— И мне без тебя жизни нет, Тось! И не было никогда!

— Ты такая красивая, Лиса, совсем не изменилась за столько лет!

— Неправда, Тось, слишком много их было, этих лет!

— Для меня все, как вчера, случилось.

— Не надо, Тось, увидит кто!….

— Мне плевать! Давай бросим все и уедем, куда глаза глядят!

— Да куда ж мы уедем-то? А дети? Хозяйство? На что жить-то будем?

— Проживем как-нибудь, руки есть, голова вроде тоже. А хозяйство пусть им остается, и дети тоже. Мне ничего не надо!

— Не говори так, Тось, ведь сынок же у тебя!

Ненавидящий то ли стон, то ли рык, от которого маленький Тось похолодел и покрылся мурашками, несмотря на жару.

— Не нужен мне никто, кроме тебя, Лиса! Никто не нужен!

— Мне тоже не нужен, ты знаешь, как я живу, иной раз хоть в петлю, но….

— Что «но»?

— Не поеду я с тобой никуда, Тось.

— Почему?

— Бесплодная я теперь, не смогу тебе ребеночка родить.

— Я же сказал, плевать!

— Тебе плевать, а мне не плевать! Болею я, Тось. Наверное, долго не поживу. А ты как же, один останешься? Бобылем будешь век доживать при живых жене и сыне?

— Если ты умрешь, то и я жить не буду!

— Семеро с тобой, Тось, и думать не смей! Поклянись сейчас же, что не наложишь на себя руки!

— Нет!

— Клянись!

— Нет….

— Тось, пожалуйста! Иначе вдруг мы не встретимся на том свете!

— Ладно, клянусь….

Снова долгий чмокающий звук, стоны, шорох одежды….

Устав от долгого неподвижного стояния, Тось переступил с ноги на ногу и…. под пяткой у него громко хрустнула ветка. Он в ужасе сорвался с места, успев краем глаза заметить, как шарахнулись друг от друга отец и тетка Фелисия, и понесся в сторону опушки, к людям.

Нечаянно открытая отцовская тайна ворочалась внутри горячим камнем, рождая злость и обиду. Значит, я ему не нужен! Значит, на нас с матерью ему плевать, и на Миру тоже! Пусть мы все тут одни останемся, ему все равно! Тось глотал слезы обиды и боли. Он чувствовал себя преданным. Тетку Фелисию он тоже любил, она была ему такой же матерью, как и своя собственная, и от нее он такого не ожидал.

Но от отца не ожидал еще больше.

Вот он, значит, какой, — думал Тось, едва сдерживая слезы. — Я его так люблю, а он меня совсем не любит. Если я умру, он даже не заметит.

Тось представил себя, лежащего неподвижно на погребальных досках, совсем как бабка Тева, на похоронах которой он недавно был, и отца, который равнодушно стоял рядом, даже не глядя на него. От этой картины Тосю стало так жалко себя, что захотелось плакать. Проглотив вставший в горле комок, он сжал кулаки и начал представлять, как вырастет и назло отцу станет большим и сильным, а еще героем, и тогда отец обо всем пожалеет, а Тось к нему даже не подойдет. И вообще — Тось как раз добежал до спящей сестренки — у него есть Мира и мама, которые его любят и никогда не бросят, а у отца только тетка Фелисия, которая скоро умрет, и тот останется один. Так ему и надо.

Тось улегся рядом с Мирой, вдыхая ее запах, такой знакомый и родной, и вскоре заснул.

Потом их разбудили, и они снова пошли работать. Жалеть себя и переживать было некогда, и Тось почти забыл о том, что произошло. Только в сердце как будто поселилось маленькое черное пятнышко, которое нет-нет, да и давало о себе знать. Тогда Тось спрашивал себя, что же случилось? И вспоминал: ах, да, папа не любит. И зло отвечал самому себе — ну и пусть, ну и пусть не любит, я его тоже не люблю, он злой, нехороший, пусть живет со своей теткой Фелисией, а она умрет, и так ему и надо.

Вечером вернулись домой поздно, когда уже почти стемнело. Мира всю дорогу зевала, и сразу же ушла домой спать, даже не вспомнив про своего котенка, оставленного у Тося во дворе. Да и сам Тось устал и тоже про него не вспомнил бы, если бы за ужином на него не навалились воспоминания об отцовском предательстве, и не стало невыносимо тяжело находиться с ним за одним столом. Пробормотав что-то о том, что ему хочется посидеть на крыльце, Тось взял ломоть хлеба с луковицей и вышел во двор. Долго сидел, пялясь в медленно темнеющее небо, покрывающееся россыпью ярких звезд, хрустел луковицей и думал о том, как жить дальше. Хотелось поскорее вырасти и уйти из дома, чтобы никогда не видеть отца. А Мира тоже пусть вырастет большая-большая и красивая-красивая, и они с Тосем будут любить друг друга, и поженятся, и все у них будет не так, как у отца с теткой Фелисией, а гораздо, гораздо лучше….

Под крыльцом что-то завозилось, и Тось подскочил, как ужаленный, вспомнив про порученного ему Мирой котенка. Она же снова начнет реветь, если с ним что-то будет не так. Вернувшись в сени, Тось взял стоявший на подоконнике фонарь и полез под крыльцо. Забытый котенок представлял собой жалкое зрелище. Шерсть на нем висела клочьями, да к тому же он обделался и вонял так, что глаза резало. Тось вспомнил, что в поилке для коров всегда остается на ночь немного воды, вытащил неподвижного кота из-под крыльца и, стараясь дышать пореже, понес туда. Не думая о том, как эту воду потом будут пить коровы, опустил звереныша в корыто. Прикасаться к коту не слишком хотелось, от запаха выворачивало наизнанку, но Тось мужественно преодолел слабость. Надо купать, иначе, ох, и попадет же ему от Миры, если она увидит своего звереныша в таком состоянии. Кое-как выкупав кошака, Тось окатил его колодезной водой из ведра. Ну вот, вроде чистый. Подстилку пришлось выбросить, вместо нее Тось набрал соломы и состряпал под крыльцом нечто похожее на куриное гнездо. Хоть коты и не живут в гнездах, этому придется потерпеть. Впрочем, неподвижно лежащий зверек не возражал. После купания он стал выглядеть еще более жалко, хотя вонять почти перестал. Тось хотел вытереть его чем-нибудь, но тот вдруг начал дергаться и делать такие странные движения лапами и хвостом, что любой нормальный человек испугался бы. Тосю, однако, бояться как-то не пришло в голову. Наоборот, стало интересно, а что это с ним, и он взял на руки маленькое холодное тельце, чтобы разобраться, что к чему.

На этот раз контроль дался намного труднее. На команды кот реагировал вяло, только дергался, как на ниточках. Тось пробовал и так, и эдак, но ничего не получалось. Похолодел от ужаса — Мира завтра точно начнет ругаться, скажет, зачем трогал, если ничего не можешь, до боли зажмурился, сосредоточился и… будто поднял что-то тяжелое. И сразу с облегчением ощутил, что получилось. Котенок чувствовался так, как никогда раньше, весь, от кончиков ушей до кончика хвоста. Тось задохнулся от радости, от ощущения полной свободы. Его переполняла сила, она плескалась в нем, огромная, как река, которая текла за околицей. Тось чувствовал, что может все и даже немного больше. И он может заставить кота не просто бегать и прыгать, а играть, как настоящего. И не просто играть, а играть даже когда самого Тося не будет рядом. То есть самостоятельно.

Тось долго вспоминал наиболее интересные кошачьи повадки, пытаясь представить их наиболее ярко и точно, чтобы Мира увидела и обрадовалась. Он бы, наверное, всю ночь так просидел, придумывая кошачьи проделки, но вышла мама, отругала и отправила спать.

Утром все было прекрасно. Котенок вел себя, как обычный кот, и даже лучше. И почти не вонял. Правда, на него никто не обратил внимания — все торопились на покос. Его даже Мира ни разу не погладила: бабка Сава гоняла ее все утро то туда, то сюда, не давая ни минуты покоя. Тось решил запастись терпением и дождаться вечера. Тогда уж она точно оценит его работу.

День прошел замечательно. Мужики ушли косить на другой луг, а бабы остались ворошить траву, которая была скошена накануне. Тосю с Мирой, наконец-то, вручили вожделенные грабли, и они весь день работали вместе со всеми. В обед Тось зорко следил за отцом и теткой Фелисией, но те все время были на виду и никуда не отлучались. Сердце Тося немного успокоилось.

Отец, будто чувствуя вину, несколько раз мимоходом похвалил сына в разговоре с другими мужиками, и Тось окончательно оттаял. Все произошедшее вчера подернулось дымкой и отошло на задний план, а сам отец был полностью прощен и принят обратно в круг самых родных и дорогих людей.

Домой сельчане возвращались с песнями, и на душе у Тося было легко и радостно. Сенокос должен был продлиться примерно две недели, и Тосю хотелось чтобы он никогда не заканчивался. Шлепая босыми ногами по пыли, Тось шел рядом с Мирой, такой же усталый и чумазый, как она, и был совершенно счастлив.

Тось потом часто вспоминал этот вечер. Наверное, именно он определил его дальнейшую судьбу. То, что было после, конечно, тоже определяло, но именно этот вечер словно провел невидимую черту между тем, что могло быть, и тем, что стало.

Не ожидая ничего плохого, они с Мирой вошли во двор следом за родителями Тося. Им навстречу выбежал Шмель, небольшой кобелек, чернобокий, с коричневыми подпалинами, начал ластиться, скуля и повизгивая от чистой собачьей радости лицезрения любимых хозяев. А следом за Шмелем из-под крыльца выскочил Мирин котенок и тоже бросился к ним.

Тось после удивлялся, с чего Шмель так взбеленился. Котенок же не хотел ничего плохого, только поиграть с Мирой, как ему и было велено. Но глупый пес сначала бешено зарычал на него, вздыбив шерсть на загривке, а когда тот не отреагировал на предупреждение, и вовсе залаял и бросился на беднягу, пытаясь схватить истекающей злой слюной пастью.

Того, что произошло дальше, не ожидал никто, и Тось в первую очередь. Котенок поначалу не отреагировал на злость Шмеля и, вместо того, чтобы удрать, продолжил свой путь к Мире. И только когда зубы пса сомкнулись на его задней лапе, вдруг как будто проснулся. Извернулся под немыслимым углом, дико зашипел и всеми когтями вцепился в собачью морду. Шмель заскулил и принялся передними лапами отдирать его от себя. Котенок сначала сопротивлялся, бешено царапая песью морду, а потом, поняв, что за лапу его никто не держит, откатился на пару метров в сторону. Шмель с плачем принялся носиться по двору, натыкаясь то на одно, то на другое, и Тось понял, что он ничего не видит. Котенок же, как будто его не грызло только что существо в десять раз больше него, встал и заковылял к Мире. Выглядел он еще более жалко, чем когда обделался: задняя нога вся покусана так, что видны торчащие из нее кости, от бока отодран большой кусок мяса, который вместе с шерстью волочился за ним следом. И при этом кошак почти не хромал, вернее, хромал, но ровно настолько, насколько ему мешала идти поврежденная лапа.

В этот момент отец Тося пришел в себя и снял с плеча косу. Мира, тоже выйдя из ступора и сообразив, что он собирается сделать, закричала:

— Дядь Антосий, не надо!!!

Тось, запоздав на мгновение, бросился к отцу, пытаясь удержать его руку.

— Не надо, пап!

Не удержал, конечно. Резкий взмах косы — и котенок развалился надвое. Половинки маленького тощего тельца, теряя кишки, разлетелись довольно далеко друг от друга, но не замерли, а продолжили ползти по направлению к Мире. Передняя половинка с головой, двумя лапами и косым куском бока, и задняя с двумя лапами и хвостом…. Мать Тося истошно закричала, отец выругался, бросил косу и пошел в сарай. Вышел оттуда с лопатой, подошел к котячьим останкам и резко разрубил их на несколько частей, особое внимание уделяя голове. Те, наконец, перестали шевелиться. Отец зло сплюнул и снова выругался.

— Вот Хельфово отродье! Узнаю, кто порчу навел, придушу гада! Давить надо таких уродов!!!

Мира стояла неподвижная и белая, как полотно, не отводя глаз от тошнотворной массы, в которую превратился ее котенок, а Тось…. Тося как будто ударили обухом по голове. Значит, правда все, что он думал вчера про отца. Папа его не любит. Не любит, и не будет любить не только из-за тетки Фелисии, но и потому, что Тось умеет делать это. Когда он узнает, кто заставил котенка бегать, Тосю точно не жить. Он же сам сказал, что давить таких надо. А еще он говорил про какую-то порчу…. По малолетству Тось еще не знал, как называется то, что он сделал с Мириным котом, а до этого делал с мухами и стрекозами, но с точки зрения отца это, по всей видимости, называлось порчей, и было чем-то ужасным. И делалось только уродами и Хельфовым отродьем.

Тось смотрел на отца, будто впервые увидел. Раньше он гордился, что папа такой большой и сильный, но сейчас ему стало по-настоящему страшно. Он представил, как большой и сильный папа берет его мускулистыми руками и начинает давить. А сам Тось такой маленький, кричит и извивается, а папа все давит и давит, пока из него не потечет кровь и не полезут кишки. Как из того жука, на которого наступил дядька Сегорий.

От ужаса Тось начал хватать ртом воздух, как рыба. Еще немного, и он начал бы рассказывать все-все, оправдываться, просить прощения, лишь бы не случилось того, что он представил, но в этот момент отец со злостью отбросил лопату и зло рявкнул:

— Ну чего стоите, пошли!

И направился в дом.

Мама, горестно покачав головой, двинулась следом, Тось, как в тумане, тоже готов был выполнить отцовский приказ, но Мира вдруг покачнулась и молча осела на землю. Мама Тося это заметила, подбежала к ней, подхватила на руки, запричитала:

— Охохонюшки, святая семерка, что ж это делается?! Мирочка, деточка, что с тобой?

Отец тоже подбежал, засуетился, Тося послали за родителями Миры, и про котенка все как-то забыли.

Мира прохворала несколько дней, и все эти дни Тось с ужасом ждал, когда кто-нибудь вспомнит о причине ее болезни. Но все будто сговорились хранить молчание, и история с котенком тихо потонула в Хельфовой речке. Единственным, кто ее вспоминал, был Тось, но он при всем желании не смог бы ее забыть. Раньше ему не приходило в голову, что надо рассказать отцу или матери про игры со стрекозами, но теперь он не выдал бы им свою тайну даже под страхом смерти.

После этого события Тось начал быстро взрослеть. Подозрительно быстро — сказал бы любой, кто дал себе труд мало-мальски внимательно приглядеться к мальчишке. К сожалению, к Тосю в тот момент вообще никто не приглядывался, тем более, внимательно. Как раз на это время пришелся очередной всплеск семейных страстей — Антосий застукал свою жену болтающей через забор с Сегорием, и из этого вышел большой скандал. Смертельно обидевшись на посягнувшего на его честь соседа, Антосий полез в бутылку и начал требовать возвращения клочка земли на дальних полях, якобы захваченный Сегорием незаконно. Дело дошло до старосты, и в скандал включилась вся деревня. Пришлось вызывать жреца Веса-Правдолюбивого, чтобы разобрался, что к чему. Тот приехал, долго выяснял обстоятельства дела и, в конце концов, действительно присудил спорный участок Антосию.

Теперь уже смертельно разобиделся Сегорий. Его отец, когда еще был жив, честно купил этот участок у ныне покойного отца Антосия, а если и заплатил немного меньше, чем тот стоил, значит, так договорились. Зачем теперь тревожить их кости и проявлять неуважение? Жрец уехал, а деревня еще долго обсуждала произошедшее, выясняя тайные мотивы и ища подводные камни в этом деле. До детей ли было с их глупостями?

Неладное могла заметить, пожалуй, только тетка Фелисия, она как раз в то время принялась учить Тося и Миру грамоте, и у нее была возможность понаблюдать за детьми. Но даже если она что-то и заметила, то никому ничего не сказала. Да и кому бы она могла сказать? Дядьке Сегорию? Так она для него всегда была пустым местом. Его матери, бабке Саве? Та сноху ненавидела и вообще никогда не слушала. К тому же тетка Фелисия постоянно болела, иной раз ей становилось настолько худо, что уроки отменялись, и она целыми днями лежала в постели. Кстати, как заметил Тось, знахарку для нее никогда не приглашали, да она ее и не просила.

Он тогда вообще многое стал замечать. И как смотрят друг на друга отец с матерью, и косые взгляды деревенских, и бросаемые окружающими намеки.

Сначала Тось слегка злорадствовал по поводу болезни тетки Фелисии. Ему нравилось представлять, как отец, которого он теперь ненавидел и боялся, будет переживать, когда она умрет. То, что из-за этой смерти будет переживать и Мира, ему как-то не приходило в голову.

Но по-настоящему зла он тетке Фелисии не желал. Как ни старался Тось убедить себя в том, что терпеть ее не может, чувства ненависти к ней у него не было. Она даже нравилась ему, и ее уроки тоже нравились. С ней всегда было интересно. В последнее время тетка Фелисия много читала вслух, рассказывала всякие истории о Создателе и о сотворении мира, о пришествии богов и их деяниях, о дарах Богов своим избранным, о храмах, которые объединяют избранных и помогают им приносить пользу людям. Рассказывала о других странах и о том, как живут там люди и нелюди, какие у них порядки, языки и обычаи.

Пока Тось с Мирой старательно сопя, выводили буквы на кусочках бересты или старых клочках бумаги, слабый голос тетки Фелисии раскрывал перед ними большой настоящий мир, такой, какой он есть за пределами Краишевки. Этого для Тося с Мирой никто больше не делал, и уже за одно это Тось был ей благодарен. А еще за то, что она никогда, никогда не заводила тех длинных, противных разговоров, на которые оказались горазды остальные члены их странного семейства. Тося в последнее время эти разговоры достали хуже горькой редьки.

Например, когда Мира бывала у них в доме, его мать обычно усаживала ее рядом с собой и начинала расспрашивать:

— Ну, Мирочка, как у тебя сегодня дела?

Мира послушно отвечала:

— Хорошо, теть Райта!

— А кто тебя сегодня причесывал, мама или бабушка?

— Бабушка.

— А почему?

— Мама заболела.

— Ох ты, горюшко. Что ж она у тебя все время болеет-то?

— Не знаю, теть Райта.

— А бабушка не болеет?

— Нет, бабушка не болеет. Правда, сегодня жаловалась, что внутрях давит, и на маму ругалась дармоедкой и лежебокой, и что нету ей никакой помощи на старости лет. Но это неправда, теть Райта! Я же ей все время помогаю!

Мать гладила ее по голове и жалостливо вздыхала.

— Бедная твоя бабушка, Мирочка! Такое несчастье на старости лет! А папа твой не болеет?

— Нет, — качала русой головкой Мира, — папа не болеет. Он никогда не болеет.

— Хорошо. А что он сегодня утром делал?

— Не знаю. Во дворе был. Говорил, что надо на дальние поля сходить, посмотреть на озимку, вдруг вызрела.

— Хороший у тебя папа. Хозяйственный. Все в руках горит.

Отец, если он в этот момент находился в доме, недовольно сплевывал и уходил во двор.

— И ты тоже вся в папу пошла, Мирочка, — продолжала мать, будто не заметив его ухода. — Все у тебя в ручках спорится. А ну-ка, покажи мне, что ты вчера вечером сделала!

Мира доставала вчерашнее вязание или вышивку и показывала матери. На всякое рукоделие у нее и вправду был талант, это даже Тось понимал. Мать хвалила ее и отпускала их играть.

Тось возносил богам благодарственные молитвы, что все закончилось, но стоило им выйти на улицу, как их вылавливал отец.

— Эй, перепелка, хочешь, лошадку вырежу?

Он всегда звал Миру то перепелкой, то егозой, то кошкой серой с длинным хвостом, то выдумывал еще какое-нибудь прозвище. Тось ревниво отмечал, что ему самому отец никогда не придумывал никаких прозвищ и уж тем более не предлагал вырезать лошадок. А Мира, не подозревая подвоха, радостно соглашалась и вприпрыжку бежала следом за отцом в сарай. Тот будто между прочим расспрашивал ее о здоровье тетки Фелисии, и Тось кипел от злости, слушая из разговор. Когда деревянная лошадка была готова — красивая, как живая, отец был мастер на такие штуки — Тось утаскивал подружку на пруд или еще куда-нибудь, где не было взрослых.

Если же им случалось попасться на глаза Мириным родителям, то доставалось уже самому Тосю. Дядька Сегорий вечно подзывал его к себе, и мерзко улыбаясь, расспрашивал, как у него дела, интересовался, как там мама и не ссорилась ли она с папой. Навязчиво предлагал взять с собой на дальние поля или поучить грамоте. Тось был не такой дурак, чтобы рассказывать ему о ссорах родителей, хотя те ссорились и еще как. Да и учиться грамоте предпочитал у тетки Фелисии, та хотя бы не доставала разговорами. Всего лишь один раз сказала, что Тось похож на отца, и все. Тось тогда посмеялся про себя, потому что этого сходства никто, кроме нее не видел. Его отец был русоволосым, голубоглазым и курносым, а сам Тось уродился чернявым и сероглазым. Глаза, в отличие от отцовских, у него были глубоко посажены, а нос вообще удался непонятно в кого — короткий, прямой, с высокой переносицей и резко очерченный, несмотря на детскую припухлость лица. А если к этому добавить оттопыренные уши и худобу, то картина получалась вообще неприглядная, это Тось и сам уже понимал. Деревенским он не нравился, они этого и не скрывали, и его кто за глаза, а кто и в глаза, называли подменышем, демоненком и Хельфовым отродьем. Разве что нагулянным ублюдком величать не решались — мать Тося имела крутой нрав, решительный характер и тяжелую руку, связываться с ней попросту боялись. Впрочем, Тось не сильно печалился по поводу своей внешней непривлекательности. Главное, что он нравился Мире, а до всех остальных ему и дела не было.

Глава 3.

«… вот уже более десяти лет я живу в Наирне и до сих пор не перестаю удивляться и задаваться вопросом: Род человеческий, что же ты такое? Кто сотворил тебя, выпустив в этот мир на боль и вечные муки? Говорят, что это сделал Создатель, но я уже не знаю, верить тому или нет. Я не хочу думать, что он был так жесток. Даже с животными, бессловесными и неразумными тварями он обошелся куда милосерднее….

Сегодня у меня на руках умерла пациентка. Девочка девяти лет отроду, совсем еще ребенок. Мой дар оказался бессилен ей помочь, я не смог ее исцелить. Горе матери мой язык не в силах описать, а мое сострадание к ним обоим так велико, что я захлебываюсь в нем, как в морских волнах. Люди, бедные, несчастные люди. Вы рождаетесь в муках, через боль и кровь, на короткую мучительную жизнь, в конце которой вас поджидает жестокая и беспощадная смерть. Смертная тьма все время рядом с вами, она внутри вас и снаружи, и нет вам способа укрыться от нее….

Но вы так стремитесь к жизни, что это не может не заслуживать уважения.

Сегодня, после того, как я вернулся домой, судьба решила жестоко подшутить надо мной, приведя ко мне в дом брата моей матери. Я был слишком расстроен потерей пациентки, чтобы думать о хороших манерах, но пришлось. Признаюсь, это далось мне с большим трудом, чем я ожидал. Все эти вежливые фразы и традиционные поклоны вдруг показались такими пустыми и никчемными….. Несомненно, есть в смерти и одно положительное качество — она заставляет ценить настоящую жизнь, жизнь без прикрас, без всей этой глупой красивой шелухи, которой мы, эльфы, так любим украшать ее.

Амилон, по-моему, это почувствовал, и намеками дал понять, что считает, будто жизнь среди людей огрубила и в какой-то степени очеловечила меня. Немного позднее, когда я испытал ощутимые трудности с пониманием одного из самых близких мне по крови существ, я осознал, что он, пожалуй, прав. Я слишком долго жил среди людей и слишком давно не общался с представителями своего народа. Я действительно очеловечился, но эта мысль по какой-то неведомой причине не вызвала у меня ни чувства стыда, ни ощущения позора. Именно сейчас я отчего-то считаю себя больше эльфом, чем когда-либо раньше.

Амилон предложил мне вернуться домой. Разумеется, я отказался. После того, как мой дар развернулся здесь во всю мощь, опять терпеть косые взгляды? Нет.

Тогда из его уст прозвучала завуалированная угроза вернуть меня в Благословенный Мирион силой и устроить брак с одной из дальних родственниц, чтобы удержать меня там навсегда.

Наверное, мне придется в скором времени покинуть Наирн. Жаль, я к нему почти привык. Я не боюсь Амилона, он не посмеет применить ко мне силу, все его угрозы также пусты и никчемны, как наш этикет. Но я не хочу, чтобы мне мешали. Я сегодня понял, что, пожалуй, являюсь единственным эльфом, который так долго прожил среди людей и так хорошо успел их узнать. Я хочу и дальше продолжить изучение, потому что считаю, что это совершенно необходимо мне и моему народу. Ибо, как бы эльфы ни закрывали глаза на правду, считая людей чуть ли не животными, люди таковыми не являются. Они по-своему разумны, обладают выраженными зачатками нравственности и морали, и в меру сил стремятся к свету. Я верю в это, и я это докажу. Я уеду в какой-нибудь университет и проведу там исследования. Мне это совершенно необходимо, ибо это мой прямой долг, как Перворожденного….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

К двенадцати годам Тось сильно вытянулся вверх, но ничуть не поправился, и стал напоминать журавленка. Мира же напротив, слегка раздалась в плечах и бедрах и заметно окрепла, видно сложением и впрямь пошла в отца. Хотя лицом все же удалась в мать — смугловатая, большеглазая и с носиком-пуговкой. Она по-прежнему оставалась ребенком, не замечая подводных камней в обоих своих семействах. Любила всех без разбора, не оценивая и не вымеряя, насколько тот или иной родственник заслуживает такого отношения. Все так же таскала брошенных и больных котят, щенят и прочую живность. Лечить их у нее получалось все лучше и лучше, к ней даже стали иногда приводить больную скотину, правда такую, какая была уже на последнем издыхании, но Мира все равно была довольна, дневала и ночевала возле очередного кабысдоха, и частенько случалось, что и выхаживала. Тось, как и раньше, не понимал ее увлечения, по-прежнему не видя особой разницы между живым и неживым, но покорно помогал. О своем же увлечении предпочитал вовсе не вспоминать. Иногда очень хотелось взять под контроль хоть кого-нибудь, хоть дохлую муху, но в ушах гремел голос отца: «Давить таких уродов надо!» — и Тось этого не делал.

В осень их общего двенадцатилетия умерла Мирина мама, и на том закончилось их детство.

Знахарку к тетке Фелисии, кстати, муж и свекровь так ни разу и не пригласили, до последнего обвиняя в лени и притворстве. Только за три дня до кончины, когда уже всем стало ясно, что дело плохо, они отправили Миру к соседям, а дядька Сегорий запряг кобылу и поехал в соседнее село. Знахарку он привез, но помочь та уже ничем не могла. Даже не стала ругать непутевую родню за то, что так долго тянули, только плюнула и велела отвезти ее обратно. Мол, ей здесь делать нечего.

Мира ничего этого не знала. Ей не сказали ни того, насколько серьезная болезнь у матери, ни того, что знахарка отказалась помочь. Девочка переживала, рвалась к маме, которую хотела вылечить, как лечила своих щенков и котят, но ее не пускали. В деревне было не принято, чтобы дети смотрели на смерть. Тосю это казалось глупым. Жизнь переходит в не-жизнь постоянно, хоть смотри на это, хоть не смотри, ничего не изменится. Мира плакала, чуя неладное, просилась домой, но мать Тося встала стеной. Отец, правда, никак не реагировал на Мирины попытки уйти, но он в те дни вообще ни на что не реагировал. Тось даже не удержался от небольшого злорадства, типа вот на тебе, получи, а если бы тетка Фелисия не была матерью Миры, то злорадствовал бы еще больше. Когда та, наконец, умерла, он даже испытал облегчение, смешанное с надеждой. Ну может, хоть теперь все наладится. Отец перестанет смотреть через забор, ругаться с матерью и обратит внимание на них с Мирой.

Если бы Тось знал, чем эта смерть обернется, ни за что не стал бы радоваться.

Ночь, когда тетка Фелисия умирала, Мира почти не спала, а стояла у окна и смотрела на свой дом. Тось измучился с ней. Уговаривать было бесполезно, и он стоял рядом, тупо пялясь в темноту, потому что комната Мириной матери была с противоположной стороны, и им не было видно, светится ее окно или нет. Если есть свет, то жива, а если нет…. Впрочем, Тось подозревал, что света они с Мирой в любом случае не увидели бы — дядька Сегор и бабка Сава вполне способны были оставить тетку Фелисию умирать в темноте и одиночестве.

Утром, едва забрезжил рассвет, со стороны Мириного дома залаяли собаки. Тось с названой сестренкой дружно прильнули к окну и увидели, как следом за дядькой Сегорием в калитку входит деревенский жрец Всех Богов, которого обычно приглашали на отпевание. Тось понял, что все кончено, а Мира вскрикнула и зарыдала.

Она плакала весь день, пока покойницу мыли и обряжали, плакала, пока готовили поминальный обед.

— Мама, мамочка моя, — рыдая, снова и снова повторяла она. — Прости, что не пришла, меня не пускали! Прости, что не помогла, прости, что не поговорила с тобой, прости, что не держала за руку, прости!

Последнюю фразу она повторяла так часто, что она начала звенеть у Тося в ушах. Он искренне не понимал, по какой причине Мира считает себя виноватой, и это непонимание трепыхалось у него в груди пойманной птицей. Почему? Что она-то могла сделать?

— … прости, что не держала за руку, прости, что не попрощалась, прости!

Он сам был на грани, Мирино горе било по нему, словно молотком. Тось настолько привык делить с ней все, что по привычке разделил и это. К концу дня он уже очень раскаивался в том, что ждал смерти тетки Фелисии. Боги с ней, пусть бы жила, только бы не испытывать этой раздирающей грудь боли, от которой он задыхался на пару с Мирой.

К вечеру Тось настолько вымотался и был не в себе, что ему начало казаться, что самая главная беда Миры заключается вовсе не в смерти матери, а в том, что она не поговорила с ней перед смертью, не подержала за руку и все такое. Мира столько раз это повторила, что неудивительно, что он так подумал. Тось, правда, не очень понимал, зачем это ей было нужно, тетка Фелисия прекрасно умерла и без этого, но так ведь он многого не понимал из того, что казалось Мире важным. В голове у Тося стоял туман. Он устал до одури и хотел только одного — чтобы его молочная сестра перестала плакать.

В конце концов, покойницу обрядили, положили на погребальные доски и вынесли во двор. Похороны должны были состояться на следующий день — боги велели давать каждому покойнику шанс очнуться, да к тому же надо было успеть все приготовить для поминок. Вынести покойницу во двор распорядилась бабка Сава, мол, так лучше, на улице прохладно, и запаха не будет, а то завтра люди придут поминать, стыда не оберешься, если завоняется. Помогавшие готовить соседки покивали, отводя глаза, что, пожалуй, так и правда будет лучше, но Тосю подумалось, что будь бабкина воля, она бы вообще закопала невестку без поминовения, как собаку. Очень уж она с ней не ладила. И как раз в этот момент Тося осенило. Раз тетку Фелисию оставят на улице, значит, она будет без присмотра.

Раз тетку Фелисию оставят на улице, значит, она будет без присмотра.

Раз ее оставят на улице, значит, она будет одна. Ведь не будут же они караулить ее целую ночь.

Тось знал, что обычно с покойниками сидит жрец, но не будет же он сидеть рядом с ней всю ночь, да еще на улице.

Когда бабка увела Миру спать, Тось спрятался в сарае и стал ждать. Дядька Сегорий со своим двоюродным братом, его женой и кучей престарелых родственниц действительно сидели рядом с теткой Фелисией довольно долго, примерно до полуночи, пока жрец читал над покойницей молитвы. Светила луна, по краям погребальных досок горели свечи, и Тосю хорошо все было видно. Закутавшись в лошадиную попону, он несколько раз задремывал, просыпался, смотрел в щелку, снова засыпал и опять упорно просыпался. Наконец, жрец дочитал, все помолились и пошли в дом перекусить.

Тось сначала не решался выйти, все ждал, что родичи выйдут, но перекус, очевидно, затянулся. Никто не показывался, и он решил рискнуть.

Осторожно выйдя из сарая, Тось воровато огляделся, и ноги сами понесли его к тетке Фелисии. Страх быть пойманным смешивался с любопытством исследователя, и второе было гораздо сильнее. Встав рядом с покойницей, Тось без всякой нормальной для любого человека брезгливости взял в руку ее прохладную ладонь и сосредоточился. Он так давно хотел сделать это, что теперь испытывал нечто вроде сладострастия. Однако наслаждаться процессом было некогда, надо было все делать быстро. Поднять, провести к Мире и опять уложить. Чтобы поднять, надо очень точно представить, какой была тетка Фелисия. Он попытался вспомнить. Какой она была? И вдруг с ужасом понял, что почти не знал ее, а то, что знал, то ненавидел. Так какой же? Тось слегка запаниковал. А что, если у него не получится? Как же тогда Мира, так и будет реветь?

Нет, так не пойдет. Тось собрался, закрыл глаза и снова попытался вспомнить. Какой? Вот она улыбается грустной вымученной улыбкой, вот привычным материнским движением взлохмачивает его шевелюру и целует в макушку. Вот смотрит ласково и серьезно, почти как Мира. Она вообще была похожа на Миру, вернее, это Мира похожа на нее. Тось зажмурился до боли в глазах. Интуитивно понял, что ненависть здесь не поможет, надо любить… представил ее себе, как смог, резко выдохнул и…. То ли освободился от тяжести, которую носил в себе после отцовского предательства, то ли вытолкнул из себя сконцентрированное в образе знание о душе тетки Фелисии в лежащее перед ним тело. Открыл глаза. Сначала ничего не происходило, и он подумал, что ничего не получилось, но вдруг покойница дернулась и открыла глаза.

Тось выпустил ее руку и поднял правую руку вверх, чтобы проверить. Она тоже подняла руку вверх. Тось сел на погребальные доски, и она поднялась и села рядом, сбив на землю несколько горящих свечей.

Лицо у нее было белое и неподвижное, как маска, но все равно, это была она, тетка Фелисия, Тось чувствовал это всем своим существом. Он смотрел на нее, не отрываясь. Ведь он в первый раз делал это с человеком, и ему было интересно до дрожи. Она тоже смотрела на него, но как-то странно, будто вспоминая. Впрочем, если даже у него и не совсем получилось, ей и надо-то всего лишь сходить к Мире, подержать за руку и послушать, что та скажет. А потом можно и возвращаться обратно…

Вдруг дверь скрипнула, и Тось, не раздумывая, быстрой тенью метнулся к сараю. Если застукают…. Додумать он не успел, зато успел заскочить в сарай, и тут из дома вышли дядька Сегорий, его брат, бабка Сава с еще несколькими старухами и жрец. Тось застонал от отчаяния. Теперь тетку Фелисию увидят, и все усилия коту под хвост. Мира и завтра будет реветь белугой, и послезавтра, и после-послезавтра. Если уж она какого-нибудь кота оплакивает неделями, то после смерти матери месяц будет реветь, не меньше. А ему что все это время делать? Реветь вместе с ней?

Вышедшая компания, увидев сидящую на погребальных досках покойницу, резко остановилась и замерла. Старухи начали осенять себя семишными знамениями и перешептываться. Дядька Сегорий сделал шаг вперед и неуверенно позвал:

— Лиса? Это ты?

Она повернулась к нему.

— Да, Сегор, это я, — и улыбнулась так, что мороз по коже.

У Тося в сарае по спине толпой промаршировали мурашки. Это она сама сделала. У него бы и не получилось сказать такое и улыбнуться так.

— А… ты как? Худо тебе?

— Нет, Сегор, мне хорошо. Мне очень хорошо!

Она снова улыбнулась, встала и сделала шаг к мужу. Дядька Сегорий попятился, его брат тоже, жрец спрятался за их спинами. Бабка Сава резво, раньше всех остальных метнулась в дверь. Через секунду выскочила обратно, что-то зашептала на ухо сыну, косясь на невестку и суя ему в руку топор. Тот машинально схватился за него, еще не поверив окончательно в то, что она говорит. Жрец тут же забубнил ему что-то в другое ухо. Дядька Сегорий стиснул топор в руках и, Тось ясно увидел при свете луны, как у него дернулся кадык. Он сделал шаг вперед навстречу тетке Фелисии. Тось изо всех сил начал дергать за связь с Мириной матерью, пытаясь «отпустить» ее, заставить снова умереть, чтобы все было так, как раньше, чтобы никто ничего не заметил. Он был еще совсем ребенком и не понимал, что так, как раньше быть уже не может. Наверное, он что-то делал не так, потому что тетка Фелисия его не слушалась и упрямо двигалась навстречу мужу и своей второй смерти. Белый платок сполз с ее головы, и каштановые волосы блестели в лунном свете. Она медленно протянула руки к дядьке Сегорию. Тот шагнул назад и поднял топор.

Тось зажмурился.

Вдруг из-за сарая раздался крик, заставивший его подпрыгнуть и открыть глаза.

— Не трогай ее, сука, ублюдок, пришибу!!!

Тось с ужасом понял, что кричал его отец. Он открыл глаза и увидел, как отец перескочил через забор и встал перед теткой Фелисией, загораживая ее своим телом. Дядька Сегор замешкался и отступил на пару шагов назад.

— Уйди, Тось, по-хорошему прошу! — стараясь выглядеть спокойным, заговорил он. — Ты что, не видишь, она ж того…. Дохлая она! Ее поднял кто-то, Тось! Неживая она, ясно?

— Сам ты дохлый!!! — взвился отец, наступая на него. — Ты ее всегда ненавидел! Один раз уморить не получилось, второй хочешь? Убери топор, всеми семерыми прошу, иначе!…

— Не проси, Тось! — дядька Сегорий остановился, и красноречивым движением поднял топор. — И не грози мне! Видят боги, не морил я ее, сама упокоилась. Но будь я проклят, если позволю упырихе по деревне шататься! Уйди с дороги, Тось, Ани-милосердной прошу, уйди!

Отец совсем взбесился, Тось никогда не видел его таким.

— Об Ани-милосердной вспомнил, ублюдок! — со злобой выплюнул он. — Тебя кто просил на ней жениться, а? Сказал бы отцу, что не хочешь, ничего бы он тебе не сделал! А теперь тебе впору Хельфу-пакостнику поклоны бить, а не про Ани вспоминать!

Сказать такое было страшным оскорблением, и дядька Сегор задохнулся от возмущения.

— А ты, сволочь!…. Хельфу-пакостнику, да?! Ты-то сам!!! Тебя-то кто неволил?! Уйди, сука, а то порешу вместе с ней!!! — он вскинул топор и бросился на Тосева отца.

Тот попятился, закрывая собой тетку Фелисию. Дядька Сегорий, несмотря на угрозы, похоже все-таки не имел серьезного намерения прикончить соседа и потому начал кружить вокруг них, делая обманные выпады. Он явно хотел отвлечь Тосева отца, заставить отойти от покойницы. Тот, как назло, лез прямо под топор, растопырив руки и не давая ударить тетку Фелисию. Сама тетка Фелисия, хоть и выглядела спокойной, все время поворачивалась к дядьке Сегорию лицом и стояла, чуть пригнувшись, так, что сразу было видно, что готова в любой момент сорваться и броситься на него. Позади Сегория размахивая руками и что-то гнусавя, бегал жрец. Тось не понял, что именно, наверное, читал молитвы. Вдруг брат дядьки Сегория, дядька Тапий, здоровый мужик с брюхом, похожим на пивной бочонок, наклонился, поднял с земли камень и швырнул в Тосева отца. Тот как раз отклонился в сторону, уходя от богатырского замаха дядьки Сегория, и камень попал в тетку Фелисию. Она взвизгнула, как никогда не визжала при жизни, и очень быстро, настолько быстро, что Тосю ее саван показался белой молнией, метнулась к дядьке Тапию. Две бледные руки вцепились ему в лицо, раздирая плоть и пытаясь добраться до глаз. Тот заорал, как ненормальный, замахал руками, удары посыпались на тетку Фелисию, как горох из мешка, но она как будто ничего не чувствовала. Стояла насмерть, только все глубже вдавливала пальцы в жирную мякоть щек. Всего один раз отняла руку от толстой физиономии противника, с видимым удовольствием облизала окровавленные пальцы, и с новой силой вцепилась в него. Отец Тося и дядька Сегорий, прекратив гоняться друг за другом, с воплями бросились к ним. Дальше все произошло одновременно: Тосев отец подбежал к тетке Фелисии со спины и схватил ее за руки, а дядька Сегорий с криком:

— Уйди, Тось!!! — взмахнул топором и….

На землю упали сразу три руки. Две тетки Фелисии, и одна Тосева отца.

Дядька Тапий с воем отбежал в сторону, держась за лицо, отец Тося осел на землю, тетка Фелисия с недоумением уставилась на свои обрубки. Снова взмах топора, и недоумение так и замерло на лице тетки Фелисии. Она недоумевала, даже когда ее голова катилась по двору, отрубленная лихим ударом дядьки Сегория. Тось, в трех шагах от которого голова остановилась, ясно видел, что поднятая им покойница еще пытается что-то соображать. Правда, долго заниматься этим ей не дали. Подошел дядька Сегорий, взял голову за волосы и понес к стоящему неподвижно телу. Бросил ему (ей?) под ноги, опять замахнулся, но вдруг ночная тишина разорвалась криком, от которого у Тося зашлось сердце.

Мира!

Мира стояла на крыльце среди бабок и истошно кричала, прижимая руки к лицу.

Святая семерка, неужели она все это видела?!!

Дядька Сегорий опустил топор, первым его движением, как и движением Тося, было броситься к стоявшей на крыльце девочке, но ту уже подхватила бабка Сава и с помощью других бабок утащила в дом. Дядька Сегорий проводил дочь взглядом, но тут же топор снова взлетел вверх и с натужным хеканьем опустился на безголовое тело жены. То, что осталось от тетки Фелисии, развалилось надвое.

Тут не выдержал Тосев отец, который до этого сидел, зажимая рукой культю. Он взвыл, как дикий зверь, и начал кататься по земле, крича:

— Будьте вы все прокляты! Убей меня тоже! Не хочу жить! Не хочу, не хочу!… Будьте вы все!….

Дядька Сегорий бросил топор и навалился всем своим весом на спятившего соседа. Тосев отец обмяк, наверное, потерял сознание от боли, а дядька Сегорий споро связал его подвернувшейся под руку веревкой и перетянул культю вытащенным из собственных штанов ремнем.

Дальше Тось не стал смотреть, потому что у него неожиданно закончились силы, и он повалился на попону, обхватив голову руками. Это он во всем виноват, только он один, больше никто. Тосю впервые в жизни захотелось умереть. Раствориться, не быть, и чтобы ничего этого не было тоже. Святая семерка, такого он не мог себе представить даже в самом страшном кошмаре. И все это сделал он, своими собственными руками.

Он зажал уши, чтобы не слышать звуков, доносящихся снаружи. Там кошмар еще продолжался. Кричал отец, которого силой уводили домой. Глухо стучали поленья, из которых срочно собирали погребальный костер для тетки Фелисии. Гулко рокотал голос старосты, которому объясняли, что произошло, и почему завтра не будет похорон. Нервно ржала разбуженная лошадь, которую запрягали, чтобы срочно ехать за знахаркой.

Потом через щели долго плясали отблески огня. Тось закрывал глаза, чтобы их не видеть, но это было бесполезно. Вслед за огненными сполохами измученную совесть приполз казнить дымок. Едкий, противный дымок с запахом жареного свиного мяса, от которого Тось задыхался. К горлу подкатывала тошнота. В конце концов, его вырвало с мучительным спазмом, и Тось, слегка придя в себя от физической боли, наконец, расплакался.

Как он оказался дома, Тось помнил смутно. Помнил, что уже светало, и что сильнее чувства вины его мучил страх, что все узнают, кто виноват в произошедшем. Узнает Мира. Узнают отец, мать, дядька Сегорий и все деревенские. Мира ему, конечно, ничего не сделает, только прогонит. А остальные, наверное, убьют. Это Тось понял со всей определенностью. Точно убьют. Поэтому он встал и пошел домой.

Наверное, дошел, потому что очнулся Тось на своей кровати, раздетый и заботливо укрытый одеялом. От сердца чуть отлегло — значит, никто ничего не знает. Иначе не укрывали бы. В комнате все было по-прежнему. Те же коврики на полу, те же занавески на окнах. Цветы в горшках, солнечные зайчики на стене. Как будто ничего не случилось. Тось потянулся за кружкой воды на столе, наверное, мать оставила, пальцы коснулись прохладного бока кружки, и… неожиданно яркое воспоминание накатило, как волна, и накрыло его с головой. Ледяная рука тетки Фелисии в его ладонях, а потом ее руки, раздирающие толстую рожу дядьки Тапия.

Святая семерка, неужели это сделал он?

Кто же он тогда?

Тось выронил кружку, вода разлилась по полу. Он вспомнил, как та же тетка Фелисия читала им с Мирой сказки про черных властелинов и ужасных некромантов, которых побеждали добрые и благородные герои. Злодеи там были подлыми уродами, и мерзостей творили немеряно. Боги, неужели и он такой же? От ужаса Тосю стало холодно. Нет! Нет, не может этого быть! Неправда, он не такой, он же хороший!

Тось с трудом встал с кровати и, пошатываясь, побрел в горницу. Там мама, там папа, они знают, что сын у них не монстр и не злодей, а всего лишь двенадцатилетний мальчик, которому очень нужно, чтобы его любили и принимали таким, какой есть. Пусть даже они многого про него не знают, и, дадут боги, никогда не узнают.

Тихо скрипнув, дверь открылась, и до Тося донеслись резкие голоса родителей. Снова ссорятся. Он вздохнул. Как обычно. Тихо прошел, встал за занавеской, чтобы не заметили. Вот немного крики поутихнут, тогда можно и выйти.

Крики, впрочем, утихать не собирались.

— Всю жизнь ты мне загубил, ирод проклятый, всю кровушку мою выпил! — пела привычную песню мать.

— Да ты ж не баба, а кобыла, — держась за культю и морщась от боли вторил ей отец, — стерва бешеная, какой мужик тебя выдержит?

— Все, нет моей моченьки дальше терпеть! — продолжала мать. — Слава богам, нашелся тот, кому я и такая нужна!

Тось удивился — это было что-то новенькое. Обычно после этого она в ответ обзывала отца ни на что не годным мерином и тупым хряком.

Отец расхохотался.

— Это как, при живом муже-то? В полюбовницы пойдешь, что ли? А бабы косы не повыдергают?

Мать уперла руки в бока и злобно прищурилась.

— Так муженек-то у меня теперь ни на что не годный! Куда уж ему жену кормить, самому бы прокормиться! Любой скажет, что я благое дело делаю, — от забот тебя освобождаю! И жрец мне то же самое вчера говорил. Брак, говорит, ваш теперь можно считать недействительным. Так что ухожу я от тебя, Тось! Понимаешь, ухожу! Вот прямо сейчас. Ничего с собой не возьму, даже одежду. Как есть, так и уйду! Подавись моим приданым!

— Ну и вали к своему кобелю, сука! — злобно выплюнул отец. — Только сына я тебе не отдам, не надейся!

— Да подавись своим выродком! — еще злее выкрикнула мать. — Я и не собиралась его забирать! Нужен он мне! Я из-за него чуть не померла, когда рожала!

Тось покачнулся и оперся о косяк. Такого он от матери не ожидал.

Отец раздвинул губы в ненавидящем оскале.

— Будешь дочку своего хахаля воспитывать?

Мать победно улыбнулась.

— А вот и не буду! Он Мирку к сестре в город отослал, чтоб мы могли с ним новую жизнь начать! И мы начнем, уж будь спокоен!

Отцовское лицо перекосилось, он попытался встать с лавки, но не смог, а мать, гордо вздернув подбородок, повернулась и направилась к дверям.

Тось немного постоял и пошел к отцу. У него не укладывалось в голове, что он больше не увидит ни мать, ни Миру. Надо же, дядька Сегорий отправил ее в город, чтобы не напоминала о тетке Фелисии и не мешала вить новое гнездо. Скотина.

На негнущихся ногах Тось подошел к лавке и сел рядом с отцом. Тот, будто только что заметив сына, перевел на него тяжелый, неподвижный взгляд и опустил здоровую руку на чернявый затылок.

— Ну что, сынок, остались мы с тобой вдвоем. Ты-то хоть не бросишь?

Тось покачал головой и вдруг ткнулся отцу лицом в грудь и зарыдал в голос, громко, как девчонка. Отец гладил его по голове и бормотал что-то успокаивающее, типа:

— Ну ладно, ладно, эх, жизнь наша….

Глава 4.

«…. Договориться с руководством Наирнского представительства дочерей Анивиэли оказалось гораздо проще, чем с братом моей матери. Директриса представительства госпожа Маленивия, проявив добрую волю и в очередной раз продемонстрировав хорошее ко мне отношение, связалась с одним из азеренских университетов по имевшейся в ее распоряжении быстрой связи. Дав мне самые лестные рекомендации, она уговорила ректора (своего старого знакомого) принять меня на должность младшего преподавателя факультета знахарства и целительства. Мне до сих пор не верится, что все чаяния моего сердца исполнятся в самом ближайшем будущем. Тиртуский университет — это намного лучше, чем я мог предположить в самых смелых мечтах. Признаюсь, я не ожидал, что все устроится так легко.

Правда, госпожа Маленивия в качестве ответной любезности попросила меня по пути в Азерен ненадолго заглянуть в столицу, чтобы передать кое-какие письма в барнское представительство дочерей Анивиэли. При этом она очень мило извинялась за причиняемое неудобство, уверяя, что не будь письма столь срочными, она непременно дождалась бы курьера. Удивительная женщина! Она могла бы просто приказать, но вместо этого предпочла попросить. Разумеется, я приложил все усилия, чтобы убедить ее, что ни в малейшей степени не считаю доставку этих писем неудобством. Я даже заверил ее, что напротив, необходимость заехать в Барн доставит мне удовольствие, потому что я давно хотел увидеть столицу человеческого государства. Я почти не погрешил против истины, мне действительно любопытно побывать в этом городе, хотя по собственной воле я не стал бы туда заезжать. В глубине души я уверен, что он мне не понравится. Разве человеческая столица, как бы хороша она ни была, может сравниться с Лараидором, сердцем Благословенного Мириона? С его прекрасными зданиями, чудесными садами, его удивительным чистейшим воздухом? Я часто наслаждался его красотами, когда жил дома. Разве люди в состоянии создать что-либо подобное? При всем моем уважении к представителям рода человеческого — нет. Обычно в их городах только отвратительные каменные здания, неудобные и лишенные какой-либо эстетики, неприятные запахи, дурной воздух и грязь…. Научатся ли они когда-нибудь обустраивать свою жизнь хоть мало-мальски прилично?

О, боги, неужели я начинаю скучать по дому? Похоже, Амилон, не желая того, затронул некоторые струны в моей душе, которые я почитал давно забытыми.

Или он сделал это сознательно? Я припоминаю, что брат матери, обладая определенными способностями, одно время увлекался манипуляциями чужим сознанием. Эта мысль мне не нравится. Я не хочу думать, что мой близкий родственник подверг меня магическому воздействию, и не хочу знать, какая причина толкнула его на этот бесчестный поступок. Я не вернусь в Мирион ни при каких условиях. Завтра на рассвете я покину Наирн и отправлюсь в Барн. Дорога туда довольно неудобна, она займет не меньше трех недель, еще несколько дней я проведу там, а после…. После меня ждет Азерен и тиртуский университет, лучший и старейший на континенте. От одной мысли о нем у меня начинает биться сердце, и я совершенно по-человечески прихожу в такое возбуждение, что опасаюсь не заснуть сегодня ночью. Я не знаю, как бы отреагировал Амилон, узнай он об этом, да меня это и не волнует….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Со дня смерти тетки Фелисии прошло около полутора месяцев. Наступила осень, а вместе с ней пришел и день Хельфа-Преисподника, когда Тосю и Мире исполнилось по двенадцать лет.

В этот день Тось с утра сидел у окна и тосковал. Настроение было непраздничное, да и с чего бы ему быть праздничным? Миры не было, матери, которая в этот день обычно пекла пироги и медовые коврижки, тоже. Что, самому себе устраивать праздник? Отцу это, похоже, безразлично, он с самого утра ушел во двор, что-то делать по хозяйству. Хельфова ночь как всегда выдалась бурной и навела шороху по всей деревне. Повалила плетни, разметала сено на сараях, кое-где сорвала двери с петель. Но это ерунда, каждый год было так, сколько Тось себя помнил.

Он сидел и слушал, как отец стучит топором, звук выходил неуверенный и слабый, тот еще не привык работать левой рукой. В первое время Тось с ним намучился, у отца вообще ничего не получалось, он раздражался, кричал, приходилось все время помогать. Тось думал, что это навсегда, но ошибся, сейчас отец уже кое-как научился справляться. Вон, даже не позвал подсобить, дал отдохнуть, наверное, в честь дня рождения. Тось, конечно, мог бы и сам выйти, но не пошел. На улице сыро, холодно, да и день рожденья у него, в конце концов, или нет?

За эти шесть недель, прошедших со дня смерти тетки Фелисии, все, если не утряслось, то немного успокоилось. Отец поправился, хотя новая рука у него, само собой, не выросла. А ведь могла бы, имей он достаточно денег, и живи в городе. Там, в госпиталях дочери Ани не чета деревенским знахаркам, у них силища такая, что могут что угодно отрастить. Так, по крайней мере, говорилась в сплетнях, доходивших до Тося. Он не знал, правда это или нет, но то, что у их знахарки дара кот наплакал, было ясно даже ему. Она и рану-то отцовскую не сразу смогла затянуть, не то, что новую руку вырастить. Хвала Ани, хоть боль немного снимала, да воспаления не допустила, и на том спасибо. Если бы отец умер, Тось бы вообще не знал, что ему делать.

Сам он, хотя его с той памятной ночи мучили головные боли, к знахарке и близко не подходил. Не потому, что так нравилось терпеть боль, а потому, что ходили слухи, что человек, у которого есть дар, всегда разглядит другого такого же. А этого Тосю совсем не хотелось. Совсем. Он после того случая стал очень осторожным, везде видел опасность и старался сидеть тише воды ниже травы. На кой ему лишнее внимание? Еще догадается кто….

Голова же, как назло, болела часто, особенно, когда он начинал думать о своей непростой жизни. Боль подкрадывалась незаметно и накатывалась волнами, отзываясь звоном в ушах и спазмами в желудке. Тось сжимал зубы и терпел, потому что отгонять дурные мысли было бесполезно, все равно вернутся, потому что жизнь пошла такая, что куда ни кинь, всюду клин.

Первым поводом для плохих мыслей было то, что дядька Сегорий действительно отослал Миру в город. Правда, не только потому, что мешала им с матерью, а потому, что после того случая с теткой Фелисией Мира сильно заболела, и ей нужна была помощь сильной знахарки. Злые языки поговаривали, что Сегорова дочка вроде как сошла с ума, но Тосю не хотелось даже думать об этом. У него и так при мысли о том, что Мира пережила по его вине, начинала раскалываться голова. И как будто этого было мало, до него дошли слухи, что его молочная сестра, скорее всего, никогда не вернется больше в деревню. Вроде бы Мирина тетка, сестра дядьки Сегория, была богатой одинокой вдовой и уговорила дядьку Сегория отдать дочку ей. Она, мол, о девочке позаботится, вылечит, выучит. А потом выдаст замуж и оставит все свои богатства в наследство. Конечно, дядька Сегорий согласился. Разве он мог отказаться? Тось иногда помимо воли представлял себе, как тот мерным голосом перечисляет все выгоды этого решения, и голова начинала просто разламываться от боли.

Второй повод давала мать, которую с тех пор, как она ушла, он видел только мельком и издалека. Она его действительно бросила, как и обещала отцу. Даже к забору ни разу не подошла и не поинтересовалась, как поживает ее ребенок. Впрочем, у нее было слишком много других забот. Тось был в курсе, что на днях они с дядькой Сегорием все-таки добились ее развода, хотя им пришлось ой как нелегко. Они даже ездили в Габицу, в храм Сольны-Семьехранительцы, потому что местные жрецы не хотели брать на себя такую ответственность. Ибо всем известно, что, несмотря на человеческие законы, хранящая семью богиня разводов не одобряет, и вызывать на себя ее гнев охотников было мало. Сольна была не то, чтобы мстительной, скорее строгой, и память имела долгую и очень хорошую.

В Габице по слухам мать с дядькой Сегорием почти месяц убеждали жрецов в том, что развод им необходим, ходили на службы, делали пожертвования, и, в конце концов, добились своего. Жрецы провели обряд развенчивания, и мать стала свободной. Теперь для полного счастья ей с дядькой Сегорием не хватало только пожениться, но Тось полагал, что за этим дело не станет. Вот пройдут Хельфовы праздники, и они быстренько сочетаются законным браком, наплевав и на богов, и на отца, и на Тося с Мирой.

Тось, когда вспоминал мать, каждый раз жалел, что всю жизнь ненавидел не тех, кого надо. Нужно было не отца с теткой Фелисией, те хотели только бросить их с Мирой и уехать, а мать с дядькой Сегорием, которые мало того, что бросили, еще и разлучили навсегда.

Навсегда. Это слово отзывалась в голове Тося похоронным звоном. Отсутствие Миры он воспринимал как отсутствие части себя, руки, например, или ноги. Или еще чего-то важного, без чего почти невозможно жить. Когда он думал о ней, к боли в голове прибавлялась боль где-то глубоко внутри, как будто из него вытягивали внутренности.

Третий повод был не таким муторным, как первые два, но тоже далеко не безобидным. Он просто грозил Тосю скорой смертью от голода и все. Несмотря на невеликий возраст, Тось был далеко не глуп, и прекрасно понимал, что его отец в поле больше не работник. Какая работа с одной рукой, да еще левой? А родственников, чтобы поддержать, у них в деревне нет. Кто умер, кто уехал. Деревенские, конечно, помогут в меру сил, но не всегда и не во всем. И не бесплатно. В общем, эту зиму они с отцом протянут, вторую тоже может быть, кое-как, если будут экономить, а вот третью, наверное, нет. Тось не знал, что обо всем этом думал отец, он не спрашивал, но выводы сердобольных соседок полностью совпадали с его собственными представлениями о будущем. Ничего хорошего их с отцом не ждет. Разве что идти с поклоном к матери и дядьке Сегорию, но Тось справедливо полагал, что отец скорее отгрызет себе вторую руку, чем возьмет у них хоть крошку хлеба. Да Тось бы и сам не взял. У Миры взял бы, а у них — нет. Пусть подавятся. Эх, ну почему все это не случилось года через три, когда ему исполнилось бы пятнадцать? Тогда он сам смог бы понемногу пахать и сеять, глядишь, и выкарабкались. А так, какой из него работник в двенадцать? Еще хуже, чем из отца с одной рукой.

Когда у Тося от боли в голове начинало мутнеть в глазах, он сжимал зубы и усилием воли отгонял дурные мысли. Нытьем горю не поможешь. Надо думать о хорошем. У них с отцом все получится. Они посадят огород, распродадут скотину, (оставят только корову, потому что без нее никуда), а потом еще что-нибудь придумают. Они выживут, и нечего сомневаться. А потом он вырастет, поедет в город и заберет оттуда Миру, и плевать на тетку с ее богатствами.

Стукнула входная дверь, потом послышались шаги, и в горницу вошел отец, неся на согнутой здоровой руке несколько полешек. Обрубок правой руки неловко оттопыривался в сторону для равновесия. Отец прошел к печке, неловко, с шумом, свалил дрова на пол, неловко наклонился и начал подкидывать их в огонь. Тоже неловко. Он теперь все делал неловко. Тось отвернулся, борясь с желанием подойти и помочь, лишь бы не видеть отцовскую беспомощность. Но не пошел. Странно, но даже за эти тяжелые полтора месяца они почти не сблизились, между ними все равно как будто стояла стена.

— Эй, сынок, — бросив в печь последнее полено, отец неуклюже поднялся с колен и прошел к столу, — ступай-ка сюда, поговорить надо!

Тось поднялся с лавки, ожидая очередную порцию неприятностей. У них теперь все новости были неприятными.

— О чем?

— Пошли, покажу что!

Тось удивился, но покорно пошел за отцом. Еще больше он удивился, когда тот привел его в спальню, в которую после ухода матери даже не заходил, предпочитая спать либо на печи, либо в горнице на лавке. Тось невольно повел носом, в спальне до сих пор стоял материнский запах, да и подушки на кровати лежали так, как обычно укладывала она. Отца подобные мелочи если и волновали, то он не подал виду. Быстро пройдя к кровати, он опустился на колени и поддел ногтями гвоздь на одной из дощечек, которыми был выложен пол.

— Вот, смотри сюда!

Поддел второй гвоздь, и поднял доску, открывая дыру в подполье. Оттуда сразу потянуло сыростью и затхлостью, перебивая нежный женский аромат. Тось, которого разбирало любопытство, плюхнулся на живот рядом с отцом, заглядывая в темноту.

— Погоди, я сейчас!

Отец мягко отодвинул его, наклонился и зашарил в дыре левой рукой. Некоторое время натужно сопел, и наконец с удовлетворением извлек небольшой глиняный горшочек и поставил перед Тосем.

— Вот, открывай!

Тось взял горшок. Он был холодным и тяжелым, как кирпич. Размотав тонкую веревку и сняв с горлышка одеревеневший от времени кусок кожи, Тось ахнул. Горшок был почти до краев полон серебряными монетами.

— Это что, все наше? — Тось не мог прийти в себя от радости и облегчения. Какое счастье, у них есть заначка, значит, не придется умирать с голоду. — Слава Добычу-Добродателю! — горячо прошептал он, благодаря бога прибыли и легких путей за помощь и поддержку.

— Это мой подарок тебе на день рожденья, — сказал отец, пытаясь стереть грязь и паутину с рукава рубашки. — Он теперь твой. Ну что, поглядел?

Тось улыбался глупейшей счастливой улыбкой.

— Поглядел! — сейчас он любил отца так, как, пожалуй, никогда в жизни.

— Тогда закрой и поставь обратно, он тут на случай пожара. Если дом загорится, хватай и беги. А если схватить не успеешь, все равно серебро никуда не денется, после откопаешь, понял? — Тось кивнул, глядя на отца преданными глазами. — Только это тебе на черный день, учти. Если не будешь разбрасываться, года на три должно хватить. Главное, подати заплатить, чтоб не лезли. А то сборщики, они ведь не посмотрят….

— Пап! — Тось впервые после того, как вышел из младенческого возраста, бросился отцу на шею.

— Ну, ладно, ладно, — непривычный к ласкам, отец неуклюже похлопал его по спине тяжелой рукой. — Пошли, поужинаем, что ли….

Тось спрятал горшок обратно в подполье, быстро собрал на стол, и они весь вечер провели за разговорами. Под мерный стук дождя за окном отец оживленно рассказывал всякую всячину про то, как надо пахать и сеять, даже показывал кое-что, размахивая культяпкой; как ухаживать за скотиной и что делать, если вдруг занеможет. Рассказывал, какой овощ когда сеять, как и сколько поливать, как часто полоть. Тось чуть не плакал от радости, что отец разговаривает с ним, как с равным, никогда еще он не чувствовал себя таким взрослым, значимым и важным. Отец в нем нуждается, он теперь его защита и опора. Они засиделись далеко за полночь, пока Тось не начал клевать носом. Прежде чем отпустить сына спать, отец крепко прижал его к себе и несколько раз чмокнул в лохматую макушку. В первый раз за полтора месяца Тось заснул почти счастливым….

А проснулся от криков за окном. Вскочил, не понимая, что происходит, выглянул в окно. Дом дядьки Сегора полыхал, как огромный костер, и жар от него Тось чувствовал, даже находясь за стенами своего дома.

Мама! Там же мама!

Начисто забыв о ее предательстве, Тось натянул штаны и бросился на улицу. С криком:

— Мама! — помчался к горящему дому, но был остановлен чьими-то грубыми руками.

— Куда летишь?! Не видишь, поздно уже!

Тось оглянулся. Вокруг горящего дома собралась целая толпа. Кто-то просто глазел, кто-то пытался растаскивать ближайшие к дому сараи, чтобы на них не перекинуло ветром огонь. Бабы ревели, вытирая глаза кончиками платков, старики горестно качали седыми головами, дети, которым удалось вырваться из дома, носились вокруг, как бешеные, совершенно не чувствуя ужаса ситуации и, тем более не понимая, что там, в огне, сейчас гибнут люди. Живые люди.

Мама!

Тось дернулся, пытаясь вырваться, но в этот момент одна из стен дома рухнула, обдав все вокруг волной жара и тучей искр. Следом за ней, почти без промедления, попадали и остальные стены вместе с крышей, заставив глазевших на пожар людей отпрыгнуть подальше. Поднялась суета — ветер вдруг рванул со страшной силой, как Хельф из преисподней, и пламя попыталось перекинуться на соседний сарай и крытый соломой коровник. Они не загорелись только потому, что вчера вечером прошел дождь, и солома пропиталась водой. Однако несколько углей, шипя и разбрасывая искры, все-таки сумели найти себе сухой корм, и на крыше коровника засветилось несколько костерков. Их бросились спешно тушить, поливая водой, которую ведрами таскали из ближайшего колодца. Жалобно мычащих коров выгнали наружу и оставили бродить без присмотра. Не до них теперь. Бабы и прочий деревенский люд, до того только смотревшие на пожар, как будто зачарованные злым колдуном, вдруг очнулись и кинулись помогать тем, кто что-то делал. Некоторое время все бестолково бегали с ведрами, поливая водой срывающиеся с горящих стен клочья пламени, а потом послышались крики облегчения — ушедший было дождь вернулся, и на землю упали первые капли.

Беготня понемногу прекратилась. Люди, понимая, что с дождем им не сравниться, потихоньку побросали ведра и потянулись под навесы, чего зря мокнуть. Один Тось не двигался с места. Он стоял, упрямо стряхивая текущую по лицу воду, и смотрел, как косые дождевые струи с шипением вгрызались в огонь и гасили сначала отдельные языки пламени, а когда те отпускали в небо последний дымок, принимались за большие острова, поднимающиеся ввысь на несколько метров, на которые и смотреть было страшно, не то, что подойти.

На его плечо легла чья-то тяжелая рука.

— Пойдем, сынок, нечего тут стоять!

Тось поднял голову, посмотрел невидящими глазами. Это был кузнец, дядька Вахар. Идти куда-то. Зачем? Зачем теперь все?

— Идем, сынок, идем, — кузнецу словно не было дела до того, что у Тося только что умерла мать.

Он подталкивал его, и мальчишке ничего не оставалось, кроме как идти, куда ведут. Впрочем, ему уже было все равно. Какая разница?

Дядька Вахар привел его под навес, в так называемую летнюю кухню с длинным столом, лавками и большим очагом, где во время страды или сева у дядьки Сегора кормили батраков. Тосю тут все было знакомо до последней щепки — они с Мирой столько раз здесь играли, что и не сосчитать. Однако сейчас народу под навесом собралось гораздо больше, чем обычно, чуть ли не вся деревня. Тось хотел спрятаться где-нибудь с краю, чтобы никто не приставал, сил не было разговаривать, но ему не дали.

— Эй, ну где он там? — раздался недовольный бас дядьки Снасия, старосты, и кузнец, приведший Тося, подтолкнул его внутрь.

— Здеся!

Люди расступились перед Тосем, пропуская мальчишку к столу. Он съежился и втянул голову в плечи, ощутив на себе недоброжелательные и любопытные взгляды. Они давно были ему не в диковинку, но сегодня их ощущалось чересчур много.

Дядька Снасий сидел во главе стола, поставив на него локти. Его живот упирался в столешницу, а маленькие внимательные глазки грозили пробуравить Тося насквозь.

— Ну что, парень, есть у нас к тебе вопрос. Отвечай честно, а не то худо будет, — предупредил он.

Тось кивнул, не понимая толком, о чем тот говорит. Староста удовлетворенно крякнул.

— Ты знаешь, где твой папка был этой ночью?

Тось шмыгнул носом и пожал плечами.

— Так дома, где ж еще?

— Ты сам видел? — чуть подался вперед староста. — Руку на отсечение дать сможешь?

Тось растерялся. Руку на отсечение — это было серьезно. Так спрашивать сами боги заповедовали. Рассказывали, что бывали случаи, если человек, отвечая, хотя бы в слове ошибался, руку действительно отрубали, и никто за это потом не осуждал. Клятва есть клятва. Ему стало страшно.

— Ну, мы весь вечер разговаривали, потом пошли спать. Вернее, я пошел…. — он непонимающе огляделся. — А че случилось-то?

— Да говорил же я вам, видел я его! — встрял сидевший рядом со старостой дядька Фросий. Тось его хорошо знал, он был соседом дядьки Сегория с другой стороны. — Я по нужде вышел, смотрю, а он бродит, бродит по двору аки упырь неупокоенный! А потом, когда загорелось с одного боку, гляжу, он еще и дверь вилами подпер, чтоб не убежали, значит, ага!

— А ты-то чего тогда ждал? — спросил его кто-то из темноты, Тось не понял, кто. — Раз все так было, мог бы кого и на помощь позвать!

— А я и собирался! — окрысился дядька Фросий. — Только он еще бутыль с маслом таскал, сволочь! Я еще подумал, чего это он там поливает? Глазом не успел моргнуть, как уж все полыхало!

— Ладно, Фросий, тебя никто не обвиняет! — рыкнул староста. — А ты, Антосий, — обратился он куда-то в сторону, — так и будешь отпираться?

Тось обернулся и только сейчас увидел отца, стоявшего позади него. Его держали за локти два крепких молодых мужика, дядька Савр и дядька Никозий. До Тося постепенно начало доходить.

— Пап, — растерянно прошептал он, не в силах поверить в происходящее. — Пап, ты… как же так?

Отец посмотрел на него, но глаза в полутьме утонули в глазницах, совсем не видно, и устало сказал:

— Я не буду отпираться, Снасий. Я это сделал, — и торопливо добавил: — Прости, сын!

Староста удовлетворенно отодвинулся от стола.

— Ну раз сознался, значит, понимаешь, что тебя ждет! Так, ребята, давайте его ко мне в погреб, чтоб не утек до утра!

Отца куда-то повели, Тось побежал было следом, но его отпихнули, как щенка, пригрозив дать по шее, если не послушается, и он остался под навесом.

Постепенно народ разошелся по домам, а Тось еще долго сидел у стены на корточках, спрятав голову между коленей, пока совсем не замерз. Голова раскалывалась от боли, как будто по ней колотили молотком. Поняв, что если сейчас не вернется к себе, его труп завтра здесь найдут соседи, Тось встал и побрел домой.

На следующее утро отца должны были везти в Габицу, небольшой городок в тридцати верстах от Краишевки. Таков был порядок: там находился районный храм Правосудия, куда свозили преступников со всей округи. По закону без одобрения жрецов Веса-Правдолюбивого ни один приговор не должен был приводиться в исполнение. Во избежание ошибок и злоупотреблений. Говорили, что жрецы Веса обладают даром видеть людей насквозь и никогда не позволяют наказать невиновного или уйти от расплаты преступнику. Разумеется, с Тосевым отцом все это будет пустой формальностью. Все, и в первую очередь его сын, прекрасно понимали, что за поджог соседского дома и смерть троих человек меньше, чем виселицей, он не отделается. Тося уже просветили на этот счет добросердечные односельчане. Он бы им языки оторвал за такое добросердечие, если б смог.

Тось еще на рассвете пришел посмотреть, как отца будут увозить. Долго стоял, мозоля всем глаза, на улице напротив старостиного дома, но во двор так и не зашел. Наверное, его бы пустили к отцу, если бы он попросил, но Тось никого ни о чем не просил. С какой радости он должен тут унижаться? Да и вообще…. С чего он должен рваться к человеку, которому на него наплевать? Да, наплевать. Тось с горечью повторял про себя эти слова, когда сердце неожиданно начинало мягчеть, и ему страшно хотелось к отцу. Обнять, прижаться к единственному родному человеку на земле. Но он сам понимал, что это глупости. Эх, опять он возненавидел не того, кого нужно. Кто бы мог подумать, что отец, единственный человек в мире, который у него остался, так безжалостно всадит ему нож в спину. Лучше бы уж сразу убил, как убил мать, чем бросать вот так, на произвол судьбы. Губы у Тося дрожали, и он сердито сжимал их, чтобы никто не видел, как ему страшно. На него всегда было всем плевать, и отцу в особенности. С теми, на кого не плевать, так не поступают. Сам Тось с Мирой так ни за что бы не поступил. На что угодно пошел бы, но ее не бросил. У него в горле встал комок. Нету у него теперь Миры. Из-за отца, из-за матери, из-за дядьки Сегория и так не вовремя умершей тетки Фелисии. Нету, и никогда не будет. Он теперь всегда будет один. Один, как перст. Тось вздохнул. Головная боль накатывала волнами напополам с тошнотой, и он время от времени закрывал глаза, чтобы не свалиться прямо здесь, на потеху глазеющим на него деревенским. Это ничего, что он будет один, — утешал он себя, — это даже к лучшему. Ему никто не нужен. Никто не обманет, никто не предаст. Ведь верить никому нельзя, ни единому человеку на свете. Ну разве что Мире, но больше никому.

Через невысокий забор Тосю была хорошо видна суета в старостином дворе. Писарь дядька Хродий торопливо исправлял что-то в бумагах, то и дело поднося их старосте для одобрения. Дядька Снасий либо величаво кивал, соглашаясь с написанным, либо принимался костерить писаря на все корки, обзывая неучем и недотепой. На лавке сидели несколько молодых здоровых мужиков. Охрана, — понял Тось. Вокруг них важно, как петух, расхаживал главный свидетель дядька Фросий. Атмосфера в старостином дворе царила неуместно праздничная, что вызывало у самих участников некоторую неловкость, и они старались скрыть ее за преувеличенной суетой и энтузиазмом.

Тосю было противно на это смотреть. Конечно, они рады поехать в Габицу, рады оторваться от забот, рады поглазеть на город и почувствовать себя важными персонами, когда будут давать показания жрецам Правдолюбивого. Чего ж этому не радоваться? А то, что после их показаний на виселице задрыгает ногами живой человек, пусть сволочь и убийца, но все-таки живой, их не волнует.

У Тося снова ком застрял в горле. Когда-то Мира упрекала его, что он не видит разницу между живым и неживым. Даже пыталась объяснять, но он так до конца и не понял. А эти, которые понимают, которые такие добрые и милосердные, что дальше некуда, они вот теперь радуются. А Тось теперь этой разницы еще больше не понимал. Чем отличается живой отец от мертвого, если ему до сына, что так, что эдак, все равно никогда не было никакого дела? Тем, что пока может ходить туда-сюда, так это не отличие. Тось и сам, если захочет, может заставить его бродить сутками напролет, только толку с этого.

Чем дольше Тось смотрел на старосту и его окружение, на собравшуюся на улице толпу односельчан, тем больше его тошнило. Впервые он вдруг ясно увидел, что все они врут. Делают вид, что сочувствуют, что добрые и хорошие, а на самом деле втайне злобствуют и злорадствуют. Раньше он этого не замечал. Впрочем, после сегодняшней безумной ночи Тось так устал и перенервничал, что ему, наверное, и сам Хельф мог бы привидеться. Но Хельф его пожалел, а люди нет. Они как нарочно показывались ему с самой худшей стороны — глупцами, подлецами и лживыми уродами. Ни одного приятного или хотя бы симпатичного лица. Не лица, а живые, нет, не живые, просто двигающиеся куски мяса. Жующие, смеющиеся, болтающие. Отвратительные.

Вокруг бегали дети, совсем недавно Тось и сам причислял себя к ним, но сейчас между ними будто пролегла пропасть. Они были еще хуже, чем взрослые. Бегали вокруг, орали, как ненормальные, их визгливый смех рвал Тосю барабанные перепонки.

Он отлепился от забора, несколько деревянных шагов в сторону, и, слава богам, он больше не с ними. Нет, он лучше будет один, чем с ними. Только идиот может им доверять. Одному лучше.

Толпа на улице вдруг зашумела и зашевелилась, и Тось понял, что в старостином дворе наконец-то закончили собираться. Он чуть вернулся назад и вытянул шею, чтобы видеть, что происходит. Там два мужика-охранника как раз вывели из погреба отца и начали со всей серьезностью стягивать ему локти веревкой. Несмотря на подавленное настроение, Тось чуть не расхохотался. Вот идиоты, они что, всерьез опасаются, что однорукий калека попытается удрать? Да если бы отец хотел жить, он много чего мог бы сделать, чтобы после убийства матери его не поймали. Но он не сделал ничего, значит, плевать ему на жизнь. Ему смерть, наверное, сейчас слаще малины, как же, его там тетка Фелисия ждет не дождется. Да если его вдруг не захотят вешать, он же сам пойдет и повесится.

Отец Тося действительно выглядел бледным и равнодушным, как будто уже умер, так что Тось, похоже, был недалек от истины. Староста что-то начал говорить ему, размахивая перед носом бумагой, но преступник не отреагировал, неподвижно глядя в сторону. Подогнали телегу, запряженную двумя пегими лошадками. Тосева отца подтолкнули к ней, и он покорно уселся на солому, свесив ноги. По обеим сторонам от него устроились охранники, впереди взгромоздился староста, на козлы забрался писарь и взмахнул кнутом:

— Н-но, родимые!

Ворота со скрипом распахнулись, выпуская из двора телегу. Деревенские расступились, последовал обмен приветствиями, даже шуточки, но Тось их почти не заметил. Он, не отрываясь, смотрел на отца. Пытался в последний раз понять, узнать, сказать, он и сам не знал, что именно. Отец поднял на него глаза и тут же виновато опустил. А Тось смотрел и смотрел на него, пока телега не тронулась с места. Потом медленно отлепился от забора и побрел домой, ссутулившись, засунув руки в карманы и загребая пыль босыми ногами. Что бы там ни говорили, и что бы ни думал он сам, но отец для него умер именно сейчас.

Глава 5.

«…. К сожалению, когда я планировал свою поездку, я забыл воспользоваться советом, который дается в человеческой поговорке: «Когда думаешь о будущем, попроси богов поучаствовать». Впрочем, у нас тоже существует подобная пословица, только звучит она немного иначе: «Ты можешь растить дерево, но не забывай, что семена всегда разбрасывают боги». На этот раз боги приготовили для меня очень необычные семена. Но все по порядку.

Я прибыл в Барн, как и собирался, через три недели после дня Темного Хельфиора. Человеческая столица, как я и ожидал, не произвела на меня приятного впечатления. Скорее, неприятное. Шумно, грязно и мало деревьев. Плохой воздух, постоянная толкотня и давка. О, боги, почему в Барне столько людей? Почему они соглашаются находиться в этом ужасном месте, а не бегут из него, куда смотрят очи? Есть вещи, в которых мне никогда не понять людей.

По своей воле я не задержался бы в Барне ни одной лишней минуты, но директор барнского представительства дочерей Анивиэли, господин Ранисий, узнав, что я держу путь в Тирту, решил воспользоваться оказией и передать несколько писем декану факультета целительства и знахарства. И поскольку упомянутый декан в ближайшем будущем станет моим непосредственным начальником, я согласился подождать, пока письма не будут составлены.

К счастью, господин Ранисий проявил ко мне внимание, порекомендовав скрасить часы ожидания в барнской больнице для скорбных душою. Он польстил мне, сказав, что в стенах этого учреждения моя помощь не будет лишней. Я испытывал по этому поводу вполне обоснованные сомнения, ибо мое знание людей еще не настолько хорошо, чтобы врачевать их душевные скорби. Но на самом деле, я не мог желать лучшего подарка. Увидеть людей, чьи скорби простираются не только на тело, но и на душу — разве может быть что-либо более интересное? Ранее я никогда не сталкивался с подобным.

Директор больницы, кстати, не рожденный сыном Анивиэли, но, тем не менее, осуществляющий общее руководство (среди людей сыны Анивиэли встречаются едва ли не реже, нежели среди эльфов), отнесся ко мне весьма пренебрежительно. Меня это не удивило, я давно отметил для себя, что для человеческих мужчин воспринимать эльфов равными себе задача практически непосильная. Из некоторых намеков я сделал вывод, что причина заключается в нашей внешности, которая кажется им, как ни нелепо это звучит, чересчур женственной. Как бы там ни было, но директор больницы, вероятно, желая зло подшутить над «женоподобным» эльфом, направил меня сразу же в отделение для буйных. Его целью, скорее всего, было напугать меня до полусмерти и, следовательно, сделать так, чтобы мои презренные ноги больше никогда не оскверняли порога его больницы.

Признаюсь честно, в первые же минуты, когда я шагнул внутрь этого страшного помещения, у меня возникло желание сбежать и никогда более сюда не возвращаться. Я не стану описывать то, что я там увидел и услышал — это слишком тяжело даже сейчас, по прошествии некоторого времени. Скажу только, что муки этих несчастных заставили еще сильнее вспыхнуть в моем сердце жалость и сострадание ко всему человеческому роду и укрепили в желании посвятить себя помощи этим несчастным. Однако, несмотря на благие чувства, долго находиться среди скорбных душою я не смог и уже в скором времени вышел в больничный сад, чтобы немного отвлечься и вдохнуть свежего воздуха. И там, среди голых осенних деревьев, произошла встреча, которая сломала мои так тщательно выстроенные планы на будущее.

На одной из каменных скамеек в саду я увидел неподвижно сидящую девочку-подростка. После буйства ее собратьев по несчастью она показалась мне сначала совершенно здоровой, но уже мгновением позже, когда я увидел ее лицо, я понял, что ошибся. Такая тяжелая мертвенность черт не может быть у здорового человека. В другое время я отшатнулся бы от нее в ужасе, но после посещения больницы меня уже не так просто было напугать. Кроме того, когда я подошел поближе, меня поразило выражение невыносимой муки в ее глазах.

Я присел рядом и осторожно заговорил с ней, но она не реагировала на мое присутствие. Немного растерявшись, я умолк и некоторое время просто сидел рядом с ней. Мне хотелось помочь, но я не знал, как, и очень опасался нанести вред неумелым вмешательством. Вскоре ветер донес до меня из глубины сада жалобное поскуливание. Поскольку людям моя помощь пока не требовалась, я решил, что моя милосердная богиня не рассердится, если я потрачу немного ее силы на помощь бессловесному животному. Я отправился в другой конец сада и действительно обнаружил там щенка с перебитыми задними лапами. По всей вероятности он попал под быстро движущуюся телегу. Видят боги, Барн — это настоящий вертеп, движение в нем просто ужасное. Я мог бы исцелить щенка в ту же минуту, но мне пришла в голову идея, что неплохо было бы показать его девочке. Я прекрасно помнил, насколько маленькие эльфийки неравнодушны к щенкам, и мне пришло на ум, что вряд ли маленькие человеческие женщины сильно отличаются от них в этом отношении. Возможно, девочка, увидев, что кому-то рядом гораздо хуже, чем ей, сможет хотя бы ненадолго отвлечься от своих страданий.

Я принес скулящего щенка и положил рядом с девочкой на скамейку. При этом я разговаривал очень спокойным голосом, не помню точно с кем именно, с девочкой или со щенком.

Я не знаю, чего ждал, но то, что случилось, потрясло меня до глубины души. Девочка вдруг сделала медленное и неуверенное движение рукой, будто уронила ее рядом со щенком, и… случилось чудо. Это было похоже на вспышку. Мой амулет для определения наличия дара нашей Милостивой Матери Анивиэли, который мы все обязаны носить, вспыхнул, как звезда, и сделался вдруг настолько горячим, что едва не прожег мне кожу.

И поскольку я находился в лечебнице, где присутствовало очень много дочерей Анивиэли, неожиданная вспышка целительского дара необыкновенной силы не осталась незамеченной. Через минуту к нам уже спешили целительницы, удивленные и пораженные тем, что просмотрели такое чудо. Мне пришлось успокаивать их, одновременно оказывая первую помощь девочке, которая после своего целительского подвига лишилась чувств и находилась в глубоком обмороке. Полностью выздоровевший щенок, испугавшись большого количества людей, спрятался под скамейкой.

Разумеется, я не мог не навестить на следующий день мою маленькую знакомую. Я принес исцеленного ею щенка, и так случилось, что она отреагировала на наше присутствие, взяв его на руки. Она по-прежнему молчала, но даже мне было ясно, что в ее состоянии произошел перелом. Работавшие в больнице целительницы чуть ли не на коленях умоляли меня уделить малышке внимание, да я и сам понимал, что не смогу сейчас ее оставить. И не только из-за обнаруженного у нее дара. Если бы его не было, я все равно не смог бы уехать, бросив ее на произвол судьбы. Раз уж Анивиэль вручила мне ее душу, я буду заботиться о ней в меру своих сил и разумения. От целительниц и от тетушки девочки (весьма достойной и почтенной женщины) я узнал причину, по которой она здесь оказалась. Жуткое происшествие, коему она оказалась свидетельницей, свалило бы с ног и крепкого мужчину, не то, что одиннадцатилетнего ребенка. Неудивительно, что она замкнулась в себе и не хотела жить. Кстати, тетушка девочки поведала мне, что беды, свалившиеся на Миру (так называют девочку), не закончились той ужасной историей. Вскоре после того ужасного случая с ее матерью отец Миры погиб в пожаре. Теперь у девочки не осталось никого из близких родственников, кроме тетушки, которая приняла на себя все заботы о ней. Бедный ребенок, за какие грехи на ее долю выпало столько испытаний? Решено, я не покину Барн, пока не буду полностью уверен, что она здорова или хотя бы находится на пути к выздоровлению….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Староста вместе с писарем и остальными вернулись через несколько дней после казни и привезли тело отца. За Тосем пришли ранним прозрачным утром, чтобы позвать на похороны. Хотя, какие там похороны, так, название одно. Окоченевшее, кое-как завернутое в саван тело под бурчание жреца опустили в наспех вырытую могилу и быстро забросали землей. Хорошо, хоть кол осиновый не вбили. В деревне бытовало поверье, что преступники могут переродиться в упырей и начать пакостить, но отца, видимо, решили пожалеть.

После похорон Тось три дня не выходил из дома. Самой большой мечтой было никогда и никого больше не видеть. Но и этого ему и не дали. Сначала одна за другой таскались сердобольные соседки, носившие бедному сиротинушке еду, а под конец приперся сам староста в компании с писарем. Тось увидел в окно, как они идут, и отпирать не хотел, но они так колотили в дверь, что стало ясно, что так просто ему не отделаться. Пришлось впустить, о чем Тось пожалел в первую же минуту. Коротко поздоровавшись, дядька Снасий и дядька Хродий бесцеремонно прошли в горницу и по-хозяйски уселись за стол.

— Ну что, парень, — обратился староста к стоящему перед ним мальчишке, — есть у меня для тебя две новости, хорошая и…, гм, тоже хорошая. В общем, тебе, как сироте, в храме Веса-Правдолюбивого выделили десять золотых монет. Вот, держи! — поскольку Тось не протянул руку, дядька Снасий, смущенно крякнув, высыпал монеты на стол. — Только нужно расписку написать…. не пугайся, дядька Хродий уже все приготовил. Хродий, дай ему бумажку, пусть подпишется.

Писарь достал из кармана бумажку и новенькое «вечное» перо, но Тось не двинулся с места. Ему хотелось швырнуть эти золотые монеты на пол и растоптать ногами. Похоже, выражение его лица было красноречивым, потому что дядька Снасий сбавил тон, и его голос зазвучал почти по-человечески.

— Слушай, парень, я понимаю, деньги не заменят отца, но в храме так положено. Жрецы от чистого сердца дали, да еще пообещали бесплатно молиться за душу твоего папаши. Не спеши отворачиваться, когда тебе делают добро.

Тось многое мог бы возразить. Добро, как же! Сначала повесили отца, а потом решили откупиться от сына, чтоб совесть не мучила. Но доказывать что-то этим двум хрякам было слишком противно, и Тось взял «вечное» перо и кое-как нацарапал свое имя внизу листка. «Вечное» перо было интересной штукой, Тось раньше про такие только слышал, но ни разу не видел. Разумеется, у них в деревне тоже водились магические штучки вроде часов, измерителей объема, температуры и всяких других. Но они были привычными и никого не удивляли, а «вечное» перо изобрели совсем недавно, и в другое время Тось непременно расспросил бы дядьку Хродия, как оно работает, и где он его взял. Но сейчас мальчишка просто равнодушно швырнул чудо магической мысли на стол. И так ясно, где писарь его взял. Прикупил в городе, когда отвозил отца на виселицу.

— Это все?

Дядька Снасий задумчиво почесал ухо.

— Нет, сынок, не все. Я же говорил про две новости, помнишь?

— Ну и? — Тосю не терпелось от них отделаться. Пришли, развалились, как у себя дома, и сидят.

— Нам в храме велели определить тебя в семью.

— Что???

— В семью, говорю, неужто не расслышал?

Тосю показалось, что земля уходит у него из-под ног.

— В какую, к Хельфу, семью? Никуда я не пойду!

— Не выражайся мне тут! — стукнул ладонью по столу староста. — Пойдешь, еще как пойдешь! Тебе сколько лет, сопляк? Неужели ты думаешь, что мы позволим тебе жить одному? Это ж позор для всей деревни!

— А мне плевать на ваш позор! — закричал Тось. — Я останусь здесь, и все! Мне никто не нужен!

— Дурень ты, дурень! — покачал головой староста. — Думаешь, ты кому-то сильно нужен? Радуйся, что твоя троюродная тетка в Кобыльем Яре согласилась тебя принять.

Тось понял, о ком он говорит. В Кобыльем Яре жила троюродная сестра его матери, глупая толстая баба. У нее было трое детей и пьяница-муж.

Тось покачал головой и сказал:

— Ни за что. Сами к ней идите.

Дядька Снасий встал, оскорбленный в лучших чувствах.

— Неблагодарный щенок! В общем, так. Времени я тебе даю до завтра. Либо сам собирайся, либо тебя соберут. Ясно?

Громко топая подкованными сапогами, он вышел из дома, дядька Хродий, его вечный подпевала, засеменил следом.

Конечно, Тось и не подумал собираться. Он даже не ссыпал подаренные храмом золотые монеты в отцовский горшок с серебром, так и оставив их валяться на столе. А сам пошел спать. О том, что он уедет из дома, Тось не думал ни секунды. Ну не повезут же его силой, в конце концов. Сами сказали, что он там не больно нужен.

Он ошибся. Именно силой его и повезли. Утром, не успел Тось подоить корову, как снова притащился староста со своим верным писарем и двумя мужиками. Они грубо затолкали мальчишку в телегу, побросали туда его вещи, те, которые нашли, и повезли в Кобылий Яр. Тось очень возражал против такого поворота событий, сопротивлялся всю дорогу, кричал и вырывался. На помощь не пришел никто. Ни одна душа не посочувствовала мальчишке, которого лишали всего и увозили из родного дома.

У тетки его сразу заперли в погребе. Тось слышал, как староста советовал ей подержать его там несколько дней, чтобы привык. Как кота, честное слово. Тетка соглашалась, а сама все пересчитывала те золотые монеты, которые Тосю дали за смерть отца.

Этой же ночью Тось обломал все ногти и до крови расцарапал руки, добираясь до маленького окошка под потолком. Добрался. Голова тоже немного пострадала, ею он выбивал раму. Но несколько царапин и пара шишек Тося не расстроили, главное — он выбрался. Больше заботило то, что у него не было ни одежды, ни обуви, а на дворе стояла поздняя осень, и ночами бывало морозно. Но эту проблему Тось решил просто — забрался в сарай и стащил там старый тулуп и дырявые валенки.

А потом десять верст брел домой через лес, поминутно спотыкаясь и слушая, как завывают где-то недалеко голодные волки. Пришел только под утро.

И увидел, что окна и двери его родного дома заколочены досками, двери конюшни, хлева и сараев сиротливо болтаются на кожаных петлях, а из амбара тянется белесый след от рассыпанной муки. Холодея от ужаса, Тось метнулся в амбар. Для ужаса были все основания. Примерно половину припасов вывезли, а оставшуюся, наверное, просто не успели и оставили на завтра.

Взгляд Тося упал на отцовский топор, невесть почему валяющийся под ногами. Он поднял его и пошел к дому старосты.

Его никто не остановил, ни батраки, убиравшие скотину, ни служанки, доившие коров в хлеву. Тось подошел к дому, достал из-за пояса топор и ударил им по входной двери. Потом еще раз, вкладывая в удар всю свою ненависть. Эх, хорошо! А потом еще!

Староста выскочил босой и всклокоченный, в исподнем, только что с постели. Злой, как мамрюк из Хельфовой пустоши.

— Ты что творишь, щенок?

Тось на шаг отступил от дверей.

— Верни скотину, дядька Снасий! — по-хорошему попросил он.

— Ты!… Ты что несешь, стервец? Ты думаешь, только я у тебя скотину брал? Да мы всей деревней на сходе решили! Как вырастешь, вернем!

Тось сплюнул. Конечно, вернут. Ага, всей деревней. Кто бы сомневался. Небось, всем захотелось руки погреть.

— А мне нас. ть на ваш сход! — грубо бросил он старосте. — Прикажи, чтоб сейчас вернули!

Дядька Снасий шагнул к нему с крыльца. Огромный, с хорошую кувалду кулак взметнулся вверх.

— Да я тебя, семя позорное, в порошок сотру! Ишь ты, нашелся герой, супротив всей деревни идти! Да я тебя в такую даль отправлю, дороги назад не найдешь!

На этот раз Тось отступать не стал. Встал намертво. Понял, что если сейчас отступит, все, не видать ему скотины и припасов, как своих ушей. Поднял голову и посмотрел старосте в глаза.

— Отправляй, дядька Снасий, отправляй! — прошипел он. — Только я все равно сбегу и сюда вернусь. Мой отец мать сжег за то, что она его кинула, а я тебя подожгу, понял? Святой семеркой клянусь, подожгу!!! И всю деревню тоже! Мне терять нечего. Не порадуетесь моим добром, сволочи!

— Ах ты сучонок! — завопил староста, но маленькие глазки забегали, и Тось понял, что этот здоровый мужик его испугался. — Он еще грозить тут будет, сопля зеленая! Да подавись своей коровой, больно она мне нужна! Но учти, замерзать зимой будешь, о помощи не проси! Даже не заикайся, паразит!

— Очень надо! — огрызнулся Тось, уже поворачиваясь, чтобы идти за коровой.

Староста еще что-то кричал, но мальчишка уже не слушал. Милка в хлеву узнала его голос и теперь радостно мычала, зовя хозяина. Под враждебными взглядами батраков Тось выпустил корову из стойла, и та, ласково мукая, резво потрусила домой. Еще бы она не признала в нем хозяина, он же доил и кормил ее все последние месяцы.

Если Милку Тось вызволил без особых проблем, то со всем остальным имуществом пришлось потрудиться. Односельчанам не слишком-то хотелось расставаться с доставшимся надармовщинку добром, и Тосю пришлось перескандалить со всей деревней, чтобы забрать то, что ему принадлежит. Чего только ему не пришлось выслушать. Было вдоволь и ругани, и советов, и предложений продать скотину, чтоб не мучилась. Советы большой мудростью не отличались и заключались в том, что Тосю нужно как можно быстрее вернуться к тетке, чтобы не сдохнуть зимой от голода и холода, а цену за скотину давали настолько смехотворную, что будь Тось круглым идиотом, а не сообразительным двенадцатилетним подростком, и то бы не продал.

Всего ему вернуть, конечно, не удалось. Да он и не знал, сколько точно у них в амбаре было мешков муки, зерна и круп. Он их что, считал, что ли? Их и отец, наверное, не считал. Кур Тось точно не досчитался десятка полтора, не меньше. Но они одинаковые у всей деревни, рябые, как их вычислишь? К поросятам тоже в морды без толку заглядывать, все равно своих не отличишь, а если и отличишь, то не докажешь. Поэтому, как ни жалко было трех справных хрюшек, Тось предпочел махнуть на них рукой. А вот на двух пуховых коз, бесследно растворившихся на просторах Краишевки, махать рукой не хотелось. Уж больно пух они давали хороший. Мать вязала из него платки и носки лучшие во всей деревне, на зависть всем остальным хозяйкам. И хотя Тось не умел вязать, жаба все равно душила. Он с руганью и угрозами обошел всю деревню и заглянул в каждый сарай, но козы как сквозь землю провалились. Пришлось плюнуть и оставить все, как есть. Пусть подавятся.

Водворив имущество на прежнее место, Тось немного успокоился. Голодная смерть, по крайней мере, в этом году, ему не грозила. А по поводу того, что односельчане смотрели теперь на него с доброжелательностью волков, Тось решил не беспокоиться. Ну их, он и сам справится. Тось был настолько в этом уверен, что этой веры не поколебало даже то, что ему не хватило силенок отодрать доски, которыми были забиты двери его дома. Кое-как он сумел отковырять только нижнюю, что позволило ему пролезть внутрь. В комнатах было темно, потому что окна доброжелательные сельчане тоже заколотили, и холодно, потому что со вчерашнего дня избу никто не топил. Но это ничего, протопить он протопит, а с окнами можно потом что-нибудь придумать, пока сойдет и так. Главное, что он дома, и он, наконец, один.

Одиночеством Тось наслаждался весь грязень. В склизень наслаждение стало не таким острым, а к концу долговоя сошло на нет. В холодень оно уже стало слегка раздражать, в лютотреск же настолько обрыдло, что Тось отдал бы всех оставшихся коз за возможность просто с кем-нибудь поболтать. Удерживало его понимание того, что коз-то односельчане заберут со всем удовольствием, а вот разговаривать с ним, скорее всего, не станут. Возьмут за шиворот и отправят к тетке, если не еще куда-нибудь похуже. С них станется, особенно со старосты. Поэтому Тось решил держаться во что бы то ни стало. Никому не показывать, как ему плохо, а потом зима кончится, и они все увидят, что он справляется, и станут относиться к нему нормально.

Все дни Тося проходили одинаково. Утро начиналось со вторыми петухами дойкой кареглазой кормилицы Милки. Тось давно уже навострился доить не хуже, чем покойная мать, а может даже и лучше. Упругие струи белого молока резко били в дно подойника, как набатом, сзывая кошек и щенков со всей округи. Из подойника поднимался пар и лился теплый вкусный запах, от которого кошки внимательно приподнимали ушки, а щенки начинали жалобно поскуливать. Тось не был жадиной и, закончив доить, наливал попрошайкам немного молока в большую плоскую миску. Потом относил оставшееся молоко в дом, откуда возвращался в обнимку с кастрюлей каши для поросят. Этим толстомордым обжорам всегда привилегии, даже кормить надо первыми, иначе оглушат своим визгом. Одно утешает — за свинину всегда дают хорошие деньги. А дальше — по порядку: Милке, козам и овцам — сено, Орлику — овес, курам, индюкам, гусям и уткам — зерно. А когда хлев, наконец, наполнялся жадным чавканьем, можно было вернуться в дом, немного передохнуть и позавтракать самому. Тем же Милкиным молоком и куском собственноручно испеченной лепешки.

После завтрака Тось опять шел в хлев, и для него наступала самая веселая пора — чистка стойл. Отец справлялся с этим играючи, а от Тося такая работа требовала большого напряжения. Навоза было столько, что к концу зимы на заднем дворе выросла куча величиной с сарай. Отец, чтобы не захламлять двор, обычно вывозил все это добро по весне в поле и скидывал в одну кучу. Там навоз перепревал, а осенью получившийся перегной раскидывали по полю, чтобы земля была лучше.

Тось, когда смотрел на кучу, сомневался, что у него получится провернуть такое дело. Ее ведь нужно сначала погрузить, потом отвезти, а потом еще и выгрузить. А у него пока кое-как получалось справляться с ежедневной порцией, и то под вечер руки отваливались.

После чистки стойл Тось возвращался в дом. Дальше по плану шел обед, который состоял опять же из молока, густой каши, щедро заправленной салом, и лепешек по изобретенному самим Тосем рецепту. Их он замешивал на молоке и пек прямо на печке, не заморачиваясь ни дрожжами, ни закваской, ни всякими там сковородками. Честно говоря, при виде этих лепешек деревенские бабы, скорее всего, дружно принялись бы плеваться, но самому Тосю они нравились. Хлеб, он и есть хлеб, чего еще надо? Кроме того, у Тося в погребе еще оставались соленья, заготовленные покойной матерью — целые кадушки квашеной капусты и соленых грибов и длинные ряды горшочков с залитыми медом фруктами. Иногда у него на столе бывало и мясо. Скорее редко, чем часто, Тось все еще надеялся сохранить скотину, чтобы по весне получить приплод. Он очень долго и тщательно выбирал, кого отправить в котел, а кого оставить до весны. Правда, ни ножом, ни топором Тось пользоваться толком не умел, и лишал жизни своих подопечных старым, испытанным еще на стрекозах методом. Резко захватывал контроль над сознанием, а остальное было делом техники. Сначала Тось пытался поиграть с перехваченными животными, заставить их выполнять разные штуки, но быстро понял, что мясо после этих игр быстро портится, заванивается, становится невкусным, и перестал. Теперь держал контроль только до того, как надрезал горло, чтобы выпустить кровь, а дальше животное или птица умирали естественным путем. Их собратья после такой процедуры несколько дней шарахались от Тося, как от чумы, как будто что-то понимали. Даже Милка во время дойки нервничала и неодобрительно косила на хозяина большим коричневым глазом. Но потом все забывалось, и животные снова вели себя по-прежнему. Тось за это считал их очень глупыми, и никогда не разговаривал со скотиной на равных. Только приказывал.

После обеда Тось делал кое-какие домашние дела, обходясь самым минимумом, и шел отдыхать.

Отдыхал он в бывшей материнской комнате, в которой теперь вместо чистоты и порядка царил полный разгром. Тось вообще не слишком утруждал себя уборкой, а в этой комнате сорил и разбрасывал вещи с каким-то мстительным удовольствием. Напротив когда-то чистой и опрятной постели висело большое зеркало, и Тось иногда приносил морковку или яблоко, устраивался на кровати и заводил со своим отражением длинные разговоры. Все-таки живое человеческое лицо, а не скотина бессловесная. Иногда, когда на зеркало падал случайный взгляд, ему казалось, что отражение внимательно смотрит на него и кивает, либо качает головой в ответ, поддерживая разговор. Конечно, Тось знал, что это неправда, но все равно тщательно пестовал в себе иллюзию и даже придумал отражению имя Рось, похожее на свое собственное.

В целом, не сказать, что он был так уж недоволен своей жизнью. Конечно, Тось бы отдал половину своего хозяйства за возможность хоть краем глаза увидеть Миру, но чего мечтать о несбыточном? Все равно, что мечтать, чтобы мать с отцом ожили и вернулись обратно. Не получится, их нет, и это навсегда. Кто-то наверху потянул за ниточку их души и вышиб из тел, как сам Тось вышибает души из кур или стрекоз. А это такое дело, что, если уж сделал, то обратно никак. У самого Тося, к примеру, ни разу не получилось.

А Мира…. Мира, может быть, и могла бы вернуться. Тось истово верил, что она также скучает по нему, как и он по ней. Ну, может немного сердится из-за тетки Фелисии, но не сильно. Она же знает, что он это сделал для нее. Только не приедет она. К кому ей тут ехать? Близкой родни у нее в Краишевке не осталось, а сам Тось ей никто. Сама Мира, может, так и не думает, но вот ее тетка думает наверняка.

В общем, Тось и сам понимал, что лучше ему о Мире пока забыть и не вспоминать, однако беда была в том, что вспоминать-то ему было больше и не о ком. И самые лучшие, и самые худшие воспоминания были так или иначе связаны с его молочной сестренкой, и потому, хочешь — не хочешь, а приходилось, поглядывая в зеркало, рассказывать отражению бесконечные истории о том, как и во что они играли когда-то с Мирой и видеть краем глаза, как оно кивает или качает головой в ответ.

Да, Тось жил неплохо, но одиноко. Очень, очень, очень одиноко.

Кроме одиночества неудобство Тосю доставляла разве что только еженедельная необходимость ездить в лес за хворостом. Лес находился не очень далеко от деревни, но когда Тось заканчивал возиться со скотиной, время уже переваливало за полдень. Еще сколько-то уходило на то, чтобы запрячь Орлика, и когда они добирались до леса, солнце уже клонилось к закату. Зима, как назло выдалась снежная, и попробуй его еще найди, этот хворост. Тось еле управлялся до темноты, а ехать домой в сумерках было попросту страшно. В лесу водились волки, и их леденящий душу вой доносился то с одной стороны, то с другой, наполняя сердце ужасом. В памяти всплывали истории о съеденных односельчанах одна другой страшнее. Впрочем, пока ему везло, и все заканчивалось благополучно.

Наверное, так бы все и продолжалось, если бы в конце лютотреска не ударили особенно жестокие морозы. Само собой, лютотреск не назывался бы лютотреском, если бы не отличался морозами, но на этот раз холод стоял такой, что действительно от мороза трещали деревья, оправдывая название месяца, и замерзала в колодцах вода. Дом у Тося выстуживался до такой степени, что по утрам, когда он просыпался, изо рта шел пар, а зубы стучали, как каблуки деревенских модниц во время танцев. Сэкономленные ранее, оставшиеся еще после отца дрова и собранный хворост, улетали с бешеной скоростью, хотя Тось растягивал их, как мог. Стоило только подумать о том, что придется ехать в лес, как начинало сосать под ложечкой от страха.

Но морозы тянулись и тянулись, и вот наступил день, когда у Тося не осталось ни одного полена. Волей — неволей, ему пришлось одеться потеплее, вывести Орлика из стойла, запрячь в сани и отправиться в лес. Пока они ехали, Тось несколько раз спрыгивал с телеги и бежал рядом, чтобы согреться, потому что просто сидя в санях можно было запросто околеть от холода. У Орлика вся морда, грива и один бок покрылись инеем от дыхания, у Тося, несмотря на отцовские меховые рукавицы, сводило от холода пальцы.

В лесу мальчишка с первых шагов начал бегать, как намагиченная игрушка зайка-убегайка. Рубил и тащил в телегу все, до чего мог дотянуться. Хотелось набрать всего и побольше, чтобы лишний раз не возвращаться сюда, пока мороз хоть немного не спадет.

Тось так увлекся, что ему вскоре даже стало жарко. Он сбросил верхний овечий тулуп, доставшийся от отца, и остался в одном кроличьем, из которого уже настолько вырос, что он не доходил и до коленей. В пылу работы Тось не заметил, как солнце затянуло тучами, подул ветер, и по земле поползла змеистая поземка. Опомнившись, он принялся спешно закреплять хворост, обвязывая его веревками. Удивился про себя, как много получилось набрать, вроде не так долго работал. Правда, сушняка было мало, в основном сырые ветки, но это ничего. Если смешивать, то сойдет и так. Дымить, конечно, будет, но Тось готов был потерпеть. Не успел он обрадоваться, что не придется мерзнуть, как Орлик неожиданно захрапел и шарахнулся в сторону.

— Стой! Тпру!

Тось сначала не понял, в чем дело, попытался схватить под уздцы, но взгляд упал на мелькнувшую между деревьями серую тень. Волки!

— Пошел! Пошел! — завопил Тось, на ходу запрыгивая в сани и изо всех сил дергая за вожжи.

Впрочем, Орлику не нужно было ничего объяснять. Он рванул так, что ветки, которые Тось не успел закрепить, свалились с телеги и рассыпались по снегу. В другое время Тось расстроился бы, но только не сейчас.

— Давай! Пошел! — вопил он, нахлестывая коня и поминутно оглядываясь назад.

Единственным шансом спастись было оторваться от преследования, но Тосю с Орликом не повезло. Отпускать их никто не собирался. Через некоторое время озирающийся мальчишка увидел скользящие по бокам от саней серые волчьи силуэты и понял, что его смерть — это вопрос самого ближайшего будущего.

Он испугался так, как никогда в жизни.

Не понимая, что означает смерть для других, то, что она будет означать для него, Тось понял сразу.

Оскаленная, истекающая слюной пасть сомкнется на шее, и он превратится в расплывчатое нечто, у которого не будет ни формы, ни возможностей что-либо изменить в своей судьбе. А может, и вообще ничего не останется, только пустота и кучка костей после волчьего пиршества.

Словно почувствовав его страх, от стаи отделилась тень и метнулась к саням. Через миг Тось ощутил глухой удар. Волчья морда возникла прямо перед ним, как в кошмарном сне. Смрадный запах проник в ноздри, и прежде, чем Тось успел что-либо сообразить, перед лицом щелкнули зубы. Он завопил и инстинктивно сунул локоть в волчью пасть. Орлик, истерически заржав, прянул в сторону, сани мотнуло, Тось свалился с них и покатился вместе с волком по снегу.

Разумеется, когда бешеные кувырки прекратились, волк оказался сверху. Задыхаясь и отплевываясь от попавшего в рот снега, Тось открыл глаза и увидел, что зубастая пасть нависает прямо над его лицом. Капля волчьей слюны упала на щеку, заставив завизжать не хуже Орлика. Тось принялся яростно отбиваться локтями, одновременно пытаясь выбраться из-под огромного тяжелого зверя. Тот щелкал зубами прямо перед его носом, Тось жмурился от ужаса и отвращения и бил, бил по этой проклятой пасти локтями, потому что они были защищены толстым тулупом, и волчьи зубы увязали в нем, не доставая до тела.

Конечно, долго так продолжаться не могло. Волк, у которого сил и опыта было в десятки раз больше, чем у двенадцатилетнего мальчишки, выбрал момент, вцепился в кроличий тулуп и рванул так, что оторвал от него кусок вместе с кожей с Тосева локтя. Мальчишка заорал изо всех сил. Торжествующая волчья морда снова придвинулась к его лицу, и смерть, дыша смрадом, заглянула Тосю в глаза.

Тось понял, что это все, конец. Но вместо ожидаемого приступа паники, внезапно успокоился. В одно мгновение и полностью. Как будто не лежал, придавленный тушей голодного волка, а сидел дома в перед печкой.

Он внимательно посмотрел волку в глаза, и в следующий миг волк был уже не волк, а сам Тось в волчьем теле.

Вот тебе, получи! — он резко вышел из волка, и лежащая на нем туша мгновенно обмякла, придавив Тося своим весом.

Он кое-как столкнул ее с себя, каждую секунду ожидая нападения кого-нибудь из оставшихся тварей. Но нападения не последовало. Когда Тось оглянулся, он увидел, что волки застыли вокруг него на расстоянии нескольких шагов. Он обвел их взглядом, не понимая, чего они ждут, и вдруг один из волков взвизгнул, не хуже, чем давеча сам Тось, и бросился бежать. Остальные, словно придя в себя, понеслись за ним.

Уже спокойно поднимаясь на ноги, Тось размышлял, чего это они удрали. И пришел к выводу, что, наверное, как и его домашняя скотина, испугались смерти. Он хмыкнул про себя. Вот тупицы, если бы они сообразили навалиться всей кучей, он просто не успел бы справиться со всеми. Впрочем, сам он не умнее. Ведь знал же, что может вышибить дух из любого зверя, с какой стати боялся каких-то дурацких волков? Потому что в детстве наслушался страшных сказок?

Тось поднялся на ноги и принялся отряхивать с себя снег.

— Орлик! Орлик! — без особой надежды прокричал он.

Как и следовало ожидать, конь не появился. Глупая скотина. Ежась от пронизывающего ветра, Тось поискал отцовские рукавицы. Не нашел. Наверное, остались в санях, либо потерялись по дороге. Сунув заледеневшие пальцы в рот, мальчишка беспомощно огляделся. Уже смеркалось. Возвращаться и искать брошенный в лесу отцовский тулуп и рукавицы не хотелось, несмотря на то, что волков теперь можно было не бояться. Ледяной ветер заметно усилился, а впридачу еще и повалил снег. Пока он дойдет до леса, тулуп и рукавицы так заметет, что не останется и следа, а ведь оттуда еще возвращаться. Нет уж, лучше сразу домой. О том, где сейчас Орлик, и что делать, если конь потеряется, Тось старался не думать. Потом. Все равно сейчас искать бесполезно.

Он надвинул шапку поглубже, засунул руки в короткие рукава кроличьего тулупчика, и от души пнув мертвого волка, из-за которого на одном из рукавов зияла огромная дыра, побрел в деревню.

Тось добрался до дома, когда уже совсем стемнело. Метель разыгралась не на шутку, и он так замерз, что переставлял ноги наугад, не чувствуя их ниже коленей. Рана на локте, которую он всю дорогу прикрывал обрывками рукава, покрылась ледяной коркой. Нос, щеки и пальцы Тось всю дорогу растирал, и сейчас они болели, как будто с них сдирали кожу. Кое-как он отворил калитку и… тут его поджидала радость.

— Орлик! — просипел он, бросаясь к стоявшему посреди двора коню. — Орлик, ты молодец, скотина!

Он чуть не плакал от радости. Слава святой семерке, у коня хватило ума вернуться домой. Наверное, зашел через задний двор, умник. Тось обнял лошадиную морду и прижался к ней щекой.

— Ты мой хороший, ты мой молодец, — шептал он, глотая слезы. — Сейчас я тебя распрягу, мой хороший, сейчас!

Конь благодарно фыркал, как будто и вправду понимал, что ему говорят. Негнущимися пальцами Тось кое-как стащил с него хомут и вожжи, бросил вместе с оглоблями прямо на землю, плевать, завтра уберет, и повел коня в хлев. Там тоже было не жарко, но все равно от дыхания скотины намного теплее, чем на улице. Тося встретили радостным ржанием, муканьем и блеянием. Чтобы не мерзнуть, вся птица и животные сгрудились вокруг Милки. Куры и индюшки сидели на перегородках, гуси и утки устроились в углу, а козы и овцы жались к корове, как к матери. Тось обтер коня пучком соломы, накрыл попоной и отвел в стойло. Порядок есть порядок. Если захочет пойти к Милке, пусть сам идет, Тось не стал его закрывать. Немного подумал, и насыпал в ясли овса.

— Ешь, ешь, заслужил, красавец, — приговаривал он, поглаживая коня по шее и слушая, как тот мерно хрупает овсом.

Орлик быстро согрелся под попоной и перестал дрожать. Сам Тось тоже начал понемногу отходить, к ногам возвращалась чувствительность, и их начало колоть, словно иголками. Постанывая от боли, Тось еще набросил старую попону на Милку, мороз сегодня обещал быть крепким, и пошел домой.

По дороге захватил несколько больших веток, наскоро растопил печь и долго отогревался, сидя перед огнем и подставляя ему руки и ноги.

А ночью у него начался жар.

До утра Тось метался в огне, временами впадая в забытье, и на рассвете, когда жар немного спал, был слабее новорожденного котенка. Ему хотелось плакать при мысли, что надо вставать и куда-то идти, однако, плачь — не плачь, а голодную скотину следовало кормить. Преодолевая предательское желание сходить к соседям и попросить помощи, Тось сполз с кровати, оделся и вышел из дома. Ничего, он еще потрепыхается.

На улице навалило достаточно снега, но входную дверь, слава богам, откапывать не пришлось. Хлев тоже почти не замело, по крайней мере, дверь открылась почти без усилий. Наскоро покормив скотину и подоив Милку (та, к счастью, собиралась телиться, и потому молока давала совсем мало), Тось вернулся в дом, лелея надежду, что все обойдется.

Не обошлось. К вечеру ему стало хуже. Жар вернулся, периодически сменяясь жутким ознобом, а для полного счастья добавился еще и лающий, вынимающий душу кашель. Тось сидел на кровати, закутавшись в одеяло, пил горячее Милкино молоко, от которого его тошнило, и рассматривал в зеркале свое побледневшее и осунувшееся отражение.

Как будто этого было мало, на следующий день к жару, ознобу и кашлю добавились еще бред и дикая боль в покусанной волком руке. Тось таскал сено и зерно одной рукой, неся при этом всякую околесицу, что вызывало безмерное удивление Милки, Орлика и всей остальной скотины.

Еще через день его впервые посетили видения. Вместо разгромленной материнской комнаты он вдруг увидел себя в ныне сгоревшем доме дядьки Сегория, рядом с Мирой, а тетка Фелисия, живая и здоровая, сидела на лавке и рассказывала им легенды про богов.

— И вот когда покинул Создатель наш мир,… - протяжно говорила она.

— А он навсегда его покинул? — встревал звонкий голосок Миры.

— Говорят, что да, солнышко, — отзывалась тетка Фелисия. — Он ведь Творец, и не может не творить. А у нас все уже сотворено.

— Значит, он нас бросил, да? — не унималась Мира.

— Что ты, нет, конечно, солнышко! — ясно улыбалась дочери тетка Фелисия. — Он оставил нам своих возлюбленных детей, наших старших братьев, чтобы они присматривали за нами, помогали расти и становиться лучше.

— Это боги, что ли? — как будто со стороны услышал Тось свой голос.

— Да, милый, — повернулась к нему тетка Фелисия. — Это наши боги. Ну-ка, дети, назовите мне их!

— Я знаю, я! — подскочила на своем стуле Мира. — Ани-Милосердная, Вес-Правдолюбивый, Сольна-Семьехранительница, Добыч-Добродатель, Войт-Справедливоборец, Древ-Мудростьхранящий-и-Всехрастящий и Хельф-Преисподник!

— Верно, родная! Это наша святая семерка. Они о нас заботятся, помогают в трудную минуту.

Тось, у которого видение то и дело перемешивалось с реальностью, не выдержал и фыркнул.

— Помогают они, как же! Держи карман шире! Я сейчас болею, как не знаю кто, чего ж они мне не помогут?

Тетка Фелисия повернулась к нему, внимательно посмотрела, склонив голову набок.

— Они помогают через свои дары, милый! Разве Хельф-Преисподник не помог тебе, когда на тебя напали волки?

— А?…. — Тось чуть не подавился собственной слюной.

— А по поводу болезни тебе надо обращаться к Ани-Милосердной. Почему ты не сходишь к соседям и не попросишь привезти тебе знахарку? Это ее обязанность, лечить людей.

— Я к ним не пойду! — вызверился Тось. — Они меня обокрали, хотели увезти к тетке, ненавижу их!

Странно, но тетка Фелисия совсем не рассердилась на его злость.

— Да, они поступили нехорошо, — улыбнувшись, согласилась она. — Ну тогда хотя бы попроси Миру тебя вылечить.

Удивленный предложением, он уставился на Миру, и та серьезно кивнула ему:

— Давай, попроси меня!

Тось неуверенно мотнул головой.

— Но у тебя же нет дара.

— Откуда ты знаешь? — возмутилась та. — Говорю же тебе, попроси!

— Нет! — уже увереннее отказался Тось. — Не буду.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы он у тебя был! — вдруг сорвавшись, закричал Тось ей в лицо. — Потому что если у тебя будет этот проклятый дар, тебя заберут учиться, а потом ушлют куда-нибудь к Хельфу на рога, и я тебя никогда больше не увижу!!!….

Он очнулся от своего крика и увидел себя, лежащим в кровати у себя дома. С трудом поднялся, в зеркале отразилась тощая мальчишечья физиономия с всклокоченными волосами и безумными глазами.

О боги, надо же такому привидеться. Как въяве.

Несмотря на испуг, дух Тося не был сломлен.

— Я не буду просить помощи, — прохрипел он своему отражению. — К соседям, ха! К ворам, это будет точнее!

— Ну и дурак, — хрипло бросило ему отражение.

Тось вздрогнул.

— Хочешь сдохнуть в гордом одиночестве? — продолжило отражение. — Ты же болеешь. Иди к людям, они не такие уж плохие!

Тось тихо рассмеялся, поняв, что сходит с ума.

— Не такие плохие? Ха! Да они еще хуже! Они же все видят. Видят, что я уже четвертый день почти не выхожу из дома, что скотина не чищена, а сани посреди двора. Я ж еще не взрослый, Хельф их раздери! Мне тринадцати нет! Скажи, где у них совесть? Почему ни одна сволочь не зашла и не спросила, как у меня дела?

— А с какой стати они должны заходить? — пожало плечами отражение. — Ты же со всеми пересобачился!

— Пересобачился потому что они воры!

— Они не воры! Они просто люди! Они бы вернули тебе скотину!

— Ага, вернули! Я, между прочим, тоже человек! И я не пойду унижаться перед всякими там!

— Это гордыня, идиот! От нее добра не будет! Так нельзя!

— А как можно?

— Можно простить и сделать первый шаг!

— Ага, щас! Я их ненавижу! И вообще, какого демона я с тобой тут разговариваю? Сгинь, отражение!

Отражение нахохлилось и недобро посмотрело исподлобья.

— Сам сгинь! Еще неизвестно, кто из нас отражение.

Тось со злостью отвернулся и укрылся одеялом с головой.

Следующие несколько дней прошли словно в тумане. Тося жарило как на сковородке. Он прилагал неимоверные усилия, чтобы выходить из дома и кормить скотину. Впрочем, он не был уверен, что делал это каждый день. Иногда он так отключался, что не помнил, сколько спал, что делал и где был. Единственное, что Тось помнил наверняка, это то, что он постоянно болтал со своим отражением. Даже во сне они вели какие-то длинные, бесконечные споры на странные темы, которые Тось не мог вспомнить, как ни старался.

На поправку он пошел только через пару недель, но еще долго оставался слабым и беспомощным. О том, чтобы ехать в лес за дровами, и речи не было — Тось попросту разбирал забор между своим участком и участком покойного дядьки Сегория. По хозяйству тоже не мог ничего делать, даже на готовку сил не было, и он питался боги знают чем. Хорошо хоть Милка не подводила с молоком, иначе вообще мог бы умереть с голоду. Бедная скотина стояла по колено в навозе, запах в хлеву сшибал с ног, и Тось был уверен, что его чует вся деревня. Но в гости к нему никто из односельчан так и не зашел.

Глава 6.

«…. Все же странные создания, эти люди. Со времени моей последней записи прошло несколько месяцев, а я еще ни шага не продвинулся в понимании этих существ. То, что они смертны, и что жизнь их — юдоль страданий, мне было известно и ранее, но что находится у них в голове и на сердце, какими соображениями они руководствуются, когда делают то-то или то-то, по-прежнему остается загадкой. Возможно, чтобы добиться намеченной цели, мне следовало держаться подальше от лечебницы для больных душою, ибо ее пациенты ни в коей мере не являются объектами для моих изысканий и только запутывают меня еще больше. Но в этом вопросе у меня, к сожалению, не было выбора. Миру, мою неожиданную пациентку, очень долго не хотели выпускать из этого страшного заведения. Мотивы целительниц, занимавшихся ее недугом, мне понятны — нет никакой необходимости подвергать сей чудесный цветок опасностям большого мира за стенами лечебницы, когда есть возможность дать девочке окрепнуть в безопасном месте, где она окружена всеобщей заботой и вниманием. Ибо такой талант рождается раз в столетие, и будет настоящим преступлением потерять его по глупости или нерадению.

Но иногда я спрашиваю себя, а не более ли опасно для нее находиться в стенах лечебницы, где даже воздух напоен криками безумцев, а стены пропитаны их бесконечными страданиями?

Но, в то же время, я не берусь с уверенностью утверждать, что девочке здесь плохо, — все испытания, выпавшие на ее долю, она переносит с удивительным смирением, необычным для ее юных лет. Персонал лечебницы относится к ней очень хорошо, ни разу я не видел, чтобы кто-нибудь бросил ей резкое слово или отказался ответить на вопрос, когда ей достает решимости его задать (к сожалению, такое случается нечасто). Даже больные, не из буйного отделения, а более спокойные, с которыми можно общаться, не рискуя быть загрызенным насмерть, обходятся с ней доброжелательно и оказывают знаки внимания. Здесь следует упомянуть, что одного из них ей даже удалось вылечить, хотя никто не понял, как она смогла это сделать. Просто больной, поступивший в лечебницу в состоянии неконтролируемого ужаса, спустя час после общения с Мирой вдруг превратился в совершенно здорового и адекватного человека. Он улыбался, отвечал на вопросы и покинул лечебницу в тот же день.

Никто не знал, как к этому отнестись, поэтому все сделали вид, что ничего не произошло, хотя я уверен, что доклад о происшествии сразу был отправлен в отдел расследований Барнского представительства. Однако я уверен, что мы стали свидетелями чуда, которое Милосердная Анивиэль явила детям своим, дабы укрепить их в выбранном пути. В таком случае, Мира — проводник ее божественной воли, и становится для нас еще более ценной, нежели была раньше. Я излагаю мысли весьма сумбурно, но, признаюсь честно, я еще не знаю, что мне думать обо всем этом. Единственное, что я знаю точно, это то, что Мире становится лучше.

Скажу без ложной скромности — по-моему, мне удалось завоевать ее привязанность. Во всяком случае, она, несомненно, выделяет меня из толпы носящихся с ней, как наседки, врачевательниц. Я не думаю, что это только потому, что я эльф и я мужчина. Невероятно, чтобы в столь юном возрасте девочку интересовали представители противоположного пола, и еще более невероятно в силу того же возраста, что она успела ознакомиться хотя бы с одним глупым дамским романом, где эльфы предстают прекрасными романтическими героями, чтобы отдавать мне предпочтение по причине моей расы.

Мне кажется, что ее привлекает наше общение, а точнее взятый мной с самых первых дней искренний и простой тон, который помогает Мире раскрыться и почувствовать себя более спокойной и уверенной в себе. Под предлогом, что мне интересно, как живут люди в деревне, я расспрашиваю ее о доме, о родителях, о том месте, как она жила раньше. Я уже многое знаю о ней, но многое она скрывает или недоговаривает. Мне очевидно, что девочка испытывает совершенно нерациональное чувство вины из-за смерти матери, а также из-за того, что произошло впоследствии с телом покойницы. Хотя каким образом девочка может быть к этому причастна, я не понимаю. Еще она несколько раз вскользь упоминала о своем молочном братце, он несколько раз навещал ее в снах, после которых Мира долго не могла прийти в себя. Но она расплакалась и убежала, когда я попытался расспросить о нем. Я так и не понял, любила она его или нет. Я не понимаю ни ее мыслей, ни ее чувств. Иногда у меня просто опускаются руки. Но у меня все же есть надежда во всем разобраться. Сестра ее отца, безмерно благодарная мне за то, что я вывел ее племянницу из того страшного состояния, в котором она пребывала, сказала, что она согласна уехать вслед за мной в Тирту и увезти туда Миру. Я не смел и мечтать о таком. Действительно, может быть там, где не справились ни Барнские врачевательницы, ни я, смогут помочь высокообразованные университетские профессора? Я молю Анивиэль об этом….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Окончательно Тось поправился, когда весна уже начала потихоньку раскрашивать землю в зеленый цвет. Вскоре после выздоровления Милка сделала ему подарок — хорошую крепкую телочку, которую он назвал Ночкой за соответствующий окрас. Она была такая славная, что Тось в первый раз в жизни привязался к скотине. Гладя ее широкий черный лоб и мягкие уши, он пообещал ей, что никогда не продаст и уж тем более не зарежет.

После болезни у Тося изменилось отношение к смерти. Он уже не мог с такой легкостью обрывать жизнь своей скотине. Вернее, мог, но не хотел. Жизнь — это дар, смерть — тоже дар, но ни тот, ни другой не игрушка. Надо думать, кому и когда дарить. Выбирая, какую из пестрых куриц отправить в суп, Тось теперь долго присматривался к птице, пытаясь определить, какая из всех… ну, меньше остальных хочет жить, что ли. Медленнее клюет зерно, не слишком радуется солнышку и все такое. А убивая, теперь не торопился и внимательно наблюдал за тем, как отрывается душа от тела, и что потом происходит с самим телом. Понемногу приходило новое понимание смерти, как естественного и по-своему нужного процесса. Хотя в чем заключалась эта нужность, Тось еще не понимал.

Со временем он привел свое хозяйство в порядок, все вычистил, вывез навоз. С тоской посмотрел на сиротливо чернеющее поле, которому в этом году не суждено быть вспаханным и засеянным. Пообещал самому себе, что на следующий год вспашет обязательно. Тось пока не знал, как он это сделает, но точно знал, что должен. Иначе нельзя, зарастет сорняком так, что потом никаким плугом не провернешь.

Зато во дворе вскопал весь огород и сделал грядки. Может, и не так аккуратно, как делала мать, но все равно. Главное ведь рассаду посадить, так?

Первым человеком, с которым Тось пообщался после зимы, был деревенский пастух. Перед тем, как выгонять скотину, тот обходил все дворы, зашел и к нему. Они обговорили количество скота и плату, после чего Тось выложил на стол три круглые серебряные монеты. Хотя жаба душила с ними расставаться, но это была необходимая трата, и он смирился. Кроме того, пастух сделал неожиданное предложение насчет земли. Оказывается, среди деревенских были желающие взять ее в аренду за часть урожая. Тося это предложение удивило, он задумался, но через некоторое время отказался. После того, как деревенские вольно обошлись с его скотиной, ему было попросту страшно. Вот сейчас возьмут его поле, засеют, а потом скажут: это наша земля. Доказывай потом. И хотя, само по себе предложение было заманчивым, Тось решил сначала оглядеться, посмотреть, как с ним будут общаться, а потом уже принимать решение. В конце концов, в этом году еще и озимые можно посеять.

Потихоньку теплело, весна сменилась летом, в лугах поднялась трава. Народ стал собираться на покос. Тось тоже начал собираться. Само собой, это дело было слишком важным, чтобы он мог позволить себе обижаться дальше. Без сена ему никак.

Зажав гордость в кулак, он вышел ранним утром со двора и пошел вместе со всеми на луга. Коса приятно оттягивала плечо, а вокруг вроде бы никто не удивился его присутствию, и это было хорошо. Тось еще раз порадовался про себя, что не побежал жаловаться и просить помощи, а повел себя как настоящий мужик. Пусть все видят, что он справился и выжил несмотря ни на что.

Правда, из-за возраста его в первый день поставили рядом с бабами и подростками, но на это Тось решил не обращать внимания. Так всегда делалось, да и за мужиками ему все равно не угнаться, так чего позориться.

В полдень малышня начала таскать холодный квас, к Тосю тоже подошла девчонка лет семи и протянула запотевшую кружку. Он кивнул, принимая. Пока он пил, она стояла рядом и смотрела на него, склонив голову.

— А правда, что ты лентяй? — вдруг спросила она.

— Чего? — от неожиданности Тось поперхнулся квасом.

— Ну, говорят, ты такой ленивый, что не хотел зимой ездить за дровами и сломал забор.

Тось застонал про себя. Ну, сволочи!

— Пошла отсюда! — Тось сунул девчонке недопитую кружку. Не хватало еще оправдываться перед этой соплей.

Она взяла кружку, но уходить не торопилась.

— А правда, что ты скотину не любишь и никогда не убираешь?

— Пошла отсюда, я сказал!

— А правда, что тебя мамка от проезжего колдуна нагуляла? А правда, что ты ее за это сжег?

На скулах Тося заходили желваки, а на кулаках побелели костяшки.

— Я кому сказал, пошла вон, паразитка мелкая! — зашипел он, замахиваясь.

Нет, бить он ее не хотел, только напугать, чтобы убралась. Но девчонка решила иначе и с ревом понеслась к матери.

— Ма-ама-а! Он меня хотел стукнуть!

Мамаша подхватила ревущее белугой чадо.

— Ах ты, изверг! Дитя же малое, несмышленое! Люди, да что ж такое делается-то, а?!

К Тосю с разных концов поля побежали люди. Он растерялся, не зная, что делать. Неожиданно сзади кто-то ударил по голове, несильно, скорее обидно. Тось обернулся и залепил напавшему подростку, который был чуть младше его самого, звонкую плюху. Тот хотел ответить, но вокруг Тося уже собралось слишком много желающих пустить кровь, чтобы ему это позволили.

Тося били человек пятнадцать, наверное. Парни, женщины, подростки. Он сначала пытался отбиться, но где там. Его снова ударили по голове, а когда упал, продолжили молотить ногами. Хорошо еще, что было лето, и все ходили босиком, иначе пришлось бы совсем худо. Отмутузив, бросили на самом солнцепеке. Умирать, наверное.

Но Тось не умер. Повалявшись какое-то время, пришел в себя, поднялся, взял косу и пошел домой. Отношения с деревней, еще толком не родившись, приказали долго жить.

А вопрос, где брать сено, так и остался открытым.

Это лето запомнилось Тосю бесконечной усталостью. Он работал, как проклятый. Полол и поливал свой немаленький огород, а как только выдавалась свободная минута, брал Орлика и отправлялся косить. Косил он везде, где только можно. В лесу, по обочинам дороги, обкашивал поля, но ни разу не зашел на те луга, где косила вся деревня. Все они для него умерли окончательно и бесповоротно.

Накосив какое-то количество травы, Тось не оставлял ее сушиться, а вез домой и раскладывал на просушку во дворе. А то сопрут еще. Деревенским он теперь не верил ни на грош.

Так, в трудах, прошло лето и почти вся осень. Наученный горьким опытом Тось теперь старался сделать как можно больше запасов, отказываясь полагаться на авось. Он даже несколько раз ездил в Кобылий Яр, чтобы прикупить зерна для птицы и овса для Орлика. Мука у него еще оставалась, прочие крупы тоже, и урожай овощей он собрал неплохой. В общем, следующая зима прошла даже легче, чем предыдущая.

Лето снова принесло труды, а осень — плоды.

Еще одну зиму Тось почти не заметил, а потом….

Потом у него кончились деньги.

Вернее, не совсем кончились, но…. В один прекрасный день Тось пересчитал отцовское наследство и понял, что тратить на всякую ерунду больше нельзя. Зарабатывать пока толком не получалось — скотина в Кобыльем Яре стоила гроши, а везти ее на ярмарку в Габицу или какой другой город Тось не решался. Там людей с даром пруд пруди, вдруг разглядят то, что он от всех прячет — беды не оберешься. Подати же в Асунском тарнстве еще никто не отменял, и Тосю приходилось каждую осень заметно опустошать отцовский горшок. Парень подозревал, что по справедливости староста мог бы замолвить за него словечко перед сборщиками, он же несовершеннолетний, но где она, та справедливость?

Тосю шел шестнадцатый год, когда он решил попытаться вспахать свое поле.

Стояла ранняя весна, вовсю пели птицы, а Тось, обливаясь потом, шел за Орликом, из последних сил удерживая выворачивающийся из рук плуг. Как и следовало ожидать, земля заросла так, что любому, даже взрослому мужику, пришлось бы сильно постараться, чтобы ее вспахать, Тось же был всего лишь подростком. Конечно, он вырос и окреп за последние три года, но все равно оставался длинным и тощим, как жердь. Ему не понадобилось много времени, чтобы понять, что с той скоростью, которую он способен выдать, он будет пахать ровно до морковкина заговенья. Нет, если бы у него оставалось зерно, можно было бы терзать землю хоть все лето, а потом попробовать посадить озимые. Но, к сожалению, озимых на семена у него не было, так что, кричи, надо было сажать яровые, и именно сейчас.

К вечеру Тось вымотался, рубашка промокла от пота, хоть выжимай, а результат всех стараний был более чем скромный. С трудом распрямив спину, парень тоскливо оглядывал вспаханный за день участок. Нет, это безнадежно. Надо было раньше думать.

Возвращаясь домой, Тось с удивлением наткнулся на длинную процессию. Надо же, похороны. Кто-то умер. Он остановился, проводил глазами. Ого, похоже, вся деревня здесь. Тось увидел даже важно шествующего чуть ли не во главе процессии старосту, что означало, что при жизни покойник был не последним человеком в деревне. Кто же, интересно?

Тось вытянул шею. По обычаю, покойник был завернут в саван, но судя по тому, что следом за подводой, на которой его везли, шла плачущая тетка Натия, жена писаря дядьки Хродия, и его зареванные ребятишки, то…. Демоны, неужто дядька Хродий?

Тось посмотрел еще немного, чтобы окончательно убедиться, и повернул Орлика к дому. Ну вот, теперь старосте придется искать себе нового прихвостня. То есть, писаря.

Какая-то тревожащая мысль мелькнула и пропала.

Приехав домой, Тось распряг Орлика, но телегу с плугом далеко убирать не стал. И не то, чтобы он переживал из-за смерти дядьки Хродия, еще чего, но почему-то все время думал о нем. Даже после ужина, усевшись по обыкновению на материнскую кровать, Тось жевал морковку и вспоминал, каким был покойник, его манеру ходить, разговаривать, размахивать руками, вскидывать голову и оглядываться.

— Даже не думай!

От неожиданности Тось вздрогнул, а потом поднял на зеркало недовольный взгляд. Отражение было там, как впрочем, и всегда. Не то, чтобы Тось был сильно недоволен его присутствием, все-таки какой-никакой собеседник, но иногда оно бывало таким занудным, что хоть караул кричи.

— Чего не думать?

— Того, о чем думаешь!

— Да пошел ты! — разозлился Тось. У отражения была мерзкая привычка говорить загадками. — Я и сам не знаю, о чем я думаю!…

И вдруг замер, сообразив, в чем дело. Да ведь смерть дядьки Хродия — это подарок небес! Тось лихорадочно соскочил с кровати и заметался по комнате. Это же его шанс! Дядька Хродий был, конечно, писарем, но силушкой его боги не обделили, и пахать он умел не хуже многих. И он же еще…. Его только сегодня похоронили.

— Эх, жаль, раньше не знал! — с сожалением выдохнул Тось.

— А если б знал, то что? — поинтересовалось отражение.

— Надо было сегодня ночью к ним заглянуть.

— Ага, и получилось бы как с теткой Фелисией! — напомнило отражение.

Тось поежился, вспомнив пережитый ужас.

— Не каркай! Ладно, ты прав, на кладбище лучше. Они его отнесли, и теперь он больше никому не нужен.

— Откапывать будешь? — ехидно поинтересовалось отражение.

— Тебе какое дело? — огрызнулся Тось.

Признаться, перспектива откапывать покойника его и самого не радовала, но тут уж никуда не денешься. Придется. Тось начал быстро собираться, потом посмотрел в окно, сел на кровать и задумался. Да, то, что он задумал, конечно, хорошо. Но опасно. А вдруг кто-нибудь увидит? Он снова вскочил, взъерошил волосы, забегал по комнате, представляя, что с ним сделают, если застукают за этим делом. Но и отказываться от затеи тоже нельзя, иначе он просто сдохнет с голоду. Это же шанс. Надо просто провернуть все ночью, когда темно. Вряд ли кто из деревенских будет после полуночи работать в поле или попрется гулять по кладбищу. Обычно в это время все дрыхнут, как сурки.

Тось снова улегся на кровать, пытаясь унять дрожь нетерпения. Обдумывая последствия, он не отдавал себе отчет о том, насколько ему хочется поднять дядьку Хродия. Не затем, чтобы вспахал поле, а просто поднять.

— Не делай этого! — опять подало голос отражение.

— Отстань!

— Ничего хорошего из этого не выйдет!

— Это еще почему? — заинтересовался Тось. — Боишься, что поймают?

— Боюсь, — согласилось отражение. — А ты нет?

— Я больше боюсь умереть с голода, — отмахнулся Тось. — Боюсь, что поле не вспашу.

— А не боишься, что земля после не будет родить? — поинтересовалось неугомонное отражение.

— Это еще с какой стати?

— А с такой! Ты же знаешь, от тебя скотина шарахается после того, как ты кого-нибудь поднимешь.

— Ну и что? Трава-то вроде не шарахается!

— Откуда ты знаешь? Она же ни ходить, ни говорить не умеет.

— Глупости! — отрезал Тось. — Все, заткнись, ты мне надоел!

Отражение обиженно отвернулось.

— Не больше, чем ты мне! Вечно наделаешь ерунды, а потом расхлебываешь!

— Я? Когда это я делал ерунду?

— А кто к людям не пошел, когда я советовал? Сейчас бы не пришлось покойников поднимать!

— Ха, щас! Я к ним летом пошел, и они меня отлупили!

— И правильно сделали! Говорю же тебе, надо было зимой идти, когда болел, тогда бы тебя пожалели и приняли, как родного.

— Вот еще, на жалость я не давил! Мне и так хорошо, без них.

— Ага, только приходится все время прятаться и покойников поднимать!

— Все, отвали! — разозлился Тось. — Это мое дело, хочу — прячусь, хочу — поднимаю. Не лезь!

— В том-то и дело, что хочешь поднимать…. — обиженно пробурчало отражение, но Тось его уже не слушал.

Он выскочил из комнаты, на ходу набрасывая на себя старую отцовскую куртку. Пожалуй, надо сходить на кладбище, пока совсем не стемнело, глянуть там, где могилка, и все такое.

Второй раз Тось пришел на кладбище уже за полночь. Сначала, правда, прошелся по деревне, чтобы убедиться, что нигде не горит ни одного огонька. А то вдруг окажется, что какой-нибудь балбес страдает бессонницей, сидит у окошка и пялится в темноту. К счастью, ничего подобного не обнаружилось. Деревня была погружена во мрак и окружена плотным коконом тишины. Даже собаки не брехали. Тось почти со спокойной душой подошел к заветной могилке и вонзил принесенную с собой лопату во влажную рыхлую землю.

Копать пришлось неожиданно долго и трудно. Вернее, неудобно. Когда немного углубился, понадобилось выбрасывать землю далеко за края, чтобы не осыпалась. Короче, это вам не огород вскопать. Где-то на середине Тось утомился и вылез из полураскопанной могилы. Затея уже не казалась ему такой замечательной. Это что, теперь ему каждую ночь здесь вкалывать, что ли? Тогда овчинка явно не стоит выделки. Пахать в поле, пожалуй, будет проще, да и безопаснее.

Он уселся на край, разглядывая черноту внизу. Сомнения в правильности принятого решения одолевали все сильнее. Чтобы вспахать поле, понадобится несколько дней, вернее, ночей, и каждую вести такие раскопки? Нет уж. А что, если попробовать по-другому?

Тось пристальнее вгляделся в черноту могилы. Ведь дядька Хродий здесь, внизу. И кто сказал, что его нужно обязательно держать за руку, чтобы поднять? Сосредоточившись, Тось метнул в темноту готовый уже образ деревенского писаря, который собирал весь вечер. На какое-то время замер, ожидая результата. Ничего не было. Вокруг стояла мертвая тишина, только ветер шумел в кронах деревьев.

— Эй, ну где ты там? — не выдержав, прошептал Тось в могилу.

Никакого ответа.

Тось подождал еще пару минут, поднялся и разочарованно взялся за лопату. Надо закапывать, раз не сработало. Чего тут еще высиживать?

Он успел сбросить всего несколько комьев земли, как вдруг из могилы послышался шорох и наметилось в темноте некое шевеление. Тось замер, насторожившись.

— Хозяин, подожди! — раздался оттуда далекий приглушенный голос. — Я сейчас.

Тось бросил лопату и снова уселся на край могилы, жадно вглядываясь в темноту.

— Я здесь! — опять раздался голос дядьки Хродия, теперь уже вполне узнаваемый.

В лицо Тосю вдруг полетели комья земли, он отшатнулся и чуть не свалился вниз. Быстро перебрался подальше и стал наблюдать за выкапыванием поднятого покойника. Тот выкапывался очень энергично — земля так и летела в разные стороны.

— Привет, дядька Хродий, — сказал Тось, когда плешивая голова писаря появилась над могилой. — Как поживаешь?…. — после невольно вырвавшихся слов Тось подавился нервным смешком. Нашел, что спросить.

— Вашими молитвами, — невозмутимо отозвался дядька Хродий, ловко выбираясь из могилы.

Что-то Тось не припоминал, чтобы писарь при жизни был таким резвым. При свете луны, которого было ровно столько, чтобы различить силуэт, покойник выглядел вполне обычно. По крайней мере, не хуже, чем при жизни. Разве что одет был в драный белый саван, грязной тряпкой свисающий с плеч, но это мелочи. И пахло от него тоже не слишком противно, сыростью и землей, но так несло бы от любого, кто провалялся несколько часов в сырой яме.

— Чего прикажете, хозяин?

А вот этот вопрос Тосю понравился. Признаться, он слегка опасался, что не справится с поднятым, то есть, не сможет заставить делать то, что надо, как ту же тетку Фелисию, к примеру. А тут прямо все на блюдечке, золото, а не покойник.

— Пахать умеешь? — на всякий случай уточнил Тось.

— Умею, — удивленно отозвался тот. — А, ну да, вам же помощь нужна, — как будто что-то сообразив, медленно проговорил дядька Хродий. — Господин Снасий запретили ж вам помогать, пока к нему с повинной не придете….

— Чего? — в свою очередь удивился Тось.

— А разве вы не знали? Он всю деревню настроил против вас, сказал, пусть пацан помучается, авось гордыньку-то подрастеряет.

— Вон оно как! А что он еще говорил? — обманчиво спокойным тоном

поинтересовался Тось.

Злость уже булькала в нем, как кипяток в чайнике. Ну староста, ну скотина!

— А еще он говорил, что вы весь пошли в своего беспутного папашу, и что чем вам сейчас хуже, тем мы все спокойнее потом будем жить.

— Вот сволочь! — от души выдохнул Тось. — Да я же в первую зиму чуть не умер! Он меня чуть не угробил из-за своего спокойствия!

— Да, — равнодушно отозвался дядька Хродий, — мы все тогда думали, что вам конец.

— А летом, когда меня избили, это что, тоже нарочно подстроили?

— Да нет, не нарочно. Просто перед покосом господин Снасий всех предупредили, чтоб не спускали вам, в случае чего.

— А вы и рады стараться, — Тось покачал головой с искренним отвращением. — Да будьте вы все неладны!

Дядька Хродий вроде бы вздрогнул, по крайней мере, Тосю так показалось.

— На вашем месте, хозяин, я бы не стал такие слова говорить.

— На моем месте ты уже никогда не будешь, — бросил начинающий некромант, вставая. — Все, пошли работать!

Тось привел его на свое поле, рядом с которым загодя спрятал Орлика. Коню сначала не понравилось, что за плугом будет идти не совсем живой человек, и, когда дядька Хродий взялся за ручки, он испуганно зафыркал, затанцевал и запрядал ушами. Тосю, надеявшемуся отоспаться, пришлось выбираться из телеги, брать коня под уздцы и водить его следом за собой. Только таким способом Орлик соглашался работать.

Странно, но силенок после поднятия у дядьки Хродия явно прибавилось. По крайней мере, он налегал на плуг так усердно, что к рассвету они одолели почти половину поля. Когда небо на востоке начало светлеть, Тось решил, что пора закругляться. Спрятав плуг в кустах (он решил, что придет сюда днем и сделает вид, что работает, чтобы не вызывать подозрений), Тось запряг Орлика в телегу и обратился к бывшему писарю.

— Ну че, дядь Хродий, до завтра? Обратно сам дорогу найдешь или проводить?

— Найду, хозяин, — кисло отозвался тот. — Закопаюсь, все чин чином, только это…. Мне бы кровушки!…

При слове «кровушки» он вздохнул и причмокнул. Тось от удивления чуть не свалился с телеги.

— Какой тебе кровушки? — холодея от страха, спросил он.

— Конечно, хорошо бы человечьей, — мечтательно отозвался тот. — Хорошо бы!… Но можно и скотинку какую-нибудь. Кролика, курочку, если не жалко. Вы не подумайте, хозяин, я ж не только о себе пекусь. Мне без кровушки никак нельзя, я же гнить начну.

— А…. откуда знаешь?

Дядька Хродий грустно пожал плечами.

— Знаю.

— Ну ладно, подожди немного, принесу курицу. Тебе живую или как?

— Лучше тепленькую, — оживился тот. — Чтоб трепыхалась!

Тось с отвращением увидел, как он облизывается. Да, не этого он ожидал, когда поднимал. Хотя…. А чего еще можно было ожидать?

— Ладно, сейчас принесу.

Дядька Хродий оказался вполне приличным покойником. Тихим, работящим и послушным. За несколько дней они с Тосем привели в порядок поле — вспахали, пробороновали, засеяли. Потом Тось на некоторое время забыл про своего подопечного, забот весной хватало, и вспомнил только тогда, когда дядька Врасий начал вопить на всю деревню, что у него пропала свинья. Воровство в Краишевке, если и случалось, то очень редко, и потому событие было из ряда вон выходящим. Заподозрив неладное, Тось пошел ночью на кладбище и обнаружил дядьку Хродия сидящим на могиле и обгладывающим последнюю косточку несчастной хрюшки.

— Ты что ж это делаешь, паразит? — напустился Тось на своего поднятого. — Обоих нас под черноборцев подвести хочешь?

Тот смущенно улыбнулся, и Тось при свете полной луны впервые заметил, как выросли у дядьки Хродия зубы. Белые, длинные и острые — такими только народ пугать.

— Голодный был, хозяин, — попытался оправдаться покойник. — Лежу себе да лежу, скучно, кровушки охота, сил нет. А вы все не идете и не идете….

Он жалобно всхлипнул и вытер нос рукой. Тось только сейчас разглядел у него на руках когти. Немаленькие, с палец, наверное.

— А что это у тебя, дядька Хродий, — пытаясь скрыть страх, спросил он.

— Что? — переспросил тот. Проследил за его взглядом. — А, это! Когти, хозяин. Отросли недавно. Я сначала тоже испугался, но сейчас даже рад. Выкапываться удобнее, да и мясцо раздирать опять же…. Не серчай, хозяин, я не со зла. Но…. может, у тебя еще какая работенка есть?

Тось вздохнул. Вот влип так влип. Нет, упокоить его не проблема, это можно сделать в любое время. Только жалко же. Где он еще такого возьмет?

— Ладно, найдется тебе работенка. Но ты тоже не дури, чужую скотину не трогай. Я тебе лучше свою буду носить.

На том и порешили. За следующие два месяца Тось перевел почти половину кур, а дядька Хродий переделал для него огромное количество работы. Обиходил огород, построил новый сарай и накосил столько сена, сколько у Тося не было никогда. Правда, скотина пугалась этой травы, но он успокаивал себя тем, что дело, наверное, в запахе. Ничего, до зимы выветрится, и все будет в порядке.

Лето перевалило за середину, когда всей деревне стало ясно, что происходит что-то не то. Несмотря на молитвы Добычу-Добродателю, хорошую погоду и нужное количество дождей, урожай ожидался намного ниже среднего. И все из-за черной гнильцы, поразившей поля и огороды старосты и всех остальных краишевцев. Кроме, пожалуй, Тосевых. У того гнильцы не было, но все равно росло все из рук вон плохо. Потихоньку по деревне поползи слухи, один другого страшнее.

Староста, желая избежать беспорядков, поехал в Габицу, в храм Добыча, и там ему открытым текстом сказали, что у них в деревне кто-то озорует. Как водится, пообещали прислать помощь, но, как на грех, все черноборцы на данный момент оказались заняты, и старосте пришлось уехать несолоно хлебавши.

Вернувшись в Краишевку, он собрал мужиков на сход, чтобы обсудить положение, в котором они оказались. Положение было незавидным. И не только потому, что урожай этого года уже не спасти — это еще не самое страшное, это можно пережить. Хуже то, что по их деревне бродит какой-то неизвестный пакостник, сознательно вредящий посевам. Причем это намного хуже, потому что тогда нет никакой надежды не только на урожай будущего года, но и на урожай следующего, и следующего, и так до бесконечности, пока вредитель не будет пойман и обезврежен. На сходе мужики один за другим припоминали истории, когда из-за какого-нибудь наделенного Хельфовым даром придурка, вовремя не обнаруженного знахарками и не отправленного на учебу в специальную школу, вымирали целые деревни. Черноборцы, конечно, обладали особыми знаниями, как ловить таких уродов, но ясновидящими они не были, и поиски могли затянуться на неопределенное время. В итоге мужики порешили, что обещанные храмом черноборцы — это, конечно, хорошо, но и самим не следует клювом щелкать. Надо организовать дружину и попытаться самостоятельно изловить злодея. Тут же разбившись на группы, они вооружились, чем придется, и отправились патрулировать окрестности.

Разумеется, ни Тось, ни дядька Хродий об этом не знали. Откуда? Они занимались обычными делами. Тось старательно обмазывал глиной новый сарай, а его поднятый потихоньку косил по ночам траву.

За этим-то безобидным занятием дядьку Хродия и взяли. Тепленького, если можно так выразиться. Сначала выследили, а потом навалились сразу двумя группами, с дубьем и вилами. Одного из нападавших бывший писарь уложил сразу, отрубив голову косой, второму располосовал когтями бок, но остальные его окружили, насадили на вилы и, в конце концов, проломили череп. Какое-то время поднятый еще дергался, но все уже было кончено. Переломав ему для надежности все конечности, дядьку Хродия отнесли обратно на погост, швырнули в могилу и дружно вбили в грудь осиновый кол.

Тось хватился помощника только на следующую ночь. Чуя неладное, прибежал на кладбище, где обнаружил безобразно развороченную могилу (а дядька Хродий всегда выкапывался аккуратно, чтобы не вызывать подозрений), и понял, что что-то случилось. При попытке снова поднять дядьку Хродия Тось не почувствовал ни малейшего отклика и окончательно убедился, что помощника у него больше нет. Сначала Тось сильно испугался, потом разозлился. Он только-только начал привыкать к хорошей жизни, когда не надо вкалывать, как проклятому. А подумав, разозлился еще больше. Ну кому, скажите на милость, мог помешать кроткий и послушный дядька Хродий? Да никому, всего-то один раз поросенка сожрал. Но тут Тось сам виноват, надо было кормить, раз поднял. А больше никому и никогда. Он все время только пахал, как лошадь.

Тось расстроился. Как он будет теперь жить? В ближайший год ему без помощника не справиться. А где его взять? Люди в деревне, конечно, умирали, но нечасто, и в основном это были либо дряхлые старики, либо совсем малые дети, к которым не успевали привезти знахарку. Молодых и здоровых мужиков умирало раз-два и обчелся, он уже и не помнил, когда кто-то из таких преставился в последний раз. Наверное, их трупы уже разложились, а общаться со скелетом Тосю совсем не улыбалось. Можно было, конечно, попытаться поднять отца, но Тось еще не дорос до такого цинизма. Да и к тому же, отец был одноруким, и для работы не годился, так чего зря затеваться? Тось еще раз оглядел кладбище, пытаясь что-нибудь придумать, но никаких умных мыслей не возникало.

Так где же, Хельф всех побери, ему взять помощника?

Боги этой ночью были милостивы к Тосю и позволили ему добраться домой без приключений. И, занятый своими переживаниями по поводу помощника, он не заметил, что, несмотря на поздний час, в деревне подозрительно много светящихся окон, а общая обстановка далека от спокойной.

Несомненно, только милостью богов можно объяснить то, что он не наткнулся на обходящих деревню дозором мужиков, а также и то, что назавтра неожиданно решилась его проблема с помощником. Ведь как раз на следующий день скончался кузнец Вахар, тот самый которого в пылу сражения ранил когтями дядька Хродий. Рана вроде была неглубокой, но воспалилась мгновенно, и привезенная знахарка успела только облегчить бедному кузнецу агонию.

Хоронили кузнеца всей деревней, как героя, положившего жизнь за безопасность односельчан, и никому даже в голову не пришло вогнать в его сердце осиновый кол. Если бы они знали, какую радость и облегчение от этого испытает начинающий некромант, они бы, наверное, сожгли труп от греха подальше, но чего теперь гадать?

Тось действительно испытывал огромное облегчение оттого, что у него снова будет помощник, и оттого, что свежеиспеченным покойником был именно кузнец. Нет, не потому, что радовался его смерти — Тось все-таки был не настолько жесток. Просто жизнь и смерть для него по-прежнему не слишком отличались друг от друга, и он не думал, что умереть — это так уж плохо, а жить — такое уж благо. Но поднимать дядьку Вахара, которого он знал и к которому неплохо относился, было для него проще и, пожалуй, приятнее, чем кого-то другого из деревенских мужиков.

В ночь после похорон, очень поздно, как всегда, проявляя привычную осторожность, Тось явился на кладбище и бесцеремонно уселся на свежий могильный холмик. Положил на него руки, ощущая под ними влажную землю, и сосредоточился.

Образ дядьки Вахара соткался из воспоминаний и лунного света почти безо всяких усилий. Тось щелчком послал его вниз, чуть отодвинулся в сторону, на траву, и стал ждать.

Долго мучиться ожиданиями не пришлось. Вскоре земля на могиле зашевелилась, немного просела, потом в стороны полетели комья, и из могилы показалась голова дядьки Вахара.

— Привет, — сказал ему Тось, весело ухмыляясь. Уж больно недоуменная физиономия была у новоподнятого.

Кузнец молча посмотрел на него, потом огляделся вокруг. Немного помедлил, а потом все-таки выбрался наружу. Было заметно, что он настолько потрясен, что никак не может прийти в себя.

Тось решил ему помочь.

— Добро пожаловать в новую жизнь, — сказал он как можно дружелюбнее.

Общение с дядькой Хродием показало, что с поднятыми вполне можно общаться, как с обычными людьми, и именно это Тось собирался делать. Боги видят, ему надоело молчать, очень хотелось завести еще одного собеседника, кроме отражения. А то собеседник с этого отражения такой, что….

— Я что, умер? — спросил дядька Вахар, озираясь.

— Да, — беспечно кивнул Тось. — Но теперь опять ожил, так что не переживай! Я твой новый хозяин, если еще не понял, — Тось решил сразу расставить все точки над и.

— Ты? — удивился кузнец и замер, будто что-то соображая.

А потом вдруг метнулся к мальчишке, резко выбрасывая руку. Схватил за горло и вздернул на ноги, хриплый вопль разнесся по всей округе.

— Так это ты, гаденыш?! Ты???

Тось, задыхаясь, вцепился в твердые, словно тиски, пальцы кузнеца.

— Отпусти, что ты делаешь, придурок?

Рука неожиданно разжалась, и Тось упал на землю, держась за горло и кашляя. Дядька Вахар с огромным недоумением, заметным даже при свете луны, посмотрел на свою руку.

— Вот, значит, как? — удивленно произнес он.

— Да, так, — зло прохрипел пребывавший в неменьшем недоумении Тось. Ничего себе, оказывается, его приказы поднятые не могут нарушить. Жаль, что он раньше этого не знал, тогда бы тетка Фелисия вела себя поспокойнее. — Говорю же, я твой хозяин, идиот! — вот правду говорят, сила есть, ума не надо!

Кузнец уставился на него, как баран на новые ворота.

— Хозяин, говоришь? — с не меньшей злостью, чем Тось, выдохнул он. — Ну так я тебе сейчас послужу!

Он набрал воздуха в могучую грудь и вдруг заорал на всю деревню:

— Братцы, сюда!!! Здесь он, колдун проклятый!!! Сюда-а!!!

— Ты что, спятил, — Тось вскочил, бросаясь к кузнецу. — Заткнись, а то упокою!!!

Тот мгновенно замолчал. Потом схватился за горло, упал на землю и начал кататься, раздирая себе глотку. Жуткие хрипы, доносящиеся от кузнеца, заставили Тося покрыться холодным потом.

— Перестань, придурок, повредишь же себе! — как лечить поднятых Тось имел самое смутное представление. Вернее, совсем никакого представления.

Мысль о том, что на крик дядьки Вахара может кто-нибудь прибежать, пугала начинающего некроманта до дрожи в коленках, но он решил рискнуть и попробовать договориться с кузнецом. Уж больно не хотелось снова впрягаться в тяжелую работу.

— Да перестань же горло рвать, говорю тебе! — пытаясь сохранять спокойствие, обратился он к поднятому кузнецу. — Я не собираюсь с тобой ничего делать, будешь работать, да и все. Ну там, сена накосить, дом подремонтировать, навоз вывезти. А кормить я тебя буду, ты не сомневайся. Дядька Хродий на меня никогда не жаловался.

Но здравый смысл, похоже, окончательно покинул кузнеца. Горло себе он рвать перестал, прямой приказ на него подействовал, но после слов о еде он сдавленно замычал и принялся извиваться, точно уж на сковородке. Тось хотел разрешить ему говорить, но потом решил, что рано. Еще опять вопить начнет. Нет, пусть сначала успокоится, придет в себя, а потом и поговорить можно. Вот же, упрямый! Тось уселся неподалеку от могилы и стал ждать. Он был сильно разочарован поведением кузнеца, с дядькой Хродием все было намного проще.

Неожиданно справа послышался какой-то шум, и громко треснула ветка. Тось вскочил, оглядываясь. Святая семерка, кого еще нелегкая принесла?

Несколько мгновений спустя раздались приглушенные мужские голоса, и Тось, как испуганный заяц, метнулся в сторону, в тень от деревьев.

Тут же раздался грубый вопль:

— Вон он, лови, а то уйдет!

Тось мчался к выходу из кладбища, не разбирая дороги. Хельфов мамрюк, надо же было так глупо вляпаться!!! Он пролетел сквозь живую изгородь, весь исцарапавшись, но совершенно этого не заметив. Ани-Милосердная, спаси и сохрани, только бы не догнали, только бы не догнали…. Тось весь дрожал и, наверное, разревелся бы от страха, если бы у него было на это время. Наверное, Ани в этот момент спала и не слышала молитву, потому что преследователи и не думали отставать. Наоборот, матерясь, тяжело дышали в затылок и грузно топали за спиной у Тося, который несся прямиком к деревне. Почему к деревне? А боги его знают, почему. Куда еще может побежать насмерть перепуганный ребенок, если не домой? И пусть Тось уже вышел из детского возраста и умом прекрасно понимал, что дома ему никто не поможет, тело все равно несло к родному двору, истово веря, что там для него единственное безопасное место на свете.

До дома оставалось несколько десятков шагов, когда его сбили с ног и окружили посреди улицы. Толпа разъяренных, разгоряченных погоней мужиков с вилами наперевес против тощего, валяющегося в пыли подростка.

Он сел, с ужасом озираясь и пытаясь отползти в сторону, но уперся в чьи-то вилы. Шарахнулся в сторону, снова напоролся на вилы, больно уколовшись.

— Так вот кто у нас, оказывается, пакостил! Тосев щенок! Я всегда знал, что добра с него не будет!

Тось узнал голос старосты и замер, втянув голову в плечи. От дядьки Снасия он не ждал ничего хорошего.

Мужики зашумели, целиком и полностью поддерживая злорадное удивление старосты.

— А ну, признавайся, сопляк, какого ляда делал на кладбище среди ночи?

— Никакого! Ничего я там не делал!

— Врешь, гаденыш!

Снова тычок вилами, от которого Тось сжался в нервный, трясущийся комок.

Со стороны кладбища послышался шум и голоса. Несколько мужиков, либо немолодых, либо слишком тяжелых, чтобы принимать участие в погоне, дружно тащили связанного дядьку Вахара.

— Гляди, Снасий, кого мы еще нашли! — сказал один из них, давая знак остальным.

Те дружно швырнули принесенного к Тосю, так что голова кузнеца больно стукнула босую ступню мальчишки.

— Ну и чего ты добился, дурак? — не сдержавшись, одними губами спросил Тось своего поднятого. Хельф его дернул связаться с этим кузнецом!

Тосев вопрос будто разрушил плотину, и дядька Вахар, дернувшись, вдруг завыл, заскулил, как собака.

— Братцы, святой семеркой прошу, братцы! Вбейте в меня осиновый кол! Не хочу быть упырем проклятым, не хочу! Святой семеркой прошу, братцы! — он начал извиваться и ползать по земле, пытаясь подняться на колени. — Ани Милостивой клянусь, не виноват я, что так вышло! Это все он, колдун проклятый, это он меня поднял! Это все он!!!

— Заткнись, придурок! — не выдержал Тось, и излияния кузнеца плавно перешли в неразборчивое мычание, перемежаемое рыданиями.

— Вот значит как! — обрадованный голос старосты ударил Тося по ушам. — Кому еще нужны доказательства?

Судя по недоброжелательному гулу, доказательств всем было достаточно. Тось поднял голову, затравленно озираясь. Он все еще не верил, что они решаться прямо здесь его убить. А как же суд? А жрецы? А храм Веса-Правдолюбивого?

Но, похоже, вопросы законности ночного судилища никого не волновали. Деревенские мужики сдвинулись в круг поплотнее и выставили вперед вилы. Было ясно, что они не отступят. Тося охватило отчаяние. Он молча озирался, впиваясь взглядом в знакомые с детства лица. Они медлили, никто не решался ударить первым, мальчишка все-таки. Вдруг староста выхватил у кого-то вилы и сделал выпад в сторону Тося.

— Эх, благословите, боги!

Тось дернулся в сторону и мгновенно, не раздумывая, перехватил контроль над жирным телом дядьки Снасия. Как в дерьмо окунулся, честное слово. Тут же отпустил его, и староста, выпустив вилы, грузно повалился на землю.

Причины того, что случилось со старостой, мужики осознали не сразу. Кто-то сообразил быстрее, кто-то медленнее, кто-то вообще ничего не понял. И это дало Тосю шанс. Те, кто понял быстрее, набросились на него с вилами, пытаясь пригвоздить к земле, но им мешали те, кто соображал медленнее, началась давка и неразбериха. Тось уворачивался, как мог, и одновременно убивал каждого, кто пытался ткнуть в него вилами. Ему почти не было страшно, он даже искренне не понимал, как не додумался до этого раньше, только внутри скрутился ледяной комок, из-за которого била крупная дрожь и накатывала тошнота.

То, что любого напавшего ждет смерть, наконец, дошло и до самых недалеких. Вилы постепенно опустились, потом раздались вопли ужаса, и здоровые взрослые мужики попятились, а потом и побежали прочь от неподвижно сидящего на земле мальчишки.

Проводив их глазами, Тось еще немного посидел, а потом встал и пошел домой.

Дома он наскоро собрался, побросав еду и какие-то вещи в сумку и ссыпав туда же оставшееся серебро. Перед глазами все плыло, как в тумане. Поматывая головой, чтобы избавиться от мути перед глазами, Тось запряг недовольно фыркающего, что разбудили среди ночи, Орлика. Конь уже почти не шарахался от него после того, как он кого-нибудь убивал. Привык, как и вся остальная скотина. Во дворе было тихо, даже собаки спали. У Тося сжалось сердце. Бросать их всех вот так. Сколько лет они были его единственными, кто был рядом? Не выдержав, Тось вернулся в хлев. Гуси, утки, козы, что они понимают? Но вот Милка с его любимицей Ночкой…. они же его, считай, выкормили.

Он нашел их в темноте, обнял, прижался к теплому Ночкиному боку щекой, несколько раз похлопал по спине. Кому-то они теперь достанутся? Тось сильно надеялся, что деревенские поторопятся с дележом и не оставят коров недоенными. Ладно голодными, потерпят, но недоенными — это плохо. Тось не хотел, чтобы они мучились. Проглотив вставший в горле ком, он вышел из хлева. Надо было торопиться, скоро рассвет. Взгляд последний раз пробежал по знакомому до последней щепки подворью, было что-то невероятно тоскливое в том, чтобы уезжать вот так, среди ночи…

Потом забрался на Орлика, и поехал со двора.

Краишевка располагалась в низине, и дорога из деревни шла по холму. Когда рассвело, Тось еще раз оглянулся, пытаясь разглядеть свой двор. За ночь он успел отъехать довольно далеко, и домики показались ему маленькими, как игрушки. Он замер, увидев, что вокруг его двора толпятся люди, а из его дома и всех построек валит дым и прорываются сполохи огня. И никто не ведет домой его скотину, не растаскивает припасы, не сует в мешки кур и поросят…

Губы Тося невольно запрыгали, потом сложились в жалобную гримасу. По щекам побежали горькие, как полынь, и обжигающие обветренную кожу слезы.

Ночка, Милка….

Тось ничего не сказал, даже не закричал. Все звуки замерзли в горле, как вода в колодце в лютый мороз.

Но если бы он видел себя со стороны, то заметил, как от его груди отделилось небольшое темное облачко и полетело к Краишевке. Однако он смотрел только туда, где горел его дом, и потому ничего не увидел.

Глава 7.

«…. Тирту, куда я приехал с Мирой и ее тетей, оказался совсем не похожим на Барн и другие виденные мною человеческие поселения. Разумеется, как представитель другой расы, да еще и так мало знакомый с людьми и их обычаями, я не вправе высказывать столь категоричное мнение, но сердце подсказывает мне, что нигде в человеческих землях более не существует такого города, как Тирту. Богатейшая история (Тирту, по преданию, был построен еще до пришествия богов) накладывает на его жителей довольно заметный отпечаток. Особенно впечатляющим их качеством следует считать непомерную гордыню — каждый мнит себя потомком правителя, героя или какой-либо иной выдающейся личности (что, разумеется, нельзя проверить, ибо правителей, героев, равно как и выдающихся личностей, за долгую историю города существовало немало и почти каждому из них потомками приписывается высокая плодовитость, почитающаяся здесь отличительным признаком выдающейся личности).

Любой из коренных жителей Тирту даст представителям моего народа сто очков вперед по части высокомерного вида, а обойти эльфа в этом вопросе, видят боги, задача не из легких. Ранее я весьма самоуверенно полагал, что никому из людей она не по силам, но тиртусцы вполне успешно разубедили меня в этом. Даже нищие в этом городе держатся с таким достоинством, коему могли бы позавидовать коронованные особы других государств. Разумеется, для этих людей терпеть над собой недостойного правителя было бы совершенно немыслимо, и потому Тирту управляется удивительнейшим органом власти — Этическим Советом.

Судя по всему, тиртусцы не сами изобрели сей общественный институт, а скопировали оный с межхрамовых комиссий по вопросам этики, существующих уже несколько сотен лет, что, впрочем, нисколько не умаляет моего восхищения человечеством вообще и жителями славного города Тирту в частности. Люди все-таки необыкновенные существа. Не обладая врожденным чувством правды, коим по праву можем похвастаться мы, эльфы, они, не желая отставать от нас, изобрели свой способ решения встающих перед ними нравственных вопросов. Иными словами, если возникает некая проблема, которую невозможно разрешить юридическим, административным или каким-либо другим традиционным способом, то ее поручают специальной комиссии, собранной из людей, заслуживших безусловное доверие и уважение сограждан за твердость нравственных принципов и непоколебимое их отстаивание в самых трудных жизненных ситуациях.

Конечно же, в состав межхрамовых комиссий входят исключительно жрецы, осененные дарами богов, и решают они соответствующие их статусу проблемы. Но в Этический Совет Тирту, чем он и удивителен, может войти любой добропорядочный горожанин, если за него проголосует достаточное количество избирателей. Исходя из этого, и круг решаемых Советом вопросов чрезвычайно широк — начиная от определения стратегии развития города и заканчивая разбором дел обычных горожан, кои считают себя несправедливо ущемленными иными правовыми или административными структурами. Да, именно так! Любой житель Тирту вправе обратиться в Этический Совет, и его дело непременно будет рассмотрено и по нему будет вынесено действительно справедливое решение.

Правда, следует отметить, что тиртусцы этим правом не злоупотребляют, потому что в случае вынесения решения не в пользу истца, с того взимаются не только процессуальные издержки, но и значительный штраф в пользу городской казны.

И все же это воистину уникальная система. Нигде в мире не практикуется подобное, по крайней мере, я об этом не слышал. Кроме того, этический совет Тирту подчиняется напрямую королю Азерена, минуя местный межхрамовый этический совет, и это до сих пор не укладывается в моей бедной голове. КАК такое могло случиться, чтобы светские власти в Тирту имели больший вес, чем духовные? Немыслимо и невозможно. Жители города гордо объясняют это многочисленными заслугами своего Тирту перед страной и короной. Может быть так и есть. Но мне все же кажется разумным другое объяснение — дело в том, что никакие другие формы правления здесь, по всей видимости, не работают. Недаром история Тирту богата не только подвигами, но и разного рода восстаниями и беспорядками.

Второй достопримечательностью города является, несомненно, университет. Самый крупный, самый старый, самый лучший, с самыми богатыми традициями и высокообразованными профессорами. С тех пор, как я оказался здесь, у меня нет ни секунды свободного времени — все съедает это алчное учебное заведение. Я забросил свои записки, почти забросил Миру, но не могу сказать, что я недоволен существующим положением. Работать здесь очень интересно. Через университет проходит огромное количество людей — студенты, различные специалисты, желающие повысить квалификацию, вольные слушатели, приехавшие для обмена опытом преподаватели. Он похож на большое пчелиное гнездо, где копошатся тысячи пчел, все заняты своими делами, куда-то торопятся, суетятся…. Но повторюсь, мне здесь нравится. Я испытываю странное ощущение, будто нахожусь на своем месте, даже в Благословенном Мирионе я не чувствовал ничего подобного.

Жаль только, что Мире мне приходится уделять времени намного меньше, чем хотелось бы. Она уже учится в школе знахарок при представительстве дочерей Ани, и у нее свои занятия и заботы. Впрочем, я чувствую, что в целом нам с ней общения хватает. Из-за занятости мы немного теряем в количестве, но зато берем свое в качестве. Каждый наш разговор серьезен и интересен, фактически, Мира единственное в этом городе, да и во всех человеческих землях, существо, с которым я разговариваю на равных, так, как я разговаривал бы с соплеменником. Не только потому, что она хорошо говорит по-эльфийски. Мира — воистину удивительное дитя, наделенное многими прекрасными достоинствами и добродетелями. Да, я знаю, что человеческие дети взрослеют быстро, и она давно уже не ребенок. Но я все еще не могу привыкнуть к этой мысли, хотя внешний облик Миры постоянно напоминает мне об этом. С недавних пор она выглядит почти как взрослая девушка. Но для меня главное, что она до последней мысли, до самого короткого вздоха понимает меня. Понимает, как никто. Ни с кем у меня еще не было подобных отношений. Мира словно мое отражение в этом мире. Когда я протягиваю руку, протягивает и она, а когда я улыбаюсь, ее милое личико тоже озаряется улыбкой. Она давно уже здорова, делает большие успехи в учебе, и я от всего сердца благодарю богов за то, что послали мне этого ребенка. Радость и гордость отца переполняют мое сердце….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Тось нахлестывал Орлика до тех пор, пока не миновал Кобылий Яр, и, лишь оставив его позади, свернул, наконец, в лес. Кое-как стреножив коня, он пустил его пастись, а сам свалился под старым, раскидистым дубом и почти сразу заснул.

Тревожный, беспокойный сон длился долго, почти целый день. Кое-как удалось продрать глаза только, когда солнце почти склонилось к закату.

Сон пошел Тосю на пользу. Он немного успокоился, пришел в себя, и будущее уже не представлялось ему в исключительно чернильно-черном цвете. К тому же большую помощь в обретении душевного равновесия Тосю оказал голод. Да-да, самый обыкновенный голод. Поистине, нет на свете ничего более примиряющего с действительностью, чем вкус черствой ржаной лепешки, заедаемой вышибающей слезу луковицей и запиваемой простой колодезной водой из тыквы-фляжки.

После ужина Тось растянулся на прелой листве, разглядывая сквозь густую дубовую крону кусочки темно-синего неба. Было самое время принять решение, что теперь делать и куда податься дальше.

Чем он будет заниматься, Тось представлял смутно. По большому счету, ничего, кроме обычной крестьянской работы да поднятия мертвецов, он делать не умел. И если навыки ведения хозяйства еще могли пригодиться в дальнейшем (например, можно было попробовать наняться к кому-нибудь батраком), то умение поднимать покойников однозначно следовало скрывать. Да и вообще, похоже, с этим делом надо завязывать, потому что толку с него на пятак, а неприятностей на мешок с золотом. Тось припомнил поднятого кузнеца, и аж голова разболелась от бесплодных сожалений. Ну на кой ляд ему понадобилось его уговаривать? Надо было сразу упокаивать, как только заартачился, и весь сказ. С работой бы и один справился, не маленький уже, а что поговорить не с кем, так демон бы с ним, помолчал бы, не развалился. А теперь из-за одной ошибки по уши в дерьме, и выбираться из него придется очень долго. Нет уж, лучше в батраки. Тяжело, да, но зато гораздо спокойнее.

Куда двигаться дальше, Тось тоже не слишком представлял. Вернее, совсем не представлял. Однако, несмотря на то, что ни разу в жизни не покидал пределы родной деревни, он сразу сообразил, что, если хочет жить, надо делать ноги из родного тарнства и бежать к соседям. Ну хотя бы в тот же Азерен, большое тарнство, лежащее на западе, благо, до него не так далеко, как до того же Сарта или Выницы. Так, по крайней мере, утверждали регулярно посещавшие Краишевку бродячие торговцы, которые истоптали всю пыль подлунного мира.

При мысли, что он окажется в чужой стране, Тось зябко поежился. Уезжать было страшно, но в том, что на родине его будут искать, подросток, несмотря на всю свою неопытность, не сомневался. Отца повесили всего за трех человек, а его самого ждут, наверное, по меньшей мере, четвертование, колесование и сожжение по очереди. Ведь скольких он положил в Краишевке прошлой ночью? Пятнадцать человек? Двадцать? Да он их что, считал, что ли? Он тогда находился в таком состоянии, что и сотню уморил бы, не заметив. Если бы эти придурки сами не разбежались, в Краишевке сейчас не осталось бы ни одного взрослого мужика. А до этого Тось еще и мертвяков поднимал, теперь об этом уже вся округа, небось, знает…. В общем, ничего хорошего его на родной сторонушке не ждет, это точно. А в Азерене можно попробовать затеряться.

Приняв решение, Тось поймал мирно пасущегося и так и не расседланного Орлика. Собраться было делом быстрым. Корова бы не успела промычать, как он уже выехал на дорогу и бодро поскакал на запад. То, что солнце успело скрыться за горизонтом, и на землю опустились сумерки, его не смущало. Когда же и путешествовать такому, как он, как не ночью? Немного смущали сильный ветер и начавшаяся портиться погода, но, слава богам, Тось догадался захватить с собой теплый плащ и отцовские сапоги.

Разумеется, вести о том, что произошло в деревне, дошли до храма Веса-Правдолюбивого очень быстро. У жреца Всех Богов имелась с ним своя связь, как говорится, на самый крайний случай. А тут случай как раз и выдался такой, что не приведи боги. В общем, два черноборца в сопровождении отряда из десяти стрельцов появились в Краишевке аккурат через два дня после того, как ее покинул Тось. Жители деревни встретили их воем, стенаниями и мольбами защитить их, несчастных сирот, от «зверя лютого», «некроманта окаянного» и «чернокнижника поганого». Черноборцы долго себя уговаривать не заставили. Они, собственно, за этим сюда и приехали, и потому, с трудом успокоив народ, быстро принялись за работу. Правда, успехом их деятельность не увенчалась. Уже после самого поверхностного прощупывания местности стало ясно, что деревне уже не поможешь, и самое лучшее, что можно для нее сделать, это закрыть на карантин и оставить в покое.

Поэтому черноборцы в первую очередь уверили крестьян, что все будет хорошо, колдуна ищут и помощь близка, и принялись за предварительную установку карантина.

Уезжали они через три дня по той же дороге, которой ехал Тось. Как раз в том месте, откуда он смотрел на свое горящее подворье, они остановились.

— Силен! — восхищенно причмокнул губами один из черноборцев, более молодой, поплотнее запахивая плащ. — Уже версты четыре отъехали, а все еще холодно.

Второй черноборец, постарше, ничего не ответил, флегматично оглядывая небо над Краишевкой, затянутое тяжелыми снеговыми тучами. По воле сбежавшего некроманта на деревню среди лета стремительно наступала зима. Даже здесь, на холме, трава и листья на деревьях почернели и пожухли от вполне ощутимого морозца.

— Как думаешь, найдем? — спросил первый.

Второй едва заметно пожал плечами.

— Должны, — голос у него был сухой и надтреснутый, будто сорванный от долгого крика. — Кордоны выставили, все трактиры проверяют на десять дней пути, но…. Ты верно сказал — силен. Давно таких не было.

— А с этими что? — первый кивнул на погружающуюся в зиму деревню. Резкий порыв холодного заставил его спрятать лицо в воротник.

Второй снова пожал плечами.

— Ничего. Выпускать никого не будем, все равно далеко не уедут. Им сейчас лучше дома сидеть да молиться, чтобы парня нашли. Если что, провизию будем передавать. А еще…. Ну что тут можно сделать? Само проклятие мы так и не смогли выделить. Если бы он их словами проклял — другое дело, а тут…. Видно сильно достали. Этот гаденыш, наверное, и сам теперь не сможет его снять.

— Может, проклятника пришлем? — предложил первый, с сочувствием глядя на замерзающую деревню. — Не бросать же так….

— Пришлем, — согласился второй, разворачивая лошадь, чтобы ехать дальше. — Отчего ж не прислать. Может, и нароет что. Если успеет.

Первый постоялый двор Тось отважился посетить только через восемь дней после того, как покинул Краишевку. Раньше заезжать в села не решался — объезжал их десятой дорогой, боялся погони. Ехал в основном по ночам, как вор, и шарахался от любой тени, напоминающей человеческий силуэт. Зверей он теперь совсем не боялся, а вот людей…. Нет, убить их не проблема, но…. Тосю почему-то не хотелось этого делать. Не то, чтобы его после убийства односельчан мучила совесть, но на душе все равно было как-то беспокойно и пакостно.

Однако на восьмой день Тось выехал на оживленный тракт, и решил, что передвигаться ночами дальше просто глупо. Во-первых, днем это можно было сделать быстрее, потому что тракт шел ровный и хорошо утоптанный, а во-вторых, зачем вызывать лишние подозрения? Тощий подросток, один, среди ночи, — Тось уже поймал на себе несколько косых взглядов припозднившихся в дороге путников. Нет уж, лучше путешествовать, изображая добропорядочного крестьянина и всем видом показывая, что ему нечего скрывать, так оно вернее получится. Еще одной причиной, по которой Тось решился заехать в какую-нибудь деревню, было то, что у него просто кончилась еда.

Село, в которое он завернул, было больше его родной деревни, наверное, раза в три. Тось еще никогда не видел такого крупного селения, и любопытство снедало его, заставляя забыть об осторожности. Как он ни пытался сохранить вид бывалого путешественника, спокойного и невозмутимого, голова все равно вертелась на шее, как петушок на крыше, подмечая малейшие отличия в быту и ведении хозяйства. Сено здесь, например, устраивали на просушку в больших открытых сараях без стен, а дома строили невысокие и приземистые с маленькими круглыми окнами. Совсем не такие, как у них в Краишевке.

Постоялый двор тоже произвел на Тося неизгладимое впечатление, учитывая то, что это был первый постоялый двор, который он увидел. Он, конечно, знал, что такие дворы существуют, но видеть…. Два десятка мужиков ели и пили в огромной комнате с низким закопченным потолком, туда-сюда сновали служанки в заляпанных чем-то фартуках, толстый хозяин внимательно наблюдал за всем, что происходило в зале.

Слегка растерявшись, Тось огляделся. Все столы были заняты, и он остановился, не зная, куда приткнуться. К счастью, следом за Тосем зашли еще пара посетителей и тут же без стеснения уселись на свободные места, предварительно поздоровавшись с теми, кто сидел там до этого. Вероятно, это было в порядке вещей, и Тось решил, что его не прибьют, если он тоже подсядет к кому-нибудь. Неуверенно оглядевшись, он выбрал одинокого мужика, сидящего за дальним столом, и направился к нему.

— День добрый, — вежливо сказал он, усаживаясь напротив.

Мужик на секунду отвлекся от поедания аппетитно пахнущего варева из глиняного горшочка и с любопытством глянул на Тося.

— Здорово, коль не шутишь!

Тось не знал, что ему еще сказать, и невольно смутился, как девица. К счастью, к нему тут же подскочила молоденькая служанка.

— Господин что-нибудь желает? — лукаво блеснув глазками, спросила она.

Тось смутился еще больше и от внимания молоденькой девчонки, и оттого, что она назвала его господином.

— Пожрать чего-нибудь, — с трудом выдавил он.

За восемь дней он порядком оголодал, а последний сухарь догрыз аккурат сегодня утром.

— Чего именно?

Девчонка улыбалась так шаловливо, что Тось сразу почувствовал все заплатки на своих видавших виды штанах, грязную рубашку и нечесаную шевелюру на голове. Захотелось спрятаться под стол.

— Того же, чего у него! — стараясь выглядеть как можно более взрослым и серьезным, Тось кивнул в сторону соседа.

— Выпивку тоже? — насмешливо поинтересовалась она, склонив голову набок.

Дико злясь на себя за то, что краснеет, Тось рявкнул:

— Выпивку не надо! — какая выпивка, он вообще ни разу в жизни еще не пробовал спиртного и сейчас точно не время и не место к нему приобщаться.

Но девчонку это не смутило.

— Как прикажете! — улыбнулась она еще шире и упорхнула на кухню.

Хотя мужик напротив никак не отреагировал на эту сцену, Тосю казалось, что тот тоже над ним насмехается вместе девчонкой. Зло сжав зубы, Тось одеревенел на стуле. Внутри медленно скручивалась ледяная змея ненависти и злобы. Проклятые люди.

— Ты здесь проездом, парень? — неожиданно обратился к нему сосед.

Тось вздрогнул, разом теряя прежние недобрые чувства.

— Да.

— И куда держишь путь?

— На запад, в Азерен, — брякнул Тось, и сразу же пожалел об этом.

Вот идиот! Трепло! — со скоростью молнии пронеслось у него в голове. — Собирался же подальше отъехать. Хотя, ладно, может, и хорошо, что вылетело, теперь дорогу можно расспросить. И даже лучше, что у случайного человека.

Круглое лицо собеседника вытянулось от изумления.

— В Азерен? Один?

— Один, а чего? — с вызовом глянул на него Тось.

— Ничего, — пожал широкими плечами тот. — Слишком ты молод для такой дальней дороги. Зачем тебе в Азерен?

Тось замялся, не зная, что придумать.

— Если не хочешь, не говори, — великодушно пришел ему на помощь собеседник.

— Да нет, я…. Я еду родственников искать! — выпалил Тось первое, что пришло ему в голову.

— Родственников, это замечательно, — гнул свое толстяк, сверля собеседника поросячьими глазками. — Но почему один? Ведь путь неблизкий и опасный, да и Азерен большой….

Он даже подался вперед, ожидая ответа, и подросток понял, что надо как-то выкручиваться.

— У меня отец недавно умер, мать еще раньше, здесь родных никого не осталось, вот я и решил…. Отец говорил, что его брат где-то там живет, — Тосю, который не унижался до того, чтобы давить на жалость, даже когда сдыхал от лихорадки, было стыдно и противно делать это сейчас. Он невольно отвел глаза в сторону.

— Вот как, — протянул собеседник, откидываясь на спинку стула. Его куртка распахнулась, и стал хорошо заметен круглый живот, перетянутый широким ремнем и выглядывающая из-за ремня рукоятка меча.

Ничего себе! — обалдело подумал Тось. Он никогда раньше не видел мечей. Вот бы подержать.

— И где же он там живет, брат твоего отца?

— Не знаю, — честно соврал Тось, косясь на меч. — Я даже имени толком не помню.

— Как же ты его найдешь? Я повторяю, Азерен большой.

— Не знаю, — на этот раз Тось не покривил душой. — Как-нибудь.

— А если не найдешь?

Тось пожал плечами.

— Не найду, просто где-нибудь пристроюсь. Какая мне теперь разница, где жить?

— Да, это верно, — согласился собеседник, задумчиво отхлебывая пиво.

В это время вернулась служанка и все с той же насмешливой улыбочкой поставила перед Тосем еду. Горшочек исходил паром и вкусными запахами, хлеб, половина каравая, пышный, ноздреватый, с коричневой корочкой лежал рядом. Тось мучительно сглотнул слюну и полез доставать ложку. В животе заурчало, девчонка со смехом пожелала:

— Приятного аппетита, господин! — и убежала к другим клиентам.

Тось набросился на еду так, что куда там голодным волкам. Вкуса он почти не почувствовал, просто не остановился до тех пор, пока горшок не опустел, а от хлеба не остались одни крошки. Удивился, что так быстро кончилось, ему казалось, что еды было много. Завертел головой, высматривая служанку, чтобы попросить добавки. Толстяк напротив спокойно пил пиво и изредка посматривал на него, буравя маленькими, непонятного цвета глазками. Тось надеялся, что тот теперь отвяжется, и старался не обращать внимания, но иногда ему казалось, взгляд незнакомца просверливает его насквозь.

— Как тебя зовут, парень?

Вопрос снова прозвучал так неожиданно, что Тось вздрогнул. Внутренне подобрался, ожидая какой-нибудь каверзы. Заколебался на мгновение, врать — не врать. Решил — наполовину.

— Артосий.

Вроде похоже, а вроде и нет.

— А меня Денитий из Вахру. Видишь ли, какое дело. Я тоже еду в Азерен. А мой слуга, мерзавец, бросил меня на середине пути. Сбежал, паршивец! Может, согласишься его заменить? Ничего особенного я не потребую — к примеру, ночевку устроить, хворосту набрать, за конем присмотреть, кашу сварить. Справишься?

Тось обалдело кивнул, глядя на собеседника во все глаза. Ничего подобного он не ожидал и теперь не знал, как реагировать.

— Я тебе заплачу, ну скажем, пять канареек. Устроит?

Брови Тося поползли вверх. Этот Денитий, что, правда, собирается платить ему птицами?

— О, прости, я забыл, ты же из тезарцев. Канарейки — это вот, — он вынул из кармана серебряную монету. — Так их называют в Бирхейме. Это потому, что по-бирийски серебро называется кенарис, понял? Ну что, ты согласен?

Тось растерялся. Вообще-то обзаводиться попутчиком не входило в его планы, но с другой стороны, предложение было довольно выгодным. Не столько деньгами, сколько возможностью спрятаться в тени видного господина. Да и узнать у этого дядьки что-нибудь о жизни в Азерене тоже было бы нелишним. Вон он какой… опытный. Тось подумал еще немного и кивнул теперь уже осмысленно.

— Я согласен.

— Ну вот и отлично! Ты на коне держаться умеешь?

— Умею.

— Значит, поедешь на моем заводном. Все равно письма у меня не срочные, торопиться некуда.

— Не, — помотал Тось головой, вставая из-за стола, — не надо заводного. У меня Орлик.

— Тем более замечательно! — просиял Денитий тоже поднимаясь вслед за Тосем. — Пошли, посмотрим твоего скакуна!

— А что за письма у вас, господин Денитий? — не удержавшись, поинтересовался Тось, открывая перед новообретенным хозяином двери трактира. Любопытство подростка, только начинающего открывать для себя большой мир, свербело не хуже заживающей царапины.

— Письма-то? — солидно переспросил тот, перешагивая через порог. — Важные письма, сынок. Служебная межхрамовая переписка, понял? Это тебе не плюшки трескать. Так что, можешь считать, что довелось тебе поработать на храмовую почтовую службу и гордиться этим всю оставшуюся жизнь. Ну, где твой конь, показывай! Где? Этот? Это??? О боги, и это ты называешь конем? — при виде мирно хрупающего овсом Орлика Денитий исторг из себя такой громоподобный хохот, что его живот заходил волнами, как холодец. Орлик поднял голову, недоуменно посмотрел на источник шума, и, не найдя в нем ничего пугающего, опять принялся жевать овес.

Денитий смеялся долго и с удовольствием. Смех душил его, заставляя хлопать по ляжкам и вытирать выступающие слезы, и только поэтому храмовый почтарь не заметил, какое впечатление произвели его слова о письмах на только что нанятого слугу.

Тось же после них застыл на пороге трактира, как заяц, неожиданно увидевший волка. Вряд ли можно было влипнуть глупее, чем он сейчас. Подумать только, межхрамовая переписка, Тось и не знал, что такая существует на белом свете. И о чем он только думал, когда соглашался на эту службу? Надо было сначала хоть поинтересоваться, чем занимается этот бочонок с жиром. А теперь что? Так просто от него не отвяжешься. Если сбежать прямо сейчас, это вызовет подозрения. Прибить толстого придурка здесь, не отходя от трактира? Тось затравленно огляделся. Вокруг слишком людно, незаметно провернуть и удрать не получится. Нет, хочешь — не хочешь, а придется рискнуть. В конце концов, упокоить его можно и потом, да хотя бы ночью, когда они отъедут подальше от деревни.

Тось соскочил с крыльца и на негнущихся ногах подошел к Орлику. Пальцы вцепились в уздечку, распутывая узел.

— Мой конь, — злобно бросил он Денитию, — не кляча! А если вам чего не нравится, так я никому в слуги не набивался!

Тот смеяться перестал.

— Ну ладно, ладно, парень, — примирительно проговорил он, — не обижайся! Лучше возьми у трактирщика котомку с едой, я велел собрать, и поехали отсюда!

Когда они отъехали от села на некоторое расстояние, Тось начал осторожно озираться, пытаясь присмотреть местечко, где удобно было бы спрятать труп. Бросать нового хозяина на дороге ему не хотелось, особенно после того, как полсела видело, как они вместе уезжали. Надо припрятать так, чтобы не нашли. В овраге там каком-нибудь или в низинке. Денитий, не подозревавший о том, какие мысли вынашивает его только что нанятый слуга, пребывал в отличном настроении, болтал, не умолкая, и громко смеялся собственным шуткам. Тось старался его не слушать, однако попробуй тут не послушай, когда кто-то зычно несет всякий бред у тебя над ухом.

— … он мне, ты мою курицу задавил, а я ему как дам, и говорю, да пошел ты, паразит, со своей курицей куда подальше!..

— … и тут она как выйдет, как бедром поведет, ну думаю, все, попалась, красавица, счас я тебя…

— … а он мне: У тебя дар слабее моего, ничего ты не почувствуешь! А я говорю: Врешь, братец, клянусь святой семеркой, будешь ты у меня на посылках бегать! И правда, встали мы друг напротив друга, я — я его чую, а он меня нет. Так он и стал моим помощником!

Последние слова Тось расслышал и, едва оправившись от удивления, быстро спросил:

— А что, у вас есть дар, господин Денитий?

Мерно покачиваясь в седле, толстяк бросил на него снисходительный взгляд.

— Разумеется, парень! Иначе взяли бы меня на такую службу!

Тось даже слегка подался вперед.

— А какой дар, господин Денитий?

— Да так, ничего особенного, однако ж без него тоже никак.

— Ну какой же? — Тось буквально сгорал от любопытства.

— Нюхаческий.

— Нюхаческий? — Тось о подобном даже не подозревал.

— Да, нюхаческий! — с гордостью повторил Денитий. — И немаленький! Скажу тебе без лишней скромности, я всякую черноту за версту чую!

— Какую черноту? — не понял Тось.

— Как какую? Ты что, с луны свалился, парень? Да дары Хельфа нашего Пакостника, разумеется! Ну, некромантов там, проклятников, оборотней всяких…

Тось посмотрел на Денития, выпучив глаза, и тот глянул на него с сочувствием, как на деревенского дурачка. Разумеется, он даже не предполагал, что этот тощий деревенский недоросль не упокоил его тут же, на месте только потому, что крайнее изумление взяло верх над страхом. Дав слуге немного времени, чтобы прийти в себя, Денитий продолжил:

— Ты думаешь, их всех, что ли, вовремя вылавливают? Даже в городах, случается, некоторых мамки умудряются прятать, а уж в деревнях-то и подавно! А я везде езжу, ну и поглядываю заодно по сторонам, принюхиваюсь, не попадется ли где какой… экземплярчик.

Тось не знал, кто такой экземплярчик, но нутром понял, что, наверное, это он сам и есть. Откровенное пренебрежение Денития придало ему храбрости.

— А вы ко мне, случайно, не принюхивались, господин Денитий?

Тот высокомерно откинул голову назад и расхохотался.

— К тебе? Что, боишься, что старина Хельф и тебя втихую осчастливил? Выбрось это из головы, парень, и спи спокойно. Никакого дара у тебя нет, не было и уже не будет. Это говорю тебе я, Денитий из Вахру!

Брови Тося поползли вверх. Нет, ну ничего себе!

— Господин Денитий, — осторожно начал он, — а вы говорили, что тот, ну ваш теперешний помощник, он в вас тоже никакого дара не почуял….

— Намекаешь, что у тебя дар посильнее моего будет? — Хозяин посмотрел на него с веселым презрением. — Да я самого Рэйбу Темного чуял, парень! А Рэйба Темный это тебе не какой-нибудь деревенский колдун. Он лучший некромант во всем Барне, а может, и в Азерене тоже! Он тебе, если надо, быка поднимет и заставит чечетку плясать! У него покойники, между прочим, все, как один, разговаривают!

Челюсть у Тося отвисла и грозила совсем отвалиться и упасть вниз. Насчет того, чтобы поднять быка и заставить сплясать чечетку, он немного сомневался, не пробовал такого, да и боги ее знают, что за тварь такая, чечетка. Но вообще-то, поднятый им дядька Хродий не только разговаривал, он еще и много чего другого делал, так что….

— А они что, не должны? Я имею в виду, покойники, разговаривать? Не должны разве?

— Ну, у какого-нибудь доходяги с грошовым даром, конечно, не должны. Ему, дай боги, дохлую птичку привести в чувство. А Рэйба, этот может! — Денитий восхищенно прищелкнул языком и продолжил, покровительственно поглядывая на Тося. — Успокойся, парень, нет у тебя никакого дара! Если б был, ты б у меня про него не спрашивал, давно сам все понял. Сильный дар, он, знаешь, не прячется.

Тось даже растерялся, не зная, что на это ответить. Столько информации, есть над чем задуматься. Денитий еще вещал что-то про Рэйбу Темного и про какого-то талантливого проклятника, с которым у того была смертельная вражда, но Тось почти не слушал.

Вот оно, значит, как. Если верить этому Денитию, то получается, что у него, у Тося, простого пацана из Краишевки, дар намного больше, чем у самого сильного некроманта Барна, а может быть даже и Азерена! От гордости слегка закружилась голова. Надо же, вот это да! А еще получается, что более слабый одаренный, похоже, ни за что не почует более сильного. У Тося немного отлегло от сердца. Однако это надо знать наверняка, а то мало ли, вдруг он что-то не так понял.

— Господин Денитий! — Тось не заметил, что перебил хозяина. Хотя, какой он ему, к Хельфу, хозяин? — А правда, что слабый одаренный никогда не почует более сильного?

Тот слегка опешил от такой наглости, но списал это на счет потрясения наивного деревенского мальчишки и благосклонно улыбнулся.

— Правда, сынок!

— А многие нюхачи, кроме вас, этого Рэйбу чуяли?

Денитий гордо выпрямился в седле.

— Не знаю, врать не буду, но думаю, что немногие! Говорю же тебе, я один из самых сильных!

— Господин Денитий, а вы эту черноту можете в любое время почуять? Ну, к примеру, идет человек по улице и?…

— Нет, парень, если Хельфеныш просто будет идти по улице, то ничего не получится. Тут даже более сильные нюхачи, чем я, ничего не почуют. А вот если ублюдок недавно колдовал, то за ним, знаешь, какой шлейф вони тянется? Как запах духов за благородной дамой. Называется «запах некроманта». Тут-то его и надо ловить.

— Ясно. А за сколько перед этим он должен колдовать? — не унимался Тось. — День, два дня назад?

— Нет, не день и не два. Пару часов от силы, может, три, это самое большее. Опять же, если некромант, к примеру, у себя на кладбище, где смертью несет изо всех щелей, то его труднее унюхать. Или проклятника возле тюрьмы не возьмешь, там этих проклятий и без него пруд пруди. А они, паразиты, любят там селиться, прямо медом не корми. Лучше всего их брать, когда они своим черным делом занимаются. Тогда от них падалью за версту несет.

— А вам хоть раз самому доводилось? — Тось не мог не задать этот вопрос. — Самому доводилось кого-нибудь брать?

Тот покачал головой.

— Нет, не моя это обязанность. Берут братья черноборцы, а я только подвожу. Хотя, знаешь, иногда и у самих братьев бывает нюхаческий дар. Но не сильный. Как правило, если у человека два дара, то один сильный, а второй так себе.

— А у вас только один?

— Да, у меня один. Но я не жалуюсь, мой дар не из последних! — Денитий снова гордо выпрямился, выпятив вперед, как он думал, грудь, но на самом деле живот. — Меня в каждом храме с поклонами встречают!

Тось задумался, пытаясь сообразить, есть ли у него какой-нибудь второй дар, и решил, что, наверное, нет. Впрочем, тут он Денития понимал, зачем второй дар, когда и одного выше крыши.

— А за что их чаще всего берут, господин Денитий? — с деланным равнодушием поинтересовался Тось. — Почему на них охотятся?

— Берут, как и любых людей, за противоправные действия, — строго ответил Денитий. — Ты же не хочешь, чтобы тебя какой-нибудь балбес проклял только за то, что ему не понравилась твоя шляпа? — он бросил косой взгляд на Тося и добавил: — Или за то, что у тебя вовсе нет никакой шляпы?

Тось не хотел, и потому энергично помотал головой. Проклинать за шляпу — это, конечно, дурость.

— Потому мы на них и охотимся. Любой необученный некромант, проклятник или оборотень — это ж стихийное бедствие! Они пока научатся управлять даром, могут такого наворотить — не расхлебаешь. Я тебе таких историй могу порассказать, да боюсь, ты ночью спать не будешь.

Тось не хотел никаких историй, он и своими собственными был сыт по горло.

— Ну, вы их отлавливаете, а потом? — его больше интересовала практическая сторона вопроса. — Убиваете?

— Ох, ну что ты, конечно, нет! — отмахнулся тот. — Хотя иногда и такое случается, если объект слишком много набедокурил. Но чаще отправляем на принудительное обучение. Есть такие спецшколы при храмах…. Знаешь, они, эти Хельфовы ребятишки, тоже ведь могут пользу приносить, если правильно воспитать и приставить к делу.

Проклятники могут служить, к примеру, палачами или пойти в армию, некроманты — поднимать покойников, если, например, кто-то не оставил завещания или какого дела при жизни не успел закончить. В общем, боги не просто так свои дары разбрасывают, и Хельфа гневить из-за его ребятишек — это самое последнее дело. Сейчас это у нас уже понимают. Это раньше да, и топили, и жгли, и вешали, пока не сообразили, что на каждого убитого рождается новый, еще хлеще. Сейчас их учат, по крайней мере, пытаются. Правда, в тех школах порядки жестче, чем в казарме, там главное не научить, как пользоваться даром, хотя и это тоже, а вбить моральные принципы, чтоб в голову не пришло сорваться и творить боги знают что. Когда человек носит в себе смерть, он этой смертью со мно-огими может поделиться! А это нехорошо. Непорядок. Поэтому лучше уж детьми брать и возиться, чем расхлебывать потом. Опять же отсеивать неподдающихся обучению легче. Ты согласен?

Тось кивнул, кисло усмехаясь про себя. Наверное, согласен. Конечно, порядок обязательно должен быть. Только вот есть одно «но». Он сам в этот порядок теперь никак не впишется.

— И потому такой важной считается роль нюхача, — продолжил Денитий, назидательно поднимая указательный палец, — то есть моя роль. Чтобы своевременно выявлять этих маленьких паршивцев.

— А как же дочери Ани? — не удержался Тось, чтобы не подпустить шпильку. Уж больно важным и довольным собой выглядел хозяин. — Я слышал, они тоже дары чуют.

— Ну эти да, конечно, тоже, — нехотя согласился тот. — Но они-то чуют его только в первые пару месяцев, пока младенец не подрос. А мамки иногда такие хитрые попадаются! И ведь не знает ничего, и дара у нее нет — чуять нечем, а все равно понимает, что с дитем что-то не то. И прячет, зараза такая, прячет его так, что и не подкопаешься. С другой стороны, и ее понять можно, кому охота, чтобы родную кровинушку забрали неизвестно куда?

Тось про себя подумал, что, может, поэтому его самого родители не показали знахарке, когда был маленький. Тоже побоялись, что отберут. Впрочем, счастья это им не принесло. А ему самому? Кто знает? С одной стороны, был бы сейчас уважаемым человеком вроде этого Рэйбы Темного, а с другой…. Неизвестно, пришелся бы Тось ко двору в этих, как их там, спецшколах? Может, отсеяли бы, и дело с концом? Кстати, насчет отсеянных….

— Господин Денитий, а куда деваются те, кого отсеяли? — спросил он хозяина.

Тот бросил на него выразительный взгляд и нехорошо хмыкнул.

— А сам как думаешь? Позволит кто-нибудь бегать по городу бешеной собаке? Нет? Вот и им не позволят.

— А куда же тогда?… — начал было Тось, но посмотрел на своего хозяина и проглотил оставшуюся часть вопроса. Нет, наверное, все-таки хорошо, что родители его никому не показали. Одного жаль — вряд ли он теперь когда-нибудь чему-нибудь научится. А было бы интересно. И посмотреть на таких, как он сам, тоже.

— Господин Денитий, а кроме этих ваших «спецшкол» при храмах, Хельфовых ребят еще где-нибудь обучают?

Хозяин насмешливо улыбнулся в его сторону.

— Что, все-таки не веришь, что у тебя нет дара, да, парень? Хочешь попытать счастья? Ладно, ладно, не отнекивайся, я же понимаю! Сколько я вас, таких дурней, на своем веку повидал! И чего вас так соблазняют именно Хельфовы дары? Ну ладно бы Войта-Воителя и Добыча-Добродателя, это еще можно было бы понять, а то Пакостника…. Ладно, если хочешь потереться среди магов, это нетрудно сделать. Во многих больших городах есть магические университеты. Туда, конечно, принимают только одаренных, но и вольных слушателей вечно отирается хоть пруд пруди. Никому не запрещается торчать на лекциях, коли есть охота. Потому как бывало такое, что дар проявлялся у человека не сразу. У одного известного проклятника, например, только к тридцати годам прорвало, да такой силы, что неизвестно, что было бы, если б его сразу не разглядели, не взяли под белы рученьки, да не отправили учиться. Но это редкость, сам понимаешь. Однако чем боги не шутят, и вот из-за таких случаев руководство университетов и терпит у себя всякий сброд.

Тось был не против побыть и сбродом, лишь бы посмотреть, чему учат одаренных в этих, как их?…

— А в каких городах есть эти… унверзитеты?

— Унверзитеты! Эх ты, деревня! Ладно, так и быть, расскажу….. - новый хозяин, снисходительно усмехнувшись, начал перечислять, загибая толстые пальцы на руке. — Если в Азерене, то в Унне, в Ашхе, в Бирхейме и в Тирту. Так что, если захочешь подышать книжной пылью, можешь осесть в каком-нибудь из этих городов. Но мой тебе совет, парень, выброси из головы всю эту чепуху и возьмись за ум! Найди себе подходящее занятие, устройся сначала учеником, а потом, боги дадут, станешь мастером, женишься, остепенишься….

Тось не нуждался в советах, и потому просто замолчал, задумавшись о том, что услышал раньше. Его хозяина молчание слуги нисколько не смущало, и он болтал без умолку, совершенно не замечая, что его никто не слушает.

Информация, полученная от Денития, была очень интересной и обнадеживающей. Если хозяин не врет, а подозревать его во лжи у Тося не было никаких оснований, то все обстоит не так плохо, как он предполагал. Если соблюдать определенную осторожность, как то: не поднимать покойников среди бела дня и посреди улицы, то вряд ли его кто-нибудь когда-нибудь поймает за руку. Что, конечно, просто замечательно. Жить спокойно, ничего не опасаясь, ходить в университет и не шарахаться от собственной тени — что может быть лучше? Тосю показалось, что жизнь, недавно повернувшаяся к нему не самым приятным местом, вдруг начала потихоньку налаживаться….

Однако не успели они проехать и полверсты, как произошло событие, заставившее начинающего некроманта вспомнить о том, кто он есть, и спуститься из мира грез на грешную землю. Они с Денитием подъехали к самой настоящей заставе, на скорую руку сооруженной прямо посреди тракта.

— Ого, — сказал Денитий, — что это тут у нас? — и тронул поводья, понукая лошадь идти быстрее.

Тось, воровато оглянувшись, надвинул капюшон поглубже и направился следом за ним. Бежать он пока не хотел, кто знает, может, это и не про его душу.

Возле заставы Денитий спешился и начал здороваться с какими-то мужиками в одинаковой темно-серой одежде, и Тось вдруг припомнил, что видел таких на картинках в книжке, которую читала им с Мирой покойная тетка Фелисия. Там этих мужиков называли черноборцами. А вдруг это Денитий его унюхал, наврал с три короба и привел сюда, к этим…. От страха Тосю стало холодно. Он еще раз незаметно огляделся, прикидывая пути к отступлению. Таких путей было прискорбно мало. Всего лишь два — назад, в село, из которого они с Денитием недавно уехали, и направо либо налево в лес, в густую, почти непроходимую чащу. При желании, в этой чаще можно спрятаться, но убегать по ней…. Тось даже поежился, представив эту картину. Его старому Орлику, конечно, нечего ровняться с молодыми лошадками черноборцев, которые стояли на привязи возле недавно выстроенной сторожки. Тосю их прекрасно было видно.

Разумеется, с его способностями всегда можно завести погоню подальше в лес и там прикончить, но сейчас ему меньше всего хотелось кого-то убивать. Ничего интересного в этом процессе нет, а неприятностей можно огрести выше крыши. Тосю хотелось просто жить спокойно, как все, общаться с людьми и не опасаться, что они тебя в один прекрасный день повесят или всей толпой поднимут на вилы….

Если он сейчас побежит, то о спокойной жизни можно будет забыть.

Сидя на Орлике с опущенной головой с надвинутым на глаза капюшоном, юный некромант напряженно прислушивался к разговору хозяина с черноборцами. До него долетали обрывки фраз о каких-то их общих знакомых, имен которых Тось никогда не слышал, и названия городов, о которых он не имел представления. Они обменивались новостями и перебрасывались шутками. Разговор звучал то громко, и Тось слышал все слова вполне отчетливо, то затихал, и ему почти не удавалось разобрать ни слова. Потом Денития довольно громогласно пригласили пообедать, но он, к огромному облегчению Тося, отказался. Сказал, что перекусил в харчевне и вообще не хотел бы задерживаться. Один из черноборцев посмотрел в этот момент на Тося и задал Денитию какой-то вопрос. Тот отмахнулся и бросил что-то вроде: парень чист, после чего на Тося вообще никто не обращал внимания. Еще через некоторое время Денитий взгромоздился на коня, махнул ему рукой, и Тось, слегка тронув пятками бока Орлика, потихоньку двинулся следом за хозяином. Они проехали через заставу совершенно свободно, и никто и не подумал их задерживать.

А еще через некоторое время, когда они отъехали на некоторое расстояние, Денитий, кивая себе за спину, небрежно бросил Тосю:

— Видал, сторожат какого-то мальчишку-некроманта. Говорят, целую деревню положил, ублюдок.

Ну, вообще-то не всю….

— Ничего себе, — сказал Тось просто, чтобы не молчать. — А они тут что, тоже все нюхачи?

— Да ну, какие там нюхачи! — отмахнулся хозяин. — Не видишь что ли, черноборцы. У них, правда, с собой нюхаческие амулеты, да и учат их выявлять этих выродков, но все равно…. Лучше бы им сюда хорошего нюхача. О боги, сколько сил и средств на одного маленького паршивца! Они говорят, такие заставы теперь чуть ли не по всему Барну. Ну, что я тебе говорил? Если таких вовремя не выловить, потом намаешься. А ты мне, за что отсеивают, да за что отсеивают….

Тось промолчал, ощущая, как змеей ползает ужас между лопаток. Это ведь его сторожили. Это на него, деревенского пацана, которому еще не исполнилось шестнадцати, поставили посреди леса заставу с тремя черноборцами, да еще, небось, и не одну. Это на то, чтобы его поймать, храмы тратят уйму сил и денег. А когда поймают — сразу казнят, потому что он «набедокурил».

— А если этот пацан сильнее Рэйбы Темного, они смогут с ним справиться? — спросил Тось у Денития.

Тот беспечно отмахнулся.

— Эти не смогут, так другие смогут! Главное — выявить, чтобы Хельфеныш начал действовать, задергался…. Понимаешь? А там прибьют рано или поздно. Не сможет же он один против целого мира!…

Тось втянул голову в плечи и бросил отчаянный взгляд на ехавшего рядом Денития. Тот опять что-то рассказывал, по крайней мере, его рот открывался, а руки жестикулировали, но Тось не слышал ни слова. У него в мыслях зрело решение, что надо любыми способами задержаться рядом с этим толстым мужиком хотя бы до границы с Азереном, а если все будет нормально, то и дальше. Пусть болтает, о чем хочет, пусть орет, сколько влезет, пусть отдает дурацкие приказы. Сейчас Тосю было наплевать. Все равно безопаснее с ним, чем без него.

Глава 8.

«…. Полтора месяца назад Мира закончила школу знахарок и держала экзамены, чтобы поступить в наш университет. Сегодня наконец-то вывесили списки выдержавших вступительные испытания, и наше с Мирой терпение было вознаграждено. С завтрашнего дня моя приемная дочь начнет обучение на факультете знахарства и целительства, где я преподаю давно и, как мне кажется, довольно успешно. Разумеется, для меня было очень важно, чтобы Мира поступила — тогда мы могли бы чаще видеться, я смог бы передать ей свои знания, и у нас появилось бы много новых тем для разговоров (хотя, видят боги, у нас их всегда в достатке). Я очень нервничал эти полтора месяца, потому что экзамены были очень сложными. Это неудивительно, тиртуский университет известен высоким уровнем образования. Наши выпускницы часто получают распределение на должности при королевских дворах, а также при высокопоставленных особах. Но моя нервозность не шла ни в какое сравнение с нервозностью моей приемной дочери. Она почти не спала все эти полтора месяца и так исхудала, что я начал тревожиться о ее здоровье. Душевном, разумеется, ибо с любым ее физическим недугом я в состоянии справиться. Однако прошедшие полтора месяца показали мне, что состояние ее психики, которое я считал вполне стабильным, на самом деле далеко от нормального. Меня беспокоит сила ее негативных эмоций по отношению к себе самой. Ее неуверенность в своих силах, страх подвести меня, хотя я никогда не отвернулся бы от нее в случае провала на экзаменах (да проклянут меня боги, если подобная мысль придет мне в голову!), чувство вины оттого, что она не справится, и не сможет быть такой, как я хотел бы видеть…. Я чувствую, что она готова живьем снять с себя кожу, лишь бы угодить мне. Я пытался убедить ее, что мне вовсе не нужны подобные жертвы, но она, такая чувствительная к моему мнению в других вопросах, в этом как будто становится глухой и слепой и видит только свою боль и свои чувства.

Я не знаю, что мне делать. Несколько лет назад, когда мы только приехали сюда, с Мирой работал один из наших профессоров, господин Карлоний, специализирующийся на психологии. Это благодаря его вниманию и заботе мое дорогое дитя позабыло свои прежние горести и обрело душевное равновесие. Теперь я припоминаю его слова, на которые тогда, находясь в состоянии радости, не обратил внимания. А ведь он пытался сказать мне, что проблема Миры не решена окончательно. Что девочка либо скрыла от него какие-то важные подробности событий, произошедших в ней в детстве, либо просто забыла их, что еще хуже. Для нее, разумеется, не для господина Карлония. К сожалению, душевные болезни не излечиваются так же легко, как физические. Ах, если бы можно было просто прочесть заклинание и возложить руки на русую головку моей дорогой дочери, призывая с небес силу Милосердной Анивиэли!…. Я отдал бы все, я часами стоял бы над ней, пропуская через себя силу, лишь бы это помогло вернуть ей веру в себя и обрести радость жизни. К сожалению, все мои усилия были бы напрасны. Наша наука только начинает разбираться с душевными болезнями, но все профессора твердят одно и то же: пока Мира сама не откроет свое сердце и не посмотрит в глаза страхам, никто не сможет ей помочь. Душа, сотворенная Создателем, — свята. Ни одно существо на свете, и Милосердная Анивиэль в первую очередь, не вправе ее насиловать, навязывая ненужное пока излечение. Все только добровольно и без излишней торопливости. Время, как мне объясняли, играет в этом вопросе ключевую роль.

И все-таки я не могу сидеть, сложа руки. Завтра же я снова переговорю с профессором Карлонием по поводу Миры и попрошу его провести с ней еще несколько сеансов. Может быть, то, что не получилось у него несколько лет назад, получится сейчас?…..»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Денитий путешествовал не спеша, однако сноровка бывалого путешественника давала о себе знать, и они с Тосем добрались до границы с Азереном всего лишь за две недели. Погода стояла хорошая, и дорога не показалась бы Тосю утомительной, если бы не хозяйское занудство. Денитий, грубо говоря, достал его до самых печенок. Сходи за водой, нет, эта не такая, принеси свежей, подай полотенце, да не это, дурак, а другое, которое для лица. Вымой котелок, это что, разве вымыл, вымой так, чтоб блестел, почисти коня, тоже, чтоб блестел, ты каких дров для костра притащил, от них же дыму будет, не продохнешь, иди собери других, ну и все в таком же духе. Временами Тось от души завидовал предыдущему слуге Денития, тому самому, который сбежал, бросив хозяина на произвол судьбы.

Юный некромант дорого бы дал за возможность сделать то же самое, но, к сожалению, у него на хвосте висела огромная толпа черноборцев, горящих желанием содрать с него шкуру, и о возможности распрощаться с надоевшим хозяином приходилось только мечтать. То, что Тось доехал живым и здоровым до самого Азерена, следовало считать исключительно заслугой капризного и нудного Денития, который, несмотря на капризы и занудство, тем не менее, исправно прикрывал его своей толстой тушей. Иногда Тось даже совершенно искренне благодарил богов за немеряную хозяйскую самонадеянность, тупость и невнимательность. Особенно, когда тот, несмотря на очевидное сходство Тося с его портретами (и откуда только черноборцы их взяли?), вывешенными в некоторых трактирах, упорно не желал признавать в нем беглого некроманта А еще Тосю очень нравилось, когда Денитий, заметив пару взглядов, брошенных на Тося исподтишка бдительными посетителями, принимался во всеуслышание потешаться и над своим слугой, который удостоился, наконец, чести сделаться некромантом, и над легковерными дураками, который вздумали по внешности судить о наличии или отсутствии дара.

Громко хохоча, Денитий предлагал Тосю выдать себя за этого беглого некроманта и сдаться на первой же заставе, чтобы попасть, наконец, в некромантскую школу. Хозяин ржал, как конь, язвил и издевался, с огромной душевной щедростью приглашая поучаствовать в забаве всех окружающих. Тось же, красный от злости и смущения, тем не менее, подмечал, как взгляды этих окружающих из подозрительных превращаются в презрительные, что полностью его устраивало. Нет, если бы не Денитий, его бы точно взяли.

В каждом из крупных городов Тось «искал родственников». То есть, шлялся по городу, прикидывая, не стоит ли задержаться в нем подольше и попробовать как-то устроиться. Но время шло, а ему постоянно что-то мешало это сделать. То город не нравился — черноборцев на улицах слишком много, то университет какой-то обшарпанный, то люди недоброжелательные. То есть, устроиться не получалось. Чем дальше, тем яснее Тось понимал, что в этих городах люди вообще не нужны друг другу. Можешь умирать с голоду — никто тебе здесь не поможет. В его Краишевке тоже было так, но… все равно не так. Здесь надо шевелиться, чтобы найти себе место. В тех городах, которые не вызывали неприязни, Тось обходил все городские мастерские, где требовались ученики. Кожевенные, ткацкие, оружейные и даже хлебопекарные. И нигде его не брали. Кому-то не нравился его рост, кому-то возраст, кто-то прямо заявлял, что он рожей не вышел. Тось не знал, почему ему не везло. Может, действительно, рожа неподходящая, а может, просто надо было больше времени на поиски работы, они же с Денитием останавливались в городах максимум дня на три. Так или иначе, но с тех пор, как Тось встретил Денития, прошло почти три месяца, а конца их путешествию пока не предвиделось. Хотя прикрытие Тосю уже не требовалось — заставы по его душу давно не попадались на пути, а висящие в трактирах портреты юного некроманта от времени так закоптились, что на них сложно было разглядеть Тосеву физиономию.

Когда они с Денитием въехали в Тирту, Тось уже не ожидал ничего хорошего. Просто по привычке отпросился у хозяина и пошел бродить по городу. Опять длинные ряды мастерских и везде одно и то же: отказ, отказ, отказ. К концу дня Тось уже чувствовал себя каким-то прокаженным, а посматривающих на него свысока местных жителей готов был пачками отправлять на кладбище. Он устал, как собака, промерз до костей, потому что погода стояла уже почти зимняя, а куртка у него была не очень теплая. Он брел, засунув руки в карманы, уже не пытаясь найти место подмастерья, а просто куда глаза глядят. На узкие улицы города опускались ранние сумерки, был слышен стук проезжающих по булыжным мостовым повозок, Тосев нос подрагивал от запахов навоза, дыма и еды. Что ни говори, а воздух в городе был тяжелый.

Пора было возвращаться, и Тось уже принял решение поворачивать назад, как вдруг мимо него неспешно проехала телега, обитая черной материей. Тосю стало любопытно, он засмотрелся, никогда раньше таких не видел. Управлял телегой, нехотя нахлестывая лошаденку, очень пожилой дядька с седой головой, а сзади него сидел подросток примерно Тосева возраста. Посреди же телеги лежало прикрытое черной тканью нечто, похожее на бревно, но Тось отдал бы руку на отсечение, что это был покойник. Так вот оно что! До Тося дошло, что это была похоронная телега. Он с любопытством посмотрел ей вслед. Старичок все также нахлестывал лошадку вожжами, парнишка болтал ногами, а покойник лежал смирно, как и положено покойникам. Но вдруг….

Мимо Тося с криком:

— Поберегись!!! — промчался всадник.

Тось еле успел отскочить. Лошадка, тянувшая телегу с покойником, от испуга резко прянула в сторону, мальчишка-подросток еле удержался на телеге, вцепившись в край, старичок свалился с козел и растянулся на мостовой, а покойник, как бревно, на которое был похож, вывалился из телеги на землю.

Натворивший бед всадник уже скрылся за поворотом, когда старичок начал, покряхтывая подниматься. Подросток подскочил к нему, протягивая руки и подставляя плечи. Видно было, что деду здорово досталось. Он стонал и хромал до тех пор, пока Тосю это не надоело, и он не подошел помочь. Вдвоем с парнем они кое-как усадили старика на телегу. Тось не хотел никаких благодарностей и уже собрался уходить, но его догнал плаксивый вопрос, заданный дрожащим старческим голосом:

— Постой, внучок, а покойничка-то?

Тось остановился, не оборачиваясь. По спине невесть отчего побежали мурашки.

— Подсоби, милок, — продолжил дед тем же несчастным голосом, — век за тебя богов буду молить!

Дедовы молитвы были Тосю до одного места, но, тем не менее, он повернулся и пошел к лежащему на земле покойнику. Взялся за холодные, одеревеневшие плечи, ноги подхватил дедов паренек, и вдвоем они небрежно забросили труп на телегу. Слишком уж небрежно. Тосю это не понравилось, и он несколькими точными движениями уложил покойника поудобнее. На кой трупу удобство, Тось не знал, но оставить его валяться, как непонятно что, просто не мог. Жалко стало, что ли?

Морщась от собственной дурости и не поднимая глаз на старика и пацана, Тось прошмыгнул мимо них и пошел обратно в ту сторону, откуда пришел. Но его снова остановил дребезжащий старческий голос.

— Эй, внучек, погоди! Вернись сюда, внучек, дело есть!

Тось застонал про себя, но остановился, повернулся и пошел к деду. Небось, отблагодарить вздумал, старый пень.

— Тебя как зовут, внучек? — ласково щуря на него подслеповатые глаза, спросил дед.

Тось был такой злой, что забыл, что надо врать.

— Антосий. Можно просто Тось.

— Антосик! — улыбнулся дед беззубой улыбкой. — Это хорошо!

Тось чуть не взвыл в голос. Его так даже мать никогда не называла. Даже Мира. Да за такое имя даже убить не жалко! Антосик, подумать только!

— А ты, милый, чьих будешь? — последовал следующий вопрос старика.

— Ничьих, — буркнул Тось, призвав на помощью всю свою невеликую вежливость. — Нету у меня никого. Сирота я.

— А-а, — протянул старик. — А откуда будешь? Не из наших ты, сразу видно, прости уж старика.

— Оттуда, — Тось махнул рукой в сторону границы, надеясь, что такой ответ удовлетворит деда.

— А куда путь держишь? — не отставал дед.

Тось выругался про себя.

— Куда хозяин пойдет, туда и я, — мрачно выдал он. Мысль о том, что придется несолоно хлебавши возвращаться к Денитию, не прибавила ему хорошего настроения.

— Бедный, ты бедный, — покачал седой головой старик. И вдруг неожиданно спросил: — А не хочешь пойти ко мне в ученики?

Тось не поверил своим ушам.

— Чего?

— В ученики, говорю, — дружелюбно пояснил он. — Понимаешь, старый я стал. Пора думать, как бы на покой уйти. А из детей никто не хочет конторку принимать, у всех свои семьи, свои дела…. Покойники им, видите ли, не по душе… Вот взял себе в ученики племянничка, седьмая вода на киселе, да и ему, чую, интереса нет, — тут дед неодобрительно глянул на опустившего голову парня. — Не столько дело пытает, сколько от дела лытает. А дело-то у меня хорошее! Ну там покойничка привезти, помыть, прибрать, как полагается, чтоб у родственников, значит, сердечные нервы лишний раз не расстраивались. Да на погребальные дощечки уложить и на кладбище свезти. Чем не работа? И платят неплохо, и все спокойно так, покойнички, они ж такие смирненькие…. Ну что, согласен, внучек? А конторку свою я вам обоим в наследство оставлю, не придется без гроша в кармане свое дело начинать….. Ну как, внучек? Согласен?

Тосю не понадобилось много времени на раздумья.

— Согласен! — отрубил он. В конце концов, чем не дело для него? Уж с покойниками он всегда общий язык найдет. — Только мне нужно с прежним хозяином рассчитаться.

— Рассчитайся, милый, рассчитайся, — засуетился дед. — А как рассчитаешься, так и приходи! Мы через две улицы живем, вон там направо, понял? Похоронный околоток у нас там, господина Уникия спроси, меня каждая собака знает. Ты не передумай только, ладно?

Тось отрицательно мотнул головой.

— Не передумаю.

Он и, правда, не собирался передумывать. Наверное, такому, как он, в похоронном околотке самое место. Дурак был, что не подумал об этом раньше, глядишь, давно бы уже устроился. А то искал все место поприличнее. Правильно ему говорили, что не подходит он для нормального дела….

Прощание с Денитием вышло долгим и даже… трогательным, что ли. Оказывается, хозяин успел по-своему привязаться к юному слуге и теперь не очень хотел расставаться.

— Ты точно хочешь уйти? — спрашивал он в десятый раз, отсчитывая серебряные монеты, заработанные Тосем за три месяца.

— Точно, — терпеливо кивал головой Тось.

— Тот мастер точно берет тебя в ученики?

— Да точно!

Обижать неожиданно подобревшего хозяина не хотелось, но еще меньше хотелось оставаться рядом с ним. Тосю до смерти надоели дурацкие придирки, тупые насмешки и идиотские рассказы. От рассказов Денития его в последнее время просто тошнило. После того, как Тося однажды угораздило покраснеть во время рассказываемого хозяином скабрезного анекдота, Денитий словно с цепи сорвался. С энтузиазмом, достойным лучшего применения, он принялся просвещать неопытного новичка в любовных делах и так увлекся, что Тось уже не знал, куда деваться от этой науки. Когда Денитий принимался красочно описывать всякие ситуации между мужчиной и женщиной и любовные позы, Тосю почему-то всегда в первую очередь представлялась мать, которая проделывает все это с дядькой Сегорием, и от этого на душе становилось невыносимо мерзко. Но хуже всего было то, что в каждом мало-мальски крупном городе хозяин тащил его в бордель, чтобы помочь расстаться с невинностью. И при этом хохотал, вопя на всю округу, что привел девственника. Разумеется, в таких условиях у Тося ничего не получалось, да и не могло получиться. Ни разу ни одна шлюха в борделе не понравилась ему настолько, чтобы отправиться с ней в постель, а те, которые все-таки с помощью хозяина затаскивали его туда, оставались разочарованными — никаких эмоций по отношению к ним Тось не испытывал. С пылающими от стыда и унижения щеками он вылетал из очередного публичного дома под гомерический хохот Денития, находившего все это невыносимо забавным.

Все это время Тось терпел и старался поменьше обращать внимания на хозяйские выходки, но сейчас, когда на горизонте забрезжила свобода, идея получить профессию похоронных дел мастера стала казаться Тосю все более привлекательной. В конце концов, для такого, как он, это лучшее из возможного. Даже если он и поднимет кого-то ненароком, во всем похоронном околотке наверняка стоит такой запах смерти, что никакой нюхач не учует. А что еще нужно некроманту для полного счастья?

Денитий, наконец-то, смирившийся с уходом слуги, распрощался с Тосем и проявил добрую волю, предложив вернуться, если что-то не понравится на новом месте. Весь завтрашний день он только ради Тося собирался пробыть в городе. Тось не ожидал от хозяина такого хорошего отношения, потому что точно знал, что тот собирался отбыть из Тирту завтра на рассвете, и теперь испытывал нечто вроде угрызений совести за свое отношение. Они, правда, сразу прекратились, стоило ему выйти за ворота гостиницы и отправиться навстречу новой жизни.

Как и предупреждал господин Уникий, в похоронном околотке его действительно знала каждая собака, и Тосю не составило никакого труда найти нужный дом. Хотя было уже довольно поздно, входная дверь перед ним распахнулась, едва он в нее постучал. Значит, ждали. На пороге стоял давешний паренек, в руках у него была лампа.

— Проходи, — кивнул он Тосю. — Дед уже спит, я тебя провожу в нашу комнату.

— Тебя как зовут? — спросил его Тось, поднимаясь по лестнице на второй этаж.

— Зорий, — весело отозвался парень. — Можно Зорик, меня так дед зовет!

Тось хмыкнул, представив себе, как любвеобильный дед зовет к себе внука. Зорик, Зорик! Ха. У них в деревне коров Зорьками звали. Впрочем, благодаря тому же любвеобильному хозяину, ему самому светила реальная перспектива превратиться в Антосика. Но, даже если так, будь он проклят, если когда-нибудь добровольно хоть кому-нибудь представится этим именем.

— А ты чему радуешься? — спросил он Зорика, чья веселость становилась все более и более заметной. — Я ж тебе вроде как соперник. Не страшно, если обскачу и всю контору себе захапаю?

Тот расхохотался, открывая дверь в комнату.

— Не-а, не страшно! Забирай хоть сейчас! Я вообще не хочу этим заниматься, меня сюда просто родня сплавила. Вот подрасту, и только меня тут и видели! Так что я тебе искренне рад, парень! Хоть будет, с кем словом перемолвиться, а то сижу вечерами один, как сыч!

Комната оказалась просторной и неплохо обставленной. Небогато, конечно, но Тось и не ждал роскошных апартаментов. Не чулан, и ладно. Ему иногда, благодаря щедрости бывшего хозяина, и на полу приходилось спать, и в конюшне, и под открытым небом тоже. А здесь даже две кровати. Правда, больше похожие на топчаны, но что с того?

— Будешь спать вот на этой, — махнул рукой Зорик на одну из кроватей. — Та — моя.

Тось, пожав плечами, направился к указанному топчану. На этой, так на этой.

— А как тут вообще? — спросил он, усевшись на набитый соломой матрац. — Работа тяжелая?

Зорик тоже с размаху плюхнулся на кровать.

— Не-а, — беспечно мотнул он чернявой головой. — Только противная. Возись с мертвяками этими целыми днями…. А потом девок калачом не подманишь, боятся, видишь ли. Говорят, от тебя покойниками воняет. Вот дуры. Это же составом для бальзамирования несет, а они…. Разве это жизнь?

Ну… Тось мог бы поспорить, но не стал.

— А ты чем бы хотел заняться, если не этим? — ему действительно было интересно, о чем может мечтать парень его возраста. У него самого с мечтами было как-то не очень.

— Да мало ли чем! — отмахнулся тот. — Чем угодно, лишь бы не тягять туда-сюда мертвяков! Раз дед тебя взял, у меня теперь будет куча свободного времени, и я, может, учиться пойду!

— Куда? — округлил глаза начинающий некромант. Для Тося эта мечта казалась такой заоблачной высью, что он даже не представлял, каким образом ее можно осуществить.

— Как куда? В наш университет, конечно! — небрежно качая ногой из стороны в сторону отозвался Зорик.

— А деньги у тебя есть? Платить же надо!

— Не-а, если вольным слушателем, можно и так!

Конечно, вольным слушателем! Тось вспомнил, что Денитий как-то упоминал о вольных слушателях.

— А на кого? Ну, учиться?

— Не знаю пока. Там столько факультетов, и магических, и таких. Сначала посмотрю, потом выберу. Дипломы вольникам дают точно такие же, как и студентам, главное, выдержать экзамены. Понял?

Тося уже достал легкомысленный тон Зорика, и он спросил почти грубо:

— Факультеты можешь перечислить?

— Ну, богословский, философский, юридический, языковедческий и теория магии — нисколько не обидевшись на грубость, начал загибать пальцы Зорик. — На эти принимают и с даром, и без дара, сам понимаешь, он тут не главное. На землеведческий, воинский, черноборческий и заклинательский берут только с даром. Потом целительский, сюда идут в основном дочки Ани, но и вольников, и слушателей других факультетов на их лекциях всегда как собак нерезаных.

— Почему?

— Почему? Вот недотепа! Во-первых, где еще можно столько знаний получить, да еще бесплатно? На лекции же всех пускают, это практические занятия только для студентов. А во-вторых, многие квалификацию хотят повысить. Например, воинам и черноборцам без анатомии никак — им надо про строение человека знать все досконально. Иначе как они будут убивать? И без травоведения тоже — вдруг ранят, а целителя рядом не окажется. Судебные эксперты тоже частенько бывают, им без анатомии никуда, надо же картину преступления воссоздавать. Кстати, о птичках, в смысле, о трупах. Некроманты там тоже часто ошиваются, хотя у них есть свои спецкурсы по анатомии. Но на целительском факультете предмет дают полнее, вот они и приходят. И на травоведение тоже….

— Некроманты? — вырвалось у Тося прежде, чем он подумал, что надо промолчать. — Они тоже тут учатся? — упоминал Денитий про этот университет, когда рассказывал про обучение Тосевых собратьев, он уже толком не помнил.

— Конечно! А где ж еще им учиться? — расхохотался над недоумением конкурента Зорик.

— Ну,… - Тось попытался припомнить, что говорил об этом господин бывший хозяин. — Я думал, они в этих, как их? Спецшколах….

— Во деревня! — продолжал скалиться Зорик. — Ты еще скажи в училищах! Там же только начальное образование получают! А если хочешь высшее, то надо в университет!

Тосю надоела его веселость.

— А ты откуда все знаешь, умник? — злобно бросил он соседу по комнате. — Может, свистишь тут, как соловей?

Тот оскорблено вскочил с кровати.

— Вот еще! Да я с десяти лет мечтал в университет поступить! У меня там отец учился!

— Да? И на кого? — не сдавался Тось.

— На юриста! Только он не доучился. Но все равно! Он мне рассказывал! И к деду Уникию меня отослал, чтобы я к университету поближе был!

Тось недоверчиво хмыкнул, на что Зорик отреагировал очень странно. Вдруг посерьезнел, подошел к Тосю, наклонился и таинственно прошептал на ухо:

— Ты секреты умеешь хранить?

— Ну…. — Тось не знал, умеет ли он хранить чужие секреты, как-то не довелось попробовать, но свой собственный он до сих пор хранил очень тщательно. Да и вообще, какой дурак на этот вопрос ответит «нет»? — Конечно, умею!

— Тогда слушай. На самом деле я уже выбрал факультет. Мне кажется, у меня проснулся дар.

— Чего? — Тось уставился на него с насмешливым удивлением. — Небось, черноборческий?

Тосю почему-то казалось, что все нормальные парни должны стремиться стать именно черноборцами. Но Зорик не принял его насмешку.

— Нет, не черноборческий. Дар некроманта. Пошли, я тебе что покажу!

Он повернулся и почти выбежал из комнаты. Очень заинтригованный Тось направился за ним.

Перепрыгивая через две ступеньки, они спустились в подвал — довольно большую и непривычно обставленную комнату, где, как понял Тось, и проходила подготовка покойников к погребению. Посреди комнаты, между шкафов, заставленных разными склянками, стоял стол, на котором лежало накрытое простыней тело. Тось предположил, что это то самое, которое он помогал поднимать на телегу.

— Вот, смотри! — выкрикнул Зорик, устремляясь к столу.

Он бесцеремонно схватил покойника за руку и заметно напрягся. Через несколько секунд мертвые пальцы в его руке слегка дрогнули.

— Видишь? — победно закричал Зорик. — Видишь?! Это же дар, правда?!

Тось пожал плечами, не очень уверенный в том, что правильно понимает происходящее.

— Э-э… Наверное, дар.

Возможно, он бы отозвался жестче или презрительнее, потому что, какой это к демонам дар, если бы в этот момент не ощутил исходящее от Зорика нечто. И понял, что, наверное, именно это Денитий называл «запахом некроманта».

По лбу Зорика стекал пот, он с такой надеждой заглядывал Тосю в глаза, ожидая одобрения, что тот почувствовал жалость, чуточку приправленную презрением. Надо же, капля дара, а туда же…. Однако все же собрат, хоть и хиленький. Тось решил его поддержать.

— Да дар у тебя, дар, успокойся! Только, извини, но… — Тось замялся, пытаясь выразиться помягче. — Я, конечно, не профессор с вашего университета, но, по-моему, ты и червяка не поднимешь….

— Да знаю, знаю, что я не Рэйба Темный! — затараторил Зорик. — Но я буду развиваться, я буду стараться! Я буду так учиться, что обо мне все заговорят! Ты же видишь, я покойников совсем не боюсь!

Тось слушал его с кислой миной, больше всего ему хотелось взять молоток потяжелее и настучать дураку по голове. Надеется, что заговорят о нем. Идиот.

— Слушай, а на фига тебе это надо?

— Что?

— Ну вот это. Быть некромантом. Думаешь, это такой кайф? Думаешь, к тебе девки будут больше липнуть, когда от тебя настоящей мертвечиной нести начнет? — От самого Тося, правда, ни разу не несло настоящей мертвечиной, но это к делу не относилось. — Думаешь, уважения добьешься? Еще чего! Да от тебя все шарахаться будут, как от чумного, придурок!

Произнося свою пламенную речь, Тось по-настоящему разозлился. Он вдруг представил, как бы сложилась его жизнь, не будь у него дара, и понял, что сложилась бы она неплохо. Может, и не так хорошо, как хотелось, но была бы и спокойнее, и… добрее, что ли. С отцом отношения не испортились бы. И тетку Фелисию он бы не поднял, а дядька Сегорий не отрубил отцу руку. Мать бы не ушла, Мира не заболела и не уехала. Все, все беды из-за него, из-за этого проклятого Хельфова дара!

— Сам придурок! — разозлился в ответ Зорик. — Подумаешь, уважать не будут! Плевать! Зато бояться будут, знаешь, как! У нас на улице один некромант жил, так ему даже мэр кланялся! Потому что быть некромантом — это власть, понимаешь?! Власть не только над мертвыми, но и над живыми. Они из-за своего страха все для тебя сделают! Говоришь, девки будут шарахаться? Вот еще! Да я тогда любую буду брать, какую захочу! Они все у меня будут вот где! — Зорик показал Тосю сжатый кулак.

Лицо его пламенело таким воодушевлением, что Тось отступил на шаг, не придумав, что возразить. Честно говоря, он никогда не думал, что некромантский дар можно применять таким образом. А ведь люди действительно боятся смерти и всего, что с ней связано, — некромантов, похоронные конторы и прочее. И почему бы не сыграть на их страхах?

— Моя настоящая мечта знаешь, какая? — вдруг вдохновенно продолжил Зорик. — Свой замок. Пусть небольшой, но свой. Чтобы ко мне вся округа съезжалась за услугами, а я выхожу такой, весь в черном, с черным посохом, и беру плату чистым золотом. Представляешь? Замок черного некроманта, а?

— А черноборцы не повяжут? — попытался охладить его пыл Тось. Замок черного некроманта. Жесть. — Это ж так засветишься, что….

— Подумаешь! — отмахнулся Зорик. — Ничего они мне не сделают! Некромантов всегда раз-два и обчелся, их теперь почти не трогают, боятся Хельфа разозлить. Ну если только какой сильно разойдется…. А я же не буду! Я буду приличным некромантом! За что меня вязать?

Тось поморщился. Стать приличным некромантом у него самого уже не получится. Никогда. Его можно вязать хоть сейчас.

— Ладно, все, я понял. Дар некроманта — это хорошо, замок — еще лучше. Пошли спать, завтра работать.

Тось повернулся и пошел к лестнице. Зорик тут же догнал его и заговорил просительно, заглядывая в глаза.

— Слушай, Тось, а ты не хочешь мне помочь?

— В чем? — удивился Тось. Мертвяков за него поднимать, что ли?

— В учебе, — ответил тот, как будто это было само собой разумеющимся. — Дед же меня не будет каждый день в университет отпускать, а так мы могли бы по очереди…. Ну, ходить на лекции…

— Так у меня же нет дара! — нехорошо усмехнулся Тось. — Мне-то зачем твои лекции?

— А ты пока присмотришься, определишься, куда тебе надо! — оживился Зорик. — Я тебе тоже потом помогу, клянусь! И когда некромантом стану, в моем замке всегда место для тебя найдется!

Тось вздохнул, не зная, что делать, смеяться или рыдать от смеха. Но сдержался и просто протянул Зорику ладонь.

— По рукам. Только покажешь, куда идти, я в городе первый день, ничего не знаю.

— Хорошо! — обрадовался тот, пожимая Тосеву ладонь. — Я прямо завтра!

И со следующего дня жизнь Тося стала намного интереснее, чем раньше. Работа в конторе ему очень понравилась и совсем не показалась тяжелой или неприятной. Он делал все, что нужно, легко и непринужденно, вникал во все подробности, в общем, господин Уникий не мог нарадоваться на способного ученика. В скором времени никто лучше Тося не мог забальзамировать тело и приготовить его к погребению. В этом немаловажную роль сыграли посещения лекций в университете, откуда он почерпнул новые рецепты для бальзамирования. Осознав, что ученики не теряют времени зря, господин Уникий стал отпускать их днем за новыми знаниями, а работать разрешал по вечерам. Это было довольно утомительно, но ни Тось, ни Зорик не жаловались.

Походив некоторое время в университет, они поняли, что открыто получить образование некроманта у них не получится. Вернее, получится, но это чревато неприятными последствиями — за некромантами и проклятниками охотились специальные люди, бравшие на заметку каждого, кто проявлял слишком большое усердие в изучении соответствующих наук. Лишнего внимания не хотели ни Зорик, который не торопился афишировать свои способности, ни тем более Тось, которому это вообще было ни к чему. Поэтому они разработали целый план, по которому Тось делал вид, что колеблется между юриспруденцией и теорией заклинаний, а Зорик демонстрировал желание стать судебным экспертом со специализацией по преступлениям, связанным с нечистью и нежитью. Они поделили между собой нужные лекции и ходили на них вперемешку с ненужными, хотя тоже по-своему интересными. Чтобы со стороны казалось, что им до подъема мертвых нет никакого дела, Зорик почти не появлялся на лекциях по теории некромантских заклинаний, предпочитая заучивать их по конспектам Тося, а Тось очень редко заглядывал на целительский факультет и в анатомичку, получая всю информацию о строении человека из Зориковых записей. Конечно, иногда им приходилось меняться, но они старались делать это только в тех случаях, если один из них действительно был занят.

И, разумеется, ни Зорик, ни Тось не могли удержаться от экспериментов с трупами, благо, что их похоронная контора процветала, и материал для опытов всегда был под рукой. Тось, забавы ради, да и для того, чтобы поддержать собрата, иногда делал что-то вместо Зорика. Например, тайком чуть-чуть приподнимал покойника или заставлял сказать несколько слов, пока Зорик надувался от напряжения, пытаясь сделать хоть что-нибудь. Это все больше убеждало Зорика, что ему суждено стать знаменитым черным-пречерным некромантом с черным-пречерным замком. Свои эксперименты Тось, естественно, проводил в одиночестве, когда будущий черный некромант в сиянии будущей славы отправлялся спать, поручив презренному слуге заканчивать работу.

Так прошло три года. За это время Тось совсем освоился в Тирту, насквозь пропитался его духом и начал считать себя таким же коренным горожанином, как и все остальные жители. Голову он теперь держал высоко, ходил степенно, и мало кто мог бы признать в нем того мальчишку с затравленным взглядом, каким он прибыл в Тирту. Он превратился в уверенного в себе молодого человека, не красавца, но не лишенного своеобразного мрачного шарма. Благодаря хорошей работе в похоронной конторе горожане знали его и уважали гораздо больше, чем легкомысленного Зорика, и даже больше, чем старого, полуослепшего чудака Уникия. Дед Уникий, кстати, в последнее время сильно сдал и почти не принимал участия в делах конторы, взвалив всю работу на плечи учеников. Никто не сомневался, что в самом скором будущем оба парня окажутся хозяевами весьма доходного предприятия.

Тось по-прежнему ходил в университет, где многому научился за это время — не только в области некромантии, в которой и так был силен от рождения. Его очень увлекла теория заклинаний — ее логика словесных построений шла рука об руку с поэзией, что буквально завораживала Тосев практичный ум. Для того, чтобы лучше понимать теорию, он даже самостоятельно выучил древнеиндарский — сложный и запутанный язык древних магов, который боги ниспослали им вместе с дарами. Неплохо у него шла и юриспруденция, хотя в эту дисциплину Тось старался не углубляться. По той простой причине, что не хотел слишком часто сталкиваться на лекциях с одаренными Весом-Правдолюбивым. Пусть они не нюхачи и не способны почувствовать исходящий от него «запах некроманта», но ложь эти ребята умели чуять, где угодно, — Тось в этом уже успел убедиться. Стали бы Весовы одаренные выяснять что-то о нем, поняв, что он врет, или нет, Тось не знал. Но здраво рассудил, что если твое каждое второе слово — ложь, лучше держаться от них подальше.

Однако знание законов Азерена, да и городских законов самого Тирту сильно успокаивало Тося и придавало ему чувство защищенности. Теперь он точно знал свои права и имел представление о том, как избегать обязанностей.

Короче, в тот день, когда Тось вошел в одну из аудиторий своего нелюбимого целительского факультета, то причиной этому было то, что Зорик был очень занят в конторе и не смог прийти.

Темой лекции были яды, и народу в аудиторию набилось немало. Дожидаясь начала, Тось посматривал с балкона для вольных слушателей на студентов, сидевших внизу, в аудитории, и взгляд небрежно скользил по белым балахонам философов, синим одеяниям юристов, зеленым — землеведов, темно-серым — черноборцев, светло-серым с широким черным кантом по рукавам и подолу — целительниц, коричневым — воинов. Да, сегодня собрались представители почти всех факультетов. Но взгляд Тося все равно невольно выхватывал из разноцветной толпы черные балахоны некромантов.

Он уже видел собратьев по дару на других занятиях и знал почти всех и по именам, и по силе одаренности, но все равно смотрел и смотрел на них, не в силах справиться с брезгливой жалостью. Несмотря на устрашающий цвет балахонов, некроманты выглядели довольно бледно. Не вызывающими страх, какими им положено быть, а жалкими и забитыми, как будто боящимися лишний раз вздохнуть. Тось давно понял, что жизнь у них тут не мед, но все равно не мог себе представить, что ждет их после университета.

Он искренне сомневался, что эти задохлики смогут заниматься чем-нибудь полезным, потому что средний уровень дара у всех был чуть выше, чем у Зорика. Ну, может, не чуть, тут Тось немного преувеличивал, однако почти половина из них не была в состоянии поднять человеческого покойника, ограничиваясь птицами и животными. Остальные могли, но только треть из них имела достаточно сил, чтобы заставить его разговаривать. Тося очень интересовал вопрос: кто будет кормить потом эту армию полунекромантов, а главное — зачем? Какой смысл в их обучении? Только, чтобы Хельфа не гневить?

Но больше всего Тося интересовало, куда подевались сильные некроманты вроде него или хотя бы Рэйбы Черного. Неужели всех «отсеяли» в этих загадочных спецшколах, куда ему так и не довелось попасть?

В аудиторию вошел лектор, и лекция началась. Тося яды не очень интересовали, зачем они тому, кто из любого может вышибить дух одним усилием воли, но, несмотря на это, он старательно записывал слова лектора в тетрадь. Потому что знал, что Зорик в подобной ситуации будет также старательно сопеть, записывая лекцию по заклинаниям, предназначенную для самого Тося. Впрочем, лектор попался интересный и читал очень живо, так что Тось к концу даже увлекся и после того, как прозвенел звонок, немного задержался, дописывая один любопытный рецептик. В результате он не вышел из аудитории вместе с вольниками, как обычно это делал, а попал в самую гущу столпившихся у двери студентов. Тосю два раза наступили на ногу, один раз толкнули, да так удачно, что он влетел прямо в стайку целительниц, которых недолюбливал и от которых принципиально старался держаться подальше. Дочери Ани обычно придерживались такой же тактики и не лезли ему на глаза, предпочитая прятаться под большими капюшонами. Но на этот раз Тосев взгляд невольно скользнул по юным девичьим лицам, обрамленным светло-серой материей, и… замер на одном из них, как будто увидел нечто невозможное.

Перед Тосем стояла тетка Фелисия, только немного моложе, и смотрела на него огромными серыми глазами. Тось попятился от нее, наступил кому-то на ногу, его толкнули, он не заметил. Ему хотелось крикнуть: нет, этого не может быть, ты не можешь быть здесь, ты же мертвая, тебя сожгли и закопали…. Но вдруг тетка Фелисия улыбнулась ему и сказала:

— Привет, Тось! Ты не узнаешь меня? Это же я, Мира….

Глава 9.

«…. На днях моя дорогая дочь встретила молодого мужчину, общение с которым увлекло ее настолько, что она, оставив университетские занятия, ушла с ним гулять и отсутствовала почти весь день. Разумеется, я далек от мысли, что между нею и этим мужчиной происходило в это время что-либо непристойное — зная свою дочь, я абсолютно уверен, что она не позволила бы этому свершиться даже в том случае, если бы не была дочерью Ани и не имела обязательства хранить свой дар. Я смею утверждать, что Госпожа моя Милосердная Анивиэль не ошиблась в Мире, доверив ей столь великое сокровище, ибо моя дорогая дочь обладает удивительной чистотой и порядочностью, каковые сделали бы честь любой благородной деве, не только человеческого, но и эльфийского происхождения. Моя Мира — само совершенство, я всегда это утверждал и буду утверждать, кто бы ни говорил обратное. Я видел ее в тот вечер, когда она вернулась домой. Ее прелестное личико освещала столь светлая радость, что воистину только бесчувственный и бессердечный чурбан мог заподозрить ее в чем-то предосудительном.

Прежде, чем я успел задать вопрос о том, где и с кем она провела этот день, она сама принялась мне все рассказывать. По ее словам, она совершенно неожиданно встретила своего молочного брата, с которым вместе росла и которого не видела с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать лет. Разумеется, за это время молодой человек сильно изменился (как, впрочем, и сама Мира) и только этим можно объяснить то обстоятельство, что они смогли узнать друг друга только сегодня, хотя до этого три года ходили в один и тот же университет.

Из Мириного рассказа следовало, что они весь день бродили по улицам Тирту, не будучи в силах расстаться, и вспоминали свое далекое детство. Это очень понятно и объяснимо, я и сам поступил бы так, встреть я свою молочную сестру (которой у меня, к сожалению, нет, и никогда не было). Молодой человек поведал Мире историю о том, как он оказался в Тирту. Удивительно, но его родители тоже умерли, примерно в то же время, когда покинули этот мир родители Миры. Оставшись сиротой, мальчик нанялся в услужение к некоему почтовому служащему, который в дополнение к основной профессии выполнял обязанности нюхача (на моей родине таких называли узиэн-э-бан — храмовыми ищейками), и вместе с ним прибыл в Тирту. Здесь ему повезло, его на хороших условиях взял в ученики похоронных дел мастер. Не бог весть, какое счастье, но в то время молодому человеку было не до капризов, ему пришлось брать, что дают. Однако он не остановился на достигнутом, как сделали бы многие, а пошел дальше. Вот уже три года, как он посещает университет в качестве вольного слушателя, штудируя юриспруденцию и теорию заклинаний и, как уверяет Мира, продвинулся в их изучении довольно далеко. По крайней мере, по-древнеиндраски он изъясняется прекрасно, а это уже очень много.

Все характеристики, данные Мирой ее молочному брату, были весьма лестными, и, казалось бы, никаких поводов для беспокойства у меня быть не должно. Но, тем не менее, на сердце у меня темно и неспокойно, и я не могу объяснить себе, почему. Я отчего-то боюсь этого молодого человека. Боюсь того, что он разрушит душевное равновесие Миры (бедная моя девочка, она только недавно по-настоящему обрела его!), боюсь, что он каким-то образом разрушит наши с Мирой отношения, хотя им, вроде бы, с его стороны ничего не угрожает и угрожать не может. Возможно, я просто придаю слишком большое значение словам профессора Карлония, который два года назад лечил Миру. Он уверял, что корень всех проблем моей дочери кроется именно в этом молодом человеке. Кстати, она так ничего и не рассказала профессору о своем молочном брате и о том, какую роль он сыграл в драматичной истории поднятия ее покойной матери неизвестным некромантом.

Меня по-прежнему очень беспокоит душевное состояние Миры. Общение с профессором Карлонием, несомненно, очень помогло ей, но и он, и я сходимся в одном — до окончательного выздоровления девочке еще очень и очень далеко. Она похожа на надломленное деревце, которое в результате заботы и ухода немного окрепло и пошло в рост, но все равно каждый порыв ветра представляет для него смертельную угрозу.

А может быть, я просто ревную мое дорогое дитя, как любой отец ревнует свою дочь к тому наглому незнакомцу, который хочет похитить сокровище его сердца? Когда я думаю о том, что, не будь у Миры дара, она могла бы сейчас выйти замуж и навсегда покинуть меня, мне становится не по себе. Я чувствую, что совершенно не способен отдать ее кому-либо. Слава богам, что у нее есть дар, благодаря которому, она навсегда останется со мной. Я не хочу даже думать о том, чтобы расстаться с ней, она моя, только моя, мое милое дитя, мой самый родной на свете ребенок, мое совершенство. Если когда-нибудь у меня появятся родные по крови дети, сомневаюсь, что я буду привязан к ним сильнее, нежели к моей дорогой Мире. Я знаю, многие из моих соплеменников сочли бы это безумием и даже неким извращением, но это мои чувства, и я не считаю нужным их стыдиться…»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

С тех пор, как Мира встретила Тося, прошло несколько дней, а она все еще находилась в каком-то странном возбужденном состоянии, из которого никак не могла выйти. Она уверяла себя и всех окружающих, что рада видеть своего молочного брата, но на самом деле толком не знала и не хотела знать, что чувствует на самом деле. Ей казалось, что внутри у нее притаилась неведомая опасность, грозящая вдребезги разнести так тщательно придуманный и выращенный образ ее самой, Миры. Образ послушной и любящей дочери господина Амати, образ доброй племянницы, образ хорошей подруги и, наконец, образ самоотверженной и преданной своему дару дочери Милосердной Ани. Хотя отношения с Тосем у нее вроде бы складывались неплохо — он в первый же день расставил все точки над i, попросив у нее прощения за то, что поднял мать и объяснив, почему он это сделал. И Мира, разумеется, все поняла и простила. Она ведь дочь Ани, она должна быть совершенством, должна понимать и прощать. Она и раньше понимала, почему он это сделал, и прощала, потому и не сказала никому ни слова о его темном даре…. Но все равно. Клубочек непонятных чувств, на который Мира не хотела обращать внимания, продолжал тянуть и тянуть нити из ее души, запутывая их по пути все больше и больше.

Она почти перестала видеться с господином Амати, которого любила больше всех на свете (исключая Тося, разумеется) и которого считала своим отцом. Она видела, какую боль причиняет ему, но продолжала каждый вечер ходить на прогулки с Тосем, находя в них непонятное для себя самой, почти болезненное удовольствие.

Конечно, первым делом она выяснила, продолжает ли ее молочный братец заниматься своим «черным делом», но Тось уверил ее, что неприятности ему не нужны, и потому он давно забросил свои некромантские опыты. Он откровенно рассказал ей, что случилось с их семьями после того, как умерла Мирина мать, а ее саму отправили в Барн. Рассказал про отрубленную руку своего отца, про уход матери к Мириному отцу, про их жуткую смерть. После такого, — сказал ей Тось, — только идиот будет продолжать этим заниматься. И Мира поверила, потому что очень хотела поверить. Она ничего не знала о смерти отца, ей просто сказали, что он погиб во время пожара. Тетушка, заботясь о ее здоровье, тщательно оберегала ее от любых вестей из Краишевки. Мира не была уверена, что у самой тетушки сохранилась связь с родной деревней, ведь та не упоминала об Краишевке уже несколько лет.

Иногда Мире бывало хорошо рядом с Тосем, весело, почти, как в детстве. А иногда она ловила на себе его странный, темный, будто ненавидящий взгляд, от которого становилось не по себе. Мира старалась прятать от себя это «не по себе», как прятала и вопрос, который ей хотелось задать Тосю больше всего на свете. Вопрос звучал очень просто: Как ты мог так поступить с моей матерью, Тось? Если бы Мира не чувствовала себя обязанной быть совершенством, она бы выкрикнула ему в лицо: За что ты так поступил с моей матерью, она же любила тебя, дурак?! Когда такие мысли возникали у Миры, со дна ее души поднималась такая огромная темная волна, что ей становилось страшно. Она не могла ее контролировать, не понимала и не хотела признавать, что способна на такие гадкие и мерзкие чувства, совсем не подобающие дочери Милосердной Ани. Неудивительно, что ей тут же становилось стыдно за себя, и она изо всех сил давила эту волну, попутно убеждая себя, что она все простила, что ей хорошо и спокойно с Тосем, что он не виноват в том, что произошло, что ему можно верить, потому что он никогда не обманет и не предаст.

В большинстве случаев, Мире удавалось убедить себя, что все в порядке. Особенно удачно это выходило в те дни, когда они в разговоре не выходили за рамки учебы в университете или общих знакомых.

Но иногда Тось заводил разговор на более общие темы, такие, как жизнь и смерть, смысл человеческого бытия и прочее. Тогда Мира начинала нервничать. Ей такие разговоры не нравились, потому что Тось высказывал такие мысли, которых не встречалось ни в одной книге, и за которые его вполне могли вызвать на допрос к инквизиторам. Разумеется, она не собиралась доносить на него, но, чтобы умерить пыл молочного брата, старалась отвечать общими фразами, какими, по ее мнению, должна была отвечать на подобные вопросы любая дочь Ани.

Один такой разговор до жути напугал ее.

Начался он вполне невинно. Тось, как всегда, стал подшучивать над ней и над ее даром, вспоминая, как она в детстве лечила собак и кошек. Мира, хоть и не могла ответить ему тем же, припомнив, как он поднимал дохлых мух, потому что это подняло бы запретную тему его некромантского дара, все же довольно успешно отбивалась. Пока Тось не начал вполне серьезно допрашивать ее, что для нее означает жизнь. Мира тогда на него почти разозлилась. Как можно задавать такой глупый вопрос.

— Жизнь — это самое ценное, что есть на свете! — ответила она, как их учили. — И обязанность каждого человека хранить и приумножать ее!

— И мясника тоже? — невинно поинтересовался Тось.

— Что? — не поняла Мира. Какого еще мясника?

— Мясника, говорю, — охотно пояснил Тось. — Ты же ешь мясо? Мясник тоже должен приумножать жизнь?

Мира проглотила готовую сорваться с губ грубость. Мясо она ела. Сейчас, правда, очень редко, потому что господин Амати придерживался вегетарианской диеты, но раньше, в Краишевке, ела. Как все.

Тось отреагировал на ее задумчивость кривой усмешкой, но все же решил не щадить сестру.

— Хорошо, пусть не мясник, а крестьянин, который собирает урожай. Почему он засыпает зерно в амбар, чтобы зимой сожрать, а не разбрасывает по полям и лугам? Разве так он не преумножил бы жизнь?

Это была явная демагогия, и Мира разозлилась.

— Если бы он таким идиотским способом преумножил жизнь растений, то преуменьшил бы свою жизнь и жизнь своих детей!

— Иными словами, сдох бы с голоду, — сделал вывод Тось. — Так вот оно что! Я понял! — воскликнул он с преувеличенным энтузиазмом. — Приумножать нужно только жизнь людей!

— Перестань паясничать! — одернула его Мира. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю!

— Нет, — покачал головой Тось, — не понимаю. Объясни. Чем жизнь людей лучше жизни растений?

Мира развела руками, хотела повернуться и уйти, но потом вспомнила, как Тось в детстве тоже не понимал разницу между жизнью и смертью, и осталась.

— Люди ценнее растений потому, что Создатель вложил в них больше души, — опять же, как учили, ответила Мира. — Растения тоже ценны, как и животные, насекомые, рыбы и другие живые существа, потому что и к ним Создатель приложил руку. Ты хоть представляешь себе, сколько нужно всего — души, ума, вдохновения, чтобы создать самую маленькую тварь, которую ты пройдешь мимо и даже не заметишь? Неужели ты не видишь, как прекрасна жизнь? Неужели не понимаешь, какое это чудо — рождение человека? — Мира беспомощно посмотрела на Тося. — Неужели ты вообще ничего не замечаешь?

Тось наблюдал за ней со странным выражением лица.

— Почему же? — словно нехотя усмехнулся он. — Замечаю. Я многое замечаю. Например, как это красиво, когда кто-то умирает. Когда душа либо медленно обрывает нити, которые связывают ее с телом, либо быстро вылетает вспугнутой птицей. А тело остается лежать пустой оболочкой, ракушкой, в которой никого нет. Ты говоришь, жизнь — это красиво. Если бы не было смерти, как бы ты поняла, что жизнь красива? Тебе бы это и в голову не пришло. Знаешь, чем бы ты занималась? Ты боролась бы за свое существование с миллиардом других людей, и твоим основным чувством был голод. Зверский. Потому что, прежде чем жить вечно, надо разобраться с тем, что жрать. А ты никогда не задумывалась о том, что сама твоя жизнь существует за счет смерти других существ? Тех же животных, растений? Они умирают в тебе и дают тебе жизнь.

Когда ты умрешь, откуда ты знаешь, кому ты дашь жизнь? И кто сдохнет с голоду, если ты не умрешь?

Мира растерялась и не знала, что ответить. Она никогда не смотрела на смерть с такой точки зрения.

— Тось, я….

— Молчи! — отмахнулся он. — Знаю я, что ты скажешь. Мне вся эта ваша пустая болтовня, что сначала жизнь, а остальное потом, уже вот где сидит! — он резко рубанул по горлу. — Вы же не от смерти бегаете, а от своего страха! Как зайцы от волка, только бы не догнали, только бы не догнали! И никто не дает себе труда представить жизнь без смерти. Да если бы кто-нибудь представил, он бы ужаснулся! Это же кошмар! Все живут, постоянно плодятся и никто, никуда не может деться ни от себя, ни от жизни, ни друг от друга…. И так сотни лет, тысячи, десятки тысяч, миллионы…. Бесконечно. Ты только представь, все время быть, это же я не знаю….

Тось замолчал, лицо его неприятно исказилось, а Мира невольно представила себе картину, которую он нарисовал, и пришла в ужас. И поняла, что если бы ей предложили вечную жизнь на таких условиях, то она бы отказалась наотрез. Ведь боль и вину, которые она носила в себе, можно терпеть, только если знаешь, что когда-нибудь этому придет конец. А если это будет продолжаться вечно, то лучше…. Что? Сразу умереть?

Мира испугалась этой мысли. Дочь Ани не должна думать о смерти, она должна с ней бороться и побеждать.

— Ты несешь ерунду! — дрожащим голосом прошептала она. — Ты ничего не понимаешь! Жизнь — это не только жизнь тела, но и жизнь души. Той гадости, которую ты придумал, не может быть никогда, потому что душа тоже живет и развивается. Развивается, понимаешь? Если человек будет жить вечно, он разовьется настолько, что найдет способ избежать ужасного будущего, которое ты придумал.

— Разовьется?! — с ненавистью прошипел Тось. — Человек? Интересно, чего этот урод сейчас не развивается? Ты посмотри вокруг — сколько грязи, зависти, ненависти! Нас окружают тупые злобные скоты! Страшно подумать, во что они разовьются!

— Неправда! — Мира отпрыгнула от названного брата, впервые в жизни позволив гневу выплеснуться наружу. — Прекрати! Ты ничего не понимаешь! Да, люди развиваются через боль, через грязь, но пока они живы, у них есть шанс! А ты носишься со своей смертью, как дурак с писаной торбой. Может, мы ее и боимся, но мы с ней боремся, а ты готов танцевать с ней кадриль! Ты оскорбляешь меня такими разговорами, неужели не понимаешь?

Она повернулась и пошла прочь, но Тось через некоторое время догнал ее, начал извиняться, просил, чтобы Мира не уходила, говорил, что она права, а он и правда ничего не понимает…. И Мира, конечно, простила и приняла его объяснения. Потому что, если бы не простила и не приняла, получилось, что он в чем-то прав, а она нет. А признать его правоту было так страшно, что Мире от одной мысли об этом казалось, что она заглядывает в бездну. Нет, нет, только не это, только не это….

Их встречи продолжались, Тось больше не заговаривал про смерть, а Мира, хоть и старалась гнать неприятные мысли, часто ловила себя на том, что постоянно вспоминает тот разговор и мучительно пытается придумать возражения, чтобы доказать Тосю правоту своего взгляда на жизнь,… ну и на смерть тоже. Она много раз пыталась сформулировать свое личное отношение, то, что она сама знала о жизни и смерти, но у нее не получалось. Как объяснить человеку, не отличающему живое от неживого, то, что жизнь кажется ей естественной и вечной, пусть даже она и прерывается ненадолго? А смерть представляется одним большим и нелепым обманом, наверное, самым крупным во всей Вселенной. Как можно отказаться от противостояния этому обману? Мира не понимала.

Наверное, и другие дочери Ани этого тоже не понимали, потому что для них противоборство со смертью было естественным. Жизнь это ценность, о ней нужно заботиться, ею нужно дорожить, защищать и поддерживать. Что может быть прекраснее жизни? Мира никогда не слышала от своих сестер по дару рассуждений о жизни, смерти, перерождении и прочих вещах. Общую философию целительства им преподавали только на первом курсе, и учебник по этому предмету был написан таким образом, что все понимали, что там представлены ответы для несведущих в целительстве простецов, а не для самих дочерей Ани. Просто эдакий сборник шпаргалок на случай, если кто-то из больных начнет приставать с вопросами. С больными это действительно срабатывало, а вот с Тосем — нет. Мира всю голову сломала, соображая, как построить разговор с молочным братом, чтобы донести до него хоть примерное понимание, но так ничего и не придумала.

Когда она проговаривала заготовленные фразы самой себе, все вроде бы звучало логично и правильно, но когда открывала рот, чтобы заговорить с Тосем, ей становилось очевидно, что все, что она придумала, — глупо и наивно, и Тось наверняка поднимет ее на смех. А ей этого очень не хотелось, потому что ее ощущение бесконечности жизни — это было действительно важно для нее. И поэтому она молчала. Презирала себя за глупость и неумение говорить на серьезные темы, но все равно молчала.

У Тося после встречи с Мирой время словно понеслось вскачь. Он разрывался между работой в конторе, университетом и свиданиями с Мирой. Как назло, Зорик выбрал именно этот момент, чтобы воплотить в жизнь свою мечту с черным замком. Он нашел в окрестностях Тирту заброшенные руины большого каменного дома, в котором, как поговаривали местные жители, когда-то жил настоящий колдун, и решил, что это место как раз для него. Там был и дом подходящих размеров, и деревенька с говорящим названием Черные Пруды (надо же кому-то кормить злобного некроманта), и кладбище на задворках, создающее необходимый антураж. Зорик как-то вытащил Тося за город, чтобы показать это место, и они вдвоем несколько часов бродили там, прикидывая, во сколько им обойдется восстановить дом и устроиться на новом месте. Получалось, что дом они могут привести в порядок хоть сейчас, но на это уйдут все сбережения за последние три года. А им еще нужно продержаться до того времени, когда появится достаточно клиентов, да еще и доучиться не помешало бы. Прикинув и так, и эдак, они решили пока просто купить дом, а его восстановление отложить на неопределенное время, хотя у обоих все горело внутри от желания начать немедленно. Зорик уже видел себя в мечтах Черным Властелином этих мест, а Тосю просто хотелось иметь дом. Свой дом.

Он бродил по развалинам, представляя, каким он будет, когда Зорик, поинтересовался, ехидно посмеиваясь:

— Что, мечтаешь, как приведешь сюда свою подружку?

Тось об этом даже не думал. Он, конечно, был бы рад, но….

— Ей здесь не понравится, — спокойно ответил он. Тось уже видел недовольное лицо Миры, когда она сталкивалась со смертью в каком-либо виде. А здесь дом колдуна, кладбище, да еще духи чуть ли не толпами бродят. Тось раньше их не замечал, но после того, как выучил простенькое заклинание, начал обращать внимание на эти сгустки мертвой энергии. Поскольку это заклинание входило в один из общеобразовательных курсов по теории заклинаний, Тось был уверен, что Мире оно тоже знакомо.

— А, ну да, — согласился Зорик. — Она же у тебя дочка Ани. Слушай, о чем ты думал? Зачем она тебе? Только время тратить….

— Не твое дело, — равнодушно отозвался Тось. На эту тему они с Зориком спорили уже не раз. Честно говоря, Тось и сам не знал, зачем ему Мира. Иногда он спрашивал себя, влюблен ли он в нее, как мужчина в женщину? И не знал ответа. Он ее любил, как свою подружку, с которой они все детство провели вместе. Может, как сестру, хотя он не знал, как любят сестер, потому что у него их не было. Иногда он наблюдал, как она наклоняет голову или смеется, щуря свои огромные серые глаза, становясь при этом, как никогда, похожей на тетку Фелисию, и чувствовал, что начинает понимать отца, разрушившего жизнь из-за любви к точно такой же женщине. Но сам Тось отдал бы за Миру многое совсем по другой причине. Когда она была рядом, он чувствовал себя по-другому. Более полным, более цельным, что ли. Более живым. Во всем, кроме отношения к жизни и смерти, она понимала его, как никто. Мира будто была его вторым я, его отражением, не таким, как то, в зеркале, с которым он постоянно ссорился, а настоящим…. То, что у Миры был дар целительницы, в то время как у самого Тося имелись способности к некромантии, его не смущало. Раздражало, да, но не смущало. Это тоже казалось присущим отражению, ведь в зеркале правая рука кажется левой и наоборот. Благодаря разговорам с Мирой, Тось понял, чего он по-настоящему хочет от жизни — не прозябания и игры в прятки, а достойного места в обществе, соответствующего силе его дара. Возможно, это будет место лучшего некроманта Тирту, или должность преподавателя некромантии университете или даже членство в городском Совете по Этике, чем Хельф не шутит. Каким образом он этого добьется, Тось еще не знал, но с чего начнет, уже представлял довольно отчетливо — выждет еще пару лет и просто объявит о том, что у него проснулся дар. Того, что его разоблачат, Тось уже почти не боялся. Мира никому ничего не скажет, а больше никому в голову не придет связать трагедию в Краишевке с его именем. Да и сколько лет с тех пор прошло….

— Слушай, может, тебе переспать с ней? — вдруг спросил Зорик. — А что, тогда она распрощается со своим даром и может хоть замуж выходить, хоть на панель идти, никто и слова не скажет. Ты же ее хочешь?

Тось замер. При всей его озлобленности на весь человеческий род такая мысль никогда не приходила ему в голову. Она казалась почти кощунственной. Чтобы он соблазнил Миру?

— Она не согласится, — твердо ответил он, уверенный в этом на все сто. Тось точно знал, что как бы Мира ни любила его, на такое она точно не пойдет. Она же относится к нему, как к брату.

— А ты не спрашивай! — улыбаясь одними губами, предложил Зорик. — Подумаешь, пять минут подергается. Зато потом никуда от тебя не денется, будешь из нее веревки вить!

Первым желанием Тося было дать в эту наглую ухмыляющуюся морду, но Зорикова идея уже упала на благодатную почву и мгновенно проросла. А ведь и правда, если Мира потеряет невинность, то потеряет и дар богини, а значит, сможет остаться с ним, Тосем, навсегда. Ну, или пока ему это будет нужно.

— Поехали домой! — грубо бросил он улыбающемуся Зорику.

Тот подчинился, с деланным смирением отправившись седлать лошадей, хотя оба понимали, кто из них сегодня одержал победу.

Так продолжалось всю осень и зиму. Внешне жизнь текла, как обычно. Тось по-прежнему ходил в университет, работал в конторе и бегал на свидания с Мирой. Обоим общение пошло на пользу — то ли от него, то ли от долгих прогулок на свежем воздухе и Тось, и Мира слегка поправились, щеки у них порозовели, и оба выглядели гораздо здоровее и счастливее, чем раньше. По Мире это было даже заметнее. Если раньше она выглядела скорее болезненным подростком, как будто остановилась в развитии, как цветок, тронутый морозом, то теперь превратилась в очаровательную девушку, переживающую самую прекрасную пору своей юности.

Она перестала дичиться Тося, и их отношения стали такими, что лучше не бывает. Мира и Тось снова оказались связаны той таинственной нитью, которая соединяла их в детстве, когда быть вместе казалось таким же естественным, как дышать.

Тося огорчало только то, что почти столько же времени, сколько и ему, Мира отдавала господину Амати, своему учителю, приемному отцу и эльфу с непонятной сексуальной ориентацией. Тось видел его несколько раз в университете и не понимал Мириной привязанности. Эльф казался ему настолько отвратительно жеманным, манерным и женственным, что хотелось отвернуться и сплюнуть. Причем, сталкиваясь с эльфом в университетских коридорах, Тось ясно видел по лицу господина Амати, что его неприязнь взаимна. Это создание смотрело на него с такой ненавистью, что Тось удивлялся, как тот еще не растерял свой дар, ведь детям Ани, как говорили, запрещалось злиться.

Наверное, так бы продолжалось еще долго, если бы Мира вместе с господином Амати не собрались уезжать.

Мира очень удивилась, когда приемный отец впервые заговорил об отъезде. Это случилось в середине зимы, в самом разгаре учебного года, и показалось ей странным, ведь господин Амати отличался редкой педантичностью в отношении своих преподавательских обязанностей, и тут вдруг отъезд в середине учебного года.

— Почему вы хотите уехать? — не скрывая недоумения, спросила Мира.

Она сидела у камина на маленькой скамеечке. Ей с детства нравилось наблюдать за игрой пляшущих языков пламени, они казались ей похожими на маленьких юрких лисичек. Щеки у Миры раскраснелись от жара, идущего от огня, и это было первым, что заметил господин Амати, когда она обернулась.

У него защемило сердце. Она выглядела совсем не эльфийкой и совсем взрослой.

— Университет в Унне приглашает меня на должность заведующего кафедрой целительства, у них как раз освободилась вакансия. Они наслышаны о моих успехах… здесь, в Тирту, — у него на мгновение перехватило дыхание от собственной лжи. Эльфам произносить слова неправды всегда давалось гораздо сложнее, чем людям. Он сам написал в Уннский университет это треклятое письмо, предлагая свои услуги. — Унн лежит на берегу моря. Ты хотела бы увидеть море?

— Конечно, — улыбнулась Мира. — Я никогда не видела моря.

— Я полагаю, что должен согласиться, — продолжил господин Амати. — Я могу многое сделать на этой должности, ты не находишь?

— Разумеется, вам нужно согласиться! — воскликнула Мира. — Вы будете самым замечательным заведующим кафедрой в Унне! — Мира вскочила со своей скамеечки, подошла к сидящему в кресле приемному отцу и опустилась перед ним на колени. Взяла его руку и поцеловала. — Я буду очень скучать! Но когда-нибудь обязательно приеду к вам, и вы покажете мне море!….

Рука господина Амати замерла в ее ладонях.

— Как? Ты не хочешь поехать со мной? Ты оставляешь меня, мое дорогое дитя?

— Я?… — теперь ладони Миры замерли на руке приемного отца. — Но…. Как же моя учеба? Вы всегда говорили, что я просто обязана получить образование!

— Ты можешь получить его и в Унне.

— А…. как же тетя? — Мира обернулась на тетушку, мирно вязавшую в своем углу. К ее удивлению, после этих слов пожилая женщина отложила вязание и заинтересованно посмотрела на племянницу.

— Я всегда мечтала посмотреть на море, дорогая! — громко объявила она.

Мира удивилась.

— Но ваше здоровье? — тетушка в последнее время все чаще жаловалась на различные недомогания, и господину Амати вместе с Мирой иногда приходилось в буквальном смысле ставить ее на ноги. — Вы подумали, как вы перенесете такую долгую дорогу, тетя Карита?

— О, когда со мной два таких прекрасных целителя, можно не бояться никаких дорожных трудностей! — энтузиазму, с которым тетушка это сказала, можно было позавидовать.

— Но… как же тогда…. — Мира поняла, что подыскивает отговорки, чтобы остаться в Тирту. С Тосем. И залилась краской.

Рука господина Амати дрогнула, сжав Мирины ладошки в дружеском пожатии.

— Мое дорогое дитя! Я не хотел говорить, но настоящая причина, из-за которой я собираюсь принять предложение Уннского университета, это эпидемия черной оспы в окрестностях города.

Пока информация о ней содержится в тайне, чтобы не вызвать панику, но все дети Ани, у кого есть возможность, съезжаются туда. Я не обременен обязанностями здесь, и потому полагаю, что мой дар не будет лишним там. Но я не ты, Мира. Твой дар гораздо больше моего. Ты могла бы многое сделать для тех, кто нуждается в помощи. Я надеюсь, тебе не надо напоминать, каковы симптомы черной оспы, и как от нее умирают?

— Не надо, — прошептала Мира. Симптомы черной оспы она помнила. И как от нее умирают, тоже. И то, и другое было ужасным. — Не надо. Я поеду. Разумеется, я поеду.

— И еще одно, — после некоторого молчания вдруг сказал господин Амати. — Я прошу тебя разрешить мне поставить тебе на время маячок.

— Что? — Мира так удивилась, что забыла возмутиться. Маячок был специальным заклинанием, которое иногда ставили на девушек-целительниц, чтобы оградить от неприятностей. В том случае, если на девушку совершалось нападение, либо она сама позволяла мужчине лишнее, маячок срабатывал, и на место быстро прибывала специальная команда, которая устраняла угрозу. Конечно, о маячке мало, кто знал из посторонних, обычно все списывали на случайные совпадения. В первую очередь его ставили самым привлекательным и общительным девушкам, Мире никогда не приходило в голову, что он может понадобиться ей. — Но зачем?

Господин Амати вздохнул.

— Скажем так, я не слишком доверяю твоему новому другу.

— Кому? Тосю? — Мира издала сдавленный смешок. Новый друг, надо же. — Да он же мне как брат! Мы выросли вместе!

— Я знаю, знаю, — успокаивающе похлопал ее по руке приемный отец. — Но позволь мне иметь о нем свое мнение.

Мира попыталась возразить.

— Но это же бессмысленно!….

— Хорошо, пусть так, — не стал спорить эльф. — Ты же не запретишь своему старому отцу делать бессмысленные вещи? К тому же, если ты так уверена в этом парне, маячок не сыграет ровным счетом никакой роли. Он просто будет висеть и все. Прошу тебя, Мира, — он проникновенно заглянул ей в глаза, — это только ради моего спокойствия. Я знаю, что это не слишком умно, но я же твой отец. Я просто места себе не нахожу, когда ты с ним.

Он немного помолчал.

— Наверное, я просто ревную.

Миру захлестнуло чувство вины. Господин Амати столько для нее сделал. Она снова взяла его руку и поцеловала.

— Вам совершенно незачем ревновать. Я никогда вас не брошу, — она немного помолчала, приводя в порядок мысли. — Хорошо, можете ставить маячок, если вам так спокойнее. Но, господин Амати, вы должны мне больше доверять! Я люблю Тося, как брата и я…. я уверена в нем! Когда ваш маячок не сработает, вы должны будете признать, что были неправы по отношению к нему, иначе я обижусь!

Эльф улыбнулся.

— Я никогда подобного не допущу! — сказал он, целуя ее в лоб. — А теперь подумай, что нам взять с собой в поездку.

Когда Мира объявила Тосю, что через неделю она уезжает, он сначала растерялся, а потом пришел в бешенство. Он был уверен, что это сволочной эльф увозит Миру подальше от него, Тося. Приемный отец он ей, как же. Небось, сам хочет попользоваться человеческой девчонкой, вот и увозит подальше, где их никто не знает.

Тось растравлял злобу мерзкими мыслями, в которые и сам наполовину не верил, и укреплял решимость совершить давно задуманный подлый поступок страхом, что Мира опять исчезнет из его жизни, и он ее больше никогда не увидит.

С трудом сдерживая эмоции, он расспрашивал Миру, куда и зачем она едет, а сам лихорадочно придумывал повод заманить девушку к себе домой. Конечно, она ему доверяет, и долго над предлогом думать не придется, но дома надо все устроить так, чтобы ничего не помешало. Придется рассказать Зорику, но Зорик свой человек, он не будет мешать, а скорее наоборот поможет. А вот деду Уникию придется снотворного подсыпать, что ли. Чтобы не проснулся, когда не надо.

Как и ожидал Тось, Зорик отнесся к его затее положительно. Не стал насмехаться и вспоминать старые обиды, а напротив, принялся деятельно помогать. Перво-наперво они наняли двух немолодых женщин, чтобы привели дом в порядок. Потом Тось купил несколько комнатных цветов в глиняных горшках и расставил их по всему дому. Он вспомнил, что Мира любила такие, когда была маленькой. И напоследок заказал ужин знакомому повару в одной из соседских забегаловок.

И тут, как назло, умер дед Уникий.

Тось, нервы которого были на пределе, готов был разорвать труп старика на части, настолько не ко времени тот надумал отправиться на тот свет. Теперь вся затея Тося срывалась из-за возни с телом, похорон и обязательного в таких случаях траура. Можно не сомневаться, что Мира теперь и близко к его дому не подойдет. Тось готов был лезть на стенку от злости, но тут ему пришла в голову замечательная мысль.

Он прижал Зорика к стене и предложил поднять деда Уникия.

Вдвоем. У него, Тося, мол, тоже дар прорезался от долгой учебы в университете. Так что, если они вдвоем напрягутся, то у них все получится. Компаньон сначала немного поупирался, ведь одно дело мечтать о стезе черного-пречерного некроманта, и совсем другое — прямо сейчас совершить противоправное действие, за которое можно оказаться в руках инквизиторов. Но глаза Тося, в которых играло безумие, а также его твердые пальцы на Зориковой шее оказались весьма убедительны, и Зорик согласился.

Поздней ночью они оттащили тело деда Уникия вниз, вымыли, переодели в чистое белье, чтобы тот не пришел в себя обмочившимся, как младенец, и встали возле него, взявшись за руки. Зорик при этом дрожал, как осиновый лист. Тось так не понял, сделал ли тот хоть что-нибудь, или всю работу ему пришлось выполнять самому. Однако когда дед Уникий поднялся (Тосю показалось, что старик толком и не понял, что с ним произошло), Зорик обрадовался, как ребенок.

— У нас получилось, Тось, — повторял он, то и дело потирая руки. — У нас получилось! Теперь мы настоящие некроманты!

Тось не разделял его восторгов, слишком хорошо представляя, чем это может кончиться для них обоих. Но дед Уникий нужен был ему «живым» всего на несколько дней, и он надеялся, что все обойдется.

И вот, когда до отъезда Миры оставалось всего два дня, Тось решился.

Они встретились, как обычно, после занятий в университете и сначала долго гуляли по кривым улочкам Тирту, которые Мире хотелось еще раз увидеть, чтобы подольше сохранить в памяти. Они разговаривали обо всем на свете, но Тось, не теряя контроля над ситуацией, тем временем аккуратно подводил Миру к похоронному околотку. И когда они оказались недалеко от него, предложил как бы между прочим:

— Не хочешь посмотреть, где я живу? Пойдем, здесь совсем рядом!

Мира слишком поздно поняла, что оказалась в ловушке. По ее лицу было видно, что похоронный околоток — последнее, что она хотела бы увидеть в Тирту, но отказаться не смогла. Тось заранее состроил обиженную физиономию на случай, если она не согласится.

— Хорошо, — кивнула она, натянуто улыбаясь. — Идем, покажешь. Ты никогда не приглашал меня сюда раньше.

— Боялся, что тебе не понравится, — объяснил Тось, беря ее за руку. — Но ничего страшного у нас тут нет, можешь не трястись!

— Я и не трясусь! — оскорблено ответила Мира, храбро ступая на улицы околотка, но по лицу и напряженной осанке Тосю было видно, каких усилий ей это стоит.

Он не знал, чувствует она здешний запах смерти или нет, но ему не хотелось, чтобы она связывала это неприятное ощущение с ним, Тосем. Между тем, похоже было, что она все-таки связала, потому что вдруг выдернула свою руку из Тосевой ладони и спрятала обе руки в широких рукавах своего форменного светло-серого одеяния. Как ни старался Тось отвлечь ее разговорами, видно было, что ей здесь очень неуютно. Но тут Тось ничего сделать не мог. Единственным лекарством от подобной чувствительности было лишение дара, и именно его он и собирался ей прописать.

Наконец, показалась контора деда Уникия, вернее, теперь уже их с Зориком контора. Тось, потея от напряжения, предложил:

— А вот дом, где я живу. Зайдем?

Мира заколебалась, и он уже ждал, что она откажется, но она вдруг кивнула:

— Хорошо, давай зайдем.

Еле уняв бешеную дрожь в пальцах, Тось открыл перед ней дверь и повел внутрь.

Нарядный Зорик и невероятно чистенький и опрятный дед Уникий уже ждали их в гостиной. Не будь тут Миры, Тось обязательно присвистнул бы от вида старикана — тот редко выглядел столь презентабельно при своей полностью занятой заботами о чужих покойниках жизни. Мира при виде деда Уникия слегка поежилась, но ничего не сказала.

Зорик тут же взял инициативу в свои руки, заговорил о том, о сем, не давая гостье опомниться. Тось же больше молчал, потому что нервничал так, что дрожали колени. Поднятый дед тоже помалкивал, потому что Тось не давал ему разрешения говорить, чтобы не ляпнул чего ненароком.

Потом Зорик, сославшись на дела, ушел и увел с собой старика, и Тось с Мирой остались одни. Несколько раз потерпев фиаско в попытках завязать разговор, Тось, наконец, решительно встал и подошел к столу. Там, накрытый белой салфеткой, стоял ужин.

Мира неуверенно встала.

— Мне, наверное, пора!…

Тось обернулся с умоляющим лицом.

— Мира, пожалуйста, останься еще ненадолго! Боги знают, когда мы теперь увидимся!

Мира испуганно улыбнулась, но осталась на месте. Тось тоже широко улыбнулся ей в ответ и сделал приглашающий жест рукой. Она подошла к столу и села на один из стоявших рядом стульев. Тось тут же налил ей и себе немного донки — местного слабоалкогольного напитка, который в Тирту было принято употреблять перед едой.

— Ну что, давай за твой отъезд! — предложил он, подняв свой стакан. — Чтобы у тебя на новом месте все сложилось лучше, чем здесь!

Мира улыбнулась и сделала несколько глотков, Тось тоже, почти не почувствовав вкуса напитка. В голове приятно зашумело и разговаривать после этого стало гораздо легче. Он начал болтать что-то про Унн, о котором слышал краем уха, одновременно пытаясь разрезать пирог с капустой. Пирог, как назло, крошился и не хотел резаться, и Мира, понаблюдав за усилиями Тося, забрала у него нож и принялась резать сама. Глаза у нее блестели от выпитой донки, и Тось подумал, что, похоже, она попробовала ее впервые.

Он плеснул себе еще для храбрости и спросил нарочито небрежным тоном:

— Знаешь, мне всегда было интересно, почему дочкам Ани нельзя выходить замуж? Ани у вас вроде бы милосердная, а к своим детям относится просто как мачеха какая-то.

— Во-первых, Ани не только у нас, она у всех, — возразила Мира, укладывая ему на тарелку большой кусок пирога. — И у тебя, между прочим, тоже. То, что у тебя дар другого бога, не значит, что она о тебе не заботится. А во-вторых, — Мира положила кусок пирога себе, — она никому и ничего не запрещает. Просто наш дар таков, что не позволяет иметь нормальную семейную жизнь. Тебе бы понравилось, если бы твоя жена занималась больше своими больными, чем тобой?

— Еще чего! — криво усмехнулся Тось, жуя пирог.

— Вот тебе и ответ. Ани забирает дар только у тех, кто решит посвятить себя семье. По-моему, это справедливо.

Мира тоже откусила пирог и зажмурилась от удовольствия. Этот пирог в Тирту готовили великолепно, кое-кто из горожан считал его даже еще одним символом города, вроде университета.

— По-моему, тоже, — согласился Тось. — Только я не понимаю, почему тогда другие боги так не поступают? Ни разу не слышал о том, чтобы Хельф забрал свой дар у женившихся некромантов. Да и Войт с Древом и Добычем тоже так не делают.

Этот вопрос Тося действительно интересовал. На лекциях, которые он посещал, ничего не говорилось на этот счет. Он подумал, может, он чего-нибудь не понимает. Не хотелось бы попасть впросак в таком важном деле. Ведь то, что он собирается сделать, навсегда изменит жизнь Миры, да и его тоже.

— Это потому, что у них одаренные чаще всего мужчины, — уверенно ответила Мира. — Мужчинам ведь все равно надо чем-то заниматься, чтобы кормить семью, так почему не зарабатывать своим даром?

— Пожалуй, — согласился Тось, запивая пирог донкой. — А Сольна? У нее одаренные тоже женщины.

— С Сольной как раз все понятно, — отозвалась Мира. — Она же семьехранительница. Зачем забирать дар из семьи? У нее, кстати, среди одаренных мужчин и женщин поровну.

— У твоей, прости, у нашей Ани мужчины тоже встречаются. Например, твой приемный отец, — Тось внимательно посмотрел на Миру, ища следы смущения. — Почему же он не женится, если у мужчин не забирают дары?

— Не хочет рисковать, — пожала плечами Мира, совершенно не смущаясь. — На самом деле, никто не знает, почему боги поступают так или иначе. То, что я говорила раньше просто предположения.

— Твой эльф очень дорожит своим даром, верно? — Тось слегка подобрался. Пора было приступать к делу, и у него снова начали дрожать пальцы. Чтобы Мира не заметила, он спрятал руки под стол.

— Верно, — кивнула она. — Для него это самое главное в жизни.

— А для тебя? Ты никогда не хотела отказаться от дара?

— Что? — Мира рассмеялась. — Конечно, нет! Такой дар, как у меня, появляется раз в столетие. Было бы безответственно….

— Узнаю слова твоего приемного отца, — зло выплюнул Тось. Этот эльф его уже достал. — По-моему, безответственно не давать тебе права сделать свой выбор! А если ты влюбишься? Откажешься от любви, от семьи, от детей? Если бы я решил жениться, меня бы никакой дар не остановил!

Тут Тось слегка преувеличил, семейная жизнь родителей избавила его от всякого пиетета перед браком. Однако удивить Миру у него получилось. Она посмотрела на него, словно впервые увидела.

— Согласись, твой дар не настолько нужен людям, как мой, — осторожно сказала она.

— Ого, значит я со своей некромантией — ничтожество, низший сорт! — прошипел Тось. Он не раз замечал, что дочки Ани смотрят на его собратьев в черных балахонах с плохо скрытой высокомерной неприязнью. — А тебе никто не говорил, что все боги равны, и их дары одинаково полезны? — эту прописную истину им вдалбливали практически все профессора в университете, но на деле никто в нее не верил. Лицемеры. — Не боишься Хельфа обидеть своим неуважением? Вы же так трясетесь над своим совершенством, что должна бы бояться. Вам же нельзя никого обижать, а то Ани дар уменьшит! Или я опять чего-то не понимаю? Между прочим, твой приемный папаша не такой уж трус, — злобно рассмеялся Тось. — Он на меня иногда так смотрит, будто испепелить хочет, и плевал он на вашу Ани!

— Замолчи! — Мира резко поднялась со стула. — Не смей так говорить ни об отце, ни об Ани!

— Твой настоящий отец умер, и я о нем ни слова не сказал. А об этом эльфе я говорил, и буду говорить все, что хочу. И ты мне не запретишь. Потому что я ему не доверяю и считаю лживым ублюдком. Он использует тебя в своих целях, понимаешь ты это или нет?

— Все, я ухожу!

Швырнув салфетку на стол, Мира направилась к дверям, но Тось преградил ей дорогу.

— Постой! — он схватил ее за плечи. — Неужели тебе нравится жить так? Всегда под контролем, ни одного свободного слова, ни одного движения? Ты понимаешь, что твой дар висит над тобой, как меч? Чуть шевельнешься, и все…. И все ради помощи каким-то чужим людям. Твоя богиня — жестокая тварь!

— Не говори так о ней! — в голосе Миры послышались слезы. — Не смей! Она добрая и милосердная! Она всем помогает!

— Ага, всем, кроме своих детей!

— Ты не понимаешь! Самую тяжкую ношу несет лишь тот, кто способен ее нести!

— Хватит! — Тось резким движением прижал Миру к себе. — Я наслушался этого вдоволь на ваших лекциях! — он прижался щекой к ее щеке и зашептал ей в ухо. — Останься со мной, Мира! Прошу тебя, не уезжай, останься со мной!

Она сначала замерла, а потом начала вырываться.

— Ты с ума сошел! Отпусти меня немедленно!

Тось не отпускал, и между ними завязалась борьба. Мира дралась яростно, как кошка, кусалась и даже царапалась. Тось не ожидал такого сопротивления. Он запыхался, пытаясь удержать ее и одновременно подтащить к дивану. Пришло время решительных действий. Если он хотел, чтобы его подлый замысел стал реальностью, то пора было начинать.

И тут Тось понял, что совершенно не знает, что ему делать. Стыдно сказать, но он растерялся. У него не было никакого опыта в общении с женщинами, и за два года в Тирту Тось не позаботился о том, чтобы его приобрести. От борделей его по-прежнему воротило, а заводить шашни с какой-то из местных девчонок означало подвергнуться серьезному риску жениться во цвете лет. Разумеется, благодаря Денитию, теорию он знал прекрасно, но вот практика….

С трудом удерживая отчаянно сопротивляющуюся Миру, он не чувствовал абсолютно никакого возбуждения. Только страх, что если он ее сейчас отпустит, то она убежит, и больше они никогда не встретятся. Эта мысль вдруг показалась настолько невыносимой, что Тось решительно подставил Мире подножку и упал вместе с ней на ковер, прижав ее к полу своим телом. Как бы там ни было, он хотя бы попытается.

Мира продолжала отчаянно вырываться, пытаясь сбросить его с себя, а Тось с неменьшим отчаянием рванул на ней светло-серый балахон дочери Ани. Показалась Мирина спина, прикрытая простой белой рубашкой. Рубашку рвать было легче, чем балахон, и после того, как она разошлась с легким треском, перед Тосевыми глазами появилось Мирино обнаженное плечо, шея и часть спины. Он прижался к теплой коже губами, отчего Мира вздрогнула и дернула головой, явно намереваясь ударить его по лицу. Легко отдернув голову, Тось рассмеялся. Она также делала, когда им случалось подраться в детстве.

Он неожиданно почувствовал себя как-то странно. Ни с того ни с сего стало очень жарко, сердце забилось так, что чуть не выпрыгивало из груди, а происходящее вдруг показалось таким приятным, что он уже безо всякого усилия над собой рванул дальше светло-серый балахон и нижнюю юбку, обнажая Мирины бедра. Просунул руку под ее теплый мягкий живот, и его будто молнией ударило. Кровь вскипела и как бешеная понеслась по венам. Тось почувствовал, что если прямо сейчас не сделает то, что запланировал, то просто умрет. Мира закричала, но это теперь не имело значения. Задыхаясь от возбуждения, с налитыми кровью глазами Тось принялся сдирать с нее остатки одежды, чтобы добраться до женской плоти, такой белой, гладкой и нежной. Образы Миры и тетки Фелисии, переплетались у него в мозгу, и он толком не соображал, кто лежит под ним, Мира или ее мать, да и честно говоря, ему было уже все равно….

Вдруг в прихожей послышался шум, в гостиную вбежали какие-то люди и грубо оторвали рычащего Тося от Миры. Понадобилось всего лишь несколько ударов в челюсть и под дых, чтобы дикое возбуждение молодого некроманта сошло на нет, сменившись болью и осознанием того, что это все. Что это полный провал и самое глубокое и окончательное поражение из всех, которые ему доводилось переживать. Потому что эти типы пришли не одни — они втолкнули в дверь связанных Зорика и деда Уникия.

Тось посмотрел на ничего не выражающее лицо поднятого им старика и понял, что вот теперь его точно убьют. И хорошо, если сразу.

Мира рыдала на диване, тщетно пытаясь прикрыться обрывками светло-серого балахона. Один из пришедших наклонился над ней, спрашивая, все ли с ней в порядке. Она набросилась на него, захлебываясь слезами:

— Почему вы пришли так поздно? Почему так поздно? У меня же был маячок! Я же кричала, в конце концов!!!

Тось чуть не заорал от бессильной злобы. Так вот кто во всем виноват! Это она их сюда притащила! Особенно обидно было то, что он не успел сделать с Мирой то, ради чего все затевалось. Так хоть не зря было бы. Морщась от разрывающей голову боли, Тось не понимал, чего она так орет, ведь ее драгоценная невинность осталась при ней.

Разговаривающий с Мирой мужчина развел руками.

— Простите, госпожа, торопились, как могли! Мы тут кроме вас еще кое-кого обнаружили. Вы знали, что тот старичок, — мужик показал на смирно стоящего деда Уникия, — зомби?

Но Мира пропустила его вопрос мимо ушей. Она внезапно вскочила с дивана и, придерживая балахон, бросилась к Тосю.

— Животное! — с ненавистью выкрикнула она ему в лицо. — Я тебе так верила, а ты!… Как ты мог так поступить со мной??? Ненавижу тебя!!!

— Ага, вон как заговорила, дочка Ани! — неприятно осклабился ей в ответ Тось. Вся левая сторона лица у него стремительно опухала, и говорить было больно. Думать тем более. — На себя посмотри! Я тебе тоже доверял. Ты зачем сюда шла, если знала, что у тебя хвост? Предательница! Знал бы, пальцем не прикоснулся, — он сплюнул кровавую слюну и, подняв глаза на молочную сестру, понял, что его слова не пропали даром.

У Миры было такое лицо, будто ее ударили. Похоже, она только сейчас поняла, чем эта история может обернуться для него. Тось видел, как у нее будто что-то умирает в глазах, и на секунду ему стало жалко ее, но потом кто-то двинул его сзади по затылку, перед глазами поплыли круги, и Тосю стало не до жалости. Он все пытался решить, когда ему устроить побоище и сбежать, прямо сейчас или после того, как его выведут на улицу, но ему на шею накинули удавку, от которой он сразу почувствовал себя слабым, как младенец, и начал засыпать. Прежде, чем провалиться в небытие, он успел увидеть, как в комнату отвратительно-красиво влетел женоподобный эльф, молча схватил Миру на руки и унес в неизвестном направлении.

Глава 10.

«…. После тех безумных событий я не устаю благодарить богов, что все же уговорил Миру воспользоваться маячком. Страшно подумать, что было бы, не будь на ней этого простенького заклинания. Но, кстати, я, как и она, недоумеваю, почему он сработал так поздно? Ведь он реагирует на уровень сексуальной агрессии, направленный на защищаемый объект. Неужели этот зверь действительно не хотел совершать непотребства в отношении Миры и решился на него только в последний момент? Тогда как объяснить, что он заманил ее в дом? А все приготовления, заранее произведенные им в своем жилище? Меня мучают вопросы, на которые я не надеюсь получить ответа. Этот зверь сейчас находится в руках братьев-инквизиторов, а они не любят разглашать полученную в ходе допросов информацию. Все, что мне удалось выяснить по этому делу, я собрал сам, поговорив с теми из братьев, кто производил арест.

Разумеется, Мира ни о чем не догадывается, и я не стал бы рассказывать ей о своем расследовании, даже если бы моя дорогая дочь дала мне шанс поговорить с ней. К сожалению, отношения между нами после тех событий непоправимо испортились, о чем сердце мое скорбит ежечасно.

Когда я принес Миру домой, она, не подарив мне ни одного взгляда, молча прошла в свою комнату, легла в кровать и отвернулась к стене, продемонстрировав нежелание с кем-либо общаться. Мы с госпожой Каритой так и не смогли добиться от нее ни одного слова. Вот уже несколько дней, как девочка отказывается от еды и питья, и мне приходится вводить ее в особый транс для коматозных больных, чтобы хотя бы раз в день покормить и заставить выпить воды. Сердце мое разрывается от боли при виде того, как она тает, словно свечка.

Проклятый мальчишка! У него не получилось отнять ее тем мерзким способом, который он придумал, так он все равно отнимает ее сейчас! Наконец-то мне стало совершенно ясно, что таило в себе верное и преданное сердечко моей дорогой дочери, что мучило и подтачивало ее долгие годы. Моя милая девочка скрывала от всего мира, что ее названный брат был некромантом. Его дар не был выявлен вовремя, так же, как и дар моей дорогой дочери, но в отличие от нее, наделал много бед. Нет сомнений в том, что именно этот мальчишка поднял мать Миры, что подкосило душевное здоровье моей милой дочери и отправило ее умирать в сумасшедший дом. Проклятое отродье, сколько зла он причинил прекрасному невинному ребенку!

Но я не понимаю, не понимаю, не понимаю, почему Мира продолжает защищать его теперь? Почему чувствует себя виноватой перед ним? Ведь ее нынешнее поведение невозможно объяснить ничем, кроме чувства вины и желания защитить своего непутевого брата. Если бы она хотела наказать его, отдав в руки правосудия, она сейчас не лежала бы в своей кровати, молчаливая и неподвижная, а давала показания братьям-инквизиторам. И это было бы совершенно справедливо! Для любого здравомыслящего существа очевидно, что и тогда, и сейчас во всех бедах виноват только этот мальчишка-некромант и никто более!

Я в растерянности и не знаю, что делать. Разумеется, ни о каком отъезде теперь не может быть и речи. Я уже отправил письмо в Уннский университет с извинениями и обещанием любого угодного им сотрудничества в дальнейшем. Единственная моя надежда — наш верный друг господин Карлоний. Я уже договорился с ним о визитах к Мире, и завтра же он начнет с ней работать. Я молюсь всем богам, даже Хельфу, чей дар явился причиной ее болезни, чтобы лечение помогло, и моя дорогая дочь вернулась к нам такой же, как была прежде. Милосердные боги, да не оставьте ее….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Тось уже несколько дней находился в тюрьме, и его каждый день водили на допросы. Удавку, вызывающую сон, сняли с его шеи вскоре после того, как привезли сюда, но вместо нее сразу надели другую, которая блокировала его дар. Тось в порядке эксперимента несколько раз пытался прикончить тюремщика, который приносил еду, но безуспешно. Снять плотный кожаный ремешок удавки без ножа не получалось, а взять нож было негде. Тюремщик приносил с собой только кулаки и плетку, да и попробуй одолей такого здоровяка. Тось без дара чувствовал себя слабым и беззащитным. Вдруг он понял, что с тех пор, как отправил на тот свет мужиков из своей деревни, всегда полагался на дар и ни разу не подумал о том, чтобы научиться защищаться самому.

Единственное, что он сделал для собственной защиты, это выучил законы. Но сколько Тось не прокручивал в голове азеренский уголовный кодекс, он так и не смог найти там для себя хоть какую-нибудь лазейку. Помочь ему остаться в живых могло только чистосердечное признание, а как раз признаваться Тось и не хотел. Надежды на то, что братья-инквизиторы не докопаются, кто из них с Зориком поднял деда Уникия, было мало, но все же она была. Ведь Зорик был свято уверен в том, что он все сделал сам, ну может с небольшой Тосевой помощью. Разумеется, Тось не надеялся, что компаньон будет его выгораживать (вот уж это вряд ли!). Надежда была скорее, на то, что братья-инквизиторы примут признания Зорика за чистую монету и не станут сильно трясти его, Тося.

Молодой некромант был согласен понести любое наказание за Миру, лишь бы не всплыло то, что он обладает Хельфовым даром. Потому что тогда непременно всплывет и то, как он обошелся с мужиками из своей деревни, а за это точно полагается смерть.

Не то, чтобы Тось боялся завершить свой земной путь. Глупо некроманту бояться смерти. Просто он привык бороться за жизнь и собирался побороться за нее и сейчас.

За дверью послышались тяжелые шаги, затем в замке заскрежетал ключ, и Тось зажмурился, чтобы привыкшие к кромешной тьме глаза не резал свет от свечи тюремщика. Но свет все равно больно ударил через закрытые веки, Тосю понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к нему и открыть глаза.

Пляшущий огонек заливал дрожащим светом его убогую камеру с потеками и плесенью на каменных стенах, толстого, похожего на кабана тюремщика и самого Тося, оборванного, побитого и дрожащего от холода. Скрючившись, чтобы не тревожить левый бок, по которому ему на прошлом допросе неудачно попали ногой, пленный некромант кое-как поднялся на ноги.

— Ну что, живой? — ухмылка на роже тюремщика была похожа на черную пропасть. — Пошли, братья ждут!

Тюремщик сделал шаг в сторону, давая узнику дорогу, и Тось, сжимая зубы, чтобы не застонать от боли в ступне, которую ему на прошлом допросе чуть не раздавили ножкой от стула, пошел к дверям. Все, как всегда. Хотя по его подсчетам прошло не слишком много времени, ему казалось, что он здесь уже целую вечность. Он понятия не имел, какое сегодня число. Время в его камере определить было невозможно, поскольку в ней не было ни одного окна. Даже сейчас Тось не представлял, день на улице или ночь. В коридорах, в которых строители тоже поскупились на окна, стояла вязкая, густая темнота, которую чуть-чуть распугивал огонек от свечи тюремщика. Тось не надеялся увидеть дневной свет и в допросной, где его избивали и изводили каверзными вопросами. Там окон тоже не было.

Тось споткнулся, неудачно подвернул больную ногу и чуть не свалился на пол. Рука тюремщика тут же схватила его за воротник, вздергивая вверх.

— Что больно? — насмешливо спросил голос за спиной Тося. — Ножка болит, да? Таких сволочей, как ты, надо на колбасу пускать. Чтоб неповадно было из дочек Ани шлюх делать!

Тось ничего не ответил. Изо всех постарался выпрямиться и пошел дальше. Он давно подозревал, что били его в основном из-за Миры. Хотя он сразу честно признался во всем, что с ней связано. И в том, что заманил, и в том, что хотел переспать. На глупейший вопрос — зачем? Отвечал: чтобы жениться. Ему не верили, но Тосю было плевать. Он и сам не знал, правда это или ложь. Единственное, в чем он был убежден, так это в том, что даже после этой некрасивой истории он Мире все равно небезразличен. Иначе она давно бы его утопила. А поскольку он еще жив, значит…. Тося даже начала мучить совесть за то, как он с ней поступил, а главное за последние слова, которые ей сказал.

Тут его грубо втолкнули в какое-то незнакомое помещение, и Тось перестал думать о Мире. Комната была не похожа на допросную, куда его приводили раньше. Она была гораздо больше, мрачнее, и вся заставлена непонятными механизмами.

— Заключенный доставлен! — бодро отрапортовал тюремщик нескольким фигурам в темных одеяниях, сидевшим за длинным столом у одной из стен.

Одна из фигур властным мановением сделала знак тюремщику, и он быстро вышел и закрыл за собой дверь. После этого все внимание присутствующих обратилось на Тося.

— Садитесь, подозреваемый! — выдержав небольшую паузу, приказал тот, кто отпустил тюремщика.

Подхромав к стоящему посреди комнаты одинокому стулу, Тось с облегчением опустился на него. Нога после того, как он ею споткнулся, разболелась зверски.

— Ваше имя? — спросил третий слева.

Всего их было семеро, но одеты они были одинаково, а лица у всех прикрыты капюшонами, и Тосю было казалось, что с ним разговаривают призраки. Он даже не знал, есть ли среди них те, кто допрашивал его раньше.

— Я уже называл, — ответил Тось, отказываясь отвечать на бессмысленные вопросы.

Сидящие за столом замерли.

— Ваше имя? — снова повторил третий слева.

Тось вздохнул. Такая история происходила каждый раз.

— Антосий.

— Откуда вы родом?

— Из Старицы, — привычно соврал Тось. Они с Денитием проезжали через это село. Там почти все население за несколько дней вымерло от неизвестной хвори. Тось видел, как на двух телегах вывозили выживших, в основном это были глубокие старики и малые дети.

— Это ложь, — спокойно сказал третий слева. — Мы проверили ваши слова. По утверждению выживших после чумы сельчан, у них не было никого с таким именем и приметами. Повторяю вопрос. Откуда вы родом?

У Тося по спине побежали мурашки.

— Из Старицы, — твердо произнес он. — Произошла ошибка, проверьте еще раз!

— Хорошо, — согласился третий слева. — Назовите имена своих родителей, мы наведем справки о них.

— Марий и Фелисия, — брякнул Тось первое, что пришло на ум. Мельком удивился, что в такой момент в памяти всплыло имя отцовской возлюбленной.

Третий слева взял со стола какую-то бумагу.

— Таких имен нет в списке, — спокойно произнес он. — Повторяю, вы лжете. Отвечайте правду. Откуда вы родом?

— Из Старицы, — с ненавистью ответил Тось. — Вы нарочно стараетесь меня запутать, чтобы я начал говорить неправду. Вы мне мстите за то, что я хотел переспать с дочерью Ани. Я давно это понял! Слушайте, я же во всем признался, чего вам еще надо? Хотите судить — судите, хотите отправить за решетку, на каторгу или куда там еще отправляют в таких случаях — отправляйте! Я даже сопротивляться не буду, сам знаю, что заслужил. Чего вы из меня душу вынимаете?

— Мы давали вам шанс во всем признаться, — сказал третий слева.

— В чем — во всем? — уже не сдерживаясь закричал Тось. — В том, о чем я понятия не имею?

Третий слева молча кивнул крайнему справа, и тот встал и подошел к темной нише в углу и за руку вывел оттуда деда Уникия. Старик выглядел очень бледно, весь в трупных пятнах, похоже, беднягу совсем не кормили.

— Где твой хозяин? — громко спросил поднятого крайний справа. Лицо деда Уникия, осветившись радостью, тут же повернулось к Тосю. — Иди к нему! — приказал голос из-под темного капюшона, и дед Уникий энергично направился к своему бывшему ученику.

Тось вскочил со стула, не обращая на боль в раздавленной ступне.

— И что? — истерически завопил он. — Что вы хотите этим сказать? Вы же командуете им, а не я!

— Мы хотим сказать только то, — третий слева спокойно посмотрел на Тося, — что если раньше мы еще сомневались, то теперь твердо уверены.

— Почему? В чем? — Тось решил бороться до конца.

Третий слева посмотрел на него с некоторым сочувствием.

— Уверены в том, что вы — нарушивший несколько законов некромант. А почему? Во-первых, потому, что вы много врете. А во-вторых, на вашего компаньона, господина Зория, этот зомби совершенно не реагировал в течение целой недели. Мы надеялись, что отреагирует, когда проголодается, но… ничего. А вот на вас он отреагировал мгновенно, хотя это и явилось для нас некоторым сюрпризом. Итак, я повторю вопрос, на котором мы остановились. Откуда вы родом?

— Да идите вы! — злобно сплюнул Тось. Пусть делают, что хотят, но признания они от него не дождутся. — И этого с собой заберите! — он начал отступать от надвигающегося на него деда Уникия. Запах от старикана шел такой, что с ног сшибало. — Пошел вон, придурок, не смей ко мне приближаться!

Дед остановился, грустно посмотрел на Тося и спросил голосом, полным скорби и обиды голосом:

— Зачем же ты так, внучек, то есть, хозяин? Они мне обещали, что ты меня покормишь….

Тось замер. Он совсем забыл, что из-за Миры запретил деду говорить, а любое обращение к поднятому, который находится под запретом, воспринимается тем как разрешение почесать языком. С тем кузнецом, дядькой Вахаром, ведь было то же самое!

Тось невольно оглянулся на семерку в темных балахонах. Те перешептывались и выглядели довольно ошарашенными. Вдруг двое из них встали и направились к Тосю, а третий слева поднялся со стула и объявил:

— Поскольку подозреваемый упорствует во лжи, данной мне властью я дозволяю использовать крайние методы допроса! Уведите зомби!

Отчаянно сопротивляющегося Тося подхватили под руки и потащили к одному из механизмов. Молодой некромант завыл в голос, наконец-то сообразив, что этот механизм есть ни что иное, как приспособление для пытки. Его кое-как уложили на какой-то топчан, привязали, затем засунули здоровую ногу Тося в похожую на сапог штуку и начали выворачивать. Тось взвыл теперь уже от боли. Именно в этот момент он окончательно понял, что ему конец. Наверное, от отчаяния его вдруг осенило.

— Мясо! — что есть мочи закричал он смирно стоявшему в сторонке деду Уникию, к которому направлялся один из инквизиторов, чтобы увести. — Вот эти, которые рядом со мной — мясо! Убей и ешь!!!

Дед сорвался с места так, как будто им выстрелили из пращи. С ревом, переходящим в голодное рычание, он набросился на одного из державших Тося инквизиторов и вцепился ему в горло. Тот заорал, но быстро смолк. Послышалось бульканье, которое тут же заглушило громкое чавканье.

— Дурак, сначала остальных убей, потом жри! — снова заорал Тось на непутевого поднятого.

Сам он ухитрился выпростать из веревок руку и выхватить у стоявшего рядом инквизитора, который уже плел какое-то заклинание против деда, висевший за поясом нож. Тот заметил, мигом забыл про заклинание и начал отбирать. Завязалась неравная борьба. Тось так не хотел отдавать нож, что чуть не отрезал себе пальцы, но инквизитор оказался сильнее. Конечно, его же не избивали последние несколько дней. В общем, в результате нож вонзился в Тосев больной бок, и, если бы не дед Уникий, набросившийся на инквизитора сзади, то жизнь молодого некроманта оборвалась бы в этот момент. К счастью, дед Уникий отвлек на себя все внимание, с диким воем разорвав очередное инквизиторское горло.

Оставшиеся инквизиторы на счастье молодого некроманта повели себя гораздо осторожнее своих товарищей. Они не стали бросаться на него, предпочтя заняться упокоением слишком активного зомби. Вытаскивая из раны нож, Тось краем глаза видел, как они бросали в деда Уникия заклинания от которых тот, по идее, должен был загореться, превратиться в глыбу льда, расплющиться в лепешку, растечься слизью и рассыпаться в прах. Правда, заклинания почему-то срабатывали довольно слабо. Дед Уникий отмахивался от файерболов, как от мух, чесался, как блохастый пес, от замораживающих заклинаний, но продолжал довольно успешно избегать упокоения от рук инквизиторов.

Наконец, Тосю удалось перепилить жесткую кожу удавки, она полетела на пол, а остальное было делом техники, которую Тось надеялся больше никогда в своей жизни не применять. Буквально через секунду все четверо оставшихся инквизиторов уже оседали на пол бесформенными серыми кучами.

— Хозяин, еда! — тут же радостно зачавкал дед Уникий, разрывая горло одному из трупов в сером балахоне. — Добрый хозяин! Столько еды!!!

Зажимая ладонью рану в боку, Тось со стоном вытащил ногу из железного сапога. Попробовал встать, но тут же с криком повалился на пол. Нога не действовала совершенно. Похоже, сломали. Тось готов был рыдать от отчаяния и боли. Надо срочно уходить, а он не в состоянии сделать ни шага. Сейчас сюда набегут оставшиеся инквизиторы и черноборцы, и им даже не придется его убивать. Достаточно запереть дверь, и он сам умрет. Можно даже не запирать, все равно один конец.

Ему нужно средство передвижения и прямо сейчас. Попробовать послать деда Уникия за лошадью?

Тось поднял голову, вытер рукавом слезы и посмотрел на поднятого им старика. Тот выглядел уже гораздо лучше, чем раньше.

— Эй, дед, — позвал его Тось, — подойди сюда!

Тот подошел. От смрада, который подошел вместе с ним, Тосю захотелось спрятаться под стол. Нет, его бесполезно посылать, от него все лошади разбегутся. Тось с сомнением посмотрел на валяющихся вокруг инквизиторов. Если бы не край, ему бы и в голову не пришло поднимать кого-нибудь из них, но сейчас…

— Ладно, — сказал себе Тось, с огромным усилием вставая на колени. — Посмотрим, чего вы стоите…

Разумеется, никого из инквизиторов он не знал настолько хорошо, чтобы поднимать их тем способом, каким он поднимал тетку Фелисию с дядькой Хродием. Однако еще на первом курсе Тось выучил заклинание, позволяющее проделывать это с совершенно незнакомыми людьми. Правда, для этого нужно было немного собственной крови, но уж чего-чего, а этого добра в данный момент было предостаточно — кровь ручьем лилась из Тосева живота.

С трудом сфокусировав взгляд на одном из лежащих перед ним тел, Тось сложил окровавленные ладони определенным образом и произнес слова заклинания. Занятый борьбой с неожиданно накатившей дурнотой, он пропустил момент, когда покойник зашевелился и, испуганно озираясь, уселся на полу. Его разорванное дедом Уникием горло стремительно зарастало.

— С добрым утром, — хрипло поприветствовал его Тось. — Ты теперь зомби. Если согласен мне служить, то скажи «да», если не согласен, можешь выматериться, и я тебя сразу упокою. Ну?

— …..! — с чувством произнес бывший инквизитор. Но тут же спохватился. — То есть, простите, хозяин, я согласен. Хоть вы и порядочная сволочь! Зачем было нас убивать?

— Не сволочнее тебя, — зло бросил Тось, поворачиваясь к следующему покойнику. — Зачем было меня пытать?

Второму поднятому инквизитору Тось задал тот же вопрос и получил примерно тот же ответ. Третий оказался то ли более хитрым, то ли более нерешительным и попросил время подумать. Тось великодушно разрешил и дал на это ровно пять минут до тех пор, пока он разберется с остальными трупами.

Четвертый, однако, преподнес ему небольшой сюрприз. Едва поднявшись, бывший инквизитор тут же начал возмущенно материться, что его подняли без его разрешения, проклинать коллег за то, что соглашаются работать на Хельфово отродье, и даже попытался с проклятьями наброситься на самого Тося. Тот, не будучи в настроении слушать всю эту галиматью, быстро пресек неповиновение, упокоив разошедшегося инквизитора одной короткой фразой.

Быстрота и легкость расправы произвели громадное впечатление на оставшихся поднятых, и третий быстро согласился работать на явно не склонного к сантиментам некроманта.

Надо было как можно быстрее уходить, и Тось решил больше никого не поднимать. Он отослал одного инквизитора искать лошадей с повозкой, а двоим велел нести себя к выходу, потому что самостоятельно идти не мог.

Снаружи их, впрочем, уже ждали. Тось успел подумать о том, что, наверное, из пыточной сильно несло пресловутым «запахом некроманта», раз встречать его собралось столько народу. Причем, народу далеко не простого, а вооруженного мечами, файерболами и прочими смертоносными штуками.

Тосю ничего не оставалось делать, как вышибать из них дух по одному. К его удивлению, несшие его инквизиторы быстро присоединились к этому благому начинанию, принявшись довольно успешно отправлять на тот свет своих бывших коллег, хотя Тось им этого и не приказывал. Они швырялись огненными шарами и разными убийственными заклинаниями с такой эффективностью, что у молодого некроманта даже выдалась свободная минутка для передышки, и в голове мелькнула шальная мысль: а не поднять ли ему прямо сейчас кое-кого из только что упокоенных? Похоже, из мертвых инквизиторов получаются неплохие бойцы, по крайней мере, смерть никак не влияет на их магические способности. Сказано — сделано. Вскоре за Тосем и несшими его инквизиторами выстроилась целая толпа из новоподнятых. Поскольку предоставить им возможность выбора, служить ему или отказаться, Тось хоть и считал очень важным делом (второй дядька Вахар ему был не нужен), но это могло подождать. И потому он просто скомандовал, чтобы они бежали за ним, зная, что прямого приказа никто не ослушается.

На улице его уже ждала карета, запряженная четверкой лошадей, откуда-то приведенная исполнительным зомби. Тось удивился, он никогда на таких не ездил и, честно говоря, предпочел бы обычную повозку, чтобы не привлекать внимания. Но выбирать не приходилось, и он кое-как забрался внутрь, заливая дорогую обивку кровью. Только успел сказать, чтобы везли его в деревню Черные Пруды, в тот самый дом колдуна, который они с Зориком все-таки успели купить, и отключился.

Пришел в себя Тось только на следующий день. Запоздало испугался, что за это время его могли сто раз убить, но потом огляделся вокруг и понял, что смерть пока откладывается. Потому что лежал он в натопленной избе на крепкой деревенской кровати. Сунув руку под одеяло, Тось нащупал повязку, прикрывающую рану на боку, и понял, что без знахарки дело не обошлось. И хотя в целом он чувствовал себя не слишком хорошо, у него отлегло от сердца. Вряд ли о нем так заботились, если бы хотели прикончить в ближайшем будущем.

Очень хотелось пить. Заметив возле изголовья табуретку со стоявшей на ней кружкой, Тось протянул руку за питьем. Очень удивился, заметив, что рука сильно дрожит. В этот момент за дверью послышались шаги, потом она распахнулась, и в комнату вошел один из давешних поднятых Тосем инквизиторов. Он молча шагнул к некроманту, схватил кружку и поднес к его губам.

— Пейте, хозяин.

Тось, полагая, что в состоянии напиться самостоятельно, взял у него кружку.

— Спасибо, — руки дрожали, но не настолько, чтобы расплескать питье. — Как тебя зовут? — Тось вспомнил, что вчера так и не удосужился познакомиться с поднятыми.

— Фаравий, хозяин, — вежливо отозвался зомби.

Поднеся кружку к губам, Тось обнаружил, что пить все-таки не может, потому что зубы у него стучат и вообще весь он трясется так же, как и его руки. Он удивленно посмотрел на зомби, тот молча взял у него кружку из рук и поднес к губам. Тось сделал несколько глотков и упал на подушку. Вся процедура отняла гораздо больше сил, чем он рассчитывал.

— Что со мной? — спросил он у поднятого, потому что спрашивать было больше не у кого.

— Вы больны, хозяин, — с плохо скрываемым огорчением сообщил тот. — Ваша рана воспалилась, и у вас жар. Кроме того, у вас трещины в ребрах и сломана нога. Мы привели к вам знахарку, она немножко подлатала вас и сняла боль, но дальше помогать отказалась. Боюсь, что из-за нас. Мы не слишком маскировались, когда пришли в деревню. Она быстро поняла, кто мы такие, и что вы наш хозяин. Мы бы разорвали ее на куски, если бы это принесло хоть какую-то пользу. Но вы же сами понимаете, что и один калека может привести осла к реке, но даже сотня воинов не заставит его пить.

Тось кивнул. Он лучше, чем кто-либо понимал, что невозможно заставить одаренного воспользоваться своим даром, если он не хочет. Особенно дочь Ани, которая считает, что защищает чью-то жизнь. Что ж, его положение оказалось несколько хуже, чем он предполагал.

— Почему ты еще здесь? — прямо спросил он возвышающегося над ним Фаравия. — Ты же бывший инквизитор. Ты знаешь, что в виде поднятого можешь существовать долго, если будешь соблюдать кое-какие правила. На твоем месте я был бы уже далеко отсюда. Зачем кому-то служить, если можно быть свободным?

Зомби покачал головой.

— Вы забыли об одной малости, хозяин. Я и остальные, возвращенные вами из долины смерти, при жизни были магами.

— Ну и что? — по мнению Тося, в таком случае они должны были бежать от него в два раза быстрее.

— Вы просто забыли, — успокаивающе произнес Фаравий. — В такой суматохе это простительно. Дело в том, что вы подняли почти два десятка личей.

— Что? — Тось даже привстал. — Личей? О, боги!

Он только сейчас вспомнил, что из поднятых магов действительно получаются личи — самые страшные, кровожадные и беспощадные создания из всех, что могут сотворить некроманты. О бедствиях, произошедших по вине распоясавшихся личей, много раз упоминалось в легендах.

— Я все равно не понимаю, почему вы не разбежались. И почему вообще согласились стать зомби. Вы же инквизиторы, должны все это ненавидеть, — глухо сказал Тось.

Фаравий нехорошо улыбнулся, но все равно терпеливо, словно ребенку, принялся объяснять.

— Это вы тоже должны были знать, хозяин. Поднятие действует на человека, как удар топором по голове. Как сжигание заживо. Как…. Я не знаю, как еще объяснить! Мир вдруг становится совсем другим. Пока этого не переживешь, не узнаешь, как будешь реагировать. Я сам от себя не ожидал, думаю, другие тоже. Но я не жалею. Смерть, она… страшнее, чем я думал. А что касается того, что не разбежались…. Нас знают и в лицо, и по возможностям. Мы же служили в инквизиции. Если мы разбежимся, нас быстро выловят по одному. Нам безопаснее находиться всем вместе и рядом с вами. Только так у нас есть шанс остаться в… остаться существовать.

— Сколько вас? — Тось понял, что, по всей видимости, теперь ему придется заниматься еще и этой оравой. Кормить там, отдавать приказы и боги знают, что еще.

— Восемнадцать. И ваш дед.

— Понятно. Все согласны мне служить? — в глубине души Тось надеялся немного сократить их число. Святая семерка, на кой ему сейчас два десятка личей? Самому бы ноги унести.

Фаравий нехорошо осклабился.

— С теми, кто отказался служить, мы уже разобрались сами. Остались только те, которые не против.

Тось прикрыл глаза.

— Ну что ж…. хорошо. Где они сейчас?

— Пытаются отремонтировать ваш дом. Эту избушку мы… гм, арендовали на время.

— Дом? — не понял Тось. — Какой дом? Зачем? Нам же надо уходить!

— Уходить? — в свою очередь удивился зомби. — Куда? Сейчас здесь самое безопасное место. А когда восстановим дом и возведем укрепления, сможем справиться даже с небольшой армией. Вы выбрали очень удобное место, хозяин. Дом на пригорке, рядом река, опять же деревня….

— Что ты несешь? Какое место? С какой армией? — разозлился Тось. — Нам надо как можно быстрее рвать когти, идиот!

— Нет, — преспокойно покачал головой зомби. — Нам как раз не нужно отсюда никуда уходить. Вы не понимаете, хозяин! Мы сейчас все находимся здесь. Мы — это все самые сильные боевые маги Тирту и, скажу без ложной скромности, что и всего Азерена. Ни этическому совету Тирту, ни его храмам в данный момент нечего нам противопоставить, кроме призывов о помощи и осуждения наших, точнее, ваших действий. Полагаю, именно этим они и займутся. Но вряд ли это принесет какие-то результаты. Не думаю, что вы испугаетесь их осуждения, а помощь, скорее всего, прибудет не раньше, чем через месяц — полтора. Таким образом, у нас будет время на обзаведение…м-м, хозяйством. Если же мы решим уйти, то рискуем оказаться на территории, которую защищают маги, равные нам по силе и возможностям. Я понятно объяснил, хозяин?

Вроде бы все было понятно, но у Тося сложившаяся ситуация по-прежнему не укладывалась в голове.

— Почему помощь придет только через месяц?

— Потому что существует определенный порядок. Нельзя для борьбы с какой-то одной напастью, пусть даже и крупной, оголять другие участки. Подобное случалось в прошлом, и ни к чему хорошему не приводило.

— Так я — крупная напасть? — криво усмехнулся Тось.

— Да, — совершенно серьезно кивнул зомби. — Поэтому для борьбы с вами будут собирать целое войско. Лучшие маги съедутся со всего континента. Сами понимаете, для этого понадобится время.

— Замечательно, — пробормотал Тось. — Какая честь. Лучшие маги континента. И как мы с ними справимся?

Теперь криво усмехнулся поднятый инквизитор.

— На вашем месте я бы не слишком нервничал, хозяин. Позвольте напомнить, что я тоже был одним из лучших магов континента. И кто я теперь?

Тось уставился на него, как будто впервые увидел.

— Замечательно, — снова пробормотал он, качая головой. — Просто прекрасно! И какого …, скажите на милость, я прятался все эти годы, если можно было спокойно жить?

На что зомби только пожал плечами.

Однако едва Тось решил насладиться жизнью, как оказалось, что ему придется умереть, причем в самое ближайшее время. Его здоровье вдруг резко ухудшилось. Сказалось пребывание в сырой, холодной камере, ежедневные побои, треснутые ребра и сломанная нога. И это если не вспоминать о ране в боку.

Тось трясся без перерыва, его бросало то в жар, то в холод. Обезболивающее заклинание перестало действовать через пару часов после разговора с Фаравием, и Тось готов был лезть на стену от невыносимой боли. Примерно также он чувствовал себя, когда мальчишкой, никому не нужный, умирал у себя дома в Краишевке. Вот разве что бреда не было. Впрочем, Тось уже чувствовал его приближение.

Он позвал Фаравия и велел отправить кого-нибудь за целительницей в Тирту. На успех особенно не надеялся, но вдруг? Поднятые им инквизиторы видимо очень ценили своего хозяина, потому что притащили к нему сразу двух дочек Ани, пойманных на улицах Тирту. Зареванные и трясущиеся от страха девчонки сначала согласились помочь, но потом одна из них сообразила, к кому ее привели, и обе заявили, что насильникам они не помогают.

Фаравий в бешенстве наорал на них и тут же приволок к Тосю местную знахарку, пригрозив ей, что прямо сейчас вырежет всю деревню, если проклятая Анина дочка не поможет его хозяину. Та, стоя перед ним прямо, как царица, и гордо глядя в глаза, отчеканила, что пусть лучше умрет вся деревня, чем по ее вине останется существовать Хельфово отродье столь непомерной силы.

Тось, у которого раскалывалась голова, поняв, что дела с них не будет, велел немедленно выгнать их вон и отдал Фаравию очень странный приказ — сходить в его похоронную контору в Тирту, взять там кое-какие снадобья (список Тось продиктовал) и принести сюда. Если чего-то в конторе не окажется, то взять снадобья где угодно, конкретное решение этого вопроса Тось оставлял на усмотрение поднятого инквизитора.

Фаравий вернулся довольно быстро, но Тосю показалось, что прошла вечность. Его трясло, крутило и выворачивало, временами прорывался бред. Прилагая неимоверные усилия, чтобы оставаться в сознании, он бросал Фаравию короткие фразы, как, что и с чем мешать, куда ставить и что еще с этим делать.

Бывший инквизитор оказался весьма расторопным слугой, и через некоторое время на полу комнаты, в которой лежал умирающий некромант, была нарисована пентаграмма, по углам которой стояли свечи и курился ароматический дымок. Сам Тось, которого два поднятых инквизитора дружно натирали дурно пахнущей мазью, в полубреду распевал какие-то странные заклинания на непонятном языке. Все находящиеся в комнате зомби смотрели на него со священным ужасом.

Наконец, Тось перестал петь и сделал знак, чтобы его перенесли в центр пентаграммы. Очень осторожно, боясь причинить лишнюю боль, инквизиторы подняли хозяина, положили в центр нарисованной звезды, позаботившись, чтобы его руки и ноги не высовывались за ее пределы, и благоговейно отошли в сторону.

Тось ненадолго замолчал, чтобы собраться с силами, а потом громко выкрикнул очередное заклинание и лишился чувств.

Глава 11.

«…. Слава богам, с Мирой на этот раз все обошлось. Я не устаю возносить благодарственные молитвы за проявленную святой семеркой милость. Я пожертвовал храмам уже четверть своего годового жалования, но мое сердце все еще переполнено бесконечной благодарностью.

Слава богам, моя дочь пришла в себя. Господин Карлоний, коего я в сердце своем считаю уже близким другом, вернул мне Миру в относительно спокойном душевном состоянии, почти таком же, в коем она пребывала до последних ужасных событий. Вероятно, рана моей милой дочери оказалась не столь глубока, как я опасался, или она невольно испытала облегчение оттого, что ей больше не нужно хранить свою страшную тайну. Я могу строить предположения, но вряд ли когда-нибудь мне станет известна истина. Очевидно только одно: несмотря на пережитое глубокое потрясение, Мира все же смогла с ним справиться и нашла в себе силы жить дальше.

Правда, цена выздоровления моей дорогой дочери оказалась непомерно высока — после возвращения домой Мира сказала мне, что не намерена более посещать университет. На мой вопрос, почему она так решила, она ответила, что считает себя недостойной дальнейшего образования, поскольку совершила подлость в отношении своего брата и теперь намерена искупить ее. Я поинтересовался, каким образом она собирается это сделать, и она совершенно спокойно ответила, что в ближайшее время возьмет в нашем представительстве направление в любую из деревень, где требуется знахарка, и отправится туда исполнять свои непосредственные обязанности дочери Ани.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы справиться с изумлением. Надо ли говорить о том, насколько я был расстроен ее решением. О боги, неужели Милосердная Анивиэль наградила мою дочь таким даром только для того, чтобы она похоронила его в какой-то деревне?

Когда я смог спокойно разговаривать, я спросил Миру, почему она считает подлостью ту необходимую предосторожность, которая спасла ее от насилия этого… нет, я не в силах подобрать слова для этого существа. Ведь она знала, кто такой ее брат, и имела полное право на защиту от него. Мира очень серьезно посмотрела на меня своими чудными серыми глазами и сказала, что ее согласие нацепить на себя маячок было гадким и отвратительным поступком именно потому, что она знала о даре своего брата. Защищая себя, она подставила его под смертельный удар. В том случае, если бы он сумел осуществить задуманное насилие, Мира всего лишь потеряла бы свой дар, а он из-за ее маячка мог лишиться всего, и жизни в том числе.

Мне стало трудно сдерживаться и, признаю, я слегка утратил самообладание и впервые в жизни повысил голос на свою дочь. Я спросил, знает ли она, где находится и чем занимается ее дорогой братец в данный момент, и не испытывает ли она угрызений совести за то, что не рассказала о нем и его даре раньше. Мира заявила, что знает, но никаких угрызений не испытывает, поскольку предать его раньше тоже было бы ужасной подлостью, и не я ли учил ее, что дети Милосердной Ани всегда обязаны быть чисты душой.

После этого мне стало еще труднее сохранять видимость спокойствия, и я почти выкрикнул свой следующий вопрос: Если она считает свой поступок в отношении своего брата подлостью, то чем же тогда следует считать его поступок в отношении нее? Тут моя дочь снова подняла на меня свои прекрасные серые глаза и произнесла слова, которые заставили меня утратить весь мой пыл.

Она сказала: То, что совершил мой брат, останется на его совести. А то, что совершила я — на моей. А я совершила подлость.

Моя чистая и светлая доченька! Я не сдержался и обнял ее, крепко прижав к своей груди. Мои руки совершенно по-человечески дрожали от переполнявших меня чувств. Я целовал волосы Миры и молил Милосердную Анивиэль, чтобы она ниспослала мне хотя бы толику душевной чистоты и мудрости моей дочери. Наконец-то я понял, почему дар богини моей дорогой дочери так необыкновенно велик — необыкновенно велико и чисто сердце, которое его вмещает.

К сожалению, понял я и то, почему мой собственный дар так незначителен по сравнению с даром моей дорогой дочери. Ибо, несмотря на просьбу Миры помочь ей получить назначение как можно дальше от Тирту, я приложил все усилия, чтобы сделать все наоборот. И мои усилия увенчались успехом. Завтра моя милая дочь уезжает в Белые ключи, деревню, находящуюся всего в нескольких часах пути от Тирту. Я все еще надеюсь, что Мира одумается и вернется в университет. Говоря по совести, я не представляю, как буду жить без нее.

Разумеется, я знаю, знаю, что ее проклятый брат тоже устроил себе логово близ Тирту, но оно находится с противоположной стороны от Белых ключей, и я уповаю на то, что они никогда более не встретятся. Ибо располагаю информацией, что к нам направляются крупные силы черноборцев, и моя уверенность в скором освобождении от этой некромантской нечисти, растет с каждым днем…».

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Когда Тось пришел в себя и понял, что натворил, он чуть не умер от страха. Воистину, только в горячечном некромантском бреду ему могло прийти в голову поднять самого себя, да еще живого, в смысле, немертвого. В смысле, еще не умершего, но уже стоящего одной ногой в могиле.

Впрочем, когда он немного погодя стянул повязку с бока и увидел, что рана затянулась, ему сразу же полегчало. А когда опустил ноги на пол и встал, не ощутив при этом боли, то почти перестал себя корить за глупость. Пускай непонятно, кто он теперь, живой человек или поднятый труп, вернее, полутруп, главное, что он здоровый полутруп. А со всеми вопросами можно будет разобраться позже. Да и несложно это будет сделать, честно говоря. Если крови захочется, значит, точно труп.

Через несколько дней крови ему действительно захотелось. Но всего один раз и не до одури и не трясучки в руках, как ее хотелось всем бывшим инквизиторам и деду Уникию, за которыми Тось специально наблюдал. И, разумеется, не в таких количествах. Он попросил Фаравия нацедить всего лишь стакан с только что зарезанного поросенка. Но и того не осилил, вернув половину преданно заглядывающему ему в глаза зомби. Ситуация не совсем прояснилась, но Тось перестал ломать над ней голову, махнув на все рукой. Теперь уже как есть, так и есть. Надо либо продолжать жить, либо ложиться и умирать.

Умирать Тосю не слишком хотелось. Занятие это не из приятных, да и вообще…. С какой стати ему облегчать работу черноборцам, которые вскоре должны явиться по его душу?

К тому же чувствовал себя Тось вполне сносно. Тело слушалось, нигде ничего не болело, вот разве что в голове иногда возникало ощущение, как будто мозг стягивает железный обруч. Но головная боль частенько досаждала Тосю еще после той истории с теткой Фелисией, он к этому давно привык и почти не обращал внимания.

Минусом было то, что его вредное отражение стало теперь появляться гораздо чаще и в тех местах, откуда раньше никогда не высовывалось. Например, в бочке с водой, в речке, в луже, в ручье, даже в оконном стекле, если удачно падал свет. И каждый раз призрачный двойник принимался доставать Тося на предмет его неправильного поведения. Тось уже наизусть выучил наиболее часто повторяемые отражением пассажи, что он безответственный дурак, бессовестная скотина и себялюбивая сволочь. Положа руку на сердце, Тось признавал, что двойник где-то местами прав, и даже, возможно, не местами, но прислушиваться к нему и менять свое поведение, само собой не собирался.

С какой стати он должен обращать внимание на какое-то непонятное явление, о котором даже ни в одной книге не написано? Тось, еще когда ходил в университет, специально искал в университетской библиотеке что-нибудь про говорящие отражения и ничего не нашел. К тому же, никто кроме самого Тося не видел кривляний его придурковатого двойника и не слышал его нотаций, даже если стоял рядом с лужей, в которой тот отражался. Тось иногда думал, что потихоньку сходит с ума, и все это вообще плод его богатого воображения. А менять свою жизнь в соответствии с пожеланиями собственного бреда…. Это еще больший бред.

Через некоторое время после своего само-полу-поднятия Тось стал замечать, что приобрел повышенную чувствительность ко всему, что имеет отношение к смерти. Например, когда он видел какого-то незнакомого человека, то откуда-то совершенно точно знал, когда тот умрет. Разумеется, речь шла о естественной смерти. Проверить эту способность получилось всего лишь пару раз, когда в деревеньке, где Тось все еще жил, отправились на тот свет два старика. Маловато для подтверждения, но, честно говоря, никаких проверок Тосю особо не требовалось, он и так был уверен, что не ошибается. Чувствовал, и все тут.

Еще Тось начал видеть привидений и призраков. Не при помощи заклятий, как было раньше, а просто так. Те к нему тоже стали неравнодушны, слетались со всей округи, как пчелы на мед, стоило ему ночью выйти во двор. Остальную нечисть, вроде домовых, кикимор и банников, Тось тоже начал замечать краем глаза. В отличие от призраков нечисть к нему не лезла, только в свою очередь внимательно разглядывала, искоса, но уважительно.

Отношение к Тосю поднятых инквизиторов после того, как он постоял одной ногой в могиле, изменилось от настороженно-покорного до щеняче-преданного. Тось опасался, что ему придется как-то ими командовать, держать в узде и ставить на место, но этого не потребовалось. С ними легко справлялся один Фаравий, а бывшие инквизиторы с дедом Уникием из кожи вон лезли, чтобы угодить хозяину.

Дом, которому в скором времени предстояло стать замком Ужасного Черного Некроманта, был почти достроен. Впрочем, над ним хорошо потрудились не только получившиеся из инквизиторов личи, но и согнанные с окрестных деревень крестьяне, до смерти напуганные свалившимся на их головы могучим Хельфовым отпрыском. Эти же крестьяне приносили Тосю дань в виде живой скотины, вероятно, здраво рассудив, что пусть уж лучше некромант с его упырями жрут гусей, козлят и поросят, чем их самих.

Таким образом, жизнь Тося потихоньку налаживалась. Через месяц он перебрался в полностью достроенный новый дом, который казался ему таким огромным, что хоть телят паси. После чего отправил всех своих слуг, и живых, и мертвых, рыть вокруг окружавшей дом бревенчатой ограды ров, как вокруг старинных замков. Тось такие видел на картинках. Ров он планировал заполнить водой, чтобы любая кавалерийская атака черноборцев на его новый дом захлебнулась и пошла на дно.

Работа была тяжелая, люди надрывались, таская землю и камни, личи изводили все силы на заклятия, с помощью которых вырывали из земли огромные комья и тяжело роняли их на обочины. Они явно старались, как могли, личи, во всяком случае, но дело все равно продвигалось медленно. А времени до прибытия черноборцев оставалось не так уж много, Тось это понимал, Фаравий это понимал, и все остальные понимали тоже.

Наблюдая за тем, с какой скоростью возникает вокруг забора глубокая черная яма, Тось видел, что ров, скорее всего, будет готов через пару месяцев, а не через пару недель, и…. принял решение немного ускорить процесс своими методами.

То есть, пошел ночью на кладбище, поднял всех имевшихся покойников и отправил копать ров, благо, что лопаты и прочий инвентарь был оставлен живыми рабочими возле забора.

Понятное дело, сохранить трудовую деятельность покойников в тайне не удалось, это же деревня, и на следующий день в обед к Тосю на порог явилась целая делегация крестьян, возмущенных непочтительным отношением к костям предков. Тось внимательно выслушал их претензии (обоснованные, конечно, кто спорит?) и сказал, что не в его интересах ссориться с местными жителями, что он напротив, готов предоставить им любую защиту и покровительство, но… обстоятельства вынуждают его торопиться. И поскольку ров может понадобиться ему в самое ближайшее время, то, что уважаемые селяне больше предпочитают — чтобы он согнал на земляные работы всех жителей окрестных деревень, включая женщин и детей старше десяти лет, или чтобы ради общего блага немного помахали лопатами их предки? Крестьяне задумались, а Тось продолжил угрожать кнутом и заманивать пряником.

— Я пожалел ваших женщин и детей, — сказал он, и, в общем-то, это было правдой, — на дворе начало весны, сыро, холодно. Только боги знают, сколько из них заболеет и умрет, пока будут копать. А покойникам, уж вы мне поверьте, ничего не сделается. Поработают, да опять улягутся. Скажите, неужели ваши деды были такими равнодушными скотами, что отказались бы потрудиться ради того, чтобы внуки выжили?

Стоявшие перед ним крестьяне начали переглядываться, качая подстриженными «под горшок» головами. Возразить решился только староста, немолодой мужик с широким лицом и умным взглядом.

— Оно, конечно, так, наши предки были хорошими людьми, они не отказались бы, как вы говорите, помахать лопатами…. Но, ваша милость, все знают, что нельзя покойником работать на земле. Урожая не будет. Как бы беды не вышло….

— Разве я заставляю их пахать или сеять? — пожал плечами Тось. — При чем здесь урожай? Мне нужен только ров, и ничего больше!

Крестьяне снова зашушукались.

— Ну, коли так, — староста заметно успокоился и перестал нервно комкать в руках лохматую шапку, — можете копать. Только поклянитесь, что нашим предкам через то вреда не будет!

— Клянусь, — равнодушно бросил Тось. — Сами подумайте, какой вред может быть покойникам?

— И то верно, — отозвался кто-то из крестьян, — они ж уже все одно мертвые….

— Да им, небось, в охотку поработать, — раздался откуда-то с задних рядов веселый молодой голос, — належались, поди, за столько-то лет!….

Раздался смех, даже Тось не удержался от улыбки, но староста снова сжал в кулаке свою многострадальную шапку.

— Так-то оно так, — нерешительно проговорил он, — а все одно, как-то все это… не по-людски, одним словом. Ладно, ваша милость, копайте свой ров, но больше чтоб ни-ни! Итак, чую, добра нам всем от этого не будет!

Тось кивнул в знак согласия, вот еще, нужны ему их доходяги, там же полкладбища гнилые скелеты, а остальные в таком состоянии, что нельзя в приличном обществе показать. Хорошо, хоть лопаты ухитряются как-то держать.

Сначала Тось, чтобы не пугать народ, хотел выводить покойников на работу только по ночам, но на следующий вечер случился небольшой казус — два крепких с виду мужика ни с того ни с сего слегли с лихорадкой. К Тосю тут же заявилась знахарка с претензиями, что это он виноват, заразил мужиков от своих покойников, и потребовала немедленно прекратить эксперименты над живыми людьми. Честно говоря, Тось и сам понял, что не стоило живым и мертвым копать одними и теми же лопатами. Близость мертвых на живых действует не слишком хорошо. Делать было нечего, пришлось крестьян отпустить по домам, а мертвым позволить работать и днем, хотя зрелище они из себя представляли, мягко говоря, неприглядное.

Впрочем, работали зомби хорошо, и через несколько дней ров был почти готов. Тось надеялся, что успеет закончить и заполнить его водой, чтобы уж совсем, как в старинном замке, но не получилось. На рассвете пятнадцатого дня месяца таленя его разбудил звонкий голос рога.

Наскоро одевшись, Тось набросил на плечи новенький черный балахон, сшитый ему Цинькой — деревенской сиротой, которую Тось взял в дом в качестве прислуги, и выскочил во двор. Там задержался на некоторое время, приосанился, негоже злобному черному некроманту нестись навстречу черноборцам, как провинившемуся школяру. На специально выстроенную для этого случая небольшую деревянную башню он поднялся совсем с другим настроением — неторопливо и с достоинством. Фаравий и остальные личи уже были на своих местах, с заклятьями наготове. Тось заметил, что на бывших коллег его поднятые поглядывают весьма и весьма недружелюбно, и сделал для себя вывод, что предательства с их стороны можно не опасаться.

Между тем, прибывшие по Тосеву душу черноборцы выглядели довольно устрашающе. Полтора десятка крепких мужиков в темно-серых балахонах, восседающих на крупных лошадях, выстроенных в боевой клин. Еще недавно Тось уже трясся бы, как осиновый лист, но сейчас ему почему-то было совсем не страшно. У него вообще чувства в последнее время несколько притупились. Молодой некромант предполагал, что это очередной побочный эффект его дурного полуподнятия, честно говоря, не слишком приятное ощущение, как будто завернули в вату, однако в данный момент такое бесчувствие было даже на руку.

— Эй, кто посмел беспокоить меня в такую рань? — крикнул Тось, решив сразу показать, кто здесь хозяин.

В рассветной тишине его голос прозвучал неожиданно громко и внушительно.

— Это ты некромант по имени Антосий, которого обвиняют в попытке изнасилования дочери Ани, в незаконном поднятии покойников и использовании их в своих интересах, а также в побеге из исправительного учреждения? — хорошо поставленным голосом поинтересовался кто-то из черноборцев.

— Ну я, — пожал плечами Тось, полагая, что скрывать правду бессмысленно. — И что?

Тот, похоже, немного опешил от такой наглости.

— То есть, ты признаешь себя виновным по всем пунктам обвинения? — прозвучал удивленный голос.

— Этого я не говорил, — усмехнулся Тось. Вот еще, признание им подавай. Может, еще и на костре себя сжечь, чтобы им работать поменьше? — Я всего лишь признаю, что я — тот самый Антосий, которого во всем этом обвиняют!

— Понятно, — отозвался тот же голос. — Тогда тебе интересно будет узнать, что суд, состоявшийся три дня назад, признал тебя виновным по всем пунктам и приговорил к высшей мере наказания! Ну что, ты доволен, некромант?

Доволен ли он? Тось пожал плечами, удивляясь про себя, что почти ничего не чувствует. А ведь, наверное, должен был бы. Все-таки к смерти приговорили. Раньше бы гораздо сильнее испугался.

— Да мне как-то все равно, что там решил ваш суд, — честно ответил он. — Вы сюда приперлись, чтобы сказать мне об этом?

— Нам поручено привести приговор в исполнение, Хельфово отродье! — рявкнул уже другой черноборец, явно не такой терпеливый, как первый.

— Так с этого и надо было начинать, — зло бросил Тось, спускаясь на второй уровень башни, под защиту стены. — Между прочим, Хельф — такой же бог, как и все остальные….

Последнюю фразу он произнес, разумеется, для себя, а не для черноборцев. Разве эти упертые праведники оценят свежую мысль? Заняв заранее оговоренное место рядом с Фаравием, Тось приник к узкой обзорной щели. Страх так и не пришел, вместо него некроманта начало потряхивать от нервного любопытства.

Черноборцы, выровняв строй, двинулись к воротам. Остановились возле рва (мост им, само собой, никто не собирался опускать), и тот, который шел впереди, высоко поднял руки и начал читать заклинание, в котором Тось без труда узнал так называемое «Войтово копье».

— Не дергайтесь, хозяин, — сказал ему Фаравий, тоже делая пассы руками. — Прикроем.

Само собой, Тось тоже не собирался ждать, пока его размолотят в щепки этим «копьем». Он сосредоточился, внимательно глядя на читающего заклинание черноборца.

— Будьте осторожны, хозяин, — отвлек Тося от процесса второй стоявший рядом с ним бывший инквизитор, которого звали Вератий. — У них могут быть защитные амулеты!

Тось беспечно отмахнулся.

— У тебя тоже был амулет, много он тебе помог?

Еще учась в университете, Тось кое-что читал о всяких амулетах и талисманах и одно время серьезно опасался, что они чего-то стоят в качестве защиты от таких, как он. Но когда выяснил, что на поднятых им инквизиторах тоже были такие штуки, а он их даже не заметил, то перестал об этом думать.

— У нас были обычные, — внимательно наблюдая за черноборцами, отозвался Вератий. — А этим наверняка дали лучшие из храмовых хранилищ!

— Ладно, сейчас посмотрим, — Тось снова сосредоточился на черноборце.

Тот как раз дочитал заклинание и швырнул его в сторону вышки. Фаравий тоже чего-то там дочитал и послал свое творение ему навстречу. Перед самой стеной будто что-то взорвалось, клубы огня взметнулись в небо, опалив жаром Тося и его поднятых. На новеньких, недавно срубленных бревнах, осталось неаккуратное черное пятно.

Выругавшись, Тось снова уставился на этого черноборца. Пора с этим кончать, пока они не развалили все то, на что он потратил столько времени и сил.

Однако едва внимание Тося целиком сосредоточилось на стоящем во главе боевого клина черноборце, он неожиданно для себя оказался словно в вязком киселе. Привычное с детства действие — быстро перехватить контроль за чужим телом, на которое он обычно тратил не больше секунды, вдруг показалось неимоверно тяжелым, как будто катишь в гору огромный камень. Тось даже взмок от натуги. Очень медленно, прилагая неимоверные усилия, он удерживал внимание на том месте, где была грудь закрытого амулетом черноборца. Только бы добраться до нее, увидеть эту кучу мяса и костей, за которыми спрятан мерцающий огонек души. Тося уже не интересовало, что происходит вокруг него, хотя там что-то грохотало и брякало, он продавливал свой взгляд сквозь мутный воздух с такой силой, как будто от этого зависела его жизнь. Наконец, туман вроде бы начал поддаваться, Тось за мгновение успел обрадоваться и испугаться (не в полную силу, а так, ощутить отголоски былых чувств), и вдруг сопротивление исчезло, как будто его и не было. Напряженный взгляд Тося тут же уперся в темно-серый балахон, и душу из груди черноборца вынесло словно тараном. Не успев толком понять, что произошло, тот начал заваливаться на спину, его конь захрапел и начал оседать. Тось не успел удивиться, чего это он, как остальные лошади вдруг истошно заржали, почти заплакали, и начали разбегаться. Их седоки вцепились в поводья, пытаясь удержать взбесившихся коней и удержаться самим. Этим немедленно воспользовались поднятые Тосем инквизиторы, и в сторону черноборцев полетели разнообразные заклятия. Кто-то из нападавших сразу вылетел из седла, кто-то удержался и попытался сразу же контратаковать, но тут уже Тось не дремал. С остальными защитными амулетами он разобрался гораздо быстрее, хоть они и отличались друг от друга.

Когда все было кончено, Тось вместе с бывшими инквизиторами, неустанно восхищавшимися его силой, спустился к поверженным черноборцам. Живых среди них не было, только кони еще храпели, подыхая. Оглядев поле боя, Фаравий обернулся к Тосю.

— Ну что, хозяин, поднимать кого-нибудь будете?

— А надо? — отозвался Тось, брезгливо разглядывая покойников. — Вряд ли кто-то из них согласится служить некроманту. Только возиться с ними.

— Попытка не пытка, — не согласился Фаравий. — Если бы мне при жизни кто-нибудь сказал, что я после смерти буду у вас на побегушках, я бы его прибил. Ну или осудил на двадцать лет каторги, что одно и то же.

— Ты не на побегушках, — возразил Тось, еще со времен дядьки Хродия искренне относившийся к своим поднятым как к обычным живым людям.

— Да это я так, к слову, — отмахнулся тот. — У нас все понимают, что такого хозяина, как вы, еще поискать. Но это к делу не относится. Я к тому, что кто-то может и согласится, мало ли…. А выгоды от этого вы можете получить немалые. Во-первых, еще одного сильного и хорошо обученного лича, а во-вторых, пугало, чтобы другие не совались. Чтоб всем было видно, что с ними будет.

Тось равнодушно пожал плечами.

— Ладно, надо, значит, поднимем.

Чуть надрезав запястье и бросив короткое заклинание, он без труда поднял всех поверженных черноборцев, но ничего хорошего из этого не вышло. Те плевались, обзывались нехорошими словами и все, как один, отказались ему служить. Их предводитель вообще попытался наброситься на Тося, чем очень разозлил своего хозяина. Ведь не мальчик уже, кажется, должен был понимать, насколько опасна, а главное, бесполезна его затея. Некромант имеет над своими поднятыми абсолютную власть, и тут уж ничего не попишешь. В результате Тось этой властью и воспользовался. Всех черноборцев упокоил и приказал развесить их тела на заборе, чтобы всем было видно, а их предводителя решил еще поучить, уж больно наглый попался. Но пока не придумал как именно, приказал просто заткнуться и замереть. В таком виде его и доставили в дом Тося, украсив живописной статуей черноборца кабинет черного и страшного некроманта.

Следующие пару дней Тось был очень занят, заканчивая работу над рвом и заполняя его водой, и потому совсем забыл о поднятом черноборце. А когда вспомнил и, ломая голову, как все-таки наказать придурка, приказал отмереть, то его удивлению не было предела. Всего два дня пребывания в полной неподвижности сделали из буйного и непокорного предводителя черноборцев жалкого раба, готового буквально лизать сапоги своего хозяина. Этот бывший во всех смыслах человек был готов на все, лишь бы его не заставили снова замереть. Тось, конечно, не отказал себе в удовольствии покуражиться над поверженным противником, однако делал это очень не долго. Стало жалко идиота, да еще и в памяти всплыло, что читал когда-то об опытах, которые ставили древние некроманты на своих поднятых. Оказывается, самыми страшными пытками для подопытных считались не боль и издевательства, а всего лишь полное лишение возможности двигаться и воспринимать внешний мир. От чувственного голода у них вскоре начинались галлюцинации, а через пару-тройку дней их разум окончательно погружался во тьму.

Тось, все еще пребывая в странно-равнодушном состоянии, тем не менее, ощутил отголосок вины за невольную жестокость. Однако вина была не настолько сильной, чтобы простить и упокоить сломавшегося черноборца. По мнению Тося, он не заслуживал прощения, как не заслуживали его погибшие от его руки дядька Снасий, кузнец Вахар и остальные краишевские мужики, которых он отправил на тот свет. Все, кто предают или пытаются убить, не заслуживают ничего, кроме ненависти, Тось уже давно это для себя решил. Даже Мира, единственная, кого он любил на этом свете, тоже не заслужила прощения за свое предательство. Воспоминание о том, что произошло между ним и его молочной сестрой, вызвало у Тося некоторое подобие настоящих чувств — небольшой всплеск ненависти, стыда и очередной отголосок чувства вины. Правда, за них тут же пришлось расплатиться приступом дикой головной боли, от которой хотелось завыть, как голодному волку.

Морщась от рези в глазах, Тось небрежным жестом отослал пленного черноборца к Фаравию, чтобы тот допросил и приставил к делу. Раз уж такой экземпляр оказался в их распоряжении, следовало извлечь из него максимальную пользу.

Это решение принесло неожиданные плоды. Сломанный черноборец, которого звали Лютеций, оказался очень и очень образованным человеком. Он знал много такого, чего не знали не только недоучившийся в университете Тось, но и получившие отличное образование инквизиторы. Вскоре в арсенал Тося и его поднятых перекочевало огромное количество атакующих и защитных заклинаний такой мощи, что это здорово повысило Тосеву уверенность в завтрашнем дне. А еще Лютеций выложил ему массу сведений о необычных возможностях использования некромантского дара, о которых Тось не только не знал, но даже предположить не мог. Например, при определенных условиях он, оказывается, мог любого человека превратить в оборотня и заставить себе служить. А еще материализовывать призраков, вызывать демонов, травить реки, насылать мор на скот, уничтожать урожай на корню и еще много интересных вещей. После постройки дома и окончания работы над рвом Тосю все равно было нечем заняться, и он решил поэкспериментировать.

Неожиданно это увлекло его. И, поскольку чувств у него теперь почти не осталось, а ум, как ни странно, стал даже острее, Тось открыл в себе недюжинный талант исследователя. Правда, первое время ему частенько мешали — то и дело перед воротами появлялись всякие проходимцы, потрясающие мечами и артефактами, и норовили причинить ему вред той или иной степени тяжести. Проходимцы были разными и действовали по-разному. Использовали всякие амулеты с сюрпризами и боевые заклинания, о которых Тось никогда раньше не слышал, нападали группами или в одиночку, однако результат их усилий был весьма скромным — они сумели всего лишь нанести кое-какой вред жилищу Тося да порешить несколько его поднятых. Упокоить же самого некроманта кишка у них оказалась тонковата. В конце концов, почти все из них, кроме совсем уж испорченных в процессе боевых действий, пополнили собой его коллекцию зомби. Помня о том, какой клад обрел в лице поднятого им Лютеция, Тось не собирался лишаться дополнительного источника знаний.

Проблему с их повиновением он теперь решал очень просто — всего лишь приказывал очередному поднятому проходимцу замереть и ставил, как статую у себя в коридоре. К середине лета у него уже набралась целая коллекция самых разнообразных представителей борцов со злыми черными некромантами. Среди полутора десятков черноборцев и сыновей Войта Справедливого затесалась парочка эльфов, три гнома и даже один дроу. Хотя, что Тось плохого сделал этому темному эльфу, почитающего Хельфа своим покровителем, некромант так и не выяснил. Дроу, когда ему приказали отмереть и вызывали на беседу, упорно хранил молчание по этому поводу, хотя на все другие вопросы отвечал довольно подробно. Можно было его заставить, но Тосю не хотелось этого делать. После пары недель пребывания в виде статуи, все бывшие враги и так, как правило, начинали общаться с ним с большим желанием. И их отношение к своему хозяину потихоньку менялось от презрительного и ненавидящего до весьма почтительного. Конечно, соглашаться на сотрудничество наиболее ярые борцы со злом пока не спешили, но молодой некромант только криво усмехался про себя, зная, что это всего лишь вопрос времени. Он-то видел, какими глазами они смотрели на него, когда он произносил очередной приказ: «Замри, но дыши, смотри, слушай и осязай!», опять превращая их в статуи после короткого разговора. Они даже не понимали, насколько он милосерден, позволяя им нюхать воздух, закрывать и открывать глаза, слушать доносящиеся до них звуки и ощущать кожей тепло или холод. А ведь мог бы лишить не только движения, но и всего этого богатства.

Конечно, в этом случае договор о сотрудничестве заключался бы гораздо быстрее, но Тось не торопился. Ему казалось, что так интереснее и забавнее, что ли. Наблюдать, как они потихоньку сдаются. Они, эти храбрые и непримиримые борцы с нечистью, с порождениями Темного Бога и со злом вообще. Те, кто всегда считали себя лучше него. Те, кто называли себя светлыми и добрыми. Те, кого он всю жизнь боялся и от кого убегал. Вот они, стоят теперь рядком у него в коридоре и ждут, как милости богов, когда он изволит с ними поговорить. А ведь хотели убить черного некроманта. Небось, попади он к ним в руки, колесовали-четвертовали бы медленно и с наслаждением. Добрые, чтоб их.

Ничего, пусть постоят теперь и подумают над своим поведением. Тось в меру сил злорадствовал и не стеснялся этого. А что? Имеет право, сколько он от них натерпелся. Все светлые и вечно правые, а он один не прав, потому что какому-то непонятному богу вожжа под хвост попала сбросить на него какой-то непонятный дар. Которого Тось, между прочим, не просил. Ну ничего, теперь и на его улице будет праздник.

Глава 12.

«…вот уже несколько месяцев я живу с ощущением, что вдруг умер и оказался в Хельфовой пустоши. И проклятые прислужники проклятого бога все время мучают и терзают меня, не давая ни минуты покоя. И в то же время я прекрасно понимаю, что напрасно грешу на Хельфовых прислужников, ведь мучаю и терзаю себя я сам и никто более. Мое чувство вины растет с каждым днем из-за того, что я сделал глупый и опрометчивый шаг, не отпустив Миру уехать в какую-нибудь далекую деревню, как она хотела, а вынудил остаться в окрестностях Тирту. Вина за совершенное мной непродуманное деяние невыносимо гнетет меня с тех самых пор, как выяснилось, что проклятый некромант обладает воистину чудовищной силой, из-за которой его никак не могут отправить к его Темному отцу, несмотря на то, городской этический совет прикладывает для этого воистину гигантские усилия.

К сожалению, пока безрезультатно. Некромант до сих пор жив (я даже в мыслях не могу назвать его Мириным братом, ибо это означает в какой-то мере осветлить его непроглядную черноту) и при этом все больше распространяет свое влияние на окрестности Тирту. Только на днях я узнал, что под его руку перешли еще два села у южной дороги. Это значит, что почти вся южная и юго-западная части предместий Тирту теперь находятся в его власти. По какому праву он их захватил? Да просто по праву сильного. Город уже начинает беспокоиться по этому поводу, ведь еще немного и этот мерзавец перехватит все ведущие в Тирту дороги.

Меня же более всего беспокоит то, что проклятый некромант вскоре сможет добраться до Миры.

Ужас охватывает мое сердце, когда я представляю, что он фактически может сделать это в любую минуту, если узнает, что она находится так близко от него и совсем одна, без защиты. Я лелею надежду, что он все же пока не знает о ее местонахождении, ведь моя дорогая дочь до сих пор цела и невредима. Я пишу ей каждый день длинные письма, умоляя вернуться в город и обещая достать назначение в любое другое место, куда она пожелает. Но мое честное и неподкупное дитя отвечает мне коротенькими записками, в которых отвергает все предложения, заявляя, что поскольку приняла на себя ответственность за жизни и здоровье людей, негоже эту ответственность сбрасывать из-за каких-то нелепых страхов. Подлеца-некроманта она по-прежнему считает своим братом (да проклянут боги его черную душу!) и испытывает необъяснимую уверенность, что он не причинит ей вреда. Моя милая дочь, такая необыкновенно умная во всех других отношениях, совершенно теряет разум, когда речь заходит об этом ничтожестве.

Я нахожусь в величайшей растерянности и не знаю, что делать. Забрать Миру силой я не могу, у меня нет таких прав. Она находится на службе и не оставит ее, пока сама не сочтет нужным. Новое направление выбивать для нее бесполезно — она ясно дала понять, что не примет его, и, как это не прискорбно признавать, она имеет на это право. Остается только увещевать (чем я и занимаюсь) и уповать на случай, который объяснил бы ей, сколь отвратительное создание ее так называемый братец. Светлые боги, помогите мне дождаться этого момента! Сохраните мое сердце в целости, чтобы оно не разорвалось от беспокойства за мое милое дитя, ибо я каждый день с великим нетерпением жду от нее очередной короткой записки, которая означает для меня в первую очередь то, что моя дочь жива и невредима….»

Добавлено через полчаса:

«….и еще одна вещь необыкновенно угнетает и мучает меня, заставляя терзаться от чувства, похожего на разочарование. Жители Тирту, люди, коих я так и не успел как следует изучить, но которых всегда считал в высшей степени достойными и разумными существами, по всей видимости, уже почти смирились с живущим фактически у них под боком некромантом. Ибо все чаще в городе раздаются голоса, что пора уже прекратить тратить огромные суммы на выплаты задатков отважным героям, кои возлагают на себя почетную обязанность сокрушить злобного некроманта. Поскольку, к общему прискорбию, сила некроманта столь велика, что оные герои все равно обречены на гибель, и паче того, на пополнение собой ужасной армии зомби. Что не только отвратительно и негуманно само по себе, но еще и нецелесообразно, потому что делает этого Хельфова выкормыша еще сильнее, чем он был доселе. Да и богаче, что греха таить, ведь все выданное героям в качестве задатка золото также утекает к нему.

Я сам слышал, как некоторые члены этического совета обсуждали возможность заключения с ним договора и взимания с этой персоны обычного для магов такого уровня тринадцатипроцентного подоходного налога. Видят Боги, это не укладывается в моей бедной голове! Также до меня доходят отвратительные слухи, будто некоторые состоятельные горожане уже обращались к некроманту за всякого рода помощью. Например, для того, чтобы наказать обидчиков, устранить конкурентов или осуществить семейную или цеховую месть. Я не хочу верить, но несколько случившихся в последнее время загадочных смертей, а также непонятных недугов, поразивших весьма известных граждан Тирту, заставляют меня испытывать смутные сомнения. О боги, не допустите, чтобы это было так! Неужели я, который мнил себя обладателем одним из самых острых и холодных умов среди моих сородичей, настолько ошибался в людях все эти годы? О боги, пусть мой острый ум на этот раз сделает ошибку, и мои подозрения не оправдаются ни в малейшей степени! Ибо, если это окажется не так, то это накроет сухим листом все, во что я верил, да и всю мою жизнь тоже….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Ула стояла рядом с отцом посреди большой неухоженной, дурно обставленной комнаты. Ее окружали грубо сколоченные предметы мебели: стулья, похожие на табуретки, и шкафы, похожие на гробы. На полу лежали потертые ковры, а окна защищали от почти летнего солнца совершенно безвкусные занавески.

На расстоянии двух шагов от девушки стоял большой, грубо сработанный стол, сплошь заваленный какими-то бумагами, а за столом сидел тот самый таинственный мятежный некромант, о котором Ула тайком мечтала последние полгода. И даже не совсем тайком — было дело, что она проговорилась о своих чувствах пару раз знакомым ребятам, очень уж восхищала ее сила и непокорность темного мага. Ребята, конечно, подняли ее на смех и покрутили у виска, не принимая всерьез девчоночью болтовню, только Зань, помнится, еще долго допытывался, откуда у нее такие мысли и действительно ли она так думает.

Да, не такой рисовалась Уле в мечтах встреча с таинственным некромантом. Даже в страшных снах ей не снилось, что она будет стоять перед ним беспомощной овцой — со связанными руками и кляпом во рту. Этот кляп ее особенно унижал, какая-то грязная тряпка, раздирающая рот и уродующая лицо. А совсем отвратительно и гадко было то, что рядом с Улой в этот момент находился человек, которого она не любила и боялась больше всех на свете — ее отец.

И еще, она абсолютно не понимала, по какой причине здесь находится. Отец ничего не объяснил, только связал, заткнул рот, втолкнул в карету и привез сюда.

— … помогите, вашество, во имя всех богов, помогите, — трясущимися губами бормотал тем временем родитель Улы, вызывая у дочери сразу два желания: первое — немедленно стать отцеубийцей, а второе — умереть от стыда и отвращения.

Вероятно, не слишком приятные чувства Улин отец вызывал и у некроманта, потому что тот прервал его излияния довольно грубо:

— Говорите толком, что вам нужно, или убирайтесь к Хельфу, у меня много работы!

Выглядел некромант довольно молодо, но красотой не отличался. Взгляд его был недобр и мрачен, а лицо тяжеловесно и неподвижно, однако это только придавало ему значительности в Улиных глазах.

Губы отца Улы затряслись еще сильнее, хотя казалось, что сильнее уже невозможно.

— Господин некромант, простите, что отрываю, так сказать, от дел, но у меня такое дело, можно сказать дело жизни и смерти,…. — наткнувшись на холодный взгляд некроманта, Улин отец понял, что искушать судьбу своей болтовней дальше все же не стоит. — У меня есть враг! — вдруг четко выговорил он.

— Наконец-то разродился! — усмехнулся некромант, откидываясь на спинку стула. — Ну и? Враги есть у всех.

— У меня такой враг, господин некромант, что нам двоим тесно на этой земле. Либо я, либо он.

— Не скажу, что мне интересно, но давай дальше! — поморщился некромант.

— Меня зовут Ванисий из Зоргу, я купец, — назвался Улин отец. — Торгую пряностями, редкостями всякими. У меня магазинчик в квартале юристов. Почти двадцать лет дела шли неплохо, моя семья никогда не голодала. Но недавно поселился у нас неподалеку змей нечистый, сволочь поганая, вурдалак ненасытный!….

— Короче! — прервал некромант. — Имя?

— Шаватий из Криты! — с ненавистью выплюнул отец Улы. — Он мне всю торговлю испортил! Я почти разорен. Господин некромант, если вы откажете, я по миру пойду, а у меня дети! Имейте жалость к несчастным сироткам!

— Какие же они сиротки? — удивился некромант. — При живом-то отце.

— Да я-то жив еще, — голос Улиного отца стал слезливым и оттого еще более неприятным, — а вот мать их не вынесла бед и невзгод наших, да три месяца назад и померла!…

Если бы у Улы не был заткнут рот, она бы сейчас плюнула на дочернее уважение и многое рассказала презрительно разглядывающему отца некроманту. Потому что в рассказе отца не было ни единого слова правды. У отца действительно был магазин, но торговля в нем всегда шла плохо. И дело было не в том, что отцу мешали конкуренты, а в том, что он чаще прислушивался к собственным жадности и глупости, чем к добрым советам окружающих. Он всегда покупал самый дешевый и некачественный товар, а продавать его пытался втридорога. Пока была жива мама, им удавалось сводить концы с концами только потому, что их частенько выручал мамин отец, дедушка Улы, бывший очень состоятельным человеком. Когда умерла мама, а вслед за ней и дед, который не смог пережить смерть любимой дочери, спокойная и сытая жизнь для Улиной семьи закончилась. Почти все дедовы деньги достались маминым братьям, а те с зятем никогда не ладили, и потому помогать ему не собирались. Сосед же их, господин Шаватий, которого отец всей душой ненавидел и хотел извести, был неглупым и вполне достойным человеком, и никого специально не подсиживал. Просто жил и торговал так, как считал нужным. Разве он виноват, что ему завидует сосед-неудачник?

Ула надеялась, да что там, была почти уверена, что предмет ее тайных воздыханий сейчас задаст отцу пару наводящих вопросов и во все разберется, если, конечно, уже не разобрался, ведь он же умный, а как же иначе? Но к ее удивлению некромант только довольно равнодушно поинтересовался:

— И что ты хочешь, чтоб я сделал?

Глаза Улиного отца кровожадно блеснули.

— Хочу, чтобы он отправился к Хельфу! Ну или заболел на худой конец….

— Смерть будет стоить дороже, — зевнув, проговорил некромант. — Ты вообще как со мной расплачиваться собрался, если вроде как разорен?

— Ваша правда, господин некромант, — понурился купец. — Денег у меня почти не осталось, но заплатить найдется чем. Вот, ею! — и он вдруг резко толкнул вперед не ожидавшую ничего подобного Улу. — Моя дочь, господин некромант! Молодая, здоровая, красивая, кровь с молоком! Девственница еще… — полушепотом добавил он, подмигивая в сторону некроманта.

Ула была настолько шокирована происходящим, что боялась, что у нее глаза вывалятся из орбит. Да как он может так с ней поступать??? И это ее отец!!! Это невероятно! Это невозможно, наконец!

Между тем отец Улы, углядев сомнения на лице некроманта, снова жалобно заныл.

— Свою кровиночку вам отдаю, доченьку любимую, единственную, чтобы других детушек от верной смерти спасти! Не побрезгуйте, господин некромант, всеми богами молю!

Некромант встал, подошел к Уле, задумчиво посмотрел на нее.

— На кой мне сдалась твоя кровиночка? Что я с ней делать буду?

Лицо купца перекосилось, принимая еще более жалостливое выражение. Лицо наблюдавшего за этим процессом некроманта тоже, но уже от скуки.

— Хотя…. — он еще раз посмотрел на Улу, — ладно, возьму.

Некромант положил на лоб девушки ладонь и прикрыл глаза. По телу Улы прошла ледяная волна, ее затошнило, и стало так плохо, что на мгновение она потеряла сознание. Потом пришла в себя, поддерживаемая жесткими неласковыми руками темного мага.

— Придешь, когда я позову! — властно приказал его голос. — А пока иди с отцом и живи, как жила!

Потом Ула ехала в карете домой и пустыми глазами смотрела на проплывающие мимо пейзажи. Все произошедшее казалось дурным сном. Отец сидел напротив, злой и недовольный. Хотя, с чего ему быть недовольным, Ула не понимала. Это ведь он ее продал, а не она его.

— Ты мне не дочь, — вдруг сказал отец.

Ула криво усмехнулась. Хотела промолчать, как обычно, но потом решила, что хватит.

— Это я давно уже поняла, — подняв на него невидящие глаза, сказала она. — Ты никогда не относился ко мне, как к дочери.

— Нет, ты не поняла, — кулаки отца нервно стиснули набалдашник трости. — Твой настоящий отец обрюхатил твою мать и сбежал. Так что ты не моя дочь, а …!

Грязного ругательства, произнесенного в ее адрес, Ула почти не заметила. У нее в голове будто что-то щелкнуло, и разрозненные ранее картинки вдруг встали на место. Она поняла, почему отец… вернее, не отец, а Ванисий всегда ее недолюбливал, а мама от него защищала, как могла. Почему младшие братья так непохожи на Улу и почему она никогда не могла найти с ними общий язык. Почему мама так трепетала перед этим ничтожеством. Почему она вообще за него вышла.

Тут Ула вдруг расхохоталась.

— Ты женился на ней из-за денег, да? — спросила она сквозь душивший ее смех. — Тебе дед заплатил? Сколько, если не секрет? А сколько потом приплачивал?

Глаза Ванисия вспыхнули, он неожиданно размахнулся и ударил Улу тростью по плечу, заставив подавиться смехом.

— Заткнись, дрянь!

Окованный медью конец трости смотрел ей в лицо.

— Скажешь еще слово, и я за себя не отвечаю!

Схватившись за больное плечо, Ула испуганно наблюдала, как острая палка подрагивает перед ее носом. Теперь она поняла и то, почему дед оставил именно ей такое большое наследство. Гораздо большее, чем всем ее братьям вместе взятым. И еще оставил распоряжение, чтобы ей выдали его лично в руки по достижению двадцатилетнего возраста, то есть через два года. Впрочем, она этих денег теперь, скорее всего, не увидит.

Тось был недоволен. Ему до печенок достало, что его постоянно отвлекают от работы.

— Как они вошли сюда? — поинтересовался он у переминающегося с ноги на ногу Фаравия.

Зомби чувствовал себя виноватым и явно нервничал. Хотя вроде зомби и не должны ничего чувствовать, тем не менее. Тось не знал, почему у него получаются такие неправильные зомби, и это добавляло ему плохого настроения. Если бы не отвлекали, он бы давно понял, что он делает не так. Или наоборот так.

— Подкоп со стороны реки, — опустил глаза Фаравий. — Кто ж знал, что у них копательный амулет, хозяин?

— А предусмотреть никак?

— Но не стороны же реки! Там обрыв какой! Я до сих пор не понимаю, как они умудрились!

— Ладно, — Тось начал выходить из себя, — хорошо! Копалка со стороны реки — это, конечно…. Но почему меня чуть вышкой не пришибло, ты мне можешь объяснить?

— Тоже амулет, — отвел глаза в сторону Фаравий.

— Взрывательный, — издевательски уточнил Тось. — И предусмотреть тоже никак нельзя, потому что, какой идиот будет магически укреплять опоры вышки, если они все равно во дворе и защищены забором, так?

Фаравий отвернулся и начал разглядывать пятно на стене.

— Ты хоть понимаешь, что эти два олуха меня чуть не убили?

— Понимаю, хозяин.

— Ни хрена ты не понимаешь! Они даже не маги! О боги! Сколько к нам приходило всякой магической шантрапы, и ни один даже на забор не влез, не то, что вовнутрь. А тут заявляются два придурка без малейшего дара всего с двумя амулетами — и на тебе! Вышка падает в сантиметре от моей головы! — Тось сверлил Фаравия уничтожающим взглядом.

— Да, хозяин.

— Что «да», идиот?! — терпение у Тося стремительно заканчивалось.

— Надо укрепить вокруг дома все, что можно. И со стороны реки тоже.

Ну наконец-то здравые речи.

— Пшел выполнять! — процедил Тось, усаживаясь обратно за стол. — Да, и скажи, чтобы ко мне привели этих придурков, хочу на них посмотреть.

Придурки, которых перепуганные зомби доставили к Тосю в кабинет меньше, чем через минуту, выглядели жалко. Мокрые, грязные и побитые. Но это единственное, что у этих двоих было общего. В остальном трудно было представить себе более отличающихся друг от друга людей. Один маленький коротконогий брюнет, а второй блондин, длинный и тощий, как жердь. Правда, присмотревшись, Тось понял, что вели они себя тоже по-разному. Чернявый коротышка постоянно вертел головой, разглядывая то Тося, то его кабинет, а долговязый блондин был абсолютно неподвижен, его рыбьи глаза были словно обращены внутрь себя и ровным счетом ничего не выражали.

— Кто такие? — равнодушно спросил Тось, прикидывая, стоит ли их прибить их окончательно и бесповоротно или все же потом поднять и как-то использовать. Возможно, они окажутся полезными. Хоть по виду и не скажешь, что тут что-то стоящее, но этим двоим все же хватило ума едва не отправить его на тот свет.

Чернявый коротышка встрепенулся и уставился на Тося подобострастным взглядом.

— Мое имя Жанурий Высокостильный, — при этом он довольно низко поклонился, — а это мой друг Леций Молчаливый, Ваша Темность, то есть, э-э-э,… простите, богов ради, никогда раньше не доводилось общаться с некромантами, Ваше Темнейшество!

Тось слегка заинтересовался.

— Странные имена. Вы откуда?

— О, Ваше Темнейшество, наши имена суть псевдонимы! — коротышка широко развел руки в стороны, словно демонстрируя такую чудесную вещь, как эти самые псевдонимы. — Мы, изволите ли себе представить, литераторы. Я прозаик, а мой друг — поэт. Правда, в последнее время он почти не пишет, у него кризис. Но не творческий, а как бы это помягче выразиться? Мировоззренческий и философский.

— Вот как? — приподнял брови Тось.

— Да, Ваше Темнейшество! После того, как его едва в очередной раз не отправили на тот свет за стихи, он ударился в мизантропию и даже, не побоюсь этого слова, в исихазм.

Тось отложил перо и внимательно посмотрел на тощего поэта.

— Что такое «исихазм»?

— О, это интереснейшая вещь, Ваше Темнейшество! — с энтузиазмом принялся объяснять коротышка. — Уверяю вас, не будь я так болтлив, я непременно последовал бы примеру своего друга и тоже ударился в этот самый исихазм. Это удивительнейшее духовное учение, оно, как вы уже, наверное, догадались, глядя на моего друга, предполагает полное молчание. Последователи этого учения полагают, что мысль — облеченная в слова — есть мертвая мысль. Живая же мысль — бессловесна, она прекрасна в своей изменчивости и переливается огромным количеством оттенков, которые наш бедный язык просто не в силах передать. Смотрите, — вдруг шепотом сказал коротышка, показывая на тощего поэта, — вот как раз сейчас он любуется очередным сотворенным им стихотворением, не выраженным им словесно! Посмотрите на его лицо, какая экспрессия! Какое вдохновение!

Тось бросил короткий взгляд на поэта и не увидел ровным счетом ничего, кроме обычной флегматичной физиономии.

— Так почему вы хотели меня убить? — прервал излияния коротышки Тось. — Я помешал вашему молчаливому другу наслаждаться видением своих стихов?

Тот бросил на него быстрый испуганный взгляд, но тут же взял себя в руки.

— Ах, Ваше Темнейшество, слаб человек, воистину слаб! Даже такому возвышенному человеку, как мой друг, приходится иногда поступаться принципами, а чего уж говорить обо мне?

— Так почему же?

— Золото, Ваше Темнейшество! Презренный металл, источник боли и радости, благодеяний и преступлений, тихих семейных радостей и самого низкого разврата….

— Короче, прозаик! — не выдержал Тось.

Тот вздрогнул.

— Вам ведь известно, Ваше Темнейшество, что за вашу голову назначена награда?

— И вы решили, что моя голова — надежный источник дохода? — Тось был просто поражен такой наглостью.

— Каюсь, Ваше Темнейшество! — виновато опустив голову, развел руками коротышка. — Нашим оправданием служит то, что даже таким далеким от грубых материй существам, как поэт и прозаик, все же иногда нужно кушать. Заработать же на сии потребности честным литературным трудом, к сожалению, не всегда возможно, вот и…. Приходится идти на сделку с совестью и предавать собственный талант!

Тось неожиданно развеселился. Наглость коротышки не знала предела, но была воистину забавной.

— Ну насчет того, что вы предали свой талант, я бы с вами не согласился. Пытались меня убить вы очень талантливо. Пожалуй, как никто до вас.

— Вы нам льстите, Ваше Темнейшество, — коротышка отвесил горделивый поклон. — Мы всего лишь скромные литераторы!

— Вот именно, что литераторы, — подтвердил Тось. — Страшно представить, что от меня осталось бы, напади на меня столь же талантливые убийцы.

Произнося этот комплимент, Тось уже все для себя решил. В качестве зомби от этих двоих не будет никакого толку, нет смысла держать. Для веселья разве что…. Но ему сейчас веселиться некогда, и так отвлекают все время по пустякам. Отпускать своих неудавшихся убийц он тоже не собирался. Мало ли что еще придумают. Нет, лучше всего скормить их Фаравию и остальным, чего добру пропадать. Крестьяне хоть и таскают скотину, но армия у него собралась немаленькая, крови и свежего мяса всегда не хватает.

— Семьи есть? — зачем-то поинтересовался он у прозаика, уже поглядывая на очередной пергамент с заклинаниями.

— Никак нет, Ваше Темнейшество, — с готовностью отозвался тот. — Наша единственная супруга — литература!

— Что ж, тем лучше, — если бы семьи были, Тось бы еще подумал, а так… — В общем так, вы мне не интересны, господа литераторы, — равнодушно объявил он, давая знак дежурившиму у дверей зомби. — Забери на корм, Савий!

— Как на корм, Ваше Темнейшество?! — поняв, что с ними собираются сделать что-то ужасное, возопил коротышка-прозаик. — Как на корм?! Как же так, Ваше Сиятель… тьфу, Темнятель…. Зачем же на корм, господин некромант?

— А что еще прикажете с вами делать? — поинтересовался Тось, уже погружаясь в чтение заклинания. — У меня и так дармоедов полно. На кой мне сдались еще и литераторы? — спросил он уже больше у себя, чем у окружающих.

— Как на кой? — уже во весь голос завопил прозаик, заставив Тося недовольно поморщиться. — Вот у вас есть мечта, Ваше Темнейшество?

— Мечта? — рассеянно переспросил Тось. — Какая еще мечта?

— Обыкновенная мечта! — выкрикнул насмерть перепуганный литератор, нервно оборачивающийся на приближающегося к нему весьма довольного Савия. — Чего вы хотите от жизни, Ваше Темнейшейство?

Тось задумался, на секунду отвлекаясь от заклинания. Чего он хочет от жизни? Интересный вопрос.

— Во-первых, хочу, чтобы ко мне перестали таскаться такие, как вы. То есть, придурки, которые хотят продать мою голову за несколько золотых монет. А еще было бы желательно, чтобы правительство Тирту перестало выделять эти несколько монет и нанимать всякую шушеру для моего убийства, — Тось немного подумал. Эх, желать, так желать. — А больше всего я хочу занимать достойное место в обществе. Почему другим можно, а мне нет? Я не виноват в преступлениях, в которых меня обвиняют. Вернее, почти не виноват. Просто так сложилась жизнь. Обернись все чуть по-другому, и я сейчас сидел бы в Этическом Совете Тирту, и ни одна брехливая собака не смела гавкнуть в мою сторону.

Прозаик тут же вцепился в Тосевы слова, как клещ. Возможно, его решимость подстегнула рука Савия, опустившаяся ему на плечо. Как говорится, жить захочешь….

— Так-так, Ваше Темнейшество, все это очень интересно! Прошу вас, хотя бы коротко поведайте двум недостойным литераторам о вашей непростой, но, несомненно, захватывающей жизни! Даже если нам суждено сегодня умереть, — коротышка-прозаик, собравшись с духом, резко сбросил руку зомби со своего плеча, — знание о вашем удивительном жизненном пути скрасит нам последние минуты и заставит поверить, что мы бродили под небом живых не напрасно!

— Да не было в моей жизни ничего захватывающего, — скромно отмахнулся Тось, в глубине души польщенный интересом прозаика. — Все, как обычно, — и неожиданно для самого себя начал рассказывать: — Родился я в одной деревне под названием Краишевка….

Тось начал повествование довольно спокойно, но воодушевленный интересом, с которым ему внимали литераторы (даже поэт, который, по всей видимости, счел нужным на время отвлечься от неземной красоты своих мыслей), разошелся и начал добавлять в историю своей жизни все больше и больше красок. К концу рассказа он уже расхаживал по кабинету, размахивая руками и крича во весь голос, а поэт и прозаик расположились за его столом, вовсю орудуя перьями на оборотных сторонах пергаментов с заклинаниями.

Глава 13.

«…. Со времени моей последней записи прошло около трех месяцев. Лето давно закончилось, Государыня-Осень вот уже две недели щедро поливает деревья золотом и пурпуром, дни становятся холоднее, а воздух прозрачнее…. Тирту в это время года настолько красив, что душа моя обычно наполняется каким-то нежным, щемящим чувством, коему я затрудняюсь дать название, и коего я никогда не испытывал в милых моему сердцу эльфийских лесах. Дивная природа этих мест словно успокаивается, готовясь к зимнему сну….

И только мне, бедному растерянному эльфу, нет покоя. Видят боги, за прошедшее время я не только не обрел душевного равновесия, но и еще больше погрузился в пучину тоски и разочарования. Моя милая дочь, которую я люблю всем сердцем, по-прежнему не хочет иметь со мной ничего общего и все также находится в опасности, не желая покидать окрестности Тирту. О, сколько писем я написал и сколько красноречия потратил я за это время! Она так и не склонила свой слух к моим мольбам. Ее записки стали совсем короткими и отражали только ее усталость и раздражение оттого, что ей приходится бесконечно передо мной оправдываться за свой выбор. Я понял, что могу потерять ее навсегда, и потому, наконец, смирился с существующим положением дел. Сегодня я впервые за очень долгое время сел за свой дневник, а не за письмо моей дорогой Мире.

Что ж, если она считает, что должность знахарки в деревне, находящейся в непосредственной близости от логова ее проклятого брата — это лучшее для нее на данный момент, пусть будет так. Возможно, я, в силу принадлежности к другой расе и другому полу, просто не понимаю чувств моей милой дочери, и основания, коими она руководствуется, остаются темны для меня. Но ведь я точно знаю, что моя драгоценная дочь далеко не глупа, и потому ничто не мешает мне верить, что причины, которыми она руководствуется, очевидно, очень и очень весомы для нее. Вполне вероятно, что Мира располагает о своем проклятом брате информацией, коей не располагаю я. Ведь, в конце концов, за прошедшие месяцы он действительно ни разу не попытался каким-либо образом причинить ей вред, хотя от места ее проживания его отделяют всего несколько часов пути. Может быть, я несправедлив к нему, и отношение некроманта к моей милой дочери гораздо глубже и чище, нежели я полагал ранее.

Однако имеется также вероятность, что причины достойного поведения этого темного создания в отношении моей дочери, гораздо более прозаичны и банальны — и это всего лишь нехватка времени. Судя по тому, что в данный момент происходит в Тирту, сердце некроманта (если оно у него есть, разумеется) болит совсем о другом. Это проклятое существо задумало совершенно немыслимую вещь — он хочет легализоваться в Тирту и занять в нем место, подобающее достойному и честному гражданину этого города.

О, Боги, мой разум отказывается понимать, как такое может происходить под светлыми лучами Отца-Солнца! Какой неописуемой наглостью надо обладать, чтобы после всех беззаконий, сотворенных им на наших глазах, после покушения на Миру, порабощения инквизиторов, бегства из тюрьмы и прочих преступлений, мечтать не только о безнаказанности, которая у него уже есть благодаря его мерзкой силе, но и о возвращении к обычной жизни среди людей?!

Воистину у детей Хельфа полностью отсутствует такое понятие, как совесть.

Жрецы Войтаррана Доблестного (именуемого среди людей Войтом и почитаемого среди них защитником от всякой темной силы) утверждают, что эти проклятые создания сеют смерть и разрушения вокруг себя не только при помощи своего дара, но и при помощи соблазнов, коими они опутывают слабыми духом существ. А также разочарований, которые испытывают при виде всего происходящего существа сильные.

В истинности этих утверждений мне пришлось убедиться не далее, как месяц назад, когда в Тирту начала продаваться некая книга с глупым названием «Непонятый некромант — или жизнь без любви». Это глупое и слезливое чтиво, не стоящее бумаги, на которой напечатано, тем не менее, вдруг, невесть отчего, стало пользоваться огромной популярностью среди студентов и экзальтированных барышень, падких на все, что хоть мало-мальски выходит за рамки Этического кодекса. Такая ситуация была неприятна, однако, хоть и с трудом, но объяснима, ибо от молодежной среды можно ждать чего угодно. Но затем безумие по поводу глупой книжонки перекинулось на преподавательский состав университета и буквально за считанные недели охватило практически весь город. Особенное удивление у меня вызывало обсуждение данного произведения среди влиятельных и высокопоставленных лиц Тирту, коих я искренне уважал и считал во всех отношениях достойными людьми. Как могли они серьезно отнестись к изложенному в этом опусе бреду, я не понимаю до сих пор.

Ведь смысл этой, с позволения сказать, книги заключается в том, что наш запятнавший себя многими преступлениями некромант, оказывается, ни в чем не виноват!!! Буквально с первой страницы становится ясно, что всегда и во всем в его жизни были виновны окружающие! Его недостаточно дружная семья, злые и жадные жители деревни, не вовремя скончавшийся господин Уникий, не позволившая себя изнасиловать Мира, пытавшие его инквизиторы, являвшиеся к нему с недобрыми намерениями черноборцы — в общем, все, решительно все. А он один белый и пушистый, случайная и абсолютно невинная жертва обстоятельств.

И теперь эта жертва желает вернуться в город и получить все права гражданина Тирту, включая право получения образования в университете. Это не укладывается в моей бедной голове! Это проклятое создание хочет получить свое проклятое образование в то время, как моя драгоценная и безумно талантливая дочь зарывает свои способности в землю исключительно из-за чувства вины перед своим бессовестным братом.

О, Боги, будьте свидетелями моих слов! Я не в силах принять такое положение вещей! Я буду бороться и сделаю все, чтобы нога этого наглого, лишенного элементарной порядочности некроманта никогда не ступила на улицы Тирту!

К счастью, мой друг господин Карлоний, являющийся членом Этического Совета Тирту, оказался не подвержен всеобщему помешательству по поводу глупой книги и изложенных в ней идей и нисколько не утратил здравомыслия. Не далее, как вчера, он уверил меня, что приложит все силы, чтобы не допустить рассмотрения этого дела на очередном заседании Этического Совета. Он, как и я, полагает, что этическим принципам города будет нанесен непоправимый урон, если подобное рассмотрение состоится, даже независимо от того, каким будет результат. Господин Карлоний полагает, что результат непременно будет отрицательным, поскольку уверен в здравом рассудке своих коллег. Я же в глубине души страшусь обратного и потому позволяю себе высказывать сомнения в его прогнозах. Уж очень странно и неадекватно ведут себя жители Тирту в последнее время. Я теряюсь в догадках о причинах такого поведения. Меньше всего мне хотелось бы думать, что они в какой-то степени очарованы самими тьмой и смертью, представителем коих является преступный некромант. Я гоню эти мысли, ибо иначе мне придется испытать болезненное разочарование в любимых мною представителях рода человеческого, потому что с тьмой и смертью, в каком бы виде они не являлись миру, мне не по пути….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Ула парила над городом, изредка вспарывая воздух широкими кожистыми крыльями. До рассвета оставалось всего часа полтора — самое темное и неприятное время суток, однако наиболее подходящее для порученного ей черного дела. Тирту раскинулся внизу огромной бесформенной глыбой, лишь местами освещенной слабыми отблесками огней. Поначалу, когда она только начала вылетать по ночам, Уле казалось странным, что в городе всегда находились люди, не желающие тратить ночь на сон, но потом она привыкла. В конце концов, она тоже теперь спит не каждую ночь.

Вот внизу проплыло здание университета, и Ула начала снижаться, слегка забирая влево. Если бы не сегодняшнее задание, она непременно сделала бы еще пару кругов над городом — ей нравилось летать, это было единственной радостью от превращения в то мерзкое и гадкое существо, каким она теперь была. Даже нетопырь и тот казался ей симпатичнее, чем она сейчас. Ула никак не могла привыкнуть к своему второму облику и старалась не заглядывать в зеркало после того, как обернется. Но сегодня девушке было не до полетов. Сделать бы, что поручено, да вернуться домой — вот все, о чем она мечтала.

Внизу показалась знакомая крыша, и Ула резко затормозила. Сделав красивый плавный поворот, мягко опустилась на самый край и уселась на него, зацепившись когтистыми лапами за желоб водостока. Сложила крылья и, ссутулившись, как статуя горгульи на университетской крыше, принялась наблюдать.

Хотя вокруг все было тихо, Уле было очень страшно. Порученное ей задание было не из легких не только с технической, но и с моральной точки зрения. Профессор, которому ей предстояло навредить, считался одним из самых порядочных людей в городе, да и просто нравился самой девушке. Она даже посещала некоторые из его лекций, хотя они не имели прямого отношения к изучаемой ею юриспруденции. Если бы воля Улы была свободна, она никогда не пошла бы на такое. К сожалению, не подчиниться приказу хозяина было выше ее сил.

О, Боги, за что ей все это?

Нужное окно находилось всего в трех метрах от того места, где она сидела, и если бы было можно просто бросить в нее ту вещь, Ула бы не слишком тревожилась. Муки совести ей сейчас были не по карману. Она не в том положении, чтобы переживать о чьей-то судьбе. Но ей было приказано пролезть в форточку и положить ту вещь прямо возле профессора Карлония, иначе не сработает. А такое проникновение чревато многими опасностями. Ула покрывалась холодным потом, когда представляла себе, какими последствиями для нее обернется даже самая безобидная из них.

Она еще некоторое время сидела на крыше, не в силах двинуться с места. Потом посмотрела на луну и поняла, что она уже заметно сдвинулась с места и побледнела. Пора действовать. Ула судорожно вздохнула и развернула крылья. С тихим шорохом ушла вниз, потом набрала высоту и оказалась напротив нужного окна. Осторожно, стараясь, чтобы скрежет когтей о железо был как можно тише, вцепилась в решетку и просунула голову в форточку.

Внутри было темно и тихо, в дальнем углу комнаты тускло белела кровать, на которой угадывался силуэт спящего человека. Опасностью вроде бы не пахло, и Ула решилась. Сложив крылья как можно плотнее, она осторожно протиснулась внутрь, шипя про себя от боли. Форточка все-таки не была рассчитана на комфортное проникновение таких, как она. Оперлась передними лапами на подоконник, стараясь, чтобы не остались следы от когтей, и легко спрыгнула на пол. Мельком подумала, что в человеческом виде ни за что бы не проделала такой трюк. И медленно, очень медленно, шаг за шагом начала продвигаться к постели профессора. Сейчас она положит рядом с ним эту вещь, и можно будет убираться отсюда. А потом Ула забудет все это, как страшный сон.

Длинные уши девушки вздрагивали каждую секунду, ловя малейший звук, но все же она услышала чужое дыхание за спиной, когда было слишком поздно. Чьи-то сильные руки схватили ее сзади за крылья и дернули, пытаясь повалить.

От неожиданности Ула попыталась закричать, но из клюва вырвался только громкий мерзкий клекот. В отчаянии Ула дернула крыльями и рванулась из удерживающих ее рук. Однако ее преследователи были готовы к этому, и только сильней придавили к полу. Ула начала бороться, как сумасшедшая. Она использовала все возможности, предоставленные ей нечеловеческим телом. Извивалась с недоступной людям гибкостью, била крыльями, пыталась клюнуть нападавших и ударить их когтями. Пару раз ей это удалось, и на какой-то миг ей удалось освободиться, но потом на нее набросились с новой силой. С криками:

— Держи ее, держи, б…! Не выпускай!

Нападавшие больно схватили Улу за крылья, едва не порвав перепонки, с силой дернули в разные стороны, повалили ее на пол и навалились сверху, тяжело и дыша и пыхтя, как большие запыхавшиеся животные.

Неожиданно вспыхнул свет, и Ула увидела склоняющегося над ней профессора Карлония в ночной рубашке, колпаке и со свечой в руке.

— Осторожнее, господа, прошу вас, осторожнее с ней! — постоянно повторял он, с любопытством разглядывая лежащую перед ним Улу.

Вдруг над головой девушки раздался голос, который она меньше всего ожидала здесь услышать. Это был голос Заня — парня, которого она знала с детства и всегда считала своим другом.

— Вот видите, профессор, я был прав! Я говорил, что она придет!

Ула хотела спросить, что он здесь делает, но из горла вырвался только возмущенный клекот.

— Прости, Ула, — сказал над ее головой Зань, но вины в его голосе не было. — Так было нужно.

Ах, вот как! Ула снова заклекотала, пытаясь вырваться. На нее снова насели, не давая двигаться.

— Держите ее! — крикнул Зань, набрасываясь на нее вместе с остальными.

Вокруг загремела, падая, какая-то мебель, зазвенело разбивающееся стекло.

— Осторожнее, прошу вас! — забегал вокруг профессор. — Вы ей что-нибудь сломаете!

— Ничего, господин профессор, — отозвался Зань, — скоро рассвет. Она перекинется, и мы ее сразу отпустим!

Ула снова дернулась, чуть не расплакавшись с досады. О боги, неужели ей придется перекидываться здесь, у всех на глазах?! Как же стыдно!

Она снова заклекотала, умоляя их пощадить ее, не делать этого с ней, но ее, разумеется, не послушали. Они так и держали ее до тех пор, пока за окном не забрезжил рассвет, и кости Улы не начало крутить и выворачивать. Ее нечеловеческое тело выгнулось от боли, сбрасывая с себя тех, кто удерживал его на полу. Мышцы и остальные органы пришли в движение, видоизменяясь. Кожа покрылась черной слизью, которая растворяла шерсть и каждый раз заставляла Улу испытывать ощущение, будто ее окунают в ванну с кислотой. Это было настолько болезненно, что она закричала, но на этот раз из горла вырвался обычный человеческий, женский крик, а не отвратительный птичий клекот.

Ее тут же отпустили, матерясь и вытирая руки, а Ула села, сжавшись в комок и судорожно пытаясь прикрыться руками. На плечи ей тут же опустилась какая-то ткань.

— Накройся, девочка, — Ула обернулась и увидела перед собой лицо профессора Карлония. — Идем, я покажу тебе, где ванная комната!

— Нет! — Зань встал перед ними словно карающий бог. — Пусть сначала расскажет!

— О чем? — прошептала Ула. Ей было нехорошо, как всегда после перекидывания. Сильно тошнило, и кружилась голова.

— О том, как ты здесь оказалась!

Ула нашла в себе силы хмыкнуть.

— Прилетела, как же еще? Неужели не заметил, какие у меня были крылья? Вы же их чуть не оторвали.

Зань слегка стушевался.

— Извини. Это для твоего блага.

— Да? — почти искренне удивилась Ула.

Ее тошнило все сильнее, она боялась, что сейчас вырвет у всех на глазах. Вот, еще и это. Будто ей мало позора, пережитого при перекидывании.

— Профессор Карлоний, — с трудом сглотнув, Ула обратилась к стоявшему над ней хозяину дома. — Пожалуйста, можно мне в ванную?

— Да, да, разумеется! — профессор сделал шаг к сидящей на полу девушке и протянул ей руку. — Зань, сделай нам пока чаю, пожалуйста!

Через полчаса Ула, вымытая и почти пришедшая в себя, сидела в кресле напротив профессора Карлония и пила чай. На ней была надета чистая белая рубашка профессора и его же длинный шелковый халат. Все остальные парни, большинство из которых были студентами, их Ула встречала в университете, разместились кто где. Кто на стульях, кто на кушетке, а два самых бесцеремонных студиозуса расселись на профессорской кровати, небрежно застелив ее покрывалом. Самого профессора это, впрочем, нисколько не смущало. Он невозмутимо сидел в своем кресле напротив Улы, пил чай и лишь иногда с легким беспокойством поглядывал на девушку. Улу это очень нервировало. Она чувствовала себя виноватой из-за этого беспокойства. Лучше бы профессор кричал на нее, топал ногами и что там еще делает человек, когда выясняется, что на его жизнь покушались? Уж точно не беспокоится за здоровье покушавшегося. А еще больше Улу выводил из равновесия Зань, возвышавшийся за креслом профессора, как суровый ангел мщения. Его мрачный обвиняющий взгляд заставлял Улу вжиматься в кресло, а та вещь (так девушка называла про себя маленький кожаный мешочек с непонятным содержимым, висящий у нее на груди) становилась все тяжелее и давила на грудь не хуже булыжника.

— Я вижу, вы уже пришли в себя, милая барышня, — доброжелательный голос профессора заставил Улу вздрогнуть и сильнее вжаться в кресло. Ну все, началось. — Полагаю, нам стоит поговорить, вам это нужно ничуть не меньше, чем мне. Итак, как вас зовут?

— Ула, дочь Ванисия из Зоргу, — не поднимая глаз на профессора, прошептала Ула. Все равно теперь нет смысла что-то скрывать. Если ее отправят на каторгу, то и человеку, считавшемуся ее отцом, тоже не поздоровится. Хоть так заплатит за то, что с ней произошло.

— Я профессор Карлоний, — в свою очередь представился профессор. — Ваше лицо кажется мне знакомым, но вашего имени я не помню.

— Я была на нескольких ваших лекциях, — объяснила Ула.

— Вот как? — улыбнулся профессор. — И как, вам понравилось?

— Да, но,…

— Но глубоко изучать мой предмет вам показалось неинтересным, — по-прежнему улыбаясь, продолжил за нее профессор. — Не так ли? Пожалуйста, не стесняйтесь выражать свое мнение, я не обижусь!

Ула не готова была вести светскую беседу.

— Я не говорю, что мне было неинтересно, — тупо пялясь в пол, сказала она. — Просто психология — это не мое.

Ее действительно раздражал этот предмет. Какие-то идиотские теории и нечестные манипуляции, призванные добиться от человека…. чего? Чтобы он был хорошим, добрым и счастливым? Чтобы всегда поступал правильно? Разве такое возможно? Да и вообще, какое право имеют эти психологи лезть в чужую жизнь? Кто они вообще такие, чтобы кого-то учить? Ула искренне полагала, что жизнь в человеческом сообществе определяется принятыми в нем законами, а не подспудными, полуосознанными человеческими желаниями и стремлениями.

— Вот как? — профессор аккуратно поставил на стол пустую чашку из-под чая. — Значит, я могу надеяться, что вы прилетели сюда сегодня не из желания прибить тупого профессора, читающего занудные лекции?

Ула поперхнулась чаем.

— Нет, что вы, конечно, нет!

— Слава Богам, — выдохнул профессор, всем своим видом демонстрируя облегчение. — А то я уж было подумал…. Но в таком случае, может быть, вы объясните мне, чем я все же вызывал ваше неудовольствие?

— Мое? — Ула наконец подняла глаза и тупо уставилась на профессора.

— Ну да, — терпеливо объяснил он. — Вы же прилетели сегодня сюда, ночью, явно с недобрыми намерениями. Я полагаю, что у вас были веские основания, чтобы это сделать,…. но я ума не приложу, что я сделал, чтобы удостоиться чести стать вашим врагом! И уверяю вас, что готов прямо сейчас испросить у вас прощения за невольно нанесенную обиду или любым другим способом исправить причиненный вред.

— Что? — с трудом, но Ула начала понимать, что ей предлагается некий выход. — Но вы мне ничего не сделали, господин Карлоний.

— Да? Совсем ничего? — уточнил профессор. — Не выгнал из университета вашего отца, из-за чего ваша жизнь пошла кувырком, не поставил неуд вашему жениху, который вас из-за этого бросил, не сочинил теорию, с которой вы категорически не согласны? — дождавшись отрицательного жеста Улы, господин Карлоний выдохнул. — Еще раз слава Богам! Ни за что не хотел бы навредить такой очаровательной девушке. Но тогда я тем более не понимаю, что же привело вас сегодня сюда, да еще в таком виде? Я могу предположить, что вы попали в трудную ситуацию, не так ли? Прошу вас, расскажите мне все, дорогая, обещаю, что сделаю для вас все, что в моих силах!

Ула выдохнула. Значит, ей не показалось насчет предлагаемого выхода. Она не знала, что сделает с ней хозяин за то, что она разболтает о его поручении, но молчать было выше ее сил. Она так устала прятаться, скрывать свою вторую сущность и каждую ночь ждать вызова. А потом подчиняться, подчиняться, подчиняться, как будто она кукла, а не живой человек.

Ула поставила чашку с недопитым чаем на стол и начала рассказывать.

Профессор и студенты слушали ее очень внимательно. Господин Карлоний иногда перебивал ее уточняющими вопросами, студенты сидели молча, пожирая Улу горящими от любопытства глазами.

— …. Так вы говорите, что он поставил на вас эксперимент? — в очередной раз перебил ее профессор.

— Мне так показалось, — пожала плечами Ула. — По-моему, он сам толком не знал, что из меня получится. И когда я перекинулась…. У него лицо было такое…. Оно у него вообще невыразительное, трудно что-то понять…. Но вроде бы он очень удивился, когда увидел меня.

— Постойте, я опять не понимаю. Вы же сказали, что он вас изменял с определенной целью — чтобы вы следили за членами Этического Совета? Как же он мог не знать, что у него получится?

— Я не знаю, — Ула снова беспомощно пожала плечами. О мотивах хозяина она могла лишь догадываться, он никогда с ней не разговаривал, только отдавал приказы. — Возможно, он знал, но только с чьих-нибудь слов. Или прочитал где-нибудь.

— Но как же так? — от возмущения профессор вскочил с кресла. — Как он мог ставить эксперимент на живом человеке? Не потренировавшись предварительно на животных? На своих зомби, наконец?

— Зомби у него все заняты, — почти равнодушно отозвалась Ула. Она устала, ее все сильнее клонило в сон, и ей было уже все равно, что с ней будет. — Они там охраняют дом, строят большой замок с башнями, а я…. Ничего не умею, ничего не могу, досталась почти даром. Чего меня жалеть? Можно и как материал для эксперимента….

— Нет, я отказываюсь это понимать! — отрезал профессор. — Неужели у этого человека совсем нет совести? Нет ни одного этического принципа?

Ула только махнула рукой.

— Если бы они у него были, он не прислал бы меня сюда вот с этим, — она двумя пальцами подняла висящий на груди мешочек и продемонстрировала его профессору.

— Что это? — спросил профессор, направляясь к девушке, чтобы разглядеть поближе.

— Не подходите! — быстро предупредила Ула, зажимая мешочек в кулаке. — Он сказал, что пока это на мне, оно не активно.

Профессор благоразумно остановился.

— Что там?

— Я не знаю, — покачала головой Ула. — Вряд ли что-то хорошее. Мне просто было велено оставить его рядом с вами и уйти, как можно быстрее.

— Честно говоря, мне не настолько интересно, чтобы рискнуть взять его в руки, — немного натянуто улыбнулся профессор. — А еще кому-нибудь вы приносили нечто подобное?

— Да, — со стоном зевнула Ула, — почти всем членам Этического Совета. Но им нужно было отнести другое — немного черного порошка на подоконник или пару пауков в коробочке. А такую вещь — только вам.

— Надо же, какая честь! — невесело усмехнулся профессор. — В общем, так, милая барышня. Вы останетесь сегодня здесь, и это не обсуждается. Я приведу специалистов, мы перевернем всю библиотеку, но от подчинения вас избавим, будьте уверены. Насчет обортничества пока не знаю, но будем надеяться. И у меня есть к вам один вопрос. Найдете ли вы в себе достаточно храбрости, чтобы выступить против этого человека на заседании Этического Совета? Вы ведь знаете, что он добивается возможности вернуться в город?

Ула подняла на профессора мрачный тяжелый взгляд, в котором светилось отчаяние.

— У меня не осталось храбрости, — в упор глядя на господина Карлония, сказала она. — Но я выступлю против него на Совете. Потому что он не человек, господин Карлони. Не человек. Он чудовище. Ему не место среди людей.

Заседание Совета по делу Тося было назначено на пятницу, и он явился на него за полчаса до начала в сопровождении двух заваривших эту кашу литераторов и нескольких зомби — в качестве свиты и как доказательство злоумышлений тиртусцев против его персоны. Хотя мятежному некроманту была обещана неприкосновенность, жителям Тирту он не доверял ни на грош.

Тось расположился на лавке истца, с удовольствием отмечая про себя, с каким ужасом поглядывают на его зомби жители города, набившиеся в зал для заседаний, чтобы понаблюдать за ходом дела. На него самого, как ни странно, поглядывали с сочувствием. Хотя Жанурий рассказывал о том, что происходило в городе после выхода книги, Тось все еще не верил, что отношение к нему изменилось настолько кардинально, и теперь не знал, что думать по этому поводу. Больше всего в этот момент ему хотелось издевательски расхохотаться и крикнуть всем этим идиотам, что бояться нужно вовсе не зомби. Что самое страшное существо в зале — это он сам, а не какие-то жалкие полутрупы. Впрочем, Тось быстро успокоился, подумав о том, что глупо снимать маску прямо сейчас. В конце концов, тиртусцам еще предстоит убедиться в его силе, если Этический Совет проголосует за его восстановление в правах. А если не проголосует, то убеждение будет проходить еще быстрее.

Время до начала заседания текло медленно, и общая нервозность в зале постепенно нарастала. Тосевы литераторы тоже заразились ею, прозаик постоянно дергался и нес какую-то ахинею, а обычно сдержанный поэт нервно потирал руки. Пожалуй, из всех самыми спокойными выглядели сам Тось и его зомби.

Наконец, когда напряжение в зале достигло апогея, из боковой двери вышли несколько человек в балахонах служителей храма Веса Правдолюбивого и заняли места на боковых скамейках. Тось слегка напрягся и напомнил себе, что отвечать на вопросы надо так, чтобы эти не почуяли лжи. То есть, не врать напрямую.

После их выхода зал затаил дыхание, и вскоре из той же двери вышли два странно одетых молодых человека и оглушительно затрубили в трубы.

— Почтите вставанием Этический Совет, жители славного города Тирту! — оттрубив положенную мелодию, провозгласили они.

И в зал важно и неторопливо прошествовали два десятка самых уважаемых горожан. Врачи, законники, купцы, университетские профессора, даже ремесленники. Почти всех Тось уже знал, особенно своих наиболее ярых противников. Впрочем, после проведенной работы молодой некромант имел все основания надеяться, что на данном заседании они не будут такими уж ярыми.

На голове у каждого члена Совета красовалась белая шапочка в знак наличия у ее обладателя светлых мыслей и чистых помыслов. Чинно проследовав на свои места, они расселись в тяжелых дубовых креслах перед длинным столом, и секретарь ударом в гонг объявил о начале заседания.

— Слушается дело некроманта Антосия Черного, — громко и раздельно начал зачитывать председатель первую из поданных ему секретарем бумаг. — Да услышат почтенные жители Тирту, что упомянутый некромант подал иск в Этический Совет о совершении в отношении него в нашем славном городе этически недопустимых действий….

— Вот дерьмо! — к уху Тося наклонился раздраженный Жанурий. — Он здесь! Неужели у девчонки не получилось?

Тось глянул туда, куда указывал прозаик, и злобно выругался себе под нос. Во втором кресле с краю сидел тот, кого он предпочел бы здесь не видеть, — профессор Карлоний собственной персоной. Тось был настолько уверен, что вчера вывел его из игры, неудивительно, что даже не сразу заметил.

— …. Оные действия были совершены в отношении некроманта после обнаружения службой Защиты дочерей Ани намерений у упомянутого некроманта совершить в отношении дочери Ани Милосердной по имени Мирта, удочеренной эльфом по имени Аматинион-э-Равимиэль, действий развратного характера. Однако по утверждению некроманта, никакого зла упомянутой девице он причинить не желал, хотел лишь, чтобы она осталась в Тирту, поскольку является единственным близким ему человеком, а именно молочной сестрой….

— Гадина, небось провалила задание, потому и носа не казала, — раздраженно шипел в ухо Тосю Жанурий. — Что делать будем, господин Антосий?

— Что-что, — не менее раздраженно зашипел ему в ответ Тось. — Сами думайте! Вы заварили эту кашу, вы и расхлебывайте!

— …. Инквизиторам Тирту вменяется в вину незаконное задержание некроманта Антосия Черного, пытки, а также его содержание под стражей вплоть до….

— Мы так не договаривались, — взвился прозаик, — мы предупреждали, что если кто и сможет развалить наше дело, так это он!

— Надо было готовиться лучше! — стараясь не слишком двигать губами, прорычал Тось. — Или я связался с двумя тупоголовыми идиотами?

— …. Противоречащие этическим принципам действия жителей города продолжились в отношении истца почти весь прошедший год, а именно, начиная с 16 числа травеня, когда с целью уморить к нему по поручению жителей города явилась группа черноборцев во главе с магом Лютенцием, который присутствует на заседании в качестве зомби….

— Господин Антосий, а может его того,… ну, поднять?

От такого предложения Тось едва не вышел из себя.

— Я щас тебя подниму, придурок! — он что, совсем с ума сошел, предлагать ему сначала уморить, а потом сделать из члена Совета зомби прямо при всем честном народе?

— …. третьего цветеня к воротам некроманта Антосия Черного явилась с недобрыми намерениями нанятая жителями Тирту группа служителей Войта под руководством эльфа по имени Фиотилион, также присутствующего здесь в качестве зомби….

— Так что же нам теперь делать? — не унимался прозаик.

— Работать, демон вас раздери! — рявкнул Тось во весь голос и, уже не прячась, повернулся к Жанурию, награждая его самым тяжелым из своих взглядов. — Если не выиграем дело, сами знаете, что с вами будет!… И только попробуй мне забыться и начать тут выражаться своим высокостильным языком, сразу прибью, — уже тише добавил он, поворачиваясь в сторону зачитывающего документ председателя.

Жанурий сжался и замолк, но, впрочем, ненадолго.

— …. Далее 8-го, 15-го, 21-го и 29-го того же месяца к месту жительства некроманта жителями Тирту были направлены еще четыре группы, представители которых находятся здесь в виде зомби….

— Но нам же придется менять всю концепцию защиты, — спустя полминуты снова трагически взвыл под ухом некроманта прозаик.

Тося это так достало, что он уже хотел поступиться принципами и прибить надоедливого прозаика прямо здесь, на глазах у всех. А потом поднять, чтобы работал, как положено, не захлебываясь эмоциями. Насколько все-таки зомби в качестве слуг лучше живых! Но в этот момент равнодушно сидевший рядом поэт вдруг взял перо и принялся что-то писать на лежавшем перед ним листе бумаги. Тось так удивился, что совсем забыл и про нервного Жанурия и про читающего его иск председателя. Нечасто можно увидеть поэта, реагирующего на окружающий мир. Прозаик, сидящий с другой стороны от Тося, тоже замер, напряженно следя за движением пера поэта. Наконец, тот дописал свое сообщение и придвинул лист к Тосю. «Не надо ничего менять, — прочитали Тось и склонившийся над его плечом Жанурий, — у нас сильная позиция. Жаль, что девчонке не удалось вывести из строя Карлония, но если не случится ничего экстраординарного, мы и так выиграем».

— …. Господин Антосий Черный! Господин некромант!

Тось едва не пропустил обращение председателя к собственной персоне.

— А? В смысле, что? — несколько смутившись, переспросил он.

— У нас имеются договора на предоставление черноборческих услуг еще с несколькими отрядами наемников, кроме тех, о которых упомянули вы. Не могли бы вы уточнить, являлись ли они к вам с недобрыми намерениями, или нам следует объявить их в розыск за нарушение контракта? Их имена….

— Не надо, — махнул рукой Тось, — имен я все равно не помню. Ко мне действительно приходили еще несколько групп, но от них никого не осталось, поэтому я не стал вносить их в иск.

Брови председательствующего угрожающе сошлись у переносицы.

— То есть вы полагали, что мы скроем от вас существование договоров?

— Я полагал, что должен представить веские доказательства своим словам, — надменно выпятил подбородок Тось. — Я не думал, что вам потребуется полный отчет о тех, кто являлся по мою душу. Какая разница, кто, когда и в каком количестве ко мне приходил? Их все равно уже не допросишь. Впрочем, если Совет желает, я, конечно, могу поднять и представить…. Но зачем? Я же не требую у города возмещения ущерба — я не настолько мелочен.

— Да, вы не мелочны! — подал голос профессор Карлоний. — Вы уничтожаете черноборцев целыми группами, не потрудившись даже узнать их имена!

Зал после этих слов неодобрительно зашумел.

— А зачем мне их имена? — Тось почти равнодушно пожал плечами. — Эти господа приходили, чтобы убить меня, а это, согласитесь, как-то не располагает к знакомству.

Зал снова зашумел, но на этот раз, как понял Тось, уже сочувствуя ему.

— Скажите, почему вы не подняли никого из этих групп? Они не заслужили? Были слишком сильны, или слабы, или, может, заставили вас побегать? — голос профессора сочился такой добротой, что молодого некроманта чуть не стошнило.

— Отчего же? — криво усмехнулся Тось, разглядывая профессора. — Я их поднимал. Но потом снова упокоил.

— Почему же, если не секрет?

— Потому что они отказались мне служить, — не стал врать Тось, мельком припомнив злосчастного кузнеца, из-за которого у него было столько неприятностей. — А мне невольники не нужны.

— Вот как? — удивился профессор. — Вы предоставляете своим зомби выбор? Кстати, почему они у вас не боятся солнца? Вроде бы они должны в нем сгорать, или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — сказал Тось. Он тоже читал об этом в учебниках и еще тогда подумал, что это полная ерунда. Его зомби солнце никогда не вредило. Только люди с вилами и топорами. — Я не знаю, почему мои поднятые не боятся солнечного света. Ваши ученые этого тоже, кстати, не знают. По крайней мере, в учебниках не описано ни одного такого случая. А еще я не знаю, почему у моих поднятых полностью сохраняется личность, — Тось читал в тех же учебниках, что подобное вообще огромная редкость. — И даже частично воля, — это вообще было из ряда вон выходящим явлением. — Хотя, видят боги, я бы предпочел, чтобы они были безмозглыми тварями, так ими было бы куда легче управлять. Но поскольку они все-таки не безмозглые, мне приходится предоставлять им выбор. Мне не нужны предательства, покушения и прочая дрянь. Не хотят служить — марш на кладбище.

— Это действительно так? — профессор, игнорируя Тося, обратился к одному из его зомби.

Тот промолчал, буквально выполняя приказ Тося: «Всем заткнуться!», который некромант отдал перед началом заседания.

— Отвечай! — тихо скомандовал Тось, стараясь не вспоминать про тех, кто стоял у него в коридоре в качестве статуй. Им-то он выбора почти не предоставил. А жрецы Веса, небось, не дремлют.

Зомби вздрогнул и ответил:

— Да, нас никто не принуждал. Хозяин всем давал выбор.

— Хм, — профессор задумчиво посмотрел на стоящего перед ним некроманта. — Ну что ж, не скажу, что это достойно, но, по крайней мере, разумно.

— И чем же это, по-вашему, недостойно? — едва не зашипел Тось, по горло сытый вечно преследующим его осуждением. — Вы бы на моем месте вообще не стали никого поднимать, что ли?

— Вообще-то, это незаконно, — профессор посмотрел на Тося с любопытством, как на необычного зверька.

— Да что вы говорите! — вышел из себя Тось. — А сажать меня в кутузку, пытать и обвинять во всех смертных грехах — это, по-вашему, законно? Я инквизиторов ваших поднял только для того, чтобы они мне помогли из тюрьмы выбраться, я даже не знал, что из них личи получаются, это уже они мне потом сами рассказали!

— О, так вы у нас почти безгрешный некромант?! — профессор уже явно издевался. — Весь такой белый и пушистый?

— Все, что я сделал, я делал исключительно для того, чтобы выжить, или в целях самообороны! — со стопроцентной уверенностью в своей правоте отчеканил Тось. И пусть жрецы Веса ищут ложь в его словах, ее там нет! — Ни в одной стране мира нет такого закона, который запрещал бы защищаться!

— Возможно, — не стал спорить профессор. — Однако два греха вы все-таки совершили, не отпирайтесь!

— Это какие же?

— Вы подняли вашего покойного наставника господина Уникия и вы таки пытались изнасиловать или, простите, как здесь говорят, применить действия развратного характера к одной из дочерей Ани. Не станете же вы это отрицать?

Тось помрачнел.

— От того, что я поднял деда Уникия, никому хуже не стало. И ему самому в первую очередь. Я его даже работать не заставлял. Подумаешь, посидел тихонько в уголке. А Мира…. Это для вас она одна из дочерей Ани, а для меня,… - Тось запнулся и сглотнул. — Для меня она самый родной и близкий человек на свете. Единственный родной и близкий человек на свете. Я только нашел ее после стольких лет, а эта эльфийская скотина захотела увезти ее Хельф знает куда!

— Протестую, оскорбление свидетеля! — закричал один из наблюдателей.

— Да демоны с ним, с этим ушастым, — зло отмахнулся от него Тось. — У вас, у людей, сердце есть вообще? Я же чуть с ума не сошел, когда Мира сказала, что уезжает!

— И поэтому ее обязательно надо было насиловать? — напускное добродушие слетело с профессора Карлония, как пушинка с одуванчика.

— А что мне еще оставалось делать? — развел руками Тось. — Подло это было с моей стороны, по-скотски, сам знаю. Мира такого не заслужила. Она мне как сестра. Но что мне оставалось делать?

— Сестра-то сестра, а в постель, тем не менее, потащили, — недобро хмыкнул профессор. — Не подумали ни о том, как она себя будет чувствовать, ни о ее даре.

— Да, это верно, — также нехорошо ухмыльнулся Тось ему в ответ. — Меня в тот момент мои чувства больше волновали. Как бы решиться довести дело до конца. А на Мирин дар мне, что тогда, что сейчас, плевать с высокой башни. Чего хорошего она от него видела?

— Что-о? — возмущенный профессор подскочил на стуле, зал неодобрительно загудел. Дочери Ани всегда пользовались уважением и даже некоторым поклонением. — Да как вы смеете???

— Да уж смею, — криво улыбаясь, отозвался Тось. — Повторяю для тех, кто не расслышал, плевать мне с высокой башни на все эти дары! Мой дар мне ничего хорошего не принес, а Мирин…. Вам-то, конечно, от него одна польза, а ей каково? Всю жизнь одна, ни семьи, ни детей. Я, когда решался, подумал — обидится она на меня, конечно, ну и пусть. Зато освободится от этой ноши и останется в Тирту. Не за меня, так за другого замуж выйдет, хоть проживет нормальную жизнь. Раз уж мне не дано, так хоть ей….

— Вы это что, серьезно? — профессор смотрел на Тося во все глаза. — Вы действительно считаете дары богов тяжелой ношей и едва ли не наказанием?

— Не едва ли, а наказанием, — буркнул Тось. — Если бы от моего можно было так просто избавиться, думаете, стоял бы я тут сейчас перед вами?

— Но ведь дары — это…., это…., - у профессора, похоже, кончились слова, настолько расходилось то, что говорил Тось, с его привычным представлением о мире. — Это высшее проявление божественной Любви, это благословение людям, это….

— Если это любовь, — хмыкнул Тось, — то я эльфийская танцовщица. Скажите своим богам спасибо, что они вас так не благословили, как меня или Миру.

Профессор развел руками.

— Нет, я отказываюсь это понимать. Это просто какое-то крайнее проявление эгоизма!

— Вам бы прожить мою жизнь, посмотрел бы я, как вы запели!

Зал взорвался воплями, кто-то одобрял высказывание Тося, кто-то протестовал. Среди членов Этического Совета тоже не было единства, они громко спорили, причем большая их часть явно была на стороне Тося. Что, впрочем, неудивительно, учитывая, какую большую предварительную работу он с ними провел.

Конец шуму положил председатель, дав знак секретарю. Тот ударил в гонг, и в зале воцарилась тишина.

— Господа члены Этического Совета и славные жители Тирту! — обратился он ко всем присутствующим. — Ваши эмоции мне понятны, однако предлагаю все же начать процесс так, как положено это делать. Хотя, благодаря инициативе профессора Карлония, мы уже разобрались в некоторых аспектах этого дела, но, хочу напомнить, что существует процедура, которой следует придерживаться. И, исходя из этого, нам сейчас следует выдвинуть кандидатуры защитника и обвинителя. Господин Антосий Черный!

Тось поднялся со скамейки.

— Вы имеете право назвать того, кому доверите вести обвинение от вашего имени. Напоминаю, это может быть любой из членов Этического Совета, исключая, разумеется, меня, как председателя. Либо любой из присутствующих здесь граждан свободного города Тирту, опять же исключая только находящихся при исполнении жрецов, охранников, стенографистов и секретаря. Вам понятны ваши права?

— Да, господин председатель, — склонил голову Тось. — Я доверяю вести обвинение господину Жанурию Высокостильному, — он слегка поморщился от высокопарного прозвища прозаика. — Как писатель, написавший обо мне книгу, он знает о моей жизни почти столько же, сколько и я. Кроме того, ему будет помогать его друг и соавтор Леций Молчаливый. Правда, как вы уже поняли по его имени, эта помощь, скорее всего, будет редкой и негромкой. Ну и, кроме того, вести обвинение также буду я сам в меру сил и способностей. Надеюсь, это не противоречит вашим правилам?

— В целом, не противоречит. Хотя правила предполагают одного обвинителя, думаю, в вашем случае, и коллеги согласятся со мной, мы можем согласиться на предложенный вами вариант. Коллеги? — председатель окинул взглядом членов Этического Совета.

— Я полагаю, что раз уж у нас на процессе три обвинителя, — невинно заметил профессор Карлоний, — то тогда должно быть и три защитника.

После этого замечания члены Этического Совета начали переглядываться, а зал заметно заволновался.

— Если быть совсем уж точным, то защитника у нас два, — председатель окинул профессора Карлония неодобрительным взглядом. — Ведь, насколько я понял, молчаливый помощник господина Жанурия Высокостильного не собирается выступать, а просто намерен помогать советом, следовательно, он не может считаться полноценным обвинителем. В конце концов, помощь, как обвинению, так и защите, может оказать любой желающий, это не возбраняется. Таким образом, обвинение будут осуществлять только двое — господин Жанурий Высокостильный и господин Антосий Черный. И раз уж вы проявляете такую активность на ниве защиты города от нашего сегодняшнего истца, господин Карлоний, то я предлагаю вам занять место одного из защитников. У кого-нибудь есть возражения против этой кандидатуры?

— Протестую! — прозаик резво вскочил со своего места. — Господин Карлоний продемонстрировал резкую личную неприязнь к господину Антосию Черному, он может быть не объективен!

— Защита всегда несколько необъективна, равно как и обвинение, — философски заметил председатель. — Другие возражения имеются?

Прозаик посмотрел на Тося, тот недовольно мотнул головой. Что без толку болтать, если они так и не выяснили, что именно связывает профессора Карлония с Мирой и ее папашей-эльфом. А ведь связь была, Тось это чувствовал всеми частями тела.

— Нет, господин председатель, — сказал Жанурий, опускаясь на скамью.

— Вот и отлично. Кто «за», прошу голосовать.

Большинство членов Совета подняли руки.

— Принято. У кого есть предложения по поводу второго защитника? Может, кто-нибудь желает попробовать себя в этой роли?

В зале зашушукались, члены Этического Совета сидели с каменными лицами и, как ни странно, в обвинители никто не рвался.

— Что, неужели совсем нет желающих?

— У меня есть предложение, — поднялся со своего места профессор Карлоний. — Раз уж желающих не наблюдается, почему бы нам не пригласить в качестве второго защитника города благородного эльфа Аматиниона-э-Равимиэля? Он сейчас находится в комнате для свидетелей вместе со своей дочерью. Уверен, многие из здесь присутствующих подтвердят, что это достойнейший и честнейший господин, и наше разбирательство только выиграет, если он будет принимать в нем участие.

— Протестую! — тут же подскочил Жанурий. — Поскольку в деле упоминается о покушении на честь его приемной дочери, он будет пристрастен!

— Он — сын Ани Милосердной! — срезал его негодующим взглядом профессор Карлоний. — Он не может поступать иначе, как по совести!

— Что-то он не вспоминал о совести, когда хотел увезти Миру, — хмыкнул со своего места Тось.

— Что вы себе позволяете? — возмутился профессор. — Намекаете, что он соврал о своем назначении в Унн?

— Разумеется, соврал, — по-прежнему не вставая, бросил Тось. — Если назначение было настоящим, то эльф давно должен был уехать на новое место работы, а он до сих пор тут отирается.

— Ваши обвинения голословны!

— Мои обвинения очевидны!

— Довольно! — прервал их перепалку председатель. — Кандидатура эльфа отклоняется! Он действительно заинтересованная сторона. Что ж, если у нас нет желающих на место второго защитника, то обойдемся одним, это допускается протоколом. Итак, мы начинаем процесс «Некромант Антосий Черный против свободного города Тирту». Господин Антосий, вам слово!

Тось встал и солидно откашлялся.

— Уважаемый Совет! Достопочтенные жители свободного города Тирту! Я, Антосий Черный, имеющий дар некроманта, прошу у вас справедливости! — Тось почти не волновался, его речь, написанная им в соавторстве с ушлыми литераторами, давно была выучена назубок. — Больше трех лет я жил в вашем городе, у вас на глазах и за это время не совершил ни одного не то, что преступления, но даже просто неблаговидного поступка. Более того, своими скромными трудами я заслужил уважение и доброе отношение к себе многих жителей. Я готов поклясться вам какой угодно клятвой, что причиной всех неправедных деяний, которые мне пришлось совершить в своей жизни, было всего лишь злосчастное стечение обстоятельств, а не моя недобрая воля. Боги свидетели, я всегда пытался жить с людьми в мире и согласии, это окружающие боялись и не понимали меня и, вследствие этого, пытались причинить зло. Я вырос в семье, в которой не было ни любви, ни доверия, ни понимания. Меня некому было учить добру, и мне не к кому было обратиться за помощью и советом. Мои родители давно умерли, но я часто вспоминаю их и думаю, что прояви они ко мне хоть каплю внимания и участия, моя жизнь могла бы пойти совсем по другому пути. Впрочем, я уже давно никого не виню и ни на кого не обижаюсь, судьба наказала их гораздо более жестоко, чем мог бы наказать я. Сейчас я понимаю, что моих родителей, как и всех остальных людей, отпугивал от меня мой темный дар, а не я сам. Но избавиться от этого дара, — Тось картинно развел руками, — я не властен. И рад бы, но не властен. Здесь простирается власть другого существа, гораздо более высокого, чем я.

Тось сделал паузу, и она заполнилась гулкой, напряженной тишиной. Как будто зал внезапно вымер. Хельфа в народе, конечно, не любили, но боялись гораздо больше.

— Так чего же вы хотите, господин Антосий Черный? — не выдержал председатель.

Тось счел это своей маленькой победой.

— Я хочу всего лишь вернуться в свой дом и жить, как любой добропорядочный гражданин Тирту. Я хочу, чтобы меня перестали гнать и травить только за то, что у меня есть дар, и я иногда им пользуюсь, впрочем, не во вред окружающим. Я даже готов признать незаконными все свои действия после моего побега из тюрьмы и выплатить городу штраф за убийство нанятых им черноборцев… Ладно, демоны с ними, с этими деньгами, хотя это и не кажется мне справедливым, платить за тех, кто приходил за моей головой… И, честно говоря, я не вижу ни одной причины, по которой мне можно отказать в моих требованиях. Но если кто-то из присутствующих все же сочтет их несправедливыми, я хочу услышать объяснение, почему это так. Возможно, я действительно чего-то не понимаю в этой жизни. Я закончил, господин председатель!

— Что ж, — председатель отмер и слегка подался вперед, — вы все изложили весьма четко. В зале и среди членов Совета есть такие, кому что-либо непонятно в словах господина Антосия Черного? Нет? В таком случае, продолжим заседание. Слово предоставляется защитнику города Тирту, то есть уважаемому профессору Карлонию.

Глава 14.

«… я сидел в комнате для свидетелей и не мог отвести взгляда от моей дочери. В соответствии с правилами нас рассадили по разным углам, чтобы мы не разговаривали друг с другом, но с моего места я прекрасно видел Миру и не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться ее чертами. О Боги, как я был рад ее видеть! Трудно выразить словами то глубочайшее счастье, то тончайшее и изысканнейшее эстетическое наслаждение, которое я переживал, когда мой взгляд скользил по ее чудному нежному лицу, по изящным маленьким кистям рук, по всей ее стройной фигуре, одетой в скромное светлое платье. Отчего-то сегодня моя дочь решила не надевать традиционную мантию дочерей Ани.

Но, Боги мои Пресветлые, как же удивительно похорошела Мира за то время, что мы не виделись! Я положительно не мог отвести от нее взгляд, хотя находящийся в комнате наблюдатель весьма неодобрительно посматривал на меня. Я знал, что нарушаю неписанные правила этого места, гласящие, что свидетели не должны обмениваться между собой ни словом, ни жестом, ни взглядом, но ничего не мог с собой поделать. В тот момент я был уверен (и эта уверенность присутствует во мне до сей поры), что я никогда в жизни не видел и не увижу существа прекраснее, чем моя приемная дочь.

Впрочем, возможно, я необъективен, и моим сородичам Мира вовсе не показалась бы такой потрясающе красивой. Возможно, я просто вконец очеловечился, и потому не замечаю недостатков своей дочери, как и любой человеческий отец. Я часто имел возможность наблюдать, как люди искренне считают красивыми своих даже самых уродливых детей. За моими же сородичами подобного отношения я никогда ранее не замечал.

А может быть, я просто соскучился по оставившей меня дочери.

Как бы там ни было, я смотрел и смотрел на нее, забыв обо всем. И о переживаниях по поводу своего выступления на проходящем процессе, и о беспокойстве за безопасность Миры в связи с присутствием здесь ее злобного брата-некроманта, и о своем волнении по поводу полученного мной накануне письма от моего собственного брата, в котором он обещается навестить меня в самое ближайшее время.

Я даже забыл помолиться Светлым Богам о благополучном исходе этого странного и отвратительного процесса, в коем собирался принять самое непосредственное участие. Я вдруг отчетливо понял, как много значит для меня моя милая дочь. И во мне все крепло и крепло решение сделать все возможное, чтобы вернуть ее домой и впредь не расставаться с нею ни на минуту….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Тось, развалившись на своей скамье, с нехорошей усмешкой наблюдал за выходящим к кафедре профессором Карлонием. Тот выглядел довольно забавно — низенький пузатый колобок на коротких ножках, двигающийся настолько решительно и воинственно, что невольно вместо папки с бумагами у него в руках представлялся меч.

— Остыньте, профессор, я пришел с предложением мира, а не с объявлением войны! — насмешливо бросил ему Тось, прекрасно понимая, что нарушает регламент.

Председатель тут же ударил в гонг.

— Господин некромант, будьте любезны воздерживаться от замечаний! У вас еще будет время высказаться.

— Прошу прощения, господин председатель, — все также ухмыляясь, извинился Тось. — Этого больше не повторится. Господин Карлоний, несомненно, достоин всяческого уважения за свое страстное желание покарать зло. Правда, то обстоятельство, что данное зло приползло к добру на коленях и хочет сотрудничать, профессор почему-то упорно не замечает…. Или по какой-то причине не хочет замечать?

— Я бы попросил! — профессор Карлоний с громким стуком опустил папку на кафедру. — Соблюдать регламент! Вам дадут слово позже!

— Замолкаю, замолкаю! — Тось с таким энтузиазмом прижал ладонь к губам, что со стороны казалось, будто он их совершенно расплющил.

— Многоуважаемые коллеги, господа горожане! — решительно начал профессор, полностью игнорируя ерничанье некроманта. — Нам с вами сегодня довелось столкнуться с исключительно интересным случаем. Не сомневаюсь, что он войдет в анналы нашего города, независимо от того, каков будет окончательный вердикт процесса. Итак, городу Тирту выдвинул обвинение темный маг, находящийся вне закона, не прошедший надлежащего обучения и воспитания, но обладающий достаточной силой, чтобы заставить к себе прислушаться. Согласитесь, господа, редкий случай! Необыкновенный! И невозможный в любом другом городе, кроме Тирту. Мы и здесь подняли и гордо несем пышную пальму первенства. Что ж, раз уж так сложилось, попробуем разобраться с предъявленными нам претензиями. Я взял на себя смелость выделить основные утверждения проникновенной речи, произнесенной перед нами господином Антосием Черным. Во-первых, он утверждает, что во время совершения преступлений был движим исключительно стремлением защитить свою жизнь и здоровье, а не какими-либо другими мотивами. Во-вторых, в тех условиях, в которых он вырос, было невозможно вырасти добрым и порядочным человеком. И, в-третьих, если господину некроманту дать возможность спокойно жить в Тирту, то никакой опасности для города не будет, потому что у упомянутого некроманта не будет необходимости творить зло, на которое он способен.

— Способен не более, чем любой другой человек, господин профессор! — тут же вскочил со своего места Жанурий. — Вы знаете, сколько преступлений было совершено в Тирту за последнюю неделю? Двадцать четыре, уважаемый профессор! И при помощи самых разных орудий — ножей, мечей, топоров и даже обычных глиняных горшков. Любой из нас, и даже вы, господин профессор, в любую минуту может взять нож, меч, топор или еще что-нибудь и отправиться на улицы Тирту убивать прохожих. Но мы ведь этого не делаем, верно? Потому что нам это не нужно! Потому что нас останавливают наши морально-этические принципы! Так почему же вы отказываете в наличии таких принципов господину Антосию? Только потому, что он обладает даром некроманта? Но ведь иметь оружие, еще не значит им пользоваться!

— Вы правы, господин обвинитель, — профессор Карлоний слегка запнулся, вероятно, не будучи в силах выговорить чрезмерно цветистый псевдоним прозаика, — я был слегка неточен в формулировке. Хотя… если представить, что может натворить на улицах города распоясавшийся некромант по сравнению с обычным человеком, то моя неточность не кажется заслуживающей внимания. Но я пойду вам навстречу и уберу последнюю часть высказывания. Таким образом, фраза будет звучать так: «если господину некроманту дать возможность спокойно жить в Тирту, то никакой опасности для города не будет, потому что у упомянутого некроманта не будет необходимости творить зло». Теперь она вас устраивает?

Прозаик обернулся на Тося и делающего пометки в блокноте молчаливого поэта. Те нехотя кивнули.

— Да, вполне, благодарю вас, господин профессор, — Жанурий снова уселся, нервно крутя в руках перо.

— Замечательно, что мы понимаем друг друга, — профессор подарил ему улыбку добродушного удава и продолжил: — С вашего позволения, я начну обсуждение со второго пункта, где утверждается, что условия, в которых рос господин Антосий, были таковы, что в них невозможно было вырасти честным и порядочным человеком. Этот пункт, если можно так выразиться, наиболее ранний, и именно в нем содержатся корни сегодняшней ситуации. Господа, я прошу позволения пригласить сюда свидетеля, вернее свидетельницу, госпожу Мирту-э-Равимиэль!

Зал зашумел. Члены Этического Совета беспокойно задвигались. Тось напрягся. Молчаливый поэт нахмурился. Прозаик вскочил со своего места и закричал первое, что пришло в голову:

— Протестую! Она не может быть свидетельницей! Она жертва! Представляю, что она насвидетельствует!

Председатель взял в руки молоточек, чтобы ударить в гонг.

Чтобы предупредить удар профессор закричал еще громче:

— Речь будет идти о детстве некроманта, а не о последующих событиях! Мы имеем право выслушать ее в качестве свидетеля! Кроме того, она дочь Ани и не будет врать или мстить!

Молоток лег на стол, так и не ударив в гонг.

— Хорошо, мы выслушаем вашу свидетельницу при условии, что вопросы будут касаться только ее детства.

Председатель сделал знак секретарю, тот резво шмыгнул в боковую дверь, и уже через минуту один из глашатаев объявил:

— Госпожа Мирта-э-Равимиэль, одаренная дочь великой богини Ани Милосердной!

И в зал вслед за секретарем, низко опустив голову и ни на кого не глядя, быстро вошла Мира и направилась к месту свидетеля. Тось проследил за ней взглядом, машинально отметил ее бледность и то, что она сильно нервничала. До этого момента он думал, что злится на нее, но сейчас с удивлением отметил, что злость и обида куда-то подевались, и он готов простить свою молочную сестру.

Она вдруг показалась ему настолько похожей на тетку Фелисию, что Тосю стало больно смотреть на нее. Ему неожиданно вспомнилось, как поднятая им Фелисия сидела рядом с ним на погребальных досках, а он держал ее за руку.

— Ты обещаешь говорить только правду, дитя мое? — ласково обратился к ней председатель.

Она бросила на него удивленный взгляд.

— Да, конечно, господин председатель.

Тось подумал, что они наверняка были знакомы раньше, потому что он обращался к ней на «ты», а она совсем его не стеснялась.

— Разумеется, вопрос был простой формальностью, Мира, — тут же встрял профессор Карлоний. — Никто не сомневается в твоей честности. Скажи, ты готова ответить нам на несколько вопросов, касающихся твоего детства?

И с этим она тоже была знакома, и довольно близко, раз он называет ее по имени. Тось сжал кулаки так, что побелели костяшки. От того, что она скажет, зависело практически все.

— Детства? — еще больше удивилась Мира. — Да, готова.

— Но сначала скажи мне, милое дитя, читала ли ты книгу господ Жанурия Высокостильного и Леция Молчаливого, в которой описывалась жизнь твоего молочного брата господина Антосия Черного?

— Да, читала.

— Скажи мне, там описана правда про ваши детские годы, про отношения в семье и про отношение к вам остальных жителей деревни?

— Я… не знаю. Вернее, не помню, — Мира явно занервничала. — Вернее, я хочу сказать, что у меня нет таких воспоминаний, как у Тося.

Я только из книги узнала, что моя мать была неравнодушна к его отцу, а мой отец любил его мать. Я, правда, этого не замечала, когда была маленькой! Я думала, у нас все хорошо, так, как и должно быть. И мне казалось, что ко мне хорошо относятся. Вернее, к нам обоим. А деревенские над нами правда посмеивались, и другие дети не хотели с нами играть, я уже теперь и не помню почему. Но нам с Тосем всегда было хорошо вдвоем, нам и не нужен был никто. Вернее, мне был не нужен. Я думала, что и Тосю также.

— То есть, на тебя тяжелая обстановка в семье никак не повлияла?

— Я не знаю, — Мира беспомощно оглянулась, но так и не нашла в себе сил посмотреть на Тося, и снова повернулась к профессору. — Наверное, все-таки повлияла, иначе я не оказалась бы здесь, в Тирту.

Она намекала на то, что отец, наверное, не отослал бы ее к тетке, если бы не собирался жениться на Тосевой матери. Профессор Карлоний понял и хотел было что-то уточнить, но Мира продолжила:

— Может, я была слишком глупой для своего возраста, раз ничего не замечала вокруг себя. К тому же мне не нужно было ничего скрывать. А Тось, он всегда был умным, и когда он понял, кто он…. Та история с котенком действительно была ужасной. Даже сейчас, когда я вспоминаю, что произошло, мне хочется плакать. Я тогда даже заболела от всего этого. И мне страшно представить, что пережил Тось. Я жалею, что не нашла в себе сил тогда об этом с ним поговорить. Нам надо было об этом поговорить! Как я могла этого не сделать?

Было видно, что она по-настоящему расстроилась. Тось удивленно смотрел на нее, недоумевая, чего она так переживает из-за событий многолетней давности.

— Ты ведь была ребенком, Мира! — мягко улыбнулся ей профессор. — Ты и так сделала для своего молочного брата очень много. Ты хранила его тайну много лет, хранила даже тогда, когда она отнимала у тебя здоровье и силы жить. Уважаемые коллеги, достопочтенные жители Тирту, позвольте, я объясню!

— Господин профессор! — с отчаянием вскричала Мира.

— Это необходимо для дела, дитя мое! Тебе совершенно нечего стыдиться. Обещаю, что не скажу ничего, что было бы тебе неприятно. — Он повернулся к залу. — Госпожа Мирта поступила ко мне в тяжелом душевном состоянии, которое было результатом поднятия ее покойной матери господином Антосием Черным (в то время, конечно, никаким не господином, а одиннадцатилетним мальчиком, сделавшим это, как он утверждает, из любви к молочной сестре) и последовавших за этим событий. Болезнь госпожи Мирты была запущенной и тяжелой, и мы с господином Аматинионом-э-Равимиэлем, ее приемным отцом, потратили очень много времени и сил, чтобы девочка пришла в себя и начала жить нормальной жизнью. Но ни разу за все эти годы Мира не упомянула о том, кто виновен в произошедшем, хотя было очевидно, что это тормозит лечение. Ведь пока нарыв не вскрыт, исцеление невозможно. Вам бы следовало быть благодарным за такую преданность, господин Антосий Черный! — с непередаваемым выражением обратился профессор к Тосю.

Тось замер, как его зомби. Так вот какая между ними связь.

— Я не знал, что ты болела, Мира, — непослушными губами сказал он.

— Я уже выздоровела, — ответила Мира, мучительно покраснев.

Тосю вдруг стало плевать на суд и на окружающих. Мира как была для него важнее любых других людей, так оно и осталось до сих пор.

— Спасибо, что не выдала меня. Если бы у тебя был темный дар, я бы тебя тоже не выдал. Я бы дал себя порвать на куски, но не выдал. Ты мне веришь?

Тось говорил от сердца, сейчас ему было плевать на заседание, на внимание зала и вообще на все. Важно было только, чтобы Мира поверила.

— Я верю, Тось, — кивнула Мира, глядя на него серьезными серыми глазами. — Только я не заслужила твоей благодарности. Я же все-таки выдала тебя, когда нацепила тот маячок, — Мира судорожно сглотнула. — Ты простишь меня, Тось?

Тось этого не ожидал, наоборот думал, что она на него обижается за ту историю, но, тем не менее, тут же сказал:

— Да, конечно, Мир, я тебя прощаю, — вспомнив, что в детстве она тоже постоянно считала себя виноватой в какой-нибудь ерунде, переживала, просила прощения и не успокаивалась, пока он не говорил «прощаю». А убеждать ее, что виноватой он ее перед собой не считает, было бесполезно.

После его слов профессор Карлоний схватился за голову и издал громкий стон.

— О, Пресветлые боги! Коллеги, жители Тирту, вы видите, что происходит? На наших с вами глазах эта чистейшая и светлейшая девушка просит прощения у преступника, убившего сотни людей, у некроманта, осквернившего тело ее матери, а он спокойно дарует ей прощение! Мира, что ты делаешь? Ты бы еще попросила прощения за то, что не дала себя изнасиловать!

Мира открыла рот, чтобы ответить, но профессор не позволил ей говорить.

— Все, господа, с меня довольно этого балагана! Я отпускаю свидетельницу, поскольку получил ответы на все свои вопросы. Господин некромант утверждал, что в тех условиях, в которых он жил в детстве, невозможно было вырасти честным и порядочным человеком. Мы теперь с полной уверенностью можем сказать, что данное утверждение — ложь! Ибо у нас перед глазами есть живой пример девушки, выросшей в тех же условиях, и чьи моральные качества при этом находятся на самом высоком уровне.

— Протестую, это передергивание фактов! — завопил Жанурий, вскакивая. — Госпоже Мирте не пришлось пережить то, что господину Антосию Черному!

Молоточек председателя тут же ударил в гонг.

— Господин обвинитель, у вас еще будет время высказаться! Продолжайте, господин защитник!

— Уважаемые коллеги, достопочтенные жители Тирту, — тут же объявил профессор Карлоний, — поскольку со вторым пунктом обвинения, я полагаю, всем все ясно, я возвращаюсь к первому пункту. Если кто забыл, как он звучит, я напомню. Итак, господин Антосий Черный утверждает, что во время совершения преступлений был движим исключительно стремлением защитить свою жизнь и здоровье, а не какими-либо другими мотивами. Чтобы опровергнуть это утверждение, я приглашаю в качестве свидетеля госпожу Кариту из Барна.

Тось поднял брови. Эту женщину он не знал.

— Это еще кто? Какое отношение она имеет ко мне?

— Самое прямое, господин некромант! — обернулся к нему профессор Карлоний. — Она тетя вашей молочной сестры. К сожалению, вынужден сообщить, что госпожа Карита находится в весьма преклонном возрасте и не совсем здорова, и потому просит выступить вместо себя приемного отца госпожи Мирты

— Протестую! — Жанурий взвился со скамьи, как с горячей сковородки. — Как это вместо себя? Это полный бред, господа! К тому же Совет уже отклонил кандидатуру эльфа в качестве защитника из-за сомнений в его беспристрастности! С какой стати привлекать его теперь в качестве свидетеля?

— Успокойтесь, господин обвинитель! Ни о какой пристрастности здесь и речи не идет! Госпожа Карита из Барна всего лишь поручила господину Аматиниону-э-Равимиэлю зачитать письмо, полученное ею по запросу о нынешнем положении дел в Краишевке, деревне, где она родилась.

— Это еще зачем? — поднялся недовольный Тось. О бывших односельчанах он не желал знать НИЧЕГО. — Я там уже несколько лет не был, если у них что и стряслось, то я не имею к этому никакого отношения! Господин председатель, это произвол!

Председатель был вынужден вмешаться.

— Господин защитник, проясните необходимость зачитывания данного письма!

— Хорошо, господин председатель, — профессор Карлоний вытер платком вспотевшую шею. — Перед процессом я виделся с госпожой Каритой, и она сообщила мне, что вскоре после того, как она удочерила Мирту, неожиданно оборвалась ее связь с Краишевкой. Близких родственников у нее там не осталось, но, как я уже упоминал, госпожа Карита выросла в этой деревне, и у нее там была подруга, с которой они состояли в переписке много лет. И вдруг та перестала отвечать. Сначала госпожа Карита не обеспокоилась. Мало ли, заболела, была занята. Затем состоялся переезд госпожи Кариты в Тирту, которая перечеркнула все надежды на ответ. Разумеется, госпожа Карита не опускала руки — она отправила еще несколько писем в Краишевку в надежде, что подруга все же отзовется. Но ответа так и не получила. Затем стала писать ее соседям, но результат был таким же. Тогда госпожа Карита по совету господина Аматиниона-э-Равимиэля отправила запрос в Барнский Храм Всех Богов с просьбой сообщить, жива ли еще ее подруга или уже нет. И получила весьма интересное письмо, напрямую касающееся нашего сегодняшнего разбирательства. Оказывается, деревня Краишевка после отъезда известного нам некроманта почти вымерла.

— Что? — искренне удивился Тось. — Как вымерла? Они ж живые были, когда я уезжал, я здесь не при чем!

— Еще как причем, господин Антосий, — улыбка профессора Карлония была похожа на упыриную, — давайте зачитаем письмо!

Тось сел, растерянно пожимая плечами под вопросительными взглядами литераторов.

Председатель пригласил свидетеля-эльфа и ударил в гонг. Тот явился через несколько секунд, быстро прошел к кафедре и достал письмо.

— От Барнского Храма Всех Святых госпоже Карите из Барна, — начал он читать красивым мелодичным голосом. — Ответ на запрос о госпоже Ваналии из деревни Краишевка Габицкого уезда Барнской губернии. Сим удостоверяем, что точных сведений о состоянии госпожи Ваналии не имеем, поскольку упомянутая деревня Краишевка Габицкого уезда находится под действитем проклятия, наложенного на нее проживавшим в ней и впоследствии сбежавшим из нее незарегистрированным некромантом.

— Что? Какого проклятия??? — взорвался Тось. — Что вы несете? У меня даже дара такого нет! Я некромант, демоны вас разорви, а не проклятник!!! Вы мне еще какой-нибудь темный дар припишите, чтоб до кучи! Это фарс, а не заседание Совета!!!

Зал взорвался воплями не хуже Тося. Председатель ударил в гонг, призывая всех к спокойствию.

— Я требую тишины! Надеюсь, нам сейчас дадут разъяснения по поводу проклятия, профессор Карлоний? И лучше, чтобы оно было вразумительным!

— Разумеется, — с готовностью отозвался тот. — Продолжайте, друг мой! — кивнул он эльфу.

И эльф продолжил среди быстро наступающей тишины:

— По результатам экспертизы, проведенной в деревне Краишевка тремя опытными проклятниками, был сделан вывод о неснимаемости данного проклятия, и в соответствии с Указом за № 187/1 на деревню и ее окрестности был наложен карантин, дабы избежать распространения проклятия на близлежащие районы. Поскольку проклятие является практически несовместимым с жизнью находящихся под ним людей, ибо предполагает постоянные природные катаклизмы, как то: бури, вихри, ливни, снегопады и чрезвычайно низкие температуры вне зависимости от времени года, то, дабы поддержать жизни страдающих от него людей, деревне Краишевке была организована всяческая помощь и содействие. Передача продуктов, медикаментов, дров и других необходимых вещей происходит постоянно — раз в десять дней, однако по причине запрета на любые виды контакта с проклятыми, никакими сведениями о состоянии населения Краишевки мы в данный момент не располагаем. Зато у нас имеется информация о вознаграждении в 25 тысяч монет золотом за любую информацию о сбежавшем некроманте. А также информация для самого некроманта — если он добровольно вернется в Краишевку и снимет с нее свое проклятие, то ему обещана полная амнистия за все совершенные на территории этой деревни преступления, — эльф остановился и поднял глаза на председателя. — Далее идут печати, дата и просьба распространить информацию о вознаграждении настолько широко, насколько это возможно.

— Благодарю вас, господин Аматинион-э-Равимиэль, вы нам очень помогли, — председатель благосклонно кивнул эльфу. — Можете садиться. Господин Антосий Черный, у вас есть, что сказать по этому поводу?

— Только то, что все это ложь, и не имеет ко мне никакого отношения! — твердо заявил Тось. — Я не проклинал свою деревню, в этом я могу поклясться на чем угодно! Я отлично помню, как уезжал из Краишевки. Когда я увидел, как они мой дом сожгли, мне хотелось, чтобы они все передохли, но я даже слова не сказал…. Просто молча уехал и все! Здесь же сидят сыновья Веса-Правдолюбивого, пусть они скажут, вру я или говорю правду!

Зал заволновался, послышались выкрики с мест, и председатель сделал знак сидящим у стены жрецам Веса. Те быстро обменялись несколькими фразами, затем один из них встал и объявил:

— Милостью отца нашего, даровавшего нам способность отличать правду от лжи, свидетельствую, что этот человек в основном говорит правду. Ложь в его словах незначительна и неосознанна — во-первых, насчет своего дара проклятника, а во-вторых, что он не проклинал деревню. По всей видимости, этот человек действительно ничего не знал о своем даре проклятника, и проклял свою деревню нечаянно, не желая того, просто сильно разозлившись на соседей.

Зал после его слов просто взорвался. Люди вопили, спорили, топали ногами, выражая самые разнообразные чувства. Тось вскочил со своего места и, размахивая руками, кричал Совету, что все это ложь, что все сговорились его утопить и что он найдет на них управу.

Конец бардаку положил председатель, несколько раз резко ударив в гонг и объявив, что, если услышит еще одно слово, не важно от кого, немедленно велит выдворить нарушителя из зала заседания Совета. Оказаться выдворенным никому не хотелось, поэтому в зале быстро воцарилась тишина.

— Прошу вас, господин защитник, продолжайте, — обратился председатель к профессору Карлонию, взиравшему на взбешенного некроманта с довольной улыбкой.

— Благодарю вас, господин председатель, — слегка поклонился профессор Карлоний.

— Мира, — перебил его Тось, обращаясь к сидевшей на соседней скамье девушке. — Мира, я не знал. Если бы я знал, я не стал бы…. Ты мне веришь, Мира?

Мира повернула к нему бледное лицо и спокойно произнесла:

— Я верю, Тось. Ты бы не стал, я знаю.

Господин Карлоний только покачал головой на этот диалог.

— Простите, господа, но я отказываюсь это комментировать. С вашего позволения, я просто продолжу! Итак, что мы имеем, господа члены Совета и уважаемые горожане? Наш обвинитель имел смелость заявить, что никогда, ни разу в своей жизни не творил зло просто так, не будучи вынужденным защищать свою жизнь и здоровье. Теперь мы видим, что это не то, чтобы ложь, однако не полностью соответствует действительности. Господин Антосий, возможно и не желая того, но причинил большое зло жителям своей родной деревни уже когда покидал ее, и, следовательно, ни о какой защите собственной жизни в тот момент не могло идти речи. И здесь мы опять возвращаемся к морально-нравственным качествам господина Антосия, которые он так яростно отстаивал во втором пункте обвинений. Ведь если бы господин Антосий нашел в себе силы простить односельчан, пусть даже они и причинили ему огромную душевную боль тем, что сожгли его дом, то ни о каком проклятии мы бы не говорили. Я сейчас произнесу банальную фразу, которую вы все знаете. Дар — это тяжелая ноша для любого из человека. Эту фразу по тысяче раз в день произносят все жрецы, особенно те, которым поручено воспитывать одаренных. Это они заботятся о том, чтобы носитель дара был зрелой личностью, потому что зрелую личность характеризует в первую очередь ответственность, и не только перед другими людьми.

Настоящую ответственность человек несет перед собой, — здесь профессор сделал небольшую паузу и обвел глазами притихший зал. — Злиться или радоваться, прощать или ненавидеть — это каждый человек выбирает сам. Равно как и то, какие поступки совершать, и с какими людьми общаться. Зрелый и ответственный человек выберет для себя чувства радости и прощения, потому что от этого будет лучше, прежде всего, ему самому. А незрелый будет злиться и обижаться на каждый пустяк всю оставшуюся жизнь, думая, что наказывает обидчика, и не понимая, что причиняет вред в первую очередь самому себе. Я не делаю тут никакого открытия, вы и сами все это знаете. Но подумайте вот о чем: хорошо ли это будет для города, иметь среди своих жителей носителя темного дара, который может за какой-нибудь пустяк отправить любого жителя города на тот свет или сотворить с ним еще более страшные вещи?

— Господин председатель, да сколько можно??! — с криком сорвался со скамейки господин Жанурий. — Господин защитник понятия не имеет о корректности! Мы же уже обсуждали, что возможность совершения преступления не имеет никакого отношения к собственно совершению преступления! В этом зале было доказано, что господин Антосий не знал о втором даре, иначе не стал бы накладывать проклятие на деревню! А защитник опять пытается повернуть так, что если есть темный дар, значит, он обязательно будет использован! Как же тогда быть с тремя годами безупречной, законопослушной жизни господина Антосия? Да если бы не стечение обстоятельств, возможно, ему до конца жизни не пришлось бы использовать свой дар!

— Господин председатель, я разделяю возмущение коллеги, — поднялся вслед за прозаиком Тось. — То, что вещает защитник, это просто ни в какие ворота…. Выбирать для себя чувство радости…. Что-то я не вижу здесь в зале чрезмерно радостных лиц. Или, как утверждает господин защитник, все жители города Тирту незрелые личности? Да и он сам что-то не горит желанием прощать, к примеру, меня. Профессор Карлоний тоже незрелая личность?

— Господа обвинители, угомонитесь! — председатель ударом в гонг прервал Тося и Жанурия. — Я устал повторять, что позже у вас будет возможность высказаться. Продолжайте, господин защитник! Только прошу вас, по существу!

— Благодарю вас, господин председатель! — профессор Карлоний с воинственным видом поклонился председателю. — Если вы позволите, я отвечу господину обвинителю и всем остальным тем, что приглашу третьего свидетеля. И заодно напомню всем третий пункт обвинения, который звучит следующим образом: если господину некроманту дать возможность спокойно жить в Тирту, то никакой опасности для города он представлять не будет, потому что у упомянутого некроманта не будет необходимости творить зло, на которое он способен. Мне кажется, именно этот вопрос мы сейчас обсуждаем, не так ли? Итак, третий свидетель защиты — госпожа Улавия, дочь Ванисия из Зоргу!

Тося как будто холодной водой окатили. Он бросил быстрый взгляд на прозаика и поэта и наткнулся на полные ужаса лица. Зал затих настолько, что стало слышно, как мухи жужжат.

— Вот су-учка! — с губ вечно молчаливого поэта сорвался едва слышный то ли стон, то ли шепот.

А прозаик выдал ему в тон сакраментальное:

— Похоже, мы в ж…

Ула, опустив голову и ни на кого не глядя, прошла к месту свидетеля.

— Госпожа Улавия, — с некоторой торжественностью обратился к ней профессор Карлоний, — вы можете ничего не опасаться и говорить только правду. Свободный город Тирту гарантирует вам полную защиту и неприкосновенность! Господин председатель, я хочу, чтобы вы подтвердили мои слова свидетельнице! Видят боги, ей потребуется все ее мужество, чтобы дать сегодня показания.

— Госпожа Улавия, вы можете говорить совершенно свободно, — ласково глядя на девушку, сказал председатель. — Город не даст вас в обиду!

Ула подняла голову и кивнула.

— Я поняла, господин председатель. Господин профессор, задавайте вопросы!

— Вы храбрая девушка, — одобрительно кивнул профессор Карлоний. — Тирту должен быть благодарен вам за вашу смелость. Ну что ж, приступим! Итак, как вы познакомились с господином Антосием Черным?

Пока Ула рассказывала душещипательную историю про то, как отчим продал ее черному-пречерному некроманту, Тось смотрел только на Миру. Он уже понял, что, скорее всего, проиграл, и теперь только Мирино мнение все еще имело значение. Если она тоже начнет считать его злобным ублюдком, то….

Мира сидела с неподвижным лицом, внимательно слушая свидетельницу, но ее рука с силой, так что было заметно, как побелели костяшки на пальцах, сжимала руку сидящего рядом с ней эльфа. Это был очень плохой знак.

— Так значит, господин Антосий Черный приобрел вас, чтобы ставить на вас опыты? — как сквозь сон донесся до Тося очередной вопрос профессора Карлония.

— Я думаю, да. Потому что, когда я в первый раз обратилась в эту отвратительную птицу, он очень удивился. Думаю, он сам не ожидал такого результата.

— Однако очень быстро сообразил, как вас использовать. Верно ли, что вы навещали в этом облике некоторых членов Совета, чтобы склонить их на сторону своего хозяина?

Зал зашумел, обсуждая новую информацию. Члены Совета зашевелились.

Не обращая на них внимания, Ула четко ответила:

— Да, я их навещала. С некоторыми у меня получилось договориться, и я потом приносила им деньги, некоторых запугивала, и они просто соглашались делать то, что им велят. А кое-кому приходилось доставлять особые средства. Из тех, что подавляют волю и разум. Как вам, например.

Ее слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Шум в зале в мгновение ока перекрыл все возможные пределы. Все кричали, размахивали руками, требовали имен и доказательств, кое-где вспыхивали драки. Прозаик истерически вопил, что свидетельница сумасшедшая и требовал ее немедленного освидетельствования дочерями Ани. Председатель бил в гонг в тщетной надежде обратить на себя внимание и восстановить порядок в зале. В этом бардаке только Тось и, пожалуй, еще молчаливый поэт заметили, как Мира, неожиданно сорвавшись со своего места, быстро пробежала к выходу и скрылась в дверях.

Не бросив на Тося ни единого взгляда и, тем самым, не дав ему ни малейшего шанса как-то объяснить свои поступки. Женоподобный эльф тут же последовал за ней.

Председатель, отчаявшись воззвать к разуму горожан, демонстративно положил на стол какую-то круглую штуку и с силой ударил по ней ладонью. В зале тут же воцарилась тишина.

— Прошу прощения, господа, — устало произнес он. — У меня просто не было другого выхода. Заклятие развеется буквально через минуту. Я полагаю, наше сегодняшнее безумное заседание завершено. Заявляю вам с полной ответственностью, что по вскрывшимся фактам злоупотреблений среди членов Совета, а также воздействий на них темно-магического характера будут расследованы самым тщательным образом. После чего будет собран новый Совет, от лица которого и будет вынесен окончательный вердикт по нашему сегодняшнему делу. И, хотя делать подобные заявления не слишком корректно с моей стороны, думаю, мы все понимаем, каким он будет. Господин Антосий Черный, у вас есть претензии по процедуре проведения заседания или какие-либо заявления?

Тось медленно встал. Злость тяжело булькала в нем, поднимаясь к горлу, как вонючие сероводородные испарения из грязевого гейзера. Он обвел ненавидящим взглядом членов Совета и часть сидевших в зале горожан.

— Я хотел, чтобы все было по-хорошему, — глухо произнес он. — Я давал вам шанс. Вы устроили здесь балаган. Я такой, какой я есть, и я не буду больше ни перед кем извиняться. Скоро вы сами ко мне придете, и будете умолять, чтобы я жил в вашем жалком городишке. А я еще подумаю.

В зале повисла мертвая тишина. Ощутимо запахло страхом.

Тось нашел глазами Улу, которая уже покинула место свидетельницы и испуганно жалась к одному из охранников.

— А ты, дрянь, явишься ко мне сегодня ночью и получишь сполна за свое предательство. Поняла? И пусть теперь жрецы, профессор Карлоний или кто угодно попробуют отменить мой приказ. Город защитит, — Тось презрительно хмыкнул. — Только полная дура могла в это поверить!

Сказав это, Тось кивнул поэту и прозаику и неторопливо покинул заседание, провожаемый поистине кладбищенской тишиной. Голос в зале подавали только мухи — единственные живые существа, не перепуганные до полусмерти так и не обретшим легальный статус некромантом.

Глава 15.

«…вот уже несколько дней, как я беспрестанно повторяю в мыслях своих одну и ту же фразу: благодарю вас, боги, за то, что вы вразумили мою дочь! Я повторяю эти слова снова и снова, и мое сердце полнится радостью оттого, что мы с Мирой скоро снова будем вместе.

Слава, великая слава светлым богам за то, что моя милая дочь образумилась и, наконец, решилась оставить место, не соответствующее ни складу ее характера, ни полученному ею образованию. Не далее, как третьего дня, она, к моей великой радости, все-таки подала заявление об увольнении с места знахарки деревни Белые Ключи, мотивируя это желанием продолжить обучение в университете. Кроме того, Мира согласилась уехать со мной в Унн.

Видят боги, даже недавнее посрамление отвратительного некроманта на заседании Этического Совета не вызвало у меня такой радости, как согласие Миры оставить этот город вместе с ее проклятым братом и уехать подальше от его нечистого влияния и связанных с ним дурных воспоминаний. Как же нам было хорошо, пока он не появился в нашей с Мирой жизни! И слава, слава Богам, что эта эпопея, стоившая нам стольких душевных мук и нервов, наконец-то, заканчивается!

На волне испытываемой мною радости я почти не вижу ничего вокруг. Боюсь, что мои студенты пользуются моим хорошим настроением, потому что, мне уже кажется, что за последнюю неделю меня почтили посещением почти все двоечники и должники по моему предмету, коим грозило отчисление. И я не могу никому отказать, и ставлю всем хорошие отметки только потому, что проявлять строгость к беднягам кажется мне в последнее время едва ли не кощунством.

Чистая радость и ожидание скорого немыслимого счастья переполняют меня настолько, что даже письмо моего брата, полученное мною на днях, где он сообщает о своем скором приезде в Тирту, не смогло испортить мне настроения. Мне все равно, что он задумал, и нет дела до козней, которые он наверняка планирует в отношении меня. Я не замечу ни одного двусмысленного взгляда и не услышу ни одной насмешки, которыми брат, несомненно, будет осыпать меня, как делал это всегда. Я скоро уеду с Мирой и госпожой Каритой в Унн, и он ничего не сможет сделать. А мы будем счастливы там так же, как были счастливы до всех этих ужасных событий, еще долгие, долгие, долгие годы….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Тось стоял на берегу реки, тяжелым взглядом провожая рваные облака, то и дело набегавшие на полную бледную луну. Под ногами у него был деревянный настил, который он пару недель назад велел сделать, чтобы удобнее было набирать из реки воду. Раньше за ней нужно было спускаться по достаточно крутому склону, но, после того, как прозаик с поэтом почти удачно осуществили свою диверсию, Тось решил обезопасить себя со стороны реки. Склон срыли примерно на две трети, превратив почти в отвесную стену, а образовавшийся уступ застелили досками и огородили перилами. Воду предполагалось набирать, сбрасывая ведро в реку, а после того, как оно оказывалось здесь, на уступе, переливать в другое ведро и поднимать уже наверх. Может, оно и не стоило таких усилий, в конце концов, рядом с домом стоял обычный колодец, но Тось решил, что дополнительный источник воды не помешает. Мало ли, что придет в голову его врагам.

Подул ветер, и луна окончательно избавилась от закрывавших ее облаков, во всей красе отразившись в темной речной воде. Прямо к Тосевым ногам от нее протянулась светлая колышущаяся дорожка. Тось смотрел на нее, пытаясь отвлечься от мерзких мыслей и чувств, которые его одолевали после сегодняшнего, на редкость неудачного дня.

Под ногами у Тося лежал мешок, в котором что-то шевелилось и тихо стонало.

Вдалеке слышался волчий вой, добавляя темные штрихи к безрадостной ночи.

— Не делай этого, не надо! — Тосево отражение, мутное и размытое в темноте, тем не менее, сумело подать голос.

— Заткнись, — привычно бросил ему Тось. Ему было настолько тошно, что было больно дышать, а тут еще оно.

— Я прошу тебя, пожалуйста! — отражение не желало сдаваться.

— Отвяжись, сказал!

— Это не правильно! — не унималось оно. — Ты уже отомстил за сегодняшнюю неудачу. Вон они, воют на пару. Поэт даже забыл про свой исхиазм.

Словно в подтверждение его слов волки снова зашлись тоскливым воем. И стало можно различить, что их там действительно два.

Тось бросил ненавидящий взгляд в ту сторону, откуда доносилась волчья песня. От этой мести ему легче не стало.

— Мало отомстил! Завтра утром явятся — вообще прибью.

— Не надо, я прошу тебя! Тебе мало, что они теперь оборотни? Их жизни и так в твоей власти. За что наказываешь? Они ж делали только то, что ты хотел!

— Я что, хотел дураком и сволочью выставиться перед всем городом? Хотел, чтобы Мира смотрела на меня, как на последнее дерьмо? — на Тося опять нахлынула злость при мысли о неудаче на Совете. — Слушай, заткнись, а? Без тебя тошно….

— Ну ладно, они, наверное, в самом деле виноваты. Полезли, куда не надо. А она чем такое заслужила? Ты послушай, как она стонет…. Может, хватит с нее?

Тось сжал зубы.

— Еще чего!

На него накатила тошнота от воспоминаний, как он ломал тонкие кости Улиных крыльев. Почему-то в тот момент сквозь бешеную злобу пробилось отчетливое ощущение, что это он ломает свои собственные кости. У него ведь в пальцах они почти такие же, такой же толщины….

— Она же девушка! Ребенок совсем, — продолжало ныть отражение. — Молодая, глупая. Испугалась…. Теперь все поймет, слушаться будет….

— Теперь я ей приказывать теперь ничего не хочу, — окрысился Тось. — Из-за нее все!

— Да прямо уж из-за нее! Они бы все равно тебя в город не пустили, после всего, что ты сделал. Как говориться, не мытьем, так катаньем…. Не убивай девчонку! Сам себе потом не простишь….

— Ха, еще чего! — вера отражения в Тосеву совесть вызывало у последнего лишь раздражение. — Меня топтать, меня унижать, меня убивать, значит, можно, а их не трогай? Да пошел ты!… Кто ты такой вообще? Какого демона лезешь ко мне со своими советами? Я тебя вообще придумал! Ты мой бред, ясно?

— Сам ты бред! — оскорбилось отражение. — Зверь тупой, если не понял до сих пор, кто я! Как ты меня достал, кто бы знал! Не смей трогать девчонку, иначе я!….

— Что — ты? — Тось демонстративно занес ногу над мешком. — Ну что — ты, а? Убьешь меня, проклянешь, как все эти, да? А может, черноборцев наймешь, да посильнее, чтоб уж наверняка?! Ты же все знаешь обо мне, да? Кто, кроме тебя посоветует, как меня лучше убивать, а? Ну чего молчишь, дар речи потерял? Меня, значит, можно, да? Я же темный, я же проклятый, на меня можно всех собак вешать, да?!

Вне себя от злости, которой скопилось за сегодня слишком много, чтобы переварить, Тось со всей силы ударил по мешку ногой. Тот полетел вниз и, ударившись о воду, расплескал надоевшее хуже горькой редьки отражение.

Впрочем, мешок быстро всплыл, течение подхватило его и повлекло на середину реки. Стоны и хриплое карканье, доносившиеся из мешка, постепенно становились тише, а вскоре и совсем смолкли.

Тось наблюдал за ним до тех пор, пока его было видно, а потом сплюнул в воду и только тогда заметил, что его отражение исчезло.

— Эй! — удивившись, позвал он. — Ты где там? В обморок, что ли, грохнулся от переживаний? Не бойся, если б ты знал, как трудно эту тварь убить, пока она птица….

— Замолчи! — отражение появилось, но было едва заметным, хотя луна по-прежнему светила ярко. — Я ухожу. Я не могу больше. Живи сам, как знаешь. Ты все равно уже полутруп.

И исчезло совсем.

— Эй, стой, ты куда? — перегнулся через перила удивленный Тось.

Вдруг его скрутила невероятная боль, такая, какой он ни разу в жизни не испытывал. Он застонал, выгибаясь дугой, и замертво свалился на плохо оструганные доски настила.

Мира проснулась на рассвете, как просыпалась всегда с тех пор, как переехала в Белые Ключи. Хоть и отвыкла от этого за годы жизни в городе, пришлось привыкать заново. Деревенская жизнь иного не предполагала. Как и в родной Мириной Краишевке, в Белых Ключах тоже считали тех, кто встает после восхода солнца, никчемными лежебоками и ни к чему не приспособленными людьми и очень сильно не уважали.

Поеживаясь от утренней свежести, Мира наскоро оделась и, подхватив ведро, побежала на речку за водой.

Розоватые лучи восходящего солнца не спешили разогнать утренние прохладные сумерки, и Мира то и дело вздрагивала, поплотнее запахивая на груди старенькую меховую жилетку, которая была у нее уже пару лет, но по-прежнему нравилась и казалась такой домашней и уютной, что отказываться от нее Мира не хотела, несмотря на неказистый внешний вид. И хотя вопрос с ее переездом в Унн был уже решен, девушка все равно с удовольствием думала о хозяйственных делах, которые запланировала на сегодняшний день. Ее, выросшую в деревне, в отличие от многих товарок по целительскому цеху, деревенская жизнь не только не пугала, а казалась совершенно естественной. Едва переехав в Белые Ключи, Мира легко вспомнила все необходимые навыки и с удовольствием возилась в огороде, доставшемся ей по наследству от прежней знахарки, делала кое-какой ремонт в небольшом, но удобном доме, и даже завела пяток кур-несушек, которые исправно снабжали ее яйцами.

Хотя, честно говоря, большой необходимости во всем этом не было. Жители Белых Ключей и всех близлежащих хуторов и деревенек, о здоровье которых Мире надлежало заботиться, жили в основном в достатке, и, кроме того, были людьми ответственными и не забывали об обязанностях по отношению к знахарке, обеспечивая ее всем необходимым. А иногда особо благодарные пациенты даже расплачивались серебром, что, в общем-то, было не обязательно, хотя, разумеется, приятно.

Иногда Мира думала, как было бы замечательно прожить здесь всю жизнь, просто и непритязательно, занимаясь тем делом, для которого рождена. Правда, в иной момент ей вдруг становилось невыносимо грустно, и хотелось бежать отсюда без оглядки. Это случалось, когда она представляла себя, стареющую и одинокую, всегда нужную, но живущую на отшибе, уважаемую, но не близкую окружающим людям. Больнее всего сердце сжималось от мысли, что вот эти дорожки к дому, которые она недавно так усердно подметала и посыпала белым песком, никогда не будут топтать маленькие ножки ее детей.

Мира обычно гнала от себя эти мысли, но сегодня с утра они постоянно крутились в голове, и вдобавок к ним Мира невольно вспоминала вчерашние слова Тося о том, что их дары — это проклятие. Испугавшись сомнений в своем пути, Мира сурово отчитала себя, напомнила о долге, о том, как необходим ее дар простым людям, а также о том, что Тось со вчерашнего дня не имеет ни малейшего права на внимание к своим словам.

Вспомнив о пережитом накануне разочаровании в брате, Мира вдруг рассердилась, но не на него, а на себя за то, что не увидела сразу, насколько глубоко зло пустило корни в его душе. Если бы она это заметила, то приложила все усилия, чтобы вернуть его на путь истинный, и обязательно помогла бы поддержать и развить все хорошее, что в нем было. А ведь оно в нем было, это хорошее, уж кому, как не ей это знать.

За переживаниями Мира не заметила, как спустилась к речке. Легко и аккуратно ступая, она прошла по влажному от утреннего тумана бревну и опустила ведро в темную воду. Потянула его, полное и от того ставшее тяжелым, как камень, и вдруг завизжала изо всех сил, потому что вслед за ведром к бревну подплыло голое и неподвижное человеческое тело, призрачно белеющее в темноте воды. Мерно покачиваясь в речных волнах, оно слегка развернулось и ударилось темноволосым затылком прямо у самых Мириных ног.

В первые несколько секунд Мира настолько испугалась, что не знала, что делать.

А потом отшвырнула ведро, упала на колени, больно ударившись о бревно и не заметив этого, опустила руки в холодную воду. Решительно схватила тело за волосы, чтобы не дать ему уплыть, потому что всем своим существом дочери Ани вдруг ощутила, что этот человек еще жив и что ему срочно нужна помощь.

Кое-как выволокла тяжелое тело на берег, одновременно призывая на него милость богини и чувствуя, как чистая сила струится ее рукам. Быстро прочитала несколько согревающих и противовоспалительных заклинаний, ощупала в поисках повреждений затылок, шею и позвоночник, и, наконец, перевернула на спину. Не обращая внимания на то, что тело оказалось мужским и к тому же совершенно голым, также тщательно ощупала его и спереди и только потом обратила внимание на лицо.

— О, боги, — потрясенно прошептала она, убирая мокрые волосы с хорошо знакомого лица. — Тось!!!

Веки недоутопленника дрогнули, и Мира быстро принялась оттаскивать его от реки, потому что ступни бедняги еще находились в воде.

Тот, застонав, начал то ли помогать ей, то ли сопротивляться, и в результате перекатился на бок, едва не утянув за собой Миру. Потом приподнялся на локте и уставился на свою спасительницу.

— Мира? Ты что здесь делаешь? — хрипло поинтересовался он.

— Что я здесь делаю? — От потрясения, от неожиданности и вообще от всего пережитого, связанного с молочным братом, истерика вдруг ураганом накатила на Миру, грозя разорвать ее в клочья. — Что я здесь делаю??? — уже не сдерживая эмоций, закричала Мира. — Это что ты здесь делаешь, Тось???

На что ее пациент совершенно спокойно ответил:

— Я не Тось. Прошу тебя, брось меня обратно в реку. Я недостоин жить.

После чего уронил мокрую голову на песок, лишившись чувств.

Тось пришел в себя рано утром, когда край солнца едва поднялся над горизонтом. Очнулся, правда, ненадолго, всего на несколько секунд, когда услышал утреннюю перекличку делающих обход территории зомби. А потом снова потерял сознание. Но его уже заметили, так что в следующий раз Тось пришел в себя уже в собственной постели.

Было довольно поздно, полдень давно миновал, и часы на каминной полке показывали второй час пополудни. Тось потянулся и открыл глаза, с удивлением осознавая, что чувствует себя, в общем-то, неплохо, только как-то странно. Хотя на дворе стоял ясный день, и из окна щедро лился солнечный свет, Тосю вся комната казалась отчего-то подернутой то ли пеплом, то ли мутной сероватой дымкой. Он несколько раз протер глаза, но дымка никуда не исчезла. Впрочем, видеть она не мешала, и Тось решил не обращать на нее внимания.

Он встал, оделся, прошелся по комнате. Привычные движения не успокоили, а только яснее позволили почувствовать, что с ним что-то не так. Тось никак не мог понять, что именно.

Он выглянул из двери и крикнул пробегавшей мимо Циньке, чтобы позвала Фаравия. Та, кивнув, бросилась выполнять приказание. Перед тем, как захлопнуть дверь, Тось мазнул взглядом по стоявшим в коридоре «статуям», заметил их глаза, старательно выпученные, чтобы не пропустить ни одной детали из происходящего в коридоре, и… в первый раз в жизни подумал, что вообще-то это слишком мягкое наказание для них, просто в коридоре стоять. Надо бы изобрести что-нибудь… пожестче. Мельком удивился сам себе, никогда ему раньше не было интересно подобное, но мозг уже заработал в заданном направлении, и в скором времени у Тося уже было несколько вариантов, как «разнообразить» жизнь непокорных «статуй». И из них поджигание одежды, обливание ледяной водой и запирание в подвале с голодными крысами были самыми безобидными.

Решив заняться этим на досуге, Тось дождался Фаравия и принялся за более насущные дела. Выслушав финансовый отчет, он отдал совершенно неожиданный для Фаравия приказ поставить на всех ведущих в Тирту дороги заставы с караулом из зомби и взимать со всех проезжающих плату. Особенно, с купцов и крестьян, везущих продукты и товары первой необходимости, чтобы тиртусцам жизнь медом не казалась. А еще пришла пора взять под свою руку все окрестные деревни, нечего им бесхозными стоять. И этим тоже предстояло заняться Фаравию, как самому умному и опытному из Тосевых помощников. К тому же Тось решил, что ему совершенно необходимо пополнить армию поднятых, так что, если найдутся несогласные с его новой политикой, то их следует умерщвлять нещадно, но не хоронить, а привозить в поместье для последующего поднятия.

Фаравий все внимательно выслушал, внес несколько ценных соображений, после чего отправился выполнять приказы. Жизнь поместья в самое ближайшее время должна была измениться если не кардинально, то весьма и весьма значительно.

— Так кто же ты все-таки? — спросила Мира у своего найденыша, едва он открыл глаза.

Разумеется, она, как настоящая дочь Ани, не обратила никакого внимания на его глупую просьбу о том, чтобы выбросить его обратно в реку. Напротив, она притащила его к себе в дом, хотя одна Ани знала, чего ей стоило, потому что парень оказался тяжелым, как камень. Кое-как она внесла бесчувственное тело в дом и, окончательно сорвав мышцы спины и рук, взвалила на кровать. Конечно, она могла позвать на помощь мужиков из деревни, но боялась отлучиться от своего пациента даже на миг. Мира видела, что он был искренен, когда просил ее бросить его в реку. Как бы не сделал что-нибудь с собой, пока она бегает за помощью.

— Ну, чего ты молчишь? — спросила она, поднося ему ко рту ложку с лечебным отваром. — Я знаю, ты можешь говорить, не притворяйся, что онемел внезапно. И почему ты так похож на Тося?

— Я не притворяюсь, — хрипло ответил тот, послушно глотая отвар. — Я не знаю, как рассказать, чтоб было понятно, и чтоб ты мне поверила.

— Говори уже как есть, я ничему не удивлюсь, — устало вздохнув, сказала Мира. — После вчерашнего разучилась удивляться.

Найденыш тоже вздохнул и нерешительно посмотрел на девушку.

— Я не Тось, — с нажимом произнес он. — Я, если можно так выразиться, его второе «я».

Рука Миры, подносящая очередную ложку ему ко рту, остановилась.

— То есть?

— Я же говорю, это трудно объяснить!

— А ты постарайся!

— Ну, понимаешь, я… — парень сморщился, будто съел что-то кислое, — я типа… ну…. его совесть.

— Что??? — Мира в сердцах швырнула ложку на стол. — Ты ври, да не завирайся! Какая совесть? Разве совесть может гулять отдельно от хозяина, да еще в своем собственном теле? Или — Мира от осенившей ее догадки, испуганно закрыла рот ладонью, — или Тось уже?… Но тогда я все равно не понимаю….

— Да живехонек он, — поморщился парень. — Чего ему сделается?

— Тогда ты кто???

— Я же сказал!

Мира вскочила со стула. Она никогда не была настолько зла, как в эту минуту. И ее совершенно не волновала сейчас ни Милосердная Ани, ни принципы ее дочерей, ни возможная утрата дара.

— Слушай, ты!!! — закричала она на испуганно вжавшегося в перину парня. — Или ты мне сейчас все рассказываешь, или!….

Что «или» она не знала, но видно парню представилось что-то жуткое, потому что тут же пошел на попятный.

— Ладно, Мир, не сердись, не надо, — виновато пробормотал он. — Я расскажу! Расскажу, как сам понимаю!

Мира снова опустилась на стул и велела:

— Рассказывай! Все!

— Хорошо, — согласился тот со вздохом. — Только длинный рассказ получится.

— Ничего, у нас много времени, — сказала она, снова беря в руки стакан с отваром. — Тебе еще лечиться и лечиться.

— Ну тогда слушай, — начал найденыш, выпив очередную порцию отвара из поднесенной Мирой ложки. — Все началось еще тогда, в ту первую зиму, когда Тось остался один. Он тогда заболел так сильно, что чуть не умер. Ты знаешь, что его чуть волки не съели, когда он поехал за дровами?

— Так это правда? — ложка опять замерла в Мириной руке. — То, что было написано в книге?

— Да, почти все, — кивнул парень. — Конечно, правда с его точки зрения, но все равно. Когда он заболел, у него такой жар поднялся, что…. В общем, у нас с ним немного крыша поехала. Тогда еще общая.

— Так, постой! — мотнула головой Мира. — Еще раз, и подробнее!

— Понимаешь, Тось и до этого обозленный был. Из-за всего. Из-за родителей, из-за старосты, из-за деревни…. И из-за тебя переживал сильно. У него после того случая, когда он твою маму, ну поднял, сильно голова болеть начала. Прямо до одури. А тут еще болезнь, жар…. И он все время болтал со своим отражением в зеркале. Страшно ему было, понимаешь? Очень страшно. И одиноко.

— Бедный Тось, — Мира сглотнула подступивший к горлу ком. — Ну и?….

— Понимаешь, ему важно было держаться. Не сломаться, не пойти к людям. Он боялся, что если пойдет, то не сдержится и все им про себя выложит. А мне так хотелось, чтобы пошел!.. Понимаешь, если б он тогда пошел, они бы его приняли. Какое сердце надо иметь, чтоб выгнать больного ребенка? А этот дурень все: боюсь да боюсь, убьют да убьют…. Нет, его можно понять, отец тогда его здорово напугал, но надо же и голову на плечах иметь! В общем, так получилось, что мы сильно хотели, я пойти, он — остаться. Конфликт, понимаешь? Вроде бы мы одно, а вроде бы уже два, понимаешь? Ну и….

— Ну и?… — повторила заинтригованная Мира.

— Он, как всегда выиграл, он же…. Как бы тебе это объяснить? Был более целым, более…. Нет, не знаю, как сказать. Он боялся и ненавидел людей и, в общем-то, правильно делал, он от них ничего хорошего не видел. А я их любил, понимаешь? Да сволочи, да глупые, но ведь не все же? Были и те, кто к нему хорошо относился, надо было только дать им шанс. Я и этот мир любил и люблю, и жизнь тоже. А как можно быть с такими чувствами некромантом? А помнишь, Мира?… — парень вдруг закрыл глаза и вздохнул: — Помнишь, как мы маленькими играли у озера? Там лучи в полдень так смешно падали через деревья. Как струны, помнишь? А как лягушки квакали?

— Помню, — улыбнулась Мира. — Мне иногда кажется, что это самые прекрасные звуки, которые я слышала. Лучше любого концерта, честное слово! Даже лучше лютни господина Амати!

— Верю! — засмеялся найденыш. — Мне и самому так кажется.

— А Тось это помнит? — спросила Мира.

— Помнит, — нехотя признал парень. — Только не так, как мы. Просто помнит, что ему было хорошо. Правда, связывает это с тобой.

— Я тоже связываю это с ним, — медленно произнесла Мира. — Мои самые счастливые воспоминания все оттуда, из детства. Потом так уже не получалось. То есть, я правильно понимаю? В результате болезни, которая сопровождалась сильным жаром, сознание Тося разделилось, и получилось как бы два человека.

— Да, он победил, — с грустью произнес парень. — Он — получил тело и возможность управлять даром, а я остался всего лишь отражением.

— Тогда как получилось так, что сейчас у тебя есть тело?

— А вот этого я сам толком не понимаю. Только кажется мне, что это из-за ритуала.

— Какого ритуала?

— Да там…. В общем, когда он сбежал из Тирту от инквизиторов…. Его там так приголубили, что он чуть не умер. Еле живого в деревню привезли. За ним зомби ухаживали, те, которые его убить хотели, и которых он поднял. Они ему даже дочек Ани пытались привести, но те отказались.

— Отказались? Как это? — не поняла Мира. — Они не могли отказаться!

— Так его же обвиняли в том, что он пытался тебя… ну…. Вот к нему и не пошел никто. А ему действительно нужна была помощь, он умирал. Я даже обрадовался, грешным делом. Думал, ну все, еще чуть-чуть, и свобода.

— О боги, как же он выжил? — во взгляде девушки отразилось потрясение.

— Он провел ритуал поднятия самого себя.

— Что??! — почти закричала Мира.

— Он был в бреду, почти на грани. По-моему, он вообще не соображал, что делает.

— И…. Как же он после этого?….

— Выжил, как видишь. На следующее утро ему стало лучше, только….

— Что, только?

— Только чувствовать почти перестал. Так, не чувства, а отголоски. Я сначала подумал, что мне так будет легче, знаешь, какие у него до этого чувства были? Злость, ярость, ненависть, обида, боль…. Все накалено до предела, кажется, ткни пальцем, и он взорвется. Он даже тебя ненавидел. Я задыхался, как в дыму. А после ритуала мне вроде стало полегче, но только на время. А потом я начал себя чувствовать так, как будто на меня каменную плиту положили. А этот придурок еще начал свою некромантию изучать. Эксперименты бесчеловечные ставил, людей убивал чуть ли не каждую неделю и боялся, боялся, все время, не переставая. И я почувствовал, как… ну отделяюсь от него, что ли. Я ему раньше только в зеркале являлся, а теперь начал везде, даже в луже с водой. Лишь бы намек на отражение. Все пытался объяснить, сказать, что не надо так, но он не слушал…. — парень умолк и отвернулся с выражением муки на лице.

— Теперь понятно, почему на заседании Совета Тось был таким странным, — медленно произнесла Мира. — Я не видела его после того, как он… В общем, после того случая, когда его арестовали. Я сразу подумала, что он какой-то не такой. То ли пьяный, то ли успокоительного принял, чтобы не волноваться. Странно, что никто не заметил.

— Просто никто в зале не знал его так, как ты. Остальные либо изредка с ним встречались, либо вообще видели в первый раз.

— Как же произошло, что вы… расстались? Кстати, когда это произошло? Ведь вчера на заседании вы были еще вместе?

— Это произошло сегодня ночью, — глухо проговорил найденыш. — После того, как он Улу…. Ты помнишь девушку, которая давала против него показания на совете?

— Та, которая говорила, что он превратил ее в оборотня и отправил шпионить за членами Совета?

— Да. Она прилетела к нему этой ночью, как он и велел. Я так понял, что она была в закрытом помещении и под охраной, но ее не смогли удержать. Этого следовало ожидать. Когда он отдает приказ своим… подчиненным, это…. Это страшно, Мира. Понимаешь, они делают все, что он говорит, вплоть до…. Он скажет «прыгни в огонь», и они прыгнут.

— А если он скажет умереть?

— Умрут. Это не самое страшное, большинство из них и так уже мертвые.

— Так что произошло с этой девушкой?

— Он пытал ее. Бил. Мучил. Ломал крылья. Долго. Косточку за косточкой. Обвинял в том, что она ему жизнь испортила, и одновременно рвал перепонки. Она так кричала, Мира! Я чуть с ума не сошел от ее криков. А потом, когда она стала похожа на кусок мяса, он засунул ее в мешок и потащил к реке. Луна была полная, светила ярко, и я смог показаться. Я умолял его пожалеть девушку, но он…. — парень тяжело сглотнул. — Лучше бы я не вмешивался. Он назло мне столкнул ее в воду.

— Нет, я не верю, он не мог, — прошептала потрясенная Мира.

— Еще как мог, — найденыш скривил губы в болезненной усмешке. — А я будто умер, когда он столкнул мешок в воду. Все мог ему простить, но это….

— Ты решил уйти? — глухо спросила девушка.

— Можно сказать и так.

— А можно и по-другому? — Мира подняла голову и внимательно посмотрела на сидевшего перед ней найденыша.

— Можно и по-другому, — тот спокойно выдержал ее взгляд. — Я хотел умереть. Утонуть, если угодно. Чтобы больше не видеть, не слышать, не чувствовать всего этого. Я ясно выразился, или надо еще точнее? Я вовсе не хотел очнуться от того, что какая-то девица вытаскивает меня из реки.

Мира еще секунду смотрела на него, а потом отвела глаза.

— Нет, не нужно точнее, я поняла, — она немного помолчала. — Так как мне тебя называть, если от имени Тось ты отказываешься? Есть у тебя имя, которым ты сам себя называешь?

— Есть, — недовольно поморщился тот. — Только это не я себя так называю, а он меня так назвал. Еще с первой зимы, когда чуть не умер.

— Так что это за имя?

— Рось, — медленно, будто нехотя произнес парень. — Меня зовут Рось.

— Постой! — Мира вдруг вскочила, едва не опрокинув стул. — Я с тобой и с твоей тягой к смерти чуть совсем с ума не сошла! Та девушка! Ула! Она же тоже может сейчас лежать где-то, прибитая к берегу! Надо срочно ее искать! Так, ты лежи, ты еще слишком слабый, а я в деревню, отправлю людей на поиски.

И, не слушая возражений, быстро выбежала из комнаты.

Рось полежал немного, глядя в потолок, а потом осторожно встал, завернулся в одеяло и, пошатываясь, побрел за ней следом.

Миру в Белых Ключах очень уважали, это было заметно с первого взгляда. Иначе не собралось бы так много людей по ее просьбе, побросав среди дня все свои многочисленные дела. И не испытывай они к своей знахарке такого огромного уважения, они бы не выступили из деревни так оперативно и организованно, и не послали бы ребятишек в соседние поселки за подмогой.

А еще не принесли бы так быстро какие-то женщины одежду для Рося, стоило Мире лишь кивнуть в его сторону и бросить кому-то пару слов.

Парень едва успел натянуть на себя чьи-то домотканые штаны и рубаху и засунуть ноги в неуклюжие кожаные башмаки, когда последние припозднившиеся деревенские жители, торопившиеся на поиски, скрылись за околицей. Рось встал, отдал какой-то женщине Мирино одеяло, в которое кутался до этого, и, превозмогая слабость и темноту в глазах, пошел вслед за ними.

Поиски затянулись почти до вечера. Из соседних деревень вскоре прибыла подмога, и тоже принялась за дело. Наверное, за все существование речки, никогда еще берега не обыскивались столь тщательно. Рось брел за одной из медленно передвигающихся групп мужиков, просто стараясь не отстать. На то, чтобы заглядывать под каждый куст, сил просто не было. На него поглядывали с сочувствием, несколько раз предлагали вернуться в деревню, но он упрямо мотал головой и продолжал идти за ищущими Улу людьми. Найти девушку он, честно говоря, уже не надеялся, это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой, тело скорее всего уже отнесло далеко вниз по течению, но не искать не мог.

Наконец, когда солнце уже клонилось к горизонту, над рекой пролетел чей-то крик:

— На-а-а-шли-и-и!

Новость тут же принялись передавать по цепочке, и скоро над рекой поплыло слово «Нашли!», оповещая всех о прекращении поисков. Мужики из группы, за которой шел Рось, потянулись на голос, благо, что он доносился с этой стороны берега. Из разговоров между ними стало ясно, что шли они потому, что им любопытно посмотреть, ради кого они лазили полдня по буреломам, да и помощь вдруг какая знахарке понадобится. Рось же шел, потому что не мог не идти. И готовился к тому, что сейчас увидит побитое и изуродованное мертвое тело Улы.

Место, где нашли девушку, было видно издалека. Его уже окружили плотной толпой те, кто пришел раньше. Рось несколько раз выдохнул, собираясь с силами, и вклинился в толпу. Он ожидал увидеть все, что угодно, но только не почти обнаженную Улу, едва прикрытую разодранным в клочья мешком, на теле которой не было почти ни одной ссадины. И она была жива. О боги, она была жива! Без сознания, конечно, но девушка дышала (было видно, как поднималась и опускалась ее грудь), и тихо постанывала, когда Мира, произнеся очередное обращение к богине, сильно надавливала на Улины виски большими пальцами.

Толпа деревенских жителей внимала молитвам своей знахарки в благоговейном молчании. Только раз кто-то за спиной у Рося восхищенно выдохнул:

— На глазах ведь все зажило! Хвала Ани Милосердной!

И Рось понял, что когда девушку нашли, с ней было все далеко не так благополучно.

Наконец, Мира закончила читать молитвы и облегченно вытерла пот со лба.

— Все, теперь она будет спать. Ее нужно отнести ко мне домой.

Тут же без звука несколько мужиков соорудили носилки из срубленных молодых березок и чьего-то старого плаща, накинутого поверх них. Быстро и аккуратно уложили на него Улу, один здоровый парень стащил с себя рубаху и прикрыл спящую девушку. После чего носилки подняли и понесли прочь.

Один из мужиков, немолодой и степенный, подошел к сидящей на земле Мире и спросил:

— Госпожа, не нужно ли чего?

Она покачала головой.

— Нет, я сейчас немного посижу, приду в себя. Вот ему, — девушка обвела усталым взглядом толпу и показала на Рося, — ему бы поесть не мешало. Если есть у кого краюха хлеба, дайте, а то он идти не сможет.

К Росю тут же подошел молоденький паренек, почти подросток, смущенно протянул кусок хлеба, завернутый в тряпицу, и быстро отошел.

Рось подошел к Мире и сел рядом с ней на землю. Развернул тряпицу, разломил напополам кусок черного душистого хлеба и половину протянул Мире.

— На!

Она хотела отказаться, но потом улыбнулась и взяла хлеб.

— Как дома, помнишь? — улыбаясь, спросила она. — Тось всегда таскал с собой хлеб, но никогда сам не ел, всегда со мной делился.

— Ты тоже с ним делилась, — сказал Рось. — Помнишь пряник, который твой отец привез из Габицы?

Мира засмеялась и кивнула. Она помнила. Отец действительно привез из поездки необыкновенно большой и красивый пряник. Баба Сава не разрешила его сразу есть, хотела похвастаться соседкам, но Мира потихоньку стащила его, и они слопали пряник вдвоем с Тосем, спрятавшись за сараем. Им бы обязательно за него попало, баба Сава была не из тех, с кем можно шутить, но у них от обжорства разболелись животы, и все сошло с рук.

— Ну что, можешь идти? — спросила Мира Рося, с трудом поднимаясь с земли. — Хватит сидеть, холодно. Пошли домой.

Ула очнулась поздно ночью, когда до полуночи оставалось всего ничего. Впрочем, Мира предполагала такой исход событий, и они с Росем еще не ложились спать, ожидая ее пробуждения.

Придя в себя, девушка сначала долго не могла понять, что с ней и где она находится. Мире с большим трудом удалось объяснить ей, как она здесь оказалась, и кто такая сама Мира. Ула слушала ее рассказ молча, не перебивая, с неподвижным лицом, но отчего-то было совершенно ясно, что она не верит ни единому слову.

Однако самое неприятное началось позже, когда Ула заметила Рося, сидевшего за изголовьем ее кровати так, чтобы на него не падал свет от свечи.

Она вскрикнула и переметнулась к противоположной спинке кровати, изо всех сил натягивая на себя одеяло.

— Что он здесь делает??? — в ужасе завопила она. — Не отдавайте меня ему, умоляю, не отдавайте!!!

Мира схватила ее за руки, пытаясь успокоить и удержать на кровати.

— Ула, успокойтесь, он не причинит вам вреда! Вам нельзя вставать, ну будьте же благоразумной!

Увы, для пережившей пытки девушки благоразумие было пустым звуком.

— Оставьте меня, вы заодно с ним! — закричала она, вырываясь из Мириных рук. — Я не буду оборачиваться, слышите! Хотите пытать, пытайте так!!!

— Ула, я не собираюсь вас пытать, — попытался урезонить ее Рось. — Поймите, я не он! Мне совсем не надо, чтобы вы оборачивались!

— Вы врете! — закричала почти ничего не соображающая от ужаса Ула, слетая с кровати. — Лучше убейте, чем!….

Она вдруг молнией метнулась к дверям, но Мира, к счастью, успела схватить за длинную и широкую мужскую рубаху, которой ее накрыл сердобольный деревенский парень, и в которую Ула сейчас была одета.

— Да послушай же ты! Тебя никто не собирается пытать! Ты не понимаешь! Это не он!!!

Эти слова остались без ответа, потому что Ула вдруг резко обернулась к Мире, и та, выпустив рубаху, невольно попятилась. И было отчего. Вместо девушки, которую Мира недавно буквально вытащила с того света, на нее наступала неведомая отвратительная тварь, уродливая помесь птицы и ящерицы, вызывавшая чувство потустороннего ужаса вперемешку с гадливостью. Кожистые крылья твари были настолько велики в размахе, что касались кончиками стен небольшой комнаты, в которой они находились.

Мира сделала шаг назад, а тварь подалась вперед, и из ее клюва вырывался громкий клекот.

— Стой! Не надо! — Рось неожиданно оттолкнул Миру и встал на ее место. — Ула, я знаю, что ты меня слышишь! Не дури, я сказал!

Услышав его голос, полуптица-полуящерица заклекотала так, будто впала в истерику. И вдруг сделала молниеносное движение, метя клювом в лицо стоявшему перед ней парню. Тот отклонился, клюв только скользнул по щеке, оставляя царапину. Поняв, что уговоры бесполезны, Рось резко сорвался с места и бросился на взбесившуюся крылатую тварь, собираясь повалить и обезвредить.

И тут случилось невероятное, то, чего не ожидали ни он, ни заключенная в теле монстра Ула. От одного его прикосновения она снова превратилась в человека. И Рось, не сумев остановиться, со всего размаха впечатал в стену хрупкую девушку в разодранной в клочья рубахе. Разумеется, он мощного удара она снова потеряла сознание и безвольно сползла на пол, вся в какой-то мерзкой слизи и в шерсти.

— Что ты с ней сделал? — спросила подбежавшая Мира, быстро проверяя пациентку на предмет новых повреждений.

— Ничего, — ответил тот, с огромным удивлением разглядывая свои руки. — У него так никогда не получалось, — задумчиво произнес парень. — Обычно она оборачивалась в это либо сама, либо по приказу, а в человеческий облик возвращалась только на рассвете, не раньше. Он работал над этим, но….

— Очень интересно, — ощупывая наливающуюся шишку на затылке Улы, сказала Мира. — Помоги-ка мне перенести ее в кровать. Сначала вылечим, а потом подумаем, что нам со всем этим делать.

Глава 16.

«….вот уже несколько дней, как я начал всерьез задумываться о том, не прогневил ли я богов какими-либо своими мыслями или деяниями. Ибо слишком уж они жестоки ко мне в последнее время. Стоит мне только начать надеяться на исполнение моих желаний, как каждый раз происходит нечто, что разбивает их вдребезги. Вот опять, стоило мне обрести надежду на воссоединение с моей дорогой дочерью, как снова исполнение этой мечты откладывается на неопределенный срок.

Неделю назад я получил от Миры очень длинное послание, повествующее о некоем произошедшем в ее жизни событии, которое подвигло мою дочь на то, чтобы кардинально изменить планы на будущее. Событие это, а именно встреча с молодым человеком, являющимся, по утверждению Миры, светлым двойником ее темного братца, является настолько удивительным и неординарным, что, если бы не узнал о нем от Миры, то никогда не поверил в его реальность.

Моя дочь сообщила мне также еще одну необыкновенную вещь — оказывается у ее нового знакомого есть дар исправлять все те злодеяния, которые совершил его проклятый светлыми богами темный двойник.

Это невероятно, но, по всей видимости, так оно и есть. Моя драгоценная дочь пишет, что несколько раз проверяла его способности, обнаруженные, как она утверждает, чисто случайно, и каждый раз результат был совершенно однозначен. Колдовство некроманта разрушалось, а люди, имевшие несчастье попасть под его злые чары, возвращались в первоначальное состояние. Так девушка-оборотница, та самая, которая свидетельствовала против некроманта на заседании Совета (я помню ее лицо), перестала оборачиваться после всего лишь одного прикосновения этого человека. Более того, зов ее хозяина теперь не властен над ней. Мира утверждает, что им стало доподлинно известно, что некромант несколько раз призывал ее, но девушка никак этого не ощутила.

Но не это самое удивительное. Всего лишь два дня назад этот молодой человек вернул к жизни и избавил от подчинения двоих зомби, кои находились в услужении у поднявшего их некроманта. Это не укладывается у меня в голове, этого просто не может быть. Однако данное событие полностью подтверждено людьми, достойными всяческого доверия — а именно, братьями-инквизиторами Данелием, Сервием и Авлалием, кои были сразу же вызваны на место происшествия и засвидетельствовали, что сие событие действительно имело место быть. Ожившие зомби были в этот же день привезены ими в Тирту и подвергнуты самому тщательному обследованию, которое только можно осуществить. На него были приглашены многие уважаемые люди города, достойные дочери Милосердной Анивиэли, профессора из университета, и один скромный эльф, то есть я.

И теперь я со всей ответственностью могу заявить, что сотворенное появившемся в Белых Ключах молодым человеком деяние есть величайшее чудо, явленное светлыми богами для всех нас. Ибо освободить даже одного зомби от подчинения — это уже невероятно благое дело, а вернуть его к жизни — такого не случалось со времен Исхода, когда Создатель еще освещал мир своим присутствием.

Разумеется, в таком случае мне не остается ничего, кроме как согласиться с решением Миры остаться пока в Белых Ключах, дабы оказывать всемерную помощь и содействие сему удивительному молодому человеку. Как настоящая дочь Милосердной Анивиэли она в настоящий момент не проявляет ни своеволия, ни неуважения к своему старому отцу. Мира всего лишь следует завету нашей богини — сначала жизнь, а все остальное потом.

Но как же сердце мое болит и томится страхом за мою бесценную дочь! Ибо в невероятно опасную игру ввязалась она — вряд ли ее темный брат будет долго терпеть противодействие своим планам. Сегодня утром Этический Совет Тирту собрался на очередной заседание (хотя и в сильно урезанном составе), дабы решить, каким образом использовать неожиданно попавший нам в руки козырь. Я не знаю, какое решение они примут, но сегодня же я обращусь к главе города с просьбой выделить моей дочери хотя бы небольшую охрану. Я даже готов сам ее оплатить, лишь бы они направили туда достойных и хорошо подготовленных людей. Если бы можно было напрямую обратиться за помощью в храм Войтаррана Доблестного, то я не стал бы медлить и беспокоить почтенных отцов Тирту. К сожалению, по человеческим законам для такого обращения необходимо посредничество властных органов, иначе со мной просто не станут разговаривать.

Я настолько нервничаю после получения Мириного письма и последовавших за ним событий, что не вижу ничего вокруг себя. Я почти не заметил приезда моего брата, лишь только мельком удивился по поводу того, что он явился в Тирту не один, а в сопровождении друзей — двух сынов и дочери дома Эминаэль. Обычно дети этого дома (особенно дочери) весьма консервативны и редко покидают благословенные эльфийские леса. В другое время я бы задумался над тем, какая причина подвигла их на столь далекое и опасное путешествие. Но сейчас я не могу думать ни о чем, кроме моей любимой дочери. Милосердная Анивиэль, умоляю, защити Миру от всякого зла!….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Тось мрачно смотрел на два едва прикрытых дерюгой трупа, лежавших на телеге, и на мявшихся рядом зомби, которым было поручено привезти необходимый для исследований материал из ближайших деревень.

— Это что? — зловещим шепотом поинтересовался он.

Зомби, как по команде, втянули головы в плечи.

— Это…. Все, как велели, хозяин! — подобострастно заулыбался один из них. — Совсем свеженькие, не больше недели. Работать смогут, только чуть-чуть подкормить и…. — чем дальше он говорил, тем заметнее блекла его улыбка.

— Работать, говоришь? — недобро улыбнулся Тось.

Резким движением, от которого зомби испуганно дернулись, сдернул дерюгу, укрывавшую трупы.

— Эти?! — из-под дерюги показались довольно сильно разложившиеся тела ветхого старика и тощего подростка. — Да они кто вам сказал, что они мне нужны для работы?! Я вам что велел, придурки? Ну-ка, отвечайте!

— Вы велели объехать все деревни вокруг Тирту и собрать свежие трупы, — отрапортовал разговорчивый зомби. Тось мельком подумал, что не помнит, как его зовут. Впрочем, второго тоже. Хорошо, что второй продолжал молчать, изредка бросая исподлобья испуганные взгляды.

— Именно! Свежие! — некромант уже с трудом сдерживался, чтобы не упокоить этих идиотов. Руки уже прямо чесались. — А вы что мне привезли???

Головы обоих зомби от его крика еще сильнее втянулись в плечи.

— Так это, хозяин…. Люди ж не каждый день помирают!

— Конечно, каждый! — не принял их оправданий Тось. — У меня в Тирту была своя похоронная контора, я точно знаю, сколько их мрет ежедневно. В округе же Хельфова прорва деревень! Вам что, трудно было отъехать от поместья?

— Мы доехали аж до Ореховки, — тихо возразил разговорчивый зомби. — Думали там счастья попытать…. А там знахарка с этим своим…. Простите, хозяин, но очень уж боязно было с ними связываться.

Тось резко выдохнул через сжатые зубы. Значит, уже до Ореховки добрались.

— Ладно, свободны, — недовольно бросил он и уже поворачиваясь, чтобы уйти, кивнул на телегу: — Уберите куда-нибудь этот мусор, нечего двор загаживать!

Тось пошел к себе, ощущая себя крайне мерзко. Хотя он в последнее время всегда чувствовал себя, как будто у него в голове проделали дырку и до краев заполнили череп ненавистью, но сейчас все было еще хуже. Терпение лопнуло окончательно. Чтобы сорвать злость, Тось наорал на встретившихся ему у крыльца зомби, таскавших воду, потом, проходя по коридору мимо «статуй», злобно ткнул пальцем в одну из них, самую упрямую из всех, и буркнул: «Сдохни!». Тело тут же повалилось на пол. Остальные испуганно завращали глазами.

— Фаравия ко мне! — заорал Тось, будучи уверен, что его услышат и обязательно выполнят приказ. — И литераторов!!! — В последнее время он не был склонен прощать ошибки тем, кто его окружал, и ему уже не просто подчинялись, а откровенно боялись.

Поэтому Тось совсем не удивился, когда всего через пару минут из-за дверей кабинета послышалась некая возня (это убирали упокоенную им «статую»), а еще через некоторое время в дверь постучались.

— Вызывали, хозяин? — первым в кабинет сунул любопытный нос, как и следовало ожидать, прозаик.

— Заходите! — отозвался Тось, швыряя на стол пергамент со списком запланированных на сегодня опытов. Вся работа насмарку без подходящего материала.

— Итак, что вы скажете в свое оправдание? — обратился он к выстроившейся перед ним троице, состоящей из одного лича и пары оборотней.

Первым выразил общее недоумение, опять-таки ожидаемо, прозаик.

— Простите? Мы-то чем провинились, хозяин?

— А вы не знаете? — Тось тяжелым злобным взглядом оглядел каждого. — Мои распоряжения не выполняются! Эти два идиота, — он на секунду запнулся, пытаясь вспомнить имена разочаровавших его зомби, а потом мысленно махнул рукой. Да плевать, в конце концов. — Притащили сегодня полуразложившийся мусор вместо заказанных свежих тел! А остальные не привезли и того! Где-то шляются, хотя времени прошло уже почти сутки! Кто будет работать? Мне что, живых крестьян упокаивать и поднимать? Нам только бунта не хватало! Олухи! Как только вернутся, всем руки поотрываю, будут зубами землю копать!

— Хозяин, — подал голос Фаравий. — Пощадите! Они ведь боятся. Мы еще двоих потеряли на прошлой неделе. Крестьяне рассказывали, что Варатия и Домисия сразу, как оживили, взяли под белы рученьки и отправили в Тирту. Кому охота быть следующим?

— Да что ты говоришь! Неужели никому так не хочется снова стать живым? — криво усмехнулся Тось. — Они ж вам там жизнь обещают, а не как я — только подобие.

— Жизнь — это, конечно, хорошо, — Фаравий посмотрел на Тося затравленным взглядом. — Но только, если она долгая и счастливая. А с нами такого не будет. После заседания все знают, что мы согласились служить вам добровольно.

— И? — не понял Тось. — Вас что, выгонят из братства черноборцев? — на его взгляд это была не слишком большая потеря.

— Хуже, — тоска в глазах Фаравия стала заметнее. — Большинство из нас сначала ждет суд, а потом казнь за предательство интересов братства. Что касается меня и других инквизиторов, то…. Нас вообще…, — поднятый с такой обреченностью махнул рукой, что Тось не стал уточнять, что именно будет означать это «вообще» для Фаравия и его коллег. Он слишком хорошо помнил, каково ему самому пришлось в инквизиторских застенках.

— И бежать бесполезно, все равно найдут! — безнадежно махнул рукой Фаравий. — Лучше уж сразу….

— Ну…., - Тось, наконец, осознал в полной мере трудности, возникающие перед ожившим поднятым. — Э…. Ну, вы, например, можете сбежать сразу после оживления и вернуться сюда. Я разрешу мне служить, — без особого желания предложил он. Иметь в подчинении живых (за исключением поэта и прозаика) ему еще не приходилось, да не слишком-то и хотелось. Мертвые в этом смысле надежнее. Да и физически выносливее. И неприхотливее. Кусок сырого мяса в день — и пашут, как заведенные. А живых еще и кормить нужно, и устраивать. Небось, в холодном подвале жить откажутся. — Но предупреждаю сразу! Если в моем воспаленном мозгу возникнет хоть тень подозрения, что меня предают, — упокою сразу! Оправдания можете засунуть себе в…., слушать не буду. Упокоенные вы мне больше нравитесь. Ясно?

— Хозяин! — Фаравий с облегчением рухнул перед ним на колени, как подкошенный. — Благодарю вас, хозяин!

— Ну, хватит, вставай. Можешь объявить об этом остальным, пускай не боятся и работают нормально. А сейчас иди и прикажи приготовить мне коня. Хочу наведаться кое-куда. Вы двое, поедете со мной! — бросил он литераторам. — Раздевайтесь и перекидывайтесь сейчас, вашу одежду я возьму с собой.

Коня Тосю, как и следовало ожидать, приготовили так быстро, как это только было возможно. Некромант едва успел переодеться и накинуть на плечи длинный черный плащ, как ему уже сообщили, что все готово. В сопровождении двух громадных волков, одного широкого и приземистого (прозаика), а второго длинного и жилистого (поэта), Тось вышел из дома. У крыльца его уже ждал оседланный пегий в яблоках конь, недовольно фыркающий на крутящегося рядом зомби. Волки, чтобы не пугать скотину еще больше, сразу отошли подальше. Тось перебросил через седло сумки с одеждой оборотней и одним махом поднялся на коня.

— Но, холера! — прикрикнул он на испуганное животное, довольно ощутимо дергая за поводья и сжимая коленями бока.

Конь, все еще прядая ушами и испуганно озираясь, довольно неуклюже развернулся и потрусил в сторону ворот. Тось махнул рукой волкам, чтобы следовали за ним.

К этому коню Тось никак не мог привыкнуть, хотя тот появился у него довольно давно — достался в наследство от одного из погибших черноборцев. Так бы все ничего, бегал он быстро и без устали, но вот трусливый оказался просто до невозможности. До покойного Орлика в плане здравого смысла и пофигизма ему было расти и расти. Тось иногда с тоской вспоминал своего старого друга, подохшего вскоре после того, как он обосновался в Тирту. Вот тот был конь так конь. А этот…. Заяц какой-то. Впрочем, выбирать было не из чего. Остальные кони реагировали еще хуже.

До Ореховки, куда Тось направлялся, было верст десять по петляющей между оврагами дороге. То есть, часа три неторопливой езды. Только перепуганные балбесы-зомби могли добираться туда и обратно целые сутки.

Сам Тось тоже особо не торопился, ему надо было подумать. Позволив коню идти медленной рысью, он размышлял над сложившейся ситуацией.

В последнее время у него все чаще возникало мерзкое ощущение, что он крыса, которую загоняют в угол. Причем загоняют его единственная любимая сестра, его собственное отражение, непонятно как обзаведшееся телом, а также город Тирту со всеми своими жителями. Миру Тось не боялся. При всех обидах на нее, он не верил, что она способна сделать ему что-то плохое. Тирту тоже — город уже пытался поставить его на колени, но ничего не вышло.

А вот от беглого отражения можно было ждать чего угодно. Если бы Тось не получил столько доказательств существования сего уникума, он бы ни за что не поверил, что такое вообще возможно. Однако до его веры или неверия никому не было дела. Отражение, вполне себе живое и здоровое существовало и пакостило, как только могло.

По Тосю больно ударило оживление тех бывших черноборцев, которых он отправил сооружать заставу недалеко от Белых Ключей. Хорошие были зомби, дельные, умные и преданные. Таких у него раз-два и обчелся. Вторая пара поднятых, попавшихся в руки отражению, правда, была попроще, всего лишь бывшие крестьяне, которых Тось поднял с месяц назад и использовал для сбора податей, но все равно. Сегодняшнее происшествие показало, насколько эта потеря подорвала боевой дух его подчиненных.

А та девчонка-горгулья, про которую Тось уже давно забыл? Она тоже вдруг оказалась жива, да еще и на призывы не отзывалась, добавляя Тосю плохого настроения и здорово подрывая веру в его всемогущество в глазах окружающих.

Таким образом, планы по удушению Тирту, к выполнению которых у Тося все уже было готово, похоже, придется слегка отложить. Сначала нужно разобраться с неожиданно вставшей на пути помехой. Очень хотелось отправить кого-нибудь из своих, чтобы пристрелили отражение по-тихому, но что-то останавливало Тося. Нет, сначала нужно самому посмотреть на это чудо в перьях, а потом решать.

В деревню Тось въехал уже далеко заполдень в сопровождении обернувшихся обратно в людей литераторов. Конь, за дорогу слегка привыкший к их присутствию, только недовольно прядал ушами, но уже не шарахался от шагавших чуть позади оборотней. Зато ореховские собаки от их запаха едва не сошли с ума, оглашая округу то истерическим визгом, то тоскливым воем.

Старательно сохраняя невозмутимый вид, хотя ему очень хотелось упокоить разошедшихся шавок, Тось неторопливо подъехал к дому старосты. Он был готов к тому, что ему скажут, что знахарка с ее спутником уже покинули деревню. Ничего страшного в этом он не видел, подумаешь, нагнал бы их по дороге к следующей деревне. Возможно, так было бы даже лучше. Уже стемнело бы.

Ночь, луна, некромант и два оборотня против знахарки и одного мутного типа из зеркала. О том, что у Миры есть охрана, состоящая из двоих черноборцев, Тось знал, но не считал их хоть сколько-нибудь серьезными противниками.

Видел он таких и даже упокаивал пачками, они и плевка его не стоят.

Увидевший его в окно староста колобком выкатился из дома и принялся кланяться и желать здоровья и долгих лет жизни, беспрерывно растягивая губы в нервную испуганную гримасу, долженствующую изображать улыбку.

На вопрос, здесь ли знахарка с сопровождающими, тут же ответил, что да, здесь, остановилась у его соседей, потому как у них свободный флигель. Она там весь день принимала больных, у них ведь в деревне своей знахарки нет, маленькая потому что. Приходится ездить в соседнюю Раковку, что в трех верстах отсюда. Но у той знахарки дар, конечно, не сравнить с госпожой Мирой, так что вся Ореховка, почитай, сегодня у нее побывала.

— Проводи к ней! — велел Тось, выслушав нервную тираду старосты.

Тот послушно повернулся и засеменил к соседней калитке. Тось спрыгнул с коня, небрежно привязал его к старостиным воротам и, кивнув литераторам, чтобы шли за ним, направился следом за главой деревни.

Флигель находился слева, почти сразу за воротами, и навстречу Тосю тут же поднялись две высокие фигуры в темно-серых одеяниях черноборцев. И тут же из флигеля выскочил молодой человек, при одном взгляде на которого Тосю захотелось выругаться, настолько тот был похож на него самого. Теперь понятно, почему те первые два лича подпустили его к себе на расстояние вытянутой руки. Они просто приняли его за хозяина.

Следом вышла Мира и у Тося на мгновение остановилось сердце, когда она встала рядом с отражением, плечом к плечу, напротив самого Тося. Было видно, что они вместе. Не пара, но вместе.

— Ну, день добрый, — сказал Тось, когда молчание слишком затянулось. — Как поживаешь, Мира?

— Хорошо, — ответила девушка, покрываясь легким румянцем. Пепельно-серый балахон, который был на ней, подчеркивал нежный цвет ее щек вместо того, чтобы придавать им бледный и невзрачный вид, как это было задумано.

— Неплохо выглядишь, — задумчиво произнес Тось. Мира и, правда, заметно похорошела с тех пор, как он видел ее в последний раз.

На эту реплику Мира ничего не ответила, и снова повисла тишина.

— Зачем явился? — подал, наконец, голос Тосев двойник. — Тебя сюда не звали.

— Меня не надо звать, — некромант скривил губы в одной из своих самых зловещих улыбок, — я сам прихожу. Тем более, в свою собственную деревню. Захотел посмотреть, кто это тут без меня хозяйничает.

— Мы не хозяйничали, — сказала Мира. — Я лечила людей. Они нуждались в помощи.

— Ты ладно, а он? — Тось очень недобро покосился на стоявшего рядом с ней парня. Странно и жутковато было смотреть на него. Все равно, что смотреться в зеркало. По спине у Тося медленно поползли мурашки. Страшная, нелепая ситуация. Дикая какая-то. Тось никогда не слышал, чтобы с кем-нибудь случалось подобное. Ни в одной книге, которые он читал, ничего похожего не было описано. Ни одному герою прошлого, о которых рассказывали сказки, не выпало такого испытания — встретиться с самим собой на узкой дорожке.

— А я просто, — пожал плечами парень. На Тося он смотрел тоже безо всякой приязни, хотя и внимательно. — Сопровождаю.

— Сопровождаешь, — нехорошо оскалился Тось. — Где четверо моих поднятых, которых я послал в ваши края по делу? А, сопровождающий? Или скажешь, что не знаешь?

Лицо парня превратилось в ненавидящую маску. Глаза сощурились, рот исказился в брезгливой гримасе.

— Отчего же? Знаю. Я их отпустил.

— А кто тебе право на это давал? Они твои? Кто ты вообще такой, чтобы кого-то отпускать? — взбеленился Тось.

Ему хотелось на месте придушить это чересчур много возомнившее о себе отражение.

— Я — это ты! — с ненавистью выплюнул тот. — Поэтому я имею право на все, что есть у тебя!

— Что??! — Терпение у Тося кончилось. — Да ты!… Ты!!.. Слабак!! Ничтожество из стекляшки! Да я тебя!!!…

Руки Тося сами собой сжались в кулаки, и он, наклонив голову и выдвинув нижнюю челюсть вперед, пошел на стоявшего перед ним парня. На его пути вдруг оказался один из черноборцев, и Тось небрежно отмахнулся от него, как от мухи. Здоровый мужчина отлетел в сторону и неподвижно замер, задрав к небу удивленное лицо.

Мира ахнула, хотела к нему подойти, но возле него тут же оказались оба литератора и злобно, по-волчьи ощерились в ее сторону. Девушка осталась стоять на месте, зажимая рот ладонью.

Ее спутник тоже проследил взглядом за последним полетом черноборца и потому пропустил мгновение, когда его двойник с глухим рыком набросился на него и вцепился обеими руками в шею. Парень захрипел, начал отбиваться. Оба упали и покатились по земле. Мира закричала и бросилась к ним, пытаясь разнять, оттащить их друг от друга. Разумеется, безуспешно. Эти двое вцепились друг в друга, как клещ в собачье ухо.

Тось не сразу сообразил, что что-то не так. Заподозрил, когда получил несколько чувствительных тычков по ребрам, после которых его противник тоже как-то странно задергался. А окончательно понял, когда сам начал задыхаться и хватать ртом воздух, хотя его-то уж точно никто не душил. Это он, Тось сжимал руки на шее Отражения.

Он подержал противника за шею еще некоторое время, все еще на что-то надеясь, но когда в собственных глазах поплыли круги и начало уходить сознание, выпустил недодушенного противника и закашлялся, впуская воздух в легкие.

— Вот, значит, как, — прохрипел он, растирая шею, как будто это могло помочь заново научиться дышать. — Что тебе, то и мне, да?

— Да, — также хрипло отозвался тот. — Похоже, что мне, то и тебе.

Мира подбежала к ним, начала делать пассы и водить руками над ними обоими, бормоча что-то себе под нос.

— В общем так, — прохрипел Тось, поднимаясь на ноги.

Его шатало. Прозаик резво подскочил к нему, подхватил под руку, помогая встать.

— Еще раз тронешь кого-то из моих, — сказал Тось, обращаясь к Отражению, — убью. Так и знай.

Сидящий на земле двойник криво усмехнулся в ответ, вытирая грязь с лица.

— Хотелось бы на это посмотреть. Трону, не сомневайся!

Тось понял, что он понял, что произошло между ними так же, как понял это сам Тось.

Уходить с поля боя не то, чтобы побежденным, но и не победившим, было непривычно, но другого выхода Тось не видел. Он оттолкнул прозаика, который пытался подставить ему плечо и одновременно отряхнуть черный плащ от налипшей пыли, и гордо (по крайней мере, ему хотелось на это надеяться) пошел к воротам.

— Тось, постой! — Мира догнала его у калитки. — Давай, я помогу тебе! У тебя синяки будут, — она робко подняла руку и показала на его шею и лицо, — и голос… хрипит…

— Не надо, — отрезал Тось, стараясь не смотреть на нее. — Обойдусь!

Глава 17.

«… воистину, когда Боги хотят наказать, они лишают разума. О, Пресветлая Анивиэль, моя милосердная мать и покровительница, почему ты позволила совершить мне эту непростительную ошибку? Зачем дала пережить мучительный стыд за мою семью и за мой народ? Почему ты не лишила меня сознания или самой жизни, когда мне впервые пришла в голову мысль познакомить моего жестокого и высокомерного брата с моей милой дочерью? Я корю себя последними словами за то, что позволил состояться их встрече. Видят Пресветлые, лучше бы этого не было.

Но обо всем по порядку. К моему большому удивлению, после приезда в Тирту, мой брат, отношения с коим у меня разладились много лет назад, неожиданно повел себя довольно дружелюбно. Такого не случалось слишком давно, чтобы я мог не обратить на это внимания. Однако, будучи хорошо осведомленным о коварном нраве Амилатиона, я постарался не показать ему своего удивления, дабы ненароком не обидеть и не навлечь на себя его гнев. Ибо такое качество, как злопамятность, по моему скромному разумению, проявляется у моего брата намного ярче, чем упомянутое ранее коварство. Поэтому я держался вежливо и обращался с Амилатионом и остальными гостями со всей возможной предупредительностью. Они отвечали мне тем же.

Так продолжалось несколько дней. Каюсь, прожив столько времени среди людей, я расслабился и перестал ждать подвоха. Как юный наивный эльфик, я поддался дружеским чарам своего брата (сейчас я уже готов употребить это выражение в прямом, а не переносном смысле, настолько мне не дает покоя мысль, что Амилатион, возможно, на самом деле применил по отношению ко мне ментальную магию, дабы добиться нужного поведения). И, когда мой брат начал расспрашивать меня о моей приемной дочери в связи с теми слухами, коими кипит в последнее время город, я сам (сам!) предложил ему с ней познакомиться.

Не могу поверить, чтобы я был настолько глуп, чтобы сделать это. Наверняка я был под действием ментальных чар.

Следующим же утром я послал Мире письмо с просьбой о встрече, и она ответила мне милой запиской, в которой сообщала, что будет рада видеть меня и моего досточтимого брата в любой день после обеда, начиная с завтрашнего дня. Разумеется, всюду сопровождающий ее молодой человек, которого она называет Рось, тоже будет присутствовать при нашей встрече. Последнее обстоятельство меня, разумеется, не обрадовало, но и не слишком огорчило. Я уже смирился, что он все время находится рядом с ней.

Через два дня после получения записки мы с Амилатионом и господином и госпожой Аминаэль отправились в Белые Ключи. Дорога, коя отняла у нас не более часа, была приятной и совсем не утомила. Окружающие Тирту пейзажи радовали своей красотой и одаряли особым возвышенным состоянием духа. Все-таки осень в человеческих землях — это нечто необыкновенное. У нас в Благословенном Мирионе она пролетает быстро и почти незаметно, всего лишь легким намеком на смену времен года, а здесь поражает своей роскошью и, если можно так выразиться, трогательным великолепием увядания. Впрочем, мои спутники отнеслись к окружающим Тирту пейзажам далеко не столь восторженно, как я сам, разве что госпожа Нелиринавия произнесла несколько фраз, выражающих ее восхищение природой этих мест. Но, наверное, я настолько огрубел, живя среди людей, что, честно говоря, не совсем понял, искренно ли было ее восхищение, или же она просто отдала дань вежливости.

К моему стыду, даже этот инцидент не дал мне понять, какую огромную ошибку я совершаю, везя этих эльфов к моей ненаглядной дочери.

Мира встретила нас на пороге собственного дома, освещая мир столь ласковой улыбкой и сияя столь нежной и утонченной красотой, что мое сердце переполнилось восхищением. Ее постоянный спутник находился рядом с моей драгоценной дочерью, и я, при всей подспудной неприязни к нему, вынужден был признать, что его присутствие здесь не казалось лишним или неуместным. В какой-то мере оно было даже полезным, поскольку именно он взял на себя все заботы о наших лошадях.

После короткого и какого-то скомканного знакомства, которое пролетело мимо моего сознания, потому что я в это время любовался своей милой дочерью (о, Боги, как же я по ней соскучился!), Мира пригласила нас выпить чаю с приготовленными ею к нашему приезду пирожками.

Из благостного, почти медитативного состояния меня вырвало высокомерно-брезгливое выражение, промелькнувшее на лице моего брата, когда он взял в руки испеченный Мирой пирожок. Окончательно же пелена упала с моих глаз, когда господин Селирион вовсе отказался от предложенного угощения, а госпожа Нелиринавия отставила в сторону чашку чая, едва пригубив.

За выражение растерянности, промелькнувшее в этот момент на лице Миры, я готов был ударить своего брата и немедленно выдворить его и его гостей из этого дома. Почему я этого не сделал? О, Боги, почему я решил продемонстрировать проклятое эльфийское воспитание и поговорить с братом дома?

Разговор за столом, между тем, невзирая на все эти игры, все же завязался и, чем дальше, тем больше я начинал осознавать, зачем мой брат затеял эту поездку.

Ему нужна была не Мира, ему нужен был ее спутник. Мой дражайший братец сначала потихоньку вытянул из него всю историю их разделения с темным двойником и последующего противостояния, а затем плавно перешел к утоплению оного двойника в самых отборных нечистотах, кои только способен измыслить изощренный эльфийский ум.

К моему огромному удивлению, светлый двойник некроманта нимало не оскорбился подобными высказываниями, а совершенно напротив, присоединился к моему брату. В своих обвинениях они дошли до того, что начали сомневаться в том, был ли вообще когда-либо человеком этот некромант, или темный дар превратил его в чудовище еще во чреве матери.

Со многими их оценками я, никогда не отличавшийся добрым отношением к Мириному брату, был согласен, но некоторые даже мне, признаться, показались несколько чрезмерными. Как же я сожалею, что не вмешался в их разговор и не направил его в более позитивное русло!

Мира же сидела, опустив голову, и не принимала участия в беседе, лишь иногда вскидывая взгляд то на одного, то на другого. Я не предполагал, что она решится высказаться, ведь ее почтительность всегда превышала все мыслимые пределы. Однако я ошибся. После их слов о превращении ее брата в чудовище еще во чреве матери моя дочь вдруг резко встала и сказала: Все, что вы говорите о нем — неправда. Он не чудовище, он человек!

За взгляд, которым мой брат одарил Миру, я впервые в жизни готов был его убить. Да, я эльф, и всякая жизнь для меня священна, но он не имел, не имел права так на нее смотреть! Девочка всего лишь ошибается, она не заслуживает, чтобы к ней относились хуже, чем к болотной ляго-ящерице!…»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Не выдержав, Мира встала и, изо всех сил сжимая руки в кулаки, чтобы не заметили, что они дрожат, обратилась к брату господина Амати:

— Все, что вы говорите о нем — неправда! Он не чудовище. Он человек.

Повисла пауза. Лица всех сидящих за столом повернулись к ней. Мире стало холодно от их внимания, но, как ни странно, чувства вины она не испытывала. Даже по отношению к господину Амати, хотя еще недавно просто умерла бы от одной мысли, что ей придется разговаривать с его родственниками в таком тоне.

— Ты обвиняешь во лжи эльфа, дитя мое, — мягко произнесла эльфийка. — Не забыла ли ты кое о чем?

— Нет, я ничего не забыла, — ответила Мира. — Я помню, кто находится у меня в гостях, — и, выдохнув сквозь сжатые зубы, она посмотрела этой женщине в глаза. В красивые, холодные, равнодушные глаза. Смотреть в них было трудно. И отчего-то страшно. — Вы можете сколько угодно верить в собственную ложь, но от этого она не становится правдой. Я знаю Тося с детства, он не всегда был таким, как сейчас. Он рос, как обычный ребенок. Мы играли вместе. Он никогда никому не делал плохого, и ни разу не обидел меня. Наоборот, заступался и всегда делился всем, что у него было. Если бы не его дар, он бы так и прожил жизнь обычным человеком, каких тысячи. Вы не имеете права лишать его человеческого звания! Не имеете! И также у вас нет права говорить о моем брате плохо в моем доме!

— Каждый страшный преступник, которого окружающие из-за его деяний считают нелюдью, когда-то был милым маленьким ребенком, — немного скучающе заметила эльфийка.

— И у каждого обязательно найдется родственница — мать, сестра или тетя, которая будет уверять, что он всегда был хорошим мальчиком, и они просто не могут поверить, что он совершил те злодеяния, в которых его обвиняют. Вы здесь не одиноки, моя дорогая. Ваши чувства понятны, но это не означает, что им нужно поддаваться.

— Насколько я помню вашего брата, дитя, проклял ваш собственный город, — подал голос второй эльф, имени которого Мира не запомнила.

— Они его не проклинали. Всего лишь не разрешили жить в Тирту. И чудовищем не называли.

Рось, сидевший рядом с ней, тихо хмыкнул.

— Вот видишь, дитя, — сказал брат господина Амати, — даже твой…. — эльф на секунду замялся, как будто хотел сказать непристойность, но потом вежливо кивнул в сторону Рося, — даже твой спутник со мной согласен. А ведь он двойник вашего некроманта. Кто может знать его лучше? Я уверен, любой эльф или человек в здравом рассудке разделит мою точку зрения.

Мира на секунду застыла. Если брат приемного отца хотел унизить ее, намекая, что у нее с рассудком не все в порядке, то у него получилось. Девушка медленно выдохнула и обвела глазами сидящих перед ней нелюдей. Лица эльфов были красивы и неподвижны, никто из них не опустил глаз, только господин Амати будто хотел что-то сказать, но промолчал. Рось сидел, опустив голову, и его глаз Мира не видела.

— Мой спутник не двойник Тося, — в горле неожиданно стало очень сухо, и Мире пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить говорить. Она не знала, как объяснить, чтобы они поняли то, что она сама не вполне понимала. Просто чувствовала. — Рось часть моего брата. Он не хочет признавать, но это так. Он считает ту часть себя чудовищной, и имеет на это право. Но только он, а не вы. Вы не имеете права судить. Вы многого не знаете и не понимаете. Тось — человек! Да, сейчас он не самый добрый и приятный, но он не чудовище, не монстр и не зверь! Он всего лишь человек с темным даром. С даром, которого он не просил.

— Но, дитя мое, — улыбнулся сидящий перед ней брат господина Амати, — вам не кажется, что, причисляя этого некроманта к человеческому роду, вы тем самым унижаете сам человеческий род? Ведь если этот некромант способен на столь чудовищные вещи, то и каждый человек, попади он в похожие условия, окажется способен на подобное! Не слишком ли вы суровы к своей расе, девочка моя? Право, удивительно слышать подобные вещи от дочери самой милосердной богини пантеона!

Мира почувствовала, как ногти до боли впиваются в ладонь. Она буквально кожей чувствовала исходящее от эльфов пренебрежение. Если бы дело касалось только ее, она бы не стала бороться, простила его, как прощала всем и всегда. Но сейчас дело касалось Тося. Того самого Тося, который накануне отказался принять от нее помощь, и ушел с синяками на шее и лице и с тоской и злостью в глазах.

— Я не дитя и не девочка, господин Амилатион-э-Равимиэль, — на чистейшем эльфийском отчеканила она (столько лет разговаривала на нем только с господином Амати, думала, больше ни с кем и словечком не перекинется, а вот поди ж ты, пришлось!) — Я совершеннолетняя, взрослая женщина, действительно одаренная нашей Милосердной богиней, раз уж вы изволили об этом вспомнить. Поэтому будьте любезны, — продолжила она уже на тезарском, потому что Рось, которого эльфы, похоже, просто очаровали, поднял голову и уставился на нее, как на небожительницу, — обращайтесь ко мне в соответствии с моим статусом — госпожа целительница, и никак иначе. Что же касается суровости к моей расе, то… я совсем не уверена, что представитель вашей собственной расы, будучи одарен такой силой, как мой брат, совершил бы меньше преступлений. Ведь как мы все знаем из курса истории, в прошлом тысячелетии ваша раса вообще разделилась на светлых и темных. Значит, тьмы в вас ничуть не меньше, чем в нас, не так ли? — последние слова вырвались почти помимо воли и заставили Миру похолодеть от ужаса и чувства вины. В первый раз в жизни она позволила себе так жестко ставить кого-то на место.

— Да как ты смеешь!?…. — пальцы эльфа, до этого отбивавшие ритм, сжались в кулак. Впрочем, кулак быстро разжался, и узкая красивая ладонь неподвижно легла на столешницу. — Смею напомнить, госпожа целительница, что в истории не было ни одного случая, когда темный дар проклятого бога излился бы на моего светлого соотечественника. Как вы полагаете, не является ли это прямым свидетельством того, что, по крайней мере, в светлых эльфах, тьмы гораздо меньше, чем в людях?

Мира вскинула голову, стараясь не выдать дрожи, колотившей ее. Если бы дело было не в Тосе, она бы сейчас просила прощения за невольно нанесенную обиду. Но дело было в Тосе.

— А вам не приходило в голову, что это может свидетельствовать о том, что эльфы — еще более ненадежные носители темного дара, чем мы, люди? Что же касается количества света и тьмы в каждом из нас, то, если мне не изменяет память, их никто еще не измерил. Я полагаю, не нам с вами судить, у кого чего больше или меньше. И уж вовсе последнее дело — унижать чужую расу, когда рядом находятся ее представители. Хуже только унижать и очернять кого-то перед родственниками в его отсутствие.

Это было уже совсем грубо. Но правильно. Эльф хотел что-то возразить, но Мира не позволила, остановив его движением руки. Она чувствовала, что еще секунда в обществе этих существ, и она пожалеет, что ее дар может приносить только жизнь, а не смерть.

— Господа, я попросила бы вас удалиться, — сказала она, выходя из-за стола. — К сожалению, я не могу уделить вам более времени, у меня есть дела, которые не терпят отлагательств. Рось, будь так любезен, проводи гостей!

Закрывшись в спальне, Мира без сил опустилась на пол. Дрожь и ощущение холода не отпускали ее, хотя в доме было тепло, даже жарко, потому что с утра они с Росем топили печь, чтобы наделать пирожков и булочек.

Мира слышала из-за двери шум отодвигаемых стульев и негромкие голоса. Потом заскрипели половицы под приближающимися шагами, и в дверь постучали. От этого деликатного стука Мира нервно сжалась и спрятала лицо, прижав его к коленям и накрыв голову руками. Так стучал только господин Амати, который никогда, даже когда она была маленькой, не позволял себе входить в ее комнату без разрешения.

Стук прозвучал еще раз, потом тихий голос несколько раз позвал Миру по имени. Голос игнорировать оказалось труднее, чем стук, но Мира справилась. Она не хотела его видеть. Ей казалось, что если она увидит сейчас его лицо, то просто развалится на куски, разобьется, как свалившаяся со стола стеклянная ваза.

К счастью, а может, к сожалению, обычная деликатность не изменила господину Амати и на этот раз. Несколько раз глубоко вздохнув, он отошел от двери и, скрип половиц и стук закрывающейся двери поведали Мире, что ее приемный отец вышел из дома

Мира посидела еще немного, а потом, громко всхлипнув, вдруг разрыдалась. Плакала долго, чувствуя, как со слезами уходит из тела напряжение, как растворяются в горячей соленой жидкости боль и чувства вины и собственного несовершенства. Правда, не до конца. Они никогда не растворяются в слезах до конца.

После встречи с Отражением Тось долго не находил себе места. Метался из угла в угол, срывался на всех. Из поместья на кладбище выносили по несколько трупов за ночь. В основном, конечно, из числа «статуй», но бывало, что попадали под горячую руку и рабочие зомби. Над «замком черного некроманта», как туман над рекой, повис липкий тяжелый страх. К дому без особой надобности боялись подходить, а в комнату Тося рисковали заглядывать только Фаравий и литераторы, да и то исключительно по важным делам. Каждый раз они шли, как на казнь.

Все, кто находился в поместье, ждали, затаив дыхание (если такое выражение можно применить к зомби, которые в воздухе не нуждались), когда же хозяин, наконец, перебесится и придет в обычное расположение духа. Обычное расположение тоже было не слишком мягким и сердечным, но его хотя бы можно было терпеть. А вот то, в котором он находился последние две недели….

Но поскольку все когда-нибудь кончается, закончилась и Тосева истерика. В один прекрасный день он вызвал к себе Фаравия и литераторов и заявил, что ему срочно нужны тайные соглядатаи, доносчики и осведомители в Тирту и в Белых Ключах. Прямо сейчас и как можно больше.

Нетрудно догадаться, что первой реакцией бывшего инквизитора и служителей печатного слова был шок. Какие еще осведомители? На кой? У хозяина столько силы, что можно всю страну за горло взять и на колени поставить, не то, что Тирту или как их там? Белые Ключи.

Первым высказался, как всегда, прозаик:

— Зачем они вам, ваше темнейшество, позвольте спросить?

— За надом! — рявкнул Тось, еще сильнее темнея лицом. Оно у него и так белизной не отличалось, а уж после двух недель нервотрепки словно налилось чернотой. — Тебе сказали делать, иди и делай! Или завтра очнешься на кладбище!

После его слов прозаик вздрогнул и втянул голову в плечи. Угроза была такой, что ее не грех было испугаться до икоты. Хозяин неделю назад придумал новый способ срывать злость на подчиненных. Упокаивал провинившихся зомби, но не до конца, а до такого состояния, чтобы днем лежали, как бревна, а ночью вставали и шли на охоту. Однако сил оставлял совсем немного, и никакой охоты у бедолаг, естественно, не получалось. Вот и бродили уже неделю по округе полуразложившиеся трупы, пугая крестьян и случайных прохожих. Нескольких из них уже подняли на вилы и сожгли, а остальные крутились возле поместья в надежде на милость некроманта.

— Не сердитесь на дурака, хозяин, — подал голос Фаравий. — Лучше объясните толком, чего, когда и сколько надо. А уж мы все постараемся все исполнить.

— Нечего стараться, надо исполнять! — рявкнул Тось, но уже немного спокойнее. — Мне надо знать, что происходит в городе и в Белых Ключах. Особенно, что происходит с Мирой и с тем… козлом, который сейчас рядом с ней.

— А, это с тем, которому вы тогда морду набили? — опять влез прозаик.

Тось кашлянул и отвернулся. Грубую лесть он никогда не любил, но опровергать ее и доказывать, что они с отражением вообще-то получили поровну, разумеется, не собирался.

— Да, с ним. Мне нужны люди, которые будут докладывать о каждом их шаге. А также те, кто будет руководить, потому что я этой ерундой заниматься не желаю. И еще, — Тось с тоской посмотрел в окно, — заставы пока не будем ставить.

На последнюю фразу прозаик хотел что-то возразить, но посмотрел на хозяина и проглотил уже готовые вырваться слова.

После непродолжительного молчания заговорил Фаравий.

— У меня предложение, хозяин. Дозвольте изложить?

— Валяй! — обернулся к нему Тось.

— В Белые Ключи можно послать Силандия, думаю, он справится.

— Силандия? — наморщил лоб Тось. — Это который бывший шпион?

— Шпионы бывшими не бывают, хозяин, — подал голос прозаик. — Проныра еще та, доложу я вам! Мне бы так уметь людям зубы заговаривать, давно бы озолотился!

Тось заинтересованно глянул на Фаравия.

— Что, действительно так хорош?

Тот кивнул.

— Неплох. Для Белых Ключей даже больше, чем достаточно.

— Ладно, — вынес вердикт Тось. — С этим решили. Пусть будет Силандий. Для Тирту есть кто-нибудь на примете? Сразу говорю, тебя я не отпущу, ты мне нужен здесь.

— Спасибо за доверие, хозяин, — поклонился Фаравий, — но я не настолько самонадеян, чтобы рваться в город. Честно говоря, не думаю, что поднятый может заняться этим делом. Ему кровь надо пить, да и вообще…. Когти растут, зубы…. Амулеты опять же у черноборцев… могут вычислить на раз. Нет, для этого дела нужен живой.

— Ха! Живой! — закатил глаза Тось. — Где мы его возьмем? Не этих же посылать? — он кивнул на литераторов.

— Нет, нас не надо, — сказал прозаик, мгновенно поняв, чем это пахнет. — Мы лучше тут, хозяин, при вас…. А то захотите кому-нибудь по шее дать, а никого и нету, эти зомбаки все равно ничего не чувствуют!

— Не этих, — кивнул Фаравий, зыркнув в сторону литераторов и решив не поддерживать рассуждения на тему, чувствуют что-то зомбаки или нет. — Мы вообще не будем никого посылать. Напомните, хозяин, на кого из городских шишек у вас есть компромат?

Компромата нашлось немало, и после нескольких часов обсуждений кандидатура была выбрана и утверждена. Ею оказался глава Тиртуской городской полиции господин Ванасий из Ватицы. Он как-то обращался к Тосю по поводу поднятия не вовремя усопшего преступника, который не соизволил расколоться перед смертью и поведать заинтересованным лицам, где спрятал наворованное золотишко. Тось преступника поднял, и начальник полиции получил всю необходимую информацию. Однако, судя по тому, что то золотишко полиция искала до сих пор, с подчиненными господин Ванасий не поделился. Фаравий, впрочем, отзывался о главе полиции, как о человеке достаточно честном, порядочном и принципиальном, у которого, конечно, были кое-какие слабости, но кто из нас без греха?

В целом предложенная кандидатура на роль организатора и руководителя шпионской сети Тося устроила, и дело осталось за малым — встретиться и довести до сведения начальника полиции славного города Тирту, что тот теперь работает на некроманта. Вряд ли стоило ожидать, что начальник полиции этому обрадуется, однако Тось с подчиненными надеялись убедить его, что так будет лучше для всех.

Этим же вечером кто надо шепнул кое-что кому надо в небольшом трактире у ворот Тирту, и на следующий вечер, едва стемнело, в дом Тося пожаловал гость.

— Здрав будь, темный, — сказал глава Тиртуской полиции, заходя в Тосев кабинет вслед за молчаливым поэтом.

— И тебе того же, — отозвался Тось, вглядываясь в гостя и не делая попыток подняться со своего троноподобного кресла. Выглядел Ванасий как обычно — невысокий, кряжистый, добротно одетый, слегка смахивающий на гоблина. Тось еще в прошлую встречу подумал, что наверняка какая-то из его бабок-прабабок согрешила с «сыном степей». — Как жизнь? Не всех преступников еще переловил?

Возможно, не стоило так запросто приветствовать начальника полиции, но Тось никогда не страдал излишней воспитанностью, а когда понял, что от него даже как бы ждут обратного (он же типа черный, злобный и страшный), то и вовсе перестал разводить церемонии. Особенно с клиентами.

— На мой век преступников хватит, — Ванасий остановился посреди комнаты. — Боюсь, еще преемнику останется! — Его маленькие внимательные глазки, похожие на темные блестящие пуговицы, остановились на Тосе. — Что, даже сесть не предложишь, темный? А то будто на ковер вызвал, — усмехнулся он.

— Что ж, садись, — некромант небрежным мановением руки указал на одно из кресел. — На ковер — не на ковер, а разговор будет долгим.

— Ну долгим, так долгим, — не стал спорить Ванасий и прошел к креслу.

Затем он неторопливо, нарочито основательно устраивался в кресле, которое жалобно скрипело под его весом, словно тянул время. Тось молчал. Проскользнувший в дверь прозаик уселся рядом с поэтом на одном из стульев позади хозяина.

Снова скрипнула, открываясь, дверь, в нее вошел Фаравий и молча сел на табуретку, стоявшую у задней стены. Ванасий не обернулся, но по движению плеч стало ясно, что он это заметил, и ему данное обстоятельство не понравилось.

— Что тебе от меня надо, некромант? — спросил он Тося уже совсем другим тоном.

— Хочу предложить работу, — тоже посерьезнел Тось.

— Что? Ты шутишь!? У тебя что, зомби разбежались, работать некому?

— Мои слуги, — Тось выдвинул подбородок, с особым нажимом произнося слово «слуги», — от меня никогда не бегают. А если попробуют, то я их сам верну и накажу так, что мало не покажется. И помощь сыскарей мне в этом деле не требуется.

— Тогда какой работы ты от меня хочешь? — с искренним недоумением поинтересовался Ванасий. — Я, как ты точно заметил, сыскарь и есть. Кроме поиска преступников больше ничего не умею.

— Не волнуйся, работа по специальности, — нехорошо ощерился Тось. — Искать, следить и вынюхивать. Короче, я хочу знать все, что происходит в Тирту касательно меня. И если хоть одна сволочь замыслит устроить мне пакость, я хочу узнать об этом первым. Я понятно объяснил?

— Куда уж понятнее, — вздохнул Ванасий. — Одного не пойму, почему я?

— Ты мне подходишь, сыскарь, — пальцы Тося плотно обхватили подлокотник. Он слегка приподнялся и подался вперед. — Я с тобой имел дело и не пожалел, да и люди о тебе хорошо отзывались. Так ты согласен?

— Нет, — медленно покачал головой начальник полиции. — Не согласен.

— Почему?

На сыскаря уставились четыре пары одинаково неподвижных глаз. Тому стало неуютно.

— Как ты себе это представляешь? — Ванасию самому не понравился оправдывающийся тон, которым он заговорил. — Такое не спрячешь, у нас же все на виду…. Если в городе узнают, мне хоть вешайся. Нет, я, конечно, не святой, но до такого не опущусь. Извини, темный, но…. Это невозможно. Поищи кого-нибудь другого. Я даже пообещаю, что не буду его трогать, если наткнусь.

— Засунь свои обещания себе в ….! — высказался молчавший до этого прозаик. — Надо же, нашелся чистенький! Не опустится он! Работать на некроманта, значит, позорно, а как за помощью бежать, это ничего, да, легавый?

— Действительно, Ванасий, что-то ты загнул, — с мягким, но очень заметным осуждением произнес Тось. — Ты же умный человек, должен понимать, что от таких предложений не отказываются. Если будешь работать на меня, у тебя будет защита, деньги и еще много всего. Ты приобретешь гораздо больше, чем потеряешь.

— Слушай, темный, не надо мне от тебя ничего! — занервничал Ванасий. — Ты меня знаешь! Если я сказал, что закрою глаза на твои делишки в городе, значит, закрою, и дальше меня ничего никуда не пойдет. Ты знаешь, я слово держу!

— Мне от тебя не слова нужны, а работа!

— Извини, темный, но насчет работы — нет! Поищи кого-нибудь другого!

— Ну что ж, — Тосевы ладони, сжимавшие подлокотник, разжались. Некромант чуть повернул голову и бросил взгляд на сидевших позади него оборотней. — Раз не получается по-хорошему…

Прозаик неожиданно поднялся со стула и мягкой скользящей походкой направился к главе тиртуской полиции. Пока он шел, его лицо как будто подернулось рябью, затем вытянулось и приобрело отчетливые волчьи черты. Руки тоже изменились, вытянулись, покрылись мехом, а пальцы украсились длинными загнутыми когтями.

— Отзови свою шавку, — сквозь зубы бросил Ванасий, не сводя глаз с приближающегося оборотня.

— С какой стати? — чуть пожал плечами Тось. — Моим слугам тоже иногда надо развлекаться.

Прозаик был в двух шагах от Ванасия, когда тот вскочил с кресла, выхватывая нож.

— Не подходи!

— А то что? — ухмыльнулся тот полуволчьей пастью. — Брось нож, порежешься!

Ванасий сделал шаг назад и сделал перед собой резкое движение ножом крест накрест.

— Говорю тебе, не подходи!

Прозаик отшатнулся, а за спиной Ванасия в мгновение ока оказался молчаливый поэт, выбил нож и резко вывернул кисть, в которой было оружие, так что хрустнули суставы. Начальник полиции со стоном согнулся.

— Ишь, как кланяться начал, — засмеялся прозаик. — А то все гордость показывал! — он наклонился, поднял с пола нож Ванасия и сунул за голенище. Поэт тем временем слегка ослабил хватку, позволив сыскарю выпрямиться. — Железячкой махал! А я, между прочим, тоже могу махнуть. Смотри!

Прозаик вдруг сделал быстрое движение перед лицом Ванасия. Длинные острые, как бритвы, когти, прочертили лицо Ванасия наискосок, от правого виска к левой стороне подбородка, только чудом не лишив того глаза.

Ванасий от неожиданности охнул и выругался. По лицу потекла кровь.

Прозаик со вкусом облизал когти, заставив Ванасия замереть от ужаса. Поэтому начальник полиции пропустил момент, когда поэт свободной рукой вытащил носовой платок, стер с его лица немного крови и бросил платок Тосю.

Тот поймал, лениво потянулся к столу, взял из стоявшей там коробочки немного темного порошка, сыпанул на платок и неразборчиво пробормотал несколько слов. Потом поджег платок, бросил его на тарелку с объедками и откинулся на спинку кресла, равнодушно наблюдая, как пламя пожирает белую ткань.

— Можешь отпускать, — небрежно мотнул он головой в сторону Ванасия и державшего его поэта.

Оборотень грубо оттолкнул от себя начальника полиции, и тот, не удержавшись, повалился на колени. Впрочем, быстро поднялся.

— Ты свободен до ближайшего полнолуния, — очень по-доброму улыбнулся ему Тось. — То есть завтра и послезавтра. Привыкай и смиряйся с мыслью, что теперь служишь мне. А после-послезавтра на закате я жду тебя здесь. И не опаздывай, все-таки перекидываться первый раз лучше под присмотром.

— Что? Куда перекидываться?! Что вы со мной сделали??!

— Ты теперь наш сородич, сыскарь! — ухмыльнулся прозаик. — И поверь, это не самое страшное, что могло с тобой случиться.

— Как сородич? — Ванасий от всего произошедшего впал в ступор. — И как же я?… Как же теперь?….

— Да так же, как было, — с лица прозаика не сходила кривая усмешка, — подумаешь, одну ночь в месяц на четырех лапах побегать. Зато живой, кровищу хлестать каждый день не надо. И к бабам интереса не потеряешь, даже местами наоборот. Сила увеличится, быстрота. Про нюх и говорить нечего! Потом еще спасибо скажешь, ты же у нас ищейка, тебе это все на пользу.

На его тираду Ванасий отреагировал бурно.

— А-а! — завопил он, хватаясь за голову. — Не может быть, не хочу, не может быть!!!…. — потом повернулся к Тосю. — Ты чудовище!!! Злобная тварь! Урод! Ненавижу тебя!!! Ненавижу!….

Тось поморщился и выразительно глянул на поэта. Тот понятливо кивнул и вроде бы несильно замахнувшись ударил Ванасия кулаком по затылку. Начальник полиции сразу замолчал, обмяк и повалился на пол.

— Отвезите его к городским воротам и поручите кому-нибудь, чтоб доставили домой, — приказал Тось поэту и прозаику.

Те молча поклонились, подняли за руки и за ноги новообретенного сородича и потащили его прочь из комнаты.

— Что со мной не так? — спросил Тось спустя несколько минут у неподвижно сидящего на табуретке Фаравия. Пальцы некроманта отбивали нервную недовольную дробь. — Какого демона люди вечно считают меня монстром?

Фаравий поежился под взглядом хозяина.

— Ты тоже считаешь? — Тось резко поднялся и подошел к поднятому.

— Нет, что вы хозяин! — очень горячо запротестовал Фаравий, поняв, что отмолчаться не удастся. — Вы совсем не монстр! Ну разве что…

— Что???

— Разве что бледноваты немного после того ритуала, может, это их пугает….

— Дурак! — со злостью выдохнул Тось. — Пошел вон, идиот!

— Слушаюсь, хозяин, — Фаравий вылетел из комнаты с максимальной для зомби скоростью, оставив Тося размышлять о странностях человеческой психологии в одиночестве.

Глава 18.

«…. После того злосчастного обеда наши отношения с дочерью испортились окончательно. Вернее, их просто не стало. Я отослал ей несколько записок с просьбой о встрече, но она ответила только на одну, где сухо уведомила меня, что чрезвычайно занята работой и не имеет времени на встречи.

Прекрасно осознавая, насколько глупо с моей стороны обижаться на ребенка (у нас дети в таком возрасте ведут себя сходным образом, временами заставляя родителей и воспитателей хвататься за голову, однако их никогда не наказывают, и уж тем более не обижаются на их выходки, считая всего лишь шаловливыми ребятишками и никем более), но я вынужден признаться, что после записки Миры мое сердце переполнила жесточайшая обида, и я даже, что греха таить, почувствовал себя преданным моей дочерью.

Слишком уж явно она продемонстрировала выбор в пользу своего темного брата и слишком открыто пренебрегла мною.

Это было больно. Очень больно. И, как ни стыдно мне в этом признаться, — по-настоящему обидно.

Наверное, в силу того, что я раньше не имел близких отношений с людьми, я не знал, как реагировать на происходящее. Моя душа словно замерла в оцепенении. Я ходил, о чем-то говорил, улыбался, вел занятия, но одновременно чувствовал себя так, будто я застыл на морозе. Люди, рассказывая об эльфах, всегда упоминают, что мы, якобы, не чувствуем холода и можем спать прямо на снегу. Отчасти это правда, физического холода мы действительно практически не ощущаем. Но в тяжелые моменты жизни, когда душа переполняется болью и растерянностью перед лицом жестокого мира, мы начинаем чувствовать особый, внутренний холод. И он гораздо, гораздо страшнее, чем внешний.

Разумеется, я не смог скрыть своего состояния от своих соплеменников — моего брата и его друзей. Вероятно, боги решили меня за что-то наказать, потому что их взгляды, преисполненные искреннего недоумения, поскольку повод для подобного моего поведения был с их точки зрения слишком ничтожен, и глубочайшего презрения за мою слабость только добавляли мне болезненных ощущений. Хотя, надо признать, что госпожа Нелиринавия проявила чудеса терпимости, несколько раз попытавшись утешить и ободрить меня. Не могу сказать, что это мне как-то помогло, но я все же начал относиться к ней с гораздо большей симпатией, нежели прежде.

Прошло около двух недель, прежде чем одно событий заставило меня несколько встряхнуться и обратить внимание на происходящее вокруг меня. Третьего дня, возвращаясь из университета к себе на квартиру, я проходил мимо недорогого кафе, располагавшегося неподалеку от моего дома. Надо сказать, что обычно я не хожу этой дорогой, и в тот день зашел на эту улицу случайно, задумавшись и пропустив нужный поворот. К моему огромному удивлению я увидел за одним из столиков, кои, благодаря хорошей погоде, еще были выставлены на улице рядом с самим заведением, моего брата, беседующего со светлым двойником проклятого некроманта.

Я остановился, слишком шокированный, чтобы к ним подойти, хотя и о том, чтобы просто пройти мимо, не могло быть и речи. Они заметили меня, и по лицу своего брата я понял, что случайная встреча со мной не доставила ему удовольствия. Мне ничего не оставалось делать, кроме как подойти и поздороваться. Двойник же некроманта явно обрадовался мне, хотя и очень смутился. По лицам людей вообще несложно читать их эмоции, а на лице конкретно этого молодого человека все его переживания были словно написаны крупными буквами.

Я задал ему несколько дежурных вежливых вопросов, о здоровье, о делах, он отвечал спокойно и гладко. Затем, будто меня кто-то подтолкнул, я спросил, с какой целью он приехал в Тирту. Каюсь, я надеялся услышать, что он привез мне весточку от Миры…. Но тут произошло нечто странное. Молодой человек вдруг явно почувствовал себя неловко и бросил вопросительный взгляд на моего брата. Потом, правда, быстро взял себя в руки и что-то пробормотал насчет необходимых покупок, но я уже понял, что дело здесь нечисто.

— Зайдите ко мне перед отъездом, — сказал я ему, — я хочу кое-что передать дочери.

Хотя еще за секунду до этого ни о чем подобном не помышлял. Мирин друг рассеянно кивнул, и я почел за лучшее немедленно откланяться. Он придет ко мне, и у меня будет возможность поговорить с ним наедине, без назойливого внимания моего многомудрого брата.

И молодой человек действительно заглянул ко мне через час или около того. Правда, держался чрезвычайно замкнуто, и был молчалив, походя на рыбу. Для меня было ясно, что здесь не обошлось без наставлений моего дорогого родственника, и никакой ценной информации получить не удастся. Однако это еще больше убедило меня в том, что брат что-то затевает. Интересно, что? У меня даже прошла хандра, настолько взбудоражил меня этот вопрос. Я передал молодому человеку пакет с домашними сладостями для Миры и отпустил его восвояси….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

После того разговора с эльфами в Мире будто что-то сломалось. Или остановилось. Или заледенело. Мира точно не знала. Она вставала каждое утро, ходила за водой, делала обычные дела, лечила, когда к ней приходили за помощью, но какой-то частью своего существа постоянно слышала звенящую тишину, поселившуюся в ней после того неприятного дня.

Отношения с Росем тоже разладились. У Миры было ощущение, что эти отношения жили в той части, которая остановилась, и они, соответственно, остановились тоже. Рось сначала пытался их наладить, тормошил Миру, пытался с ней разговаривать, доказывал что-то, даже кричал, но она его не слышала. Не то, чтобы не слышала звуки, которые он издавал. Их она слышала отлично, он говорил очень громко, но смысл сказанного она почему-то не воспринимала.

Рось постепенно оставил попытки донести до нее свою правду и начал отдаляться, все чаще и чаще пропадая в городе. Он уходил в Тирту рано утром и возвращался поздно вечером, часто уже заполночь. Мира не знала, что он там делал, да и не желала знать. Ей становилось легче, когда он уходил. Она как будто сбрасывала какую-то тяжесть с плеч, энергично принималась за домашние дела или перебирала травы и готовила лечебные настои, чего в последнее время делать при Росе ей не хотелось. Правда все чаще даже во время этих дел, которые Мира любила и обычно делала с удовольствием, она ловила себя на том, что иногда замирает, застывает, словно погружается в тишину в поисках чего-то важного для себя. Первое время она встряхивалась, заставляла себя очнуться и вернуться к работе, но потом перестала и иногда сидела неподвижно по целому часу, молча уставившись в одну точку.

Однажды, недели через две после памятного дня общения с эльфами, в ясный осенний полдень в окно Миры постучали. Очнувшись от своей обычной в последнее время задумчивости, она открыла дверь и увидела на пороге двоих мужчин с абсолютно черной кожей. Мира даже сморгнула пару раз, прежде чем сообразила, что это всего лишь представители кочевого племени гарро, о которых ходило много легенд, но с которыми ей пока не доводилось сталкиваться.

— Госпоже доброго дня, — поздоровался с ней один из них, сопроводив пожелание низким поклоном. Говорил он с сильным акцентом, но понять его было можно.

— Пусть боги не оставят вас своей милостью, — отозвалась Мира, разглядывая гостей. Одеты они были весьма необычно — в черные плащи, из-под которых выглядывали яркие шелковые рубахи, и черные кожаные штаны. На шее и у одного, и у другого висело не менее десятка блестящих побрякушек. Впрочем, их мужественности это нисколько не умаляло, им даже шло. И бедными они не выглядели, хотя их плащи были заляпаны грязью, рукава и воротники на шелковых рубашках обтрепаны, а сами рубахи явно нуждались в стирке.

— Госпожа целительница не побрезгует оказать помощь бедным кочевникам? — на этот раз обратился второй, также сопроводив свою речь поклоном.

— Каждому, кто обратится к дочери Ани, помощь должна быть оказана, — доброжелательно улыбнувшись, Мира процитировала наставление своей богини. — Проходите, пожалуйста, — она посторонилась, пропуская мужчин внутрь. — Кто из вас болен? Или вы оба?….

Переглянувшись, гости дружно сделали шаг назад.

— Госпожа не так поняла, — снова поклонившись, сказал первый. — Помощь нужна нашей хабрат. Она заболела три дня назад, и ей становится все хуже и хуже. Она не может встать и прийти сюда. Госпоже придется пойти с нами. Мы остановились вон там, — он показал рукой по направлению к тому месту, где дорога проходила мимо реки и делала петлю, огибая деревню.

— Почему так далеко? — удивилась Мира. Она знала то место. Оно, честно говоря, было не самое приятное в округе. Камни, песок, да несколько кривых сосен. Ближе к деревне пейзажи были гораздо живописнее, да и расположиться там можно было бы с большим удобством.

— Так лучше, госпожа, поверьте, — проникновенно сказал второй, опять кланяясь.

Мира пожала плечами.

— Хорошо, как знаете. Подождите здесь, я оденусь и возьму сумку.

Она вышла из дома через несколько минут, кутаясь в теплое шерстяное пальто. Несмотря на то, что осень в этом году выдалась довольно теплой и сухой, и настоящих морозов еще не было, близость зимы уже ощущалась и в темных тяжелых тучах, медленно скользивших по небу, и в ледяном дыхании ветра.

Идти было довольно далеко, и Мира увидела стоянку гарро примерно через полчаса после того, как вышла из дома. Та выглядела как на картинке — несколько крытых повозок, поставленных в круг, в центре — костер, вокруг которого суетятся женщины, и стреноженные лошади, пасущиеся неподалеку.

— Вам туда, госпожа, — один из Мириных провожатых показал рукой на одну из повозок, стоявшую ближе всех к дороге.

— Разве вы меня не проводите? — удивилась девушка. Это как-то не вязалось с подчеркнутым почтением к ней, которое они демонстрировали раньше.

Они оба как-то странно переглянулись, а потом один сказал:

— Когда хабрат не в духе, лучше не попадаться лишний раз на глаза. Вам она ничего не сделает, госпожа, а мы можем попасть под горячую руку.

— Ну хорошо, как скажете, — Мире было странно, что взрослые мужчины настолько боятся больную женщину, но она вовремя вспомнила наставления преподавательниц о том, что негоже обсуждать чужие обычаи. Она дочь Ани, и должна всего лишь заниматься своим делом. — Я надеюсь, вы хотя бы предупредили госпожу хабрат, что к ней придет знахарка?

— Она знает, госпожа, будьте уверены! — ответили оба чуть ли не хором.

— Кстати, если вы помните, я принадлежу к другому народу и не знаю, что означает слово «хабрат». Вы ничего не хотите мне объяснить?

Ей снова дружно поклонились, как показалось Мире, не столько из вежливости, сколько чтобы спрятать глаза.

— Госпожа целительница сама все увидит!

Мире оставалось только пожать плечами со словами:

— Что ж, тогда я иду, — и отправиться к указанной повозке.

Вблизи повозки оказались не такими уж маленькими, и мысли на тему: как же люди могут жить в таких ужасных условиях, потихоньку испарялись из Мириной головы. По пути Мире встретились несколько черных ребятишек, бежавших за щенком. Девушка улыбнулась им, они, не отреагировав, промчались мимо. Миру кольнуло в сердце воспоминание о том, как в детстве они с Тосем почти также носились по улице, не замечая скучных взрослых. Какое счастливое было время.

Подойдя к нужной повозке, она взялась за край грубого просмоленного полотна, служившего дверью.

— Госпожа хабрат, можно к вам? — спросила она, отодвигая его и заглядывая внутрь. — Я знахарка, меня привели ваши люди!

В повозке что-то зашебуршало и зашевелилось, но ответа не последовало. Мира, вздохнув, поставила ногу на нижнюю ступеньку лесенки, приделанной к повозке. Поднялась и заглянула в повозку. В нос ударил запах мочи и немытого тела. Этого следовало ожидать, но все равно Мира удивилась. Вроде бы эту женщину здесь уважают, почему же за ней так плохо ухаживают?

— Госпожа хабрат, можно?….

В повозке было темно, и Мире потребовалось несколько секунд, чтобы разглядеть кучу тряпья, в которой копошилась черная фигура. Вдохнув побольше воздуха, Мира мужественно поднялась по ступенькам и шагнула в повозку.

— Явилась наконец! — с сильным акцентом проскрипела шевелящаяся фигура. — Что, эти трусы побоялись даже проводить тебя ко мне?

— Не знаю, — пожала плечами Мира, не склонная в настоящий момент обсуждать чьи-то поступки. Глаза наконец-то привыкли к полутьме, и она смогла разглядеть свою пациентку.

Это оказалась маленькая, худая, морщинистая и абсолютно черная женщина, одетая в красное платье с крупными белыми узорами, различимыми даже в темноте. На голове пациентки, прикрывая растрепанные седые волосы, красовался цветастый платок, в ушах болтались крупные серьги, а на шее висело огромное колье. Золотое, как показалось Мире. Несмотря на непривычную яркость (как говорили в Тирту — петушиность) наряда, женщина совсем не выглядела глупо или комично. Напротив, мрачно и цепко окинувшие Миру глаза пациентки заставили невольно поежиться.

— Госпожа хабрат, вы позволите вас осмотреть? — скрывая неловкость, быстро спросила Мира.

— Смотри уж, дочка Ани, — усмехнулась та, продолжая ее разглядывать. — Ты же для этого пришла! Можешь сесть туда! — она показала рукой на одну из подушек, валявшихся рядом с ее так называемой постелью.

Подавив непонятно откуда взявшуюся неприязнь к этой женщине, Мира опустилась на предложенную подушку, сняла с плеча сумку с травами, прихваченными на всякий случай, и положила рядом. Затем протянула руку к пациентке, шепча про себя диагностическое заклинание. Прикрыла глаза, рассматривая внутренним взглядом переплетение алых, зеленых и белых пятен, которые рассказывали о состоянии пациентки во много раз больше, чем могла бы поведать она сама. Так, воспаление суставов, мочевого пузыря и с почками не все ладно.

— Вы ложитесь, госпожа хабрат, — сказала Мира, не открывая глаз, — я сейчас все сделаю.

Припомнив нужные заговоры, Мира сосредоточилась, призывая силу богини. Сейчас ей было все равно, приятные или неприятные чувства вызывала у нее эта женщина. Она работала, делала то, для чего была предназначена. Сила богини с легким покалыванием проходила через тело Миры, направляясь именно в те места в теле пациентки, где была наиболее нужна, вызывая у Миры чувство легкой эйфории. Можно было пустить силу и просто так, безо всяких заклинаний, как это делают маленькие дети Ани и как это делала сама Мира в детстве, и результат был бы тот же. Но учившие Миру наставницы столько говорили о необходимости экономить силу богини, что девушка уже машинально использовала заклинания, хотя легко могла бы обойтись без них. Заклинания нужны были ее подругам со слабым даром, а никак не ей.

— Вот и все, — сказала Мира через несколько минут, открывая глаза. — Теперь вам необходимо некоторое время полежать в тепле, попить отвары. Траву я оставлю. За вами есть, кому ухаживать? Я могу помочь, если вы задержитесь здесь….

— Нет нужды, — отозвалась та, приподнимаясь. — Надо же, почти не болит. Ты хорошо поработала, дочка Ани. Мои соплеменники будут ухаживать за мной, никуда не денутся. Они просто испугались, что я умираю. Что, не веришь? — прищурилась она на недоверчивый взгляд Миры.

Та пожала плечами.

— Если они так думали, то должны были ухаживать за вами втрое больше, чем обычно. Не понимаю, как можно было оставить пожилую женщину одну в таком состоянии?

Пациентка Миры, немного покряхтев, поднялась и села на постели, опершись спиной на деревянный бок повозки.

— Тебя как зовут, дочка Ани? — небрежно поинтересовалась она.

— Мира. Мирта, — отозвалась девушка.

— Наивная, — покачала головой хабрат. Тяжелые серьги в ее ушах тихонько звякнули от этого движения. — И глупая. Таким, как я, не называют своего имени, иначе беда может быть. И когда такая, как я, умирает, лучше никому не оказываться поблизости. Странно, что ты ничего не знаешь, чему тебя только в школе учили, — она снова покачала головой. — Вот что, я не буду тебе платить. Я хочу сказать деньгами. Я расплачусь с тобой тем, что могут такие, как я. Дай мне руку!

— Зачем? — Мира невольно спрятала правую руку за спину. Ей отчего-то очень не хотелось выполнять приказ пациентки. Та уже откровенно пугала.

— Давай, говорю! — прикрикнула хабрат. — Вреда не буду делать, только расскажу!

Мира нехотя протянула руку. Старуха вцепилась в нее жесткими пальцами, как клещами, и откинула голову назад, прикрыв глаза.

— Вижу, дар у тебя великий, — пробормотала она. — Впрочем, это и так ясно. Родилась ты в деревне, на Хельфа-Заступника, далеко отсюда. Верно?

— Верно, — кивнула Мира, удивленная не столько тем, что пациентка рассказала о ней такие вещи, сколько тем, что назвала Хельфа заступником. — Откуда вы узнали?

Та, не отвечая, снова прикрыла глаза.

— Недобрая у тебя семья была, неправильная, — снова забормотала она. — Как яд в хлебе. Любили тебя, да, но…. Брат у тебя был…. Постой-ка, постой…. Ай-да брат! — вдруг хрипло расхохоталась она, трясясь всем телом. — Ай да заступник пошутил! Устроил потеху всем на прореху! Тебя-то Ани послала, чтобы лесенкой для него стала, а ты камушком обернулась, о который он споткнулся, да и не раз!… Ай да шутка! — старуха снова расхохоталась в голос, и лицо ее при этом стало таким неприятным, что Миру передернуло от внезапно охватившего омерзения.

— Хватит, довольно! — выкрикнула она, выдергивая руку из цепких старухиных пальцев.

Та перестала смеяться и, вздрогнув, уставилась на Миру темными провалами глаз.

Мира резко поднялась. Руки у нее тряслись, когда она судорожно вешала на плечо поднятую с пола сумку.

— Я все сделала, и теперь ухожу. За травой пусть придет кто-нибудь из ваших!

— Постой! — окликнула ее хабрат. — Вот тебе моя настоящая плата. Это твоя последняя осень. Зиму ты уже не увидишь. Готовься.

— Что? — Мира замерла от неожиданности.

— Зиму ты уже не увидишь, девочка, — неожиданно мягко повторила хабрат. — И это не я сделала, это судьба. Знаю, не слишком приятный подарок, но какой есть. Я бы на твоем месте поблагодарила, тебе же жизнь уже давно не в радость.

— Благодарю, — машинально сказала Мира. — То есть, как не в радость? Как вы можете такое говорить?! Я же дочь Ани!

— Правду говорю, — отрезала старуха. — Ну все, иди отсюда, дочка!

Мира повернулась и пошла к выходу, про себя пожимая плечами. Вот сумасшедшая, такое ляпнуть. Но потом неожиданно для самой себя остановилась. Обернулась.

— А… Тось когда?

— У него своя судьба, — нахмурилась старуха, — и тебе ее знать не надобно. Все, ступай! За травой потом пришлю! Иди, иди, нечего тебе здесь больше делать!

Весь оставшийся день Мира находилась в странном состоянии. Она не замирала, как раньше. Не грустила, не переживала, не плакала. Она ни минуты не думала о том, что сказала ей странная старуха. Не представляла себя мертвой. Не размышляла над тем, действительно ли ей осталось жить всего месяц с небольшим, или хабрат наврала ей с три короба, а она уши развесила.

Напротив, Мира чувствовала себя легкой, словно бабочка. Она летала и кружилась по дому, будто танцуя. Переделала кучу дел. Приготовила ужин.

Вечером к ней заглянула Ула, которая после того, как Рось освободил ее от оборотничества, не вернулась в город, а осталась в Белых Ключах. У Миры она тогда жить отказалась, объясняя это тем, что видеть лицо Рося ей по-прежнему слишком тяжело. Улу приютила одна из крестьянских семей. Сначала планировалась, что девушка задержится в деревне только до выздоровления, но потом она как-то…. прижилась. Мира знала, что к ней приезжали друзья из города, звали с собой, но Ула отказалась вернуться. Там была еще какая-то история с наследством, которое она вроде бы должна была получить, но Мира так и не узнала, удалось ли ей это сделать.

И вот сегодня Ула забежала к Мире с последними деревенскими новостями, а заодно, отчаянно смущаясь, пригласила на свадьбу, которая должна состояться через три недели. Оказывается, у нее случился бурный роман с одним из деревенских парней, и теперь она ничего так больше не хотела, как только поскорее сочетаться с ним законным браком.

Мира абсолютно искренне порадовалась за нее и пообещала быть. Разумеется, вместе с Росем, на которого приглашение тоже распространялось.

Девушки засиделись почти до ночи, пили чай, обсуждали предстоящую свадьбу, жениха, наследство, которое никак не удавалось получить, но в котором по большому счету и не было нужды, потому что жених был из зажиточной семьи и в Уле и без денег души не чаял.

Потом Ула ушла, и Мира села с шитьем ждать Рося, который давно уже должен был вернуться из Тирту, но почему-то задерживался. На сердце у Миры по-прежнему было легко и спокойно, впервые за долгие, долгие годы. И она просто наслаждалась этим состоянием, не спрашивая себя, откуда и почему оно взялось. Она не хотела знать. Не хотела и все. Ведь, как дочь Ани, она же не могла обрадоваться предстоящему окончанию жизненного пути? И жизнь ей вовсе не была в тягость!

Конечно, нет! Нет, нет и еще раз нет! К тому же, хабрат, может, и наврала. Или ошиблась. Или пошутила. Или просто сказала глупость. И то, что Мире стало легко после ее слов, так это совсем с ней не связано. Может, всего лишь поднялось настроение после прогулки. Может же у нее просто подняться настроение после прогулки?!

Когда вернулся Рось, Мира так радостно встретила его, что он от неожиданности опешил, но потом обрадовался, как ребенок. И они просидели почти до утра, обсуждая Улу, ее свадьбу, наследство и заодно вспоминая самые светлые моменты своего детства.

Тось скомкал очередное донесение из Белых Ключей и швырнул его в сторону. За мятым клочком бумаги последовали сначала глиняная кружка, рассыпавшаяся после удара о стену, затем тарелка с объедками, повторившая судьбу своей предшественницы, и завершила живописную картину разлетевшаяся на мелкие осколки чернильница, украсившая стену некрасивым фиолетовым пятном.

За дверью послышались шаги, сначала они приблизились, потом замерли, по всей видимости, подошедший прислушался к тому, что творилось в комнате, а затем начали быстро-быстро удаляться.

— Трусливые шавки! — Тось швырнул в дверь подвернувшимся под руку массивным фолиантом и нервно заходил по комнате.

После того, как он начал получать донесения из Тирту от согласного на все после первого же перекидывания Ванасия и из Белых Ключей от действительно профессионально собирающего информацию Силандия, перед ним начала вырисовываться странная и немного безумная картина. С дрожью в руках разворачивая очередное послание, Тось уже мог примерно предсказать, что в нем будет. Как у него получалось это узнать? Очень просто — всего лишь провести параллели между событиями собственной жизни и событиями из жизни беглого Отражения. Каким-то непонятным образом они оказывались связанными так, будто невидимый кукловод синхронно дергал обоих за невидимые ниточки.

Сначала все казалось случайностью и совпадением. Подумаешь, Тось получил с помощью Ванасия несколько книг из университетской библиотеки, а его Отражение тоже отиралось там примерно в это же время и тоже обзавелось таким же количеством библиотечных фолиантов.

Или вот еще — Тось несколько дней подряд активно общался с эльфом, одной из неожиданно пошедших на контакт «статуй», этот эльф, кстати, поделился с ним парой очень интересных заклинаний, но это не важно…. А важно то, что Отражение, как сообщил в своем донесении Ванасий, примерно в это же время тоже крутился рядом с одним из нежданно-негаданно посетивших Тирту представителей эльфийского племени. Только живым, разумеется. И совершенно неважно, о чем они там трепались, хотя Ванасий и сильно беспокоился, что не удалось это выяснить. Для Тося был важен сам факт общения.

А дальше — больше.

Тось выехал в соседнюю деревню по просьбе жителей — проверить, кто на кладбище озорует. И Отражение в тот же день отправилось в соседнюю с Белыми Ключами деревню, чтобы утихомирить (по просьбе жителей!) стихийно восставшего упыря. Даже не упыря, а так, упыришку, но тем не менее….

Через день Тось поднял пару убитых мужиками воришек, решивших поживиться крестьянским добром на хуторе под названием Отрожки (молодые, ушлые, пусть пользу приносят, нечего в земле валяться), а Отражение тут же своим перевернутым даром лишило его двоих зомби, отправленных в Проталинку за данью.

И так весь месяц.

Насколько Тось был бесчувственный, но и у него начали сдавать нервы.

Позавчера его пригласили на свадьбу в Черные Пруды, ту самую деревню, которая притулилась рядом с его поместьем, и которой он вроде как покровительствовал. Из поместья пошла с ним на свадьбу только Цинька, как единственная живая. Не поднятых же, право слово, с собой тащить за компанию. Ладно бы на похороны, но на свадьбу!…. Составить Тосю компанию могли бы, конечно, литераторы, но, как назло, позавчера было полнолуние, и они вместе с приехавшим из города Ванасием, исчезли куда-то на целые сутки.

Свадьба удалась на славу, Тось вернулся сильно навеселе, расслабленный и пребывающий в редком для него не слишком злобном, можно даже сказать, благодушном настроении. К себе идти не захотел, а уселся на крыльце дома, чтобы полюбоваться полной луной. Цинька, наевшаяся до отвала и натанцевавшаяся до гудения в ногах, присела рядом с ним, болтая какую-то чушь. Ее круглое лицо светилось от удовольствия, соперничая с ночным светилом. И то ли свадебная атмосфера так подействовала на Тося, то ли полная луна, но он вдруг неожиданно для самого себя наклонился к Циньке и поцеловал в прямо в смеющиеся губы. Девчонка сначала опешила, а потом вскочила и убежала.

Вроде бы мелочь, но сегодня Тось получил очередное донесение, где с точностью до мелочей было описано, как Отражение отправилось вчера с Мирой на свадьбу, как оно там веселилось, как, вернувшись домой, сидело на крылечке…. И как попыталось поцеловать Миру. А так же, как Мира после этого вскочила и убежала.

Тось рванул ворот рубашки. Ему казалось, что он задыхается. Как же он устал от всего этого.

Как тогда этот сказал? Что тебе, то и мне? Или Тось сам это сказал? Он уже не помнил.

А, что мне, то и тебе.

Тось подошел к дверям, распахнул ее ударом ноги и крикнул в пустоту:

— Циньку ко мне! Немедленно!

Ни на миг не усомнившись в том, что его приказ будет услышан и выполнен.

И действительно, не более, чем через минуту, по полу коридора застучали босые пятки бегущей со всех ног Циньки.

Она влетела в кабинет, раскрасневшаяся, с растрепанной косой, как будто за ней демоны гнались. Подол юбки подвернут, видно стирала и не успела опустить. На круглом лице написано истовое желание услужить. Она никогда не была красавицей, эта Цинька. И умной не была. Обычная глупая и простая, как пятак, деревенская девка.

— Хозяин! Звали?!

— Звал.

Тось крупными шагами подошел к ней, грубо схватил и впился в губы поцелуем.

Что тебе, то и мне, да?

Его руки мяли и сдавливали девичье тело, жесткий поцелуй причинял боль не только Циньке, но и самому Тосю, но он этого почти не замечал, охваченный не столько вожделением, сколько гневом, от которого кровь все сильнее и сильнее стучала в висках.

Вдруг Цинька, словно опомнившись, непонятно как вывернулась из его рук и с совершенно безумным лицом отвесила хозяину такую оплеуху, что Тось от неожиданности пошатнулся.

— Совсем сдурела? — зло спросил он, сплевывая кровь из разбитой губы.

А девчонка вдруг заревела в голос и бросилась вон из комнаты.

Из Тося будто разом выпустили воздух.

Он без сил опустился на первый попавшийся стул, чувствуя себя окончательным, злобным и подлым ничтожеством.

Ну и какого демона он хотел этим добиться? Чтобы Мира прогнала это проклятое Отражение? Ага, так она это и сделала. Они же, типа, светлые оба, друг другу под стать. Это он черный, как сажа.

Боги, ну за что ему все это?

Тось поднял лицо к потолку и закричал. Просто, без слов, как животное, которому причиняют невыносимую боль.

За что???

Что он такого сделал, что на него все это повесили и сказали: тащи!

Почему он?

В чем провинился перед богами, перед жизнью, перед людьми?

Какого … им от него нужно???

Тось кричал, потом выл, потом хрипел, пока окончательно не потерял голос. Все это время к нему никто не подходил. Когда замолчал, в дверь осторожно заглянул прозаик, принес кружку воды, заставил выпить. А потом они вдвоем с поэтом отвели совершенно обессиленного хозяина в спальню и уложили в кровать. Тось тут же забылся тяжелым, как камень, сном.

Глава 19.

"….. странное состояние холодного бесчувствия, охватившее меня после размолвки с Мирой и жестоко мучившее последние две недели, закончилось внезапно после получения мною письма от моей бесконечно любимой дочери.

Я помню, как затрепетало и быстро-быстро застучало мое сердце, когда я взял у посыльного аккуратно сложенный бумажный листок в свои руки. Словно пришла весна, и ледяная корка, покрывавшая мою душу вмиг рассыпалась, открывая доступ солнечным лучам.

О, боги, никогда не думал, что когда-нибудь стану писать подобную чушь в духе поэтов Светлого Леса! Но что поделать, если именно она вернее всего отражает мое нынешнее состояние. Наверное, я старею и становлюсь немного сентиментальным… но впрочем, это неважно. Главное, что моя чудная, милая, нежная и ласковая дочь прислала мне такое же чудное, милое, нежное и ласковое письмо, как и она сама. В котором ни словом не упомянула о произошедшем между нами недоразумении, а очень светло и по-доброму интересовалась моими делами, здоровьем госпожи Кариты и множеством домашних мелочей, по которым, по всей видимости, успела соскучиться за время нашего не-общения.

Невероятно, но она попросила у меня позволения приехать, чтобы навестить меня и тетушку, обещая, что не станет более проявлять неуважение к моим родственникам, проживающим в настоящий момент в нашем доме, будет с ними вежлива и почтительна и, дабы избежать возникновения в доме напряженной атмосферы, даже готова попросить прощения у моего брата и его друзей за свое неподобающее поведение.

О, Боги!

Она! У моего высокомерного брата и его снобов-друзей! Да проклянут меня Семеро Покровителей, если я допущу подобное под крышей моего дома!!!

Разумеется, я сразу же написал Мире, что буду бесконечно счастлив ее видеть, и, находясь в радостном и нетерпеливом возбуждении, не стал отправлять письмо, а повез его сам. Благо, что занятия в университете уже закончились, и я был свободен, как птица.

Мира встретила меня так, словно мы никогда не расставались. Не могу выразить словами, как согрели мое сердце ее нежный любящий взгляд и чудесная улыбка! Я уже почти забыл, как хороша стала моя драгоценная дочь, и какое огромное эстетическое удовольствие мне доставляет просто смотреть на нее.

Я физически не мог с ней расстаться и, невзирая ни на какие возражения, увез Миру с собой в город. Мы успели как раз к ужину. К счастью, мой брат с друзьями в тот вечер решили посетить театр, так что ничто не омрачило нашей радости от долгожданной встречи. Госпожа Карита так плакала, что мы всерьез опасались за ее здоровье. Да и я сам был настолько переполнен чувствами, что также опасался не сдержать неподобающих мужчине слез. Всеми правдами и неправдами я постарался убедить мою драгоценную дочь остаться с нами на несколько дней, и, к моему удивлению, она согласилась.

На следующее утро мы вместе отправились в университет, поскольку Мира изъявила желание пообщаться с подругами, которые еще продолжали обучение. Поэтому с моим братом и его друзьями она встретилась только вечером, за совместным ужином.

Я очень опасался, что Амилатион вновь примется за старое, и был готов резко осадить его, однако, к моему удивлению, мой брат повел себя по отношению к Мире весьма дружелюбно.

Как здесь говорят «держите меня семеро», но он даже извинился перед моей дорогой девочкой за свое поведение!

Невероятно!

Для моего брата извиниться перед человеческой девушкой…. Это — воистину невероятно!

А далее последовали еще более странные действия с его стороны.

Он заговорил с Мирой о ее темном брате, причем в очень доброжелательном ключе. Не поручусь за безусловную точность воспроизведения сего диалога, но примерно он звучал следующим образом:

Мой брат: — Я много думал о нашем разговоре и понял, что был не прав. Сожалею, что слишком резко отзывался о вашем брате, дорогая госпожа Мирта. Если посмотреть трезвым взглядом на то, что с ним произошло, то становится ясно, что он глубоко несчастный человек. Раздвоение личности, которое мы имеем возможность наблюдать, не появляется иначе, как от больших страданий, не так ли?

Моя драгоценная дочь: — Я рада, что вы это поняли, господин Равимиэль. По-моему очевидно, что дар Тося принес горе, прежде всего, ему самому.

Мой брат: — Да, он, по-видимому, много пережил. Но как вы полагаете, какова причина столь глубокого раскола его личности? Не припомню, чтобы я когда-либо наблюдал подобное.

Мира: — Увидеть подобное нетрудно, господин Равимиэль. Загляните как-нибудь в человеческую лечебницу для душевнобольных, там вы сможете пронаблюдать и гораздо более интересные феномены.

Мой брат: — Очень необычный совет от такой юной девушки. Я непременно ему последую.

Мира: — Ничего необычного. Не стоит делать вид, что вы не знаете, где я провела несколько месяцев, когда была подростком. В прошлый раз вы достаточно прозрачно намекнули, что в курсе моих проблем.

Мой брат (нимало не смутившись): — Действительно, я что-то слышал об этом, но, честно говоря, не думал, что это правда. Вы выглядели абсолютно здоровой.

Мира (понимающе кивнув): — То есть, просто хотели задеть и сделать мне больно?

Мой брат (поперхнувшись вином): — Каюсь, грешен.

Мира: — На тех, у кого скорбит душа, обычно не написано, что они больны. С виду это часто обыкновенные люди. Хотя иногда их можно отличить с первого взгляда.

Мой брат (оживившись): — Раз вы такой специалист по душевным болезням, может, поможете мне разобраться, в чем кроется причина столь тяжкого человеческого недуга? Признаться, я всю голову сломал, пытаясь разобраться в данном вопросе. У нас, эльфов, ничего подобного не случается.

Мира: — Ну, какой из меня специалист. Над причинами душевных болезней ломают голову лучшие умы человечества, и до сих пор не смогли ничего выяснить. Откуда я могу их знать?

Мой брат (слегка подавшись вперед): — Но у вас есть предположения? Собственное мнение? Вы же наверняка размышляли об этом! Обещаю, что отнесусь к нему со всем возможным уважением.

Мира (пожав плечами): — Можете и без уважения, я не обижусь. Вы же понимаете, что я могу говорить только о себе? Моя проблема, как я сейчас понимаю, была в том, что я никак не могла простить Тосю то, что он поднял мою мать. Мне это казалось таким кощунством, таким подлым предательством с его стороны, что я дышать не могла от злости на него. А еще от чувства вины, потому что понимала, что тоже сглупила. Не надо было оставлять его той ночью одного, надо было упросить бабушку, чтобы разрешила у нас переночевать. Я смогла принять произошедшее, только когда прочитала в книге, что Тось сделал это, чтобы мама могла со мной попрощаться. Я его простила. А себя так и не могу простить до сих пор.

Мой брат (недовольно): — Мне кажется, вы несколько преувеличиваете степень своей вины, дорогая госпожа Мирта. Но все же, вы говорите, что не смогли принять поступок своего брата и оттого заболели. Это произошло потому, что вы являетесь дочерью нашей Милосердной Анивиэли?

Мира: — Не думаю, что это как-то связано. Мне кажется, что это особенность всех людей. Мы тяжело переживаем подобные вещи. Ложь, предательство, даже собственные гнев и чувство вины. Болеем от этого, душевно и физически.

Мой брат (презрительно хмыкнув): — То есть, вы утверждаете, что темная сторона жизни чужда людям в силу их изначально светлой натуры?

Мира: — Не знаю насчет изначально светлой натуры…. Но я так и не смогла принять свою темную сторону. А Тось вообще предпочел раздвоиться, чтобы не иметь с ней ничего общего.

Мой брат (недоверчиво): — То есть, вы хотите сказать, что этот монстр… то есть, ваш брат является настолько светлым душой, что не смог воспринять даже крупицы собственной тьмы?

Мира (пожав плечиками): — Вы же знакомы с Росем. Как, по-вашему, в нем есть тьма? Она вся досталась Тосю. Но в детстве мой брат был очень светлым и добрым мальчиком, я никогда не встречала никого более светлого и чистого, чем он. И он был очень умный, видел и понимал все, что происходит вокруг, не то, что я — глупая эгоистка…. Ему просто досталась слишком тяжелая ноша.

Мой брат (задумчиво): — Значит, неприятие?…

Потом он будто встряхнулся и заговорил о том, что теперь понимает, почему люди настолько дисгармоничны, а Мира возразила, что ничуть не больше дисгармоничны, чем эльфы, которые кичатся своей «светлостью» и гармоничностью, но при этом вовсе не чураются быть высокомерными, холодными и равнодушными ко всем, кто не является представителем их племени. Брату снова пришлось поперхнуться вином, а я….

Я вместо того, чтобы испугаться очередной ссоры между ними вдруг впал в странное состояние, из которого словно иными глазами посмотрел на все, что происходит вокруг меня.

И неожиданно ясно увидел, что мой брат, прикрываясь обычной беседой, выпытывает у моей драгоценной дочери нечто важное для него, чему предстоит сыграть заметную роль в том, что он затеял в последнее время.

Также я увидел, что госпожа Нелиринавия весьма раздосадована присутствием моей дорогой дочери, и ее очень раздражает недостаток внимания с моей стороны к ней самой. Я вдруг понял, зачем мой брат привез сюда своих друзей — он намеревался способствовать заключению брака между мной и госпожой Нелиринавией, и она по каким-то своим, неясным для меня причинам, была совсем не против этого. Я не могу даже предположить, что это за причины, ведь никто и никогда среди моих сородичей не называл меня завидным женихом.

Я увидел еще, что брат госпожи, господин Селирион, посматривает на Миру взглядом, весьма далеким от целомудренного, а госпожа Карита, скромно сидящая в конце стола, выглядит настолько бледной и уставшей, что, кажется, если мы с моей дорогой Мирой не займемся срочно ее здоровьем, то, скорее всего, потеряем ее в ближайшее время.

Моя же бесконечно любимая драгоценная дочь в этом странном состоянии привиделась мне окруженной нежным и светлым сиянием, и показалась при этом столь прекрасной и совершенной, будто это не она, а наша Милостивая Анивиэль спустилась с небес и почтила нас своим присутствием.

Что произошло далее, я помню плохо, потому что у меня внезапно закружилась голова, и я едва не потерял сознание. Затем вроде бы брат с господином Аминаэлем отнесли меня наверх, а Мира всю ночь просидела со мной, читая заговоры и делясь со мной силой нашей божественной покровительницы. Я ясно помню ее милое обеспокоенное лицо, склоненное надо мной, и тонкие прохладные пальцы, нащупыающие мой пульс.

На следующее утро я проснулся в своем обычном состоянии, обморок не нанес никакого вреда моему здоровью. Однако никакой радости это не принесло. Той ночью произошло событие, гораздо более значимое, чем мой глупый обморок — мы потеряли нашу дорогую госпожу Кариту. Она ушла от нас во сне, как раз в то время, когда Мира тратила свою силу на одного недостойного эльфа….

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

Мира вернулась в Белые Ключи почти сразу после похорон тетушки Кариты. Хотя она видела, что господину Амати тяжело ее отпускать, но оставаться в его доме не хотелось. И дело не только в том, что там находились эльфы, которые не были способны даже в самой незначительной степени разделить их с господином Амати скорбь по ушедшей тетушке. Их равнодушие Миру почти не задевало. Боги с ними, они ведь даже не люди, пусть живут, как хотят.

Гораздо больнее Мире было от чрезмерно ярко выражаемого горя господина Амати, который не скрывал, что считает себя виноватым в смерти тетушки и будто бы искал утешения и оправдания со стороны окружающих. Особенно с ее, Мириной стороны.

Мира несколько раз пыталась сказать ему, что не считает его виновным в уходе тетушки, но всякий раз наталкивалась на непонимание. Их последний разговор на эту тему закончился едва ли не ссорой.

— …. если бы я только не свалился в этот проклятый обморок! — в который раз повторил господин Амати, страдальчески устремив глаза в небо.

Они возвращались с кладбища, шагая по мощеным тиртусским улицам. По местному обычаю, после похорон близкого человека нужно было возвращаться домой пешком, и они так и сделали, несмотря на то, что погода не отличалась ни теплом, ни погожестью. Впрочем, странно было ожидать чего-то другого в конце осени. Дул морозный пронизывающий ветер, от которого Мира то и дело ежилась, плотнее закутываясь в плащ.

— Вы не виноваты, — в который раз повторила она, уже не особенно надеясь его переубедить. Впрочем, девушка не сердилась на своего приемного отца, кому, как не ей было известно, как трудно избавиться от чувства вины, если уж оно у тебя появилось. Однако разговор все больше напоминал бег по кругу, и это начинало раздражать. — Вы же не могли знать заранее. Да и даже если бы знали, что, не стали бы падать в обморок?

Эльф слегка замедлил шаг и повернулся к Мире.

— Я мог бы послать тебя к ней в те минуты, когда приходил в себя.

— Минуты? — не слишком почтительно хмыкнула Мира. На почтительность сил уже не оставалось. Переживания по поводу тетиной смерти, подготовка к похоронам, потом сами похороны вымотали Миру до предела. — Не преувеличивайте! Секунды, если точнее!

Господин Амати остановился. Взъерошенный, с измученным бледным лицом он сейчас совсем не походил на того изящного элегантного эльфа, по которому сохла добрая половина студенток тиртусского университета. Мира его никогда раньше таким не видела.

— Я все равно мог это сделать! Я должен был это сделать, я же видел за ужином, что ей плохо! Какой из меня сын Ани, если я не смог сделать даже такой малости! Нет, я был так рад, что ты рядом, что мне было не до ее страданий!

Это было что-то новенькое. Мира, успевшая сделать пару шагов остановилась и обернулась, удивленно глядя на приемного отца.

— Господин Амати, вы забываете, с кем говорите, — проговорила она, сделав быстрое движение головой, словно отмахнувшись от какой-то мысли. — Я ведь тоже дочь Ани, и я в состоянии определить, когда человеку плохо, и он нуждается в моей помощи. В ту ночь вам было плохо, очень плохо! Ваша нервная система будто сошла с ума, я боялась, что моих сил не хватит, чтобы привести ее в порядок. Я не могла отвлечься даже на секунду, а вы говорите о помощи другому человеку! Это было физически невозможно! И это вовсе не проявление эгоизма, в котором вы пытаетесь себя упрекнуть!

— А кого мне еще упрекать? — вдруг почти выкрикнул господин Амати. — Из-за меня умер дорогой нам обоим человек, кого мне еще упрекать?!

— Упрекайте меня, если вам так необходимо возложить на кого-то ответственность! — тоже не сдержалась Мира. — Это же я не почувствовала, что тетя умирает в соседней комнате, а должна была как дочь Ани!

— Глупости, ты-то здесь причем? — отмахнулся он от ее слов.

— При том же, причем и вы! — раздраженно парировала Мира. У нее было ощущение, что она бьется головой о стену. — Мы с вами были вместе, значит, мы оба это сделали. Но знаете, я не чувствую себя виноватой в смерти тети. Она ушла так тихо, что я не заметила ни малейшего всплеска энергии. Ни малейшего! Я думаю, мы должны уважать ее право на уход и не винить себя, а просто вспоминать о ней с любовью и благодарностью!

— Мира, девочка моя, — господин Амати после ее слов выглядел растерянным и шокированным, — что ты говоришь? Какое право на уход? Мы же дети Ани!… Сначала жизнь, Мира, а потом все остальное… Сначала жизнь!

Мира на секунду замялась, а потом вымученно, болезненно улыбнулась.

— Да кто мы такие, чтобы решать, жить кому-то или умереть? Мы с вами столько раз спасали тетушку, буквально возвращали ее к жизни, и ни разу не спросили, а чего хочет она сама. У меня такое ощущение, что она сбежала, как только мы с вами отвернулись….

— Мира, — господин Амати схватил ее холодную руку и сжал в своих ладонях, — Мира, ты не можешь так думать! Это не ты, Мира, это не ты!….

Мира осторожно высвободила пальцы.

— Это я, господин Амати, это я, — сказала она, поворачиваясь, чтобы идти домой. — Простите, если разочаровала, но это я.

Вернувшись домой, Мира долго не могла отойти от этого разговора. Несмотря на то, что неожиданно для себя высказала господину Амати то, что думала на тот момент, на душе все равно было тяжело. Ей казалось, что она окончательно потеряла своего приемного отца.

Он ведь никогда не примет ее такой, какая она есть.

И не будет больше их посиделок у камина, не будет рассказов, как прошел день, не будет тех трепетных и нежных отношений, которые грели Мирину душу с самой первой их встречи.

Не будет их долгих разговоров и обсуждений произошедших в университете событий и разных философских вопросов, где они настолько сходились в оценках и мнениях, будто были одним человеком.

С одной стороны Мире было грустно, а с другой она испытывала облегчение, потому что, как она недавно поняла, их единодушие было целиком и полностью построено лжи. На ее, Мириной, лжи. Лжи маленькой, больной девочки, которая была готова говорить все, что угодно, соглашаться с чем угодно, лишь бы ее любили и не прогоняли. И сейчас, высказав правду, Мира чувствовала, что поступила правильно, будто вернула то, что ей не принадлежало.

Вот если бы еще душа не болела о том, как теперь к ней будет относиться господин Амати…

Чтобы отвлечься от переживаний, Мира решила совершить объезд по дальним селам, чтобы оказать помощь тем, кто по каким-то причинам не смог приехать к ней в Белые Ключи. В конце концов, работа — это лучшее лекарство от хандры и уныния, так ее учили в школе целительниц. Раз больные не идут к ней, она сама пойдет к ним.

На следующее утро Мира взяла у старосты коня с повозкой и отправилась на поиски тех, кому могла потребоваться ее помощь. Сопровождения у нее никакого не было, кроме низкорослого и туповатого мужика по имени Шаватий, которого ей буквально навязал староста в качестве возницы. Мира и его не хотела брать, она бы и сама справилась с управлением повозкой, не такая уж хитрая наука. А что касается ухода за лошадью, то вряд ли в тех селах, куда она ехала, жители позволили ей бы заниматься лошадью. Сами бы и накормили скотинку, и напоили, и вообще сделали все, что положено. Но пришлось пожалеть старосту, сильно разнервничавшегося из-за того, что приходится отпускать лекарку одну. Мира пыталась его убедить, что ей ничего не грозит, ведь она даже черноборцев, приставленных к ней господином Амати, отослала после того случая в Ореховке. Какой от них толк, если Тось так легко с ними справился? Но староста уперся как бык. Где-то Мира его понимала. Случись с ней что, его же заклюют и свои, и чужие. Поэтому нехотя согласилась на Шаватия.

Первые несколько дней все шло хорошо. Мира приезжала в очередную деревню, останавливалась, как правило, в доме у очередного деревенского старосты, лечила тех, кто приходил, и уезжала. В некоторых деревнях оставалась ночевать, если время было позднее, и ехать куда-то уже не имело смысла. Больных оказалось не слишком много, местные знахарки работали хорошо, да и к ней самой многие еще раньше приезжали самостоятельно. Так что поездка проходила спокойно и даже комфортно.

А потом в какой-то момент Мира занервничала. Она вдруг осознала, что до зимы осталась неделя.

Всего неделя.

Одна неделя.

Не то, чтобы Мира думала о предсказании хабрат, она и не верила в него вовсе. Но в голове поселилась и начала набирать силу мысль: «Я не успею. Я должна закончить все до зимы. Я должна успеть».

И их с Шаватием приятное во всех отношениях путешествие превратилось в игру в догонялки. Кто быстрее, зима или они. Их флегматичному и упитанному коньку пришлось побегать вокруг Тирту по замерзшим, но пока еще не покрытым снегом дорогам.

Мира теперь редко останавливалась где-нибудь на ночь, предпочитая лечить допоздна, а потом усаживаться в повозку, усилиями благодарных сельчан превращенную в крытый фургон, и засыпать под толстенной медвежьей шкурой, подаренной одним из вылеченных пациентов.

С каждым рассветом уставшая, замерзшая, невыспавшаяся Мира открывала глаза с одной единственной мыслью: «Вот и еще один день прошел».

И еще один.

И еще.

В Ореховке знахарка со спутником оказались на пятый день их безумной гонки. Они приехали уже поздно ночью, и Мире ничего не оставалось, как смириться с тем, что до утра она пациентов не увидит. Впрочем, она уже немного успокоилась, им осталось объехать всего лишь четыре деревни и один маленький хутор, и потому с удовольствием согласилась переночевать в тепле. Жена старосты обеспечила ее пуховой периной, легчайшим одеялом и мягкими, словно невесомыми подушками. Засыпая на всем этом великолепии, Мира сонно подумала, что, если ничего такого не случится, уже завтра она все закончит и вернется домой….

Проснулась Мира по привычке на рассвете. Завтрак, приготовленный заботливой хозяйкой, уже ждал ее на столе возле кровати. Мед, горячие оладьи, парное молоко, исходящая паром рассыпчатая каша в закопченом котелке, свежеиспеченный черный хлеб….

На Миру словно повеяло запахами из детства. Ее мать когда-то пекла такие же оладушки, а по утрам у них в доме также пахло свежим хлебом. Она непроизвольно сглотнула и самой себе улыбнулась сквозь неожиданно набежавшие слезы. Налила молока в тяжелую глиняную кружку, потянулась за блестящим от жира оладушком….

— Кхм-кхм, госпожа целительница, — в дверном проеме, отодвинув расшитую крупными цветами занавеску, появился староста.

Невысокий, с большим круглым животом, в накинутом на плечи меховом тулупе, он занял почти весь дверной проем. Мира с трудом удержалась, чтобы не напомнить ему о необходимости соблюдения диеты. Уже напоминала несколько раз, но безрезультатно. А ведь когда его удар хватит, ей придется с этим разбираться.

— Там это, госпожа, не откажите в помощи! Мужики просят вашу повозку на время взять. Вы же все равно сейчас лечить будете.

В принципе, Мира была не против, но время….

— А куда им нужно ехать? Далеко?

— Да нет, госпожа! Тут всего-то до Черных Прудов прокатиться. Нам велели всем явиться, а у Питатия колесо у повозки слетело, и у Галария, как назло, телегу еще третьего дня к кузнецу утащили, чтобы, значит, ось поменять. Сами понимаете, госпожа, готовь телегу зимой, как говорится….

— Постой, постой, — перебила его Мира, холодея от нехорошего предчувствия, — а зачем вам велели в Черных Прудах быть? Что вы там будете делать? И кто велел?

— Так ведь это, — чуть замялся староста, — из города вчера гонец прискакал, из городской управы бумагу привез. Говорят, сегодня некроманта нашего убивать будут, так что, чтобы все мужики из окрестных сел были. Для подмоги, значит. С вилами, топорами, ага. Да только зря это они, помяните мое слово, госпожа….

— Что? — Мира вскочила с табуретки. — Что ты говоришь?? — она задыхалась, как будто только что пробежала через всю Ореховку. — Так, скажи Шаватию, чтобы собирался! Немедленно! Я еду с вами!!

— Хозяин! — Тося разбудило осторожное прикосновение к плечу. — Господин Антосий, просыпайтесь!

— Какого демона? — поздно заснувший накануне некромант с трудом продрал глаза.

— Хозяин, там это, — Фаравий, в обязанности которого входило будить Тося, отошел подальше от кровати, — опять у ворот стоят. Вас требуют.

— О, боги, кого еще нелегкая принесла? — со стоном зевнул Тось. — Не надоело им? Очередной черноборец, что ли?

— Не могу знать, хозяин, — Фаравий проворно открыл дверь и следующую фразу произнес уже из коридора, — вам лучше самому посмотреть!

— Ладно-о-о, — Тось потянулся и со стоном сел на кровати.

Он не слишком разозлился из-за причины ранней побудки (подумаешь, очередной претендент на его голову), гораздо больше раздражало поведение Фаравия. Ну чего так шарахаться? Можно подумать, он станет упокаивать помощника только за то, что тот рано разбудил! Хотя… ну было пару раз, когда он залепил заклинанием мгновенного разложения в тех, кто пришел его будить. Но, во-первых, это когда было? Уже целый месяц прошел, и до сих пор об этом вспоминать? Во-вторых, он тогда как раз изучал заклинание мгновенного разложения, а оно никак не давалось, и Тосю даже снилось, как он его накладывает. Так что ничего удивительного, что он его швырнул, когда проснулся. В-третьих, эти зомби сами виноваты, надо было быстрее ногами перебирать. Не так уж активно он и швырялся, спросонья-то. И в-четвертых, Тосю самому было жалко тех зомби, они были, в общем-то, неплохие и соображали быстро. Если бы мог, он бы их обязательно восстановил, но, к сожалению, после попадания мгновенного разложения восстанавливать там было уже нечего. И из-за этого нелепого недоразумения к нему теперь по утрам заходит только Фаравий, да и тот трясется как осиновый лист. Остальные зомби его спальню десятой дорогой обходят, а литераторы вообще раньше, чем в обед, в доме не появляются. Вот балбесы, на живых мгновенное разложение действует на порядок слабее, чем на поднятых. Хоть бы поинтересовались сначала…

Из-за приоткрытой двери послышались быстрые мелкие шаги, замерли возле приоткрытых дверей.

— Господин Антосий, можно? — раздался звонкий Цинькин голос.

Вот разве что Цинька, самая храбрая (или глупая) из всех, до сих пор отваживается приносить воду для умывания.

— Заходи! — крикнул он, натягивая на себя привычный черный балахон.

Она зашла, громко шлепая по полу босыми пятками, поставила на столик рядом с медным тазиком кувшин с водой. От ее круглого румяного лица и крепкой фигуры веяло деревенской основательностью и несгибаемым, неукротимым здоровьем. Она до сих пор, несмотря на приближающуюся зиму, выскакивала на улицу босиком. Хотя Тось несколько раз запрещал ей это, но дура-девка все равно делала по-своему.

— Пожалуйте, господин Антосий, — она повернулась к нему, улыбаясь и держа в руках снятое с плеча чистое полотенце. — Бриться будете или вам полить?

— Не, бриться не буду, — Тось натянул валявшиеся на полу сапоги и поднялся с кровати. — Невелики птицы, чтоб прихорашиваться. Умоюсь только. Давай, полей-ка мне!

Цинька повесила полотенце на крючок, подняла кувшин и стала лить воду в тазик тонкой струйкой. Тось подставил ладони и принялся умываться, громко шлепая себя по лицу и отфыркиваясь. Закончив, потянулся за полотенцем.

— Завтрак сейчас нести или потом? — буднично поинтересовалась Цинька, ни на секунду не усомнившись в том, что завтрак он в любом случае съест, несмотря на гостей у ворот.

Тось, впрочем, в этом тоже не сомневался.

— А что у нас на завтрак?

— Так это, блины со сметаной, каша гречневая с грибами, ветчину хорошую давеча из Холмогорки привезли, да молочко кислое как раз подошло, с вечера ставила, — загибая пальцы, очень серьезно перечислила Цинька.

Тось непроизвольно сглотнул слюну. Цинька, конечно, не отличалась умом и сообразительностью, и готовила только самые простые блюда, но то, что она готовила! Это было нечто.

— Ладно, неси сейчас, — решил Тось, вешая влажное полотенце Циньке на плечо. И криво усмехнулся. — Только мигом, а то там меня гости ждут!

Цинька рассмеялась, будто это была невесть какая шутка, и, стуча пятками, умчалась на кухню. Тось успел только заглянуть в дальний чулан, отведенный под туалет, как она уже вернулась, таща широкое блюдо, уставленное тарелками. Запах от них шел… умопомрачительный. Наскоро сполоснув руки, Тось уселся за стол и на некоторое время выпал из реальности.

— Сколько их там, не знаешь? — небрежно поинтересовался он, дожевывая последний блин с куском ветчины и сыто отваливаясь от стола.

— Не знаю, не видела, — равнодушно отозвалась Цинька, собирая пустые тарелки на блюдо. — Наши говорят, много. Чуть ли не весь Тирту собрался. Я ж завтрак готовила, когда мне на них глядеть?

— Чего? — удивился Тось, поднимаясь из-за стола. — Какого лешего городским здесь понадобилось?

Цинька не ответила, да он этого и не ждал. Резко сдернул с гвоздя теплый шерстяной плащ, черный, разумеется, и быстрым шагом отправился на улицу.

Там его уже ждали. Все зомби в полной боевой готовности находились на стенах, по лестницам резво носились скелеты из обслуги, поднятые Тосем сначала ради смеха, но потом доказавшие свою полезность. Вояки из них были, конечно, никакие, но принести лишний пучок стрел или забросить комья смолы в разогретые котлы они были вполне способны.

На вышках суетились личи, проверяя стационарные заклинания и устанавливая дополнительную защиту. На башне, расположенной над воротами, крутились частично трансформировавшиеся литераторы, что-то высматривающие и вынюхивающие у непрошенных гостей с той стороны высокого забора.

От такой активности подчиненных Тосю стало немного не по себе, но он стряхнул это ощущение, как пес выплеснутую на него воду. Да что они могут ему сделать, эти горожане? К нему уже столько таких приходило, и не сосчитать. Вот ничему людей жизнь не учит. Сначала наемников присылали, теперь сами пришли. Думают, они круче наемников? Идиоты.

Сцепив зубы и надменно выпятив подбородок, Тось поднялся на башню. Заметив его, прозаик быстро принял человеческий облик и подобострастно поклонился:

— Доброе утро, Ваше Темнейшество! Проснулись уже?

Поэт же в этот момент поднял к небу полностью волчью голову и громко завыл. Тось удивленно посмотрел на него. До этого он ни разу не слышал, чтобы поэт вообще издавал какие-либо звуки.

— Леций, ты чего?

Поэт обернулся к Тосю уже человеческим лицом и ожидаемо промолчал. За него ответил прозаик.

— Не извольте беспокоиться, Ваше Темнейшество! Мой друг с некоторых пор осознал, что вой в волчьем облике погружает его сознание в особое состояние, близкое к тому, когда его посещает муза. К вдохновению, иными словами. Поэтому он теперь воет при каждом удобном случае. Впрочем, сейчас он завыл по делу. Смотрите, там внизу к вам целая делегация. Мы с ними еще час назад договорились, что сообщим, когда вы выйдете. Чего им напрасно на ветру стоять, правда же?

Тось только сейчас глянул вниз и обнаружил на подступах к воротам чуть ли не целый военный лагерь. Были разбиты несколько палаток грязно-зеленого цвета, горели костры, вокруг которых грелись люди. Много людей. Навскидку тысяч пять. То есть, примерно столько, сколько обычно собиралось в праздничный день на центральной площади Тирту перед Дворцом Заседаний Этического Совета.

Тось невольно поежился. Ветер дул действительно холодный.

— Пожалел, значит, бедных, да? — недобро оскалился он в сторону прозаика.

К удивлению Тося тот даже не попятился. И еще улыбнулся.

— Конечно, пожалел, Ваше Темнейшество! Нам же с ними еще вместе жить. После того, как вы их упокоите, а потом поднимете. Надо же начинать отношения налаживать!

— Хм, — с точки зрения Тося это была вполне здравая мысль, — ладно. Они не сказали, какого демона им здесь понадобилось?

— Сразиться с вами желают, чего же еще?

— Ничего в этом мире не меняется, — философски заметил Тось.

— Золотые слова, — поддержал прозаик.

Тось слегка поморщился, лести и подобострастия он никогда не любил. К тому же ему показалось, что в голосе прозаика прозвучала нотка сарказма. Впрочем, реагировать на это было глупо, особенно в нынешних обстоятельствах.

— Ну где они там? Долго еще ждать?

— Да вон же они! — прозаик протянул руку, показывая на один из костров, от которого отделилась небольшая группа человек в десять-пятнадцать. — Целую делегацию к вам выслали. Смотрите, даже глашатаи есть!

Волчье зрение не подвело прозаика, действительно, через пару мгновений Тось тоже смог разглядеть шествовавших по бокам от основной группы четверых разодетых в яркие одежды глашатаев с трубами в руках.

— На этот раз решили убить меня красиво, чтобы все было честь по чести!

— Может, они не убивать? — без особой надежды предположил прозаик, во все глаза разглядывая приближающуюся процессию. — Может, с просьбой явились?

— Как же, дождешься от них. Узнаешь кого-нибудь?

— Нет, — прозаик покачал головой, продолжая вглядываться. — Первыми идут вроде профессор Карлоний и два члена Этического Совета. Остальных не вижу, они в плащах с капюшонами, да еще вниз смотрят.

— Ничего, сейчас все станет ясно.

Последующие несколько минут они провели в молчании, дожидаясь, пока медленно шествующие посланники города Тирту не доберутся до своей цели. Наконец, когда до рва осталось не больше нескольких шагов, группа остановилась. Глашатаи, шедшие по бокам, приняли красивые позы, вскинули свои трубы и громко протрубили семь раз.

— Точно убивать, — нехорошо оскалился Тось.

— Теперь я, пожалуй, с вами соглашусь, — кивнул прозаик.

Оттрубив, глашатаи опустили трубы, уперев их в колено. Вперед выступил профессор Карлоний. Один из тех, кто стоял сбоку и немного позади него, опустился перед профессором на колено, протягивая украшенный золотом ларец. Карлоний открыл его и вынул свиток с прикрепленной к нему большой алой печатью.

Тось восхищенно присвистнул. Большая алая печать! Ею скрепляли только самые важные документы. Вот это уважение ему оказывают! Карлоний развернул свиток, прокашлялся и его голос, усиленный наложенным на свиток заклинанием, разнесся по всей округе:

— Свободный город Тирту обращается к некроманту, именующему себя Антосий Черный!

— Давай уже, рассказывай, с чем пришел! — нетерпеливо буркнул себе под нос Тось.

— Антосий Черный, твои беззакония переполнили чашу терпения богов и людей! — торжественно объявил Карлоний.

— Вот прям так и переполнили? — голос Тося начал сочиться ядом. — И боги, конечно, вам нажаловались!

— Твои мерзости и пакости не дают жителям Тирту спать спокойно и заставляют чувствовать себя виновными перед богами за то, что допустили, чтобы рядом с ними творились такие отвратительные вещи!

Тось расхохотался в голос. Как же, не дают спать его мерзости и пакости! Он уже почти год здесь живет, давно бы уж жители Тирту померли от недосыпа, если б не спали! Тось сомневался, что они вообще о нем вспоминали все это время. Ну за исключением того времени, пока длился суд, разумеется.

— С благословения всех семерых богов город Тирту вызывает тебя на бой, Антосий Черный!! — вдруг громко возопил профессор Карлоний. — Выходи и прими свою судьбу, проклятый некромант!

Ну почему сразу проклятый?! Донельзя раздраженный Тось выругался и хотел сразу ответить, но поэт жестом остановил его. Прозаик тем временем метнулся к задней стене и, подпрыгнув, шлепнул по грубо намалеванному зеленой краской кругу, шириной в полторы ладони.

А, точно, заклинание громкоговорения, вспомнил Тось. Его один из личей установил пару недель назад. А то непорядок, что величайшему некроманту всех времен приходится кричать, как какой-то деревенской бабе из-за забора.

Молодцы! — одними губами похвалил Тось литераторов. Те довольно заухмылялись.

Уже немного успокоенный Тось повернулся к делегации. Чего ему бояться? Этих шавок? К нему и покруче народ заглядывал.

— Профессор Карлоний! — насмешливый голос некроманта разлетелся по округе. — А вы знаете, что я могу вас убить, не сходя с этого места? Вы готовы принять свою судьбу? Подумали уже, согласитесь мне служить, когда я вас подниму, или нет?

Профессор с достоинством выпрямился, все еще держа в руках свиток.

— Я отдаю себе отчет, что могу умереть в любую секунду! Но вы же понимаете, что я пришел сюда не как боец?

— Да уж понимаю, — хмыкнул Тось. — Это был бы слишком большой подарок. Тогда объясните, на что вы рассчитываете?

— Свободный город Тирту рассчитывает на того, кто способен победить тебя, Антосий Черный! — выкрикнул профессор Карлоний, потрясая свитком.

Тось и литераторы громко расхохотались. К их смеху присоединился леденящий душу хохот находившихся на стене зомби.

— И где же он? — едва не икая от смеха, спросил Тось. — Куда вы его спрятали?

— ОН ЗДЕСЬ! — громогласно объявил Карлоний, и из стоящей за ним группы в плащах вышел один человек, встал рядом с Карлонием и откинул капюшон.

Смех застрял у Тося в глотке. Потихоньку перестали смеяться и все остальные.

Под воротами у Тося стоял его двойник.

Проклятое Отражение!

Тось выругался сквозь зубы. Они что, хотят, чтобы он дрался с НИМ???

— Дурацкая идея, профессор, — голос Тося неожиданно для него самого прозвучал глухо и устало. — С этим… — он на мгновение замялся, — человеком у нас никакого боя не получится. Если у вас все, можете убираться, я вас не задерживаю! — и повернулся, чтобы уйти. Надоело. Как же ему все надоело.

— Постой! — неожиданно подал голос молчавший до сих пор двойник. — Спускайся, я обещаю, что бой получится! Я отсюда не уйду, пока тебя не убью. Рано или поздно я найду способ, ты же знаешь. Этот мир слишком тесен для нас двоих! Спускайся!

Тось хмыкнул и вернулся назад. Сощурился, пытаясь прощупать Отражение на предмет защиты и заранее морщась от того, что придется ощутить на себе собственное прикосновение. Однако через некоторое время с удивлением обнаружил, что, во-первых, не может пробить наложенную на двойника несомненно кем-то очень сильным защиту, а во-вторых, не чувствует ровным счетом никаких прикосновений.

Двойник наблюдал за ним с такой знакомой кривой усмешкой.

— Ну что, убедился? Иди сюда, давай решим, кто останется жить, а кто уйдет к Хельфу в пустоши! Это только наше дело, не их!

На негнущихся ногах Тось повернулся и пошел к лестнице, чтобы спуститься спуститься с башни. Литераторы попытались его остановить:

— Хозяин, может, не надо? — прошептал Жанурий, цепляясь за рукав его балахона. — Может, лучше отсюда попробуете?

Поэт выразил согласие с позицией прозаика, молча заступив Тосю дорогу.

Тось просто посмотрел на них пустым взглядом, и они отступили.

Ворота ему тоже открыли быстро и молча и также расторопно опустили мост. Дежурившие здесь зомби проводили его взглядами, полными ужаса и надежды.

Глава 20.

«… после того разговора с Мирой у меня несколько дней все валилось из рук. Я никак не мог поверить, что моя дочь оказалась способна произнести такие чудовищные слова о смерти госпожи Кариты. Это никак не укладывалось в моей бедной голове. Я день и ночь размышлял, пытаясь осознать произошедшее, но так и не смог придумать подходящего объяснения, кроме того, что это ее проклятый брат внушил ей подобные мысли.

Каюсь, данный вывод привел меня в состояние крайней злобы, весьма непривычное и нетипичное для меня. Однако, как здесь говорят, из песни слова не выкинешь, и я с горечью признаюсь в собственном несовершенстве. Да, это есть. Я умею ненавидеть, и не просто ненавидеть, а ненавидеть яростно. Если бы я мог, я бы убил проклятого некроманта голыми руками за то, что он сделал с моей дочерью. У него не получилось осквернить ее тело, но он как-то смог осквернить ее душу.

Впрочем, и мою тоже.

Надо признать, что это недоброе чувство по отношению к темному брату Миры оказалось настолько тяжелым и неприятным, что я уже на следующий день готов был на все, чтобы от него избавиться. Я никак не мог отделаться от него, оно поднимало голову ежечасно, стоило мне только слегка ослабить контроль. О Милостивая моя Анивиэль, прости своего недостойного сына! Я стал хуже лечить пациентов, чем до этого злосчастного разговора! Я даже несколько раз сорвался на учениц, обратившихся ко мне за помощью в университете!

Я не узнавал себя. Я стал похож на туго сжатую пружину, которой достаточно легчайшего прикосновения, чтобы распрямиться.

Никогда в жизни я не переживал подобного.

Никогда в жизни я не ненавидел живое существо настолько, чтобы желать ему смерти.

Пожалуй, я опустился из-за этого проклятого некроманта гораздо ниже, чем моя приемная дочь.

Поэтому когда мой брат предложил мне принять участие в уничтожении этого проклятого ублюдка, я согласился. Хотя в иное время подобное предприятие показалось бы мне весьма сомнительным. Но терзаемый жгучей ненавистью, которую я был не в состоянии взять под контроль, я не смог сказать нет.

Когда мой брат посвящал меня в детали предстоящего события, я смотрел на его красивое, холеное и такое холодное лицо, и мне пришло в голову, что наши эльфийские отстраненность и высокомерие есть не что иное, как способ защититься от таких неприятных эмоций, как та, что владеет мною сейчас. По всей видимости, я был неправ, пытаясь очеловечиться, напрасно отказался от принятой в нашей среде манеры поведения, она не позволила бы мне пасть настолько низко. Я бы смог сохранить свой свет в неприкосновенности, не погрязнув в непроглядной тьме….

И еще одно. Я должен это написать, чтобы быть честным перед самим собой. Я также немного злился на Миру. Она всю жизнь защищала своего недостойного брата, и даже сейчас, когда он всему миру показал свое ужасающе отвратительное лицо, она продолжает поддерживать его, разделяя его мысли. Я не могу понять ее! Она не должна этого делать! А как же наша с ней связь? Как же наше единство мыслей и чувств? Я пытаюсь понять, но не нахожу ответа. Что я сделал не так? В чем ошибся в отношениях с дочерью?….

И еще. Мне страшно признавать, но в настоящий момент я настолько разочарован в себе, что, мне кажется, что часть моей направленной на некроманта ненависти, каким-то образом обратилась на меня самого. И теперь я очень хорошо понимаю Миру, которая заболела из-за того, что слишком сильно винила себя. Впервые в жизни я опасаюсь сойти с ума. Видят боги, эльфы не созданы для таких переживаний….»

(из записок Аматиниона-э-Равимиэля)

До Черных Прудов Мира и ехавшие с ней мужики добирались около двух часов, и все два часа Мира провела как на иголках. Она с трудом удерживалась, чтобы не торопить старосту, сидевшего с ней в одной повозке, слишком часто. Ей все время казалось, что они едут очень медленно, так медленно, что улитки ползают быстрее. Сначала она время от времени просила возницу ехать быстрее, благо, что повозка, на которой она тряслась вместе со старостой и еще пятью мужиками, ехала первой. Но потом поняла, что ее спутники не просто не торопятся на битву со страшным черным некромантом, а готовы на многое, чтобы ее избежать, и перестала это делать. По всей видимости, небольшая задержка — это единственное, что они могли сделать без ущерба для своей законопослушности. Поэтому Мира собрала волю в кулак и стала просто ждать, изо всех сил стараясь не думать, что там сейчас с Тосем. От этого дорога казалась нескончаемой.

Но все рано или поздно заканчивается, и наступил момент, когда лес, через который они ехали большую часть пути, отступил, и повозка, наконец, выбралась на большое поле, усыпанное серыми камнями. Мира огляделась, пытаясь понять, почему Тось именно это место выбрал своим домом. Наверное, весной и летом здесь было красиво, но сейчас, накануне зимы, это место выглядело голым, мрачным и неухоженным. Не лучшее впечатление производило и строение, возвышавшееся на холме посреди этого поля. Оно было окружено высоким деревянным забором и рвом, наполненным водой, и выглядело довольно странно, представляя собой нечто среднее между Замком Черного Властелина, каким его изображали в детских книжках, и обычной деревенской избой. Над воротами, в настоящий момент открытыми, возвышалась сложенная из бревен башенка, похожая на голубятню, а по периметру забора торчали смотровые вышки, похожие на строительные леса. Кроме того, и строение, и забор были выкрашены черной краской, но не целиком, а так, будто хозяева начали их красить к приходу гостей, но по какой-то причине не успели закончить. Если бы Мира могла, она бы рассмеялась — настолько нелепо выглядело логово страшного некроманта.

К сожалению, Мире было совсем не до веселья. Беспокойство за Тося усугублялось тем, что его нелепый дурацкий «замок» был сейчас окружен огромным количеством народа. Мира подумала бы, что это армия, если бы точно не знала, что у Тирту никакой армии нет, только служба охраны порядка. Так что, скорее всего, это обычные жители города и окрестностей, такие же, как те, что приехали с ней из Ореховки. Наверное, как и ее спутники, они получили приказ, которого не посмели ослушаться. Впрочем, скорее всего, среди них были профессиональные военные или наемники, об этом говорили установленные у подножия холма военные палатки и четкий порядок, видимый даже со стороны.

Чем больше Мира смотрела на поле, тем страшнее ей становилось. Хуже всего было то, что она не знала, за кого надо бояться больше — за Тося или за этих людей. Потому что, если у Тося будет возможность, он их всех убьет. Потом поднимет, конечно, но сначала убьет. Потому что он на них обижен, зол и ему надоело все это терпеть. А они его просто убьют, если у них будет возможность. Потому что он им тоже надоел.

Боги, ну зачем все это?! Неужели нельзя как-то договориться и жить спокойно?

Из-за толпы, окружившей холм, Мире было плохо видно, что происходит у его подножия. А там явно что-то происходило, ведь все внимание собравшихся было приковано к одному месту — площадке перед опущенным мостом через ров.

Мира присмотрелась внимательнее и поняла, что там находится нечто вроде полупрозрачного купола, который по цвету и консистенции был похож на пар, поднимающийся над кипящей кастрюлей. По размерам купол был огромен — выше башни-голубятни и шире ворот, в которые, как Мире показалось, могли свободно проехать три телеги. В куполе постоянно что-то мелькало — то вспыхивало, то темнело.

Мира изо всех сил вытягивала шею, пытаясь понять, что происходит, как вдруг в куполе сначала резко посветлело, и в его стены ударились блестящие металлом шары, а затем резко потемнело, и раздался удар грома. Стены купола после этого покрылись черной слизью, которая тут же начала медленно стекать вниз. Стоявшая у подножия толпа в ужасе подалась назад.

— Кажись, началось, — сказал один из сидящих рядом с Мирой мужиков и осенил себя семишным знамением. — Спаси нас боги!

Мира после этих слов на секунду замерла, а потом сорвалась с повозки и понеслась через все поле к истекающему чернотой куполу.

Она бежала, не чувствуя, как переставляет ноги, у нее было ощущение, что она летит. Она бы, не останавливаясь, пролетела через толпу и влетела в сам купол, но люди вокруг купола стояли слишком плотно, и у нее не получилось пройти. Мира пыталась протиснуться между ними, но они были так сосредоточены на том, что происходило внутри купола, где сверкали молнии и что-то громко завывало, что им было не до нее. Мира мельком с раздражением подумала, что они бы сейчас и слона не заметили, не то, что какую-то дочку Ани.

В отчаянии девушка заметалась вокруг толпы, ища место, где посвободней. Пробежала несколько десятков шагов направо, потом налево, потом вернулась обратно и снова побежала направо теперь уже с твердым намерением пробиться сквозь толпу несмотря ни на что.

К счастью, пробиваться не пришлось, вскоре она увидела небольшой просвет и направилась к нему. Просвет оказался небольшой площадкой, огороженной колышками с натянутой между ними веревкой. Там стояли всего несколько человек, все в мантиях членов Этического Совета. Для городских шишек огородили, — решила Мира, перепрыгивая через веревку. Охранники, стоявшие по периметру огороженного участка и охранявшие членов Совета от простых горожан (потому что вряд ли они смогли бы защитить их от некроманта), никак не отреагировали на нарушившую порядок дочку Ани по самой банальной причине — они тоже смотрели только на купол, как и все остальные.

Запыхавшаяся Мира аккуратно, стараясь не привлекать к себе внимания, принялась лавировать между членами Совета. Ей надо, НАДО было добраться до Тося как можно быстрее, пока он кого-нибудь не убил. Ну или сам не пострадал каким-либо образом. Пока еще есть шанс все это остановить. Потом будет поздно.

Впереди уже виден был просвет, как Мира вдруг остановилась, словно наткнувшись на преграду.

Слева, всего в двух шагах от нее стоял тот, кого она меньше всего готова была здесь увидеть. Господин Амати. Мира невольно сморгнула, не веря своим глазам. Этого никак не могло быть. Он не мог принимать участие в нападении на ее брата. Просто не мог! Если бы он стоял спиной, Мира сказала бы себе, что это просто похожий на него человек и с чистой совестью прошла мимо. Но он стоял боком, и Мире хорошо было видно его изящный профиль, который невозможно было с кем-то перепутать.

— Купол неплохо работает, не находишь? — произнес в этот момент мужчина, стоявший рядом с господином Амати. — Абсолютно безопасно. Никто не войдет, никто и ничего не выйдет.

Мира только сейчас обратила на него внимание и тоже узнала. Это был брат господина Амати. Он что, тоже здесь? Потом Мира осознала, что он только что сказал, и ей захотелось закричать. Постойте, как никто не войдет и никто не выйдет?! Что здесь вообще происходит??

— Разработка семьи Норамиэль, — продолжил эльф, будто отвечая на вопрос, — они представили ее на суд общественности перед самым нашим отъездом. Как видишь, боги покровительствовали нам с самого начала. Хотя, разумеется, мне пришлось его значительно доработать и, боюсь, придется дорабатывать еще. Все же энергии он съедает слишком много. Если бы не твой дар, мы бы не смогли его запустить, и все старания были бы напрасны.

— Да, мы хорошо поработали, — голос господина Амати был уставшим и бесцветным.

Он и сам выглядел неважно. Кожа посерела, словно от недосыпа, а всегда роскошные светлые волосы свисали неопрятными прядями.

— Согласен, — светский тон брата господина Амати резко контрастировал с тоном Мириного приемного отца и казался абсолютно неуместным. — Но основную работу все же проделал я.

— С этим никто не спорит. Кстати, не поделишься секретом, как тебе удалось дать возможность Отражению физически воздействовать на некроманта, не нанося одновременно урона и себе?

Брат господина Амати довольно хохотнул.

— Всего я тебе, разумеется, не расскажу! Однако думаю, никому не повредит, если ты узнаешь, что я сделал амулет, который отводит от него собственные удары. От некроманта, соответственно, тоже, они же отражают друг друга. Как тебе моя идея?

— Ты сильно вырос с тех пор, как внушал лягушкам, что они бабочки, — кивнул господин Амати.

Его брат снова довольно хохотнул.

— Согласись, это было забавно!

— Соглашусь. Но если сейчас твоя затея не сработает, нас всех ждет незавидное будущее. Ты отдаешь себе в этом отчет?

— Все сработает, это во-первых. Видишь, у некроманта почти закончились силы? Он слишком много вложил в последнее заклинание. А у моего протеже амулетов еще на много часов работы. Я практически опустошил все инквизиторские сундуки.

Мира, находясь в настоящем шоке от услышанного, подняла глаза на купол. Там действительно темнеть стало гораздо реже, а вспышки света происходили чаще. Сердце больно стукнулось о ребра. Тось, бедный мой Тось, как же так?

— И во-вторых, — продолжил эльф, — ты ведь не думаешь, что я отпустил парня беззащитным?

— Раньше некромант ломал любую защиту, — возразил господин Амати.

— Только не эту! Защиту, основанную на собственном неприятии, не в состоянии сломать ни одно живое существо!

— Иногда мне кажется, что это тебя поцеловал Хельф при рождении, а не этого глупого мальчишку, — слегка раздраженно заметил господин Амати.

— Приму твои слова за комплимент, — засмеялся его брат. — И в-четвертых, есть у меня для этих двоих еще один сюрприз.

— Что за сюрприз?

— Не скажу. Намекну, но догадайся сам. Скажи, что притягивается друг к другу сильнее всего?

— Не знаю.

— Ты никогда не отличался сообразительностью. О боги, за какие прегрешения вы наградили меня таким братом?

— Перестань паясничать! Лучше объясни!

— Нет, не стану! Какой смысл объяснять что-то эльфу, который не смог понять, по какой причине и с какой целью я привез сюда госпожу Нелиринавию!

— Не настолько уж я и туп, — явно смутился господин Амати, — о твоих целях я давно догадался. Но не собираюсь им способствовать. Госпожа Нелиринавия как женщина меня не привлекает.

— Вот как? А кто привлекает? Твоя дерзкая дочурка?

— Что? — господин Амати резко повернулся к собеседнику. — Что за чушь ты несешь?

Мира, вздрогнув, тоже посмотрела на него. Что он говорит? Он что, думал об этом все это время? И даже когда разговаривал с ней в ее собственном доме тоже? О, боги!…

— Да если бы чушь, — делано вздохнул брат господина Амати, — о, смотри, кажется, все закончилось!

Они оба повернулись в сторону купола. Мира тоже. В куполе действительно стало тихо.

— Похоже, да, — с некоторым сомнением произнес господин Амати, — можешь проверить?

— Сейчас, — брат господина Амати достал из кармана какую-то непонятную штуку и уставился на нее.

Несколько мгновений ожидания, и эльф поднял голову и довольно произнес:

— Все, он готов! Можем снимать купол!

Что?? Как готов? К чему готов??

Эльф сделал несколько пассов руками.

— Все, скоро спадет. Как думаешь, ваш Совет наградит меня за этот подвиг, или отделается устной благодарностью?

Дальше Мира слушать не собиралась. Словно стряхнув с себя оцепенение, в которое ее привел этот разговор, девушка сорвалась с места и побежала в сторону купола. За спиной она услышала возглас господина Амати, но не обернулась. С ним она еще поговорит потом. А сейчас ее больше заботил Тось.

Не может быть!! — билось у нее в мозгу, пока она бежала. — Нет, только не это! Он не «готов»! Боги этого не допустят! Он не может быть «готов»!!

Мира проскочила мимо охраны, по-прежнему увлеченной зрелищем теперь уже опадающего купола и опять не попытавшейся ее остановить. Она неслась, не чувствуя ног, прямо к черному кругу выжженной земли, который постепенно проступал после разрушения купола. За спиной у нее кто-то кричал, кажется, ее звали по имени, но Мира не хотела знать, что там происходит. Не сейчас, боги, не сейчас!

Наконец, она добежала до круга и, не останавливаясь, влетела в него. Закричала, что было сил.

— То-ось! То-ось!

Никто не отозвался.

— То-о-ось!!!

Пробежав несколько шагов, Мира едва не упала на четвереньки, споткнувшись об искореженный и покрытый копотью кусок железа. Только восстановила равновесие и, как под ноги попался обломок меча, о который Мира чуть не поранилась. О Боги, откуда это здесь? Такое ощущение, что сражались, по меньшей мере, две армии….

— То-ось, где ты???

Пытаясь разглядеть что-то в поднимающемся от земли паре, Мира опять споткнулась и на этот раз упала, упершись ладонями в черную жирную землю. С ужасом увидела перед самым лицом торчавший штырь. Поднимаясь и отряхивая руки, решила, что, пожалуй, здесь стоит двигаться медленнее. Потому что, не хотелось бы, чтобы пророчество хабрат исполнилось прямо сейчас по ее собственной глупости. Ведь тогда Тосю она ничем не сможет помочь.

— То-ось!!!

Ну где же он? Осторожно пробираясь через препятствия Мира то и дело оглядывалась по сторонам, ища названного брата. Ей казалось, что небольшой участок земли, который можно было пройти за несколько минут, превратился в непроходимый лабиринт, по которому можно блуждать часами.

— То-ось!!!

Ну не мог же он исчезнуть из круга? Она же прибежала почти сразу после исчезновения купола, разве он мог успеть уйти?

Вдруг Мира остановилась и замерла. То, что она поначалу приняла очередной камень с торчащими из него кусками железа, оказалось…. Выдохнув, Мира сделала шаг вперед и наклонилась над тем, что еще недавно было ее названым братом.

— О, Боги, Тось…. Что они с тобой сделали?…

Перед ней лежало исковерканное, изуродованное, словно перекрученное тело. Вернее, два тела. Слипшиеся, вросшие друг в друга так, что и не разберешь, где чья рука или нога.

Мира всхлипнула и закрыла рот ладонью. Что на свете притягивается друг к другу сильнее всего? Конечно, противоположности. Даже если они воюют между собой и отталкивают друг друга, все равно притягиваются, и чем сильнее воюют, тем сильней притягиваются.

Мира села рядом с телом и взялась за торчавшую кисть с нелепо растопыренными пальцами.

— Тось, как же ты так?…. — она переплела его пальцы со своими и, наклонившись, прижалась к ним щекой. — Бедный мой Тось….

Наверное, если бы Мира просто нашла Тося и его Отражение умершими, убившими друг друга, как обычные люди, она бы это приняла. Она бы, возможно, испытывала сильную скорбь, плакала и долго переживала потерю. Но то, что она увидела сейчас, она принять не могла. Так нельзя. Нельзя ТАК!

Решение пришло так быстро и показалось таким правильным, что Мира, не сомневаясь, выпустила из руки пальцы Тося, выпрямилась и подняла лицо к небу.

— Милостивая моя богиня, твоя дочь обращается к тебе в последний раз….

Эта молитва была короткой, всего несколько фраз. Она никогда и нигде не была записана, но все без исключения дочки Ани знали ее наизусть. Она передавалась шепотом, из уст в уста под покровом ночи в холодной темноте общих спален в общежитиях при училищах.

— Милосердная моя богиня, я прошу тебя о величайшей милости….

Неведомо как узнававшие ее девочки-подростки делились ею друг с другом как величайшей тайной, как самым последним средством на самый крайний случай. Эта молитва так и называлась: «Последняя молитва». Ее нельзя было произносить вслух, если только не настал тот самый, последний, самый тяжелый, самый непоправимый, самый крайний случай.

— Моя небесная мать, прости свою грешную дочь, посмевшую умолять о недозволенном…

Все знали, что Милосердная Ани не одобряет этой молитвы, и берет за нее дорогую плату.

— Возьми то, что принадлежит мне, и отдай потерявшему принадлежавшее ему….

Мир слышал всего несколько раз слова этой молитвы, произнесенные вслух, и вот они снова звучали сейчас, здесь, в кругу выжженной, изуродованной и убитой земли над телом изуродованного мертвого некроманта.

— Верни жизнь туда, откуда она ушла, ибо в этом мире для нас обеих главное жизнь, а все остальное потом!

Закончив молитву, Мира глубоко, с жадностью вдохнула холодный, пахнущий гарью воздух, и с такой же жадностью огляделась по сторонам. Боги, как же хорошо вокруг! Как же она раньше этого не видела? Сейчас ее не смущал ни холодный ветер, ни блеклое солнце, то и дело прячущееся в темных тучах, ни унылый пейзаж поздней осени. Сейчас Мире все казалось невыразимо прекрасным. Улыбаясь, она подняла лицо к солнцу. Старая хабрат все-таки угадала, — подумалось ей. — Зиму я уже не увижу.

Она села рядом с телом Тося, теперь не пугавшим ее, и снова взяла его за руку.

— Ничего, Тось, ничего, потерпи еще немного, — прошептала она, — скоро все будет хорошо. Обязательно будет….

Солнце выбрало этот момент, чтобы выглянуть из-за туч и осветить все вокруг. Мрачный пейзаж преобразился, заиграв яркими красками. Даже нелепый замок Тося стал выглядеть солиднее. Мира подставила лицо солнцу. Ну почему всю прелесть жизни начинаешь ощущать тогда, когда приходит пора с ней расставаться?

Неожиданно руку Миры дернуло. Потом еще раз, сильнее. Она разжала пальцы, выпуская судорожно двигающуюся конечность, но глаз не открыла. Впрочем, она вполне могла бы это сделать, не опасаясь за свое чувство прекрасного. Тело Тося уже не представляло собой того ужаса, который был вначале. Не было двух слипшихся в одно уродливых трупов, словно побывавших в мясорубке. Теперь это было одно нормальное тело, которое постепенно становилось таким, каким оно было, когда Мира и Тось в первый раз встретились в университете. Куда-то исчезала болезненная худоба, приобретенная в инквизиторских застенках, ушла с лица мертвенная бледность, полученная после ритуала полуподнятия, пропали круги под глазами, возникшие после бессонных ночей изучения некромантии.

Тело Тося вздрогнуло, вздохнуло и открыло глаза. Потом село и удивленно уставилось на Миру.

— Мира? — спросил Тось, протирая глаза будто спросонья. — Что ты здесь делаешь?

Она улыбнулась и, наконец-то соизволила посмотреть на своего названного брата.

— А сам как думаешь?

— Ты меня вылечила, что ли?

— Ну, вроде того. Посмотри, какое чудесное сегодня солнце!

Тось, прищурившись, посмотрел на небо.

— Ага! Смотри, а вон то облако похоже на собаку!

— Точно! А вон то на курицу! А то, справа, на бабу Саву с хворостиной, когда она гусей загоняла! Помнишь, как она на них кричала: Кыш, патлатые! Хотя, почему патлатые, они же гуси, а не козы?…

Тось расхохотался.

— А помнишь, как она нас в огороде поймала и так же хворостиной гнала! Кыш, патлатые!

Мира тоже рассмеялась.

— Да, мы первую редиску своровали, а она хотела ее соседкам показать, похвастаться, что у нее выросла раньше всех!

— Мира, — Тось посмотрел на нее счастливыми глазами, — мне так хорошо сейчас. Я давно себя так хорошо не чувствовал! Ты все-таки великая лекарка, не зря крестьяне готовы тебе ноги целовать.

— Да ладно, — чуть смутилась Мира, — скажешь тоже….

— Слушай, а этот… ну который отражение… он где? Ты ему тоже помогла?

— Да, — кивнула Мира, — и тебе, и ему. Вы теперь снова одно целое.

— Понятно, — Тось криво усмехнулся. — Великая, значит великая во всем. То-то я так хорошо себя чувствую. Целым…. Не думал, что мне его так не хватало. И голова совсем не болит….

Они немного помолчали.

— Слушай, Мир, — немного неуверенно начал Тось, — а давай уедем, а? Бросим все и уедем? Ты прости меня за тот случай, я больше никогда так не сделаю. Наоборот, хочешь лечить, будешь всех лечить, я слова не скажу! А я свой дар вообще больше использовать не буду, надоело все хуже горькой редьки. А хочешь, в Краишевку уедем? Я проклятие сниму, если нас не надурили, что оно там есть, и будем жить, как раньше! Мир, пожалуйста, ну хоть подумай!

Тось с отчаянием посмотрел на Миру, которая слушала его молча с очень спокойным лицом.

— Это из-за твоего эльфа? — вспылил Тось. — Из-за него не хочешь ехать?

— Нет, — Мира успокаивающе положила руку на Тосев сжатый кулак. — Не из-за него.

Тось поднес Мирину руку к губам.

— Что это? — вдруг сдавленным голосом произнес он, с ужасом глядя на Мирину руку. Сквозь руку Миры можно было разглядеть его собственную ладонь. — Мира, что это?

Мира посмотрела на руку и выдернула ее из пальцев Тося.

— Ничего!

— Мира!!

— Я же сказала, ничего! — резко бросила Мира. И, поколебавшись, добавила: — Это плата. Тебя убили. Вас обоих. Что мне оставалось делать?!

— Мира!! — Тось вскочил и зло уставился на нее. — Ты с ума сошла?? Слышал я про эту вашу молитву, но не думал, что ты… Ишь ты, плата! На погребальных досках я видел такую плату! А меня ты спросила, хочу я такой платы?? Немедленно молись обратно! Пускай все возвращается, как было!

— Так, сядь и успокойся! — прикрикнула на него Мира, и Тось осекся, удивленно глядя на нее. Он никогда раньше не слышал, чтобы его названная сестра так с кем-то разговаривала.

— Я не собираюсь ничего менять! — не сбавляя тона, отрезала Мира. — Во-первых, это невозможно, а во-вторых… — она на миг запнулась, а потом едва ли не выкрикнула, — не хочу!

— Почему… не хочешь? — после небольшой паузы, понадобившейся на осмысление того, что она сказала, спросил Тось.

Мира усмехнулась, горько и как-то очень по-взрослому.

— Да я просто устала. Старуха хабрат была права, не в радость мне ничего. Вот ты все эти годы как жил?

— Ну… в смысле, как? — не понял Тось.

— Ты злился, страдал, разочаровывался, цеплялся за жизнь, боролся с целым миром, ошибался, делал хорошие и дурные вещи…. Ты ЖИЛ, Тось! А я?… Меня сломала первая же неприятность, и я так и не смогла с этим справиться. Я слабая, Тось! Я такая дура. Я же не жила, а мучилась. Врала всем, какая я хорошая, чтобы меня не бросили… Я так устала от этого, что больше просто не могу… — Мира словно выдохнула последнюю фразу, явно почувствовав облегчение от того, что высказала все это.

Тось растерялся и не знал, что сказать.

— Неважная из меня получилась дочь Ани, — вдруг улыбнувшись, продолжила Мира. — Надо было на прощание сказать тебе что-нибудь возвышенное, вроде «будь достоин дарованного тебе священного дара жизни, не греши и молись нашей милосердной богине ежедневно». Но мне не хочется. Просто живи, мне от тебя больше ничего не надо. Ты, конечно, не лучший человек на свете, но я чувствую, что поступила правильно. Сначала жизнь, а все остальное потом.

— Мира, — Тось сел рядом с ней. — Ты же меня бросаешь, Мира. У меня кроме тебя никого нет. Ты понимаешь, что я без тебя таких дел наворочу? Или не наворочу, потому что меня вот эти — он кивнул в сторону тиртусцев, — сейчас придут и убьют. Надоело! Бегать, оправдываться, бояться, все надоело! Хватит с меня, я тоже устал. В общем, ты как хочешь, а я с тобой, — Тось заозирался в поисках чего-нибудь острого.

— Не смей! — Мира ощутимо ткнула его полупрозрачным кулачком. — Я что, зря навлекала на себя гнев богини? Зря отдавала жизнь за тебя? Не смей! Уходи отсюда хоть в ту же Краишевку, женись, заведи детей, много-много, чтобы и на меня хватило! У меня не получилось, так пусть хоть у тебя будут….

— Ты все-таки это сделала!

Тось и Мира дружно обернулись на голос. В нескольких шагах от них стоял Мирин приемный отец. Выглядел он ужасно — налитые кровью безумные глаза, серое лицо и всклокоченные волосы.

— Ты растоптала все, чему я тебя учил! — вдруг злобно выкрикнул он. — Ты предала меня, предала нашу милосердную богиню, предала свой дар, людей вокруг… И все ради чего? Ради своего ничтожного братца! Ты мне больше не дочь, Мира! Все кончено! Я отрекаюсь от тебя. Живи теперь с этим, если сможешь….

После этого эльф повернулся и пошел прочь, пошатываясь, словно пьяный.

Тось мельком глянул на скривившееся от боли, лицо Миры, и не выдержал. Она тут жизнь собирается за него отдать, а этот женоподобный ублюдок ей морали читать вздумал. Еще и издевается. Живи с этим как хочешь… живи….

— Эй ты, эльфийская сволочь!… — окликнул он эльфа, вставая. Может, напоследок ему хоть морду набить?

Мирина ладонь легла ему на руку.

— Не надо, — тихо прошептала она. — Он не знает. У эльфов после последней молитвы всего лишь отнимается дар. Он никогда не интересовался, как это у людей.

Тось снова уселся рядом с ней. Весь его гнев как рукой сняло. Еще немного и Мира уйдет. А потом и он сам. И сейчас тратить время на какого-то эльфа? Да пусть убирается куда подальше.

— Мира, — тяжело сглотнув, заговорил он, — как ты думаешь, какая сейчас в Краишевке погода?

— Не знаю, — глядя на серое небо ответила Мира, — наверное, снег уже выпал. Это здесь зима запоздала…. Ребятня вовсю на санках катается….

Тось вздохнул, услышав невысказанное «как мы когда-то», и тоже уставился на проплывающие по небу облака.

— Скоро праздники, — вспомнил он про Сольнино трехдневье, которое ожидалось через неделю. — Калачей напекут…. Помнишь, какой запах везде стоял?….

Улыбнувшись, он прикрыл глаза, вспоминая, как мать в эти дни с раннего утра пекла сдобные калачи и булочки, которых нужно было наделать как можно больше, чтобы угодить богине семейного очага. Тось в эти дни просыпался от теплого вкусного запаха, который пропитывал весь дом и держался еще целую неделю после праздников. Странно, сейчас он почти не злился на мать….

Тось отвлекся всего на несколько мгновений, но когда открыл глаза, Миры рядом уже не было. Он заполошно закрутил головой, но потом увидел ее легкий, почти прозрачный силуэт, поднимающийся вверх. Рукава и подол светло-серого одеяния еле заметно шевелил ветер.

— Мира, — простонал Тось.

Она будто бы сделала движение головой и, как показалось Тосю, улыбнулась ему. Затем еще немного поднялась вверх и исчезла совсем.

Тось закрыл глаза, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Сжав кулаки, несколько раз со злостью и отчаянием ударил по земле.

Вот как ему теперь жить? Как??! А главное, зачем??

Нет, с этим пора кончать.

Он с мрачной решимостью встал и огляделся в поисках чего-нибудь острого, вроде ножа и меча. В том, что здесь такого добра должно валяться немало, он не сомневался. Его отражение столько раз метало их в него сотнями, что даже после заклинаний мгновенной ржавчины обязательно должно было хоть что-то да остаться. Если перерезать сонную артерию, он умрет быстро.

Заметив подходящий кусок железа, Тось наклонился и поднял его. Это оказался осколок лезвия, неровный с одной стороны и острый, как бритва с другой. Тось попробовал его ногтем и удовлетворенно кивнул. Сойдет. Ну вот и все. Радуйся, Тирту, ты сегодня победил. Профессор Карлоний, наверное, будет счастлив. Мира, пожалуйста, не уходи далеко!… Тось зажал лезвие в ладони и поднес к шее.

Внезапно сверху что-то вспыхнуло и осветило всю округу ослепительным белым светом. От неожиданности Тось дернулся, выругался, прикрывая ладонью глаза, но тут же отвел руку, пытаясь рассмотреть, что происходит.

Происходило что-то непонятное. На том месте, где исчезла Мира, будто взорвался сияющий шар, и огромная, ощутимо мощная волна от него опустилась вниз и покатилась по полю.

Тось с криком упал на землю, ожидая быть или сожженным этой волной, или раздавленным ею, или захваченным и закрученным этой ужасающей силой.

Но ничего такого не произошло. Волна прошла сквозь него, протащив всего лишь несколько шагов, и схлынула, оставив после себя ощущение опустошенности, как будто вырвала сердце. Тось еще некоторое время лежал, приходя в себя. Потом встал и, пошатываясь, побрел по направлению к воротам.

В голове было пусто, как в горшке, из которого выскребли остатки каши. Мысль о самоубийстве забылась, спрятавшись куда-то вместе со всеми остальными.

— Стой!

Ударом по плечу Тося развернуло и отшвырнуло в сторону. Он еле удержался на ногах, но зато быстро пришел в себя. Хотел ударить в ответ силой, но у него почему-то не получилось. Да оно и к лучшему, потому что Тось увидел, кого принесла нелегкая.

— Какого ….?! — он злобно ощерился на стоявшего перед ним Мириного приемного отца.

В память о Мире убивать его не хотелось, а вот высказать все накопившееся хотелось очень. И Тось уже хотел начать с обзывания эльфа женоподобной сволочью, но вдруг осекся, потому что ничего женоподобного в стоявшем перед ним мужике в настоящий момент не было. Напротив, было нечто чрезвычайно твердое, непреклонное и… отчаянное.

— Где Мира?

Тось сплюнул, повернулся и пошел дальше. Чего с ним разговаривать? Как был идиотом, так и остался.

— Постой! — на его плечо снова опустилась рука, но теперь уже мягче. — Где Мира? Она же была с тобой!

Тось обернулся и посмотрел на эльфа с неожиданной для себя жалостью. Хмыкнул и дернул плечом, сбрасывая руку.

— Ушла! — буркнул он. Эльф хотел ответа? Он его получил.

— Что? — Мирин отец не собирался сдаваться. — Как она могла уйти после явления Милостивой Анивиэли? Нам с ней срочно нужно в храм! Послушай, тебе не надо защищать ее от меня. Признаю, я погорячился, я хочу извиниться за те слова, которые ей сказал. Помоги найти ее, прошу тебя, — было видно, с каким трудом дались ему последние слова.

Тось прищурился. Так вот что это было за представление. Надо же, мерзкий некромант сподобился присутствовать при явлении народу самой милосердной богини пантеона.

— Так это ваша Ани тут свистопляску устроила? — нарочито грубо поинтересовался он.

Эльф не ответил, молча глядя на него.

Тось тоже помолчал, надеясь, что тот сам поймет, потом нехотя добавил:

— Миры здесь нет, не надо ее искать.

Мирин отец снова ничего не сказал, продолжая молча смотреть.

Тось вздохнул и уточнил, глядя прямо в непонимающие глаза эльфа.

— Совсем нет.

Тот некоторое время осознавал эти слова, и было заметно, как по мере осознания темнеет и заостряется его лицо.

— Так ты ее?…. — потрясенно выдохнул эльф. — Несмотря на то, что она тебя спасла?

— Совсем тупой? — Тось окончательно разозлился. — Я в отличие от некоторых, от нее не отрекался. Да я ее пальцем не тронул!

— Но как же тогда?….

— Она прочитала последнюю молитву, — с усилием проговорил Тось.

Мирин отец все еще не понимал.

— И что? Она потеряла дар и….

— Это ты, эльф, потерял бы дар, а она, человек, потеряла еще и жизнь, — прошипел Тось, ненавидя эльфа за слова, которые ему пришлось произнести. — Лучше бы оставила все, как есть, честное слово….

— Но как же?…. Но я же… Она же… — потрясенно прошептал эльф, а потом вдруг, схватившись за лицо, закричал так, будто его резали, повернулся и побежал прочь.

Тось только покачал головой и пошел к воротам.

Чем ближе он подходил, тем яснее чувствовал, что что-то не так. Ворота ему, конечно, открыли, когда он выходил, но чтобы их не закрыли после его ухода…. Тось прошел между двумя высокими, окованными железом створками. Никого не видно ни рядом с воротами, ни дальше. Странно, его сейчас должны встречать со всем пиететом.

Взгляд натолкнулся на лежащее бесформенной кучкой тело в черной холщевой одежде, которую носили его поднятые. Что за?…. Тось протянул руку, чтобы поднять снова и расспросить, что случилось. Однако его сила, к которой он привык за долгие годы и которая его ни разу не подводила, на этот раз не откликнулась, и поднятый остался лежать.

Тось остановился скорее озадаченный, чем испуганный. Снова вытянул руку.

С тем же результатом.

Что это?

Как это?

Перед глазами пронеслось воспоминание о белой волне, которая прошла сквозь него. Так вот что она с собой забрала!

Тось растерянно огляделся вокруг. Он столько времени мечтал стать свободным от своего дара, что теперь, когда это произошло, не очень понимал, что ему делать.

Первая мысль была о Фаравии и остальных личах. Может они еще… ну, существуют?

Тось повернул направо и пошел к одной из лестниц, ведущей на стену. Когда поднялся наверх, понял, что напрасно надеялся. Никого… существующего здесь не было. То тут, то там валялись тела его бывших поднятых, среди которых попадались и личи. Это было … неприятно. Вот так разом потерять всех, кто тебя окружал в последнее время. Даже если это были всего лишь зомби, все равно. Очень неприятно.

Тось прошел еще немного до первой смотровой вышки и поднялся наверх. С тяжелым сердцем оглядел свои владения. Поднятых у него было… много. Он не знал точной цифры, не считал никогда. Фаравий, наверное, знал, ведь это ему приходилось кормить всю эту ораву. А Тось как сбился со счета на третьей сотне, так и не интересовался больше. Теперь их всех придется хоронить. Адская работенка для одного человека. Деревенских он теперь вряд ли заставит помогать, дара-то у него нет, пугать нечем….

Кстати! Тось оглянулся на поле, где стояло войско славного города Тирту. Они его там собираются убивать или нет? Если не собираются, может, помогут?

Обновление от 30.03.

Обстановка за стеной порядком удивила. Народ сбился в большие кучи, что-то горячо обсуждая и размахивая руками. От одной из групп на глазах у Тося отделилось несколько человек и без всякой помпезности, толпой, направилась к воротам.

Тось подумал немного и решил пойти к ним навстречу. Если хотят убить, то прятаться бесполезно, козырей у него не осталось, все равно найдут и прикончат. А если поговорить, то имеет смысл попробовать договориться. Правда, до чего именно договориться, Тось пока не знал, но это неважно. До чего-нибудь.

Спустившись вниз, Тось вдруг услышал громкий вопль. Вздрогнув от неожиданности оглянулся с отчаянной надеждой, что кто-то из его поднятых еще… э… существует. И понял, что про кое-кого просто забыл. Из-за стоявшей неподалеку сторожки на него выскочил всклокоченный поэт, пробежал десяток шагов и бухнулся перед Тосем на колени.

— Хозяин, вы живы!

И обхватил ноги бывшего некроманта, и так слегка обалдевшего от того, что слышит голос всегда молчаливого поэта-оборотня.

— Эй, Леций, ты чего? — Тось попытался отпихнуть его от себя, но добился только того, что поэт стиснул его ноги еще крепче и прижался к ним щекой. — Да живой я, живой, да что с тобой вообще?!

— Хозя-я-ин!

Из-за той же сторожки с громким воплем выбежал прозаик. Этот на колени падать не стал, просто обхватил Тося вместе с поэтом и сжал в медвежьих (или волчьих?) объятиях.

— Да объясните вы, что случилось? — с усилием отталкивая их от себя, спросил Тось.

Не хватало еще с мужиками обниматься! Хотя, честно говоря, он был рад, что они не умерли вместе со всеми. Привязался он к ним, чего греха таить. Да и помощь не помешает.

— Хозяин, мы уже думали, вы того! — тут же заговорил прозаик, отпуская Тося. — Когда наши ребята начали падать один за другим, мы уж подумали, что все! Конец и вам, да и нам заодно! В штаны наложили, честно говоря, хозяин! Ох, как же мы рады, что вы живы, ваше темнейшество!!!

— Да ладно тебе, — немного смутился Тось, никак не ожидал, что кто-то может ему так радоваться, — вам-то чего переживать, вы же не мертвые, вас бы не зацепило. Да и вообще, не темнейшество я больше, так что служить мне теперь не обязательно. Только ребят похоронить помогите и можете быть свободны.

— Как же так, ваше темнейшество? — прозаик аж поперхнулся от таких новостей. — То есть, э-э, господин Антосий? Вы нас прогоняете? Мы же, прошу прощения, оборотни! Кому мы кроме вас нужны? Нас же на вилы поднимут в первой деревне! Про город и говорить нечего!

— А, точно, — Тось хлопнул себя по лбу, — оборотни.

Он внимательно оглядел прозаика и поднявшегося с колен поэта, что-то прикидывая про себя. Потом развел руками.

— Сожалею, мужики, но вернуть все, как было, я не смогу! Обряд-то я помню, и прямой, и обратный, но силы у меня теперь нет. Забрали. Богине нашей милостивой за это помолитесь. Так что либо придется вам другого некроманта искать, который все это снимет, либо смириться и жить оборотнями.

Литераторы переглянулись, дружно вздохнули, потом вроде что-то вспомнили и заметно успокоились.

— Ну что ж, — сказал прозаик, — значит, будем жить оборотнями. Вы только нас не прогоняйте, господин Антосий. С вами все равно спокойнее. К вам даже теперь побоятся сунуться.

Тось не успел ответить, как приоткрытые ворота снаружи постучали. Громко. По всей видимости, ногами.

— Ну вот, уже сунулись, — криво усмехнулся Тось, глядя на ворота, чтобы не пропустить появления гостей. — Шли бы вы отсюда, оборотни, а то и вас прибьют за компанию!

Литераторы снова переглянулись, напряглись, как волки в засаде, и не двинулись с места.

Створки ворот немного раздвинулись, пропуская четырех человек. Тось узнал профессора Карлония и трех членов Этического Совета.

— Да чтоб ты лишаями покрылся! — со злостью пробормотал он.

Профессора Карлония он хотел видеть сейчас меньше всего. Опять, небось, начнет оскорблять и уговаривать сдаться. А хуже всего, что сдаться все-таки придется. Сегодняшний бой выиграл профессор и эти индюки из Совета, что тут еще скажешь?

Подойдя, профессор с достоинством поклонился.

— Рад приветствовать, господин некромант!

Тось хмуро посмотрел на него. С чего это он решил тут церемонии разводить? Чтобы потом посильнее унизить?

— Здоровались уже сегодня, профессор. Может, ближе к делу?

— Как скажете, господин некромант! — профессор Карлоний почесал левую руку. — Ближе, так ближе. В общем, как бы это сказать…. — и нервно почесал шею.

— Да не томите уже, говорите, как есть, — не выдержал Тось.

— Свободным городом Тирту и его Этическим Советом я уполномочен заявить, что мы снимаем все ранее озвученные претензии, — почти по-военному отчеканил профессор.

— Чего? — не понял Тось.

— У свободного города Тирту и его Этического Совета больше нет к вам претензий, господин некромант! — пояснил профессор, но Тосю понятнее не стало.

— То есть как? Всегда были и вдруг исчезли? — искренне удивился он.

Профессор поморщился, будто проглотил ложку уксуса, и нервно почесал щеку. Видно было, что хотел сказать что-то еще, но быстро взял себя в руки, и сказал то, что надо:

— Свободный город Тирту выплатит вам компенсацию за нанесенный сегодня моральный ущерб. Также вам предоставляется право жить на территории города, владеть собственностью и вести собственное дело. Если пожелаете, Магический Университет Тирту предоставит вам место преподавателя на кафедре некромантии.

— А?… Чего?…. — Тось был настолько ошарашен, что на время разучился связно выражаться.

— Ну чего вы от меня еще хотите?! — вдруг вспылил профессор. — Чтобы я произнес это вслух? Да, вы выиграли, господин Антосий Черный! Как бы это ни ужасало меня или любого другого жителя города, Тирту признает свое поражение и надеется, что ему не придется за это слишком дорого заплатить! Вы это хотели от меня услышать, господин некромант?! Может, мне добавить еще личные извинения, чтобы вы приняли предложение города и изволили стать его добропорядочным жителем, каковыми является абсолютное большинство людей, его населяющих??

Челюсть Тося захлопнулась с таким громким звуком, что его услышали все присутствующие.

— То есть, — недоброжелательно прищурившись, прошипел бывший некромант, — вы предлагаете мне стать жителем вашего славного города, открыть там свое дело, пойти преподавателем в университет и еще денег за это заплатите?? И это после того, как гнали меня оттуда поганой метлой??

Профессор Карлоний сделал шаг назад.

— Чего вы хотите, господин Антосий? — устало спросил он. — Чтобы свободный город Тирту перед вами извинился? Он извинится. Может, хотите моих личных извинений? Простите меня, пожалуйста, что я принял участие в вашем изгнании из города. Я сделал роковую ошибку, за которую буду корить себя до конца жизни. Потому что, если бы вы остались в городе тогда, то не случилось бы того, что случилось сегодня. Не погибла бы чистая, замечательная девушка, которую я любил как родную дочь. Не было бы явления богини, которое многие, слишком многие, истолковали, как карт-бланш, выданный вам на любые действия. Не покинул бы этот мир еще один прекрасный молодой человек, который имел мужество выйти против вас на бой. И мой благородный друг, эльф великой и добрейшей души, не убил бы своего брата, лишившись одновременно и дара, и родственника, и смысла жизни. Боги видят, как я сожалею, что выступил против вас, господин Антосий! Принимаете ли вы мои извинения?

— Что? — Тося настолько поразило сказанное, что он с трудом соображал. — Эльф убил брата? Он что, с ума сошел? Я здесь не при чем!

Профессор не ответил, молча глядя на Тося. Трое членов Совета стояли за профессорской спиной, усиленно притворяясь деревьями.

Тось резко выдохнул, потер ладонями лицо и повернулся к литераторам.

— Слышали? Они предлагают мне преподавать у них в университете!

Литераторы стояли с деревянными минами и даже не переглянулись.

— Они!! Мне!! ПРЕПОДАВАТЬ!!

Литераторы дружно сделали плавный шаг назад.

— СЕЙЧАС!!! Да чтоб вас!!…

Тось крутанулся к профессору так резко, что черная мантия разлетелась, будто от ветра. Профессор, нервно расчесывающий ладони, тоже сделал шаг назад. Правда, не такой плавный, как литераторы. И чесаться не перестал.

— Нет, профессор!! — выплюнул ему в лицо Тось. — Я не принимаю ваших извинений! Я не пойду жить в ваш демонов город Тирту и не стану преподавать в вашем демоновом университете!! И знаете, почему? Потому что я больше не демонов некромант, ясно?? Эта демонова богиня лишила меня дара, и мне теперь на…ть на ваш университет, и на ваш город, и на вас, профессор!! Мне плевать на дар, но Миру я вам никогда не прощу!! Если бы не ваши уловки, она была бы жива!! Можете звать своих, пускай идут убивать меня, мне плевать! Вы же только на это и способны, жадные тупые уроды! И прекратите чесаться, как демонов шелудивый пес, когда я с вами разговариваю!!…. — Тось вдруг осекся, удивленно уставившись на профессора.

Лицо профессора, как и руки, покрывали красные пятна с коричневыми ободками.

— Твою семерку!… — потрясенно выдохнул Тось.

— Что? — не понял профессор и принялся оглядывать себя.

Увидел пятна на руках, схватился за лицо. Члены Совета сначала бросились к нему, но увидев, во что превратилась кожа их коллеги, дружно вернулись назад.

— Пожалуй, я бы посоветовал вам пока меня не убивать, — медленно проговорил Тось, разглядывая профессорскую физиономию. — Вы случайно не в курсе, как снимать проклятия?

Эпилог

Стук-стук, стук-стук… мерный перестук копыт в предрассветной тишине далеко разносился по округе. Воздух, несмотря на раннюю весну, за ночь остыл настолько, что обжигал ноздри. Всадник, ехавший по дороге, время от времени поправлял капюшон, посильнее натягивая его на голову, и тут же снова прятал руки под плащ. Плащ у него был черный, под цвет лошади, и в темноте они представляли единое целое, эдакого ожившего кентавра из старых сказок.

Но звезды над их головой постепенно бледнели, а небо светлело, и становилось заметно, что всадник сидел на лошади, сильно наклонившись вперед, сгорбившись, как замерзший или очень уставший человек, чего сказочный кентавр, конечно, делать бы не стал.

Дорога за ночь заметно подмерзла, и ехать было проще, чем днем, когда дорога превращалась в грязевое болото. Но не было заметно, чтобы всадник спешил. С такой скоростью он бы вполне мог передвигаться и днем, объезжая все лужи, но почему-то предпочел ночь.

Небо на востоке стало светлеть, когда, поднявшись на очередной холм, всадник увидел справа от дороги небольшую деревушку. Достал карту и чиркнул огнивом, зажигая карманный светильник. Несколько мгновений вглядывался в изрядно помятый листок, потом удовлетворенно спрятал его обратно в карман.

— Кобылий Яр, — тихо сказал он самому себе. — Почти на месте.

Погасил светильник и засунул его в свисавшую с седла сумку. Похлопал по шее коня. Вздохнул.

— Ну что, Ворон, пошли? Немного осталось….

Конь недовольно фыркнул и потряс головой.

— Не хочешь? — по-своему понял его действия всадник. — И я не хочу. Но надо.

Он снова похлопал коня по шее.

— Хорошо тебе, животное, каким родился, таким и умрешь. Черный, значит, черный. А я? Вот кто я теперь, а?

Тось проснулся от стука в окно. Выругавшись на тему: ну кого там еще принесло, мало им, что ли вчера, болтовни было? Почти до полуночи обсуждали, что и где сеять, чтобы следующей зимой с голоду не подохнуть. Чуть не передрались.

Он нехотя поднялся с кровати и пошел открывать, щурясь на яркое весеннее солнце, неприлично щедро швыряющее в окна свои лучи. Нет, ну надо же так светить с утра, аж глазам больно.

Повторившийся стук заставил поторопиться.

— Да иду, иду!…

Он взялся за заледеневшую за ночь щеколду, отодвинул засов и распахнул дверь:

— Ну чего еще?….

И замер, глядя на стоявшего на пороге гостя.

Темная, почти черная кожа, белые волосы и красные, нет, скорее, рубиновые глаза.

Длинные уши.

Эльф? Темный эльф?

Здесь? Откуда?

— Ну, здравствуй… Тось! — прервал затянувшееся молчание гость.

Тось выдохнул сквозь зубы. Если бы не голос, он бы никогда его не узнал.

— Господин Амати! Какими судьбами?

Тот только усмехнулся.

— Пустишь?

Все еще ошарашенный Тось поколебался мгновение, и за это мгновение на лице эльфа мелькнуло такое выражение, что бывший некромант понял, что пустить надо. Он сделал шаг в сторону.

— Проходите!

Тот спокойно прошел мимо бывшего некроманта, заодно оглядывая дом. Тося это сначала несколько смутило, поскольку гордиться в этом смысле ему было особенно нечем. Дом, в который он заселился после отъезда хозяев, был, конечно, крепкий и довольно большой, но что касается порядка и уюта…. В общем, с этим были большие проблемы.

— Чаем напоишь? — не оборачиваясь, спросил эльф.

— А? Чаем? Да, конечно, — Тось отчего-то еще больше смутился. — Тогда надо туда, на кухню.

Через четверть часа они уже сидели за столом, разливая чай в тяжелые глиняные кружки с отбитыми краями, оставшиеся после прежних хозяев. Собственными кружками Тось еще не разжился. Предложить гостю из еды кроме хлеба с маслом тоже было нечего, но здесь Тось уже разозлился на себя за то, что ему не все равно, какое впечатление он производит на Мириного приемного отца, и потому пластал домашний каравай уверенными короткими движениями человека, которому все нипочем.

Впрочем, гостя столь скромный завтрак, похоже, не смутил, он спокойно и сосредоточенно жевал деревенский хлеб, запивая чаем, и изредка бросал взгляды на хозяина дома.

— Ну как ты здесь живешь? — спросил он, когда Тось закончил с нарезкой и уселся напротив него. — Вижу, устроился на новом месте.

— Да уж, на новом, — криво усмехнулся Тось. — Дом только другой, а место… еще помнит меня!

Эльф понимающе глянул на него.

— Тяжело было проклятие снять?

— Да нет, не особо. Труднее было понять, что делать. А снять… Раз и готово! — Тось немного помолчал и снова усмехнулся. — Тяжело было потом, когда увидел, как здесь все стало. Когда народ из щелей полез, думал, кони двину…. Я же не знал, что они тут так… из-за меня…

Эльф внимательно посмотрел на него.

— Знал бы, раньше пришел?

Тось отвернулся и пожал плечами.

— Не знаю. Если бы узнал, когда учился в университете, то, наверное, пришел бы. Потихоньку, чтобы не знал никто. Я бы не поверил, что меня просто так отпустят, после всего. Но сначала, конечно, узнал бы, как проклятия снимаются. А вот когда уже у себя в Черных Прудах жил, то вряд ли. Я тогда злой был, как не знаю кто, мне на всех плевать было. Тогда бы точно не пришел.

Эльф коротко взглянул на него, но развивать тему не стал.

— А сейчас здесь как? Жизнь налаживается?

— Да как сказать, — пожал плечами Тось. — Половина деревни сразу уехала, как только поняли, что их тут ничего не держит. Половина осталась, но такие, которым либо уже все равно, либо смысла нет. Ну, там, бабы с детьми или старики, которые на ладан дышат. Деньги у меня есть, конечно, и довольно много, да и продовольствие нам еще поставляют, обещают кормить до осени, до урожая, то есть. Но этот урожай, его еще вырастить надо. А с кем его тут растить? Нормальных мужиков раз-два и обчелся. Хорошо, хоть литераторы за мной увязались. Они хоть и белоручки, но все же оборотни, а значит, сильные, работать смогут. Но все равно, не знаю, как выкручиваться будем.

— Ясно, — эльф отхлебнул чай из кружки. — Литераторы с тобой, значит…. А к тебе тут как сейчас относятся? Проклинают или?….

— Или! — невесело усмехнулся Тось. — Те, которые проклинали, уехали. Остались те, которые говорят, что я их спаситель. Они меня старостой выбрали, представляете?

Эльф поперхнулся чаем.

— Кем? Тебя?!!

— Вот и я так сначала реагировал! А потом ничего, отошел.

Эльф потрясенно покачал головой.

— И что теперь делать будешь?

— Ну, — Тось отвел глаза в сторону, — сам натворил дел, сам буду исправлять.

— Странно… — эльф вздохнул.

— Что?

— Ты же ненавидел свою деревню, а теперь спасаешь. С чего бы это?

Тось бросил на него злой взгляд.

— Вам не понять.

— А ты попробуй объяснить.

Тось глянул на него волком, но потом будто что-то вспомнил и отвел глаза.

— Хотя, кому понять, как не вам? Это из-за Миры…

Эльф будто застыл.

— Из-за?….

— Ну да, из-за Миры, — Тось отвернулся и с тоской посмотрел в окно. — Вы, небось, до сих пор думаете, что я нелюдь какая-то и человеческих чувств у меня совсем нет. А мне так тошно, что ее рядом нет, что иногда волком выть хочется. Это мне нужно было умереть, а не ей. Она добрая была, и столько хорошего делала, а я?… Разве я стою того, чтобы такая, как она, отдавала жизнь за такого, как я?! Я же только злобился всю жизнь, а в конце вообще с катушек слетел…. Нет, я не думаю, что я один во всем виноват, окружающие тоже вели себя, как сволочи, но все равно…. Прав был этот, ну, который отражение. Он вообще-то дурак, но в этом прав. Надо было навстречу людям хоть немного идти. Что толку обижаться и злобу копить? Разве этим что-то изменишь? — Тось немного помолчал и с явным усилием продолжил: — В общем, я решил, что в память о Мире хоть попробовать жить по-другому. Она мне жизнь вернула, хоть я и не просил. Самоубиться мне теперь — это все равно, что в лицо ей плюнуть. Я сначала хотел, а потом понял, что это неправильно. Может, богиня эта ваша подсказала, не знаю. Но я понял. Но ведь и так жить, как я раньше жил, это тоже…. Ну, стыдно, короче. Дара некромантского у меня теперь нет, так что оправдания не принимаются. И я решил хотя бы исправить то, что наделал…. А в общем, понимайте, как хотите!

Последнюю фразу Тось выдохнул уже со злостью, почувствовав, что оправдывается, и замолчал. Хотя рассказать мог бы еще многое. Например, о том, что всю жизнь думал, что его никто не любит и никогда не полюбит, а Мира своим поступком дала понять, что это не так. А когда понимаешь, что был на земле человек, который дорожил тобой настолько, что жизнь отдал, то…. В общем, такие чувства рождаются в душе, что жить по-прежнему не получается. Но это было слишком уж личное, так что, наверное, и лучше, что разозлился и не рассказал.

Эльф выслушал внимательно и ни словом, ни взглядом не дал понять, что не верит услышанному.

— И как же ты теперь планируешь жить? — спокойно уточнил господин Амати, отхлебывая чай.

— Да так же, как и раньше, — криво усмехнулся Тось, покачивая кружку в ладони, — как вы заметили, более добрым я не стал. Более умным и терпеливым тоже. Одного дара лишился, зато второй при мне. Тоже, если приложу, мало не покажется. В общем, что есть, то и мое. Буду с этим что-то делать. Пока здесь жизнь помогу наладить, а там видно будет. Может, уеду куда….

Они немного помолчали.

— Ладно, что мы все обо мне, да обо мне, — сказал Тось, вставая, чтобы налить чайник и снова поставить его на огонь. — Вы-то как? Как вас угораздило в темного превратиться? Когда я вас в Тирту знал, мне казалось, более светлого эльфа и земля не носила!

— Издеваешься? — беззлобно усмехнулся тот. — Ладно, издевайся, бывший некромант!

— Так все-таки, что случилось-то? — Тось снова уселся напротив эльфа.

Лицо эльфа исказила злобная гримаса.

— Неужели ты не слышал, что я убил собственного брата? Что я перерезал ему горло и заставил захлебнуться в собственной крови, а потом бил и бил кинжалом ему в сердце, пока меня не оттащили? И что я ранил несколько человек, которые пытались меня связать?

— Я слышал, что суд вас оправдал, — осторожно сказал Тось. — Говорили, что вы были в состоянии аффекта.

— Врут! — господин Амати улыбнулся настолько злобной улыбкой, что у Тося мурашки по спине побежали. — Я отлично сознавал, что делаю! Более того, ни секунды не раскаивался в том, что сделал, и никогда не буду раскаиваться. Дара я, конечно же, лишился еще в день убийства, но о нем тоже не жалею.

— А о чем вы жалеете? — еще осторожнее спросил Тось.

После этого вопроса эльф вдруг как-то сразу поник.

— О чем жалею? О том, что не понял, что происходило с Мирой, — после долгого молчания со стоном произнес он. — Что ввязался в эту историю с твоим убийством. Что был настолько глуп и самонадеян, что присвоил себе право решать, что есть хорошо, а что плохо…. Жалею, что позволил Мире совершить этот безрассудный поступок, что не остановил, не удержал…. Что так поздно понял, что….

Господин Амати замолчал, не договорив, и Тось не стал расспрашивать дальше. Наверное, это тоже было слишком личное, чтобы произносить вслух.

Но на этот раз эльф сам долго молчать не стал.

— Тебе интересно, как я стал темным? — вдруг вперил он в Тося горящий кровавым огнем взгляд. — А почему бы мне и не стать темным, а? Некоторых темных женщины и богини любят куда больше некоторых светлых, да?? Что молчишь, отвечай! Не слышу!

В руках его неожиданно блеснул кинжал.

Тось к собственному удивлению не испугался. Раньше бы обязательно испугался, а сейчас нет. Наоборот, с веселой бесшабашной злостью наклонился вперед, ближе к руке, державшей кинжал.

— Хотите меня убить, да? Так убивайте, я вам только спасибо скажу! Как подумаю, сколько мне в ближайшие годы пахать придется, так хоть самому ложись и помирай! От чего сбежал, к тому и вернулся, будто и не было этих лет! Ну, давайте, режьте, чего ждете!

Эльф, словно опомнившись, посмотрел на свой кинжал, потом на Тося, и медленно положил оружие на стол.

— Вот так и живу, — скорее себе, чем Тосю, сказал он. — И что дальше делать, не знаю.

Бывший некромант с удивлением обнаружил, что где-то даже понимает своего гостя, и о ужас, сочувствует ему.

— А вы к темным эльфам обращаться не пробовали? Может, они что подскажут? — осторожно посоветовал Тось.

Сам он советов, помнится, не любил, и непрошенных советчиков не жаловал. Невольно ожидал того же и от эльфа. Он же темный теперь. Как и сам Тось раньше. Хотя, какой, к демонам, из него сейчас светлый?!

— Пробовал, — усмехнулся господин Амати. — Бесполезно. У них свои игры. Матриархат, жертвы богине. Мне там не место, — он немного помолчал, крутя в руках кружку. — Мне теперь вообще нет места. Домой вернуться не могу. У людей делать нечего. У темных тоже… не мое. Полгода болтаюсь, как дерьмо в проруби. Вот к тебе приехал. Потом не знаю, куда. Позволишь хоть ненадолго остаться?

Тось пожал плечами.

— Да оставайтесь! Вон, полдеревни домов свободных, выбирайте, какой понравится. Если с севом поможете, вообще благодарен буду!

Господин Амати шумно вдохнул и выдохнул.

— Ладно, если ты не против, то останусь! А теперь, с твоего позволения, я хотел бы отдохнуть. Всю ночь ехал, устал, как собака. Выделишь мне лавку в своем доме, пока я не выберу свой?

— Там куча свободных комнат и даже с лавками, — Тось махнул рукой на дверь, вставая — идемте, провожу! Только на разносолы не надейтесь, готовлю сам, как умею!

На это господин Амати усмехнулся и хотел что-то ответить, но в этот момент в окошко постучали.

— Кого там еще нелегкая принесла? — недовольно заворчал Тось. — Вчера же все обсудили, опять что-то непонятно? Ладно, пойду гляну, что там у них…

Эльф, к своему удивлению, тоже ощутил прилив интереса к тому, что происходит, и направился следом за ним.

На улице Тося ждали литераторы, одетые как самые обыкновенные крестьяне.

— Доброго утречка, Ваше Темнейшество! — широко улыбаясь, поприветствовал его прозаик. — А у нас для вас сюрприз! Гляньте, кто к нам с обозом пожаловал!

Он сделал шаг в сторону, и за его спиной обнаружилась смущенно комкающая в руках платочек Цинька. Та самая Цинька, которую он благополучно отпустил в деревню после того, как продал свой «замок» в Черных Ключах. Еще и денег дал, помнится. Так что обижаться ей вроде не на что. Или есть?

— Ну, здравствуй, подруга, — сказал он, разглядывая свою бывшую служанку. Выглядела девка явно не очень, похудела, побледнела. Не кормили они там ее, что ли? — Ты какими судьбами здесь?

На эти слова, к огромному удивлению Тося, Цинька вдруг с воплем повалилась на колени и запричитала:

— Господин Тось, не гоните, семерки ради! Век за вас богов молить стану! Рабой вашей назовусь, только не гоните!

Тось стремительно слетел с крыльца, схватил девку за плечи и поднял с колен.

— Что случилось? Говори, быстро!

Та залепетала, захлебываясь слезами:

— Когда вы уехали, я домой вернулась, как вы и велели. Сначала все нормально было. А потом про меня сплетни пошли. Стали говорить, что я вашей полюбовницей была, когда у вас жила! Меня теперь все падшей считают, говорят, что я бесстыжая, гуляла, как хотела, а теперь честную из себя строю! Дядька Зборий меня из дома выгнал, говорит: пошла прочь, пропащая! Я всю зиму в нашем старом домике жила, что от родителей остался. За дровами в лес сама ходила, никто и хворостинкой не поделился. Еду, и ту мне продавали втридорога! А сейчас хоть на улицу не выходи, соседи пальцами тычут, бабы плюются, мужики гогочут, так и норовят ухватить! И деньги у меня кончились! Не гоните, господин Антосий, я что хотите для вас делать буду!

— Да чтоб вас!! — в сердцах выплюнул Тось.

И тут же захлопнул рот, увидев, как напряглись литераторы.

— Ладно, — выдохнул он через несколько мгновений и привлек к себе плачущую Циньку, обнимая. — Пусть живут, олухи! А ты не реви, останешься здесь, места хватит!

Цинька, всхлипнув, вдруг обхватила его за шею и поцеловала в обе щеки.

— Храни вас боги, господин Антосий! Храни вас боги! Я всегда знала, что вы добрый!!

И, смутившись, тут же отскочила от него и бочком, пряча глаза, но, тем не менее, уверенно, почти по-хозяйски, прошмыгнула мимо эльфа в дом.

Литераторы, переглянувшись, заухмылялись, господин Амати бросил на Тося странный взгляд, а Тось….

Тось почесал затылок и неожиданно для себя широко улыбнулся. Он чувствовал себя так, будто его окатило ранним утром росой с березы. Слегка ошалевшим, радостным и… живым. Боги знают, почему….

Конец.

Content

Кондаурова Елена Сначала жизнь. История некроманта

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Глава 17.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Эпилог