Комбат Найтов

Амурский вальс

© Комбат Найтов, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Серия «Военная фантастика»

Выпуск 186

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

***

Сесть за эту книгу меня побудило недавнее сообщение о том, что скоро, очень скоро у нас будет новая история, независимая и объективная, в которой будет восстановлена историческая правда. Новая история Гражданской войны. Мы, правда, это уже проходили, помнится, не так давно, один кудрявый круглоглазый «политик» с высокой трибуны заявил, что Победа в Великой Отечественной войне произошла в результате массового героизма народа, вопреки воле руководства страны. Мавзолей занавесили власовским флагом, и понеслось! Фильм за фильмом, торты на лице генералиссимуса, урки, как главные герои прошедших боев, тупые злобные «орки-энкавэдешники», еще более тупые и беспросветные «комиссары» и «партократы», массово вывозящие в тыл свое имущество вагонами и самолетами. И… нулевой эффект. Хуже того, резко отрицательный: рост популярности Верховного Главнокомандующего маршала Сталина, роль «руководящей и направляющей» оказалась весьма значительной, а главное, все прекрасно понимают, что «вопреки» можно только предать: память, Родину, народ. А чтобы победить – требуется концентрация ума, общая направленность на Победу и готовность экономики к невероятному напряжению. То, что отсутствует у современных «хозяев страны». Им бы украсть побольше, да успеть на последний самолет.

Решили рыть глубже! Подорвать, так сказать, основу того строя, который обеспечил 9 мая 1945 года. Нас всех, с одной стороны, усиленно подталкивают к новому противостоянию 1917–1922 годов, это требуется «нашим партнерам», так как уже списанная в «бензоколонки» великая держава остается «великой военной державой», а запас разработок 1964–1991 годов оказалось легко вытащить из загашника. Партнеры чуточку поспешили с переносом границ НАТО и с провокациями на наших границах. Пришлось немного «обидеться» и подумать о том, что дело может кончиться тем, что последний самолет уйдет без основных действующих лиц, и они останутся один на один с теми, кого они ограбили. А их – много! Даже если каждый даст щелбан, то голова просто не выдержит. Вот нас и пытаются, со второй стороны, напугать «бессмысленным русским бунтом», а с третьей, внушить нам, что частная собственность неприкосновенна, даже если она получена преступным путем. Награбим чуть побольше, и станем меценатами. А Уголовный кодекс говорит нам, что «Вор должен сидеть в тюрьме!», а не в кресле премьера. Или это герой какой-то книги? Не помню, но это мы уже тоже проходили.

Есть у нас в старом семейном альбоме фотография, сделанная в большой комнате большого дома на берегу Зеи, неподалеку от Благовещенска. Десять человек, пять мужчин и пять женщин. Трое из них в казачьей форме с широкими лампасами, самый старший сидит, демонстрируя Георгиевские кресты и положив обе руки на шашку. Справа и слева стоят двое молодых, они еще в гимназических мундирчиках, а старшие стоят, картинно положив левые руки на оголовки своих шашек. У одного Анна и Станислав, он – помладше, чуть больше 20 лет, у старшего – четвертый Георгий, за десять лет выслуги, и Станислав 2-й степени, ему около 27–30 лет. И у обоих аксельбанты на плечах. Лето 1914 года, перед началом мобилизации двое старших приехали за пополнением Лейб-гвардии Собственного Е.И.В. конвоя, формировали 5-ю сводную сотню. Отобрали всего 30 человек из двух полков Амурского войска и уехали. Звали их Василий и Дмитрий. Младшие Илья, 12 лет, и Иван, 10 лет. Больше семья вместе никогда не снималась. Судьба старших братьев осталась неизвестной, хотя конвой Николая II непосредственного участия в боевых действиях Первой мировой не принимал. К февралю 1917 года были живы оба, что произошло с ними дальше – никому выяснить не удалось. Но этого дома больше нет в Петровском. Прадед, прабабка и все сестры убиты «семеновцами», точнее, «калмыковцами», дом сожжен. Дело оказалось в том, что в Антанту, кроме Англии, Франции, России и Италии, входили и другие страны. В том числе Япония в Первую мировую воевала на стороне Антанты. И когда 12 января 1918 года во Владивостоке высадились японцы, Николай Васильевич, отец семейства, сразу сказал, что «эти просто так отсюда не уйдут». Началом интервенции послужило «убийство двух японцев» во Владивостоке. 5 апреля 1918 года японская армия высадилась в городе, вслед за ней высадились англичане. На тот момент по всей территории от Иркутска до Тихого океана была установлена Советская власть. Сделал это небезызвестный поручик, левый эсер, затем коммунист Сергей Лазо, который начал в Красноярске, потом перемещался по железной дороге, пока не дошел до Тихого океана.

Тогда, в 18-м году, пересеклись пути гимназиста Ильи и товарища Булыги, создателя комсомольской организации в Забайкалье. Настоящая фамилия этого человека была Александр Александрович Фадеев. Вначале Илья, а затем и Иван вступили в Коммунистический Союз Молодежи, а так как были из казаков, а это сословие имело на руках оружие и с раннего детства обучало своих детей умению владеть им, то их приняли сначала в Народную дружину Благовещенска, с помощью которой при поддержке отряда товарища Лазо 25 февраля 1918 года в Амурской волости и в городе Благовещенске бескровно была установлена Советская власть. А затем, уже после того, как начался «чехословацкий мятеж», они оба оказались в организованном Советом народных депутатов партизанском отряде, действовавшем в Амурской области.

К этому моменту Амурское казачье войско, развернутое по военному времени в 2 конных полка (12 сотен), 1 гвардейский взвод, 5 особых и 1 запасная сотен, 1 батарею (всего 3,6 тыс. человек), насчитывало почти конную дивизию, если бы не одно «но». Во-первых, не хватало лошадей. Большинство дворов имело одну лошадь в хозяйстве. В ходе войны тыловое войско лишилось всех «излишков». Пахотной земли на душу населения было две трети десятины. Атаманом Амурского войска числился кадет Гамов, депутат IV Государственной думы. Местный учитель, закончивший четырехлетнее городское ремесленное училище и педагогические курсы. Активный участник Февральской революции, которого Временное правительство поставило «командовать» войском. Командовал, правда, не слишком долго, 6 марта 1918 года был вынужден бежать на правый берег Амура в Сахалян.

Николай Васильевич, оборонявший Порт-Артур, не только благословил обоих сыновей, но и полностью снабдил их снаряжением, амуницией, лошадьми и оружием.

– С чжурчжэнями, даурами, гиляками да айнами мы всегда договоримся, а вот япошки – народец подлый. Мира с ними не будет. Цинам они красивую жизнь уже устроили, теперь за нас принялись. Гнать их надо с нашей землицы, – сказал он на Пятом войсковом круге, собравшемся выбрать нового атамана. Но договориться тогда казакам не удалось: из-за Амура воду мутил инородец Гамов, к нему начал присоединяться целый хор тех, кто поставил на 72 тысячи штыков оккупационного корпуса японцев, чтобы вернуть свои рудники, мануфактуры и рыбные промыслы. В Монголии и во Внутренней Монголии набирал силы атаман Семенов.

Илья, вместе с отрядом Лазо, успел понюхать пороху на новом фронте: Даурском. Бурят-монгольский полк Семенова был оттеснен, ушел в Маньчжурию. Пока у него всего 900 сабель и нет артиллерии. Но ходят слухи, что у него уже побывали японцы, и он договорился с ними об организации ОМО – особого маньчжурского отряда для свержения Советской власти.

Но беда пришла не оттуда! Накликали ее бывшее Временное правительство и их пламенные союзники: французы. Их потери в боях с немцами были огромны, и «их уже не хватало в колоннах по восемь, героям наскучил солдатский жаргон». Поэтому в лагерях для военнопленных австрийцев развернулась агитационная работа среди бывших жителей Австро-Венгрии: «Желающие сменить холодную Россию на теплую Францию два шага вперед – марш!» Тут же, как чертик из бутылочки, появляется «первый президент» Чехословакии Томаш Масарик. Пошли поставки вооружения для нового корпуса, да вот беда, линия фронта сплошная, турки перекрыли проливы. И господин Керенский предложил вывезти корпус через Владивосток. Да не успел! Его временное состояние закончилось. Объявлен Брестский мир, Центральная рада подписала его даже раньше, чем РСФСР, в десны расцеловавшись с германским императором. А немцам было невыгодно появление свежего корпуса на Западном фронте. Они обвинили РСФСР в нарушении Брестского мира и потребовали остановить переброску корпуса. Кстати! А кто им об этом сказал? Ну, видимо, нашлись добрые люди, решившие немножко насолить революционной России. Пришлось Чичерину требовать остановить переброску корпуса и его разоружения. Вот только некому было выполнить эту команду. Армия России развалилась несколько ранее, и все разошлись по домам! «Шабаш! Навоевались!» – сказали тыловики и забрались на печку под бок к женкам. 25 и 27 мая 1918 года, отразив попытки разоружить эшелоны, корпус перешел в наступление. Быстрота, с какой рухнула на огромных территориях советская власть, образование новых правительств (Сибирь, Самара, Владивосток, Екатеринбург), ориентировавшихся на прежних союзников и желавших создать вместе с ними новый фронт против большевиков, возбудили надежды, и, с согласия Антанты, основная часть ЧСК вернулась к Волге и Уралу для открытия военных действий против Германии, Австро-Венгрии и большевиков. 29 июня 1918 года во Владивостоке была свергнута Советская власть. Командующий Забайкальским фронтом Сергей Лазо находился в районе Читы, сил у него было… в два эшелона помещались. Связь с центром прервалась, так как кто-то очень удачно расположил чехословацкие части вдоль всей Сибирской железной дороги, и взаимодействовали они просто великолепно. Удар по молодой республике был нанесен молниеносно, в самом неудобном месте. Требовалась чья-то помощь!

И тут командующему Забайкальским фронтом просто неслыханно повезло! 11 мая в Харбин из Америки прибыл знаменитый киногерой и любовник последних лет вице-адмирал Колчак! Правда, с Семеновым ему договориться не удалось, и тот будущего «Верховного правителя России» через Маньчжурию не пропустил. Тому пришлось ехать на поклон к японцам, затем, как «частному лицу», проехаться по Амурской железной дороге, где он убедился в том, что японцы держат все города по дороге. К тому времени в Уфе возникла Директория, под управлением Н. Д. Авксентьева, В. А. Виноградова, В. Г. Болдырева, П. В. Вологодского и В. М. Зензинова. Правда, наступающая Красная Армия уже через две недели вынудила «правителей» и «министров» быстренько паковать чемоданы, а по дороге у них лежал Омск, к которому неторопливо подъезжало «гражданское лицо». В это время отряды Лазо активно противостояли вылазкам атамана Семенова в южной Даурии. 4 октября 1918 года Директория резко поменяла свой состав, и новый Верховный правитель России уже полный адмирал Колчак принял решение идти на Архангельск за оружием. Роль тарана досталась, само собой разумеется, чехословацкому добровольческому корпусу. Главная ударная сила контрреволюции сама поехала на запад, навстречу своему счастью!

Понеся в боях довольно значительные потери, корпус был отведен с фронта и занял линию железной дороги между Новосибирском (Ново-Николаевском) и Иркутском, предоставив возможность красным партизанам успешно формировать и готовить свои отряды. Сергей Лазо, выполняя решение СибРевКома о переходе на нелегальное положение, ушел в тайгу в районе станции Зилово, и его отряды росли как на дрожжах.

Илья и Иван были откомандированы им в район Благовещенска, так как японцы там нанесли сильный удар, в результате которого погибло более трехсот человек из Ивановского партизанского отряда. Требовалось вновь настроить людей на борьбу, и активнее противостоять вылазкам Гамова и его карателей.

В «отряде» было всего двадцать человек, двенадцать конных, шесть саней, двое из которых были вооружены станковыми пулеметами. Одни сани использовались только для перевозки продовольствия и боеприпасов. Так как «нелегально» пройти марш в тысячу с лишним километров невозможно, то для участия в нем отобрали только казаков-амурцев и снабдили их документами, «заверенными» на станции КВЖД Борзя. Была в августе такая возможность, когда сама станция находилась в руках Красной Армии. Несколько сложнее было доставить боеприпасы, в основном потому, что везде ощущался дефицит патронов, а особенно гранат и тола. Переход на партизанские действия требовал активизировать нападения на поезда. Экипированы все были достаточно хорошо. Семеновцы «предоставили» и знаки различия, и свои бланки документов. Требовалось «отойти» от тех мест, где базировались партизаны, и где-то в районе Таптугоры погрузиться на поезд до Благовещенска. Через Зилово поезда ходили, но если сесть там, то уже в Кислом Ключе можно ожидать высадки и расстрела. Никакие бумажки не помогут. В Кислом Ключе стоял японский гарнизон и действовала контрразведка Колчака. Дабы не плутать, двинулись к истоку реки Кара, с целью выйти к поселку Солдатка, где можно успешно обменять ртуть и муку на золото. Рудник заброшен, весь инженерный состав выехал в Харбин, но рабочие остались и есть «наводка» на человека, который продолжает «стараться» и в беде не оставит.

Морозы и ветра сделали путешествие просто невыносимым. Лишь когда миновали второй перевал и вышли к Пильной, удалось немного отогреться на бывшей лесопилке. Вечером, правда, чуть до стрельбы не дошло: дымом заинтересовались «жильцы» Верхней Кары и решили малость поушкуйничать. Места здесь глухие! Закон-тайга, медведь-хозяин. Но молодцы поняли, что имеют дело с отрядом казаков, неплохо вооруженным, поэтому вовремя остановились.

– Пошто сюда-то потащились?

– Сказывают – красные на дороге. В Поповке добры люди казали, шо бес портков останемся али загребут себе. Не любят оне тех, кто с Семеновым якшался. А мы – народ служивый, нам казали, мы – пошли, но идти зимовать в улус – не пойдем. Домой пойдем, навоевались.

– И куда?

– Амурские мы, круг решил распустить войско. Как круг решил – тому и быть.

– Мука есть?

– Алтын бар?

– Ну, нема, так, мелочь. Песком возьмешь?

В общем, слово за слово, обменяли мелочишку, без хлеба на зимовке туго, Кара – она золото только зимой отдает. Летом приходится плотины делать, и мыть, мыть и мыть. А хлеб только в 150 километрах отсюда, не наездишься.

Дальше отряд свернул в сторону и вышел на лед Шилки гораздо ниже по течению от места, где стоял бывший рудник. Береженого бог бережет, решил Илья, хотя не он договаривался с ушкуйниками и старателями. Он того, что командир здесь, виду не показал. Он, хоть и казак, да гимназист бывший. Отец и сам офицером был, и сыновей для службы в офицерском составе учил. Говорил Ерофей, самый пожилой из состава команды. Лучший пулеметчик отряда. Вот и сейчас он развалился на крайних санях, держит под тулупчиком две фляжки от мороза. Всем хорош «максим», да вот зимой вода в кожухе замерзает. Само путешествие по замерзшей реке – занятие не самое безопасное: на льду ты как на ладони, да деваться некуда! Предстояло пройти 140 километров, чтобы обойти заставы белых. Да еще у Кудечи, слева, большой рудник, тоже золотоносный. Он законсервирован, но там могут квартировать войска. Так что обходить его придется по старому руслу Шилки. А это крюк, километров двадцать.

На обходе обнаружили заслон. Холодно! Вот они костерком и воспользовались. Шестеро пошли обходить его и взяли в ножи юнкеров, которых Колчак загнал партизан сторожить. Дальше – проще, на железке творилось черте что, кассы принимают только «сибирки», но пара «катенек» решили все проблемы с погрузкой и теплушкой для личного состава. Ну, горло сорвать пришлось, да пальнуть в небо из старого «кольта», чтобы гражданские сообразили, что платформу, два вагона для лошадей и вагон для личного состава подают не для них. Мешочники! Что с них возьмешь! Поселились на крышах всех вагонов, а конские пришлось проволокой заматывать и на каждой станции охранять. Вымотались – просто слов нет! Раз шесть пришлось снимать и нацеплять погоны, на всех больших перегонах разные «государства». Одни за «Учредительное собрание», другие – за правых эсеров, третьи за кадетов, а сложнее всего с «монархистами»-семеновцами. По документам – ехали от них, то есть – дезертировали. Путем долгих переговоров, ссылаясь на то, что жить в монгольских ярангах для казака гибельно, и весной вернёмся, удалось без стрельбы уговорить пропустить команду. Поймали человек пятнадцать конокрадов, одного пришлось расстрелять: ранил часового ножом. Самыми опасными бандами на дороге оказались беспризорники. У этих голова начисто отсутствовала, чувствовалось по всему, что их ничто остановить не может, так как жрать хочется, а мозгов совсем нет: «Я – маленький, по мне промахнутся». Злющие, голодные, вшивые и жутко грязные. Больше всего Илья беспокоился за Орлика, жеребца, которым снабдил его отец. Росточком Илью бог не обидел, за сто восемьдесят пять и продолжал расти, но уже медленно, поэтому местные «монголы» и чуть более крупные «дауры» ему не подходили по росту. Орлик был крупным высоким ахалтекинцем, с очень длинным крупом, но с короткой прилегающей шерстью. В морозы его приходилось накрывать длинной теплой попоной, застегивающейся на животе и имеющей башлык, чтобы не простудился. А зимой отапливать вагон, в котором он ехал. Добыть уголь и дрова удавалось только под угрозой «Льюиса», американского пулемета, коих сумели взять на железке целых два вагона, еще в июле. Американцы тоже высадились в Приморье и действовали заодно с японцами. По имеющимся договоренностям и те, и другие пользовались экстерриториальностью, вступать с ними в бои запрещалось, как со стороны Колчака и Со, так и со стороны РВС. Но их поезда регулярно пускались под откос, а затем разграблялись. Там было продовольствие и боеприпасы.

Чем ближе приближалась Амурская область, тем чаще на переданных «явках» висел знак провала. Начиная с Колокольного, все явки были провалены. Из Аячи Илья отправил телеграмму безвестной Сашеньке Колокольниковой в Читу, как они уславливались с Сашей Фадеевым (Булыгой), что добрался до Аячи, любит и ждет ее, через двое суток доберется домой и будет ждать её приезда. Телеграммы ходили только вдоль железной дороги, проходя через все станции, их записывали на большие бумажные бобины с помощью дырок на американских машинках, помечая код предыдущей станции как запрет на запись. Так что телеграмма до Зилово дойдет и пойдет дальше. Она означала, что связи нет, явки провалены, продолжаем выполнять задание. Дорога петляла между лесистых сопок, иногда вырываясь из них на степные просторы. Стало меньше мешочников, здесь за товаром ездят в другую сторону, поэтому предпочитают сесть в вагоны, а не на крышу. А в Улагири стало известно, что дальше пути не будет. Группа раскрыта и ее ждут в Алексеевске. Одна из явок сработала, им помогут. Выгрузились в Сиваках, отдав вагоны и две платформы какой-то воинской команде, ожидавшей эшелон на Хабаровск, и хотели уйти за Амур, в Китай, к реке Кумара, где было несколько заимок, где зимой никого нет. Но как только эшелон ушел, к ним подошел пожилой железнодорожник.

– Господин хорунжий! Вы «петрушу» на «катеньки» не разменяете? – сказал он условную фразу.

– Столько, пожалуй, не наберу, три, остальные – «сашеньками».

– Быстро назад, и там, через пути, дорога к рабочему поселку. Уходите быстрее, там встретят.

– На конь! – тихо подал команду Илья, вскакивая на Орлика.

Кто встретит и когда – было неизвестно, команда, выдвинув дозор, уходила на северо-восток по санному пути, сильно переметенному снегом. Не очень ласково встречал их родной край. В пяти верстах от станции стало заметно, что где-то рядом жилье. Именно там их на санках встретил совсем юный мальчишка, 12–15 лет, в зипуне, с небольшой мохнатой лошадкой, на морде которой висели сосульки.

– Давай за мной! – Он стоял почти на повороте, который вел к Зее, но свернул налево на совсем неприметную, сильно занесенную ветром дорогу.

Затем тайга несколько отступила, разредилась, слева – большое замерзшее болото, справа редкий лесок, задуло еще сильнее. Но это – хорошо, следы переметет. Еще через четыре километра начался густой плотный лес. Мальчишка потянул на себя вожжи.

– Вот эту дорожку видите? Идете по ней, в поводу, до креста. От него вправо полверсты, там заимка и хотон. Днем не топите! За вами придут. Ждите. – Он дождался, когда ему освободят тропу, развернулся и щелкнул свою лошадку по крупу.

Хотон – это помещение для скота, обычно врытое в землю, чтобы не отапливать его. На заимке было много уже нарубленных, сухих на морозе, дров. Но ждать пришлось двое суток, прежде чем отрывистым «ки-ки-ки» зимующего здесь дербника дозор не сообщил, что видит людей на дороге. Такие манки сделал для всех Ерофей и научил ими пользоваться. Если бы раздался «кия-кия-кияяк» ястребиной совы, то пришлось бы к бою готовиться. От дороги пришел только тот самый малец, который и привел их сюда. Увидев, что все в порядке, и важно поздоровавшись с Ильей, тоже прокричал по-птичьему, давая кому-то знак. Подошло трое: два казака и мужик. Самый напряженный момент, который неожиданно заканчивается криком с чердака, куда уже переместился второй пулеметчик Матвей:

– Фролка! Ты, что ль? Годи минутку!

Земляки встретились! Похлопали друг друга по бокам, оказались из отряда Деда или Бороды, Строгов его фамилия. С ними и двинулись дальше. От них и узнали, что все хутора на правом берегу Зеи от моста до Алексеевска сожжены.

– Когда Маркова пожгли, то все хутора япошек и гамовских огнем встречали. Николу Василича смогли только пушками взять. Так шо нет боле ни Покровки, ни Петровки, ни Сергиевки.

– А Маркова-то за что? Он же не при делах был. За царя-батюшку стоял.

– Отказался бусурман в дом пускать. Вот так. Мы теперя в свом доме не хозяева! Вот по лесам и нычемся.

– А в Талалях что?

– Дык туда и идем! Зараз в Георгиевку, к нам. Передохнем, и к Басову тронемся. Дядька же он тебе будет. Чай, родня. Японца выгоним, отстроим Петровскую.

Тут Иван, который ехал, стремя в стремя, обмяк, Илья подхватил его, чтобы не упал. Его перенесли в одни из саней, потерли снегом лицо, сунули ему снег под гимнастерку. Он немного очухался, но сил держаться у него уже не осталось. Он заскулил жалобно: «Мамо-чка!» Он был ее любимцем, она ему все прощала. И он платил ей той же монетой. Илья смахнул слезу с глаза и дал шенкеля Орлику. Тот красиво изогнул шею и попытался с ходу перейти в галоп, но ему прижали голову вниз поводом и перевели на шаг. Он подъехал к Михалеву, с которым разговаривал до этого.

– Да ты всплакни, Илюшка, полегчает.

– Не могу, я – командир команды. Правов, прав на это не имею, – поправился он, стараясь следить за своей речью.

– Оно и верно, командиру пускать слезу и нюни… негоже. – Он выразился более крепко, но на местном «наречии», состоявшем из бурятских и монгольских слов. Здесь все говорили на такой тарабарщине, которую москвичу или петербуржцу просто не понять, он этих выражений просто не знает. В голове у Ильи постоянно мелькала мысль, которую он хотел отогнать подальше. Вроде не время спрашивать, но тем не менее не удержался.

– А что с конями, с заводом? Ну и со скотиной. Грязнушка цела?

Михалев собирался с мыслями, не зная, как сформулировать ответ. В Грязнушке были стойла самого большого в войске конезавода.

– Большая часть не в стойлах была, в табунах, конюхи проволоку порубили, часть увели, часть сама в степь ушла, частью гамовские захватили. Тех, что в степь ушли, частью отловили, Макар своих две недели гонял. Да и Дед тоже… – невесело начал перечислять Михалев.

– Степан, а Барс, Гепард, Тигрик, матки, главное, матки текинцев? Олдуз, Дива, Дунгиза, Чолпон? Где они?

– Да почем я знаю? Их-то, маток, никогда и не показывали, только на бегах. Есть какие-то кобылы. Че ты взбеленился? Клейма есть, всех найдешь. Но поискать придется. Откель у вас столько?

– Так, пра-пра-пра-пра-пра-прадед наш, Байбак, ушел с Ермаком «воевать Сибирь». Мы на эту землю еще при Алексей Михайловиче, Тишайшем, пришли. С под Красноярска. И уходили с Дона не голутвой, а кошевым при атамане. Дед мой текинцев из Асхабада[1] в Сретинск пригнал. Три года гнал! Тогда еще железки не было.

– Да не серчай! А что ж ты в красные-то пошел, коль барин, грамотный да богатый?

– Да я разве про себя! Коняшек жалко! По рукам пойдут, в Китай угонят.

– Эт верно! Хунхузов развелось – спасу нет.

– Разгоним! Это их беда наша привлекает. Победим и разгоним.

– А кто победит-то?

– Да, красные-красные, можешь не сомневаться. Белые, вон, по городам да станциям сидят, носу на село аль в станицу высунуть не могут, только если с япошками придут, чтоб не поколотили.

– Так у вас же одних только десятин здеся где-то тыщ тридцать.

– Есть такое дело, коней кормить надо. А пахотной-то поменьше, где-то четверть-треть. Дед говорил, что под Зилово у нас земли побольше было. Там на круг отдали, здесь взяли, и земля эта не казацкой считается, а первопоселенской. Да еще Духовский отцу прирезал малость.

– А че на тот берег не пошли? Там пожирнее будет!

– Когда дед сюда прибыл, то на том берегу чжурчжэни скот пасли, и много фанз было, да и заливает ее чаще. Причем к самому урожаю! Да и город рядом, штаб полка здесь, на этом берегу.

– Эт точно! Ходят слухи, что переселенцы грозятся распахать земли первопоселенцев.

– Да пусть распахивают, я здесь не останусь.

– Да ты чё это? И куда?

– Учиться хочу дальше. В университет пойду. Если Василий вернется, то он мне голову отвернет, что я жив, а они погибли. Он, когда последний раз приезжал, наказ с меня взял стариков беречь.

– Ты, брат, дурь-то в голову не бери, толку-то от твово присутствия туточки ноль с хвостиком, еще бы и тебя с Ванькой хоронить пришлось бы. Чтоб ты, за «максим» не лег бы? Когда Катеньку вашу за ним нашли, порубанную да пораненную. Уходить надо было им в отряд, а они все про завод да скотину. Вместе держаться надо, тогда есть шанс выжить. А так никакого нет.

– Вот я и должен был уговорить.

– Стал бы войсковой старшина мальца слушать! Ты ж для них как был мальцом, так им и остался. Не кори себя, а бей с протягом, до самого седла. Вот те мое слово!

А тут еще молчавший до того мужичок из переселенцев, вякнул:

– Текинцы они, конечно, красивые, но не крестьянская это лошадь, в плуге не ходит.

– От, ясен пень! – в два голоса сказали Илья и Михалев. – А защищать тебя от набегов кто будет? Кони эти – верховые, казацкие. По ходам чистокровкам не уступают, но выносливее и неприхотливей. Они в пустынях живут. Здесь им равных вообще нет. Дед их в Туркестанском походе приобрел, когда Хиву покоряли. Им цены нет в здешних степях. А не уберегли.

Эти люди свою жизнь без лошади просто не представляли, говорить о них могли бесконечно, обсуждать стати, масти, достоинства и недостатки. А для крестьянина это была тягловая сила, там ценилось одно качество: чтоб ухаживать не приходилось. Но их возникший было спор был прерван появлением дозорного, мчавшегося во весь опор.

– Японцы с американами дозор выставили у станции.

Илья достал карту, в четырех километрах отсюда, правее, был мост, под которым существовал проезд для гужевых повозок. Отряд вернулся немного назад и свернул с дороги в лес, затем вышел на болотце. Обошли Сиваки, форсировали железную дорогу и углубились в лес, ведущий к Егорьевской заставе, теперешней Новогеоргиевки. Японцы позднее ее тоже хорошо пожгли. В междуречье Зеи и Амура действовало два довольно больших отряда, периодически беспокоящих белых в Благовещенске.

Здесь стоит вспомнить историю этого города и освоения этих земель. Впервые эти места упомянуты в русской истории в 1653 году, хотя достигли этих мест казаки под командованием Хабарова на два года раньше. Но следует учитывать еще один «нюанс»: финансировал эту экспедицию воевода якутский Дмитрий Францбеков по собственной инициативе. Было это во времена царствования уже упоминавшегося Алексея Михайловича Романова, Тишайшего. Инициатива на Руси всегда была наказуема, поэтому в 1652 году воевода впал в немилость у государя – из-за многочисленных злоупотреблений и насилий над русскими купцами и местными объясаченными народами, и был лишён имущества и всех должностей. Причина проста: русские потерпели поражение от китайской империи Цин. Лишились нескольких построенных укреплений и вынуждены были отойти к Невельску. Учитывая огромные расстояния и только начавшуюся реформу армии, царь поддержать дальнейшее продвижение на восток просто не мог. А «рынок» требовал мехов. В русские меха одевалась вся Европа. Тем не менее в истории деяния этого царя признаются как «покорителя Сибири». При нем были основаны следующие города: Симбирск (1648 год), Нерчинск (1658 год), Иркутск (1661 год), Пенза (1663 год), Кунгур (1663 год), Селенгинск (1666 год). Это не считая всяких «острогов» и застав. Петра его ближайшее окружение долго попрекало тем, что Алексей, его отец, больших войн не вел, а страну в три-четыре раза увеличил. Хотя движение на Восток начал его родственник: Иван IV, Грозный. После Алексея всего шесть лет правил его малолетний сын Федор, при нем Турция признала Киев и Дикую степь (Донбасс) – русской территорией. Он же отменил местничество, первым начал брить бороду. Затем фактически правила Софья.

Это – официальная часть истории. Фактически это несколько отличалось от того, что происходило на самом деле.

В один год было заложено два «острога»: Тобольск и Чита. Это – 1587 год. Правил тогда сын Ивана Грозного Федор Иванович, точнее его жена Ирина, урожденная Годунова, да так, что бояре в том же году решили расстричь ее в монахини, постоянно ссылаясь на то, что за делами государственными она не может понести наследника. То есть казачество действовало несколько само по себе. Силенок у них было не слишком много, поэтому Тобольск создала группа из 60 сабель, а Читу, точнее, Читинский острог заложил отряд в 30 сабель при одной пушке. Тем не менее именно эти засеки послужили плацдармом для продвижения на восток. Выделилось отдельное Сибирское Казачье войско. На Севере, через тридцать лет, появился Тунгусский острог, или Енисейск, откуда совершали постоянные, прямо скажем, набеги на местное население: эвенков и якутов. Цель? Ясак – подати. Строительство «острогов», это были не тюрьмы в современном понимании, а крепостицы, стены вокруг которых заострялись, чтобы никто перелезть свободно не мог, «остригались», отсюда и словечко образовалось. То есть небольшие форты, в европейском понимании этого понятия. В 1641 году в непосредственной близости от Байкала возник острог Верхне-Ленский. Из Енисейска отправился в поход Семен Дежнев, который прибыл в Якутский острог, заложенный Бекетовым в 1632 году, где уже образовалось Якутское казачье войско. Оттуда он достиг Чукотки и открыл пролив между Азией и Америкой. Вернулся в Москву в середине 1664 года. В Москве он продал всё добытое на Севере: 289 пудов (то есть примерно 4,6 тонны) моржовых клыков на сумму 17 340 рублей и получил свой процент, 500 рублей соболями, что сразу сделало его богатым человеком. Получил содержание за 19 истёкших лет, что и было исполнено (126 рублей). Ему было пожаловано звание атамана. Это все происходило на севере Сибири. На юге дела шли несколько хуже. Успешное продвижение, как на севере, остановили монголы, дауры и чжурчжэни, которые уже платили ясак династии Цинь. Которая, узнав, что часть местного населения переметнулась к русскому царю, а соответственно сократились поступления в казну, решила оспорить принадлежность этих земель России. Заложенные Хабаровым остроги подверглись нападениям чжурчжэней или маньчжуров, которые сами на этой территории не проживали. Их империя покорила Южный Китай и была самым большим государством мира, если считать по численности населения. Так как целенаправленного заселения этих мест, со стороны России, не проводилось, то численный перевес был на стороне империи Цин. К тому же они уже познакомились с голландцами и испанцами, поэтому имели на вооружении довольно сильную артиллерию. А русские остроги в лучшем случае имели легкие орудия, типа горных пушек, или везли с собой, по монгольскому обычаю, бронзовый лом, из которого на месте отливали крепостные орудия. Дорог здесь, по умолчанию, никогда не было. Все передвигались либо пешком, волоча имущество на слегах, либо конным порядком. Казаков всегда сопровождали мастеровые: кузнецы, рудознатцы, плотники и корабелы. Следом подтягивались беглые крестьяне, срок поиска которых был установлен в пять лет. Если пять лет в бегах провел – становился свободным. Тогда, в семнадцатом веке, наше продвижение к Тихому океану было остановлено под Нерчинском. Узнав о столкновениях под Албазином, в столице начало формироваться «Великое посольство». В его состав вошли три посла: 35-летний стольник Фёдор Головин (ранее служил на астраханском воеводстве), новый нерчинский воевода Иван Власов (грек, приехавший на службу из Константинополя) и дьяк Семён Корницкий. Их сопровождала дворянская свита с переводчиком латинского языка Андреем Белобоцким. Охранный полк посольства составил 506 московских стрельцов и 1400 казаков. Обоз посольства состоял из 270 подвод с продовольствием, боеприпасами и товарами. Добирались они два года.

Император Канси только-только провел достаточно удачную кампанию по захвату Южного Китая, длившуюся много лет, и считал, что из-за малочисленности русских в Амурской области и Даурии ему удастся быстро решить вопрос о том, кому принадлежат эти земли.

Но неудача Хабарова не остановила казаков. Посольство китайское было далеко: у Далай-озера. Читинский острог они «навещали», но остановить казаков было некому. У китайцев было всего несколько городишек в этих местах, все на правом берегу Амура: Айгунь, Тондон, Онлинь да Мерген. А проживали здесь «Братские народы», Братский острог на Ангаре появился чуть позже, но тоже в XVII веке. На словах казаки остановились, а по факту Албазин и другие остроги понемногу укреплялись, а Амурская область уже была вполне освоена, Усть-Зейский пост, будущий Благовещенск, уже существовал, несмотря на то, что острог, который заложил Хабаров, чжурчжэни сожгли. Его отстроили заново. К моменту второго штурма Албазина Амурская область была первично освоена, описана, и с местным населением, их тогда называли «тунгусами» была «проведена работа», что они признают только «Белого царя». Казаки достигли Тихого океана, точнее, Охотского моря. Затем открыли остров Сахалин, Малую Курильскую гряду, остров Хоккайдо, «демократическую страшилку» Колыму, заложили там Нижне-Колымск. И на Чукотке возникло первое русское поселение: Анадырь.

Существенным отличием русских от тех же чжурчжэней было то обстоятельство, что они больше никуда не уходили. Возле заложенного острога сразу появлялись избы, раскорчевывались поля, строились кузни, амбары, скотные дворы, потому что следом за казаками шли «беглые», которым возвращаться было некуда. Эти, в отличие от казаков, заранее были «запрограммированы, что это их земля, их надел, который будет их кормить. Казаки же в любой момент могли быть посланы в любое место. Сумел атаман или старшина «достать» деньги под процент, звучала команда «На конь!», и новая экспедиция отправлялась искать тех, с кого можно было содрать ясак. Естественно, что далеко не все такие походы заканчивались удачно. Тунгусы имели свои родовые связи, и далеко не всегда «добровольно соглашались» отдать хоть что-нибудь из нажитого. Вторым немаловажным обстоятельством было наличие среди казаков священников, игравших роль миссионеров. Кочевым народам Христа не навязывали, а вот оседлые и полуоседлые жители тех мест, вроде тех же айнов, постепенно соглашались посещать построенные храмы и платить десятину, в обмен на рай после смерти. Чжурчжэни только посылали сюда сборщиков налогов, но, если они не возвращались, тогда присылали большой отряд, на один из которых наткнулся Хабаров в своем походе.

В результате к моменту обострения ситуации Амурская область была уже «освоена». Существовали карты-планы, какое-никакое постоянное население, хутора, села и небольшие форты, как в Даурии и на Бургузинском нагорье. Но после второй осады Албазина, поняв, что русские вообще-то никуда не ушли, чжурчжэни, теперь они сами себя называли маньчжурами, двинулись к Нерчинску, как и «Великое посольство». Причем не просто так, а катя за собой большие пушки, сыгравшие основную роль во время первого штурма Албазина. Дело было в том, что барги и дауры раньше платили дань монголам. Да-да, именно монголам, так как чжурчжэни и есть монголы. По происхождению они монголы, а не китайцы-ханьцы. Но осевшие на землю, прекратившие кочевать после захвата Чингисханом будущей Маньчжурии. Чингиз умер, его великая империя распалась на множество государств, а китайцы особо ему и не сопротивлялись, они просто платили ему дань и ждали, когда по великой Желтой реке проплывет труп их врага. От монгольского ига они избавились почти сразу после смерти Чингисхана, двухсот лет не прошло, но оседлые монголы еще раз захватили Китай, уже надолго. Они кое-чему у самих китайцев научились.

Первое русское посольство прибыло в Пекин еще в 1654 году, почти сразу после первых столкновений между Цинской империей и якутскими казаками. Быстрее было не добраться. Возглавлял посольство Федор Байков, но установить дипломатические отношения не удалось. Дело было в том, что тогдашний император Шуньчжи потребовал признать его верховенство над Россией, ибо он – глава Срединного государства, вокруг которого могут быть только варвары или его вассалы. Первые столкновения с казаками выявили серьезную уязвимость оседлых маньчжуров, которых русские в то время называли «дючерами», перед хорошо вооруженными и привычными к боям казаками. Император решил вопрос кардинально: переселил своих подданных в долину реки Сунгари, то есть на правый берег Амура в район Харбина. А заодно подготовил некоторое количество регулярных войск, чтобы встретить новые набеги.

Посол России отказался выполнить монгольский обряд «коу-тоу»: девятикратное преклонение ниц перед императором, что соответствовало признанию его сюзереном, и через полгода покинул Пекин, не выполнив поручение Алексея Михайловича: создать посольство и договориться о границах. Так как оседлое население откочевало на Сунгари, то брать ясак стало не с кого. Земли пустовали и постепенно осваивались казаками и беглыми крестьянами.

Имея негативный опыт, к визиту должны были подготовиться более серьезно, но этого не произошло. Сын Шуньчжи не изменил своего отношения к «соседям» и поначалу решил, что и договариваться не о чем. Послал «регуляров» с мощными орудиями и разгромил Албазин с его деревянными стенами. Русских, оставшихся в живых после штурма, отпустил, наказав более не возвращаться. Но, как только чжурчжэни ушли, казаки вернулись, обсыпали стены землей, так чтобы их было невозможно пробить артиллерией. Была усилена и артиллерийская батарея самой крепости. Второй раз крепость выстояла, но с тяжелыми потерями из-за разразившейся цинги. Она продержалась до подхода посольства, сообщение о котором было передано маньчжурам именно под Албазином.

Два посольства встретились в середине августа 1689 года в поле между реками Шилка и Нерча. Канси представляли три человека: князь Сонготу, дядя императора Тун Гуеган и воевода Лантань (руководил осадами Албазина); а также свиты из чиновников и военачальников, и иезуитов-переводчиков латыни – португальца Тормаса Перейры и француза Жана Франсуа Жербильона. Численно китайское посольство превосходило русское в несколько раз, что, несомненно, повлияло на ход переговоров. Плюс в его составе были непосредственные родственники императора Канси. Князь Сонготу еще недавно был воспитателем Канси, и он руководил империей в момент захвата ею Южного и Центрального Китая. Российскую же сторону представляли безвестный 37-летний стольник да дьячок. Плюс те инструкции, которое получило посольство от фаворита царицы Софьи Василия Голицына, главы Посольского приказа, то есть министра иностранных дел России, были достаточно жесткими и однозначными: не допустить войны с Китаем, наладить торговые отношения. При общем совпадении интересов и задачах посольств: установить границы между государствами, и в качестве естественной границы оба государства подразумевали Амур. Единственное «но»: высокие договаривающиеся стороны не знали тогда, где кончается река. Ни русские, ни китайцы. В общем, Головин плохо подготовился к переговорам: нерчинского воеводу он с собой взял, а якутского даже и не предупредил, а Амурскую область осваивало Якутское казачье войско. А главное, он не понял: почему император Канси согласился на переговоры, да еще прислал в качестве послов своих ближайших родственников: по слухам, распространяемым в Маньчжурии, в Россию ушло посольство Ойратского ханства, союза которого с Россией очень опасался император Китая. Уловив момент, что русский посол – «лопух» и ничего не знает ни о чем, его начали «нагибать». И «без меня меня женили». Договор был подписан, через два года отвели войска от границы, и на 162 года граница России была перенесена на 600 километров севернее и проведена по водораздельному хребту между Якутией и Амурской областью. Её, правда, особо сильно никто не соблюдал, маньчжуры сюда не забирались и не селились на левом берегу Амура. Но китайцы об этом помнят, и в развалинах бывшей крепости в городе Цицикар существует музей, куда русских не пускают. Он посвящен «боксерскому восстанию в Китае, которое было подавлено императорскими и русскими войсками в 1900–1901 годах. Это, конечно, не война между нашими странами, но это было восстание против подписания Пекинского договора 1860 года, определившего новую границу между нами и Китаем. Старый предусматривал одну, очень серьезную оговорку: Империя Цин обязалась не заселять левый берег Амура. Так появилась первая «буферная зона» в этих местах. Но история имеет свойство повторяться.

Началось все в 1812 году. До этого стороны Нерчинского договора особых претензий к нему не высказывали. Местность обезлюдела, ясак брать не с кого. Выход к морю Россия получила севернее, там существовало поселение на реке Уда, через которое в летнее время можно было отправиться хоть на Камчатку. Да еще появился Косой острожек, будущий Охотск. С той стороны казаки устраивали ежегодные рейды, чтобы собрать дань с гиляков и с айнов. Некоторые надежды связывались поначалу с приходом к власти Петра Первого, но внимание царя привлек Косой острожек, где было построено первое русское морское судно на Тихом океане: ладья «Восток», которая достигла берегов Камчатки. Много пишут о его влиянии на развитие Охотского порта, но это не совсем правда, больше похоже на неправду: в городе, он тогда и городом не считался, была старая часовня, такая же ясачная изба, один амбар и 12 домов. Но влияние все-таки Петр оказал, уже при внуке своем, так как он написал указ о формировании первой и второй экспедиций Витуса Беринга. Екатерина Первая и даже вороватый Меншиков не решились отменить указ Петра. В 1727–1728 годах в Охотске был построен бот «Святой Гавриил», и состоялось повторное открытие пролива между Америкой и Азией. Бумаги о первом открытии так и продолжали лежать в Якутске безвестными. При внуке Петра, Петре Втором, была открыта навигацкая школа, где предписывалось учить навигацкому делу детей казаков. Это очень важное указание! Россия была сословной страной, и в училища в европейской части России сыновьям казаков путь в штурмана и капитаны был закрыт в то время. Про вторую экспедицию Беринга я и писать не слишком хочу, дело в том, что очень многие отдают приоритет достижения берегов Аляски именно командору. Нет! За восемь лет до его отплытия во вторую экспедицию построенное для него судно «Святой Гавриил» под началом геодезиста М. С. Гвоздева и подштурмана И. Федорова 21 августа 1732 года в ходе экспедиции А. Ф. Шестакова и Д. И. Павлуцкого 1729–1735 годов впервые, с документальным подтверждением сделанного, достигли берегов Аляски. Кроме того, есть отрывочные сведения о посещении русскими людьми Америки в XVII веке. В те же годы посланный Петром I сербский дворянин и предприниматель Владиславович окончательно закрепил южные границы в Забайкалье, и были установлены торговые отношения и Цинским Китаем. То есть царские правительства первой половины XVIII века особо не интересовались тем, что происходит на далеком Дальнем Востоке. Под вторую экспедицию Беринга была заложена и построена Охотская верфь, которая построила корабли для второй экспедиции. Лишь с приходом к власти, путем вооруженного переворота, дочери Петра Елизаветы I, политика в отношении Сибири начала меняться. Стало гораздо больше переселенцев, так как дворянам разрешили ссылать сюда крестьян, в зачет рекрутируемых в армию. В чем резон? В армию брали молодых и сильных, которые и в имении пригодятся, а в Сибирь можно было ссылать любых. С помощью этих крестьян начал наконец-то прокладываться Сибирский тракт, который должен был соединить Москву и Кяхту.

Прошел целый век, но значительных перемен не наступало. Даже появление Русско-Американской Компании (РАК) практически не повлияло на положение в Забайкалье. На пользу это пошло всего двум-трем городам: Аяну, Охотску да Петропавловску-на-Камчатке. Сибирь оставалась местом ссылки. Даже назначение сюда на высокие государственные должности считалось наказанием. Цифра «1812» – она не связана напрямую с Отечественной войной, хотя до ее начала оставалось около месяца. Она была связана с финансами, так как начиная с 1805 года Россия непрерывно находилась в состоянии войны с Наполеоном Бонапартом в составе трех коалиций. 28 мая 1812 года сенат России разрешил заниматься золотодобычей под смешные десять процентов от добычи, выпустив указ под длиннейшим названием: «О предоставлении права всем российским подданным отыскивать и разрабатывать золотые и серебряные руды с платежом в казну подати». Так как в названии было написано «всем», а в теле документа это дело разрешили лишь «некоторым сословиям», то возникла пауза. Все новое у нас имеет свойство преодолевать определенное недоверие со стороны «исполнителей». «Победителю Наполеона» после 14-го года стало несколько недосуг заниматься такой мелочью, и разъяснения пришлось давать его брату Николаю, после того, как человек, «проведший всю жизнь в дороге», умер в Таганроге, кстати, не оставив наследника. Ведь фактически этот указ ликвидировал одну из старейших монополий в государстве. До этого добыча драгоценных металлов находилась под строжайшим контролем Берг-коллегии. А если прибавить сюда целый ряд законов, принятых двумя братьями-императорами, касающихся прав крепостных, то в Европейской части России начали появляться «свободные рабочие руки». Эти новшества не «спасли» саму Россию, которая за балами да маскарадами XVIII века «забыла» произвести техническую революцию и свалилась с первого места в мире по выплавке чугуна куда-то в самый конец среди европейских стран, но в Сибири начался «бум». За счет этого указа с 1824 года как на дрожжах начали расти города. В том же Красноярске золото добывали в черте города. Двести лет ходили по нему, ибо царь-батюшка не велел наклоняться! Но вслед за золотом сюда переместилась и преступность, до этого неведомая, и мощнейшее расслоение по доходам. Всплыли сотни «миллионеров-на-час», и как ни странно, этот указ и его результаты оказали воздействие на весь мир! «Снежная цепь гор Калифорнии в её минералогическом строении совершенно сходна с горными породами Сибири», – писал английский геолог Р. Мерчисон (Murchison). В 1848 году было найдено золото в Калифорнии. Началась знаменитая «Калифорнийская золотая лихорадка». Сибирь они тоже не забыли, и англичане были активными участниками «золотой лихорадки» в России. Их геологов приглашали за огромные деньги найти русское золото, организовать прииски, закупалось оборудование для них. Но в основном на первых порах все делалось вручную, а затем начинался кутеж! Десятипроцентная ставка тоже долго не продержалась, начала стремительно ползти вверх, до 35 %, а в некоторых местах и того больше. Во многом за счет рабочих приисков произошел и рост рабочего движения в России. Именно золотодобытчиков расстреляли на Лене. К середине века геологи сказали, что «легкое золото» заканчивается, но есть «неосвоенные территории». Как вы понимаете, это Даурия, Амурская область и Уссурийский край. В 1856 году на месте Усть-Зейского острога закладывается одноименный военный пост, состоящий уже из казаков-забайкальцев, армейских артиллерийских команд, имеющих опыт Среднеазиатских походов. Крымская война еще идет! Через два года в городе Айгун, который маньчжуры перенесли с Селенги на Амур, кстати, на правый берег, не нарушив существовавшие договоры, Рафаилом Александровичем Черносвитовым, сибирским золотопромышленником, но находившимся в ссылке на вечном поселении «петрашевцем», был составлен и подписан Айгунский договор, возвративший России Амурскую область. Подписан он был генерал-губернатором Восточной Сибири генерал-адъютантом графом Муравьевым. Когда экземпляр этого документа был доставлен в Петербург, то в конце его фамилии Александр II поставил тире и собственноручно начертал: «Амурский».

В том же году был заложен город золотопромышленников Благовещенск.

Это я так, немного отвлекся, чтобы не тратить ваше драгоценное время на описание дороги от железки до Георгиевки. Лишь ближе к вечеру они подъехали к селу, где расположился отряд Бороды. По уставу, существовавшему перед войной, бороду следовало брить. Исключение предоставлялось только тем, у кого «рожа крива». Строгов заполучил в лицо удар пикой во время подавления «боксерского бунта» в 1901 году. И с того времени носит бороду, черную как смоль, с редкой проседью. Сам он коренастый, кривоногий, ходит враскачку. Встречать он не вышел, не по чину, так что, поставив Орлика в стойло и сменив ему пропотевшую попону, забрав вьюки и седла, Илья с Иваном двинулись в сторону штаба, доложиться и передать шифровку от Лазо, которая была вшита в стеганое одеяло Ивана.

– Вань, шелковину достань!

– Илюха, не учи ученого, держи. – Иван, выполнявший роль ординарца и посыльного, протянул ему кусок белого шелка, на котором, на первый взгляд, ничего не было.

В штабе накурено, довольно много людей, но несколько женщин убирают со стола, готовясь накрывать его к ужину.

– А, явились, гости дорогие!

– Является черт во сне, а мы – прибыли, Иван Василич. Шифровка, велено передать во все отряды.

– От кого?

– Передал «Виноградов», лично, либо вам, либо Емельянову.

– Серёга, что ль? Жив курилка? Мухин! По твоей части!

Илья с удивлением посмотрел на подошедшего. Тот казаком не был, был фальшивомонетчиком, дважды судимым за подлог, громкий процесс был, осудили его к каторжным работам. Илья знал его как Чижикова.

– А это кто? – удивленно спросил он и поднял руку с шелковиной, вовсе не собираясь передавать ее в руки такого человека.

– Комиссара мне прислали, Фёдором кличут.

– У меня приказ передать либо тебе, либо Емельянову. Этого товарища я знаю как Чижикова, человека нечистого на руку. Поэтому передам письмо Иван Ильичу, раз ты сам, Иван Василич, читать не хочешь.

– Ты что себе позволяешь, сынок офицерский? – взвился Мухин.

– А ты где был, Чижиков, когда мы Советскую власть в городе устанавливали? – ухмыляясь, спросил его Илья. – Почему 302-ю дружину не поднял, когда городскую думу разгоняли? А задергался уже в декабре. Да потому, что ты сам в думе сидел!

– Так, Илья, заканчивай! Пошли, не люблю я эту химию! – морщась, сказал Борода и направился в другую комнату.

– А ты куда? – спросил он Мухина-Чижикова и слегка толкнул его рукой, не позволяя войти в дверь. – Здесь посиди, Виноград поважней тебя будет. Сказал нельзя, значит, нельзя.

– Он – эсер!

– Он – большевик, еще в прошлом январе перешел к ним, – сказал Илья и затворил перед комиссаром дверь.

– Чё ты с ним сцепился? Мужичок он мелкий, да вонючий. Теперь не отцепится, – сказал Борода, доставая бутылку, с помощью которой можно было «проявить» написанное. Поморщился, разложил шелковку и начал водить по ней смоченной тряпкой. На ткани появились темные мелкие буквы, которыми были покрыты обе стороны материи.

Иван Васильевич вчитался в написанное, хмыкал несколько раз, довольно кивал головой, затем в дверь постучали, но он громко крикнул:

– Кто там еще! Не входить! Занят! Глянь, кто там, и гони в шею! – сказал он Илье.

Но за дверью стояла его супружница, Фрося, которая оттолкнула Илью и все-таки вошла.

– Этот, Фёдор, бузу вздумал поднимать, в третью роту побежал.

– Пусть бежит! Хрен ему, а не восстание. Удумали тоже! В городе целая бригада, да одних еропланов шесть штук. Восстание! Садись, гимназист, пиши! – и положил перед ним шелковку с приказом комДальфронта.

– А что за восстание? – спросил Илья, усаживаясь за стол, чтобы переписать сообщение.

– Да тут носятся с идеей поднять села на борьбу с захватчиками, не казаков, а переселенцев. Дескать, Совет так решил. Пиши-пиши, а то ужин стынет. Слышь, Илья, а ты дальше куда?

– Приказано помочь ивановским.

– Там помогать-то уже некому, разбежались они по другим отрядам. Начштаба ко мне пойдешь? Батька-то у тебя штабным был, да и ты все время возле штаба крутился. А? Чё скажешь? Нету грамотного ни одного, кто б карту читать мог, да марши готовить.

– Да мне надо бы с дядькой поговорить, я в Талали собрался.

– Да он же тебя не отпустит, а ты внимательно приказ прочти! У него боев не будет! А мы – на отшибе, нам и действовать приказано. Пиши-пиши!

Приказ, действительно, запрещал боевые действия вблизи города. Требовалось растянуть силы противника, вынудить его распылить свои отряды для охраны коммуникаций. Копить силы и ждать приближения Красной Армии. Подвергать налетам только обозы противника и отряды колчаковцев. Японцев не задирать, менять власть на местах, без объявления об этом. Втихую. Здесь, само собой, восстанием и не пахнет! Едва успел поставить последнюю точку, как за окном раздались крики, требующие командиру выйти. Буза началась. Но к хате, в которой они находились, со всех сторон начали подтягиваться казаки.

– Держи! – Борода протянул Илье его мечту: «маузер» в деревянной кобуре, которую он перекинул через голову и повесил на левую сторону. Они, и еще несколько человек, вышли на крыльцо, перед которым находилось около пятидесяти вооруженных рабочих и крестьян, возглавляемых тем самым Мухиным.

– Комиссар, ты чего бузишь? Хочешь, чтобы я тебя разложил на две части? Ты в моем отряде, а не я к тебе пришел. А ну, всем на построение! Бегом! Горнист! Сбор!

Звонкие звуки тревожно раздались сзади, и из изб начали выскакивать остававшиеся там казаки и партизаны.

– Равняйсь! Смирно! Третья рота! Вы команду не слышали? – голос у него был хорошо поставленный, командирский. Он – бывший вахмистр. Третья рота задвигалась, немного подравнялась и замерла.

– К нам прибыло подкрепление с под Читы, привезли приказ командующего фронтом товарища Лазо. Весь зачитать не могу, но кратко поясню. Красная Армия ведет наступление на Киев, они взяли Казань, вернули Симбирск и Уфу, разгромили армию Комуча. Ведут наступление в Прибалтике, взяли Ригу и Двинск. Но в Омске формируются еще одна белая армия, которая, как только установится погода, перейдет в наступление против наших 1-й и 5-й армий под командованием Тухачевского и Блюмберга. Нам поставлена задача блокировать воинские перевозки по железной дороге. В бои с японцами не ввязываться, нападению подлежат только части армии Колчака и семеновцы. Ну, и кумовьев наших, гамовских да калмыковских, не забывать. В деревнях воду не мутить, не подвергать население угрозам со стороны японцев. Время гнать их еще не пришло. Приказано беречь людей и силы, ждать подхода Красной Армии. Вот так! Что касается тебя, комиссар, и решения твоего «Совета», то, как я тебе и говорил, приказ категорически запрещает провокации против японцев. Так что бред свой, с восстанием, можешь забыть. Приказ РевВоенСовета фронта. Вопросы?

– Да как же так? Там в городе люди гибнут, а мы отсиживаться будем? На помощь не придем?

– А чем ты можешь им помочь? В городе стоит японская бригада. Восстание в деревнях будет подавлено, и мы лишимся большего: поддержки на селе. Одна Георгиевка вас всех не прокормит. Вас много, а землицы здесь – кот наплакал. Есть приказ, значит, так и действуем. Всё, разойдись!

А тут еще и колокола зазвонили, так что самое время ужинать. Бойцы расходились по домам и землянкам.

– Пойдем, Илья, повечерим. А брательник-то где?

– У пулемета. Сейчас придет.

– Шустрый ты! Давай-давай, думай! Второй раз предлагать не стану! А этот Мухин – ни рыба, ни мясо. Комиссар из него – как из говна пуля, даром что в Совет выбрали.

Но ответа Илья ему не дал, решил вначале до Талалей доехать. И надо было решить, кому передать самую главную ценность, ради которой все и затевалось: ротапринт и шрифты. Они нужней всего на той стороне Зеи, да вот как туда добраться? За ужином он завел разговор, но не об этом, а о том, каким образом противник узнал о том, что они едут.

– Этого, брат, я те не скажу. Мы от города далеко, прямой связи с ним не имеем. Все идет через Талали. Там поставлено несколько иначе, чем у меня. Здесь-то – глухомань, и оборону держать легко. А там крутиться надо. Хотя и здеся забот полон рот. Вот разбились на «роты», целых три, а народу всего 246 человек, двух эскадронов не набрать, половина – безлошадные. «Трехлинеек» мало, больше «берданки», пулеметов – два. Патронов почти нет. А мужики – стрелять не умеют, особливо корейцы и китайцы. А беда общая: и там японцы, и тут японцы. «Колчаков» можно не считать. Их Макарушка, дядька твой, приголубил так, что долго еще не поднимутся. Они учения решили провести на Томи, а он у них вначале угнал обоз с боеприпасом, ночью отбил батарею, а потом окружил их в Сухой пади, дал расстрелять боеприпас и выпорол всех, особо резвых порубал. – Иван Васильевич зашелся беззвучным смехом.

На сторону большевиков перешли в основном казаки с германским боевым опытом. А «гамовские» пополнились теми, кто в тылу отирался всю войну. «Колчаковские» войска комплектовались вчерашними гимназистами да приказчиками разорившихся из-за войны контор и лавок. Так что реальной боевой мощью они не обладали. Те, кто прошел германскую, были распропагандированы еще на фронте. Именно фронтовики составляли основной костяк всех отрядов. Их было не слишком много, но использовались казаки, амурцы да уссурийцы, в основном в «охотных командах», так как с детства были приучены к тайге да к пограничной службе. Наблюдать, отыскать тропы, по которым кули переносили контрабанду. Пресекать переброску золота за рубеж, чем активно занимались китайцы. Плюс разбираться с бандами хунхузов. До войны подготовка амурских казаков была достаточно высокой, а вот дальше начались сложности с боеприпасами, кадровым составом, с лошадьми, а главное, очень активизировались цинские разведслужбы и купцы. В ход пошел подкуп, война была очень непопулярна, а за счет пропуска «контрабаса» можно было «откупиться» от маршевых рот. По этому «параметру» в основном и произошел раздел войска. Не исключая, конечно, и родовой признак.

Утром команда двинулась дальше, в сопровождении того же Михалева. Через час от дозорных поступил сигнал тревоги. Изготовились к бою, но все оказалось еще более загадочно: дозорные задержали двух партизан, которые сопроводили комиссара Мухина на ближайшую станцию Ту. Он якобы поехал с подписанным письмом партизан 3-й роты в город, чтобы обратиться к подпольному Совету, что командир отряда Строгов вышел из подчинения Совету народных депутатов и не желает исполнять его решения.

– И вся рота подписала?

– Ну, почти, он до полуночи бегал и кричал, чтобы подписывались.

Илья отвел в сторону Михалева:

– У него с собой список роты, попадет к противнику, не миновать арестов родичей. До Талалей мы и сами доберемся, не маленькие, а ты давай-ка к командиру вместе с этими мужичками, да предупреди перекрыть дороги на Ту и Сиваки. И напомни ему про тропу на Черняево. Давай, действуй. Скажи ему, что это я, как начштаба, прошу ему передать.

Из саней достали шесть ящиков винтовочных патронов и завьючили трех лошадей, отъезжающих в отряд, на всякий случай. Путешествие предстояло довольно долгое, между Георгиевкой и Талалями 110 километров по прямой. А в тайге прямых дорог нет. За то время, пока вернутся, многое может произойти с отрядом.

Ночью, на пятые сутки, не по мостам, форсировали коварную реку Белая, из-за теплых ручьев лед на ней тонкий, с подмывами, но обошлось, прибыли на место. Она хоть и мелкая, но купаться зимой холодновато. Подъехали прямо к дому дядьки, караулов с той стороны у него не оказалось, бери голыми руками. На шум вышел сам хозяин, да вот только он не сильно обрадовался нашему приходу. В дом не пустил, почему – не сказал, пошли обратно за Белую, там у него казармы, где базируется примерно половина отряда. Рассказали ему о «конфузе», поэтому в первую очередь бывший есаул отправил дежурного посты проверить. Казакам, прибывшим с Ильей, выделили место в казарме, даже с простынями, а Макар Василич с племянниками перешел в штаб, который находился за казармами. На столе появилось угощение, бутылка «Николаевки», невиданная роскошь. Помянули всех. Но новости были плохие. Мухина взяли, проследили от вокзала и забрали на конспиративной квартире сразу по приезду. Через два дня он был убит прямо на улице, якобы при попытке к бегству в центре города. Причем не конвоем, а проходящим японским офицером.

– Судя по всему – неудачная инсценировка побега.

– А что в городе?

– Пока тихо, ни арестов, ни облав. Вот только можешь на себя полюбоваться, – и он достал из стола плакат с портретом Ильи и надписью: «Разыскивается опасный преступник».

– Только меня? А Ивана?

– Нет, Ваню не ищут.

– Дядя Макар, знакомься с приказом по Дальфронту. И надо организовать передачу его дальше. Где Емельянов, не знаешь?

– В городе. Я послал своих, вытащить его оттуда, но пока не вернулись. Плохо дело!

– Как попасть в Константиновку?

– Спроси что полегче. Блокирована она японцами, они держат мосты в Николаевке и Тамбовке. Только разве что по той стороне реки. А что надо?

– Мы типографию привезли, товарищ Виноградов просил ее разместить на левом берегу Зеи, чтобы всех держать в курсе того, что происходит. Сам же понимаешь, что основное население находится там и в городе. Плюс просил восток губернии не оставлять без внимания, особенно Александровскую.

– Тогда только через ту сторону, но шустро и минуя Сахалян. Там Гамов крепко сидит. Да, еще, этот майор Ямада за что-то хочет с тобой поквитаться. Так что не стоит тебе и близко подходить пока к городу.

– Кони нужны, дядя Макар, у меня только четыре текинца, и все под седлом, а без запасных коней мы туда не прорвемся.

– Да где ж я тебе столько возьму?

– Я немного в курсе событий. Кобылицы-то где? Место надежное?

– Надежное, – нехотя ответил Макар Васильевич. Он – младший брат отца, и попросил деда выделить его, давно, еще дед жив был. Рассчитывал на большую долю, да дед «девок» наделил, сестер не стал обижать, так что стать богатым и счастливым у Макара тогда не получилось. Приезд Ильи и Ивана не слишком пришелся по душе дядьке. Но Илья сказал ему то, что он хотел услышать.

– Сам я здесь не останусь, дядя Макар. Заварушка кончится – в Питер подамся, в университет. Так что не трясись за коников. И не жмись, для дела нужны, а то, что заботу о них проявил, за то тебе большое спасибо. Если Василь и Дима вернутся – решать будем на семейном совете, мой голос будет за тебя. А я в Петровку и Грязнушку больше ни ногой. Через них все погибли. И Ямаде я этого дела не спущу.

– Сколько вас?

– Двадцать.

– Утром получишь. И уходите, судя по всему: вот-вот начнется. Отходить ближе к Амуру, разъездились япошки вдоль дороги.

Утром все пересели на текинцев, и второго взяли в повод, шестеро «донцов» заменили гужевых «даурок» в санях. Макар Василич «подбросил» трехлинеек и маузеров-винтовок. Выделил для георгиевского отряда боеприпасы. Те самые, колчаковские, которые взял у Сухой пади. Георгиевским предстояло стать главной ударной силой на этой стороне Зеи. Попросил подготовить базу и для него, на случай ухудшения обстановки.

– У меня – шестьсот сабель, все конные, фураж запасайте и хотоны стройте, лошадей много, противнику их оставлять нельзя. Сам понимаешь.

Трижды расцеловав каждого из племяшей, он повернулся и пошел прочь, заложив руки с нагайкой за спину.

По совету дядьки приняли влево по дороге на Саскаль и обошли «голый» участок пути, где были выделены участки для поселенцев, но которые еще не были заселены в районе реки Берея. Лишь углубившись в тайгу, сбросили ход, до этого шли на рысях. Дорогу вдоль Амура сделали казаки. Басов обозначил на карте, в какие посты и станицы заходить не стоит. Так что на обратный путь времени потратили значительно меньше. Вот только пришлось лично убедиться, что у белых с японцами идет подготовка чего грандиозного: в воздухе появились аэропланы. Еще раз заночевали на Ушаковском посту, где проживали казаки, официально в партизаны не вступившие, но поддерживающие отряд Бороды, а затем ушли вправо, обходя Новую Воскресенку, где находились «гамовцы».

– А, прибыл?

– Да, кое-что привез, патроны подбросили и винтовки.

– Это кстати, ночью уходим. Но треба с «гамовскими» посчитаться. К ним ероплан садился. Садись, прикинем: что да как.

Так что, прямо с дороги, пришлось начинать готовить операцию. Впрочем, она не состоялась! Прилетели три голубя-почтаря: в Черняево выгружается рота японцев при двух орудиях, а к Ушакам, где ночью стояли, подошла еще одна рота. В Вознесенке «гамовские» подняты по тревоге, готовятся куда-то выступать. Так что операцию пришлось отложить и быстро собираться и отходить к Сивакам, через тот мостик, как сюда шли, оставив несколько заслонов, чтобы пощипать «гамовских». Казаков удалось «уговорить» дальше не идти, накрыв их огнем ручных пулеметов у моста через Большой Онон, а японский отряд продолжал преследовать их и несколько раз пытался штурмовать их с помощью аэропланов. Лишь после того, как Ерофей повредил один из самолетов, который ушел, дымя, в сторону Благовещенска, и загнав отряд почти до берега Зеи, японцы прекратили операцию. Возвращаться было некуда, базу японцы сожгли. Но Дед не тот человек, который кому-нибудь что-нибудь прощает. Дав людям и коням отдохнуть, услав обоз в Овсянку, он сосредоточил отряд возле станции Ледяная. Дождавшись прибытия туда эшелона с углем и тремя вагонами, в которых оказались артиллерийские снаряды и девять человек колчаковского караула, захватывает его, сажает на паровоз бойцов из третьей роты, железнодорожников, и отправляет поезд обратно в Алексеевск.

Большой диверсии не получилось, большого взрыва не было, снаряды просто раскидало. Рассчитывали, что путь до Алексеевска будет свободен, но беляки успели загнать на пути бронепоезд, который столкнулся с угольным составом, а вагоны со снарядами были в середине. Тем не менее бронепоезд назад своим ходом не дошел, застрял в Алексеевске надолго под ремонтом и в конце концов достался Красной Армии. Так как пути были повреждены, то ушли оттуда спокойно. Вернулись в те места, откуда ушли, и захватили Новую Вознесенку, отомстив за месяц скитаний по лесам и сожженную базу. Затем отряд передислоцировали в район Ивановки на Уркане, где дождались весны. Это далеко от Благовещенска, там было абсолютно тихо, никого этот глухой угол не интересовал. Отряд охранял золотые прииски, которых в тех местах много. Задача была поставлена не допустить вывоза золота, как колчаковцами, так и японцами.

И это не была придумка Советской власти, с 1860 года амурские казаки охраняли не только границу, но и прииски. Они ловили и беглых рабочих, которые, найдя крупный самородок, старались «сделать с прииска ноги». Все владельцы приисков платили четыре процента с добычи, казацкий сбор. Случалось, что и разгонять митинги и забастовки приходилось, то есть исполнять роль полиции и жандармов. Это – условия этого дела. Опять-таки охраняли доставку золота к железнодорожной станции, а иногда и дальше, до самого Петербурга обеспечивали защиту. Дважды казаки пытались снять с себя эти обязанности, за первое прошение весь рядовой состав до вахмистров включительно получил розги в 1905 году. В феврале 1917-го добились своего, но уже в апреле их вернули на прииски уже на новых условиях сами золотодобытчики, имеются в виду владельцы приисков. Та же Георгиевка еще совсем недавно была прииском, просто жила закончилась, рабочие ушли, а казаки, у которых там были поля и дома, остались. Рабочие бараки переделали в казармы, конюшни там и до того были.

Второй нюанс, нам-то он до боли знаком, а тогда это было внове. После 1910 года, вместо русских рабочих, золотопромышленники начали массово вербовать нелегалов-корейцев и китайцев на работу. Русские сохранили свои рабочие места только на подземных выработках, число которых было невелико, но и там, на шахтах, где это только было возможно, появились «гастарбайтеры». Были забастовки, были их расстрелы, но власть была на стороне промышленников. Поэтому большинство казаков худо-бедно владело корейским и китайским, некоторые еще и монгольским. Не свободно, конечно, но могли объясниться или выслушать жалобу и разобрать ее. Среди корейцев было удивительно много членов Компартии Кореи. Среди китайцев чуть меньше, но тоже много. Еще бы! Они составляли самое дно рабочего класса, вынужденные работать за еду.

Так как в обязанности Ильи входила и организация конвоев для доставки сюда продовольствия, инструментов и рабочей силы, то он сумел, не привлекая внимания никого, переправить в Константиновку ротапринт и шрифты, выполнив наконец приказание комфронта. К этому времени он обзавелся густой окладистой бородой, и признать в нем того самого Илью Басова было трудно. А документы для поездки он выправил в конторе прииска «Счастливый». Очередная партия рабочих была сформирована в Константиновке, так что никаких проблем не возникло. Японцы гораздо более придирчиво осматривали «багаж» корейцев и китайцев, нежели их конвоя, ради такого случая нацепивших погоны на шинели.

Еще одним геройским подвигом отряда стал захват вооруженного парохода с японцами и колчаковцами, тащившего на буксире баржу с четырьмя 76-мм пушками. Они поднимались по Зее, чтобы прийти на Уркан. Что-что, а золотишко их здорово интересовало! С помощью натянутого под углом троса и большой лебедки удалось прижать его к берегу и взять на абордаж. Ну, а шашкой и кинжалом казаки владеют с детства, так что обзавелись и «собственным» кораблем, пусть и старым, и орудиями. Целой батареей новых скорострельных пушек с большим количеством боеприпасов.

А это – весна 1919 года, все газеты забиты успехами белых войск. Колчак взял Уфу, подходит к Волге, Добровольческая армия – Харьков, в Таллине и Либаве высадились немцы, которым даже Рейхсвер запрещено было иметь, ничего, здесь – можно, они утопили в крови Финскую республику, теперь ведут наступление, стремясь окружить части латышских стрелков, установивших Советскую власть во всех трех республиках Прибалтики. С их помощью Юденич начал новое наступление на Петроград. Финны идут на Петрозаводск. От Архангельска, при поддержке Антанты и американцев, начинают давить в сторону Вологды. Еще немного, и обещают взять Москву. Есть непосредственная угроза Туле. Газеты более товаром не являются, их просто разбрасывают на улицах, так как кроме пропаганды там ничего нет. Начала выходить и «Амурская правда», где описали, с кличками, захват парохода, и даже снабдили его рисунками. Только-только по Зее прошел ледоход. Все торопятся. Используя имеющееся золото, закупили три вагона американских «винчестеров», под нагановский 7,62 патрон. Они – охотничьи, бьют чуть дальше револьвера, но бьют! И быстро. Кстати, немые вестерны в синематографах уже идут, поэтому «кольты» и «винчестеры» популярны.

А еще Илье в весеннем путешествии в Константиновку удалось решить одну из самых страшных проблем: быстрая смена рабочих на приисках заключалась в большом количестве заболеваний «позорными болезнями». Там, где работали китайцы и корейцы, для них заранее вербовали девиц в публичные дома, и при каждом руднике существовал вертеп, через которых всех заражали венерическими заболеваниями. Оно и раньше было неблагополучно в этом отношении, а здесь явно работала японская разведка, потому что это стало бичом для рабочих этих двух национальностей. В Константиновке Илья приказал провести медосмотр, и четверо местных фельдшеров отсеяли процентов двадцать работяг и шестьдесят процентов «девиц». Лишь после этого их сопроводили на работу в район Овсянки. После этого была пара заболеваний, но эпидемию удалось прекратить. С появлением стрелкового оружия рабочих с приисков вооружили и обучили умению обращаться с ним, русским командам, помогли им назначить толковых командиров. Отряд превратился в большую силу. Было даже три бронеавтомобиля «Рено» с «гочкисами». Страшная сила! Как таковой артиллерии у тыловиков Колчака не было. Грамотное использование бронетехники отлично помогало в боях. Где-то в середине мая вначале «Амурская правда», а затем американские газеты сообщили о начале общего наступления большевиков на двух фронтах и об остановке наступления Юденича. Затем заговорили о катастрофе под Уфой и на Волге «дерьмократические» листки. Колчаковский фронт рухнул и покатился на Восток. А пути забиты, и этим вопросом командуют французы, но им мешают белочехи. Пришло сообщение и из Зилово об активизации действий. От Зеи, Овсянки и вдоль Депы три партизанские дивизии накатывались на тонкую линию железной дороги. Одновременно в Константиновском, Поярково, Диме, Чесноково власть полностью переходит к Советам народных депутатов. Правда, на восток восстания казаков пошли, а на западе люди пока стесняются отодвинуть бывшую власть. Ждут подхода основных сил. Но в Скобельщине и Астаршихе получили, наконец, доступ к телеграфу, и какая-никакая связь с командованием появилась. Отряды Бороды вышли к «железке» через два дня, заняв сразу три станции на ней. Там получили приказ наступать вдоль дороги в западном направлении, в сторону станции Зилово. Перевозки для Колчака все попали в руки партизан, а недостатка в людях они уже не испытывали. Перешедшие на сторону белых «гамовцы» в основном занимались грабежом и экзекуциями. Еще зимой Илья попал в разведке под такую «экспедицию». Несмотря на то что «косил» под убогого, устроенный спектакль на ура не прошел, полупьяный подхорунжий, командовавший меньше чем полусотней казаков, сказал:

– Всыпь ему двадцать штук, мож ума наберется, и с глаз долой.

На шестом ударе шомполом Илья потерял сознание, его подобрал Ваня, китаец Вань И, который с помощью настоек из пантов и женьшеня быстро подремонтировал ему спину. Они вернулись в отряд и догнали этот отрядик, тяжело нагруженный награбленным. На той стороне Амура все это быстро и легко продавалось китайцам, за счет чего «гамовские» снабжались и веселились. Бандитов порубали в капусту, а сани с имуществом вернули владельцам, точнее, их односельчанам, так как многих уже и в живых не было. Кроме порки, той стороне предложить было нечего: все уже нахлебались и царя, и бога, и отечества, и демократической России, и Учредительного собрания. Народ ждал тех, кто прекратит грабежи и установит порядок. Но они были еще очень далеко, и тогда отступали. Вот люди, хоть и имели оружие, и терпели побои да поборы. Деваться было некуда, либо терпеть, либо в партизаны. А терпение – оно быстро кончается, когда есть положительный пример.

В тот момент лишь по КВЖД на Западный фронт могли поступать боеприпасы и снабжение, передаваемые Антантой для Колчака. Большую часть этого имущества присваивали себе «семеновцы», сидевшие на том направлении. Их роль в поражении Колчака не менее значительна, чем роль амурских и забайкальских партизан.

Продвинувшись еще на 120–130 километров, Илья уговаривает Деда остановиться и прекратить продвижение. Соединиться с частями Лазо, конечно, интересно и выгодно, но справа висит хребет Тукурингра, разделяющий золотоносные реки Уркан и Гилюй.

– Я говорил с Верховским, геологом и главным инженером участка Ореховских приисков. Еще в прошлом году на хребте работала партия англичан-геологов, под прикрытием забайкальских казаков-семеновцев. Там – свежие месторождения большой мощности. Не мог Семенов пройти мимо золота. И пока там не проведем разведку и очистку местности от «мусора» семеновского, вперед идти опасно. Отрежут у Магдагачи, и всех подставим под удар. Рядом Нерчинский завод, Албазин и Черняево, это – вотчина Семенова, так что переходим к обороне. У него снабжение и вооружение получше, чем у нас.

Вот так на первое место, вместо всех остальных, выполз атаман Семенов. Предположения Ильи полностью оправдались уже через неделю, когда пришлось отражать удар с двух сторон по станции Магдагача. До восьми эскадронов атаковало ее. Но противник не ожидал, что его встретят с подготовленных позиций шрапнельными гранатами по пристрелянным точкам. И хорошо организованным огнем, и маневром.

Сергей Лазо, поначалу требовавший прекратить панику и быстрее продвигаться вперед на соединение с ним, оценил предусмотрительность Бороды, и сам перебросил две бригады и бронепоезд «Зиловец» в помощь обороняющимся войскам Строгова. Казаки и китайцы хороши в наступлении, а обороняться приходится морякам-артиллеристам и рабочим отрядам, в том числе корейским. Остальные большой устойчивостью не обладают, сказывается то обстоятельство, что долгое время находились не на линии фронта. Лишь «Железный казачий полк», так сказать, личная гвардия Бороды и Ильи, с которыми Строгов все это начинал в 1918 году, плюс те, кто подтянулся в начале 19-го, в самое тяжелое время, отличала и хорошая выучка, и приличное обмундирование, и желание выполнить любой приказ своих командиров. Про Илью уже никто не говорил, что он – мальчишка-гимназист. Он считался опытным и бывалым начштаба партизанской дивизии. А это – сила на этом дырявом фронте шириной пять-десять километров вдоль железной дороги. Накопив боеприпасы и снабжение, войска Дальневосточной партизанской армии наконец-то соединились на станции Рухлово и через два дня вышли на русско-китайскую границу у Рейнова, напротив Синьяна. Семенов в тот момент больше внимания уделял положению в Южной Даурии. Он был недоволен беспомощностью Колчака, которого сам признал Верховным Главнокомандующим. Тот, под сурдинку наступления на Москву, сумел забрать у атамана часть сил, бесславно сгинувших где-то под Казанью. Мобилизационный ресурс у Семенова оказался ничтожным, и хотя его отряды в Забайкалье были вполне боеспособны, но перешедшие на его сторону казаки вывезли свои семьи в Монголию и Китай и были заняты тем, чтобы награбить побольше и отправить это на ту сторону.

До глубокой осени основным занятием Ильи была организация поисков нелегальных приисков и перехват караванов со снабжением и золотом в двух направлениях. Глядя на его успехи в этом направлении, Сергей Лазо несколько расширил театр его действий, включив туда дополнительно Шилкинский и Аргуньский округа, где существовала та же самая проблема. Контрабанда золота в этих местах приняла угрожающие размеры.

– Это – достояние республики, Илья! Золото требуется не только для войны, но и для построения коммунизма. Посмотри вокруг – сплошная разруха! Куча сирот, сгоревших изб, разворованных заводов и фабрик. Восстановить это можно, только имея внушительный золотой запас. А он сейчас почти полностью находится в руках белых. Наша задача, в первую очередь, наладить пополнение нашего золотого запаса, прекратить вывоз золота за границу. Людей, транспорт и патроны получишь. Это тебе – партийное задание. Действуй. Дивизия ваша пока в обороне, время есть. На фронте – полное равновесие. Ни мы, сами, ни наши противники наступать пока не готовы. Требуется зачистить тылы. Вот тебе мандат, удостоверяющий, что ты действуешь как член Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем на участке Забайкальского фронта.

Что такое ВЧК, Илья представлял себе смутно, но так как требовалось перекрыть границу, то никакого отторжения новая должность не вызвала. Конечно, приходилось много мотаться вдоль границы, уговаривать служивых заняться прежним делом. Войдя в контакт с Революционной армией Китая (была такая!), добился получения пропуска на китайскую территорию для организации борьбы с хунхузами. Дело было в том, что сразу после завоевания Кореи Японией на территории соседней Цинской империи появляется новая партия, созданная Сунь Ятсеном, гавайцем китайского происхождения. Он же – Сунь Вэнь, он же – Сунь Чжуншань. Партия была создана, как вы догадались, на территории Японии. Она называлась Гоминьдан. Сам революционер родился на самом юге страны возле португальской колонии Макао. Занимался данный революционер не «революцией», а заговорами, в основном неудачными. Опирался не на народ, а на военную силу и интеллигенцию. Почему им была избрана эта тактика – вполне понятно: большинство жителей Китая, ханьцы, были порабощены этническим меньшинством: маньчжурами, этническими монголами. Получив поддержку среди военных, он надеялся, что все остальное завершит стихийное народное восстание, где преимущество будет за более многочисленной нацией. Главное, вовремя подкинуть националистические лозунги. В 1911 году революция произошла, но автоматически отвалилась Внешняя Монголия, так как она к Китаю никаким боком не относилась, и была вассалом оседлых монголов, в лице династии Цинь. На Тибете – та же самая ситуация. Там ханьцев не было, тюрки да монголы, «тибетцы», как их называли в Китае. Плюс хуейцзу в бывшем Джунгарском ханстве. Они и вовсе мусульмане. Возник конфликт интересов между севером и югом страны, а кроме того, ее окраины засобирались в свободное плавание. Сразу Сунь Ятсену власть никто не передал, он побыл временным президентом Китайской республики, но власть получил командующий цинской армии и последний премьер-министр Цинского правительства генерал Юань Шикай. И революция продолжилась!

Власти на местах как таковой не было. Охраной границы там никто не занимался, работала только «таможня», но на собственный карман. Несколько сложней было решить вопрос со «своими». Тут помогло то обстоятельство, что многие, особенно пожилые казаки, хорошо помнили его деда, полковника, дважды имевшего чин полевого генерала. Да и отца, который, правда, до чинов деда не дослужился, но только потому, что несколько лет, после ранения во время русско-японской войны, был ограниченно годен к службе, и не закончил Академию, поэтому выше войскового старшины подняться не смог. Упирая на то, что «времена и правительства приходят и уходят, а Россия – остается», плюс имея распоряжение командующего фронтом о выделении содержания для пограничной стражи, на большинстве участков, где отсутствовали подразделения, признающие бывшего войскового атамана Гамова, было восстановлено патрулирование и налажена «голубиная почта», единственное возможное средство связи.

Во время одного из посещений таможенного поста Синьань, на противоположном берегу Амура, где так же, как у нас, подходила железнодорожная ветка, но наплавной мост давно не действовал, но существовал паром, вмещавший один двухосный вагон, при согласовании пропуска на нашу территорию груза, приобретенного в Китае чая, возникла ситуация, что разговорного запаса Ильи, достаточно хорошо знавшего маньчжурский диалект, не хватило. Начальник поста был новым и разговаривал на ханьском наречии, хотя, судя по всему последующему, его просто попросили задержать Илью, чтобы успел подъехать и сойти с поезда франтоватый человек средних лет в белом костюме и с белой тростью. Шляпа на голове у него была тоже белая, пробковая. Он объяснил на русском, с достаточно отчетливым акцентом, что хочет увидеть «хань», такие документы были, и Илья тут же предъявил их. Китаец буркнул типа: «Рюся кретино, облико морале», махнул рукой кому-то, чтобы подавали вагон на погрузку на паром.

– Спасибо, господин…

– Кристап Хугос, к вашим услугам!

– Еще раз спасибо, господин Хугос, здесь идет смена маньчжуров на ханей, не совсем понятно, что они говорят.

– Меня интересует один металл, желтенький такой. Готов приобрести крупную партию. Оплата в фунтах или франках.

– Беляк, что ли? Знаешь, почему вы проиграете?

– Нет, а разве мы проигрываем?

– Еще как! И все потому, что вам звон этого металла мешает Родину любить. Не уполномочен я вести операции с этим металлом при продаже его за рубеж. Обращайтесь по инстанции. Честь имею! – откозырял Илья и больше на этого человека даже не смотрел. Но лицо его, в очках, хорошо запомнил.

Вокруг никого не было, момент для «контакта» был подобран профессионально. После отплытия Илья еще раз взглянул на берег, но человека в белом костюме не увидел. Он не первый и не последний на этой стороне, кто задает этот вопрос.

Действия его отряда существенно сократили поступление золота на этот берег. По уму – требовалось «усилить меры безопасности», но он был слишком молод и уверен в себе, чтобы уходить от опасности таким образом. Чай требовался всем, и войскам, и мирному населению. Если ввозить его легально, то желающих ходить на ту сторону резко уменьшится. Поэтому было принято решение наладить приграничную торговлю, тем более что колчаковские снабженцы закупили такую дрянь для своей армии, что иначе как «мочой пожарного» его нигде не называли.

Но боевых стычек у отряда хватало выше крыши, были и потери, но ими за пять месяцев было сдано больше тонны самородного и рассыпного золота. Так что хребет Тукурингра – настоящее Эльдорадо Даурии.

В декабре 1919 года произошел переворот в Иркутске, к власти пришло новое правительство эсеров: Политцентр, основной задачей которого было недопущение распространения коммунизма в Сибири и в Забайкалье. Колчак сделал рокировку, передав всю полноту власти в Забайкальском крае атаману Семенову, приказав тому низложить правительство Политцентра. Семенов 22 декабря отправил туда первую «дикую дивизию» и три бронепоезда, под командованием генерала Л. Н. Скипетрова. Но рокировка не удалась! Во-первых, «дикая дивизия», конечно, звучит грозно, но фактически это было примерно около полнокровного полка, вместе с экипажами всех бронепоездов, чуть больше тысячи человек. Больше «свободных» войск у атамана не было. Гарнизон самого Иркутска насчитывал около 700 штыков, в основном пацанов-юнкеров из двух училищ: Иркутского и Оренбургского. «Современные» историки пишут, что большевики не стремились захватить власть в городе, а предоставили эту честь эсерам, то есть «законному» правительству. Которое полезло в центр города и получило по зубам. Большевики же вооружали и комплектовали боевые дружины со складов в Глазково, где именно они захватили войсковые склады и заранее договорились о том, что будут беспрепятственно, со стороны Политцентра, формировать свои соединения. Основные бои развернулись именно там, после подхода в район Глазково трех неприятельских бронепоездов. Обороняющаяся сторона подорвала пути и блокировала маневры бронесил противника, отбила две атаки: фронтальную и обходной маневр колчаковцев на Знаменку. После этого они получили подкрепления из Военного городка и от станции Иннокентьевской и разгромили противника. Далее уже семеновцы начали нервничать и напали на чехословаков на станции Байкал, несколько забыв о том, что интервенты официально находились здесь для того, чтобы «спасти и вывезти чехов и словаков на Родину». То есть чехословацкий корпус находился под защитой интервентов. Мало того что чехи традиционно наваляли семеновцам, так еще в результате действий последних была повреждена единственная телеграфная линия, связывающая всех со всеми. Союзное командование передало ультиматум семеновцам отвести войска от города. Поняв, что все проиграно, бывшие колчаковские полки и батальоны начали массово переходить на сторону восставших. 5 января 1920 года город полностью оказался свободным от колчаковских войск. За сутки до этого великий любовник и исследователь Арктики сложил с себя полномочия Верховного Главнокомандующего и Правителя России, превратившись ненадолго в арестанта. А в феврале по всем городам и весям зазвучала лихая частушка: «Улица, улица! Гад Деникин хмурится, что Иркутская ЧеКа расстреляла Колчака!» И никакие интервенты не помогли! Те, кто привел его к власти в России – белочехи, сами передали его в РевВоенСовет.

19 января в Томске начались переговоры о создании второй «буферной» зоны в Приморье и Забайкалье. Пока шли переговоры, в Иркутске была сформирована Восточно-Сибирская Советская Армия, численностью в 15 тысяч человек. Её костяк составляли ангарские и ленские партизаны, и отдельные части бывшей армии Колчака. Командовал ею полный Георгиевский кавалер Даниил Евдокимович Зверев. Остановив продвижение отступающих войск бывшей колчаковской армии и направив их мимо Иркутска, пешком, по морозцу, вокруг Байкала, армия впоследствии вошла в состав Народно-Революционной Армии Дальне-Восточной Республики. Но до ее создания было еще далеко.

Семенов на тот момент держался исключительно на японских штыках. Ключом к обороне был город Чита, где находилось два батальона японцев и несколько их батарей, с разведывательным звеном самолетов. Однако здесь у Красной Армии накладка вышла: вместо того чтобы активно двинуться на Читу, занялись дележом портфелей. Командующего ВССА Зверева отзывают, якобы на учебу в Академии ГенШтаба, и вместо него назначают Эхве. А все упиралось в наркомвоенмора товарища Троцкого. Сам он в этих местах бывал, здесь у него две девочки родились, которых и крестили здесь. И сам он повел свою супругу под венец здесь, в Иркутской губернии. Если что, то он был «выкрестом» и, до переезда в Одессу, идишем не владел, от слова «вообще». Вырос под Полтавой. Находился он тут в ссылке, откуда, по решению некоторых представителей ЦК РПК(б), сидевших, как и он, в этих местах, совершил побег. Связывают организацию этого побега в основном с товарищем Феликсом Дзержинским, отбывавшим ссылку здесь же. Во время побега он изменил свою фамилию на Троцкого, был Бронштейном. При оформлении липовых документов, при побеге, записался по фамилии начальника Одесской тюрьмы. Места он эти знал и был в курсе, какая здесь глухомань. Войска ему требовались совершенно в другом месте, где они, вполне возможно, были гораздо нужнее: это юг Украины, большая часть Донбасса, Закавказье, части Белоруссии, Литвы, Латвии и вся Польша до линии Керзона или дальше. Здесь проживало, в четырех регионах, 3 миллиона 150,2 тысячи человек. На площади свыше трех миллионов километров. Один человек на квадратный километр. Когда в политику вмешивается статистика, то судьбы миллионов решает обычная практика: «больше – лучше, чем меньше». Восстановление Советской власти в этих краях решили приостановить. Эсеры предложили «буфер» в виде «независимой республики», в которой Советская власть официально восстановлена не будет, чтобы не дразнить японцев. И согласовали это со странами Антанты. На переговорах в Томске договорились, оговорив, что создание и развитие нового государственного образования будет контролироваться большевиками. Эсеры, оставшиеся с носом со своим Политцентром, немедленно согласились. А атаман Семенов, получивший неожиданную помощь в виде остатков колчаковской армии, которую новый командующий ВССА Эхве не стал преследовать, и уже в середине февраля генерал, дважды метавшийся туда-сюда, Войцеховский привел остатки армии через Яблоновский хребет в Читу, создал Правительство Восточной окраины.

Зверев, намеревавшийся добить колчаковцев до Читы, на это дело не годился. Он бы стал требовать боеприпасы и подкрепления. Пусть учится, святое дело!

До Читы дошло не слишком много солдат и офицеров Колчака, но позже, всеми правдами и неправдами, сюда потянулись все оставшиеся недовольными от Волги до Енисея. В итоге, к осени 1920-го их стало 29 тысяч. Напоминаю: у Семенова под ружьем было вначале 900 сабель, затем цифра выросла до 6 тысяч. Его армия росла, подкреплялась союзниками, и готовился реванш.

А к Илье на огонек в Магдагаче заглянул в начале января командующий Сергей Лазо. Илья сидел, набросив полушубок на голое тело, в одних галифе, все остальное он отдал хозяйке дома для постирушек, и писал отчет о крайней операции, во время которой накрыли три кустарных прииска. Район – потихоньку пустел, работали только два «легальных» прииска в районе «будущей» Золотой горы. Остальных старателей оттеснили на более дальние места или отвадили заниматься нелегальным промыслом. Впустив большое облако изморози, на пороге комнаты появился командарм.

– Привет, Илья! Кропаешь?

– Да вот, чернила извожу.

– Не надоело?

– Хуже горькой редьки!

– В доме кто-нибудь есть?

– Хозяева, я ж на постое.

– Тогда одевайся, пошли в штаб, поговорим.

– Одну минуту! Постираться отдал. – Он развязал вьюк, извлек нательную рубашку и «парадную» гимнастерку из шевиота. Быстро оделся, подпоясался и повесил маузер через плечо.

– Готов!

– Пойдем. – Сергей Георгиевич надел кубанку с коротким мехом, поднялся из-за стола, за которым от нечего делать читал отчет Ильи, и они вышли в сени, раздвигая висевшее там белье и обмундирование.

На улице командарма ждала охрана. Она – конная, но Лазо и Илья пошли к штабу пешком. Снег скрипел под ногами, сзади похрапывали сдерживаемые наездниками кони. Облака пара в морозном воздухе поднимались строго вверх. Полный штиль, мороз к 40 градусам. Обычная погода в этих местах в это время. Темные избы черными пятнами выделялись на свежевыпавшем вечером снегу. К вечеру здесь активно сыпет при чистом небе. Изморозь.

– Вы свободны, вас разместили? – спросил Лазо у командира охраны.

– Да, тащ Виноградов. Но пост выставим.

– Хорошо, свободны. Прошу! – Лазо показал рукой на дверь штаба, который был, собственно, штабом, в котором командовал Илья.

Но на этот раз в штабе практически никого не было, кроме худощавого человека, в котором Илья сразу узнал того «господинчика» из Синьаня.

– Все чудесатее и чудесатее! – пробормотал Илья и внутренне напрягся. Ему начинал не нравиться этот внезапный визит большого начальства.

– Do you speak English? – послышался вопрос «Кристапа Хугоса».

– Нет, не говорю, но кое-что понимаю, общался с американами.

– Значит: «Алиса в волшебной стране» – в гимназии?

– Нет, там ее не проходят, сестра увлекалась.

– Садись, Илюша. Это наш человек: товарищ Глеб. Он расскажет тебе о том, что предстоит сделать тебе и твоим людям, которых ты отберешь сам.

Командарму требовалась охрана во Владивостоке, там намечено восстание по свержению почившего в бозе правительства Колчака. От него требовалось отобрать людей для этой «миссии» и выполнить «квартирьерные» работы во Владивостоке. То есть быть там раньше «гвардейской сотни», разместить ее и командующего, обеспечить его безопасность, а в случае срыва – его отход на контролируемую советскими войсками территорию.

Сели составлять список, благо что все списки здесь же в штабе. Уточнили состав вооружения и прочие «мелочи». Затем выяснилось, что они сами, с товарищем Глебом, и еще тремя-четырьмя товарищами должны попасть во Владивосток через Китай, через станцию Да-Хинган (Большой Хинган), которую не контролируют ни «гамовские», ни «семеновцы», ни «калмыковские». Требуется «мелочь»: незаметно перейти границу.

– Людей в эту группу отбирай из неместных, и кто на китайском или маньчжурском не говорит.

– А корейский?

– Не имеет значения, главное, чтобы их в Харбине не опознали.

– А самого меня?

– Побрейся! Если что, ссылаешься на то, что хочешь подать в суд на возврат имущества или компенсацию за конезавод. Такие бумаги принимаются только Хэйдзё. Едешь туда. Тамошние обитатели – народ мелочный, они поймут.

– Как город называется?

– Хэйдзё, Пхёньянь по-старому.

– Понял, в Корее.

– Из Харбина тронемся туда, а пересадку сделаем в Чангчуне. Как вести себя в Харбине – я вас позже проинструктирую. Что касается Хэйдзё, то все бумаги подготовлены, так что комар носа не подточит. Главное – через пять дней быть во Владивостоке, максимум через неделю. Задача понятна?

– В общих словах…

– Так и должно быть! Вы сопровождаете меня. Обеспечиваете мою безопасность. Я вас нанял. Твои люди должны знать только это. Я сейчас возвращаюсь туда. Вот место, где мы встречаемся. Это – фанза очень уважаемого человека в округе, доктора. Вот тут – ваше обмундирование. Что не подойдет – перевесьте побрякушки и знаки отличия. Все должны быть служивыми в царской армии. Уловил?

– Да.

– Подъедете, назовешь то имя, которым я тебе прошлый раз назывался. Слово «господин» не забудь. Говорить по-русски, хозяин понимает. Ну, что, Сергей Георгиевич, у меня полчаса до поезда. Удачи! Я пошел.

– Кто он? – спросил Илья у командарма.

– Не имеет значения, захочет – сам расскажет.

– Он ко мне в Синьяне подходил, золото хотел купить за фунты.

– Я в курсе. Такие задания без проверки никому не поручают. Так что не бери в голову. Тебе и твоим людям доверен большой секрет. Сам понимаешь, что я не просто так во Владик еду. И ты не просто так едешь через Харбин. Ты меня понял? Сейчас отдыхай, подумай, кого возьмешь с собой. Болтунов не бери.

Во вьюке лежала «незнакомая» форма, тоже с желтыми лампасами, но другого кроя, с какими-то дурацкими нашивками, с царскими и иностранными наградами, в основном с вертикальными маньчжурскими (монгольскими) письменами.

Утром перед строем зачитали список тех, кто переводится в отдельный эскадрон, исполнять обязанности командира назначили Стрешнева Алексея, бывшего сотника, из отряда Бороды. Он хоть и немного занозистый, но очень обстоятельный человек. Выслужился из казаков на германской. Отчаянной храбрости казак, вот только грамотность подвела, то, что называется «не далась она ему, отказала». Исполнитель – прекрасный, а стратегия, тактика, расчет – это не для него. На этом месте, когда командовать так и так будет Лазо, самое то! Алексей сразу понял, что надо делать, и занялся получением всего и вся, выбиванием недостающего, в общем, подготовкой к передислокации и маршу. А Илья до середины дня сдавал участок Николаю Башибузукову, а затем с выбранными казаками ушел на вокзал, чтобы отправиться на станцию Ту, а оттуда к 14-й заставе. Так как их было всего пять человек, то ехали вместе с лошадьми. Как только остановились, то выдвинули сходни и по ним свели коней на землю. Никакого «перрона» на этой станции нет. Две лошади были завьючены боеприпасами и продуктами. Илья оставил Орлика в эскадроне, который пойдет во Владивосток. Конь слишком приметный, чтобы использовать его на той стороне. Но «донец» оказался понятливым и хорошо слушал повод и шенкеля.

До заставы добрались быстро, здесь всего тринадцать километров по прямой. Снегу навалило, правда, много, но он еще пушистый, легкий. Сама застава – это два домика побольше, под невысокой сопкой, да наблюдательный пост на вершинке. Еще недавно эти места были не совсем безопасны, но обе большие заставы справа и слева летом освободили от «гамовских». Теперь они базируются в Сахаляне, те, кто сумел уйти. Старый казак Пётр, старшина поста, несколько минут вглядывался в лицо Ильи.

– Тя прям не узнать, командир! Чё хотел?

– Что на той стороне? Под Черняевом опять бой был, хунхузы пытались прорваться, отошли.

– Так они здесь не ходят. Слева копи, там КРА стоит, они – няньцы, пока с хунхузами не дружат.

– Нам бы посмотреть надо, что там да как, и, в случае чего, накрыть их гнездышко.

– Туточки тихо не пройти. Бабра[2] пришла, матка с двумя бабрятами. Вон там изюбря доедает. Так шо через Борею, и с острова на остров. А там ходом до Хумы, авось досветла успеете в лес уйти. Годица?

– Годится. Щаз переоденемся, чуньки оснастим и тронем.

– Бог помощь, Илья. Если чё – прикроем. Найди это сучье племя. Чаю будешь?

– Потом!

На все ушло полчаса, лошади в мягких чунях, чтобы подковами не гремели. Выкурили по цигарке и пошли. За оставшееся время предстояло преодолеть довольно большой участок, прежде чем можно будет сказать, что все позади.

Но большая часть пути была пройдена без каких-либо проблем. Больших задержек не было. Выбрались на дорогу. Казаков здесь не трогают, боятся. С 1900 года эти места были оккупированы Россией из-за «боксерского восстания», китайские чиновники вернулись сюда только в 1918 году. А им бы на таких же не нарваться. Но главная дорога идет по другой стороне реки. Каждый из разведчиков вооружен карабином, маузером и «льюисом», притороченным к седлу. Так что, несмотря на то что их совсем немного, отряд представляет собой довольно грозную силу. Для кратковременного столкновения. Впрочем, эти места довольно пустые, народу здесь еще меньше, чем на левом берегу Амура. Так что в назначенный день они въехали во двор «доктора».

Кристап Хугос оказался на месте. Грел ноги горячей водой, которую подливала в тазик молодая китаянка.

– Ступай, Милаша! Скажи, чтобы на стол накрыли. Прибыли, это хорошо, а то я волноваться начал. У нас четыре часа на все здесь. Представьтесь, – и показал пальцем на самого молодого Шульгина.

– Шульгин Василий.

– Сюда, – показал пальцем влево Хугос. – Ты?

– Вахмистр Камов, вашбродь, Матвей, пулеметчик.

– Сюда! – палец пошел направо. – Ты?

– Приказный Головцов, Захар, стрелок.

– Урядник Векшев, Иван, взводный.

– Равняйсь! Отставить. Илья Николаевич, плохо! На стрелков корпуса охраны КВЖД вы все совсем не похожи. Даже оружие другое. Давайте за стол, господа, а там придумаем, что делать.

Кормежка была обильной и вкусной, хотя сам хозяин и Хугос за столом посидели совсем чуть-чуть и ушли что-то обсуждать. После обеда Илье приказали переодеться в гражданское, видимо, только что доставленное из города. Казаков переодели в обычные гимнастерки без погонов, как обычно они ходили в дивизии, только выдали им нарукавные знаки, которые пришлось пришить. Самого молодого, Василия, Хугос собрался отправить обратно с лошадьми и пулеметами, но Илья сказал, что так не пойдет, участок перед границей слишком тяжел, чтобы его пройти без дозора.

– Или оставляйте здесь, или придумывайте что-нибудь.

В ход пошли расческа и ножницы, брильянтин, какой-то замшевый зипун с оторочкой. Получился достаточно характерный приказчик. В общем, над группой поиздевались, как могли. Еще и фотографироваться заставили, чтобы оформить бумаги. Но мучения закончены, роли распределены. Поданы двое легких санок с облучком. Группа из трех гражданских сопровождалась тремя вооруженными бывшими казаками из охранной фирмы господина Ченя. Впереди, гордо помахивая тростью, и раскланиваясь со знакомыми, шел Хугос, чуть приотстав – Илья, с саквояжем в руках, приказчик надрывался с двумя чемоданами, пока Хугос, через Илью, не передал тому, чтобы тот взял кули. Белым, то есть русским, таскать тяжести вредно для «имиджа». Колонна, следующая к вагонам, еще удлинилась на двух китайцев. Было выкуплено два купе в узкоколейном вагоне. Они здорово отличаются от «пульманов», принятых на наших дорогах: они уже и под углом. Для Ильи место оказалось коротковатым.

– Ничего, до Мергеня все равно спать не будем, там – пересадка в «пульманы». Будет удобнее.

Почему спать не будем – он не сказал. Илья сам это прочувствовал, когда поезд начал сильно визжать колесами, дергаться, очень долго и со страшным скрипом забираться на пригорки и сопки. По сравнению с Амурской магистралью, где под стук колес прекрасно спится, здесь было точно не уснуть. Господин Кристап сказал, что в Индии железные дороги еще страшнее.

– Англичане строили, чтобы уголь с копей возить. У местных паровозов не только гладкие колеса, как у нас, но и зубчатые. Зато грунта перекладывать много меньше и углы подъемов и спусков круче. И дешевле пути получаются. Они уже получают прибыль с этой дороги, а КВЖД еще не окупилась, не говоря об Амурской магистрали.

В Мергени, несмотря на глубокую ночь, тщательно проверяли документы, причем не только китайцы, но и русская контрразведка. Обошлось почти. Классовое неравенство здесь демонстрируется во всей красе, поэтому, пока ждали поезд, Илья с Хугосом сидели в ресторане, а ребят дальше его веранды даже и не пустили. Когда к столику, где ужинал Илья, попытался подойти патруль с еще одной проверкой, у них за спиной щелкнули бойки четырех маузеров.

– Извините, господа, – холодно сказал Хугос, – вы уже проверяли нас на платформе. Моя охрана волнуется. Садитесь вон там, в углу, и вам принесут стопочку. Прозит!

По-русски он говорит с сильным акцентом, то ли немецким, то ли еще каким-то. На русских это действует отрезвляюще. Плюс тут же появился какой-то англичанин, военный корреспондент, и патрулю пришлось вначале посидеть в ожидании водовки, а потом уйти не солоно хлебавши. В присутствии англичан контрразведка спит.

В общем, если бы Илья не знал, что он выдает себя за совершенно другого человека, и он вообще-то товарищ Глеб, то он бы никогда не подумал, что рядом с ним сидит красный разведчик. Кто угодно: барыга, толстосум, утонченный ценитель восточной медицины, полиглот, черт в ступе, но не агент. Это – высший класс работы разведчика-нелегала. Такому и поучиться не грех. Об этом он подумал и в ресторане, и когда сели на построенную русскими ветку, соединявшую Благовещенск и Харбин.

Но до Харбина они не доехали. На следующей узловой станции пересели в идущий на восток поезд.

– В Харбине аресты, как сказал Томас, опять вскрыли «ячейку Коминтерна». Стреляют людей почем зря! Господи, когда это все кончится? Буди своих.

До Саньсиня ехали долго, почти сутки. Успели выспаться и отдохнуть. Затем опять пересадка, и поезд пошел на юго-запад. Затем быстрая пересадка, почти бегом, и через 140 километров поезд остановился на станции Суйфэньхэ, последней перед границей.

– Теперь успеваем. Ты во Владике сильно светился?

– Я тогда в гимназической шинели бегал.

– А сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– Начштадив в восемнадцать лет? – Хугос чему-то ухмыльнулся, погасил папиросу в пепельнице и прошел в купе.

Шумный досмотр и проверка документов. В большом чемодане у него оказались медицинские препараты из женьшеня и рогов оленя. И чудодейственный препарат для повышения мужской потенции на основе тигриных половых органов.

– Мои фармакологические фабрики нуждаются в сырье, господин ротмистр. Мы всегда закупали их здесь, в Приморье. Но последнее время начались какие-то постоянные сбои в поставках сырья. Видимо, необходимо сменить поставщиков и урегулировать взаимоотношения с руководством провинции.

Жандармский ротмистр тут же передал ему несколько визиток, тех людей, которые могут урегулировать данные вопросы. Пятифунтовой бумажке он был просто счастлив. Впрочем, у Хугоса был британский паспорт, по которому он проживал в британской зоне в Тайцине, это недалеко от Пекина, порт порто-франко, через который европейские страны торгуют китайскими товарами. Это Илья услышал из вопросов, которые задавал жандарм и на которые отвечал Хугос. Вопросов к самому Илье, отрекомендованному как «ученик и ближайший помощник по России», особо не возникло. Ротмистр еще раз возвращался, чтобы переспросить о том, действительно ли в соседнем купе едет охрана господина Хугоса. Но слежка за ними велась примерно неделю. Кристап развил активную деятельность по «своему направлению», и через неделю надзор сняли.

– Вот теперь можешь приступать. Вот ключ, вот адрес, прочел? Запомнил? Никаких бумажек. Переводишь туда своих ребят из гостиницы, карман у меня не бездонный. Но сначала потихоньку все переносите туда, в несколько приемов, а потом они выпишутся. Это – на Иркутской, пусть возьмут под наблюдение тюрьму. Вид там отличный. Вот часы, засекать все. Твоя задача – Русский остров. Нужно найти место, где поселить людей. Ну и с конюшней, естественно. Погуляй, посмотри вокруг.

Илья вернулся с «прогулки» по городу, в ходе которой он побывал в районе причалов, дошел до ипподрома, узнал расписание паромов на остров Русский, и то, что мастеровые ходят на остров, минуя паром, от Токаревского маяка на полуострове Шкота, утром, до первого парома.

Хугос в номере отсутствовал, в ресторане его тоже не было. Куда-то ушел, не предупредив. Ждать его пришлось долго. Наконец Илья увидел, что по Светланской несется извозчик, который затормозил у «Версаля». Из санок, с некоторым трудом, извозчик и какая-то женщина в шикарной шубке извлекли господина Хугоса. Тот смеялся и требовал, чтобы извозчик доставил его на третий этаж. Судя по всему, этот концерт наблюдали все жильцы в гостинице. Восемнадцатилетний Илья весь скривился и с откровенным негодованием смотрел на происходящее на улице. Извозчик передал перебравшего клиента подбежавшим швейцарам, развернул санки и умчался в обратную сторону вместе с дамочкой в шубке. Все то восторженное отношение Ильи к этому человеку мгновенно растаяло! Восстание на носу, а он по публичным домам мотается, деньги трудового народа пропивает!

– Свободен, милок! – хрипловатый с акцентом голос произнес в дверях. – Дальше я сам, возьми, милок!

Кристап захлопнул дверь и подмигнул Илье, подняв большой палец правой руки и затем приложив указательный к губам. Затем попросил жестами, чтобы Илья на него рявкнул.

– Где это вы изволили так нахрюкаться, милейший господин Хугос? Где вас черти носили? Звонил господин Келлер, а я не знал, что ответить! – сказал Илья.

– Ты не забывайся, дорогой! Я здесь хозяин! – еще раз подмигнув, громко сказал Хугос и перешел на незнакомый Илье язык. Сам он снял ботинки и прошел к столу. Он был трезв, хотя спиртным от него пахло сильно. Достав блокнот, написал карандашом: «Все отлично! Через полчаса пойдем подышать. Закажи кофе в номер. С утра ничего не ел».

Выпив «ведро» кофе, вкус которого Илья не понимал, ну, разве что с молоком и большим количеством сахарина, и умяв всю принесенную горничной закуску, Кристап обулся в полусапоги, облокотился на Илью и, болтая пьяным голосом, спустился вниз с распахнутой на груди шубой, постоянно повторяя, что ему требуется подышать и проветриться. Говорить в гостинице о делах было опасно. Они пошли вдоль Светланской к набережной, демонстрируя неверную и неустойчивую походку. Но еще перед выходом Хугос знаками показал Илье, чтобы без оружия он не выходил. Убедившись, что наблюдения за ними нет, Кристап сказал:

– Встретился с членами комитета восстания. У них все готово, за исключением того, что они не могут гарантировать, что с Русского острова командование крепости не перебросит школу прапорщиков, примерно четыреста штыков, десять пулеметов и два орудия. Завтра начнем переговоры с членами эсеровской фракции и земцами из этого комитета, причем не только левыми, но и с частью правых, которых полностью и целиком не устраивает деятельность генерала Розанова.

Тот обкладывал любую деятельность в крае непомерными налогами на содержание армии и контрразведки, но денег этих больше никто не видел. Фактически он стал узурпатором и представлял самоликвидировавшееся правительство адмирала Колчака, то есть был сам себе голова, что не устраивало абсолютно всех, включая интервентов.

– Завтра в город прибывает вот этот человек. Он – комиссар корпуса охраны КВЖД. Подъедет не на Первую речку и не на вокзал, а прямо к зданию штаба крепости. Твоя задача быть среди встречающих. Возьмешь с собой «лейку», а на ремень чехла поместишь один из значков, с тех гимнастерок корпуса охраны. Шифровку я тебе передам, он сам подойдет за ней. Выполнять все его распоряжения. Понял? – убирая фотографию в карман, спросил Хугос.

– Че тут не понять?

– Того, что с момента начала восстания этот человек будет находиться под ударом и пострадать не должен. Будешь его охранять так же, как и Лазо.

– Да понял, понял.

– Что удалось тебе?

– Ключик нашел ко всему этому узелку. 73-й причал, его склад. Надо каким-то образом его арендовать или сменить там начальство. Там рядом стоянка ледокола, штаб крепости и все три паромных причала. По прибытию требуется разместить эскадрон в казармах у 67-го форта. Казармы есть, сейчас там живет человек сорок минеров с минного склада. Казарма и форт прямо над минной позицией. Наблюдательный пункт там – отличный. Форт вооружен и оснащен 102-мм орудиями.

– Как же ты его брать собрался?

– Способ я уже придумал, а главное, что нет такой крепости, которую бы не взял осел, нагруженный золотом. Сработаем, есть там уязвимое место. И еще, корюшка пошла, вся бухта Анны рыбаками просто усеяна…

– И…

– Так они и до мыса Поспелова доходят.

– И что?

– Это «Временное укрепление № 4», рядом пляж, оттуда до Мелководной бухты всего четыре километра, а там – школа прапорщиков.

– Предлагаешь порыбачить?

– Ну, самим-то это не обязательно, но способ туда добраться найден.

– Это хорошо, что еще?

– Линия связи на остров уходит под воду в районе 73-го причала. Там колодец, прикрытый бронекрышкой.

– Понял, насчет аренды склада поговорим с начальником порта, он тут мечтал быть мне чем-нибудь полезным.

– На крыше штаба – сигнальная мачта с лампами Олдиса, это – аварийный узел связи, на случай выхода из строя телефонных кабелей.

– Понял, теперь вижу, что не зря тебя начштабом дивизии держали. Молодец! Вот что, бутерброды – это, конечно, здорово, но недостаточно. Давай назад, на Корейскую, там в китайском ресторанчике посидим, пару порций пельмешков уговорим. Голодает народ, если б не рыба, так вообще ноги бы протянули, а хлеба в городе нет. Надо будет сразу перебрасывать пару эшелонов.

Вообще-то, места тут хлебные и урожай в 50 пудов с десятины – это норма для местных крестьян. Но села давно уже находились под контролем красных, и в город хлеб поставлялся из Китая. С пригородных полей хлеб уже давно съели, вообще – хлеб был, но его стоимость просто зашкаливала.

Утром Хугосу принесли телеграмму из Харбина, он передал Илье новенький фотоаппарат, очень компактный, новейшей конструкции. Иностранные военные корреспонденты использовали такие. Кроме того, браунинг, платок с шифровкой и вышитую розочку цветов английского флага, на которую вместе прикрутили значок корпуса охраны КВЖД и удостоверение внештатного корреспондента «Таймс» в Харбине. Этого было достаточно, чтобы пройти к штабу крепости. Телеграмма уточняла время прибытия, но говорилось в ней совершенно о другом, опять о фармакологии и сбое поставки чего-то там. Захватив ее с собой, облившись дорогим одеколоном, Хугос ушел в управление портом, а Илья, дождавшись времени прибытия, с небольшим запасом, вышел из гостиницы, повернул два раза направо, и по Алеутской, через восемь минут, был у здания штаба, куда, попыхивая паром, подходил курьерский поезд из трех вагонов. Куча народа встречала прибывшего генерала Танаку, нового командующего японскими войсками на оккупированных территориях России, Китая и Кореи. Оркестр играл «Встречный марш» и «Ками га ё», его уже выучили вместо «Боже, царя храни!» Выстроен почетный караул, преподносят хлеб-соль, в общем, прогибаются по полной! На лице японца брезгливое выражение, его этот «обезьянник» ни в малейшей степени не интересовал. Он прошагал мимо генерала Розанова в здание, хлеб-соль принял кто-то из его адъютантов. Илья встретился глазами с человеком в круглых очках и черном полушубке с оторочками, похожем на того человека, которого показывал Хугос. Но в штаб корреспондентов не пустили, объявили, что пресс-конференция начнется позже, оставив их на ледяном ветру, дующем с залива. Через некоторое время американцы и британцы потребовали, чтобы их пустили погреться в вагоны. Там было тепло, им предложили чай и кофе. Через час молоденький офицерик пригласил всех пройти в святая святых. Илья наметанным глазом рассматривал систему обороны здания. По его собственным планам это здание будет объектом штурма для его эскадрона. В зале для прессы он пристроился у входа, стоял, прислонившись к одной из колонн, и слушал тот бред, который нес полковник Новицкий, говоривший о прошедших переговорах высоких представителей России и Японии. В этот момент из соседнего помещения вышли Танака и Розанов, которому Танака продолжал выговаривать что-то. К Илье приблизился тот самый офицер, ради которого все и затевалось. Платок-шифровку, по полученной инструкции, Илья переложил в левый боковой карман своего полушубка. Офицер оказался «опытным карманником», контакт прошел очень быстро, вместо одного платка в кармане оказался другой шелковый платок. Чтобы не демаскировать себя, Илье пришлось немного напрячь память и задать несколько вопросов представителю французской администрации Lieutenant de Vaisseau господину Шираку, с броненосца «Жанна д’Арк», с тремя нашивками на погонах. Он спросил о возможности посетить броненосец, с целью составить альбом о пребывании военных моряков Франции в Приморье, на что было получено приглашение, которое требовалось обсудить при личной встрече в ресторане «Версаля». Французы к тому времени полностью разочаровались в возможностях белой армии. Война в Европе закончилась, а здесь приходилось продолжать рисковать и кораблями, и экипажами. Плюс была большая возможность «притащить большевистскую заразу» домой, как это уже произошло на Черном море.

Действия французов на Транссибирской магистрали осенью-зимой 1919 года привели к тому, что армия Колчака была вынуждена отходить пешим порядком, неся огромные санитарные потери, так как в первую очередь подвижный состав подавался для вывоза запасов, поставленных странами Антанты. Французы беспокоились, чтобы они не попали в руки большевиков, а «мусор», с винтовками в руках, их совершенно не волновал. «Ничего личного, только бизнес и сокращение расходов». По вложениям, 65 % КВЖД построено за счет вкладов со стороны французских банков. Царские долги волновали их больше всего. Поэтому комитет восстания был заинтересован в нейтрализации французского, американского, английского и японского контингентов. Были большие надежды на то, что первые трое участников интервенции пальцем не пошевелят для спасения Розанова. Судя по настроению Танаки, им японцы тоже недовольны, но действовать надо было так, чтобы комар носа не подточил.

Вечером Илья пересекся с Хугосом, передал ему шифровку и сообщил, что договорился о встрече с лейтенантом корабля Шираком в ресторане.

– Ты вообще-то нужен мне в другом месте. Самодеятельностью не занимайся! Ишь, как в роль вошел! Возьми деньги, и к 19 часам заканчивай эту встречу под любым предлогом. Быть на квартире у ребят в 20.00.

– Есть.

В общем, попало ни за что, хотелось – как лучше, а что получилось – то получилось. Встреча с французским лейтенантом вышла короткой, но емкой по содержанию. Француз не возражал, чтобы Илья посетил их корабль, и сам сказал, что у них приказ: ни во что не вмешиваться в городе. Главное – обеспечить погрузку и вывоз войск чехословаков, что практически выполнено, теперь остались только склады с амуницией и боеприпасами. А вот на Иркутской предстояло освободить товарища Степана. Его привезли сюда из Благовещенска на допрос и суд, сегодня отправляют обратно. Захар, у которого, как выяснилось, свояк служил в тюрьме, видел Степана, с которым вместе воевал еще в германскую, тот у него ротным был. Потом служил под его началом в Иркутске, уже в Красной Гвардии. Степан был лучшим другом командующего фронтом. Через свояка стало известно, во сколько Степана повезут на Первую речку. Конвой обычный: конный впереди, два сзади и на облучке двое стрелков. Шестеро всего. В овражке на Благовещенской уже стояли пять коней. Сложность состояла в том, что от Круглой площади Северный проспект идет под горку. Санки надо будет как-то останавливать. Так что джигитовка предстояла нехилая. Понятно, что требовалось обойтись без стрельбы. Но вопросов ни у кого не возникло: товарищ Степан был «в доску своим», в 18–19-м годах был командующим партизанскими отрядами Амурской области. Илья быстро переоделся в форму и вместе со всеми вышел из квартиры. Только Хугос остался там: он подаст сигнал о том, что конвой тронулся, включив свет в комнате на обратной стороне дома.

Разобрали коней, проверили подпруги, подогнали под себя стремена. Наконец, загорелись два окна.

– На конь! – И пятеро всадников выбрались из неглубокого овражка на Благовещенскую улицу.

Строй обычного конного патруля: два по два и один замыкающий. Мохнатые амурские папахи, длинные шинели со знаками 3-го Амурского полка, семеновского, там, вообще-то, амурских практически не было. Амурское войско состояло из двух полков. Чуть растянулись и вывернули на Северный проспект в тот момент, когда конвой начал притормаживать на скользкой снежной дороге. Никто никаких сигналов не подавал. Просто свистнули шашки, и Василий прыгнул с кинжалом прямо на облучок, сразив кучера. Выжал тормоз и ударом шашки сбил замок с санок. Первая незадача: Степан был в «железе». Его перебросили через коня – и ходу! Чуть вниз, направо по Благовещенской, еще направо на Круглые улицы и по Никитской на Рабочую сторону. В третьем доме на Камчатской их ждали.

Для возвращения в гостиницу Илье выделили санки, с тем же извозчиком. На Иркутскую ехали вкруговую, чтобы подъехать со стороны залива от Китайской улицы. Хугос сидел в квартире и ждал его, спокойно попивая вино, непонятно каким образом оказавшееся в квартире.

– Выходил проверить подходы, а здесь лавка неподалеку. Чисто сработали, тревогу только полчаса назад объявили. Пойдем, я готов. – Бутылку он прихватил с собой.

Возница довез их до того самого ресторанчика на Корейской улице, где они находились еще пару часов. В гостиницу возвратились пешком, в компании четырех иностранцев, с которыми вместе сидели в ресторанчике до самого закрытия в два ночи. Впрочем, здесь публика собиралась примерно в это же время, так как постояльцы вели себя так, как будто каждый день для них был последним. Все хорошо понимали, что часики тикают, и это – самый восточный город России, которую они уже потеряли. Подстроиться под них особого труда не составляло. А Степан Серышев сегодня уже возглавил комитет восстания в городе. С завтрашнего дня четверо партизан приступают к охране склада № 73, где будет храниться «сырье для фармакологических заводов» в Нанкине и Шаньдуне. Так что отсчет действительно пошел. Через три дня ожидается подход эскадрона и приезд командующего. Его, конечно, встречать с оркестром не будут, но изменить уже ничего невозможно. Процесс запущен.

Но утром город проснулся от сильной перестрелки в районе коммерческого училища. Это в четырех кварталах от гостиницы. Контрразведка Розанова обнаружила пасущихся лошадей, принимавших участие в налете на конвой. Сами лошади, само-собой, молчали, пережевывая выбитую из-под снега траву. А вот клейма на них были егерского батальона, расквартированного в коммерческом училище. Попытка узнать что-нибудь больше привела к убийству трех «следователей», аресту дежурных офицеров и восстанию батальона. Розанов бросил туда свой «резерв»: гардемаринов и юнкеров. Но егеря – народ тертый, и атаку отбили. Завтракали уже в спокойной обстановке. Тут в зале ресторана возникает фигура местного телеграфиста, который в качестве цели своего появления выбрал столик, за которым завтракали Кристап и Илья.

– Распишитесь, господин Хугос! – благоговейно поклонился телеграфист и поставил на стол блюдце со сложенной телеграммой.

Кристап расписался в квитанции, дал «на чай» телеграфисту, раскрыл телеграмму и картинно схватился за левую сторону груди.

– Идите, голубчик, идите! Ответа не будет! Ну, я им покажу! Билет до Харбина! Срочно! Заказывайте!

– Слушаюсь, вашбродство! – Телеграфист рысью рванул к себе, дело запахло неплохим заработком!

Кристап вытер губы салфеткой и довольно громко произнес, обращаясь к Илье:

– Сейчас получишь доверенность, Илья, будешь вести дела, как и собирались. До поезда у меня час, я успеваю. Быстрей, быстрей, голубчик!

На лестнице он тихо сказал:

– Через два часа подойдет Сергей. Дальше мне с вами никак нельзя, а жаль. Бегом на 73-й и принимай командование. Началось. Береги того офицерика! Ты понял?

– Да.

В номере Илья быстро набросил на себя полушубок. Сунул в нагрудный карман маузер, в боковой карман – браунинг и две американские гранаты. Кристап собирал свои вещи.

– Если что, номер оплачен на две недели вперед. Хотя, думаю, что это вам не понадобится.

– Я готов.

– Беги, я тебя найду, если что. Беги.

Илья вышел из номера, хотелось бежать, но он не торопясь спустился вниз и повернул направо по Светланской. Раннее утро, вокруг довольно много людей, идущих в порт, и он, приноровясь к их скорости движения, шел вместе со всеми. Выделяться сейчас не надо!

Он прошел через постового, просто показав бумажку, и через десять минут вошел в помещение склада. Предъявил доверенность управляющему. Все четыре казака были уже на месте и ожидали возле склада.

– Господин Хугос был вынужден срочно выехать в Харбин по делам, вернется через неделю. К нам следует груз, который прибудет между одиннадцатью и двенадцатью часами. Мне бы хотелось осмотреть выделенные помещения.

– Да-да, несомненно, господин Барышников. Как вас по батюшке?

– Илья Николаевич.

Они обошли полупустой склад, Илья озадачил приказчика освободить помещение полностью или создать перегородку между «их» площадью и лежащим имуществом. В общем, вел себя достаточно уверенно, подражая своему «учителю». Почтенные казаки сидели на скамеечке возле склада, они еще не в курсе того, что происходит.

В десять утра отошел поезд на Харбин, в котором уехал товарищ Глеб. Все контакты он так и не передал. Илье был известен только адрес дома на Китайке. В половине двенадцатого приказчик и его помощник заперли дверь в свою каморку и на подъехавшем извозчике отправились обедать, обещая вернуться к двум часам. Без десяти двенадцать подошел паровоз с восемью большими вагонами, «американками», на четыре оси каждый. Из паровоза спустился Сергей Лазо, одетый кочегаром.

– Здорово, Илья! Отгороди-ка склад! Есть чем?

– Найдем!

Два щита закрыли платформу, и из вагонов начали высаживаться бойцы «гвардейского эскадрона». В 12.30 машинист подал состав вперед, остановившись прямо напротив штаба крепости. Двери распахнулись, и началась атака штаба. Восстание началось, главный координирующий центр города был захвачен, причем практически без стрельбы. В 13 часов на связных мачтах был поднят красный флаг и зажжен красный огонь, сигнал к восстанию.

Лазо подошел в штаб крепости за десять минут до объявления восстания. Командовали тут два человека: Илья и товарищ Сергей, тот самый, который приехал сюда вместе с генералом Танаки. Первое, чем они поинтересовались у комфронта:

– Как вы сумели провезти сюда бойцов, лошадей и орудия?

– Нас американцы охраняли до самого порта. Товарищ Глеб договорился с майором Коллинзом, командиром бригады американцев, о том, чтобы его люди сопроводили груз, приобретенный провизорской компанией из Лос-Анджелеса. А наши люди в его бригаде отобрали в караул тех, кто нам симпатизирует. На путях находятся еще три эшелона, требуется взять Первую речку, но пост перед портом я людей уже послал. Что с Русским? Со школой прапорщиков?

– Ледокол вот стоит, на нем наши люди. Четыре парома здесь, чуть дальше, тоже под охраной. Два стоят напротив, под прицелом, там работают наши парламентеры. К курсантам школы прапорщиков направили женщин-агитаторов еще утром. Единственная связь острова с большой землей – здесь. Пока на связь не выходили. Принимаем световые сигналы с фортов о присоединении к восстанию. Вокзал у нас в руках. Вон – дымок, видите? Товарищ Степан докладывает, что начал продвижение к центру города. 97-й и 68-й форты присоединились тоже. Поэтому стрельба в центре стихла.

Накаркал! Резко усилилась стрельба в районе улицы Петра Великого, которая, впрочем, довольно быстро стихла. Над домом Советов заколыхался красный флаг. С крыши штаба и Русско-Китайского банка заговорили пулеметы. Видны фигурки юнкеров и гардемаринов, которым ударили в тыл, когда они отходили от коммерческого училища. Они бросают винтовки и поднимают руки. Теперь слышна стрельба от фуражной станции, вроде как орудие и залповая стрельба. Начинают возвращаться казаки с докладами, начал звонить телефон. Докладывают, что взят дом командира порта или Адмиральский дом. Это штаб Чехословацкого корпуса. Говорят, что продолжают поддерживать нейтралитет с Красной Армией, у них через два дня погрузка начинается. Отходит последний пароход домой. Не опасны.

Бой у Народного дома, засели юнкера. Короткий, но звуки разносятся далеко, он на довольно крутом склоне, и, наконец, доклад о том, что генерал Розанов арестован в доме Суворова на Бородинской. Взят егерским батальоном. Вроде как всё! Теперь дело за «бывшими союзниками» или оккупантами.

В районе Приморского края базировались две дивизии японцев: 13-я и 14-я пехотные. Четырнадцатая до этого была расквартирована в Амурской области, из которой ее метлой поганой просто вымели в прошлом году, как только Лазо малость руки развязал партизанам поставками оружия, а Степан Серышев сказал: не церемониться с японцами. На территории бывшего Амурского войска ни одного оккупанта не осталось. По текущим планам на очереди взятие Благовещенска, и задача по освобождению Амурского края будет решена. Срок – начало следующего месяца. Там уже более 40 тысяч красных партизан, так что Гамов и компания доживают последние дни. 14-я дивизия полностью в курсе того, что красные – это красные, они живых японцев, в случае нападения, не оставляют, а «русские» – этих можно поджопниками направлять туда, куда надо. А вот с 13-й дивизией пока никто не сталкивался. Город взят, но японских сил в нем оказалось меньше роты, которая сосредоточилась возле японского консульства, на Китайской улице, 7. Там никакой стрельбы не было. Все было тихо и мирно.

Илья, которого к подготовке восстания фактически не привлекали, этих данных не имел. Выручил Алексей Луцкий, товарищ Сергей, который предложил всем переместиться в помещение бывшего штаба крепости, так как они расположились в зале для пресс-конференций, а сам штаб – это комната на другой стороне коридора. К штабным картам его тоже не допускали, он – переводчик. Обыскав офицеров, арестованных в здании, нашли ключи от сейфа командующего. Вытащили карты и малость припухли. 13-я дивизия, два из трех ее полков, находилась на острове Русский. Здрасьте, приехали, но ухватили их за самые эти самые, которые у быков между ногами висят, и не только у них. При таком неравенстве сил не надо забывать, что, кроме этой дивизии, у припая стоят японские броненосцы, которым некоторые «радетели за Россию» услужливо подсунули карты минных полей, теперь минно-артиллерийская позиция у Владивостока ничего собой не представляет, город стал большой мышеловкой для эскадрона. Вот уж действительно, бывшая крепость! Чуть позднее выяснилось, что земцы и эсеры поверили словам японских дипломатов о том, что Япония придерживается нейтралитета по отношению к сторонам Гражданской войны в России. Англичане и французы уже заявили, что экспедиция в Приморье заканчивается, и они отводят войска и флот. А японцы прекращать оккупацию не намерены. Местным они соврали, что сами отвели 14-ю дивизию из Амурской области. О том, что там они потерпели поражение – они промолчали. И им поверили. Впрочем, у нас и Ельцина на руках носили. Легковерный у нас народец, головой начинает думать тогда, когда снизу припекать начинает.

В общем, успешная операция по взятию Владивостока оказалась большой ловушкой для партизанского командования. Захваченные паромы и ледокол лишили возможности японцев быстро решить возникшую проблему, но, как только лед сойдет, у японцев будет достаточно сил и средств, чтобы либо стереть Владивосток бомбардировкой с моря, либо захватить его атакой с двух сторон. Его группировка в районе полосы отчуждения КВЖД достаточно велика: там части еще одной дивизии и «калмыковцы» с «семеновцами».

Коротко расписав перед Лазо ближайшую перспективу и отчетливо объяснив ему, что японцы уже начали разводить большой огонь, чтобы нас всех тут поджарить, Илья сразу подал мысль, что пора сваливать, такой кусище попросту не проглотить.

– То, что нас разводят, было понятно с самого начала. Говорили, что на нашей стороне будет играть корпус охраны КВЖД. И где он? – спросил Лазо.

– Ну, я с КВЖД, комиссар корпуса. Но бывший, меня недавно выпустили из тюрьмы и якобы вернули на прежнее место работы. Ну, а реально, судя по всему, им требовался переводчик для нового командующего силами на континенте. Генерал Танака только назначен. Он готовит меморандум для императора, с частью которого я успел ознакомиться. В той части, где говорится о взаимоотношениях с «союзниками», я обратил внимание на один интересный момент: своим основным противником Танака считает не РСФСР, ни Великобританию и Францию, а Соединенные Штаты. И это дает нам небольшой шанс не оказаться в роли рыбы по-японски. У них национальное блюдо – живоподжаренная рыба на тонком слое масла.

– А что корпус?

– Полгода назад, до ареста, я бы мог поручиться за шестьдесят процентов личного состава, которые были готовы следовать за большевиками. Сколько их осталось в живых – сказать сложно.

– Ну, мысль есть одна, мне нужен этот «Меморандум Танавы». Это – реально? – спросил Илья.

– Да, я уже думал об этом. Возможность получить его имеется. Один из моих людей имеет постоянный доступ к этому документу, – ответил Алексей.

– Слушай, лицо у тебя знакомое. Мы встречались? – задал вопрос Лазо.

– В Иркутске, в семнадцатом.

– Точно-точно, Луцкий – твоя фамилия, привез пулеметы, винтовки и два броневика. Сколько лет прошло!

– Да не так много, всего два календарных года да два месяца. Третья зима.

В коридоре штаба возник какой-то шум, выкрики, и через минуту в кабинете появился Серышев, товарищ Степан. Его сопровождал внешне похожий на мастерового довольно молодой человек, с близко посаженными округлыми глазами, которого Илья когда-то давно видел. И тот самый «возница», видеть которого уже тоже доводилось. Теперь, при свете дня, стало понятно, для чего Хугос в первый раз пьяного разыграл. Среди возчиков – евреев нет. Им извозом было запрещено заниматься. Он был скорняк, а девушка, которая роль определенную играла в той постановке, была его дочь, Вера Зальцман. Впрочем, мать у нее была русской. А шубка из калана, увы, была «клиентской», временно позаимствованной, чтобы прикрыть Кристапа. Теперь они приехали на шикарном «роллс-ройсе», который, как флаг, переходил от одного правителя Владивостока к другому. Шофер при этом у машины не менялся. «Слуга трех господ» просто отдыхает. Здесь правителей было гораздо больше!

Степан облапил Илью, в ночь освобождения они и поговорить-то не успели: передали его с рук на руки и врассыпную.

– Да не меня, а Захара Головцова благодари, он тебя увидел, когда тебя на суд увозили.

– Это я знаю, Захар тогда со мной остался кандалы пилить, а сейчас порученцем при мне, и назад я его не верну тебе. Как там, дома?

– Да всю область освободили, соединились с забайкальскими и вышли на границу с хабаровскими. Говорят, что днями будет восстание в самом городе, вроде как японцы за реку засобирались. Но я уже третью неделю как «путешествую», последних данных у меня нет. Из первой партизанской здесь только сборный эскадрон из первого состава. Бороду бы сюда со всей дивизией!

– Одной дивизией здесь не обойдешься. Слушай, Илья, ты кого-нибудь из уссурийцев знаешь?

– Нет, но очень хочу познакомиться с Калмыковым, должок отдать.

В этот момент в дверь кабинета постучали, вошел командир разведывательного взвода Вадим Сухарев и исполняющий обязанности командира эскадрона Алексей Стрешнев.

– Командир, подь на минутку! – Илью позвал Стрешнев. – Мы их нашли, они над городом, заняли форты Александр, Петр, то есть «второй», и по всему периметру второй линии обороны, до «седьмого». В первой линии поместили уссурийцев и колчаковцев. Мы – в кольце, в двойном кольце. Их – больше дивизии. Насчитали двенадцать батальонов, потом плюнули и отошли. Обнаружены не были.

Сказано это было тихо, чтобы не волновать присутствующих гражданских.

– Спасибо, порадовали.

– И еще, командир, на арсеналах – пусто, большая часть ящиков просто набита песком. На минной позиции около двухсот мин, остальные – болванки, – добавил Сухарев.

– Не уходите. Минуту.

Илья повернулся и прошел обратно к столам.

– Извините, товарищи. Это – штаб, восстание не закончилось, оно продолжается. Товарищи члены Совета рабочих депутатов! Вас всех ждут в Совете, на повестке дня вопрос о власти.

– Но мы же не успели его обсудить?

– Есть решение: передать власть земцам и кооператорам. Его еще не отменяли.

– Но мы – единственная сила в городе!

– Кроме города, есть еще и окрестности, товарищ Зальцман. Противник только и ждет, чтобы у нас с земцами сорвалось соглашение. Товарищи командующие, в Совет вы еще успеете, у вас машина.

– Илья, ты о чем?

– Сухарев, Стрешнев, докладывайте! – сказал Илья, когда все посторонние вышли.

После их доклада, когда стало очевидным, что все здорово поторопились и сунули свои головы прямо тигру в пасть, он предложил Лазо и Стрешневу, в первую очередь, посетить американское командование и их консула, а уж потом ехать на бесконечно длинное заседание Совета области.

– И не забудьте, пожалуйста, о патронах к «льюисам». А я к французам наведаюсь, меня приглашали.

Похлопав по холке любимого Орлика, уже не в гражданском, а в полевой форме Амурского войска, Илья взнуздал его и, в сопровождении пяти казаков, двинулся к гостинице «Ницца», она же «Тихий океан», где находился французский консул и штаб их командования. Война – войной, а кроме недоеденного завтрака, с самого утра у него маковой росинки во рту не было. Рядовых казаков в гостиницу не пускали, они расположились прямо напротив здания гостиницы и с некоторым недоумением смотрели, как их разглядывают прохожие. В здании, напротив гостиницы, располагался венерический диспансер. Илья же в ресторане встретился еще раз с тем молодым лейтенантом, который приглашал его посетить броненосец. Французы собирались домой, их авантюра с поддержкой Колчака провалилась, и им по большому счету было уже все равно, что будет происходить в этом далеком, забытом богом, краю. Так как ни газет, ни объявлений о том, что произошло, еще не было, то разговор зашел об утренней стрельбе в городе.

– Мы оказали военную помощь депутатам местной думы от Земского собора и низложили генерала Розанова.

– А кто это мы?

– Красные, красные партизаны-амурцы.

– А, это те, которые нахлопали по ушам генералов Куриту и Ямаду?

– Ямада – не генерал, Ямада – майор, но это не важно. Я бы очень хотел, чтобы он попал к нам в плен. Должок за ним висит: он виновен в смерти моего отца, матери и четырех сестер.

– Серьезный долг, – многозначительно проговорил лейтенант. – Вы сказали, что помогаете земцам, а извините, зачем?

– Это позволит вооружить народ, ведь против создания армии Земской управы европейские союзники не возражают.

– Да, у нас имеется фонд для этих нужд.

– Ну, так самое время передать его, а то вы сами уже объявили, что уходите, и оставляете нас наедине с генералом Танаки, который сейчас обосновывает императору свою доктрину, как провести всех и оставить за собой часть Китая и России.

– Вы серьезно?

– Мы готовы предъявить уже готовые части его меморандума.

– Одну минуту, Илья! Я вас на некоторое время покину, требуется подключить к разговору еще одного человека.

Чем были интересны именно французы? Из различных источников поступила информация, что на складах во Владивостоке находится 45 тысяч новейших полуавтоматических винтовок RSC Mle 1917. Ими хотели вооружить чехов, чтобы они взяли Москву, но желание воевать у них быстро пропало. Они выгружали эти винтовки в порту и перевозили ко Второй речке, складировали, и они до сих пор лежат там. Раньше охрана была смешанной, теперь чехов нет, остались одни французы. Народ-то, в общем-то, есть, а вот оружия – кот наплакал. Поставки думали организовать через Маньчжурию, но возвращение Луцкого на старое место службы оказалось слишком условным. А нависшая над городом дивизия – слишком большая угроза, чтобы шутить с этим.

Анри вернулся буквально через минуту и пригласил Илью пройти наверх. Теперь к беседе подключились пехотинцы, один из них – явно разведчик.

– Почему вы не объявляете о захвате города?

– Мы его не захватывали, это вообще-то наш город. Речь может идти только о его освобождении. Это раз. Диктатор Розанов надоел всем, как местным, так и остальному населению края. Держался он исключительно на японских штыках. В настоящее время в городе японских войск практически нет. Они вышли из него. Если нам не удастся в течение пары дней составить серьезный, хорошо вооруженный гарнизон, то они вернутся и начнут воплощать в жизнь меморандум Танаки.

– Откуда вы знаете о меморандуме.

– Один из наших людей его видел, готовил переводы и справки для него.

– А с ним встретиться и переговорить возможно?

– В принципе да, но требуется решить вопрос с оружием.

– Он далеко?

– В Совдепе.

– Сколько винтовок вам нужно?

– Мне требуется укомплектовать две-три дивизии войск Земской управы.

– Если меморандум существует, то вы их получите, и три-пять миллионов патронов.

– Тогда поехали.

Через два часа с Рабочей слободы потянулись рабочие дружины к складам бывшего пивзавода Riekka. Французы, назло японцам и семеновцам, передали нам склады, на которых находились 48 тысяч новейших полуавтоматических винтовок и 3 тысячи пулеметов «Гочкисс» под тот же патрон. Передавали они их не Красной Армии, а войскам Земства. Но, кто девушку оплачивает, тот её и танцует.

Когда подписывали документы на передачу имущества, пришлось тащить с собой местного «земца» Кушнарева, который в гостинице бурно поздоровался с высоким усатым майором-французом и на русском языке начал выражать свою радость по поводу того, что власть перешла к Земской управе.

– Петр Павлович, дорогой! Свершилось! Мы сформировали Временное правительство Приморской областной Земской управы. Вековые чаяния нашего народа и лучших умов (он, конечно, подразумевал именно свой ум) Земли Русской, приверженцев Земского собора, осуществились! И нас большинство в Совете народных депутатов! Обрати внимание: «народных», а не каких-то рабочих или крестьянских!

Майор, в кепи с факелом, на погонах которого красовалась надпись: Legion Etrangere, Иностранный Легион, скривился и спросил:

– Большевики вошли в правительство?

– Возглавляют военный блок.

– И ты подал руку творцам Брестского мира?

Кушнарев начал что-то мямлить, а Илья спросил в лоб у майора:

– А вы не в курсе, что договор признан ничтожным 11 ноября 1918 года? И ради ваших амбиций мы должны были еще 192 дня умирать на германском фронте? А вы бы потом развернули армию «победителей» против нас? Вот уж дудки! Как вы воюете с оккупантами – мы отчетливо видим! У нас, в Амурской области, их нет! А у вас они сидят, да вы и сами в их форму вырядились.

– Мальчишка! Ты кто такой, чтобы мне советовать и замечания делать?

– Начальник штаба первой партизанской Амурской дивизии. И один из тех, кто руководил освобождением Владивостока. И это я приехал сюда, чтобы получить оружие для Земской управы. Вы даже этого не можете сделать. Неумёхи!

– Это я – неумёха? Вон там над городом стоит форт «Петра Великого». Я его построил, мальчишка!

– Стоп-стоп-стоп, майор, а ваша фамилия не Унтербергер, Пётр?

– Да, это я.

– А мы можем с вами поговорить где-нибудь, с картами в руках.

– О чем?

– Не о политике! О городе, о строительстве с точки зрения инженерии.

– А вы в ней что-нибудь понимаете?

– В практической части – да! Я сейчас вызову машину! – Илья попросил телефон у лейтенанта Ширака и попросил штаб крепости.

– Дежурный по штабу Кравцов.

– Товарища Сергея или Виноградова, Басов на проводе.

– Слушаю, Илья, – в трубке раздался голос Луцкого.

– Машину – срочно к «Ницце», и собери военный совет.

– Там все в порядке? Подписали?

– Да, в порядке, человека интересного нашел.

Он повесил трубку, крутнул отбой и попросил майора одеться, на улице холодно. Они сели в отрытый лимузин, Орлик побежал за ними под горку к морю. Войдя в штаб, Унтербергер недовольно поморщился, потому что порядка здесь не было. Только два часовых у входа, да рассевшиеся по всем углам казаки без погон. Дошли до бывшего кабинета командующего, Илья без стука открыл дверь и пригласил майора войти. По сравнению с собравшимися, майор был старым, как дерьмо мамонта, ему было тридцать девять, самому старшему из командиров красных – 31. Но представляться пришлось первым ему.

– Полковник Русской армии Унтербергер, до сегодняшнего утра был командиром первого батальона в Учебно-инструкторской школе, до этого – майор корпуса военных инженеров Французской армии, Иностранный легион.

– Ну, мы здесь все товарищи. В одном звании с вами был товарищ Сергей, остальные – младшие офицеры. В данном случае я – командующий Амурским фронтом, это – командующий Амурской партизанской армией товарищ Степан, это – комиссар полосы отчуждения КВЖД товарищ Сергей и исполняющий обязанности командующего крепостью Владивосток товарищ Илья. Предоставим слово ему, потому что он был инициатором этой встречи, – представил всех Лазо.

– Петр Павлович – автор и главный строитель Второго форта. Именно поэтому я его и пригласил, побеседовать о его конструкции. А для вас, Петр Павлович, кратко объясню ситуацию. Ваши коллеги по Земской управе, а люди они в большинстве своем не военные, увлекающиеся, все поголовно славянофилы, попросили нас, профессиональных военных, помочь им свергнуть диктатуру генерала Розанова. Что мы, собственно говоря, использовав отборный эскадрон первой партизанской Амурской дивизии и несколько местных воинских частей, и сделали. Генерал Розанов арестован, в городе и области провозглашена власть Временного правительства вашей Земской управы. Но реально: это постановка японского генерала Танаки, который сосредоточил, втайне от «земцев», значительные силы, выведя их из города. Это – 30-й, 50-й пехотные полки, два эскадрона японской кавалерии 17-го полка плюс четыре батареи 19-го полка полевой артиллерии, двадцать четыре орудия. Не считая того, что на рейде, пока за линией припая, стоят три японских броненосца. Где-то у земцев сидит японский агент, который хотел их здесь всех пустить под японскую мясорубку. Ну, а заодно и нас привлечь к этому празднику. Генерал Розанов обстановку знал, поэтому совершенно не волновался за свою судьбу. Он встречался с Танакой три дня назад. Планы генерала мы чуточку расстроили, сократив его силы наполовину, отрезав остров Русский от города. Пока Танаки напасть на нас не решился, а мы, как вы знаете, сумели достать оружие и боеприпасы, так что легкой победы у японцев уже не будет. У меня есть небольшая задумка, как окончательно заставить японцев убраться за пределы вашей и нашей области. Для этого мне требуется ваша помощь, полковник.

– Интересно, чем я вам могу помочь? Сами влезли в ловушку.

– Ну, положим, сами мы можем уйти, без каких-либо проблем, единственный ледокол у нас в руках, а в нашем эскадроне всего 167 человек, включая всех присутствующих, без вас. «Временное укрепление № 4», вам этот объект наверняка знаком, раз служите на Русском, мы уже посетили, и можем быть за него абсолютно спокойны. Но в городе начнутся бои, уличные, с огромным количеством жертв и разрушений. Поймите, полковник, японцы отсюда не уйдут, пока их не выгонят. Сейчас мы готовим их исход. Думаете, нам просто так французы дали оружие? Нет. Мы предоставили им сведения, позволяющие им прижать японцев и сохранить свои Юго-Восточные колонии. На которые японцы точно так же точат зуб, как и на Приморье.

– Хорошо, что вы хотите?

– Взять или повредить форт номер два силами одного эскадрона. Не штурмом, само собой разумеется, хитростью. Вы, как автор проекта, наверняка знаете его уязвимые места. Прокопать туннель и взорвать его к чертовой бабушке мы не можем, нет ни времени, ни взрывчатки. В ваших руках жизни десятков тысяч людей, жителей нашего города. В первую очередь требуются схемы, расчеты секторов огня, непростреливаемые зоны и тому подобная информация. Она у вас должна быть или вы знаете, где она может находиться.

– У меня ничего нет, плохим бы я был автором проекта, если бы просмотрел или не предусмотрел отсутствие таких зон. И кстати, а почему вы считаете это своим городом?

– Я сам – из Благовещенска, но мы живем здесь с 1651 года. Как пришли сюда тогда, так никуда и не делись. Эта земля – казачья, остальные на ней – переселенцы или подселенцы. До нас здесь жили только гольды, гиляки да нанайцы, на островах – айны. Вы тут давеча Брестский мир поминали, так не мы начали земли русские на части рвать, немцы создали пять «национальных республик», которые первые его и подписали, три из которых – еще до Бреста. А Верховная Рада еще и дополнительно предъявила претензии на семь русских областей. Решили на немецких штыках в рай въехать. Большевики поставили свою подпись последними, когда делать уже было нечего. А вы – туда же собрались, в рай, только на японских штыках, ведь вас никто не просил отдавать свой форт японцам. Не хотите сотрудничать – мы обойдемся. Но Россия и жители города будут знать о вашей роли в ее истории.

– Мне… Мне можно идти?

– Да кто вас держит?!

– Мне требуется время подумать. Вы правы, я знаю форт значительно лучше остальных. Но сразу я не могу ткнуть пальцем и сказать: вот здесь. Я подумаю над этим вопросом.

Илья постучал пальцами по наручным часам. «Французский» офицер ушел.

– Что с американцами? – спросил Илья у остальных командиров.

– Мнутся, уходят от ответа, ждут ценных указаний из Манилы.

– Этого земца, Кушнарева, направьте к ним и объясните ему, что от американцев требуются патроны к пулеметам, мука и продовольствие для города, так как японцы его блокировали. Мука – в первую очередь, – высказался Илья и тяжело сел на стул. – Да, кстати, так как я вас всех охраняю, во всяком случае, имею поручение Дальбюро, то если я скажу, что: «Все, уходим!», то, пожалуйста, без эксцессов. Дрожью в коленках я не страдаю, но я отвечаю за ваши жизни. Лично ваши, а не всего города или области.

– Не дрейфь, Илья, прорвемся! А слушать тебя обещаем. Кстати, у тебя там большая часть людей – урядники да вахмистры, и германскую прошли, направь-ка их людей подучить в формируемую народную милицию.

– Больше двадцати человек – не дам. Ночью явно попытаются ледокол отбить.

– Да, ледокол – важнее.

Еще днем Илья перевел паромы, стоявшие на том берегу Золотого Рога на эту сторону бухты и выставил наблюдателей на берегу бухты Анны. Туда уже подошла пехота Егерского батальона и чистит позиции береговой обороны. Русский представляет не меньшую опасность, чем форты. Формируемые части сразу приступили к созданию обороны на северо-востоке города. В ход пошли мешки с песком, которыми закладываются окна, разогревается земля и в ней создаются окопы и траншеи. Но из вчерашних мастеровых войско быстро не сделаешь, хотя люди и стараются.

Зазвонил телефон: консулы двух стран признали Временное правительство области. Оставшиеся части чехов, две из трех, перешли на сторону восставших. Майор Коллинз, командир бригады американцев, просит прибыть в гостиницу «Золотой Рог» для конфиденциальных переговоров.

Майора интересовало два момента: то, что его несколько обманули, и он собственными руками подписал бумагу, давшую возможность эскадрону проникнуть в крепость. Второе, он совершенно не желал терять людей в сложившихся условиях.

– Никакого обмана вас непосредственно не было. Мы разыграли господина Хугоса, подменив его вагон, с пантами, восемью вагонами с бойцами. Вагон, как стоял на станции Аур, так и стоит. Отправим чуть попозже. Холодно, так что груз не испортится.

– А как моих рейнджеров удалось уговорить?

– А мы не уговаривали, запустили в действие «кавалерию Джорджа Вашингтона», договаривался он. Ничего личного, просто бизнес. Ребята неплохо поохотились на енотов. Их-то эти вопросы, вообще, не касаются. Это – разборки между славянами, в которые лучше не лезть.

– В этом отношении наши мысли совпадают. Но якудзы просто так этого не оставят!

– Земское правительство области уже признали посланники двух держав. Дело за вашим правительством.

– Думаю, что с этим вопросом больших проблем не возникнет, уж больно старался генерал Розанов стать подстилкой для Тенно.

– Да для него он просто не существовал, ноги об него вытирали его вассалы.

– Вы в курсе того, что они никуда не ушли?

– Да.

– Вы удачненько разрезали их пополам.

– На это и делался расчет.

– Но вы же явно не «земцы». Какой вам резон помогать им?

– Нам требуется изгнать японцев, так, как мы это сделали у себя.

– У себя – это где?

– Приамурье. Это – операция приамурских партизан.

– Смею вас поздравить: Благовещенск пал, японцы ушли на правый берег Амура. В Хабаровске бои, но верх одерживают ваши партизаны.

– У меня вопрос, господин майор, который вам уже задавали. Для обороны города мне требуются боеприпасы «тридцать-ноль шесть Спрингфилд».

– Странно, у меня просили патроны для пулеметов «Льюис», в армию Колчака мы передавали только «Льюис-03» под русский патрон. У меня таких патронов почти нет. Поставки для армии Колчака давно прекращены.

– Это не «колчаковские» пулеметы, у вас весной под Читой таких не было.

– Понятно-понятно! «.30–06» поставить гораздо проще, вопрос в цене.

– Так как партия большая, и есть взаимная заинтересованность в отсутствии потерь… Плюс требуется учесть, что официально вы передадите патроны народной милиции Земского собора. Так что речь может идти только о вашем личном вознаграждении за скорость проведения операции. Но золотом.

– Это – лучший вариант для меня, так как списать такое количество боеприпасов сразу – несколько затруднительно, а мне бы не хотелось, чтобы меня обвинили в торговле государственным имуществом. Три вагона с боеприпасами я могу выделить немедленно, при условии оплаты моей доли.

– Мне требуется только расписка за получение. Тридцать две сейчас, вторая половина – после подписи консула.

– Все сразу, – уперся майор.

– Нет, потому что там – не только патроны, насколько нам известно. В случае, если остальное не будет передано в народную милицию, то нам будет проще вернуть вам эти три вагона и обменять расписку на золото. Так будет сохраннее для боеприпасов, потому что в этом случае город удержать будет невозможно, и японцы заберут всё. Так что, Уильям, давите на консула. Предстоят уличные бои, нам без артиллерии и бронемашин просто не обойтись. У японцев здесь свежая дивизия, при 24 орудиях.

– Хорошо. Оно при вас?

Илья повернулся и подозвал одного из казаков. Четыре небольших мерных слитка Омского банка перешли в карман майора.

– Проклятая инфляция! До войны за это можно было получить в два раза больше! – пробормотал майор. После этого он пустился в разглагольствования, и стало понятно: почему он так торопился получить золото. Он считал, что уже сегодня красных выбьют из города, так что продать им патроны сейчас, значит, иметь возможность продать их еще раз. Две цены больше, чем одна.

Илья успел вернуться в штаб раньше, чем началась японская атака. Вначале в городе погас свет. Оно и понятно, «темнота – друг молодежи»! Но в подвале штаба имелся аварийный дизель-генератор, и об аварийном питании побеспокоился товарищ Сергей. Плюс на ледокол был брошен кабель, в случае чего можно было запитаться оттуда. Выждали пять минут, подали питание на освещение и зажгли крепостной прожектор на сигнальной мачте. Его можно вывести из строя только прямым попаданием артиллерийского снаряда, стекло и корпус – бронированы, и 6,5-мм «Арисака» для него – семечки. Немедленно заговорили пулеметы, которыми поголовно был вооружен эскадрон. Ударили выкаченные на прямую наводку пушки, снося шрапнелью и осколочными снарядами цепи солдат на льду бухты. Орудия ледокола тоже рявкали с завидной скорострельностью. Бой продолжался около 10–15 минут. Такой плотности огня японцы просто не ожидали. Они легли темными пятнами на лед, и казаки быстро и уверенно выбивали их выстрелами, как в бою под Урканом, который наверняка памятен оккупантам. Японские шинельки тоненькие, и под них солдаты надевали кучу тряпок. Мороз стоял под тридцать. Ползать в таком обмундировании невозможно. Бой затих, и в это время зазвонили телефоны в штабе. Трубки снял Луцкий.

– Генерал Танака спрашивает майора Ямаду, интересуется, уничтожен ли эскадрон и в каком состоянии ледокол? Что скажем?

– Ответь, что да, как под Урканом.

– Он бросил трубку.

– Сергей, командуй, всех под лед! Я – в город. Четвертый взвод! За мной!

Илья выскочил из здания штаба, за ним выбежали казаки «четверть-сотни», охранявшей само здание. На льду казаки гонялись и рубили уцелевших японцев. А Илья во весь опор мчался к японскому посольству. Оно было уже окружено «народной милицией». Вспыхнул свет, милиционеры добрались до электростанции. Развалив пополам японского солдата, мешавшего пройти в здание, Илья и его «четверть-сотня» ворвались в здание «посольства».

– Вы нарушили священную границу великой Японской империи! – по-русски заверещал кто-то.

– Похрен, мы вас сюда не звали. Где Ямада?

– Я – здесь! – тоже по-русски ответил японский офицер в полушубке.

– Твоя мазня? – Илья вытащил из кармана плакат, где за него давали 25 тысяч йен, около 5 тысяч долларов. – Деньги на бочку. Я – Илья Басов. Иди сюда, щенок, я тебе Бусидо показывать буду. Пойдем-пойдем. А то здесь полы красненьким зальем! Взять!

– Я иду! – маленький японец, картинно положив руку на рукоять двуручного меча, пошел на выход.

С шашки Ильи продолжала стекать кровь, поэтому он подал команду еще одному японцу, поддев кончиком шашки какой-то кусок материи и метнув её в него:

– Затри тут!

– Вы ответите за это перед законом! – эти слова произнес круглолицый в очках-кругляшках японец-консул.

– Мы – амурские партизаны, нам твой закон до одного места. – Илья показал, до какого. – Тебе выше пояса будет.

Он рукой двинул майора, чтобы он быстрее шевелил ножками.

– Доставай свою палочку, Бусидо. Давай-давай, мужики, место освободите!

– Илюха, давай. Обруби ему ухи! Руби в капусту!

Майор картинно взялся за двуручный меч и встал, как статуя, занеся его влево-вверх и выставив ногу вперед. Двигался он быстро и отразил две атаки Ильи, несмотря на то что Илья был много выше и руки у него были более длинные. Илья рубился одной рукой, а японец отбивал удары обоими. Но бой – не дуэль, из-под левой руки Ильи кистевым броском вылетел кинжал, японец среагировал на него, уклоняясь влево, и тот воткнулся не в горло, а в плечо, а свистнувшая шашка рассекла левое запястье у японца. Резкий бросок вперед и мощная оплеуха, с левой, валит майора на камни мостовой, его меч отброшен ногой Ильи в сторону. Шашка начинает свистеть, создавая целую мелодию.

– Это – за отца, за мать, за Катю, за Светку… – он перечислил всё и всех, нанося удары самым кончиком златоустовской кованой булатной именной шашкой деда с георгиевским крестом на обушке. Затем поднял за ногу майора одной рукой.

– Дверь открой! – заорал он. Ему открыли обе двери.

– Меч его! – Шашка влетела в ножны, и в его правой руке появился дайто.

– Заберите свою падаль! Где двадцать пять тысяч? Быстро! Шевелись! – Ему с почтением и поклонами передали пять упаковок, причем не военных, а имперских йен.

– Запомните! Вы пришли на нашу землю! Мы вас не звали! И с вами, со всеми, будет так! Кто к нам с мечом приходит, от него и умирает. – И он плашмя ударил катаной об косяк, мгновенно переломив древнее оружие сразу на три части. Ему еще дед показывал, как это сделать.

Выйдя из консульства, Илья уже успокоился. Организовал его охрану, просил передать послу, что красные казаки требуют, чтобы охрана посольства составляла не более десяти человек, и внешние посты будут милицейскими, а не японскими. По толпе, собравшейся у здания, гуляли слухи и домыслы. У одного из казаков спросили, за что их командир так японца отделал?

– Он с солдатами убил всю его семью, сжег их дом, да что там дом, дворец целый, трехэтажный, конезавод и все постройки.

– Да я б ему за это яйца бы отрезал! – тут же заявил спрашивающий.

– А это что? – казак пальцем показал на окровавленный кусочек плоти, валявшийся в луже крови. – Яйца ему оставили, а писать будет враскоряку, как баба. Детишек захочет, ан нечем! – хохотнул казак. – Илейка наш шашкой, как бог, владеет, что и показал. Он же его не убил, умирать он будет долго и болезненно.

– Батюшки-светы, да он – зверь! – запричитали женщины в толпе.

– Он – не зверь, он – мстил. А месть за такое – должна быть страшной. Так у нас, казаков, спокон веку.

– На конь! – послышалась команда Ильи, и четверть-сотня не торопясь двинулась обратно в порт. Он понимал, что ему влетит от командования, но упускать такой шанс он не хотел.

– Где был? Почему штаб бросил? – услышал он от Лазо.

Неторопливо достал и бросил на стол пачки йен.

– За деньгами ехать пришлось, японцы обещали, а не везут и не везут. Пришлось напомнить.

– Эт как?

– Да Ямаду надо было в госпиталь отправить, а некому. Деньги – Ямада обещал. Вот! – Илья протянул листок с плакатом.

– И что? Сам отдал?

– Да нет, у него столько не было, консул отдал.

– Ты что мелешь, какой консул?

– Японский, жить-то всем хочется.

– Ты был в консульстве?

– Не, в консульство не пустили, в коридоре разговаривали. Я забрал Ямаду и вышел на минуту, затем его вернул обратно, чтобы в госпиталь отвезли. Ямада уже отсчитать не мог, так я консула попросил рассчитаться по объявлению. Все нормуль!

– Ты понимаешь, что это – война?

– Мы – вне закона, японцы об этом сами говорили, и за стол переговоров с нами не садятся. Это – Азия, Сергей. Они по-другому не понимают, хоть и носят европейскую одежду. Они понимают только силу. И чем больше мы будем лебезить перед ними, тем более кровавой будет наша победа. Помяни мое слово. Земцам скажи, чтобы передали японцам, что они, земцы, нам не указ. Ямада убил мою семью, разорил мой дом и завод, за что и ответил. Толпой его не били, это был поединок. Я – сильнее, и это по кодексу. К политике это никакого отношения не имеет. Убийца должен быть наказан.

– Они в бутылку полезут!

– А у меня в гостинице иск лежит на четырнадцать миллионов йен. Готов из них заплатить бедному инвалиду за увечья полмиллиона. Торгуйся, товарищ Лазо. Кроме денег, они ни фига не понимают.

– Хорошо, передашь бумаги мне.

– А ты их еще припугни, что я в Хёйдзё, с дивизией, за деньгами собрался.

– Ты – дойдешь, ты можешь! – хохотнул Сергей Георгиевич и начал звонить в Совдеп по этому поводу.

Ночью состоялся еще один бой, теперь на правом фланге, за минным городком, северо-восточнее, под горой Попова. Еще один японский батальон, выдвигаясь от Екатерининского форта, попал в огневой мешок у грузовой станции на Первой речке. Наблюдатели, выставленные у рабочего городка строителей 3-го форта, успели сообщить о выдвижении колонны с двумя бронемашинами. В районе трех мостов минеры смогли заложить три морских мины, а два батальона милиции, усиленные полуэскадроном казаков, взяли под обстрел падь в районе истока Первой речки. Командовал там Стрешнев, у которого получилось зажать противника в очень неудобном месте и уничтожить его. В этом ему отлично помогал гарнизон форта Суворов, в составе четырех батарей. Ради сохранения секретности японцы не заняли «старые форты», где оставались, пусть и немногочисленные, крепостные гарнизоны. До боя в Золотом Роге и наказания Ямады большое их количество сохраняло верность бывшему правительству Розанова, ну, а если точнее, то просто не хотело воевать. Считало, что пришли «калифы на час», воду намутят, щеки надуют и, при первой же угрозе со стороны японцев, сдуются и сдриснут из города. Решительность «амурских» произвела впечатление, и гарнизоны фортов старой линии обороны начали выходить на связь со штабом и приводить себя в боевое состояние. Владивосток – город военный, и зависимость бывшего «правительства» от японцев многим была против шерсти.

Утром Илья проснулся «знаменитостью»! Sic est gloria mundi![3] Все газеты города и ближайших окрестностей, включая японские, китайские и колониальные, вышли со статьями, посвященными не столько перевороту во Владивостоке, сколько «местью «амурского магната и мультимиллионера», разоренного японским офицером». Земцы не умели воевать ничем, кроме пера, и раскрутили эту историю так, что вся мировая пресса среагировала на произошедшее в городе. Это сейчас состояния начинаются с «арбуза», а тогда на счету был каждый миллион, а как только состояние переваливало за десяток, то человек считался не просто богатым, а очень-очень богатым. Амурский банк из Благовещенска давным-давно переехал во Владивосток под охрану японцев, так как банкиры первыми чувствуют неустойчивость власти. Они подтвердили земцам, что состояние Николая Васильевича до войны оценивалось примерно в 4–5 миллионов фунтов и значительно выросло, в связи с увеличением стоимости племенного поголовья. Они предоставили справки, что большая часть капитала была переведена в Русско-Китайский банк, со штаб-квартирой в Харбине, оккупированном Японией, и листок с розыском является средством замораживания счетов японской администрацией. То есть применены внеэкономические меры для блокирования возможности использования счетов наследниками. Все называли это грабежом и требовали от Японии снять арест и выплатить требуемую компенсацию одному из самых богатых семейств края. Скандал принял международные размеры. Уж что-что, а вопрос защиты капитала – один из камней преткновения всей капиталистической юриспруденции. Иск товарищ Глеб составил качественно, выпятив заодно выставленные Японией препятствия на пути подачи подобных бумаг. В общем, через день консул принял документы к рассмотрению из рук военного министра Земского правительства Сергея Георгиевича Лазо, действовавшего по генеральной доверенности со стороны истца. Илье заходить второй раз в консульство категорически запретили. Сам он, в перерывах между размещением народной милиции в фортах «старой линии», давал многочисленные интервью во все газеты, в чем ему активно помогал Луцкий, полиглот и очень подкованный большевик и разведчик.

Так как скандал набирал обороты, и Япония оказалась в полной международной изоляции, то волей-неволей ей пришлось пойти на переговоры с военной администрацией Владивостока. И началось это дело с того, что в город прибыло три эшелона с текинцами, промаркированными клеймом завода Басова, в том числе с тремя жеребцами-рекордсменами: Барсом, Гепардом, Тигриком, и двумя матками: Золотой Звездой Востока и Агидель. Ну, хоть что-то! После этого несколько офицеров штаба генерала Танаки приступили к переговорам по обеспечению безопасности визита главы военной администрации на континенте. По эту сурдинку удалось направить в город продовольствие и немного увеличить нормы отпуска основных продуктов питания для жителей, ибо это была самая уязвимая часть обороны города.

Но «иски и газетный шум» лишь оттеняли неудачи японской администрации: 3-я и 4-я дивизии Амурской партизанской армии взяли Хабаровск и успешно продвигались вдоль Приморской железной дороги. Восточно-Сибирская Советская Армия предприняла первую попытку штурма Читы, и у атамана Семенова не было свободных войск, чтобы перебросить их на Приморское направление. Освобожденный из плена, под Хабаровском, председатель войскового комитета Забайкальского казачьего войска, член ВКП(б) Николай Матвеев, получив исчерпывающие инструкции, подготовленные Лазо, убыл в сторону Зилово, с целью активизировать контакты с командованием ВССА, которая, по всем планам, должна была стать основной военной силой на этом направлении. Но, в силу некоторых обстоятельств, армия сейчас, в конце января – начале февраля, больше уделяла внимание окончательному разгрому колчаковских соединений и добивала каппелевцев, ставя перед собой задачу выйти к Кяхте, Троицко-Савску, а не к ослабленной до предела Чите. Требовалось согласовать усилия в условиях фактического отсутствия прямой связи. Так что действовать приходилось наобум, как сердце велит, да обстоятельства складываются.

Кстати, на третий день, после того, как на нашу сторону начали переходить гарнизоны фортов, в перерывах между двумя интервью, в кабинете начальника крепости появился вновь, в той же форме французского офицера, полковник Унтербергер. И не с пустыми руками. Принес подробнейший и большой план Владивостокской крепости, включавший в себя инженерные сооружения, чего не было на плане в кабинете командующего.

– Илья Николаевич, здравствуйте! Вы не возражаете, если я вас так буду называть? Этот план крепости готовило инженерное управление для подготовки текущих ремонтных работ, в семнадцатом году должны были отчитаться перед тогдашним командованием, да не срослось. Я потратил два дня на его поиск в инженерном управлении, да еще и клеить пришлось, так как нашел только рабочий вариант, сделанный разными людьми, и не соединенный воедино. Но это даже лучше, потому что большой план при склеивании перечерчивали и «убирали недостатки». Сами понимаете, чтоб по шее лишний раз не получить. Вот два запасных командных пункта и пятнадцать мест соединения линий связи. И это самые уязвимые места. Большая часть колодцев замаскирована: завалена камнями, находится в каких-либо строениях, и для человека несведущего появление там ваших солдат не вызовет больших подозрений. Оттуда можно прослушивать переговоры японцев и, в случае необходимости, вмешиваться в управление войсками. Что касается форта № 2 «Петр Великий»: кроме трех основных потерн, выход из которых прикрыт восемью пулеметами каждый, существуют две технические потерны, одна из которых не была достроена. Она должна была соединить между собой форты «Петр» и «Александр». Я вчера напросился доставить письмо французского консула генералу Танаки, это был ответ на его запрос решить вопрос о телах погибших для их захоронения и о пленных, для их освобождения, проехался на коне по дороге, идущей мимо вот этого места, где заканчивалась потерна. Там несколько лет никого не было. Вход в нее зарос густой растительностью. Я имел возможность проверить это место со стороны равелина и участка бетонного бруствера. Похоже, что подход к потерне и люку, ведущему в нее, не будет просматриваться, как только появится листва. Зимой подход тоже возможен, но с соблюдением маскировки под цвет местности. Но есть проблема. Вход закрыт решеткой из броневой стали. Восемь 60-миллиметровых прутов вмурованы в бетонную стену из тысячного цемента.

– Для этого человечество давно придумало медную пилу или газовую горелку. Не проблема. Место там, чтобы скрытно поместить несколько человек, есть?

– Не более двух.

– Вот и хорошо! Куда ведет потерна?

– Вот она на плане. Проходит к нижнему нежилому этажу, на два с половиной метра ниже него. Вот узловая точка, и оттуда можно попасть в два крайних равелина и в центральную часть форта. Но это не всё. Вот в этих четырех точках, подход к которым возможен через эту потерну, через вентиляционные люки, стоят запасные газогенераторы для получения генераторного газа для электрогенераторов. Если отключить подачу воды и создать температуру в генераторе в 800 градусов, то на выходе получим чистейший угарный газ.

– А уголь там есть?

– Конечно есть. Газогенераторы находятся под котельными и используют общий бункер. Дымоходы тоже общие, заслонки открываются снизу. Вот здесь вот герметические двери, шесть штук, пять наверх, и одна вниз, в потерну. Эти требуется заблокировать, предварительно нарушив за ними трубопроводы подачи газа, а эту, после запуска генераторов, не трогать. Много людей для проведения операции не понадобится. Вопрос разрешите, Илья Николаевич?

– Спрашивайте, меня второй день вопросами только и мучают.

– Где научились так бить японцев?

– У отца, звание войскового старшины он получил под Мукденом, и несколько лет переигрывал на картах эти сражения. Он был начальником штаба казачьего полка. Я принимал участие в этих «играх». И, как бы смешно ни звучало это сейчас, мы всегда в них побеждали.

– Да, это был горький опыт. Если начнете операцию, то вот мой адрес. Разрешите идти?

– Да, спасибо. – Илья его отпустил, но в душе осталось сожаление о том, что этих сведений у него не было раньше. Он вышел в коридор и крикнул Сухарева.

– Сухарев. Вадим. К командиру! – как эхом понеслось приказание дальше, пока не дошло до ушей «главного разведчика», который чистил своего коня в помещениях бывшего склада «73». Сделав еще несколько движений щеткой по подрагивающей спине жеребца, взводный оставил это занятие, подпоясался и, набросив на плечи полушубок, вышел в сторону штаба крепости. Там ему поставили задачу найти вход в потерну и убедиться, что туда можно незаметно подползти. Что и как – ему не объясняли. На войне лишняя информация иногда стоит провала всей операции.

На следующий день, после возвращения людей Вадима из разведки, у «главного ювелира» Владивостока оказались несколько казаков, с необычной просьбой. Требовалось изготовить алмазный порошок из двух достаточно крупных бриллиантов и вмять их в край нескольких медных полос. Старый еврей Соломон Моисеевич на идиш заговорил с сопровождающим казаков Аароном Зальцманом:

– Они хотя бы представляют стоимость этих камней, дорогой Аарон?

– Что ты предлагаешь?

– Я дам вам алмазную пыль и сделаю то, что они просят, но давай не будем губить такую красоту! Это вам обойдется в мешок муки.

– По рукам! – удовлетворенно ответил зампред Совдепа и послал двоих казаков с запиской на продсклад.

Аккуратно убрав драгоценности в мешочек, в котором он их принес, он внимательно смотрел за действиями ювелира, который легкими постукиваниями и с помощью небольшого пресса создавал инструмент для резки броневой стали. Он же снабдил разведчиков специальной жидкостью, с помощью которой резать можно гораздо быстрее.

Начавшиеся переговоры с Танакой достаточно быстро зашли в тупик, так как, несмотря на неожиданно эффективные действия гарнизона крепости и зловещую практику «кормления корюшки»: трупы убитых японцев казаки не хоронили, а сбрасывали в океан, а пленных не брали, но их, казаков, было мало, а народная милиция была слабо обученным и не слишком стойким подразделением. Единственное, что волновало генерала, было снабжение гарнизона на острове Русском, запасы продовольствия на котором подходили к концу. Большевики согласились доставлять каждые три дня присланные продукты на три последующих дня. Ледокол они использовать не согласились. Продукты доставлялись на санях. Фактически этим они держали в осаде гарнизон, плюс вели разведку на острове, явно не для того, чтобы японцы там смогли задержаться надолго. Переговоры вел его бывший переводчик, что особенно злило Танаку. На них русские требовали прекратить поддерживать атамана Семенова и вывести все войска с незаконно оккупированных территорий. Прекратить проверку грузов на железных дорогах. Гражданская война в России заканчивается, Приморская область объявлена независимой территорией от центральной России, с которой у нее налажены добрососедские отношения. Остатки колчаковских войск, якобы переданных под начало Семенова, представляют собой банду грабителей и насильников, терроризирующих население, однако присутствие японских войск непосредственно возле города Владивостока не позволяет Земскому правительству предпринять последние усилия для разгрома этих бандформирований. Короче, «джапы гоу хоум». Потеря целого полка, в первые дни после восстания, вынуждала генерала терпеть эту наглость. Он уже вызвал подкрепления, поэтому сразу отказался даже разговаривать о выводе войск с Северного Сахалина, а также потребовал привлечь делегацию Семенова к данным переговорам. В Совете депутатов начались прения, часть людей высказалась за то, чтобы пригласить Семенова. Лазо был против. А Илья этими вопросами не занимался, но, узнав, что японцы отказались от переговоров, был вынужден поехать в Совдеп, где собственными ушами услышал то, чего слышать совершенно не хотел. И тогда он попросил слова.

– Господа, товарищи, уважаемые депутаты! Если вы хотите, чтобы вы еще пару лет сидели в блокаде, то разрешите нам уйти из города, чтобы продолжать борьбу с японскими оккупантами и их белыми сообщниками. Но мы заберем и три сформированные дивизии, командуют которыми наши люди, и большинство бойцов поддерживают наши лозунги. Других мы туда и не брали.

Зал разделился на тех, кто аплодировал, и тех, кто освистывал это предложение.

– Минуту внимания! Я не закончил. Мне требуется два дня, чтобы вернуть японцев за стол переговоров. Время прошло, и генерал Танака воочию убедился, что сил взять Владивосток у него недостаточно. Из-за срыва переговоров мы откажемся пропускать очередной конвой с продовольствием на Русский остров и предпримем еще кое-какие действия в этом направлении. Через два дня, уверяю вас, переговоры будут продолжены.

– Объясните, что вы собираетесь предпринять? Вы можете поставить город в безвыходное положение!

– Положение было безвыходным с самого начала. Это была провокация со стороны японского командования. Одним ударом хотели прихлопнуть и нас, и вас. Наши действия не позволили осуществить задуманное Танакой, а вовсе не ваши. Кстати, вопрос обеспечения переговоров находится в ведении РВС республики, а не Совета народных депутатов. У меня всё! Можете продолжать обсуждать первое мое предложение. Второе вас не касается, это чисто военные вопросы и решены они будут военным путем. – С этими словами он сошел с трибуны, поддерживаемый с одной стороны и освистываемый с другой.

Земец и полковник Пётр Павлович Унтербергер встретил Илью на пороге дома.

– Мы начинаем, Петр Павлович, вы просили найти вас перед началом.

– В таком случае, Илья Николаевич, я иду с вами, и не отговаривайте меня. Это – мое решение. Там требуется специалист. Проходите и подождите меня несколько минут, все несколько неожиданно. Еще сегодня в городе видели Танаку.

– Он отказывается вывести войска и принял решение прервать переговоры. Судя по всему, ожидает подкреплений.

– Водится за ними такое. Стоит дать им почувствовать силу, как они начинают наглеть. – С этими словами полковник, в русской форме без погон, вышел из-за ширмы и подошел к вешалке, где висела верхняя одежда.

На улице ему передали повод одной из запасных лошадей, и тронулись они не к штабу, а в сторону Рабочей слободы. Там, в доме у Зальцмана, все, кроме Ильи, переоделись в маскировочные белые халаты. Вход в потерну был подготовлен к вскрытию, висел на двух почти перерезанных штоках. Договорились о сигналах и о том, что два батальона первого Пролетарского полка могут начать свой марш сразу, как группа достигнет входа в потерну. Илья подготовил эти два батальона как лыжников. Причем не просто лыжников, а конно-лыжные группы, с буксировкой лыжников. Они уйдут по льду Уссурийского залива на северо-восток и высадятся у мыса Три Брата, сразу, как получат на льду сигнал из форта. Учли вроде все, даже время отлива и отлива.

Проводив разведчиков и штурмовую группу, Илья вначале дождался сообщения, что те добрались до места, а затем вернулся в штаб крепости. Первым сигнал получит он. Все остальное будет зависеть от госпожи удачи и еще от неизвестного количества неизвестных. По расчетам Петра Павловича, оптимальным временем «экспозиции» будет четыре часа. В пять утра группа, снабженная специальными фильтрами для поглощения угарного газа, начнет захват форта. Время тянулось очень долго, но поспать Илья не соглашался. Наконец, в пять двадцать утра раздался звонок. На связи был Унтербергер, который кратко, по-военному, доложил, что штурмовые батальоны могут подойти к восточной потерне. Северный равелин придется штурмовать, там достать японцев не удалось. Пока тихо, противник ни о чем не подозревает. Они приступили к вентиляции захваченных помещений. Затем доложил о прибытии наших войск и начале штурма. Северный равелин находился под горой, поэтому бой, хоть и был ожесточенным и кровавым, но быстро был закончен. Над фортом взметнулся красный флаг. Это был качественный подарок генералу Танаке. Форт доминирует над местностью и является ключом к Уссурийскому оборонительному району. Попытки трех соседних фортов начать обстрел закончились для них не слишком удачно: они находились ниже и могли бить только по навесной траектории, что было практически невозможно, так как мортир и гаубиц в полукапонирах не было. Пушкам «Петра» было несколько проще, хотя им тоже приходилось стрелять ослабленным зарядом, так как угол снижения был откровенно маловатым. Но форты были «пехотными», к тому же занимали их вовсе не гарнизоны, а пехотные соединения, которые еще не приспособились воевать в таких специфических условиях. Батальоны Пролетарского полка успешно отразили две массированные атаки японцев. У японского командования мозгов не хватило не посылать роты на убой.

Было около 10 утра, когда в штабе раздался звонок с 7-го форта. Говорил Танака, который требовал освободить форт и наказать виновных в его занятии. На его беду, в кабинете штаба был корреспондент газеты Washington Post Пол Андерсон, который хотел поведать своим читателям о том, что в рядах большевиков сражаются не только голодранцы и рафинированные интеллигенты, но и представители бывшего правящего класса. Поэтому Илья попросил перевести Танаке его слова:

– Генерал, я немного не понимаю: с какой стати вы начинаете выставлять какие-то условия нам? У вас в руках было всё: вы придумали эту ловушку, подстроили мышеловку для всех, кто не поддерживает вашу идею, что Приморье – это территория Японии, уже оккупированная вашими войсками, которые никуда отсюда не уйдут. На 11 утра 26 января нас во Владивостоке было 164 человека, с четырьмя орудиями, у вас – дивизия в 12–16 тысяч солдат и офицеров, с 24 орудиями. И в таких условиях, благодаря вашему чуткому и умелому руководству, вы прос**ли всё! Выслушивать условия от неудачника – мы не станем. Вы наши условия знаете: прекратите поддерживать Семенова и выводите войска, хватит кормить корюшку. А от себя могу напомнить одно святое правило для настоящего самурая: если его действия привели к такому позору, то он снимает цурануки, берет кусунгобу, молится и выполняет обряд сеппуку. Но я не думаю, что у вас есть хотя бы малейшее представление о воинской чести. Честь имею!

Затем все выше сказанное было переведено на английский язык и даны пояснения, что царануки – это боевая обувь военачальников, кусунгобу – ритуальный короткий меч, которым выполняется вскрытие живота при обряде сеппуку или харакири. Все это, в том числе, что ночью японцы потеряли самый крупный в мире форт «Петра Первого», а всего за ночь партизаны нанесли семь ударов, заблокировав продвижение резервов из Маньчжурии с одной стороны, и продвинувшись на 32 километра вперед на юг вдоль линии Уссурийской железной дороги, было опубликовано в одной из крупнейших газет Америки. Удары были согласованными. К сожалению, именно сообщения о нападении партизан на юге края заставили Танаки уехать в седьмой форт из второго. А так бы у партизан был бы знатный «язык» или его труп.

А во Владивостоке прошли вторые похороны погибших, теперь при штурме северного равелина. Увы, без потерь не обошлось.

Ночью по льду залива вернулась штурмовая группа и Унтербергер. Доложились и о причинах того, что не удалось сразу захватить северный равелин. В отличие от остальных помещений, в этом крыле на техническом этаже стояли парные посты, и там не удалось нарушить герметичность подающей трубы в нужном месте. Газ попал в помещения, но его концентрация была недостаточной. Хотя солдаты, поднятые по тревоге при нападении, за исключением дежурной смены, были не вполне боеспособны. Поэтому потери Пролетарских батальонов составили десять человек убитыми и около тридцати ранеными. Скажем прямо, потери вполне умеренные для штурма укрепления. Еще нюанс: появились первые пленные, милиционеры добивать противника не стали. Их немного: около двух десятков.

– Надо было забрать и добить, – сказал Илья.

– Нам их не отдали, да и Петр Павлович сильно возражал, – ответил Сухарев.

– Илья Николаевич, существуют определенные правила войны и Женевская конвенция о военнопленных…

– Я в курсе событий, Петр Павлович, но нам войны Япония не объявляла. Это – народное сопротивление, и мы поступаем так, как делали наши предки на протяжении веков: если за пленного нельзя было получить выкуп или использовать его для каких-то работ, то его «прикапывали». И второе, на территории всего Дальнего Востока нет ни одного японского лагеря для военнопленных. Существовали чешские, русские и даже американские лагеря, а эти пленных не имели. Есть их лагеря в Китае. Здесь нет. Они – «освобождают территорию», от нас с вами, милейший Петр Павлович. Вы не знали?

– Знал, но не придавал этому значения.

– Попросту говоря, закрывали глаза. Не будем об этом. От лица командования всем участникам операции объявляю благодарность, и всем будет выплачена денежная премия. Вадим, иди, объяви об этом личному составу. Я это сделаю, когда ребятки отдохнут, утром.

– Есть!

С Унтербергером Илья продолжил разговор, но уже на другую тему: форты и линии обороны нуждались в инженерном обеспечении. С грамотными специалистами была полная задница.

– Ну, как впечатление о моих разведчиках?

– Да как сказать? Необычно, они сами, без всяких указаний, делают всю необходимую работу. Одним словом, я с такими бойцами в разведку пойду, как говорится.

– Ну, инженерам в разведке работы не слишком много. Крепость и новые оборонительные линии нуждаются в инженерной поддержке. Как вы отнесетесь к тому, что РВС поручит вам руководство этой частью обороны города?

– А потом придет ЧеКа и меня расстреляют в каком-нибудь подвале, который я же и отремонтирую для них?

– Тфу-уу! – громко выдохнул воздух Илья и заулыбался.

– А чему вы смеетесь? Я сказал то, что и произойдет. – Илья почесал ухо, засвербевшее от сдерживаемого смеха, когда Петр Павлович выдавал эту правду-матку.

– Хотите посмеяться?

– Над чем?

– Над собственными страхами. Читайте! – и Илья протянул вытащенный из кармана мандат комиссара Всероссийской Чрезвычайной комиссии. – Вы уже под колпаком ЧеКа и разговариваете с единственным, пока, ее комиссаром на территории Приморского края.

– Но придут ведь и другие!

– Придут, и не место красит человека, а человек место. Это – да. Но ЧК борется с контрреволюцией и саботажем. Я, например, организовывал охрану границ и пресекал контрабанду золота. Наверное, те, которые этим занимались, считали меня зверем и последним гадом, потому что я лишал их возможности заниматься этим промыслом, а иногда и жизни, если мне оказывали малейшее сопротивление. Но существует закон, который они нарушали, и государство мне предоставило чрезвычайные полномочия для наведения порядка. Когда речь идет о самом существовании государства, то многие довоенные представления быстро устаревают, Петр Павлович. Закончится война, а мы всё это делаем для быстрейшего ее завершения, и все вернется на круги своя, и закон, и его исполнение. Вспомните историю революции во Франции, это одна из самых кровавых страниц в истории. И ничего, все встало на свои места, и доминирует закон, а не беззаконие. Ну, как знаете, я вам предложил службу по специальности, а это и паек, и денежное вознаграждение, у вас же семья здесь, и, кажется, миллионов за границей у вас нет, судя по всему. А это – самый восточный город России, дальше только заграница.

– Есть еще Петропавловск-Камчатский, он – восточнее. Хотя понятно, что это я просто по привычке исправляю неточности, не более того. Да, большевики победили, как ни печально на это смотреть. Непонятно: почему?

– Как раз с этим все понятно, мне, например, было сразу ясно, кто будет победителем.

– В вас говорит юношеский максимализм: люди – не могут быть равными!

– Они могут и должны быть равными, перед законом. А так, конечно, один выше, другой ниже, один толстый, другой худой, один умный, второй, мягко говоря, не очень. Но для закона они должны быть равными. Сословность и элитарность должны быть отменены, так как не соответствуют сегодняшнему состоянию общества. Хотел вас спросить: каково было ползти по снегу при вашей комплекции и росте, да с непривычки?

– Тяжело было, и очень боялся нашуметь и все сорвать вашим людям. Мне один из них помогал постоянно.

– Это было потому, что вы там все были равными перед смертью. Все до одного. И от каждого зависел успех или неудача операции.

– Да, кстати, если мои… – он так и не смог сформулировать определение, – узнают, что именно мои идеи помогли вам выбить японцев с такой удобной позиции…

– Мы можем об этом и не объявлять, если хотите.

– Да черт с ним, что сделано – то сделано. Бог с вами, Илья Николаевич, вам почему-то отказать не могу. Пишите меня… в ваши списки.

– Да, приказом мы оформим. Сейчас отдыхайте, а завтра, с утра, занимайте кабинет начальника инженерного управления и принимайте дела, точнее, обязанности, так как должность – вакантна. Тогда все, до завтра, товарищ главный инженер! – и он протянул бывшему полковнику руку.

Унтербергер сел на того коня, на котором прибыл сюда, и медленным шагом двинулся в сторону своей квартиры, мысленно оговаривая предстоящий разговор с супругой. Он ведь перед уходом ничего ей не сказал, оставил записку, что уезжает на пару-тройку дней, а возвращается начальником инженерного управления крепости. Генеральская должность, между прочим. Женни, кстати, все время говорит о каком-то «своем круге», так что ей точно будет не по душе то решение, которое он принял. Но что-то подкупало в действиях большевиков. Он хоть и числился «немцем», но происходили они из Эстляндии, давно служили в русской армии, искусственно поддерживая свои «немецкие корни». И немудрено: императоры российские, присоединившие Эстляндию, уже давно были не Романовыми, а Гольштейн-Готторп-Романовыми, и продвинуться по службе «немцу» было легче, чем остальным. Он был не уверен, что Женни его поймет. Но эти конкретно большевики драки не боятся, действуют осторожно, но дерзко и умело, шапку перед ворогом в руках не мнут. И никаких «Заграница нам поможет!» Жестко выкручивают руки «бывшим союзникам», играя на их противоречиях. Худо-бедно, а корпус они сформировали, ни на чем! Имея только Рабочую слободу в распоряжении, да часть восторженных поклонников из других районов города. Если бы… Увы, этот мальчишка прав, когда говорил, что их победа была предопределена. Остальным не хватало их целеустремленности. Да и в конце концов, в ход пошли уже украшения жены, так как жалованье инженерной школе Розанов выплачивал последний раз в октябре, все время говорил, что денег нет, едва хватает на оплату фронтовым частям. Судя по тому, как они разбегаются перед большевиками, то там он жалованье тоже не платил.

Большинство домов и «квартир» в центре города, где селились офицеры армии и флота, на заднем дворе имели небольшую конюшню, где, кроме лошадей, находились «двуколки», двухколесные коляски, а в семействах побогаче еще и одно-два ландо для выезда. Его супруга происходила из семьи Бирка, флотского военврача, генерала береговой службы. Сам полковник был сыном Нижегородского генерал-губернатора, бывшего губернатора Уссурийского края Павла Федоровича Унтербергера, так что до революции его конюшня и «выезды» были одними из лучших в городе. В то время, когда автомобили еще не были распространены, именно состояние «выездов» подчеркивало положение в обществе, как сейчас наличие дорогого и новейшего автомобиля. Но так как в царской армии он дослужился только до подполковника и покинул город еще в 1914 году, без семьи, добровольно попросившись в действующую армию, то постепенно выезды потеряли былой лоск, а после революции супруга распродала лошадей, которых содержать стало не на что. Муж уехал во Францию, переводы на край света иногда приходили, доходы отца резко упали, а инфляция «съела» благополучие. Сторонних доходов у семейства не было. Возвращение мужа в составе французской экспедиции, конечно, немного поправило дела, но не до такой степени, чтобы можно было начать восстанавливать утерянное.

Так что место, куда поставить коня, было, но сено в стойло полковнику пришлось сгребать самостоятельно со всех углов конюшни. Благо что к седлу была приторочена торба с овсом, дневной нормой питания для скотинки, которую полковник высыпал в люльку, расседлав перед этим жеребца. Оставлять седло в неохраняемой конюшне, при нынешнем уровне преступности, было занятием неблагодарным. Всю упряжь пришлось тащить домой, заперев дверь помещения пока на щепку. Придется возвращаться, так как ключи и замки висели дома на вешалке. Еще перед выходом из форта казаки штурмовой группы поделились с полковником содержимым генеральского провиантского склада второго форта, так что шел он в дом не с пустыми руками. А завтра обещали выплатить вознаграждение за проведенную операцию. В мешке с продуктами находилась сырокопченая лопатка изюбря, небольшая головка французского сыра, несколько банок с паштетами, уже разделанная и нарезанная копченая кета, завернутая в хрустящий пергамент, белый казацкий хлеб, шмат масла и сала, полученный перед выходом на операцию. Этими вкусняшками полковник хотел побаловать дочерей, а, главное, растопить сердце супруги, которая явно будет не слишком рада вновь открывшимся обстоятельствам.

Продуктам все обрадовались, дочки даже покинули теплые постели ради этого угощения. Пока полковник ходил туда-сюда, чтобы закрыть конюшню, Женни успела соорудить забытые за последние несколько месяцев французские бутерброды на любой вкус. С началом советского наступления и бегством армии Колчака французская и английская миссии существенно сократили поставки продовольствия из Америки. Американцы кое-что подвозили, но начались перебои с выплатой жалованья, а муж польстился на повышение в звании и окладе и перешел из французской миссии в российскую армию Колчака, но «сибирский рубль» начал стремительно дешеветь, и служба в тыловом учебном батальоне перестала давать средства для содержания семьи. В тот день, когда он встретился с Ильей, он пришел в консульство и штаб миссии, чтобы вновь заключить контракт на службу в Иностранном легионе, но вопрос повис в воздухе: во-первых, война для французов закончилась, и армия стремительно сокращалась. Речи о том, чтобы эвакуироваться в саму Францию просто не заводилось. Поговаривали о том, что может быть удастся пристроиться на строительство железных дорог в Индокитае, и туда якобы отправили запрос, но прошло десять дней и ответа не было. Так что оставался один путь: в Харбин, к Семенову. Приподнятое настроение «земцев» по поводу создания собственного правительства полковник не разделял. Он прекрасно понимал всю слабость этой конструкции, где основная роль отводилась вооруженному крылу, которым руководили большевики. В любой момент они могли сказать: «Караул устал, прошу прекратить заседание!», как они уже это сделали в ноябре 1917-го.

Как только дочки убежали по своим комнатам, прихватив вкусненькое со стола, Женни поинтересовалась ситуацией с Иностранным легионом.

– Женни, я двое суток отсутствовал в городе, если бы ответили, то принесли бы повестку домой. Адрес у них есть.

– А откуда все это?

– Казаки на дорожку снабдили, так как возвращаться пришлось вкруговую, по льду. Это они кладовую генерала Танаки «разбомбили» во втором форте.

– Ты там был? – Город уже знал, что красные взяли «Петра Великого».

– Да, меня просили помочь, и я был в штурмовой группе.

– Как они смогли тебя заставить, Петя? Тебе угрожали? Или обещали что-нибудь сделать с нами? Тебя шантажировали?

– Нет. Поставили интересную задачу, и я смог ее решить.

– Но ты же говорил, что никогда не будешь поддерживать эту власть? Ты же дворянин. От нас отвернется все общество! Ты подумал о девочках?

– Да, я о них подумал, поэтому согласился принять должность начальника инженерного управления крепости.

– Ты будешь работать на большевиков? Какой ужас! – Женни стремительно побледнела и попросила слабым голосом передать ей нюхательную соль. Она частенько использовала этот прием, чтобы показать свою беззащитность и проверить реакцию мужа. Но на этот раз заставить его изменить решение у нее не получилось.

– Женни, своим подругам ты можешь сказать, что меня поставили туда земцы, ведь я их поддерживал и поддерживаю. Но это бутафория. Реальной властью здесь являются четыре человека, все они – красные командиры, бывшие офицеры, как и я. Как ни крути, Женни, но они являются победителями в этой войне. И, надо отдать им должное, они – не чета Розанову и компании. Они пришли навсегда и хотят строить новое общество. Мы же обречены либо скитаться по чужим углам, за границей, либо служить новым властям. Третьего не дано, Женни.

– Но люди нашего круга всего этого просто не поймут! Я не могу себе представить, что скажут папб и мамб? И мои сестры!

– Но их же нет в России, я имею в виду сестер. Они вышли замуж и уехали навсегда.

– Нам тоже надо уехать от этих варваров!

– Да они – такие же люди, как и мы.

– Они – не люди, они – звери! Особенно этот, как его, Илья Басов! Беззащитного японского офицера превратил в обрубок, лишил мужского достоинства!

– Вообще-то это был поединок, Женни. И японцы – известные мастера сабельного боя. Ямада не был безоружен, и это была месть за смерть всей семьи и уничтожение всего, что создала эта семья за 268 лет жизни на этой земле.

– Ты что-то путаешь, дорогой, Россия присоединила эти земли всего 70 лет назад.

– Официально – да, в 1850 году, я тоже проходил это в гимназии. Но в Военной энциклопедии об Амурской экспедиции есть такая запись: «Убѣдившись, что въ продолженіе 150 лѣтъ Россія имѣла права на Амурскій край и не использовала ихъ вслѣдствіе своей географической неосвѣдомленности, Невельской рѣшилъ, не откладывая ни минуты, за свой собственный страхъ объявить Приамурскій край, съ островомъ Сахалиномъ, принадлежащимъ Россіи». О том, что семья Басовых живет в Приамурье с 1651 года, мне сказал он сам. Я специально открыл энциклопедию, чтобы убедиться в том, что он говорит правду. Это – правда. Эти люди жили в этих местах и раз в два года доставляли в Якутск налоги, собранные с местных жителей, направляли своих сыновей на службу в Якутское и Забайкальское казачье войско, то есть являлись подданными России, хотя и не получали жалованья, и официально жили за ее пределами. В общем, когда он мне предложил занять место начальника управления, то отказать ему я не смог. Буду служить под его началом. Он – командующий крепостью.

– Он же совсем мальчишка? Писали, что он – девятьсот первого года рождения.

– Да, это так, но он каким-то образом сумел аккумулировать в себе весь опыт своих предков по защите своей земли и создает армию нового типа, ту, в которой каждый солдат знает свой маневр и его не приходится подталкивать в спину. В общем, дорогая, решение принято, будем служить новой России, тем более что там, за границей, мы никому не нужны. Ни французам, ни англичанам. А японцы – это вообще не вариант.

Видя решительный настрой мужа, Женни решила промолчать и начать самостоятельные поиски возможности уехать отсюда куда глаза глядят. Для нее было больно видеть, что тот мирок, в котором она жила с детства, исчезает в грозном пламени революции и Гражданской войны. Её подружки, все как одна, ненавидят большевиков за то, что они сломали то хрупкое призрачное царство их юности, забывая о том, что революцию начала вовсе не РСДРП(б), а их мужья и отцы, кадеты и земцы. Что им приходится сейчас экономить, выкручиваться, лишаться балов, украшений, платьев и шубок, появившихся ниоткуда и исчезающих в никуда. Сама Женни за всю свою жизнь никогда не заработала ни одного рубля. Она брала их из сумочки, и ее мало интересовал тот процесс, каким образом они там появляются. Так было устроено общество, в 1910 году, когда она выходила замуж за сына генерал-губернатора, она и подумать не могла, что будет радоваться продуктам, которые случайно перепали ее мужу.

Утром 5 февраля 1920 года японцы выяснили, что на остров Русский проникло до двух полков 3-й Пролетарской дивизии, благодаря сильному ночному туману, опустившемуся на город. Казаки и пролетарцы разоружили гарнизоны двух фортов, в которых находились японцы. Еще шесть укреплений, где продолжали оставаться бывшие колчаковцы, добровольно подняли красные флаги. В руках японцев оставались Ларионовский форт, 30-я батарея, три батареи на Матвеевских камнях и 9-й форт у полуострова Кондратенко. На этот раз японцев не топили, у них изъяли затворы винтовок и провели через весь Владивосток ко Второй речке, там сняли заграждения и отпустили их в сторону 7-го форта.

А на забайкальском участке фронта Борода этой же ночью взял Сретинск. Совпадение было случайным, прямой связи еще не было, часть уссурийской дороги была еще в руках японцев и колчаковцев, но сигнал был подан грозный. Днем позвонили японцы, как только их две роты достигли форта «Цесаревич», и предложили встретиться у Второй речки. На встречу уехал товарищ Сергей. Вместо генерала Танаки переговоры вел полковник Куросито, обсуждалось положение японских войск на острове Русский. Японец просил о перемирии до приезда генерала Юи Мицуэ, которого священный Тэнно наделил новыми полномочиями для переговоров с красными. Пропускать продовольствие на остров Алексей отказался, предложив японцам эвакуироваться. По городу они пройдут без затворов, а после пересечения Второй речки, мы отдадим все затворы, включая изъятые сегодня. Следует отметить, что японские солдаты к тому времени уже прониклись обстоятельством, что их, как котят, просто топят, при малейшем сопротивлении. Поэтому решили сдаться без выстрелов и выжили, что создало новую реальность на Уссурийском фронте. Дошли они до этого не сами, здесь поработали многочисленные агитаторы, проникшие на остров под видом рыбаков.

7 февраля, одновременно в двух местах, во Владивостоке и на станции Гонгота, под Читой, занятой войсками ВССА, начались переговоры с японским командованием. Речь на них сразу пошла об эвакуации войск и безопасности отвода на путях следования. Переговоры происходили под наблюдением других союзных миссий, которые придерживались американской линии на полное освобождение занятых территорий, включая полосу отчуждения КВЖД и Северный Сахалин. Японцы упирались из-за Сахалина, где вылазок партизан не было, и они предъявили письмо жителей японскому императору, с просьбой не допустить проникновения «экстремистских элементов» на территорию Сахалина. Пришлось им уступить, с оговоркой, что это является нарушением положений Портсмутского мира, чтобы не срывать все остальное. Слона требуется есть кусочками! Тем более что во Владивосток с неофициальным визитом прибыли майор Е Тинь и генерал Фын Юйсянь, представители Народно-Революционной армии Китая, один из которых был известным коммунистом, а второй – христианином и христианским социалистом. В борьбе против японской оккупации зоны отчуждения у нас появились пусть и временные, но союзники. Так что баланс сил ясно показывал Японии, что он складывается не в ее пользу.

За два дня до начала переговоров в руки партизан перешла флотская радиостанция на Ларионовском форту, была установлена связь с Петроградом, правда, только ночами, в часы наилучшего прохождения радиоволн. Но поступавшие оттуда приказы и распоряжения пока приходилось просто игнорировать, как несоответствующие происходящим событиям. Военмордел Троцкий настаивал на больших уступках японцам, соглашался с участием Семенова в переговорах и прочая, прочая, прочая. Лазо, пользуясь старым знакомством с Лениным, они виделись и имели длительный разговор на Первом съезде Советов в октябре 1917 года, направил ему огромную телеграмму, в которой подробно описал происходящие события на Дальнем Востоке. И получил его ответ, дающий «зеленый свет» действиям коммунистов-дальневосточников. Соответствующей коррекции подверглась и позиция командарма Зверева, и комиссара Краснощекова под Читой. Участие Семенова даже на переговорах под Читой было заблокировано. Здесь под Владиком ими еще и не пахло. В результате переговоров с китайцами ими был разоружен отряд и арестован «атаман» уссурийцев Калмыков, известный садист, долгое время терроризировавший край. К сожалению, китайцы отказались передать его нам, так как предъявили ему обвинение в обстреле своих кораблей на Уссури. Так или иначе, он скоро, без суда, был убит при попытке к бегству китайским офицером. Легко отделался!

Японцам был предоставлен зеленый коридор для отвода войск, как по Амурской магистрали, так и по КВЖД. Войскам Семенова в этом было отказано. Через месяц, сразу после отхода японцев, Зверев взял Читу, и «армия» Семенова разделилась на две части, одна двинулась поездами на Хабаровск, который, как они считали, находился в руках у Калмыкова, вторые двинулись на Харбин. До Хабаровска никто из них не добрался, а в Харбин они прибыли без оружия и боеприпасов, костеря почем зря японцев и прочих «союзников», бросивших их умирать в бурятских степях, и надеясь «продолжить борьбу с большевиками». Но их планам сбыться было не суждено.

Началось все 6 февраля, утром, когда Илья вернулся с Ларионовского форта, где всю ночь радисты отбивали телеграмму Ленину. В результате получили короткий ответ и приглашение в Москву. Ответ одобрял действия Дальбюро на окончательное освобождение края и зоны отчуждения КВЖД. Штаб и вокзал рядом, метров двести друг от друга, вокзал ближе к городу, но Илья услышал протяжный крик, состоящий из одних гласных:

– Ии’я! – Так его звал один человек, которому он был обязан жизнью: Ваня или Вань И, знахарь, лекарь, немного колдун и шаман, маньчжур по национальности. Немного философ, знакомый, кстати, с трудами Маркса и высоко ценящий его труды.

Илья проехал чуть дальше и на перроне увидел двух человек. Одним из которых был Ваня. Они прошли вдоль путей, затем вошли в штаб, где задержались на несколько часов. Второй человек, одетый в форму хаки без погон, был низкорослым, худощавым маньчжуром, но говорившим с сильным «пекинским» акцентом. Здесь стоит отметить, что после революции 1911 года единого Китая просто не стало. Страна развалилась на 11–12 частей, тем не менее главным считались те, которые смогли захватить Пекин, который в те годы даже так не назывался. У него было три названия: Бэйцзинь, Бейпинь и Пекин. То есть «Северная столица», «Северное спокойствие» или просто Пекин, как его называли со времен первого посещения голландцы и португальцы. Появилась еще и южная столица, долгое время отсутствовавшая официально: Нанкин. Но впервые о существовании этого города европейцы узнали от Марко Поло, и тогда он назывался Хан-Балык (царь-рыба), из-за золотых карпов, украшавших пруды этого города. Китай тогда находился под властью монголов. Впрочем, Великая Китайская стена, несмотря на название, бойницами повернута в сторону Китая, а не Внутренней Монголии. Так что, кто ее построил и зачем – неизвестно. Этого человека звали Е Тинь. Звание – майор, командир батальона личной охраны Сунь Ятсена, из провинции Шеньси, на границе с Внутренней Монголией. Для кого не понятно, что это такое: Внутренняя Монголия – это место, где живет менее одного процента населения Китая. Даже в наши дни. Жить там можно… в трех местах. Там все и живут.

Но Ваня не тот человек, чтобы тащить за тридевять земель «пустышку», лишь бы похвастаться Илье, что он знаком с личным охранником создателя Гоминьдана.

Ваня был связным, через которого амурцы набрали примерно два полка отличных пехотинцев, хорошо проявивших себя в боях и с японцами, и с семеновцами. И он привез во Владивосток своего командира, человека, который предварительно готовил тех, кого отправлял к амурским партизанам. Естественно, что было много вопросов и воспоминаний: как, кто, когда и где сейчас. Оба они говорили на «маньчжу гисун», поэтому Илья прекрасно их понимал, а когда возникали трудности, то выручал Ваня. Е Тинь откровенно признался, что направлял к нам своих бойцов учиться воевать, и сейчас, когда японцы уже вошли на территорию его провинции, он бы хотел получить бойцов обратно. Они станут офицерами и младшими командирами в его армии, с задачей создать советскую власть в провинции. Сам он учился во Франции, член компартии. Он же предупредил, что в Москву в прошлом, 1919 году, для участия в Первом съезде Коминтерна, ездил некий Фын Юйсян, который добился даже встречи с Лениным. Сейчас готовится еще один визит генералов в Москву, их будет сопровождать все тот же генерал Фын Юйсян. Он – ханец, к тому же иезуит, христианин. Будет много обещать, но цель у него одна: разорвать все существующие договора с Россией, в первую очередь Айгунский.

– Ничего себе! А задница не треснет?

– Он уже и так ни на один горшок не помещается. Скоро лопнет. Но говорит складно и умеет хорошо прятать истинные намерения. В чистом виде: иезуит. С очень далеко идущими планами. Фактически будет говорить, что новое правительство Китая призна́ет РСФСР, де-факто – этого не произойдет. Но они выгонят представителей России со всех концессионных территорий и попытаются захватить КВЖД. Это – главное, чего добиваются бэйпинские генералы. Юйсянь официально к этой клике не относится, но хочет стать властителем Китая. Он – их союзник.

– Телеграмму о том, что такой человек намерен посетить частным порядком Владивосток, мы имеем. Частный визит мы отменить не можем, другой вопрос: станем ли мы его принимать.

– Именно поэтому я здесь, Ии’я. Считаю необходимым предупредить, что это – никакой не христианский социалист. Это – заведомый демагог и диктатор.

– Твои вопросы, товарищ Е, мы попытаемся отработать, но это связано со многими обстоятельствами, в первую очередь с разгромом Семенова.

– Направляйте его к нам, по КВЖД. Нам оружие нужно. Гарантируем то, что приедет в Харбин в одних трусах. А потом приезжайте сами, будем учиться бить японцев. Считайте это официальным приглашением. Вот мандат. Подъезжать лучше через Монголию.

Второй генерал, действительно, был несколько толстоватым, и в форме, правда, не в парадной, с венчиками и эполетами. Он приехал не один, а с целой делегацией. Устроил несколько крупных кутежей с депутатами, но военным командованием принят не был, поэтому уехал не солоно хлебавши. Как раз к его отъезду в Китай, через пару суток, стало известно, что вся Уссурийская и Забайкальская дороги освобождены от белых. Так как предстояли серьезные изменения в «государственном устройстве края», то было принято решение направить в Москву военную делегацию, тем более что и земцы, и кооператоры, раздельно, готовятся к такой поездке. Первоначально планировалось отправить обоих командующих: Лазо и Серышева, но Степан был занят переброской войск и их комплектованием перед предстоящим броском на юг, поэтому отправили Илью. Две недели бойцы и командиры отдельной сотни тряслись в вагонах, состав полностью был воинским: один пассажирский вагон, в котором ехало начальство, а остальные были теплушки для бойцов и лошадей. Дорога хоть и числилась «освобожденной», но еще подвергалась налетам как регулярных, так и иррегулярных войск: белых партизан. До настоящих боев не дошло, но несколько перестрелок случилось.

И, наконец, Москва. Мытарства начались еще на подъезде к столице. Одеты бойцы были, то что называется, в несоответствующую форму. Благо что у большинства сохранились красные ленты на папахи, так как земцы придумали овальную кокарду с якорем, снопом и кайлом на ней, без звезды. Плюс там цвета малость подкачали, чем ближе к Москве, тем подозрительнее становились местные комиссары на железной дороге. Уже после прибытия состав долго гоняли между Ярославской, Московской кольцевой ветками и Николаевской дорогой, пока не приткнули на задворках Петроградского вокзала, но выставили часовых, наблюдающих за порядком. Так как задерживаться в Москве даже и не рассчитывали, то отказались селиться в Спасских казармах[4]. Ну, а так как «мы, чать, не баре», то сменив папахи на фуражки со звездой, конным порядком Илья и Лазо двинулись в сторону Кремля. Никольские ворота оказались просто закрыты, через Спасские не пропускали. У Троицких ворот можно пройти пешим, но нет коновязи, конных пускают только у Боровицких. Да вот беда, телеграмма – это вовсе не пропуск в Кремль. Пришлось возвращаться к Троицким воротам и там записываться в бюро пропусков. Ждать больше часа и получить бумажку, что прием назначен на следующую пятницу, через десять дней. Дескать, ходоков много, и всем требуется один человек. Приехали, на деревню, к дедушке.

– Ну, что, в Генштаб? – это было ближайшее заведение, к которому они имели ну хоть какое-то отношение.

Подъехали туда, но и там выяснилось, что они пройти в здание не могут.

– Вы представители другого государства, вам – в наркоминдел, к товарищу Чичерину, это на Большой Лубянке. Вот по этой улице. И там увидите!

Наркоминдел присылал такие портянки, что хоть стой, хоть падай, меньше всего хотелось общаться с этим ведомством. Но делать нечего, развернули коней и двинулись в сторону Лубянской площади.

– Слышь, Илья. А у тебя удостоверение комиссара ВЧК с собой?

– Да.

– Смотри! Написано: Всероссийская Чрезвычайная Комиссия. Скажешь, что я с тобой. К товарищу Дзержинскому.

Так и поступили! Через десять минут сидели перед кабинетом «Железного Феликса», так как Забайкальский фронт еще существовал, а Амурский прекратил свое существование.

– Откуда вы, товарищи? – приподняв острую бородку, спросил «главный чекист».

Первым доложился Сергей Георгиевич, затем Илья.

– Да-да-да! Владивосток! К вам мы еще никого не направляли, там местные товарищи справляются. А по какому вопросу?

Сергей Лазо показал телеграмму Ленина.

– Последние части японских войск отойдут за пределы республики в середине марта. Мы приехали согласовать дальнейшие шаги с товарищем Лениным, так как со всех сторон начали сыпаться указания: что нам делать, а стройного плана действий нет.

– А почему ко мне?

Дзержинскому рассказали о том, как пытались куда-нибудь попасть, и о том, что их записали на прием, как ходоков. Феликс Эдмундович ухмыльнулся и снял трубку телефона. Назвал несколько позывных.

– Владимир Ильич! Тут делегация из Владивостока приехала: командующий фронтом и командующий крепостью Владивосток, кстати, комиссар ВЧК. А их твой секретариат «ходоками» зарегистрировал, а главный штаб отправил в НарКомИнДел. Хорошо, Владимир Ильич, сейчас подвезу, мне тоже было бы интересно послушать, как у них там дела. Неожиданно быстро они справились с интервентами. Пройдемте, товарищи!

– У нас здесь кони.

– Ничего, не на базаре оставляете, не пропадут, – улыбнулся Дзержинский и показал рукой на выход.

Дальше все прошло как по маслу, но у Ленина собралась довольно представительная компания из желающих послушать. Лазо докладывался первым, как и положено, Илью-то он взял чисто за компанию. Неожиданно вопрос зашел именно о нем. Иностранные газеты упоминали его гораздо чаще, чем остальных.

– Да, компенсацию мне выплатили: двенадцать миллионов имперских йен и вернули 256 лошадей из шести тысяч, бывших на заводе, поэтому снизили выплату на два миллиона йен. Там производители и матки основных линий, так что два миллиона они стоят.

– И что вы собираетесь делать с этими деньгами, товарищ миллионер? – задал вопрос Владимир Ильич, хитро склонив голову.

– Да мы их положили в золотой запас области. Куда их еще девать? А лошадей начали готовить к перегону под Благовещенск. Но там требуется вначале восстановить стойла и ограждения пастбища, найти рабочих. Работы там много.

– И кто этим будет заниматься? Вы сами?

– Нет, там живет брат отца, в первой Амурской партизанской дивизии воюет мой младший брат. Кто-то из них. Я пока чувствую себя на своем месте.

– Он у нас главный специалист договариваться с японцами, когда они упрямиться начинают. Он их старыми казацкими способами в чувство приводит.

– А кстати, как себя проявили казаки в вашем крае? Что скажете, товарищ Лазо?

– В Амурской области Советскую власть и установили, и восстановили казаки. Ну, восстанавливали уже всем народом, и казаки, и иногородние, переселенцы, но основу трех дивизий составили именно казаки Амурского войска.

– Говорят, что они зверствовали очень в соседнем Забайкальском крае, – сказал Дзержинский.

– Нет, – вступился за своих Илья. – В корпусе или «армии» Семенова существовало два «Амурских» полка. Третий и Четвертый. Все Амурское войско, развернутое по военному времени, это – два полка, всего 3600 сабель. Первый и второй. Оба действовали на нашей стороне. На Уссури этого не произошло, но там очень многих порубал «атаман» Калмыков. У нас около десяти – двенадцати процентов ушло за Амур, вместе с Гамовым. Даже когда в области власть была у белых, их казаки обратно не пускали. Собственно говоря, власть белых держалась только там, где были японские гарнизоны. Затем мы и тех, и других быстро выбили, когда смогли приобрести винтовки у американцев.

– На что?

– На золото, товарищ Ленин. Мы закрыли границу и контролировали, и контролируем, золотодобычу и в Амурской, и Забайкальской областях. Англичане открыли несколько новых месторождений, мы там организовали прииски. Открывали они не нам, естественно, а себе и семеновцам.

– Вы говорите, что именно Амурское казачье войско сыграло большую роль в установлении Советской власти. Почему это не получилось в других местах?

– Я не знаю, Владимир Ильич. Думаю, что агитаторам и пропагандистам не хватило авторитета.

– А у вас авторитета было больше?

– На меня работал авторитет отца, который, вместе с матерью и дочерями, принял бой и не пустил захватчиков на свои земли. Да, погибли все, но пример он подал, поэтому до того, как я сумел заработать собственный авторитет, я пользовался авторитетом семьи.

– Работу с казаками мы упустили, товарищи.

– Нагайки казацкие слишком хорошо помним, – ответил незнакомый Илье человек, который несколько выделялся среди остальных своим «рабочим видом». Калинин была его фамилия.

Ленин переключил разговор на другую тему.

– То есть, товарищи, вы говорите, что необходимости создания большой республики не существует?

– Да, товарищ Ленин, – ответил Лазо. – Амурская область уже объявила о переходе всей полноты власти к Советам. Дочищаем Забайкальскую и Даурию, там Советы смогут взять власть уже в начале следующего месяца, у нас остается только Уссурийский край с Владивостоком. Здесь главная опасность. Сейчас Временное Земское правительство признано ведущими державами и, благодаря их поддержке, удалось вынудить японцев отвести войска. Но белые сдали карты минных полей интервентам, и Владивосток стал уязвим с моря, а флота у нас совсем не осталось. Плюс устарела артиллерия фортов. В этих условиях мы вынуждены две отборные партизанские дивизии держать на берегах Уссурийского и Амурского заливов. А Илью Николаевича держать в тылу, чтобы не допустить захвата японцами города, хотя его присутствие требуется там, впереди, где еще предстоят бои за зону отчуждения.

– У меня есть существенное дополнение, товарищи. Из надежных источников стало известно, что Пекинская милитаристская клика готовит серьезную провокацию в Москве. Речь идет об отмене всех существующих договоренностей между Китаем и Россией. В этом случае мы потеряем КВЖД и тяньцзиньскую концессию, что нанесет существенный удар по торговле с Китаем и Японией. В прошлом году здесь в Москве побывал некий Фын Юйсян, иезуит, якобы создавший социалистическую рабочую партию Китая. Такой партии нет. Это – китайский генерал, союзник Бэйянской клики. Его цель – денонсировать все договоры, подписанные Россией с Китаем после 1658 года. Нерчинский договор 1658 года предусматривает, что ни Россия, ни Китай не имеют права заселять левый берег Амура. В 1900–1901 годах в Китае было «боксерское» восстание, требовавшее отмены более поздних договоров с Россией и передачи Китаю полосы в 600 километров до линии водораздела между Амурской областью и Якутией. Для его подавления, по просьбе императрицы, Россия ввела войска в Маньчжурию. И до начала 1918 года эта территория находилась под полным управлением из России. По моим сведениям, Фын Юйсян был у вас на приеме, товарищ Ленин и произвел благоприятное впечатление. Он – не социалист, он – националист, и рвется к власти в Пекине, – сказал Илья.

– Товарищ Басов, насколько эти сведения верны?

– Я перед поездкой сюда общался с двумя товарищами, китайскими коммунистами, активно помогавшим нам в 1919 году. В частности, через них удалось закупить оружие на достаточно крупную сумму и создать партизанскую армию трехдивизионного состава. Часть бойцов для которой была направлена из Китая этими товарищами. Бойцы надежные, дисциплинированные, воевали хорошо, как в наступлении, так и в обороне. В настоящее время они готовятся объявить в провинции Шеньси и двух оазисах во Внутренней Монголии Советскую власть. Все это они согласовывают с нами. Ими обещана поддержка действий войск охраны зоны отчуждения и разоружение войск Семенова, в случае его отхода из Забайкалья по КВЖД в Харбин. Зовут этого человека Е Тинь.

Было заметно, что Чичерин и Ленин несколько расстроились, получив такую информацию. Сказывалось то обстоятельство, что на Востоке они не работали и не знали тонкостей психологии этих народов, когда за словами обычно не стоят дела. Европейский подход здесь неприменим.

– Они называли хоть кого-нибудь, с кем там можно работать?

– Ли Дачжао и его «Движение четвертого мая». Пекинский университет.

После этого встречу свернули, а следующий раз Лазо был в Кремле без Ильи, но потому, что его пригласили на пленум ЦК партии, а Илья по молодости лет не был членом РСДРП(б). Во время возвращения домой Сергей Лазо отметил, что изменился стиль работы Советского правительства, стало гораздо больше бюрократических проволочек, чем это было в 1917 году.

– Не попади мы к Дзержинскому, скорее всего, потеряли бы кучу времени и вернулись обратно с пустыми руками.

– Да они и так пусты.

– Не скажи! И денег выделили, и обмундирование, артиллерию для крепости, и даже аэропланы. Там тебе много чего написали, но пакет отдельно едет фельдпочтой.

– А почему ни тебе, ни мне его напрямую не передали?

– Пакет подготовил штаб РВС на основании письма Ленина.

– О письме мне говорили, но так его и не показали.

– Кто говорил?

– Дзержинский. Я вчера у него вечером был.

– А я-то думал, чего это наш Илья так поздно и такой смурной заявился? Решил, что московская красавица в ночлеге отказала.

– Речь пошла о закрытии границы, а войск выделить не могут. Я ему честно сказал, что край в течение четырнадцати лет активно спаивают, что «успехи» Калмыкова базировались на том, что он в каждую станицу привозил «сулю»[5] в немереных количествах, и, по пьяной лавочке, все оказывались «записанными в его войско», а потом он их кровью мазал. Нет возможности надежно перекрыть границу имеющимся контингентом, потому что «суленошами» работают члены семей тех, кто охраняют границу. А он мне: «Усильте пропагандистскую и разъяснительную работу среди казаков на Уссури. У нас нет призыва, мы не можем обеспечить вас переменным составом». Впрочем, я особо ни на что и не надеялся. Понятно, что выкручиваться придется самостоятельно, нас для этого и делают «буфером».

– Да, Илюша, покрутиться придется.

– Да я за дивизии беспокоюсь. У нас-то этого зелья в разы меньше. Самогон гонят, но не по таким ценам.

– Вот тебе и сказали усилить воспитательную работу, как мы под Иркутском, когда белые «случайно» оставили несколько вагонов спирта на станции в Глазково. Все вылили под откос.

– Серега, ты путаешь разовую акцию с целенаправленной операцией разведки.

– Я ничего не путаю. Это есть, и это – уязвимая пята, требуется найти выход, – сказал Лазо.

– Что его искать? Ротация плюс привлечение «непьющего контингента», типа мусульман.

– Это верно, но где его взять? И на каком основании? Не забывай, что все то же самое, но в гораздо более тяжелой форме, предстоит пройти в Китае, в зоне отчуждения. А восточные мудрецы очень точно уловили момент, начав гнать на нашу сторону дешевый самогон.

– Да, такого пьянства, как в Приморье, я нигде не видел.

– Интересно, почему именно там?

– Нерчинский договор, я же говорил. В нем об Уссури нет ни одного слова. Кто ж тогда знал, что Амур поворачивает на Север. Так что Приморье – территория спорная, если отталкиваться от него. Ну а Айгуньский и Пекинский договоры, там все точно: здесь – мы, здесь – Китай.

– Цини первыми начали нарушать Нерчинский договор.

– Ой, Сергей Георгиевич! Да кто там знает, кто и чего нарушал? Китайцев здесь практически не было, ходили манцзы, сезонники, которым запрещалось иметь здесь жен и детей. У них избыток мужского населения, уже давно, пока не женился – зарабатывал тут в тайге да на море. Примерно с 1860 года, с появлением здесь первых наших поселений, видя, что мы быстро и много строим, деньги есть, и возможности заработать много, они и стали сюда подтягиваться.

Разговоры – разговорами, но уже в Ярославле получили первые новости из Москвы. Председатель ВЧК сообщил, что коллегия комиссии рассмотрела предложения комиссара Басова и приняла решение о передислокации в города Хабаровск и Владивосток двух кавалерийских полков ЧОН ВЧК, с последующим развертыванием их в две отдельные дивизии пограничной охраны двухполкового состава плюс артиллерийский дивизион и эскадрилья связи. Полки сформированы в Казани и Перовске из местных жителей-мусульман.

То есть, несмотря на то что внешне показалось, что Феликс Эдмундович и Владимир Ильич никак не среагировали на сообщения Лазо и Ильи, после каких-то дополнительных консультаций, вплоть до Пленума ЦК, решения приняты, и их, с Сергеем Георгиевичем, позиция получила одобрение. Однако эти изменения коснулись не только Приморского края, но и «зацепили» ВССА, из которой решено направить на юг России два кавполка. То есть сил у РККА мало, и если в одном месте прибыло, то в другом – убыло. Жаловались на контингент, получите, но негодный – отдайте нам на перевоспитание.

В течение всего пути новости из Москвы догоняли их, неспешно ползущий по ТрансСибири поезд, и даже обгоняли, так как в Иркутске одна из типографий уже печатала «Известия» и «Правду», с опозданием всего в два дня. Из этих газет узнали, что они, все четверо, стали кавалерами ордена Красного Знамени за успешное изгнание интервентов с территории Дальнего Востока.

Прошло более полутора месяцев, прежде чем Лазо и Илья с эскадроном вернулись к месту дислокации. Поезда, конечно, несколько сократили сроки путешествия из Владивостока в Москву и обратно, но кратчайший путь по КВЖД пока закрыт, да и состояние путей на всех участках оставляет желать много лучшего. Гражданская война выпила все соки из экономики, разорвала все связи, переключила все поставки на какие-то другие маршруты. Не случайно, еще при первом разговоре с Лениным, речь пошла в первую очередь о восстановлении разрушенного хозяйства. В случае успешного наступления на юге России и вдоль линии отчуждения, на последней странице истории Гражданской войны в России можно будет поставить жирную точку и перелистнуть ее. Во всяком случае, не возвращаться к этой теме для «независимой и объективной оценки» с точки зрения проигравших эту войну.

Они еще не успокоились, дважды пришлось эскадрон посылать в бой против «разноцветных» банд, живущих с грабежа железной дороги. Войск, чтобы держать под охраной все станции, не хватает. Противник знает об этом и действует малыми силами, полагаясь на быстрый отход после грабежа. Активно обрабатывает мозги крестьянству, говоря о непомерных налогах и фиксированных ценах на хлеб, о продразверстке. Особенно в Сибири и на Дальнем Востоке эта тема очень остра: крестьяне Средней полосы и на Юге смогли поделить земли крупных землевладельцев, а здесь забирать и делить было нечего, оставались только земли первопоселенцев, которые значительно превосходили по качеству и размеру «постреформенные» лоскутки. Ближе к посевной все острее и острее поднимались эти вопросы, ведь они не учитывались в момент коллапса государства в 1917-м. В Амурской области постановили, что проведут ревизию посевных площадей и отрежут необрабатываемые участки. Зачем требовалось обострять ситуацию – не совсем понятно: фактически это решение продавили бывшие левые эсеры, ведь многие из них перекрасились, не изменив при этом своей сути и взглядов. Свободной земли в Амурском крае было более чем достаточно, далеко не все земли, выделенные в начале века под переселенцев, были переданы в руки крестьян. Кроме того, и германская, и гражданская война сократили население, большей частью мужское. Спор, как обычно, стоял из-за места, где находился этот самый участок. И это – ситуация в самой освоенной части края. В остальных местах – чистая нехватка трудовых ресурсов, людей для обработки всей посевной площади не хватает.

Второй «головной болью» была полуразрушенная крепость с остатками «Сибирской флотилии», так тогда назывался Тихоокеанский флот. Поданная докладная записка о состоянии дел в крепости и по охране водного района, в которой было указано, что самостоятельно содержать одну из крупнейших в мире морских крепостей Приморская область или Временное Земское правительство области не в состоянии, была рассмотрена на Пленуме ЦК. В составе Сибирской флотилии находилось 37 судов и кораблей, в том числе шесть канонерских лодок, пять мониторов и пять подводных лодок. Все, без малейшего исключения, корабли были устаревшими, но без них вся территория Дальнего Востока становилась неуправляемым «ханством», времен Иоанна Грозного. В том же Петропавловске-Камчатском правительство области высказалось за протекторат Японии. Так что традиции нашей интеллигенции: «На пять минут стать генеральным секретарем КПСС, объявить войну Финляндии и сдаться», берут свое начало там, на Дальнем Востоке.

Официальным командующим всеми и всями был Сергей Лазо, одновременно исполнявший обязанности командующего фронтом, а так как поблизости никого другого не было, то и Сибирская флотилия перешла под команду Ильи. Дескать, без нее все равно оборону держать невозможно, так что действуй. Ну, и обещал, что РевВоенСовет уже выслал пакет с помощью для организации обороны города и всего края. Тревожные сообщения начали поступать, еще когда приблизились к Хабаровску: эсеровский партизанский отряд устроил резню в Николаеве-на-Амуре. Японцы сменили военного атташе во Владивостоке, назначили генерала Акаси, старого прожженного разведчика Императорского Генерального штаба, который начал активно проводить провокации и диверсии, задействовав весь арсенал японской разведки в Китае и Приморье. Лазо немедленно направляет в Николаев канлодку «Вотяк», миноносцы № 210 и 211, и пароход «Партокл» с двумя ротами десанта. В Хабаровске больше ничего не было. Еще два корабля направлены им в сторону Имана, где участились обстрелы нашей территории со стороны Народно-революционной Армии Китая.

– Илья, сразу по приезду создашь конно-железнодорожную группу, и держать границу! Косвенные признаки указывают, что японцы подготовили нам сюрприз. Далее пойдем под охраной бронепоездов.

Со стороны Владивостока Дед Нестор, командир 3-й Амурской дивизии, направил навстречу с ними еще один бронепоезд. Благодаря такому охранению удалось добраться в крепость без особых приключений. В тот же день они встретились и с консулом Кимурой, и с их военным атташе генералом Акаси. Этот еще не бит, поэтому резок и нагл. Однако наблюдение, установленное Ильей, уже выяснило, что мятеж готовится во Втором флотском экипаже, к посольству японцы подтянули две своих роты, а к зданию Совета – целый батальон. Но эти данные мы имели еще на подъезде к городу, поэтому все части гарнизона подняты по тревоге. На стол переговоров тут же была положена карта, здание консульства было блокировано егерями и казаками, во флотском экипаже идут аресты, а к зданию Совета подходят части второй партизанской дивизии. Народную милицию решили не применять, она – в резерве.

– Господа консул и военный атташе. Правительство области не имеет отношения к нападению японских войск на партизанский отряд Тряпицына. Договор о ненападении и нейтралитете никто в области не отменял. Для расследования инцидента нами направлен отряд военных моряков вниз по Амуру. Через неделю будет достоверно известно, что произошло там, но подчеркиваю, телеграмма о том, что в ночь на 12 марта отряд Тряпицына подвергся внезапной атаке со стороны японского гарнизона, у нас имеется. Теперь внимание сюда! Нами достоверно установлено, что японское командование, возглавляемое новым военным атташе генералом Акаси, подготовило такую же провокацию против законного и признанного правительства Приморской области в городе Владивостоке. Вот в этих местах замечено появление и скопление сил японского гарнизона, а в здание консульства проникло не менее двух рот морской пехоты, вместо десяти человек по договору. Нами арестованы капитаны второго ранга Посьет и Макарьевский, задержавшие выплату жалованья второму флотскому экипажу, в расчете вызвать бунт и поднять моряков на восстание против законного правительства. Они дали признательные показания, указывающие, что инициатором данного действия является вновь назначенный военный атташе Японии. Так как ваши полномочия, господин Акаси, не были должным образом аккредитованы в правительстве, то имею честь объявить вас персоной-нон-грата и рекомендую вам покинуть территорию области в течение двенадцати часов. Ваши фокусы в Петербурге, в Берлине и Париже в 1904 и 1905 годах нам хорошо известны. Именно поэтому военному ведомству республики мною, министром военных и морских дел, даны были указания верительных грамот от вас не принимать. Прошу на выход, господин Акаси, нам с вами разговаривать не о чем!

– Господин военный министр, наше правительство требует наказать виновных в Николаевском инциденте! – громко сказал консул.

– Такие указания нами были направлены с отрядом моряков. Командование отряда будет арестовано. Дело, господин посол, не столько в том, что они уничтожили гарнизон крепости Чныррах, сколько в том, что пострадало гражданское население японского происхождения. За это командование отряда понесет строжайшее наказание. Это – недопустимо! И абсолютно не оправдано ничем. Но, господин консул, вы же здесь давно, вы же видите, что большинство жителей области нас поддерживают. Вокруг города и в нем самом – три дивизии. Любое выступление, даже поддержанное кораблями императорского флота, будет немедленно подавлено. Их, восставших, слишком мало, чтобы оказать вам помощь в оккупации этого края. Тем более что переговоры о выводе войск закончены и поддержаны правительствами всех стран, принимавших в них участие. Настоятельно рекомендуем вам не поддаваться на провокации отдельных военных, не до конца понимающих обстановку. А эмиссары бывшей Восточной окраины вам просто врут, что они имеют здесь какое-либо влияние. Мы их били три года подряд, и не остановимся, пока все они не признают своего полного поражения.

– Тем не менее, господин военный министр, я передаю вам ноту протеста правительства Тенно, в которой звучит последнее предупреждение о недопустимости таких акций и действий со стороны войск Временного правительства.

– Я принимаю эту ноту, господин консул, и, несмотря на то что данный отряд не входил и не входит в те соединения, которые подчиняются мне, заверяю вас, что за убийство мирных жителей их командование будет наказано судом военного трибунала. Сожалею, что не смог более оперативно принять решение об этом, так как находился с официальным визитом в РСФСР, где был принят на высшем уровне. Республика РСФСР, так же, как и мы, выступает за добрососедские и мирные отношения с Японией, при условии соблюдения территориальной целостности государств бывшей Российской империи. Такие же условия объявлены и странами-победительницами. Объявленное нами занятие зоны отчуждения Китайско-Восточной железной дороги началось в точном соответствии с достигнутыми договоренностями, но почему-то японской стороной чинятся препятствия в районе станции Гродеково (Пограничная). Если тому причина – Николаевский инцидент, то уверяю вас, господин консул, в течение двух недель его зачинщики будут доставлены во Владивосток. Держу это на контроле. Харбин – последнее звено в цепи, и у меня все готово, чтобы взять его и закончить войну, развязанную сторонниками февральского переворота в России, – сказал Лазо и прекратил эту встречу.

Японцам не удалось раздуть Николаевский инцидент, так как высадившиеся туда новые японские войска там ничего не нашли, весь город был сожжен, вместе с крепостью Чныррах и прииском. А партизаны отошли вглубь лесов. Тем не менее Лазо свое обещание выполнил: командир отряда, его подруга и одновременно начальник штаба отряда были доставлены во Владивосток. Комиссара отряда уже не было в живых, они его расстреляли, так как он протестовал против убийства всех японцев и сожжения города. Увы, жестокость в этих местах была обычным явлением, и очень многим не нравилось, что на их земле появились «новые хозяева». Кстати, определенную роль в полной эвакуации японских войск из Приморья этот эпизод сыграл. После него в Японии всерьез заговорили, что военные хватили через край, и не стоило забираться в эти места, чтобы расхлебывать кашу, заваренную несколькими революциями.

Действуя уже напрямую с китайцами, Лазо обошел два японских гарнизона и освободил станцию Мудань Ула, или по-новому, Муданьцзян, куда немедленно прибыл товарищ Сергей, и начал восстанавливать свое влияние среди войск корпуса охраны зоны. Японцы еще немного покочевряжились, но были вынуждены уступить, так как туда сразу приехали «парни майора Коллинза», следить за исполнением Японией своих обязательств. Далее зона идет по ущельям гор Ванфо, и через две недели владивостокская народная милиция и части Красной Армии Китая вошли в Харбин, полностью отрезав войска Семенова в Забайкалье от какого-либо снабжения. Вся операция по освобождению зоны отчуждения заняла около полугода, но Илья все это время находился в тылу, выполняя задание комфронта восстановить боеспособность Владивостокской крепости. Один удар японского флота мог разрушить хрупкое сооружение, создаваемое на обломках великой империи.

На третий день по приезду ему вручили целый портфель документов, переданных из Москвы, из штаба РВС. Пришлось собирать «морское собрание», так как опереться было не на кого. Сам он в морских делах разбирался, ну, как свинья в апельсинах. А деваться некуда: «Даешь!» Помог Сева Симбирцев, тот самый, который из штаба восстания, брательник Фадеева, теперь предисполкома города и области.

– Вот тебе записочка, шуруй на Алеутскую, в дом Бринеров, в «Доброфлот». Там найдешь Афанасьича, Лухманова. Поговори с ним. Он – человек флотский, и наш, большевик. Мы его директором-распорядителем «Доброфлота» выдвинули. Он – поможет. Тебя он хорошо знает, Илья.

Дмитрий Афанасьевич был старым капитаном и писателем-маринистом. Старый – понятие условное, конечно, было ему 53 года, капитанить начал здесь, на Амуре, еще более точно – в Благовещенске. Знал всю семью Басовых, неоднократно бывал в гостях в Петровском. Имел «подпольную» кличку от Ильи, когда тот разговаривать не умел как следует: «Дафа», потом «дядя Дафа».

– Ну, что у нас есть? – спросил Дмитрий Афанасьевич, после того, как поговорили о том, что произошло весной 1918-го.

– Есть приказ комфронта и аналогичный приказ РВС республики, незаполненная заявка на снабжение, 115 тысяч тонн угля, две тысячи тонн каких-то масел и докладная инженерного управления крепости о состоянии фортов и батарей. С января 1920 года более восьмидесяти процентов комсостава фортов, батарей и кораблей самовольно оставили службу. Большинство судов и кораблей выведены на сухой отстой и зимовку. Весна началась, в настоящее время на плаву и боеготовно одиннадцать судов и кораблей: ледоколы «Надежный» и «Байкал», шесть паромов, канлодка «Маньчжур», минный заградитель «Монтугай» и два номерных миноносца.

– Половина из них к Сибирской флотилии не имеют отношения, это – мои суда, Владивостокского порта, Илья.

– Тем хуже, но есть кораблики на Амуре и Уссури. Кому они раньше подчинялись – не знаю. Только в Благовещенске было более ста пароходов, часть из которых была вооружена. Что-то около десятка еще бегают. Задача поставлена задействовать все.

– А деньги выделили? Или только приказ «задействовать»? Как мне? У меня, кроме долгов по Доброфлоту, считай: ни копейки. Только «приморки», которые дальше Владика хождения не имеют.

– Мне деньги выделили: йены и золото, как рублями, так и в слитках, довольно много. И обещан кредит в золотых рублях на шесть миллионов, под три процента годовых, но сообщения о выпуске новых рублей еще нет.

– Откуда столько?

– В основном – с приисков, мы их под себя забрали еще в восемнадцатом, а остальное взяли у Семенова и Колчака. Ну и Ямада «поделился», у него казна была во втором форте, мы их возвращать отказались, но там «военный выпуск», хотя хождение имеют. Благовещенск и Хабаровск тоже немного «подбросили», охранять там некому, все сюда везли на хранение. Сергей Георгиевич приказал использовать для восстановления флота и крепости, а министру финансов области показывать кукиш. Лазо надеется еще и в Харбине наложить руку на Русско-Азиатский банк и активы КВЖД, которые генерал Хорват прикарманил. Так что деньги есть, требуются люди.

– Насколько я в курсе событий, агитировать здесь практически некого. Так получилось, что офицерский состав, почти поголовно, монархисты, и на сотрудничество не пойдут, они так решили на морсобрании. Существует какая-то организация, которая контролирует и пресекает подобное сотрудничество на корню.

– А как же тогда Унтербергер?

– Он из корпуса инженеров, это раз, плюс «земец», они давно отпочковались от «монархистов». Но в покое его не оставят.

– На примете кто-нибудь есть? Из «отпочковавшихся».

– Есть, но не здесь, в Имане. Здешние только из Доброфлота, но они, как и я, люди не военные. Вот что: есть у меня на примете человечек, старинный мой приятель: Андрей Максимов. Он – вице-адмирал, и сейчас продолжает служить инспектором в РевВоенСовете. Знаешь такого?

– Знать не знаю, но большинство бумаг, которые надлежит исполнить, составлены А. С. Максимовым.

– Андреем Семеновичем, это – он. И еще, так называемый «и. о. командующего морскими силами Дальнего Востока» арестован в январе, сидит без суда и следствия с 25 января, был арестован в штабе крепости. Беренс его фамилия. Из-за него среди офицерского состава зреет заговор, с целью освободить его силой.

– Пусть попробуют! Нет у меня следователей. Это такой худющий, с таким удлиненным лицом, который гардемаринами командовал?

– Да, он проживал и командовал Морским корпусом. Друг и сослуживец Колчака, который его в контр-адмиралы произвел.

– Беренс, говорите? – Илья порылся в присланных из Москвы бумагах, там тоже фигурировала такая фамилия, и числился этот Беренс командующим морскими силами республики, РСФСР, естественно. Только имена были разными: в Москве служил Евгений, а здесь – М. А. Беренс. Имени его Илья не знал, а «дядя Дафа» его не называл. – Ну, давайте, переговорим с ним, как-никак, он до меня числился командующим. Пусть дела сдаст.

Дмитрий Афанасьевич поморщился, не хотелось ему контактировать с арестованным. Пока посланные казаки доставляли бывшего командующего, Илья и директор Доброфлота перешли в штаб. По дороге Лухманов поинтересовался:

– Когда казачки ваши освободят наше здание? Арендатор, англичанин, уехал, заплатил за месяц, а казаки там казарму и стойла устроили. Навигация начинается, а здание принадлежит Доброфлоту. Все наши бумаги там, а их даже забрать не дают. Выписали ордер на подселение к Бринерам, а ну как те вернутся?

– Я все понимаю, но возможности их куда-то переместить пока нет. Самим надо куда-то перенести штаб крепости, уж больно неудобно он стоит.

– Так ведь это – парадный штаб…

– Я знаю, и был на основном, и двух запасных командных пунктах. Оттуда очень хорошо управлять крепостью, но город в этом случае остается без прикрытия. Сейчас он – важнее. Так что потерпите, а бумаги вам дадут возможность забрать, впрочем, верхние этажи мы не используем, и там есть отдельный вход, так что решим вопрос. Чаю?

– Я предпочитаю кофе.

– Кофе есть.

Они расположились в кабинете Ильи и продолжали обсуждать вопросы ремонта, характеристики тех людей, которых можно было привлечь к этому вопросу с точки зрения Лухманова. Илье же требовался артиллерист, причем именно морской и грамотный. Среди знакомых «Дафа» таких людей не было. Точнее, был один, но в Петрограде. Составили телеграмму для Максимова, и шифровку на его имя, которую подписали оба. Передали все это для передачи в Москву и Петроград. Затем полистали «дело» Михаила Андреевича Беренса, которое завел Алексей Луцкий. Он в этих вопросах был гораздо опытнее Ильи, к тому же успел поработать не только с бывшим каперангом, но и с остальными «товарищами по несчастью». Именно Беренсу, а не Розанову доложили о том, что в освобождении Степана участвовали кони егерского батальона. Он поднял по тревоге своих гардемаринов и юнкерский батальон. Розанов прибыл в штаб уже после начала стрельбы в городе. Самое смешное, для более опытного в сухопутных боях Ильи, было то обстоятельство, что сам «адмирал» никогда участия в наземных боях не принимал. Бежал из Петрограда в Финляндию в марте 1919 года, оттуда в Японию, затем Харбин и Владивосток. В июле 1919 года Колчак повышает его в звании. В общем, разговор, скорее всего, закончится ничем.

Ввели арестованного, он был выбрит, одет в темно-синий флотский мундир со споротыми нашивками на английский манер. В общем, все по недавней частушке:

Мундир – английский,

Погон – французский,

Табак – японский,

Правитель омский.

Как только за конвоем закрылась дверь, так немедленно прозвучал протест бывшего каперанга о незаконности его содержания под стражей в течение четырех месяцев без следствия, предъявления обвинений и суда.

– Да вы знаете, как-то недосуг было, Михаил Андреевич, японцев требовалось выгнать, чем и занимались, а уж потом заниматься их приспешниками. Дошла и до вас очередь.

– Я японцам не служил!

– Заметно! А это не вы на фотографии встречаете генерала Ямаду в компании с генералом Розановым? Это я сам снимал 21 января прямо перед этим зданием. Узнаете?

– Это официальный визит командующего континентальным корпусом Императорской армии.

– Не стоит врать самому себе и нам. Вы прекрасно знаете, что 18 февраля 1918 года Верховный совет Антанты принял решение об оккупации японскими войсками Владивостока и Харбина, а также зоны КВЖД. Так что это был новый главнокомандующий оккупационными войсками. Кстати, только Владивостока и Харбина, заметьте, а они прихватили еще Хабаровск, Благовещенск и даже Читу. А что делали вы, будучи «командующим морскими силами России»? Хлебом-солью встречали оккупанта? Насколько я мог видеть, это было именно так! Настолько испугались в Порт-Артуре, что дрожь в коленках унять не смогли? Мы их, в Амурской области, просто выбили, и хлебом-солью не встречали. А тех, кто это делал – к стеночке прислонили.

– Стреляйте!

– Да рано еще, вы мне дела не сдали. Мне теперь предстоит разбираться с тем, что вы здесь натворили. А судить вас будем не мы, стоит ли нам пачкаться. Судить вас будут родители тех юнцов, которых вы сунули под наши пулеметы, через три дня после приезда японца. Согласно имеющимся у нас документам штаба крепости, именно вы отдали приказ поднять гардемаринов Морского корпуса и юнкеров Пехотного училища и бросили их «усмирять» егерский батальон. Сами при этом оставались в штабе крепости, и лоб свой под пули не подставляли. Вы были арестованы нами прямо здесь, в этой комнате. Оказывать сопротивление вы даже и не пытались.

– Это было слишком неожиданно. Мы не могли даже предположить, что кто-то сможет проникнуть в хорошо охраняемую крепость и порт, через три линии охранения.

– Мне не интересны причины, меня интересует другой вопрос: кто из присутствующих в крепости сможет восстановить ее артиллерийскую составляющую, так как по имеющимся у меня данным, все дальномерные посты либо демонтированы, либо нуждаются в юстировке. Все таблицы пристрелок на них отсутствуют, нет силуэтов для распознавания вражеских кораблей. И главное: все минные постановщики выведены из строя и крепость небоеспособна. Она существует, но лишена возможности сопротивляться противнику. Последнее время именно вы отвечали за состояние морских сил.

– Больше половины орудий снято и отправлено на сухопутный фронт и на строительство новых кораблей.

– Не надо так смешить присутствующих! У нас другие сведения об этом. Малокалиберную артиллерию и мортиры, действительно, отправили на германский фронт, а все остальное потребовали снять японцы. Они же удалили с наблюдательных пунктов вывешенные там силуэты своих кораблей. Именно с их подачи было прекращено обслуживание дальномерных постов, большая часть из которых была передана им непосредственно.

– Я не отдавал таких приказов!

– Вам их показать? Все японские приказы и ваши в том числе ответы им – прекрасно сохранились на КП форта «Петр Великий», который мы захватили через неделю после вашего ареста и низложения генерала Розанова. У нас есть неопровержимые доказательства того предательства, которое совершали здесь как военные, так и гражданские правительства, действовавшие после захвата власти на местах чехословацкими частями.

– Что вы хотите лично от меня? Я прибыл сюда в мае 1919 года и никаким образом не мог повлиять на сложившуюся обстановку.

– Тем не менее до самого конца поддерживали узурпировавшего власть генерала Розанова.

– Его назначил Верховный Главнокомандующий адмирал Колчак.

– И который вас лично сделал контр-адмиралом несуществующего флота. Кто передал золотой запас японцам?

– Этого я не знаю, во всяком случае, точно, скорее всего, это сделал Щекин, он был представителем Госбанка. И здесь же крутился Миллер? С двенадцатью миллионами золотом. Да и…

– Что замолчали?

– У Розанова лежало пятьдесят пять тонн в банке напротив.

– Их там уже нет, они сданы в Москву, а оттуда идет вооружение для крепости и флота.

– А придет?

– Придет, иначе зачем бы мне нужен был артиллерист. Деньги на восстановление флота и крепости дала Москва.

– Я не верю, большевики умеют только грабить.

– Можете не верить, это не имеет значения. Хотя… Почерк брата вам хорошо знаком?

– И что?

– Это его рука, его подпись?

– Да, похоже.

– Тогда читайте сами. Вот здесь! – Илья прикрыл ту часть письма, которую показывать было нельзя, оставив небольшой кусочек, где было написано про финансы.

– Я не знаю: кого можно порекомендовать вам. Большая часть людей хочет уехать отсюда, подальше от вас.

– Все сломали и в кусты? Отъезд требуется заслужить. Пусть восстановят разрушенное и катятся к чертовой бабушке, патриоты хреновы.

– Неправда, они – патриоты, а вы – узурпаторы.

– Что? Власть у вас отобрали? А не надо было сюда японцев пускать! Американцев, англичан и французов. Власть мирно была передана Советам. Семенову мы накостыляли под Даурией. Больше здесь никого не было. А расположить здесь чешский корпус придумал еще Керенский. А было нас… В двух эшелонах помещались. Но ничего, мы собрали в крае семь дивизий, вооружили их и обучили, и выперли вас отсюда! Вместе с вашими «союзниками»! Всех подняли. Поэтому вот мои условия: крепость восстановить, флот отремонтировать, и я лично подам вам тоннаж для эвакуации. Катитесь к чертовой бабушке! Хотя вы и там никому на хрен не нужны. – Илья посмотрел на часы, посланные за свидетелем казаки задерживались, а Беренс со своим упрямством уже сильно надоел. Но тут в дверь постучали, вошел Вадим Сухарев:

– Илья, привез!

– Давай его!

Вадим приоткрыл дверь больше и чуть подтолкнул вперед совсем юного гардемарина с красным бантом на коротеньком бушлате.

Бывший «командующий» закрыл глаза руками и сдавленно прошептал:

– Уберите Юрика, я все скажу!

Ну, и полилось! В общем, оба они, Розанов и Беренс, знали и хорошо понимали ситуацию, что их ставка на Колчака провалилась, что Колчаку деваться некуда, под Иркутском ляжет и он, и те, кто примкнул к его армии. Да и о том, что гарнизон крепости крайне ненадежен, и что земцы и кооператоры договорились с «амурскими». Знали они и о готовящемся восстании, которое должно было начаться в ночь на 31 января. Договорились с японцами, что те пошлют из Цуруги броненосец «Хидзен», бывший «Ретвизан», которого встретит у припая ледокол «Добрыня» и проведет его в Золотой Рог, к причалу напротив дома генерал-губернатора. Почти напротив него находился Госбанк, в хранилищах которого лежало 55 тонн царского золота. Это было ценой двух билетов на ночной сеанс. Пока японцы грузят золото, рота гардемаринов обеспечит безопасность погрузки ближайшего окружения Розанова и Беренса на два вспомогательных судна Сибирской флотилии. «Добрыня» выведет линкор и остальные суда каравана за припай, и «прощай, немытая Россия». Причем главную роль в этом детективе играл не Розанов, а Беренс. Без него обеспечить операцию просто бы не удалось. Кстати, он потом повторил эту операцию в Севастополе, уведя новенький линкор «Александр III» и Черноморскую эскадру в 60 вымпелов из Севастополя в Бизерту. Потом орудия этого линкора били по блокадному Ленинграду при помощи еще одного «героя и любимца России» генерала кавалерии Маннергейма. Да и сейфы на кораблях явно были не пустыми, так как с конца 1920 по конец 1924 года на кораблях неслась служба, соответственно, кто-то платил бедуинам и французам за продовольствие, воду, мазут и уголь, выплачивал какие-то деньги вахтенным матросам и офицерам. Из тех же «золотых запасов России». Набиты корабли были явно не «керенками» и «донскими рублями».

И еще один пикантный момент! Специально акцентирую на нем внимание «потерявших Россию» и прочих «булкохрустов». Описываемые события конца января 1920 года происходили в то время, когда был еще жив «Верховный правитель России», а человек, взявший на штык золотой запас в Казани, еще не дошел до станции Тулун, где будет похоронен, так как в вагоны вшивых и обмороженных не пускали, в Иркутске их не ждали, и предлагали продолжить тур по Золотому кольцу Байкала самостоятельно и «одиннадцатым маршрутом». А в тылу уже делили «их» золото! И покупали билетики в рай, по 27 500 000 граммов «чистаго золота, 999-й пробы» за штуку, до порта Цуруга. При этом Беренс все «повесил» на Розанова. Против него было возбуждено уголовное дело о краже 55 тонн золота. А сложить два и два, что передача японцам этого золота осуществлялась морским путем, порт Владивостока был закрыт по ледовым условиям, и именно этим караваном «адмирал» Беренс «вывез» гардемаринов Морского корпуса, якобы в Китай, а Розанова японцы вывезли чуточку позже и ему «посидеть» пришлось, у «любителей белого движения» никак не получается! Они привыкли к тому, что герой их романа должен украсть много и не попасться! И успеть на последний пароход. Я, правда, не думаю, что в «новой, независимой и объективной, пятитомной истории Гражданской войны в России» будет дана настоящая характеристика деяний этих воров. Кстати, ни один вымпел из Русской эскадры Беренса назад в Россию не вернулся, несмотря на официальную передачу РСФСР всей эскадры. Они ушли с молотка в счет царских долгов, которые РСФСР выплачивать отказалась, потому что построенную Россией КВЖД, на строительство которой и брались эти кредиты, Япония и ее китайские марионетки отторгли у нее, оплачивая это деяние из того самого Квантунского золота, украденного у России. На эти деньги был построен второй по тоннажу военный флот в мире, этими деньгами оплачен Тихоокеанский блицкриг, и эти деньги были вывезены из Японии американцами в качестве трофеев, после окончания Второй мировой войны. Они шли на обеспечение японской йены, на провокации на КВЖД, захват Маньчжурии, большей части Китая, Филиппин, почти всей Юго-Восточной Азии. Работая в конечном итоге на новый передел мира в пользу США.

Ну, а Юрик попал в эту круговерть почти случайно. После революции 1905 года все признаки грядущего распада империи были налицо. Как и в Древнем Риме, пышным цветом расцвели все пороки общества: опиумокурение, кокаин, разврат, мужеложство, столоверчение, мистицизм, вера в чудо. Не избежал этого и молодой гардемарин, ставший «лучшим другом» командующего, официально числился адъютантом для особых поручений. Он был в курсе переговоров с японцами, поэтому Беренсу ничего не оставалось делать, как признаться в том, что он задумал. Захват «Добрыни», а его планировали изначально, чтобы не допустить переброску школы прапорщиков с Русского, поставил всю операцию в позу прачки: броненосец, построенный в Америке, пройти через льды самостоятельно не мог, второй ледокол, «Надежный», стоял на ремонте в доке, у него потекли холодильники. Начнись операция по плану: 31-го, Беренс и японцы успели бы провернуть «дельце». О содержимом трех вагонов эшелона и почему Лазо взял с собой целую сотню пулеметчиков, хотя именно «льюисисты» составляли главную ударную силу гарнизона, никто не знал. Даже Илья, которому о грузе сказали после того, как груз сдали в Москве.

Главную роль во всех этих делах сыграл Алексей Луцкий, сумевший выделить из арестованных в штабе главные фигуры и разговорить Юрика. Как сказал позже товарищ Сергей, это было не слишком сложно, парень конкретно подсел на опиум еще до появления Беренса. В общем, удалось раскрыть это дело и вынести его обсуждение на Морское собрание, куда привезли и Беренса, и Розанова. И вовсе не потому, что Илья беспокоился, что их освободят силой, как сказал Дафа. Жалованье офицерский состав не получал с октября месяца, когда стало понятно, что Колчак сдулся. А влияние на плавсостав «герой боя в Ирбенском проливе» имел. Он был «центральным уговаривающим» Розанова, и ему – верили! Именно поэтому его судьбу предстояло решить именно Морскому собранию. Илья сказал, что деньги, обнаруженные у генерала и адмирала, пойдут на выплату задолженности за октябрь – январь, а с 28 января никаких выплат производиться не будет, так как все, кроме шести человек, подвергавшихся сильнейшей обструкции со стороны других офицеров, самовольно покинули свои корабли и боевые посты.

– Позволю себе напомнить, что власть в городе и области не менялась. Она принадлежала и принадлежит Временному правительству Земской управы. То, что в его состав ввели четырех человек, отвечающих за оборону города, вовсе не отменяет тех договоров и трудовых соглашений, под которыми вы все расписывались. Я, как исполняющий обязанности коменданта крепости, начальника гарнизона города и командующего Сибирской флотилией, до определенного момента не требовал от вас исполнения ваших прямых обязанностей. Но времена меняются: я был вынужден арестовать двоих из шести офицеров, продолжавших служить в гарнизоне. По их словам, на них оказывалось мощнейшее давление с вашей стороны, господа офицеры, и они были вынуждены подчиниться требованиям нового японского атташе и задержать выплату жалованья матросам и рядовым второго экипажа, сказав, что мы, командование крепости, не даем денег. Рассчитывали на то, что экипаж взбунтуется. Мы провели там собрание, на котором сами матросы и солдаты выразили недоверие кавторангам Посьету и Макарьевскому, сместив их с должностей командира и начальника штаба экипажа.

Мною получен приказ командующего фронтом в кратчайшее время произвести ремонт и восстановление минно-артиллерийских позиций крепости Владивосток. Для этого требуется восстановить дальномерные и наблюдательные посты на всех участках обороны, разместить новые орудия на тех позициях, которые были разукомплектованы в течение 1914–1920 годов, изменить расположение и конфигурацию минных полей, прикрывающих позиции. Для проведения такого объема работ требуется слаженная и дружная работа всего гарнизона крепости. И в первую очередь требуется привести в боевую готовность имеющиеся корабли. Фронт двинулся вперед, его войска сегодня освободили первую станцию на отчужденной территории КВЖД: Мудань Ула. В этих условиях возможны провокации со стороны японских оккупантов. Льда больше нет, флота у нас нет. Сдерживает противника только наличие в этом районе трех боеспособных дивизий: двух Амурских и дивизии Народной милиции. Без боя город японцам сдан не будет.

– Силенок не хватит… – раздался возглас из зала.

– Господа мореманы, не вам наши силенки мерить. После того, как вы утопили две Тихоокеанские эскадры и сами передали противнику проходы в минных полях, город с моря уязвим. Мы можем драться только на берегу. Десяток речных мониторов и четыре миноноски нас не спасут, но противник знает, что он – «корм для корюшки» в наших глазах, и пощады ему не будет. На том и стоим. А у кого духу не хватает встать в наши ряды, того мы, в принципе, и не зовем. Вот только когда с моря ударят их броненосцы, тогда не жалуйтесь, что ваши дома и семьи страдают. Сдаваться, как вы, мы не будем. Это – наша земля, мы за нее и деремся. Забирайте ваших приятелей, нам воры и трусы не нужны.

– Нет, комиссар! Нам они тоже ни к чему. Пошлите их штаб, к Духонину, чтоб воздух не портили. Что Москва шлет, какие системы? – сказал пожилой генерал береговой службы.

– В основном обуховские: четырех-, пяти-, шести-, семи-, восьми-, двенадцати- и две четырнадцатидюймовые пушки Виккерса, производства 1916–18 годов. Зенитные орудия из-под Москвы, с восьмого завода. Орудия до шести дюймов, включительно, в башнях и полубашнях, остальные – только со станками. Предписано бронировать на месте. И боеприпасы к тем, которые на балансе крепости не числятся.

– Полный список есть?

– Есть, конечно.

– Генерал-майор Аксенов, начальник артиллерии. Разрешите приступить к обязанностям?

В зале раздался свист и улюлюканье, но старый генерал так взглянул на свистящих, что они притихли. Илья показал ему место рядом с собой на трибуне. Обменялись отданием чести, затем хрипловатый голос генерала назвал еще несколько фамилий и пальцем показывал им место в строю слева от себя.

– Это начальники артиллерии на все форты и все спецы по приборам управления. Разрешите следовать на ГКП?

– Вначале – в штаб в порту, всех оформим, наметим круг задач и необходимые силы и средства.

– Есть! Нале-во! Шагом! Марш! – генерал кратко приложил ладонь к козырьку фуражки и пошагал вслед за подчиненными. Остальным Илья дал на размышление сутки, после этого обещал всех не вышедших на службу уволить.

– Это – армия и флот, господа. И нянчиться я с вами не буду.

Большинство офицеров почти с негодованием смотрели на Илью, их раздражала его молодость и жесткость. Он даже не пытался их уговорить. Плохо, конечно, что из плавсостава сразу никто не отозвался, но наиглавнейшая задача была решена: артиллеристы появились. Остальное – по ходу пьесы!

По приезду в штаб, а артиллеристы добирались туда на трамвайчике, пришлось их немного подождать. После того, как они подписали новые заявления на занятие «условно-вакантных» должностей, их направили в кассу штаба, где им было выплачено денежное довольствие по старому штатному расписанию и выданы карточки на получение суточных пайков уже по новому расписанию с учетом иждивенцев, членов семьи. Этого при «старой» власти не было, а цены в городе не просто кусались, а были атомными! Обсудили детали, составили план работ, черновой, попросили их подумать над его наполнением, так как требовалось составить смету работ, и отпустили по домам.

А против остальных запустили «главное оружие» – бухгалтерию. Тех, кто не хотел подписывать новое назначение, а хотел просто получить деньги за октябрь – январь, тем подписывали выплаты только после сдачи имущества по своему заведованию, а отсутствующие материальные ценности и ремонт дефектного оборудования производился за счет вычетов и обременений. А так как насиделись они в «отпуске» почти восемь месяцев, а аудита здесь давненько не проводилось, то очень многие оставались и вовсе «без портков», ежели начинали кочевряжиться и отказываться «служить большевикам». Подействовало безотказно! Даже «безлошадные» появились, на все командные места небольшие очереди образовались. Но работа закипела! Благо что до 1914 года крепость строили качественно и с большим запасом прочности. Многое из того, что требовалось срочно сделать, удавалось быстро ввести в строй. Но были и неприятные моменты, часть стволов и лафетов поступили не с заводов, а с различных складов флота и непосредственно с Ржевского полигона, причем большая часть из них имели маркировку МА, морская артиллерия. А станки для них, естественно, имели маркировку СА, сухопутная артиллерия. Плюс к этому часть орудий была явно трофейной. Нашлось несколько стволов, которые были полностью расстреляны. Тем не менее три четверти поступивших орудий были комплектными, новыми, и имели запасные стволы. Это в основном были пушки Кане, выпускавшиеся на ОМЗ (Обуховском Механическом заводе), и 18 орудий «Виккерс» 203 мм. Кроме того, вернули 14 мортир Шнейдера из 38, снятых в 1915 году. Плюс поставили 28 107-мм пушек Шнейдера. Но основным орудием стала 130-мм пушка образца 1913 года. 48 штук, но чисто морские, с морскими тумбами и с одной присланной полубашней. Правда, с чертежами для постройки облегченных, с противоосколочной броней, башен. Оба орудия 356 мм были морскими, английскими, а станки – крепостными, аналогичные тем, которые стояли в Порт-Артуре. Использовать их на максимальную дальность было невозможно. Так, попугать. Хотя генерал Аксенов сказал, что знает место, где установить их, так, чтобы перебивали все известные ему японские системы. Шесть 305-мм пушек Обуховского завода были тоже морскими, для них прислали башни, в разобранном виде, изготовленные в Петрограде, на Охте. Но проекта этой батареи попросту не было. За него взялся Унтербергер, тоже сумевший каким-то образом уговорить вначале троих бывших сослуживцев, а после собрания их стало пятнадцать.

Однако семейство Унтербергеров подкинуло и еще одну проблему, звали ее Женни, но все по порядку. Прибывшее вооружение моментально потребовало восстановления снабжения цементом. Вся крепость была построена из цемента, доставляемого из Новороссийска морским путем. В середине 1920 года такие поставки были невозможны, так как РСФСР была непризнанным государством, существовали достаточно большие финансовые претензии со стороны Франции и Великобритании, суда могли быть реквизированы, а груз арестован. Поэтому требовалось восстановить завод в Старом Ключе. Это в двухстах километрах от города. Проблем возникло! Но «кооператоры» из Совета области, уловив ситуацию, что у военного «ведомства» деньжата имеются, выбили из Русско-Китайского банка себе кредит, под будущую прибыль, и часть проблем сняли. Даже умудрились заказать самовыгружающиеся вагоны под него, но разместили заказ на них в Харбине. Военное ведомство уже не возражало, так как в Харбине стоял к тому времени красный гарнизон, а в договоре на поставку цена была указана в приморских рублях. С одной стороны, было понятно, что таким образом «кооператоры» сбрасывали «приморки», а получить намеревались минимум «военки» японские. Но деловую смекалку никто не отменял.

Когда прошел вал работ по установке орудий малого и среднего калибров, плюс выполнили пять рейдов по сопредельной территории в районе озера Ханка, откуда, сразу после пуска печей под Спасском, зачастили хунхузы, то возникла небольшая пауза.

Погода до самого конца июня стояла промозглая, с обильными туманами и плотной моросью, а требовалось протащить очень тяжелые орудия на форты и батареи, при условии того, что подхода с моря к этим местам нет, их ставили там, где высадиться и захватить их с моря невозможно. Гористый рельеф добавлял свои особенности, плюс полное отсутствие каких-либо тягачей или тракторов. Все доставлялось на «санях» по набросанным бревнам, с помощью полиспастов. Иногда в них впрягали лошадей, а чаще всего тянули вручную. В некоторых местах укладывали временные железные дороги-узкоколейки. И все это под промозглым непрерывным дождем, волнами налетавшим с Японского моря. Уже позже выяснилось, что плохая погода не дала возможности японскому флоту произвести бомбардировку Владивостока, как предупреждение о том, что Япония против восстановления крепости. К концу июня все полученные орудия до 130 мм включительно, и пятьдесят процентов шестидюймовых полубашен заняли свои места на позициях. Честно говоря, у шестидюймовых орудий была недостаточная дальность, всего 87 кабельтовых, и на них стоял только прицел прямой наводки. Угол возвышения не превышал 25 градусов. Артиллерийская мысль того времени четко застыла на Цусимском сражении. Зато стреляла эта пушка унитарным патроном с очень неплохой скорострельностью, до 12 выстрелов в минуту с натренированным расчетом. «Стотридцатки» стреляли дальше, за счет большего угла подъема, но… Там было настолько много «но», в общем, не вписывались они в систему управления огнем. Каждая батарея четырех- и пятидюймовок была самостоятельным подразделением, выработать данные для стрельбы для них ГКП возможности не имел, от слова «вообще». ГКП имел самый большой и точный дальномер, его буссоль позволяла быстро высчитать данные для стрельбы, но… из этой точки, где ни одного орудия не стояло. Требовалось вносить поправки для каждой батареи и каждого орудия, а столько людей сюда даже вместиться не могло. Систему управления, очень дорогую, английскую, закупили еще при царе, и установили, но ее делали для линкора, где изменения целика и дальности незначительны и постоянны. Зачем требовалось вбухивать такие средства в бесполезную вещь – для Ильи осталось полной загадкой. Важнейшим средством обороны района был телефон и телеграф. Тем более что батареи находились не только на полуострове Муравьева-Амурского и прилегающих островах, но и на обоих противоположных побережьях и Амурского, и Уссурийского заливов.

Наконец, 25 июня 1920 года генерал Аксенов принес рапорт о том, что все штатные артиллерийские позиции по проекту 1911 года восстановлены и обеспечены приборами измерения и наблюдения. Для новых артсистем подобраны места для их установки, на всех объектах начаты работы по выемке грунта. О чем и доложили в Харбин, командующему фронтом, и в Москву, в РВС республики. На четыре утра 26 июня назначили учения с боевой стрельбой. Два буксира и два миноносца вышли в море, чтобы с утра попытаться незаметно проникнуть в Амурский и Уссурийский заливы и попытаться высадить «десанты» у Трех Братьев и в бухте Чайка.

Как назло, утром на город лег туман. Один из миноносцев с буксиром вошли в Уссурийский залив, а второй был вынужден лечь в дрейф в 15 милях от мыса Брюса. Затем, воспользовавшись небольшим просветом, проскользнул в Амурский залив. В общем, их обнаружили только непосредственно перед местами высадок. Отличились 34-я батарея и 6-й форт, первым обнаружившими «противника», а первый форт и батареи, его прикрывающие, увидели уже шлюпки у берега, а миноносец и буксир так и не открылись до самого утра. Люди отвыкли вести наблюдение, расслабились и служили исключительно ради пайка и жалованья. «Свой маневр» они не знали и знать не хотели! Печальный фактик!

Илья собрал днем всех командиров партизанских дивизий, обоих командиров артиллерийских, все командование крепости и вставил «фитиль», говоря о том, что вбуханы такие деньжищи, а крепость как была небоеготовна, так ею и осталась! Съездили на места, поговорили с солдатами и матросами. Почти все проживают в городе, «служат» с незапамятных времен, ничего другого делать не умеют, но больше пекутся о своих огородах, да и рыбку половить не забывают. А тут нерка на нерест пошла, туман. Какой нафиг противник? Контингент оказался совершенно не готов ни к труду, ни к обороне.

В общем, в расстроенных чувствах все поехали обратно, а уже в штабе Дед Нестор предложил:

– Слушайте, по всему видно, что завтра будет сухо и солнечно, к тому же – воскресенье. Мне мой Уссурийск уже во где сидит. У тебя же целая яхта есть, Илья! Не зажимай для общества! Ну, господа-товарищи. Как насчет свежей нёрочки поесть? Шашлык – с меня, без вопросов! Сейчас адъютанта снаряжу на рынок.

– Ну, а мы что? Как командир скажет, так и будет, – за всех ответил Думбадзе, командир проштрафившейся артдивизии.

– Ну, а куда пойдем?

– Куда-куда! В Лазурную! Там никого нет и рыбы полный ручей, – подхватил идею Унтербергер. – Помнится, крайний раз, в четырнадцатом, мне там проводы на фронт устраивали. Правда, это в сентябре было, кеты и кумжи было море. Руками ловили.

– Дам берем? Или мальчишник устроим? – спросил генерал Аксенов. – Боюсь, меня могут дамы не отпустить одного. Посылбот у нас тоже имеется, и на ходу, шесть кают.

– А чего резину тянуть? Вечером и отходим! Мы свою посудинку тоже на парах держим, – заметили инженеры.

Илья поначалу и не знал, что ответить. Да, он – командующий, в том числе и флотилией. Да, яхта «Надежда» – разъездной катер командующего, но он ею еще ни разу не пользовался, обходился ее крейсерским катером, обычно стоявшим в ковше неподалеку. Тут же все намекали, что пора бы «Надежде» проветриться, она, дескать, побольше, и для «дамов» максимально удобна, а скидываться на вечернюю пьянку господа офицеры начали немедленно, обсуждали, какую вкуснотищу готовит кок адмиральской яхты. Вот сволочи!

Ему буквально подсунули поближе телефон, с которого можно было позвонить на причал, и придвинули телефонный справочник, где был указан позывной, звание и фамилия её командира.

Выручил генерал Аксенов:

– Командующий у нас недавно, всех порядков в крепости еще не знает. Илья Николаевич, так заведено со времен царя Гороха: если командованию куда-то нужно, то не имеет абсолютно никакого значения: куда, зачем и по какой надобности. Я позвоню, от вашего имени!

Затем он бодро позвонил супруге и скомандовал:

– Едем на пикник, отходим в 17.00. Собирайся!

В итоге собралось человек сорок-пятьдесят, на трех катерах и яхте, чинно погрузились, разгрузив пару пролеток, что-то доставивших из города. Дамы все с зонтиками, в шикарных манто и длинных платьях, успели даже прически сделать. Кто-то заметил, что «как в старые добрые времена»! А Илья подумал: «А зачем мы тогда революцию делали?» Впрочем, незадолго до их выхода на причал принесли полученную телеграмму, подписанную Лениным, Фрунзе и Беренсом-старшим, в которой их благодарили за быстрый своевременный ремонт и частичное перевооружение крепости. Пока о телеграмме знали только Аксенов и Илья, на что Аксенов сказал:

– Мир рушится, а все остается, как было! Черт возьми, мне, старому монархисту, приятно получить эту телеграмму! Конечно, до наведения полного порядка в крепости еще очень и очень далеко, но что-то сдвинулось с мертвой точки! Надоело это бесконечное падение! – и он развел руками.

Приняв окончательное решение «ехать», Илья на всякий случай отдал распоряжение казакам проверить место и быть неподалеку. От разъезда в бухте Бражникова до залива Лазурный всего около десяти километров, правда, по довольно густой тайге, но несколько троп там обозначено даже на карте. Людей, собиравшихся на пикник, он знал совсем недолго, что-то около двух месяцев. А вместе с Ильей туда собирались командиры всех трех дивизий. Более удобного случая обезглавить оборону города просто не придумаешь, ведь еще недавно все эти люди находились по другую линию фронта. Решение создать гибридное государство и не отталкивать от себя тех, кто пойдет на такое сотрудничество, далось с некоторым трудом, особенно учитывая то, что с японской армией удалось «разобраться» достаточно быстро и без особых потерь. Действовали японцы во всех случаях четко по выработанному шаблону, в полном соответствии со своей тактикой в Китае, где им удалось разбить и царскую армию, и китайских милитаристов. Японцы застыли в своем развитии и так и не поняли, что противник в корне изменил тактику и отношение к врагу. Поэтому и Лазо, и Илья, да и остальные командиры Дальневосточной армии приняли в штыки «половинчатые» решения Троцкого и жестко провели операции по освобождению той части Приморья и Забайкалья, которая находилась в руках японцев. Но ситуация с Владивостоком была абсолютно уникальной. Основной ударной силой там была многочисленная артиллерия, да еще и помещенная в отличные укрытия, снабженные развитой системой пехотного прикрытия. Штурм таких укреплений был практически невозможен для партизанской армии, почти не имеющей крупнокалиберной артиллерии. Пришлось пойти по пути, который не предусматривал прямых боестолкновений. Для этого требовалось, чтобы остатки гарнизона крепости были по меньшей мере нейтральны. Ну, а восстановить крепость самостоятельно, без участия этих людей, было невозможно. В рядах партизан таких специалистов не было, и когда они могли появиться – одному богу известно. Вот и приходилось двум бывшим противникам работать бок о бок. Но отдыхать тоже необходимо. Отдых, кстати, требовался всем: и рядовому составу, и офицерскому. Завтра по гарнизону объявят о благодарности командования РВС и лично от товарища Ленина. Будет праздничный обед, гуляния и танцы в городском парке. Заместителей и начальников штабов дивизий проинструктировали по телефону о повышенной боеготовности, особенно дивизии Народной милиции. На всякий пожарный случай. Все три командира согласились с Ильей, что такие предосторожности – вполне объективное решение, но отказываться от поездки не стали. Старшим за себя Илья оставил Иогана Ломбака, начальника «активной части» ГПО, Государственной Политической Охраны, так называлась контрразведка в области. Дмитрий Шилов, Нестор Каландаришвили и Константин Харнский, командиры дивизий, поехали не одни, а с подругами. Присоединившийся к ним Федор Николаевич Петров, министр здравоохранения области, «старый» большевик и член Дальбюро ЦК, прибыл на борт с супругой и совсем юной дочерью. То есть идея проведения такого мероприятия была поддержана Дальбюро. Он, правда, получил из Москвы такую же телеграмму, и поначалу приехал поздравить военных с завершением первого этапа перевооружения, но узнав, что собираемся на природу, решил принять в этом участие.

– На таких мероприятиях присутствие врача лишним не бывает! – многозначительно сказал он.

Погрузка заняла не слишком много времени, и в точно в заявленный час были поданы гудки на отход и отданы швартовы. Следом за яхтой командующего, украшенной разноцветными зонтиками, отошли катера инженерной и артиллерийской служб, и разъездной катер командира 2-й артдивизии. Яхта была парусно-винтовая, деревянная, сделанная из лиственницы и обшитая по подводной части чистой медью. Вечная посудина! Ветер был попутный, и, после поворота на курс 27°, командир яхты поднял паруса и остановил паровую машину. Легкая вибрация и шум исчезли, появился незначительный крен на правый борт. Стало слышно, как гудят ванты и паруса, и послышался звук рассекаемой форштевнем воды. Чуть попыхивал вспомогательный паровой двигатель, крутивший небольшой генератор, обеспечивавший свет в салонах, коридорах и каютах.

Коротко переговорив наедине с Петровым, который поддержал стремление Ильи навести мосты с «нужными» людьми, особенно с «артиллеристами», которых у нас физически не было, если не считать Харнского, но он – «сухопутчик», а совершенно не случайно на орудиях была нанесена маркировка «СА» и «МА», там отличались не только заряды и формы камор, но и приборы управления стрельбой были совершенно разными, и даже использовались разные единицы измерения, без специального обучения, как «сухопутчики», так и морские артиллеристы, применять разные типы орудий не могли или испытывали значительные сложности с ведением огня и расчетами, они оба вышли на верхнюю палубу. «К людям», как сказал Петров. Попутная волна изредка заваливала яхту, а уж катера «валялись» на ней достаточно регулярно и глубоко. Поэтому на яхту сплавили почти все женское общество, часть из которого легко и свободно переносило небольшую качку, ну, а некоторых и такое покачивание «выводило из строя». Тем не менее между дамами возник довольно непринужденный разговор, хотя было заметно некоторое разделение между ними. Так сказать, «свой круг» поддерживался ими не только на берегу, но и «в походе». Хотя море и волна уравнивают всех. Командир, бывший лейтенант Медведев, учтиво отвечал на вопросы и сетования, обещая, что есть все признаки того, что максимум через час волнение успокоится, так как ветер ослабевает и вот-вот сменится на противоположный, за полчаса-час до захода солнца. Что качка вполне умеренная, а волна гладкая, только накат. Еще через полчаса ветер начал стихать, паруса были убраны, и дальше яхта шла только под машиной. Это не так впечатляло, конечно, но крениться кораблик перестал, к тому же наверх подняли шампанское, в немалых количествах закупленное на берегу, «для дам!». С появлением на палубе Федора Николаевича и Ильи, следом за которыми появилось шампанское, внимание всех вольно-невольно переключилось на них и трех командиров дивизий, которые находились на этой яхте. И хотя большинство «дам» знали, что пикник связан с некоторыми событиями в крепости, для завязки разговора дамы поинтересовались поводом для такого, уже забытого, действа.

– Дамы и господа! Вы обратили внимание, что в город вернулась мирная жизнь? Крайний раз, который я помню, а мы проживаем в городе с седьмого года, подобная поездка была организована в августе четырнадцатого, сразу после объявления войны! – заявила Софья Андреевна Успенская, самая старшая из всех присутствующих дам, жена инженера по приборам управления стрельбой, бывшего полковника, Успенского, хотя она и не входила в «элиту» местных дам. Они делились по «национальностям», отдельно «немцы», они были «старшими», следом за ними шли «моряки», затем «артиллеристы» и в конце списка шли «инженеры» и «пехотинцы». Кроме того, все эти группы делились на сословия, по происхождению.

– Как это ни странно, но повод для «праздника» вполне военный, милейшая Софья Андреевна! Наши мужья завершили какой-то важный этап перевооружения, как сказал Петруша, – ответила ей молодая худощавая светловолосая женщина, с глубоким декольте и в манто из соболей, прикрывавшего довольно большую грудь. В руках она держала высокий узкий бокал с шампанским и чуть подкручивала раскрытый белоснежный кружевной шелковый зонт с широкой бахромой.

– А как же с «разрушением до основания»? Или это и было дно, Илья Николаевич? – спросила незнакомка.

– Да, наверное, предыдущее «правительство» достигло его стремительно и неудержимо, пригласив оккупантов и сдав им без боя мощнейшую крепость. А когда нам стало известно, что гарнизону не выплачивается жалованье, для того, чтобы они разбежались, а приборы наблюдения и наводки уничтожаются, то стало понятно, что сами японцы не рвутся к дальнейшему противостоянию с нами, получив от нас в Приамурье, а правительство области не устраивает то обстоятельство, что всю власть здесь получил генерал Розанов и, как выяснилось, Михаил Беренс. И мы пришли на помощь жителям города и области.

Часть дам даже зааплодировали, часть промолчали, хотя все подошли ближе и стали прислушиваться к разговору. Они все испытывали некоторый политический голод, и некоторые были неприятно поражены быстротой развития ситуации по катастрофическому, для них, варианту. Им во сне кошмарном не могло присниться, что их мужья допустят в город большевиков и похоронят, собственными руками, их надежды на скорое возвращение на круги своя. А что еще будет, когда появится «кровавая ЧеКа»!

– Мне кажется, что вы совсем не думали о безопасности жителей, когда устроили стрельбу в городе, при условии того, что японцы находились в укрепленных фортах и в любой момент могли начать бомбардировку города, – продолжила разговор самая активная его участница с белым кружевным зонтиком. Сказав это, она протянула руку к подносу и заменила опустевший бокал с «Мадам Клико» на полный.

– Противник неправильно рассчитал свои силы и не ожидал того, что мы займем здание Доброфлота и его склады, немедленно после начала попытки подавления восстания. Они сами оголили вокзал, телеграф и штаб крепости, выдвинув почти батальон к коммерческому училищу. Они верно рассчитали, что основные силы у нас находятся в Рабочей и Матросской слободах. Два батальона японцев сосредоточились там, в фортах на северо-востоке, в полной готовности атаковать во фланг слабо вооруженную будущую первую дивизию Народной милиции. Но сигнал о начале наступления не поступил, так как мы захватили штаб и центральную часть города, в которой были расположены консульства и казармы остальных участников оккупации. А ввести флот в Золотой Рог они не смогли, мы захватили «Добрыню», оставив основные огневые силы интервентов за линией припая. И дальнейшие их действия показали, что они откровенно не поняли нашей тактики. Несмотря на малочисленность, наш эскадрон оказался им не по зубам и с легкостью отбивал их пехотные атаки, не имея потерь в личном составе, пользуясь подавляющим превосходством в огневом бою, что позволило практически уравнять силы, особенно после получения в наши руки полуавтоматических французских винтовок в большом количестве. Впрочем, все это дела минувших дней, мадам. Король оказался голым. А его козыри – битыми. Хоть он и имел крапленые карты: рассчитывал одновременно свалить Правительство Земской управы и обезглавить партизанское движение всего Дальнего Востока.

По лицу «мадам» было заметно, что она проговаривает про себя: «Жаль, что это им не удалось!», но вслух она произнесла совсем другое:

– Кто из противников был большим шулером – неизвестно! Насколько мне известно, на совещании в штабе Розанова, за три дня до начала событий, в качестве переводчика присутствовал человек, позже ставший известным как товарищ Сергей. Да и вы сами были в городе!

– Да, мадам! Разведку, в том числе агентурную, никто не отменял. К сожалению, он не смог своевременно передать то, что стало ему известно на этом совещании, в результате нами было сделано несколько ошибок, главная из которых заключалась в том, что командующий фронтом поторопился и прибыл во Владивосток вместе с эскадроном казаков, в самый критический момент восстания, а не остался в Уссурийске, как это было оговорено заранее. Центром восстания должен был стать Уссурийск, а не штаб осажденной крепости. Но мы все – люди, и нам свойственно ошибаться. Тем более что мы эту ошибку быстро исправили. В том числе и потому, что отступать было некуда.

Внешне дама была вполне ничего, довольно высокая, хотя и хрупкой конституции. Но язва! Она особо и не скрывала, что все ее симпатии находятся на той стороне. Она выделялась среди окружающих и более дорогими нарядами, и прической, и манерами «светской львицы». Судя по всему, она была лидером какой-то группировки жен комсостава, так как ее вопросы пользовались вниманием части наиболее богато одетых дам. Впрочем, Медведев, уловив, что дамы бросились в «политику», решил разрядить обстановку, и над Уссурийским заливом понеслись «Волны Амурского залива»[6]:

Плавно амурские волны несет,

Ветер восточный им песни поет.

Тихо шумит над заливом тайга,

Ходит пенная волна,

Плещет пенная волна,

Величава и вольна.

Оказывается, на балансе экипажа «Надежды» «висел» и этот отголосок былого могущества России. На яхте существовал оркестр, и был даже «свой тенор». Илья отошел чуть в сторону и прижался местом, пониже спины, к релингам верхней палубы, так как заводной и не любивший политических разговоров Дед Нестор уже подхватил какую-то даму и закружил ее в вальсе. Но не тут-то было! Упрямая девица решила продолжить спор. Она подошла и сделала книксен, приглашая Илью на тур. Женщин на борту было гораздо больше мужчин, поэтому, по этикету, все танцы были «белыми». Они познакомились, ее звали Женни.

– Нет, не Евгения и не Женя, а именно Женни, Джения, если по-английски, но я предпочитаю французское произношение моего имени.

– Тогда я знаю вашу фамилию: Унтербергер.

– Да, это фамилия моего мужа.

– Заочно мы знакомы.

– Я знаю, Илья Николаевич.

Она была старше его лет на десять, но, несмотря на наличие двух детей, переживания и невзгоды революции, сохранила стройность фигуры, лоск былых балов и отточенность движений в вальсе. Она была раскованна и не стремилась уйти от непосредственного контакта с партнером. Танцевала с ним, как с человеком близким, не стесняясь того, что плотно прижимается к нему. Ну, а когда, чуть позже, пытаясь разойтись в довольно узком коридоре адмиральской палубы, она «случайно» навалилась на него бюстом, вынудив его поддержать ее за талию, стало понятно, чего добивается жена начальника инженерного управления.

Сам Пётр Павлович находился в этот момент на борту другого корабля, который шел лидером. Именно он выбрал место для пикника, поэтому и лидировал, показывая остальным дорогу к запомнившемуся ему месту. А Илья прекрасно понимал намерения его супруги: она – дочь врача и жена инженера, людей тех специальностей, которые были востребованы не только во Владивостоке, но и на всем азиатском побережье Тихого океана, да и в Европе, и Америке, при наличии хотя бы небольшого стартового капитала, можно было неплохо устроиться. Её отец достаточно легко смог договориться о месте в Харбине, но проклятые большевики добрались и туда, поэтому тот продолжает поиск места для эмиграции, а этот дурачок-муж, похоже, немного влюбился в нового командующего. Не плотски, конечно, а духовно. Из разговоров с ним Женни поняла, что тот хочет помочь этому остолопу, который, получив несметное богатство: 12 миллионов имперских йен, сдал их в бюджет области. О чем восторженно рассказывал Петти! Идиот! Впрочем, два сапога – пара. Один другого стоит! Но ничего! Она сегодня покажет мужу, чего стоит его кумир и его коммунизм! Женщины же у них общие! У них «свобода любви»! Накручивая саму себя, она сумела, за счет колких фраз, не выходя за рамки приличия, вначале обратить на себя внимание, ну а потом, используя весь накопленный опыт, языком тела опытной женщины донесла до мальчишки мысль о том, что она не против пойти чуточку дальше в своем желании познакомиться, и в танце ощутила его желание войти в нее. Это – безусловный рефлекс у мужчин, как об этом писал Павлов. Несколько незаметных для внешнего взгляда движений, напоминающих движения текущей кошки, и подросток, а он еще подросток, среагировал! Жаль, конечно, что они оказались заочно знакомы, но в коридоре, когда все было готово для небольшого скандала со свидетелями, он не схватил ее своими ручищами и не пустил в ход жадные губы. Момент был упущен! Жаль, но, может быть, это и хорошо! После постановки на якорь обещают банкет в адмиральском салоне для старшего командного состава. Сама Женни уже неоднократно бывала в этом заповедном месте, а Петр всего один раз удостаивался этой чести, когда получил подполковника и сдал свой первый форт. Заслуги отца здесь не котируются, вот если бы он был моряком! Но, увы, он – инженер, по существующему статусу – чуть выше пехоты, хотя времена меняются, после революции стало понятно, что инженерная специальность предоставляет больше возможностей уехать в эмиграцию, чем любая другая, кроме врача, но там желательно обременение званием доктора медицины. Хотя, конечно, у этого «мальчишки» было гораздо больше шансов найти вторую родину, с одной небольшой оговоркой: если бы он правильно распорядился полученной компенсацией. Женни откровенно не понимала: почему Илья так поступил? Будь у нее деньги – подхватила бы девочек, и только бы ее и видели! Насмотрелась, наслушалась, наревелась! К сестре в Австралию, это, конечно, глушь, каторга, типа Сахалина, но приличное общество найти можно, или в Сайгон, где живет вторая сестра. Туда, конечно же, совершенно не тянет, это еще хуже, чем Владивосток, и белых там по пальцам пересчитать можно. Впрочем, с таким капиталом можно купить замок во Франции, вложить деньги в рост и жить припеваючи на проценты. Да, конечно, придется считать деньги и каким-то образом покрывать инфляцию, но это – жизнь! И можно дать приличное образование девочкам или пристроить их в нужные руки. Одной из них девять, второй – четыре, но дети растут быстро!

Потерпев небольшую неудачу и рассказав подругам, что ей не удалось прижать «комиссара», Женни осталась в каюте на той же «адмиральской палубе», куда ее поместили с самого начала. Они подходили к месту якорной стоянки, поэтому оркестр перестал играть и спустился в ресторан, танцы продолжились там, но «объект» быстро ушел в свои апартаменты и не выходил оттуда. Из ее каюты было бы слышно, если бы он открыл дверь. Женни не могла назвать свой брак удачным и сложившимся, так как не понимала некоторые поступки мужа. Он старше ее и первую жену потерял из-за родовой горячки. Весь гарнизон ему сочувствовал. Они приехали сюда, когда его первая жена была беременна. Седьмой год, самое начало строительства крепости. Сама Женни в то время была пятнадцатилетней девочкой. Через три года Петр посватался к ней, он – сын бывшего приморского генерал-губернатора, достаточно состоятельного и влиятельного человека, но свадьба была скромной, вызвавшей бурные обсуждения «немецкой колонии». Все рассчитывали на больший размах праздника. Отсутствие какого-либо опыта в «этих» вопросах привело к появлению Молли. Но жизнь наладилась, появились отношения с мужем, возник «свой круг» общения, довольно высокого уровня, выше, чем был до того. Но Петти не сиделось на месте ровно, и в сентябре четырнадцатого он добровольно уехал на фронт, бросив ее с трехлетней дочерью, одну. Какой был смысл в этом поступке – Женни не понимала. Полковника он мог получить совершенно спокойно здесь, во Владивостоке, не покидая ее. В отместку она приняла ухаживания одного из флотских, старшего офицера крейсера, но, кроме разочарования, из этого ничего не получилось, его корабль перевели в действующую эскадру. Он ушел и не вернулся, погиб вместе с кораблем. Затем был случай, о котором она вспоминать не любила. В 1915 году, когда стало ясно, что Россия увязла в войне, поползли слухи, что царица – изменница и изменщица, все ударились в женскую чувственность, и, под влиянием «круга», она стала посещать лекции доктора Желтковского, узнала о том, что существуют специальные точки, вызывающие «желания», что целью всего является получение чувственного удовольствия, оргазма. В общем, Желтковский на некоторое время стал ее любовником, и она многому научилась у него, хотя далеко не все его фантазии в постели она воспринимала спокойно. Он признал ее неспособной раскрепоститься и поменял ее, как перчатку. Снял с руки и выбросил. Затем в отпуск вернулся муж, категорически отказавшийся предохраняться, и в результате еще два года пришлось «выбросить на пеленки и распашонки». А тут сначала февраль, а затем декабрь 1917-го. Мужа нет, двое девочек на руках, письма и переводы как обрезало, пришлось обращаться к родителям, благо что не отказали. Младшим сестрам повезло, они выскочили замуж за француза и англичанина, прибывших сюда с союзной миссией, и их увезли отсюда. А ее не взяли! Кто ж возьмет женщину с двумя «крошками»? Надежда появилась, когда во французской миссии появился муж, в форме Иностранного легиона. Вопрос о том, что сейчас не время для беременностей, удалось урегулировать без скандала, а вот дальше начались «странности»: муж оставил службу в легионе и перешел в русскую армию, хоть и послушался ее и не поехал на фронт. А дальше в их жизнь ворвался этот мальчишка, и все пошло прахом. Самостоятельно, в качестве места для эмиграции, она смогла найти только Карафуто, бывший Сахалин. Но когда она об этом заикнулась, то Петр Павлович заявил, что туда она поедет одна, так как японцы набирают туда только женщин, для работы в публичных домах для солдат и офицеров. Другой работы там нет. О ее «приключениях» никто, кроме пары лучших подруг, не знал, а у них у самих были такие же проблемы: дети, длительное отсутствие мужей и неосуществленные желания уехать отсюда куда глаза глядят. Её задумку проучить мужа и «проклятого комиссара» они восприняли на «ура», от них она узнала о пикнике. Пётр ее с собой не звал, просто сообщил о том, что уходит по делам и вернется вечером в воскресенье или понедельник. Назло ему она прибыла на причал, надев свое лучшее платье и белье, благо что жалованье мужа, которое он стал получать постоянно, позволяло нанять бонну для девочек. Требовалось просто поссорить этих двух чудаков между собой, и Петти будет некуда деваться, кроме как искать место за границей. Ну, а если повезет, то она не возражает стать миллионершей, прежде чем уехать отсюда. Этот – совсем мальчишка, не целованный и наивный, хоть и выглядит взрослым, бородатым и опытным.

Яхта развернулась на ветер, отработала машиной назад, и прогрохотала якорь-цепь, почти сразу к борту подошли и ошвартовались катера. Здесь, на нижней палубе, женщин не было, мужчины быстро разделились на тех, которые остаются на яхте, а вторая часть, младшие по званию или завзятые рыбаки, собирались высадиться на берег до наступления темноты, с тем, чтобы произвести «разведку»: идет косяк в реку или нет, и установить опоры для временного причала, по которому на берег смогут попасть дамы. Это приспособление лежало в трюме яхты, и его начали перегружать на рабочую шлюпку яхты. Установкой займутся матросы и боцман. Остальные, с помощью острог, попытаются добыть свежей рыбы и икры. Река Лазурная с ее перекатами и каменистым дном была отличным местом для нереста нескольких видов лосося. С мая и до самого ледостава сюда, один за другим, подходили плотные косяки рыбы. Сюда же собиралось и все хищное население тайги, оголодавшее за долгую зиму. Но так как все собравшиеся – люди военные, то найдут, чем распугать хищников. Но ночевать все вернутся на корабли.

– Петр Павлович! На пару слов! – попросил Илья Унтербергера и встал так, чтобы с верхней палубы их не было видно. – У меня сложилось впечатление, что нас с вами хотят поссорить.

– А я догадываюсь, кто и каким образом. Не хотел я ее сюда брать, она сама пришла, да еще и при полном параде. Устраивать скандал на причале я не стал, думал, что она не решится. Всегда хочется думать лучше о близком человеке.

– Скандал нам, действительно, ни к чему.

– Что мне ее, в каюте запереть?

– Да нет, это еще больший скандал. Есть один план. – И они быстро обсудили его, еще до того, как их катер отвалил от борта.

Петр Павлович надел высокие охотничьи сапоги, непромокаемую куртку, взял острогу и уехал бить нёрку, предоставив супруге полную свободу действий, хотя по «этикету», званию и должности должен был остаться на пиршество в салоне адмирала. Что еще больше раззадорило Женни. «Ах, ты ж сволочь! Ну, я тебе рогов наставлю!» – подумала она и поддалась на провокацию.

Ужин и вправду удался! Кок был на высоте! Рядом с салоном, специально для Деда Нестора, поставили большую жаровню для шашлыка и барбекю, замаринованными им самим и обладавшими волшебным вкусом. Естественно, танцы, как под живую музыку, так и под граммофон. Затем появились рыбаки, с очень неплохим уловом. Жареная и свежепосоленная рыба, знаменитая «сасими» или «хе» была замаринована еще на берегу Лазурной. Куча восторгов, шампанского, да и водку никто не забывал. Петр Павлович, с компанией тех, кто бегал по реке и обеспечивал этот праздник живота, подошел к Женни и поинтересовался, в какой каюте она расположилась. Узнав, что у нее есть три соседки, сказал, что ему очень жаль, но придется спать на катере. Чмокнул ей ручку, откланялся остающимся и, вместе с остальными «инженерами», вышел из адмиральского салона. При нем Женни не делала того, чем занималась весь вечер. Она серьезно обиделась на мужа, бросившего ее и проигнорировавшего приглашение на ужин командующим и начальником артиллерии.

– Я не прощаюсь, Илья Николаевич. Спасибо за прекрасный ужин! – тихо сказала она, позволив ему проводить ее до каюты.

Дождавшись того, что Илья зашел к себе и не закрыл дверь на ключ, приняв ее игру, она вошла к себе, выслушала восторженные отклики лучших подруг, как она держалась, какие колкие замечания отпускала. И, главное, всех интересовало: что будет дальше? Они похихикали над планом Женни, удовлетворенно потерли ладошки, обещали держать ушки востро и среагировать немедленно. Вымывшись и сменив платье на пеньюар и халат, она осторожно, без стука, вошла в каюту адмирала. Постель была открыта, на ней лежал Илья, рядом с ним стояла пара бутылок шампанского и высокие бокалы. Она закрыла дверь и повернула ключ, отступив от договоренностей с подругами.

– А вот и я! – очень тихо сказала она и прошла через небольшой тамбур в каюту.

Справа от входа, в углу каюты, в кресле сидел муж, прижав указательный палец к губам. Илья встал и, повернувшись к ним спиной, надел гимнастерку. Галифе он не снимал. Её разыграли! Но она не удержалась от вопроса, когда увидела спину Ильи.

– Господи, а что это у вас на спине?

– А вот таким вот образом, дорогая Женни Людвиговна, у нас на Амуре уговаривали крестьян голосовать за Учредительное собрание. А вы не знали, что это самый доходчивый способ: шомполом по спине? А потом, так как нюхательной соли у них под рукой не оказалось, то натерли щучьими головами спину и руки, посолили и, в одних подштанниках, по льду Зеи отпустили, голосовать.

– Простите меня, оба. Я вела себя по-свински. Я пойду!

– Я вас не задерживаю.

– А мы дома поговорим, здесь скандал никому не нужен, Женни.

Они вышли вместе: высокий и расправивший плечи бывший полковник, и всхлипывающая его супруга, впервые почувствовавшая ту пропасть между большевиками и белыми, которых примирить было уже невозможно. Можно только перейти на какую-то сторону по узенькому мостику без перил, на котором обратного движения нет. Либо – либо. И ее муж уже на том берегу, и она сама дала ему в руки повод для развода. А без него: только на Карафуто, в публичный дом.

Утром, несмотря на довольно плотный туман, два катера и открытая шлюпка высадили всех желающих порыбачить на берег. Моряки «Надежды» заканчивали сооружение причала. Залив был сонный, гладкий, тишину нарушало только пыхтение нескольких десятков дельфинов, пытающихся плотнее сбить косяк какой-то рыбы, да отдаленный рев каких-то зверей на сопках. Все ушли чуть выше по течению реки на первый порог, катера вернулись к «Надежде», а Илья, которому повезло сразу добыть трех крупных самок, вместе с боцманом «Надежды», Семенычем, солили икру и разводили огонь в жаровне и коптильнях. Рыбы ожидалось много, Семеныч сразу сказал, что не зря дельфины подошли, кабы сеткой перегородить устье, так рыбу бы девать было некуда.

– Если девать некуда, то что ее ловить? – ухмыльнулся Илья.

– Дык все равно подохнет, вона сколько на берегу валяется, только ведменди и жрут.

– Так она ж пустая, отнерестилась, а в устье – серебрянка стоит.

– Дык скусная, серебрянка-то. Падаль больную хто есть будет?

– Не местный?

– С Колязина мы, но давненько здеся, с Японьской. Семнадцатый годок на «Надежде» служу.

– Ну, вот, старослужащий, а не знаешь, что рыба здесь домовитая: родилась в этом ручье, сюда и умирать приходит. Когда город заложили, то все ручьи и речки были нерестовыми, даже Объяснения и Партокловский ручей. Ты в Матросской слободе живешь? Много рыбы мальцы в Объяснении ловят? Кроме кабалы да корюшки?

– Да мертвая речка, че там ловить?

– А была – нерестовой, да только всего лосося там выловили, перегораживая реку сетями да бреднями. И всё, некому стало заходить туда. Рыба эта долго не живет: четыре года – нёрка, семь лет – кумжа, десять лет – кета. Каждая из них нерестится один раз в жизни. Не дашь им отнереститься, всех выловишь, не будет через четыре года ни одной рыбки. Четыре года подряд так сделаешь – больше никогда нерки в этой речке не увидишь.

– Итить твою налево! Ишь ты! А чаво шь тады япошкам да кетайцам с кореянцами позволям сетки ставить, да нашу рыбку губить? – Незадолго до этого несколько джонок с бамбуковыми парусами, завидев стоящие в бухте русские корабли, развернулись и пошли искать удачу в другом месте.

– Сил не хватает, да, после японской, кабальный договор в Портсмуте подписало царское правительство. Конечно, закрывать надо доступ к этому богатству, да в каждой речке завод ставить, который будет следить за тем, чтобы рыбы вдосталь: не мало и не слишком много. Но для это силы нужны, да и повод договор разорвать. Вот и строим крепость, и укрепляем ее.

– Ну, ты – начальник, тебе – видней. В народе бают, заздря мы писку на япошек точим, флоту-то нету, а товаров в лавках зело убавилось. Моя-то белье все простирала, гольны дыры, а в лавке пусто. При царе-батюшке таково не было́!

– А часто ли тебе, при царе-батюшке, командующий флотилией помогал икру на грохот откидывать да рыбу шхерить?

– Чаво не было – того не было. Коли подходит, то требовалось во фрунт стать, да есть глазами начальство. Мож рублем одарит. Зараз проще стало, вишь, поговорить можно, но товару в лавках нет. Вот я тебе и говорю, что, господин-товарищ-барин, икру мы и саме приготовим, а ты сделай так, чтоб в городе товар был. Наказ такой даем, народец требовает. Власть-то у нас таперича народная.

– Ну, я, положим, не власть, даже в Совет области не вхожу. Я – воинский начальник области.

– Ну-ну! Не власть! Дык твои иж людишки всю торговлю перекрыли на Амуре и Уссури.

– Они перекрыли контрабанду и поставки сули в область.

– Во-во! То-то тебя Меркуловы собираются за мужские принадлежности подвесить! Нашел с чем бороться! Казенные заводы-то все погорели.

– А ты как думаешь: чего это на них такая напасть свалилась? Или «красного петуха» кто подпустил?

– Знамо дело! Спалили их Меркуловы… Знатно ты, Илья Николаевич, рыбу шхеришь! – перевел боцман разговор на другую тему, уж больно не хотелось ему встревать между всемогущими Меркуловыми и не менее могущественным Басовым, у которого штыков немерено, и завалить его ни у кого не получилось, хотя желающих было хоть отбавляй.

– А ты, Семеныч, стрелочки-то не переводи! Откуда знаешь, что Меркулов сказал.

– Дык ходили, давеча, к Фурунгельму, пока тебя в крепости не було. Тамочки флот готовят, с хунхузами.

– А ты бы заглянул к Ломбаку, спина и ноги не переломятся, да и на дыры в белье перестал бы жалиться.

– Оно мне надо? Он мышей не ловит, не я. Его «котом» поставили. Мое дело – сторона. Денежку-то он даст, да опосля спросить могут, за какие-таки дела.

– Не спросят. Некому будет.

– Тады – зайду. Покажи, как нож кладешь, что одним махом чистову кожу оставляшь, а жирок на мясе весь остается?

– Так простым ножом это не сделать, Семеныч.

– А хто сказал, шо у меня – простой?

– Тогда смотри!

Илья показал все движения, и как вынимается рассеченный пополам-вдоль хребет, вместе с двумя рядами тонких, но острых, костей, идущих от середины верхних косточек и от самого хребта. Это – самая сложная часть работы «шхерщика». Эти кости имеют «привычку» застревать в горле, и их очень трудно вынуть докторам, они – прозрачные[7]. У свежей рыбы их можно легко вынуть, потом это возможно сделать, только вытаскивая эти косточки по очереди, они легко обламываются и остаются в мясе.

– Это я знаю, и всегда так делаю. Ты дальше покажи! Во! Во! Гляди! Вот так?

– Ровнее веди! Чуть больше упор на рукоятку. Ну, получилось! Только медленно.

– Я понял! Беру следующую!

Так, соревнуясь между собой, они заполнили четыре коптильни, еще до того, как со стороны яхты подошли все катера и две шлюпки, на которых перебросили на берег женщин. Они начали обустраивать место для грядущего обеда, накрывать доставленные с яхты столы, раскладывать столовые приборы, рюмки, вилки и салаты, приготовленные на камбузе. Шум и веселый смех заполнили пляж, начали подтягиваться рыбаки с первого порога, но некоторые ушли сегодня и выше: лосось только подошел, и наиболее крупные и сильные экземпляры были уже наверху, в трети пути до нерестилища.

Илья успел переброситься несколькими словами со своими командирами. Упомянул Фурунгельм, печально известный остров, с золотым прииском на нем, и фамилию купцов Меркуловых, которые явно действуют не только ради своей выгоды, но и играют на руку противнику. Самое печальное состояло в том, что доложиться о визите Меркуловых должен был командир корабля Медведев, но он этого не сделал, а не его боцман, который просто проговорился. «Слепить» из этого «воинства» коллектив – не получится. Он, вежливо говоря, одноразовый, под решение единственной задачи: восстановить боеспособность крепости. Их надо менять, но на кого? И Морской корпус, и юнкерское училище прекратили свою работу. Эти два учреждения, единственные в гарнизоне, оказали вооруженное сопротивление новым властям. Гардемаринов и юнкеров разогнали, но их кто-то «воспитывал»! И вовсе не в духе «пролетарского интернационализма». А в сентябре требуется запускать новый курс обучения, иначе появится дыра в обороне. Куда ни кинь – всюду клин.

Женни сегодня в бой не рвется, хотя и поглядывает на Илью, вокруг которого возник кружок из «дочек». Поняв или узнав, что атака на него провалилась, свято место пусто не оказалось: в городе полно девиц на выданье! В основном из семей старшего и высшего комсостава. Он не стал делать из себя «буку» и постарался равномерно распределить свое внимание между всеми. Затем был долгий, с многочисленными тостами, обед, медленная эвакуация всех на яхту, так как кислород и спирт не слишком совместимы между собой. А вечером – длительное совещание военного совета и ГПО, по поводу вновь открывшихся обстоятельств. Сравнили результаты, оказалось, что, скорее всего, в конце июля стоит ожидать мятежа, участие в котором примут китайские хунхузы, уссурийские казаки, оставшиеся без кошта, и часть офицеров гарнизона. Теперь предстояло выяснить опорную воинскую часть, способную перейти на сторону восставших. По всем признакам – это опять гарнизон острова Русский. Туда немедленно были отправлены как контрразведчики, так и большевистские пропагандисты. Самое противное заключалось в том, что снять полностью гарнизон большевики возможности не имели: примерно семьдесят процентов были артиллеристами. «Трубка 15, прицел 120, батарея – огонь! Бац, бац, и мимо!»

Выручило то обстоятельство, что Лазо и Луцкий находились сейчас в Харбине и серьезно отнеслись к тому, что в городе зреет восстание из-за очень плохого снабжения галантереей и одеждой. Были присланы несколько эшелонов с конфискатом, и «Ваня», Вань И, с целой группой купцов из провинции Северная Маньчжурия, Хэйлунцзян, которых он уже «обработал» для развертывания «красных кооперативов» на обоих территориях, приехал в город. Почему на «обоих»? Согласно договору между Россией и цинским Китаем, в 1862 году эта территория была «присоединена к России», добровольно вступила в ее состав. Вместо фудутунств там были образованы управы, комиссариаты, округа и уезды, главами которых стали царские чиновники, в основном поддерживающие Земский собор. Местная знать и купцы, воодушевленные тем обстоятельством, что им теперь не требуется платить пошлины для торговли с Владивостоком, Хабаровском, Благовещенском и другими населенными пунктами России, вполне настроились на 80-летний срок пребывания этой территории в аренде у России. Причем официальная граница между Китаем и Россией шла по китайской стороне рек. То есть Аргунь, Амур и Уссури полностью принадлежали России. Китай заканчивался там, где вместо суши начиналась река. Озеро Ханка, соответственно, полностью принадлежало России. На бумаге, во всяком случае.

А Меркуловых так просто было не взять: по подозрению. Они входили в Совет области, со значительной группой депутатов. Только с поличным, и с вещественными доказательствами. По-другому – не прокатит. Будем копать!

Конфискат вначале распространяли по карточкам и по талонам, но только один месяц. В июле в Москве прошел Х съезд РКП(б), на котором выступил Ленин, провозгласивший переход к Новой Экономической Политике. Был выпущен новый золотой рубль, речь о котором шла еще весной. Было объявлено об окончании Гражданской войны в России, так как последняя крупная группировка белых была разгромлена в Крыму, и РСФСР высказался за проведение переговоров со всеми вновь образованными странами на территории бывшей Российской империи об урегулировании пограничных споров. Это вызвало мощные дебаты и разделение ЦК партии на фракции, что привело к окончательному падению товарища Троцкого, которого сместили со всех постов, вывели из состава ЦК и фактически отправили его в ссылку в город Верный на второстепенную должность в будущем республиканском правительстве.

Произошли изменения и в Приморской области: на очередной сессии Совета большевики и депутаты от беднейшего крестьянства подняли вопрос о вхождении в состав РСФСР. Удалось «продавить» большинством голосов это решение, так как вопрос стоял и об обещанном кредите в 6 миллионов золотых рублей, что было весьма существенной суммой, необходимой для развития области. Еще один «нюанс» заключался в том, что НЭП разрешал частным лицам внешнеэкономическую деятельность, категорически запрещенную в области для частных лиц. Наиболее политизированная часть депутатов Совета подняла вопрос о повышении статуса области при вхождении в состав Республики. Этот «закидон» был принят советским правительством, область была преобразована в Приморский край. Но одновременно краями стали и три соседних области: Забайкальская (Читинская), Амурская и Хабаровская. И тут же началась война с Якутией: там вспыхнул мятеж, так как Якутская область по этому указу лишалась единственного порта на Охотском море. Через него наладили массовую торговлю пушниной и создали несколько концессий с американскими и японскими фирмами. «Советским» Якутский облсовет был только по названию. Илье пришлось направлять туда войска во главе с Дедом Нестором. Сам он оставался «правой рукой» Лазо и в двух остальных частях Дальневосточного края, создать который у Лазо не получилось. Банды Семенова маневрировали, накал борьбы за КВЖД не спадал, затеянная операция по обезглавливанию движения пока успеха не имела. Японцы нашли способ снабжения войск Семенова боеприпасами и продовольствием. Но началась революция в Монголии, где хозяйничал еще один «русский генерал» барон Унгерн, женатый на принцессе Цзы из династии Цин, которого поддерживало два милитариста из Китая: Чжан Цзолинь, официальный губернатор Маньчжурии, и Чжан Куйву, губернатор Хайлара. Через них осуществлялась «прикормка» этих псов. Унгерн имел планы не только на половину России, но и на часть по меньшей мере Китая, недаром он согласился на «династический брак» с принцессой. Он уповал на восстановление династии Цин, маньчжурской по происхождению, и всячески подпитывал желание китайской стороны обладать «Внешней Монголией», которая «включала в себя» Амурский край, до водораздела с Якутией, часть Хабаровского края по левой стороне Амура, Приморье и даже остров Сахалин. Так что Лазо и Луцкий продолжали воевать, но официально республика РСФСР войн на своей территории не вела. Это – не считая зоны отчуждения, Средней Азии и других «горячих точек» бывшей империи.

Естественно, что правительство Земской управы подало в отставку, а созданное правительство края предложило Илье занять пост «комиссара по военным и морским делам». Однако в составе правительства РСФСР уже существовал такой наркомат и должность наркома была закреплена за Михаилом Васильевичем Фрунзе. «Конкурентов» он бы не потерпел! Поэтому, сославшись на то, что депутаты Совета края не совсем отчетливо представляют себе структуру правительства края, Илья отказался, хотя и вошел в Совет обороны. По «своим» каналам он знал о предстоящем визите военмордела Фрунзе во все четыре «новых» края, именно с целью централизации развития Красной Армии в этих местах. Риторика Японии по отношению к бывшей России была угрожающей, сил и средств здесь явно не хватало, и хотя уже пошел процесс признания де-факто и де-юре РСФСР, как законного наследника Российской империи, до реального признания было еще очень и очень далеко! А до войны с Японией было рукой подать.

Впрочем, некоторый пессимизм по поводу будущего «официального визита» наркома у Ильи присутствовал. «Армия» края существенно отличалась от РККА, так как большую ее часть составляли профессиональные военные, а не призывники или добровольцы. Только одна дивизия, из оставшихся в крае, была добровольческой и состояла на 65–70 процентов из рабочих, в двух других превалировали казаки, которых было чуть меньше, но всяко больше половины. И одна дивизия была сформирована по штатам РККА и из призывников из других областей РСФСР. За нее беспокоиться не приходилось. Главным «препятствием» было то обстоятельство, что на остальной части РСФСР большая часть военнослужащих принадлежала бы к «классово-чуждым элементам». Казачество там было объявлено «классом», причем враждебным. Еще значительная часть людей вообще не могли быть «сознательными бойцами революции», так как была набраны из корейцев и китайцев, незаконно находящихся на территории республики. Большинство из них были завербованы еще правительством Колчака для работ на рудниках и приисках. Здесь они быстро революционизировались и охотно шли служить в наши партизанские отряды, из которых и была сформирована «армия». Пишу в кавычках, так как численно Красная Армия Земской управы едва насчитывала корпус, так как две дивизии Народной милиции сейчас действовали на отчужденной территории и относились теперь к другой армии. Присланные из Москвы документы, особенно из ГПУ РККА, предписывали немедленно избавляться от «КЧЭ».

Еще одной «зацепкой» могло стать единоначалие в частях Приморской армии. Но делать нечего! «Что имею, то и введу!» Сообщение о том, что поезд наркома приближается к границам ответственности, пришло с большим опозданием, так как на участке между Иркутском и Ерофей Павловичем еще действовали разрозненные отряды «белых партизан». Пришлось вылетать навстречу главнокомандующему на летающей лодке «Шорт-184». За весну-лето 20-го года успели создать в крае что-то вроде сети посадочных площадок для самолетов-разведчиков, с помощью которых в основном охотились за бандами, как белыми, так и хунхузами. Самолетов было, правда, очень мало. Основным местом базирования для них стали аэродромы на Первой речке, в Хабаровске и Благовещенске. Первый аэродром в родном городе Ильи был построен японцами на месте старого полкового стрельбища, за речкой Бурхановка, между лагерями и ипподромом. Они же первыми начали использовать поле за депо для этих целей в Хабаровске. А аэродром на Первой речке начали строить еще в 1914 году, но закончили его только в 1920-м.

Несмотря на использование «новейшего» транспортного средства, риск опоздать (или вообще не долететь) был велик! Скорость у «Шорта» всего 110–115 километров в час. Поэтому, запросив погранотряды о наличии топлива и масла, с уточнением: требуется газолин, медицинский эфир и касторовое масло, начали обрабатывать ответы. Среди присланных самолетов, из 12 штук, «шорты» и «эси-файв» летали на этой адской смеси, а все потому, что бензины в наших краях как бы были не слишком качественными. За счет эфира их немного доводили до нужной кондиции. В общем, сплошная «алхимия», и приходилось уповать на опыт сидящего впереди пилота. Им был бывший беляк, штабс-капитан Виктор Кербер, но имевший «охранную грамоту» от одного из первых «красных пилотов» Бориса Чухновского и командарма Первой Конной армии товарища Буденного. Он привез сюда эти самолеты, восстановленные в Таганроге, практически из обломков деникинской авиаэскадрильи. Эскадрилью творчески поделили пополам, выделив на Дальний Восток восемь «шортов»-летающих лодок и четыре истребителя S.E.5a. Он на что-то рассчитывал, очевидно, может быть, уехать к отцу в Англию. Но здесь он узнал, что бывший командующий Северной флотилией умер год назад, его два брата и мать остались в Луге, а, несмотря на другое название, в буферной республике фактически Советская власть, хотя здесь не брезгуют принимать на службу «бывших».

Рассчитав по полученной информации перелет, Виктор Львович предложил срезать угол, сев для дозаправки в Камень-Рыболове на озере Ханка, а дальше перелететь на Амур в Екатерино-Никольское, а оттуда в Благовещенск. Там переночевать и утром быть в Албазино. Сам он возвратится в Благовещенск, так как в Албазино будет точно известно: где находится поезд Фрунзе. На том и порешили. Двенадцатицилиндровый «Маори Мк1» стартера не имел. Его приходилось, стоя на поплавке, проворачивать до ощутимого упора, а потом резко дергать за одно из четырех лопастей. Естественно, по команде летчика. Затем забираться в заднюю кабину. На Первой речке и в Камень-Рыболове движок запустили техники, а вот в Никольском этим пришлось заниматься Илье, который чуть винт не оторвал у бедного самолетика. Но через восемь часов были уже в Благовещенске, в гостях у младшего брата Ивана, который после ранения работал в крайисполкоме, тоже занимая совсем не маленькую должность третьего заместителя председателя по, ни много ни мало, восстановлению промышленности города. Учится в совпартшколе имени Ленина, в здании той же гимназии, в которой учился до этого, на факультете «красных директоров». До ранения хотел служить и дальше, но получил «белый билет».

– Да ничего, разработаю руку, пока даже пишу левой, ничего, научился.

Пуля прошила руку от запястья до локтя, рука пока скукожена и подвижности в кисти нет. Просил найти и прислать ему теннисный мяч, чтобы тренировать руку. Комнатушка у него небольшая, но есть, и то хлеб. Возвращаться и отстраивать заново Петровское он не хочет.

– Да какой из меня сейчас хозяин? Работа есть, перспектива – есть, а остальное – приложится. Заводом занялся дядька Макар, его недавно утвердили в должности директора.

– Я знаю. Мы с ним списывались. Ты же не пишешь.

– Не хотел я тебя беспокоить, Илья. У меня все хорошо, чувствительность – восстанавливается, а это – самое главное.

Спать они ушли на аэродром, потому что рано придется вылетать, чтобы успеть перехватить поезд. Но Кербер успел вставить свои пять копеек в разговор. Есть у него мечта: делать самолеты. Об этом и проговорили до полуночи. Тема весьма заинтересовала Илью. Что-то в этом было… Договорились, что по возвращении во Владивосток еще раз встретятся и оговорят детали.

Сели за Албазино, ближе к станции, Кербер, не глуша двигатель, сразу развернулся и улетел в Благовещенск. А Илья двинулся к ожидавшему его поезду-летучке.

Но без «сюрпризов» не обошлось! Летучка имела три вагона, встретивший Илью военный комендант, хорошо знакомый Илье по прошлому году бывший урядник Панфилов, показал ему рукой на хвостовой вагон и попросил в голову вагона не ходить.

– А что так?

– Там китайцы, большая делегация, тоже едут встречать Фрунзе. Я для вас отдельный вагончик прицепил, мало ли что. И караул выставил.

Илья пожал плечами, но поблагодарил коменданта за заботу. Оно и действительно, мало ли кто там едет! Китайцы они совсем разные бывают. Так, в гордом одиночестве, он и прибыл на станцию Сковородино. Спрыгнув с подножки, пока поезд еще не остановился, направился в комендатуру, узнать, как и что. Там сказали, что поезд командующего будет примерно через час, так что он успел, более или менее. Но оправдываться все равно придется: граница краев находится в 150 километрах от этого места. С китайцами главком договорился, а с ним… увы! Не самое лучшее начало знакомства.

– Илюша! Ты, что ли? – послышалось за спиной с небольшим акцентом.

Илья повернулся, в дверях стоял господин Кристап!

– Господин Хугос! Какими судьбами?

– Сопровождаю группу товарищей для встречи с одним очень интересным человеком.

– А я встречаю этого интересного человека.

– А чего один?

– Поздно сообщили, успел только бронепоезд из Алексеевска выдвинуть, а самому аэропланом добираться до Джалинды пришлось.

– Ты понимаешь, в чем смысл задержки?

– Да, видать, не рвутся со мной встречаться.

– Вот именно. Трое из четырех генералов, которых я привез сюда, привезли на вас «телеги». И на тебя, и на Сергея, да еще и на Алексея.

– Так я же даже границу не переходил.

– Не переходил, а бизнес – прикрыл.

– Сулю, что ли?

– Ее, родимую. Вот что, Илюша, трое тебя не знают, а тот, кто знает – это и есть наша надежда и опора в крае. Ты тут погуляй, в ресторанчике посиди. Сильно не отсвечивай, но первым встречай главкома. Делай вид, что мы не знакомы. Я ведь всего-навсего переводчик.

– Хорошо, но ты сразу не исчезай, как из Владика, разговор есть. Мне тут идею подбросили, требуется из Америки одну штуковину привезти.

– Что?

– Двигатель «Либерти», с лицензией и оборудованием для выпуска.

– Губа не дура! Найдем! Когда прибывает?

– Через час.

– Ну, погуляй! Я пошел.

Предчувствия надвигающейся грозы его не обманули. Ехали «москвичи» и «пекинцы» по его душу. А что? Дело сделано, а место – теплое. Ответственность большая, конечно, но кто ж ее боится, в современных условиях? Задержку в реализации планов быстрого освобождения отчужденной зоны можно было трактовать по-разному. Ситуация там сложная, китайцы знают, что Россия сейчас ослаблена до предела и вычеркнута из всех международных институтов, благодаря Указам от 1 ноября (14 ноября, по новому стилю) 1917 года. Они пытаются выжать из этого факта все возможное.

Но деваться на станции особо некуда, все все равно встретились в ресторанчике. Четвертым генералом был Е Тинь, но его, видимо, предупредил Хугос, так что тот не подал виду, что знаком с Ильей. Кушает себе человек, и что в этом такого. Знаков различия у него никаких не было, попробуй определить, что за столиком сидит военный министр трех краев, пусть теперь он так больше и не называется. Китайцы вели себя довольно шумно, споря о том, кто где должен стоять при встрече. Двоих из «противников» Илья заочно знал: это военные губернаторы провинций Чжан Цзолинь и Чжан Куйву. Третьим был тот самый генерал, которого он не принял во Владивостоке весной: Фын Юйсан. Наконец какое-то согласие между ними наступило, и они уселись пить чай. Их парадные мундиры с большим количеством орденов, устаревшей военной мишуры в виде аксельбантов и бунчуков немного смешили, но еще недавно так одевались и русские гвардейские офицеры. Война и снайпера отменили эту униформу. Эти в окопах не сидели, вот и вырядились. Далекий гудок заставил Илью закончить завтракать. Он поправил кожанку, провел большими пальцами под портупеей и вышел.

В голове шел бронепоезд «Амурский партизан» со скорострельными французскими пушками. Илья принял доклад командира Синельникова, приказал оставить парадный расчет и оркестр и двигаться дальше, чтобы освободить основной путь. Высыпавшие на перрон красноармейцы приводили в порядок форму. Затем их построили, и Илья поздоровался с бойцами. Их выучка и внешний вид вполне соответствовали уставу. С оркестром дела обстояли тоже вполне прилично, но он переместил нескольких человек назад, дабы видом своим мерзким строй не портили. Отрастили животы, понимаешь! Теперь китайцы рассматривали Илью и его приготовления с большим интересом. Им уже, видимо, сказали, кто сидел в ресторанчике. Большой американский паровоз проехал, пуская в обе стороны большие клубы пара, мимо строя. Запищали тормоза, и на ступенях третьего «пульмановского» вагона появилась бородатая фигурка человека с двумя орденами Красного Знамени на алых розеточках. Три малиновые горизонтальные полосы пересекали его грудь. Красная звезда на левом рукаве и четыре ромба, соответствующие званию комфронта. Илья официально званий не имел, тем не менее, четко печатая шаг, подошел и доложился, используя выражение «товарищ Фрунзе», в виде представления перечислив занимаемые должности и упомянув, что является заместителем командующего фронтом. Фрунзе опустил руку, вслед за Ильей, и протянул ее для рукопожатия.

– А где китайские товарищи?

– Не знаю, там только один из тех, которого можно назвать товарищем, остальные – на товарищей не тянут.

– А на что «тянут»?

– Каждый из них желает стать императором Китая, но договориться никак не получается, товарищ Фрунзе. Трое из них помогают Семенову уйти от окончательного разгрома.

– А зачем же мне их хотят представить?

– Видимо, для того, чтобы не выделять товарища Е Тиня среди других. Наш фронт работает только с ним, очень аккуратно. Готовим его людей, обучаем и вооружаем. В районах, которые он контролирует, боевых столкновений с нами нет, семеновцев он разоружает и передает нам.

– Этого человека упоминал товарищ Ленин.

– Мы докладывали ему о нем и о том, что Фын Юйсан – не тот человек, за которого он себя выдает. Он – тоже в составе делегации. Хотят в обмен на признание РСФСР заполучить обратно полосу отчуждения. К тому же в кредит! С оплатой после получения товара. Так дела не делаются! Вначале «признание», а потом мы подумаем об изменении принципа экстерриториальности для наших войск. Но реально ни один из них принять решение о признании права не имеет. На сегодняшний день центральной власти в Китае нет. Это – просто слова, но за ними стоят японцы, которые подталкивают их на обострение отношений с нами, товарищ Фрунзе. Которые хотят прибрать к рукам нашу железную дорогу. Южная ветка уже у них в руках.

– Е Тинь здесь?

– Здесь, единственный не в парадной форме. Он в императорской армии всего майор, но сил у него сейчас побольше, чем у всех этих павлинов.

– Убеждения?

– Он – член компартии Франции. В самом Китае пока такой партии нет.

– Хорошо, не будем заставлять гостей ждать!

Илья подал знак оркестру, который заиграл встречный марш. Китайская делегация двинулась с левого фланга в центр, чтобы представиться. Е Тинь представляться не стал, остался стоять чуточку сзади от остальных, но подмигнул Илье, показывая, что помнит его и приветствует. Большая игра еще впереди, основные человеческие ресурсы пока находятся в руках этих попугаев. Набор в армию Тиня идет через кружки и курсы среди беднейших слоев населения. Сначала марксизм, а потом винтовку в руки. Этим он ничем не отличается от Фрунзе, который больше комиссар, чем командующий. Ну, может быть, в этом эти люди сойдутся.

Переговоры прошли в салоне «пульмана», специально подготовленного для проведения подобных встреч, он же исполнял роль вагона-ресторана для старшего комсостава. Вагон достался Фрунзе еще от Троцкого, и был богато украшен, судя по всему, это остатки «царского» поезда. Перед началом переговоров Фрунзе вручил Илье его орден и переодел в такую же гимнастерку, как и был одет сам, с таким же количеством ромбов на рукаве. Перед этим он выяснил, сколько войск находится под его прямым командованием. С учетом тех воинских частей, которые находились в Амурском и Хабаровском краях и в Якутии, набежало почти две армии. Так что четыре ромба украсили и рукав Ильи. Как выяснилось, это задело некоторых присутствующих командиров и комиссаров из Москвы, что потом отразилось на результатах проверки войск. Несмотря на то, что вся документация и общее состояние частей и соединений, оказались более высокими, чем на всем протяжении Транссибирской магистрали, реввоенсовет не рекомендовал кандидатуру Ильи на должность командующего вновь образованного Дальневосточного военного округа, оставив его исполняющим обязанности, с требованием навести порядок во вверенном ему гарнизоне крепости, где количество КЧЭ[8] просто зашкаливало. Никакие отговорки не помогли.

– Выбирайте из лиц пролетарско-крестьянского происхождения, бывших нижних чинов. Организовывайте курсы, а если опыта не хватает, значит – найдем опытного! Надо же, сильнейшую морскую крепость охраняют царские офицеры! – сказал это не кто-нибудь, а сам Клемент Ефремович Ворошилов, его поддержали и другие комиссары.

И тогда Илья решился на жесткий ответ, подготовленный им заранее.

– Товарищи, я понял ваши предложения и готов показать вам, к чему это приведет.

– Вы отказываетесь исполнять распоряжение ПУР РВС?

– Ну, почему. У вас – пролетарское происхождение? – спросил он первого подвернувшегося под горячую руку комиссара. – Ваша фамилия?

– Комиссар Гусев, да, в общем-то… – малость замялся человек в очках, судя по лицу – вовсе не Гусев.

– Назначаю вас дежурным командиром крепости!

Поднялся шум и гам, но все это перекрыл сигнал боевой тревоги.

– Берите, берите трубочку. Видите, надрывается. Отвечайте: «Слушаю, дежурный командир крепости!»

Несколько растерявшийся комиссар долго не мог достать из крепления трубку, пришлось помочь, заодно щелкнуть кнопкой громкой связи.

– Наблюдательный пост 59! Наблюдаю огни неопознанного корабля, на запросы не отвечает.

Задействованный комиссар оказался начальником ПУР, настоящая фамилия которого была Яков Давидович Драбкин. Глубокая ночь, темнота, так как Илья перевел освещение на «по боевой тревоге».

– Действуйте, действуйте, комиссар! В ваших руках вся крепость!

– Я этого не умею!

– Ну, наконец-таки! Хоть один признался, что ни хрена делать не умеет, только на митингах глотку рвать. А мне требуется прикрыть морской фланг фронта. И сделать это могут только обученные люди. Обладающие опытом, который набирается по мере службы на различных должностях. Пятьдесят девятый! – Илья забрал трубочку у комиссара.

– Слушаю.

– Здесь Басов. Пеленг и дистанцию на цель! Повторить запрос, поднять сигнал: лима, кило, юниформ!

– Есть лима, кило, юниформ! Пеленг 202, истинный, дистанция 156. Курс норд-норд-вест, скорость 18 узлов.

Илья и дежурный штурман уже прикинули и пересчитали направление на цель, развернули на объект дальномер и крепостной прожектор.

– Центральный! Цель погасила огни и производит уклонение! Репетую на вас, цель пока видна. – Илья не хотел признаваться, что цель – учебная. Все точно так же может произойти и наяву, в любую минуту.

– Семафор на рейд! «Бдительному» сниматься с якоря, перехватить неизвестное судно в квадрате В12. Исполнительный.

– Центральный, 59-му, цель поставила завесу, более не наблюдаю!

– Принял! Продолжайте наблюдение!

В дальномер были видны следы дыма, за которым скрылась цель. Спор вспыхнул с новой силой.

– Но вы же этому научились?

– Научился, но, извините, я закончил полный курс гимназии, знаю шесть языков, и тем не менее без дежурного штурмана и дежурного командира расчетной группы вести бой не могу. А вы предлагаете их уволить.

– Мы такого не предлагали!

– Да вы в свою бумажку загляните! Прочтите, что вы там начирикали? Вы предлагаете сделать то, что сделали японцы: лишить крепость возможности сопротивляться. Делает это – гарнизон. Мы с трудом, большим трудом, как-то восстановили боеспособность, а ваши «предписания» сводят ее на нет. Нет других людей, а тех, что есть – учить надо. И не полтора года, а года четыре. Это – морская крепость. Здесь ориентиров нет, здесь огонь ведется по расчётам. Для этого требуются грамотные и обученные люди. Других людей у меня нет. В сентябре начнем обучать первый курс, через четыре-пять лет получим первых командиров на низовые должности. По-другому – не получится. Если это «предписание» будет в силе, то я снимаю с себя всякую ответственность за то, что может произойти. Пушки сами стрелять не могут.

Вопрос так и остался нерешенным, но было совершенно ясно, что рассчитывать остаться в должности не приходится. Сам Фрунзе проигнорировать мнение ПУРа не может. А «политики» не могут согласиться с тем, что им утер нос какой-то мальчишка. Через месяц Илья сдал дела приехавшему из Забайкалья Николаю Матвееву, 44-летнему казаку, члену ВКП(б) и Дальбюро, назначенному на должность командующего округом. Он же принял у Ильи командование крепостью. В ответ на предложение занять пост замкоменданта крепости Илья подал рапорт об увольнении со службы.

– Николай Михайлович, я – не специалист, ни в вопросах морской артиллерии, ни в фортификации. ПУР вынес отрицательное мнение обо мне и моей деятельности на посту исполняющего обязанности. Меня выдвигали, но не утвердили. Да вы в курсе. Пока шла война – я был на месте и выполнял всё, что от меня требовалось. Поеду учиться. Сейчас уже поздновато, экзамены прошли, повторю все и летом буду поступать. А пока… Есть у меня чем заняться!

У него действительно было чем заняться! Несмотря на то обстоятельство, что второй раз поговорить с Хугосом не удалось, он уехал вместе с китайцами обратно, а Илья двинулся к Владивостоку вместе с Фрунзе, Кристап не забыл о его просьбе и через неделю дал знать о себе. Ко всем странам мира, кроме РСФСР, подбирался кризис, в первую очередь это коснулось военной техники. Девать ее было некуда, поэтому ей торговали направо и налево. Так как в результатах проверки главкомом сомневаться не приходилось, то Илья принял решение активно заняться строительством завода по производству авиадвигателей и самолетов, в первую очередь для РККФ. Там требовались… Проще сказать, что их там не было.

Зарегистрировавшись в местном Совете как индивидуальный производитель, Илья нанял Петра Павловича для создания проекта трех цехов будущего завода, тем более что на один из них, моторостроительный, имелась полная документация. Вторым «вложением» стало привлечение в будущую компанию будущего конструктора. Кстати, и Унтербергер, вначале довольно холодно воспринявший новое появление бывшего начальника, со временем увлекся этой работой, а чуть позднее полностью перешел работать на завод, после того как закончил проект башенной батареи.

Строить приходилось быстро, так как «Москва» тоже не спала, все прекрасно понимали, что это – большие деньги. Конкурентом у них числился завод «Дукс», который приобрел лицензию и чертежи как на двигатель, так и на самолет de Havilland DH.9. еще в 17-м году. Виктор Кербер раскритиковал бомбардировщик за плохо набранную «коробку» крыльев, слабый фюзеляж и очень слабое, примитивное шасси. Кроме того, подверг критике и выбранный двигатель.

– Он был лучшим в мире в шестнадцатом году, но его делали «автомобилисты». Слишком короткий вал и автомобильный радиатор! Половина мощности уйдет на его обдув. С этим надо что-то делать!

– Вот что, Виктор! Это ценно, что ты понимаешь недостатки самолета. Я думаю, что для прицела нам стоит выбрать несколько другую машину, например, вот эту. – Илья показал снимок более совершенной модели «Акапи» или D.H.14. – Но пока мы возимся, в Москве начнут выпускать DH.9, так как для этого у них все есть, кроме двигателей. Хотя образцы у них имеются. Я вовсе не хочу вложить деньги в завод и остаться с носом. Мне удалось «добыть» почти полный комплект чертежей DH.9А, начнем с него, тем более что на него есть заказчик.

– Кто?

– Ты его не знаешь, китаец. И он готов платить серебром или валютой.

– Хорошо, считай, что ты меня уговорил, начну перевод на метрические размеры и подготовку шаблонов под серию, но нужен инженер-теплотехник, по двигателям. Тот, кто возьмется за выпуск и дальнейшее развитие двигателя.

– Где взять такого?

– Есть у меня знакомый: Анатолий Бессонов, пересекались в Таганроге, сейчас он безработный. Могу дать ему телеграмму. Знаком с ним давно: и по Баку, и в Питере пересекались неоднократно.

– Ну, давайте попробуем его вызвать. Только явно придется ему еще и подъемные пересылать, если он безработный.

Но, кроме инженеров, естественно, потребовалось большое количество квалифицированной рабочей силы. Благо что безработица была высокой и имелась возможность выбирать людей. Первым запустился, еще в ноябре, завод по производству двигателей. Так как сухой вес «Либерти» составлял всего 383,3, что на 106 килограммов легче, чем стоявший на «шортах» «санбим Маори», то первый полет первый двигатель нового завода совершил на перемоторенном «шорте». Получили и первый контракт, на установку новых двигателей на все восемь машин. Особых денег это, конечно, не принесло, а только подстегнуло конкурентов, так как УВВС (управление ВВС РККА) с ходу заказало серию из 300 двигателей. По своим тактико-техническим характеристикам «Либерти» превосходил все имеющиеся там двигатели, в первую очередь по надежности и большому ресурсу. Так что, пока раскрутить удалось только «лицензионную копию». В остальных цехах шла подготовка к выпуску первого самолета, получившего наименование Р-1 «Разведчик-первый». Виктор Кербер существенно переработал как «коробку, так и фюзеляж. Выпускать «военную скороспелку» он не хотел. А приехавшего-таки Бессонова загрузил новыми радиаторами и удлинением выходного вала. Задача была создать обтекаемый капот, начисто отсутствовавший на этом двигателе. Одновременно они начали разработку «летающей лодки» – полутораплана.

Для учебы Илья выбрал Томский Политехнический, но так как «дела пошли» и уезжать из города было невыгодно, то договорился с Морским корпусом и Дальневосточным отделением Академии Генштаба (находилось на острове Русском, организована была Колчаком), сдал экзамены в оба, на ускоренный курс, экстернат. В первую зиму сдал 17 экзаменов и четыре курсовых работы. В Морском корпусе выбрал судомеханический факультет, дабы ближе познакомиться с механикой и теплотехникой, так как неизвестно было, сколько «выдержит» здесь «столичный инженер» Бессонов, который приехал без семьи. Но в феврале 1921-го к нему приехали жена и сынишка, которых он оставлял в Москве, тоже «на квартире» у знакомых, так как питерская квартира была конфискована. Как «коренной дальневосточник» Илья рекомендовал всем получать землю и строиться, так как постепенно все начали получать достаточно солидные деньги, но оба «главных» предпочитали с землей не связываться, снимали квартиры в городе. Сам Илья жил «между небом и землей», ночуя то на Русском, то в здании Корпуса или в Управлении заводом на Первой речке, неподалеку от аэродрома. Ускоренный курс Академии он закончил весной 1921-го, еще до того, как ее закрыли. Успел, что называется. Затем «взлетела» керберовская амфибия, и с ней пришлось ехать в Москву, где при ЦАГИ был организован НОА (Научно-опытный аэродром), и проводить там вторые испытания, заодно пробивая идею создания подобного аэродрома на Дальнем Востоке. Пока Кербер «летал», Илья пробился к Ленину, заинтересовал того в развитии авиастроения на Дальнем Востоке. Причем Владимир Ильич заявил, что Илья мыслит узковато, что думать надо не только о самолетостроении, но и о развитии судопромышленности, автомобилях, танках и тракторах, а не зацикливаться на «летающих этажерках». Но приехал посмотреть на первую в мире лодку-амфибию. Кербер предусмотрел взлет и посадку на любую поверхность, и убирающееся шасси. Мощный форсированный двигатель позволял поднять с воды торпеду Уайтхеда, запасы которых на складах во Владивостоке были значительны. Хотя боевые качества у нее были сомнительны. Тем не менее лодка, прямо в названии, обозначалась как «торпедоносец». Узнав, что серийные самолеты D.H.9A завод поставляет в части Красной Армии Китая, Ленин тут же пригласил военного атташе Афганистана и временного поверенного в делах королевства, и состоялось подписание еще одного контракта на 60 самолетов и поставку запасных частей. Афганскую армию требовалось задействовать для борьбы с басмачеством. Так что «масковским» пришлось шмыгать носом, их производительность была три самолета в месяц, и двигатели стояли 320 сил, немецкие, закупаемые контрабандой. Лодка прошла испытания и была рекомендована к серийному производству. Контрактов набрали на три с половиной миллиона, золотом, хотя по-прежнему на первом месте находились двигатели и запасные части. Планы перевооружения армии были маленькими, шло ее сокращение до штатов мирного времени, поэтому было не до того. Больше рассчитывали на зарубежные закупки.

Илье же на глаза, в разобранном виде, в ЦАГИ попался биротативный двигатель АДУ-4 конструктора Уфимцева. Быстренько списавшись с изобретателем, Илья выкупил его патент 1910 года. Сам Анатолий Георгиевич от продолжения работ отказался, так как, помимо медали со Второй выставки воздухоплавания 1912 года, долгов и расстроенного здоровья, он получил только отрицательную оценку эффективности такого двигателя от ЦАГИ. А Илья, в ходе учебы в Академии, столкнулся с проблемой корректировки огня дальнобойной артиллерии крупных калибров. Речь шла о пушках 12, 14 и 16 дюймов, дальность действительного огня которых существенно превышала дальность прямой видимости. Принцип радиолокации, без всякого сомнения, обнаружен и исследован Александром Поповым в Кронштадте, но ни одного действующего радиолокатора еще не существовало. Требовалось поднять с земли или корабля оптический прибор на достаточную высоту, чтобы видеть «всплески». Замерить отклонение от цели и произвести корректировку прицелов. Передовые или развитые в промышленном отношении страны начали устанавливать на свои линкоры катапульты и вооружать корабли самолетами-разведчиками-корректировщиками, летающими лодками. Но для подбора требовалось либо лечь в дрейф, либо следовать малым ходом и спускать с кормы специальную дорожку, на которую должен сесть корректировщик, а затем поднять его на борт. Это – потеря маневренности и угроза кораблю, так как рядом действуют корабли и подводные лодки противника. Значит, корректировщик должен выполнять взлет и посадку на полном ходу корабля. И вот в этом двигателе, с двумя соосными винтами, Илья и увидел решение проблемы. Легкий, компактный, с большой удельной мощностью и тягой, он идеально подходил для такого аппарата. У него несколько «врожденных» недостатков. «Будем лечить!» – подумал Илья и, бросив все, вместе с чертежами Брянского завода, где был произведен двигатель, вернулся во Владивосток. Проект «конвертоплана» вертикального взлета и посадки стал его выпускным дипломом в Морском корпусе. Конвертоплан – это от слова конверт, а не конвертация, которая тогда почти не имела никакого смысла.

Первое, что бросилось в глаза, неудачное «силовое решение» в виде плоских пластин, закрепленных тяжелыми болтами с гайками на «малую звезду», от которого он избавился сразу, заменив этот набор закаленными стяжными шпильками и предварительно сжатыми алюминиевыми «рубашками» со свободной гильзой. Это дало минус 15 килограммов на каждом двигателе. Поршни у Уфимцева были чугунными, Илья сменил их на литые алюминиевые. Головной подшипник скольжения из баббита был заменен на игольчатый, а мотылевый – на шарикоподшипник. Естественно-эмульсионная система смазки была списана в утиль, установлен масляный насос высокого давления, а смазка стенок цилиндров решалась за счет растворения в бензине минерального масла в количестве пяти процентов. Часть масла, в основном из мотылевого подшипника, попадала в топливную смесь, дополнительно улучшая условия работы поршневых колец.

Двигатель собрали за несколько недель и поставили его на стенд. Вместо 60 сил, заложенных Уфимцевым, при массе 38 килограммов, он выдал 84 силы, четыре двигателя давали уже 334 лошадиные силы, при суммарной массе двигателей в 152 килограмма. Удельная мощность у него была 2,21 л.с./килограмм, тогда как у «Либерти» всего 1,17. При этом 152 килограмма вращались и давали гироскопический эффект, а реакции винтов взаимно уничтожались вращением в разные стороны. Установив двигатели на четыре «стрелы», прикрыв их, вместе с винтами, пропульсивными насадками в свободном карданном подвесе, изготовив широколопастные, очень жесткие, винты, Илья сел в середину, где было установлено кресло, сзади, спиной к нему, стояло еще одно кресло, справа и слева от него находились два полутораметровых дальномера. Вооружение состояло из двух пулеметов «Льюис», установленных неподвижно прямо «в нос», и турельной установки, стреляющей в корму. Первый полет совершали на веревочке. Управление сим аппаратом представляло собой сплошную загадку. Оставалось научить эту конструкцию летать.

Хорошо, что веревку привязали просто к грузу в 120 килограммов. Считалось, что этого будет достаточно, чтобы предотвратить дальнейший взлет. Однако в первом же полете Илья перенес этот вес на расстояние в пару километров. Но управление было, мягко говоря, тяжелым и неудобным. И все уселись его «совершенствовать». Во-первых, по усилиям, во-вторых, объединяя все на «одну ручку». Тогда же пришлось заказывать в Америке парашюты «Ирвинг», так как отказ двух двигателей одновременно на одном борту, даже теоретически, приводил к неминуемой катастрофе. Пришлось дополнительно модифицировать подвеску двигателей, снабдив их поворотной платформой, позволяющей, в случае падения давления масла в двигателях противоположного борта, независимо от положения корпуса конвертоплана, удерживать горизонтальное положение винтов. Карданная подвеска двигателей это позволяла. Требовалось только убрать штыри-ограничители. В этом случае у экипажа сохранялась возможность безопасно покинуть аппарат, до его падения на землю. Но все равно отказ двигателей был самой серьезнейшей проблемой для всей системы, поэтому доводили их очень и очень тщательно.

Но свой диплом Илья защищал «в поле», корректируя стрельбу двух 356-мм орудий острова Русский. Для этого, правда, пришлось строить еще один «аппарат», с шестью двигателями и меньшими размерами винтов. Одноместный и радиофицированный, потому что радиостанция не влезала в четырехдвигательный. Этот же аппарат впервые в мире совершил взлет и посадку на корабль, идущий полным ходом.

За этими делами и учебой пролетел год, прежде чем «конвертоплан» научился летать, и появилась возможность пройти серийные испытания. Илья и четверо летчиков, освоивших полеты на нем, выехали в Москву в конце апреля 1922 года.

Год прошел для страны довольно спокойно: очаги напряженности сохранялись «только» на польской, финской, эстонской и румынской границах, в Средней Азии и Монголии. В остальных местах было относительно спокойно. Немного «потряхивало» само ВКП(б), в котором преодолеть раскол, связанный с НЭПом, не удавалось. Плюс «нэпманы» жировали, устраивали шумные оргии в ресторанах, вели себя как «золотопромышленники» в Сибири. На фоне всеобщей бедности и попыток Правительства развернуть план ГОЭРЛО, в условиях тяжелейшего дефицита всего и вся, эти «оргии» отрицательно воздействовали на умы недавних борцов за революцию. В Приморье, где расслоение общества было еще круче, а безработица выше, ситуация порой подходила к уровню «революционной», точнее, «контрреволюционной». Одни жировали, распродавая лес и пушнину, вторые еле-еле сводили концы с концами. Самого Илью вынудили написать рапорт об увольнении, «директива ПУР» действовала, несколько волн увольнений прошли. Начался отток квалифицированных кадров, которых с удовольствием подхватывали и китайские милитаристы, и японская разведка. Знал это Илья из «первых» рук, так как Иоган Яковлевич Ломбак, которого очень многие считали евреем, а он был эстонцем с немецкими кровями, его отца звали Якоб, был и оставался одним из верных друзей, несмотря на то что Илья прекратил быть его «начальником». Но деньги были вложены в «конверт», от которого прямой отдачи пока не было, одни расходы. Проект предусматривал упрощенный вариант: четыре двигателя и телефонная линия, так сказать высотный наблюдательный пункт, так как аппарат хорошо зависал в воздухе и уровень вибрации позволял делать достаточно точные измерения, и шестимоторный, с радиостанцией, вероятность уменьшения размеров и веса которой была достаточно высокой. Аппараты «корабельной службы» могли складываться и базироваться на кораблях второго ранга. Основной проблемой было пройти безаварийно проклятые испытания. «Вояки» уже сказали, что в случае серийного производства они возьмут на каждую береговую батарею эти машины. Где только деньги возьмут? Положение с береговой артиллерией складывалось потрясающе паршиво! Ее практически не осталось! Много двенадцатидюймовых башенных батарей оказались за пределами страны, так как немцы оторвали от России всю Прибалтику, два двухбашенных форта в Севастополе были разукомплектованы и частично подорваны немцами и нашими при отходе из Севастополя. Плюс белые постарались. А спешно восстановленная крепость в Приморье вновь начала разваливаться. Вот в таких условиях Илья оказался в Москве. Единственным реальным заказчиком был военно-морской флот, стоявший на вечном приколе, и несуществующие артиллерийские батареи крупного калибра. В европейской части РСФСР такая батарея была одна: форт Красная Горка.

За прошедший год смогли форсировать двигатели до 120 лошадиных сил, при незначительном увеличении массы двигателя, за счет увеличения степени сжатия до 7.2. Поработали и над уменьшением размеров и веса приемопередатчика. Как корректировщик «конвертоплан» КК-1 превосходил любые выносные наблюдательные пункты, уступая в точности только стационарным. Однако для ЦАГИ и НОА это не имело никакого значения. Испытывался «летательный аппарат», а не наблюдательный пост.

Испытания начались и проходили вполне успешно, а Илья занялся «заказами», не только для КК-1, но и для всего завода. Себестоимость продукции активно снижалась, качеством и конструкционными особенностями самолеты уже значительно превосходили исходные модели, но отказываться от аббревиатуры D.H.9 было невыгодно. Смена имени могла отразиться на иностранных заказах. По их заявке Ковровский оружейный завод разработал новую систему синхронизации, курсовых пулеметов теперь стало два, но НКИД новых заказчиков предоставить не мог. Продлили действие заказа в Афганистан, появились и более трудные заказчики из Турции, которые выставили кучу «требований» к машине. Оказывается, афганцы передали им прошлогоднюю версию самолета для испытаний, что было запрещено контрактом, и, похоже, что оба контракта находятся под угрозой, так как турки активно работают и с англичанами. Илья дал телеграмму на завод и попросил отправить модифицированную машину, чтобы «сразиться с «де Хевилендом D. H.27», мощность двигателя которого была уже 650 л/с, и который мог нести десять стокилограммовых бомб. Самолет отправили, а через два дня в газетах появились публикации, что в результате японской провокации из тяжелых орудий 356-мм обстрелян город Владивосток. Одним из снарядов повреждено здание испытательного стенда моторного цеха. В городе тоже есть разрушения и жертвы. Японские корабли: линкор «Конго», новенький крейсер «Нагаро» и четыре эсминца, не были даже обстреляны. Иностранные газеты, в частности британская «Санди Телеграф», давали несколько иную интерпретацию происшествию: «Нагаро» проходил испытания, в ходе которых ордер приблизился к берегам РСФСР в районе острова Аскольд (там находился наблюдательный пункт крепости, связанный телеграфом со штабом, КП и ЗКП крепости, который и подал сигнал о том, что чужие корабли вторглись в Уссурийский залив). Эскадра шла ближе к западному берегу залива. Через некоторое время с мыса Таранный на нее был отправлен семафор, предупреждающий об опасных маневрах в советских территориальных водах, который японцы практически проигнорировали, послав неразборчивый ответ. Далее артиллеристы предупредили о возможности открытия огня, на форту находились две полубашенные шестидюймовки, если курс не будет изменен. Курс менять японцы не стали. Последовал предупредительный, на который японцы ответили огнем, накрыв полубронебойными старый форт с третьего залпа, затем корабли развернулись, и линкор полным бортом шарахнул по Владивостоку от траверза мыса Голый. Английский корреспондент, «случайно» оказавшийся на борту линкора, писал, что крепость открыла беспорядочный огонь с острова Русский, но даже пристреляться не смогла. Позорище полный, особенно учитывая тот факт, что тревога была объявлена заранее. У командования был минимум час, чтобы выработать данные для стрельбы. Аккуратно сложив газету в чемодан, Илья начал собираться домой. Оставаться в Москве совершенно не хотелось, тем более что боевые действия могли начаться в любую минуту. Повод есть, иностранная пресса полностью находится на японской стороне. Наличие англичанина на борту говорит о том, что вопрос согласован с «главным полицейским» мира. Его сборы прервал стук в дверь. За порогом стоял краском (красный командир), с полевой сумкой через плечо.

– Басов, Илья Николаевич?

– Да. Что угодно?

– Ваши документы!

– Пожалуйста.

– Вам пакет и просьба наркомвоенмора товарища Фрунзе немедленно прибыть к нему. Машина у подъезда.

Вот уж с кем Илье встречаться совсем не хотелось, так это с Фрунзе. Он вскрыл пакет, но, кроме выписанного пропуска, там ничего не было. Но все было в рамках приличий, это не приказ, а просьба, и Илья не стал отказывать главвоенмору. Открытый «паккард» довез его до Краснознаменной улицы, где находился Реввоенсовет республики. Его приняли сразу, кроме Фрунзе, в кабинете находилось еще три человека, ни одного из которых Илья не знал. Илья представился.

– Здравствуйте, Илья Николаевич. Знакомьтесь: товарищ Сергеев, Андрей Васильевич, командующий ГУВФ.

– Басов, Илья.

– Товарищ Новицкий, Федор Федорович, начальник штаба ГУВФ.

– Басов, Илья. Авиапромышленник и авиаконструктор, Приморский авиазавод.

– Наслышан, – сказал белобородый, с тщательно выбритой головой, довольно пожилой человек.

– Товарищ Сталин, Иосиф Виссарионович, член РВС, генеральный секретарь ЦК ВКП(б), – продолжил представление главвоенмор.

– Басов, Илья. Член РКСМ.

– Вы в курсе произошедших событий? – задал вопрос нарком.

– Я читал, что обстрелян Владивосток, две версии: нашу и британскую.

– Кроме того, такому же обстрелу подвергся Кронштадт. Четыре снаряда 305 мм с форта Ино. А ночью в Балтийское море вошел флагман британского флота линкор «Куин Элизабет». Вполне вероятна подобная провокация и в Финском заливе. Калибр у линкора 15 дюймов, дальность выстрела до 30 километров. Мы внимательно следили за тем, что вы предпринимали последнее время.

Фрунзе показал папку с отчетом о проведенных стрельбах, дал остальным посмотреть фотографии «квадрокоптера». После возвращения ему фотографий, он продолжил:

– Нас интересует вопрос: возможно ли такие стрельбы провести под Петроградом, используя для этого форты Красная Горка и Серая Лошадь.

– А там артиллеристы есть? Вы, видимо, не полностью в курсе, что для проведения этих испытаний мне пришлось выложить крупную сумму, чтобы привлечь к ним уволенных специалистов. Штатный состав батареи выполнить стрельбы не мог, полностью отсутствовали навыки, необходимые для быстрого расчета исходных данных. И имеющийся личный состав гоняли две недели до седьмого пота, пока не научили его действовать быстро и без ошибок. Орудия новые, до этого стреляли один раз, тремя снарядами, со скорострельностью один выстрел в полчаса. Зато директива выполнена, и на службе сейчас находятся призывники прошлого года, которые в этом году увольняются в запас.

– А сколко, по вашему мнэнию, должны служить прызывники в бэрэговой артиллерии? – спросил маленький усатый человек, с довольно ярко выраженным акцентом.

– Как на флоте, четыре с половиной года. И с семью классами образования минимум. У нас сплошное электричество, гидравлика, не справляются вчерашние крестьяне, товарищ… Генеральный секретарь.

– Товарищ Сталин, – напомнил свою фамилию секретарь. – Таких людей у нас мало, товарищ Басов.

– А крепость у нас одна.

– Двэ, еще Петроград.

– Это не крепость, это ее огрызок, не в обиду будет сказано. Перенести туда испытания – не вопрос, требуется только топливо, масло и боеприпасы. И необходимо скорейшим образом закупить все имеющиеся аппараты для Владивостока. В режиме телефонии они могут надежно корректировать загоризонтную стрельбу батарей. Японцы, сто процентов, еще раз сунутся, и пока не получат по зубам – не успокоятся. И там снарядов мало, для крупнокалиберных.

– Это планом не предусмотрено, товарищ Басов.

– Оборонительные войны по плану не начинаются, товарищ Сталин.

– Это – верное замечание, товарищ Басов. Вы же были заместителем товарища Лазо на Приморском направлении? Почему оставили службу?

– Меня не утвердили в должности, которую я занимал полтора года, как исполняющий обязанности. Предложенная мне должность была много ниже. Решил пойти учиться.

– И куда?

– Закончил ускоренный курс Академии Генштаба, старого образца, и Морской корпус по специальности судомеханик. Тоже по ускоренному курсу.

– Чему-нибудь научились?

– Сумел повысить удельную мощность авиационных двигателей в два с лишним раза. И создать, как конструктор, вертикально взлетающий и вертикально садящийся аппарат, приспособленный для базирования на борту корабля.

– Вернемся к петроградскому вопросу, – сказал Фрунзе, перед этим куда звонивший, и показал рукой в направлении занавешенной доски, стоявшей чуть в стороне. Там оказалась карта Финского залива с секторами обстрела всех фортов.

В кабинет вошел еще один военный, на этот раз в морской форме.

– Начальник Морского штаба Республики Домбровский прибыл по вашему приказанию.

– Проходите, присоединяйтесь.

Обсудили, в общих чертах, складывающуюся ситуацию. Наметили силы и средства. Все оформили приказом и разошлись, не очень довольные имеющимися возможностями. Оба квадрокоптера и весь технический и летный состав погрузили на курьерский поезд и вместе с начморштаба выехали в Петроград.

В общении Алексей Владимирович был не очень простым человеком, как-ни-как бывший командир линкора, бывший начальник морских сил на юге. Дистанцию он умел держать хорошо. Ехали они в разных купе, благо места было более чем достаточно. Но задача стояла очень сложная: флот был на приколе, несколько эсминцев типа «Новик», больше ничего у начморштаба не было. Ситуация с крепостью еще более запущенная, чем на ДВ. Еще недавно газеты всего мира писали о восстании на форте Красная Горка, дескать, моряки Балтфлота, буревестники революции, восстали против революции. Не было на батареях Красной Горки моряков, от слова «вообще». Береговая артиллерия считалась армией, а не флотом. Костяк восстания составляли бывшие белые, из разгромленной армии Деникина. Сейчас их заменили на новых призывников. То же самое творилось и в Серой Лошади. Только орудия там были пятидюймовые, четыре орудия, и шесть полубашенных шестидюймовок, как на «Авроре». Встречать англичан, с их 15 дюймами, было нечем. Лишь после подавления восстания, башенная 311-я батарея получила право носить морскую форму, в знак того, что ее взяли именно моряки. Остальные обитатели форта щеголяли в сухопутной.

Утром Илья и Домбровский вышли на перрон Московского вокзала, а поезд тронулся дальше. На трамвае они приехали к Зимнему дворцу и пошли напротив, в бывший главный морской штаб, носивший название «Адмиралтейство».

Там Илья затребовал радиостанции для двух фортов, но их не оказалось, единственная возможность была работать через Кронштадт, а дальше по телефону. Полученный приказ имел настолько обтекаемую форму, что мог развить под водой скорость пушечного снаряда. Уж лучше его бы не было. Ссориться с Англией РСФСР не желала, а англичане путей для отхода не предоставили. Пока утрясали вопросы с Викторовым, командующим флотом, на набережной ошвартовался катер командира крепости.

Командиры башен были флотскими, с погоревшей «Полтавы», личный состав – с правобережной Украины. Стреляли только из «стволиков», 37-мм пушки, закрепленной на стволе. Даже поощрялись командиром и одновременно комиссаром крепости, бывшим мичманом, Елисеевым.

– Выработать данные для стрельбы седьмая (311-я) батарея может. С «Сивой кобылой» сложнее, там могут вести огонь только визуально. Пробовали пару раз наводиться вслепую, но попаданий не было. Там опытных наводчиков нет. Восьмая и девятая батареи у нас в отстающих числятся. Там надо бы командиров сменить, да некем.

– На «Полтаве» командиры плутонгов остались?

– Точно не знаю, вряд ли. Они три года, как по отстою числятся.

Вместе командиров отправились в Кронштадт, по дороге завернув на стоящий у Балтийского завода «Гангут», где передали командиру распоряжение найти и вызвать на службу командиров бортовых плутонгов, направить их на Красную Горку.

Кратко ознакомившись с ситуацией там, вдвоем с начштаба перелетели в Серую Лошадь на шестимоторном конвертоплане, опробовав во время полета связь с Кронштадтом и, через него, с фортами. Илья посадил машину сразу за холмом, рядом с командно-дальномерным постом и подземной казармой гарнизона, вызвав определенный переполох у военнослужащих. Красноармейцы обступили невиданную конструкцию, но начштаба им расслабиться не дал, тут же объявив построение. Уже позже Алексей Владимирович сказал, что даже во время Ледового похода не чувствовал столько страха.

– Это мы шли низенько, поэтому все мелькало. Завтра заберемся на высоту, сам увидите, насколько там красиво.

Выяснилось, почему не получалось навести орудия с помощью центрального поста и аналогового вычислителя: все приемные репетиры имели инструментальные ошибки в несколько градусов, их пришлось юстировать, разворачивая исполнительные механизмы. Местный электромеханик в этих вопросах «не рубил». Отработали «вхолостую», вроде получилось, проверили азимуты и углы возвышения, все более-менее заработало, хотя состояние проводки вызывало не просто нарекания. Вспомнив былое, Илья «разнес» и командование, и личный состав, который не следил за состоянием кабель-каналов.

– Там сплошные ужи да лягушки с головастиками! Все мхом заросло! Себе-то рожи моете! А как заведование привести в порядок, так вам «спецов» подавай! Чтоб к утру было все очищено! Щетки не менялись со времен царя Гороха! Спирт весь выхлестали, а промывкой никто не занимался! Где журнал промывок?

Так как таким же образом он наводил порядок «у себя», то сложности это не представляло. Приехавший верхом командир крепости еще и «сутки» раздал виновным, но Илья тихонько попросил отложить наказание.

Вечером выяснилось, что имя Ильи известно и тут, в Кронштадте, но как пример неудачного командования. Именно такую информацию о нем распространил ПУР. К утру буксир доволок мишень к Ручьям, развернулся и повел щит в сторону Койвисто. В 03.23 щит был обнаружен и на форте прозвучал ревун боевой тревоги. Илья и Домбровский взлетели для корректировки огня. Домбровский перед этим не забыл пару раз перекреститься. Огонь должны были вести оба форта. Дистанция для обоих была предельной: 89 кабельтовых для Серой Лошади и 146 кабельтовых для Красной Горки.

На высоте, да еще после зависания, Домбровский успокоился, весьма качественно и быстро скорректировал стрельбу одной башни главного калибра и 120-миллиметровок. И даже когда в дело подключился третий калибр, 152 мм, он успевал передавать корректуру для всех. Были отмечены накрытия. Стрельбу задробили. Домбровский после приземления в журнале испытаний написал хвалебный отзыв.

– Действительно, Илья Николаевич, на высоте чувствуешь себя совсем по-другому. Как птица, только звук немного громковат.

И тут вновь прозвучал сигнал тревоги: к буксиру с мишенью спешил финский сторожевой катер, зафиксировать нарушение: район не был официально закрыт для плавания всех судов, а остров Сескар недавно был передан Финляндии и «демилитаризован». Сторожевик спешил от Койвисто, там, на Большом Березовом, находилась некогда батарея 152 мм, захваченная Финляндией еще в 1917 году. Там же стояли и пограничные сторожевики финнов, тоже бывшие русские миноноски. Илья подтолкнул начштаба:

– Это – хороший шанс без стрельбы выпроводить отсюда англичан! По машинам! – По радио Илья поднял еще один «шестикрыл» с торпедой, но без радиостанции.

– Передайте Керберу: пусть пройдет низко над сторожевиком и покажет торпеду.

К сторожевику подходили, совершая маневры по скорости и высоте, неожиданно меняя курс и скорость. Дали предупредительную очередь перед его носом, подняв две высоких дорожки от пуль, приказывая остановиться, так как он находился уже в советских территориальных водах, в 11 милях от берега. Затем зависли над ним и сбросили на него капсулу с требованиями следовать к Шепелево, так как они нарушили территориальные воды СССР. Подошедший второй «квадрокоптер», с торпедой под брюхом, привел финнов в полное изумление. Через полчаса «сдали» нарушителя пограничному катеру. Финнов в тот же день отпустили, но сами понимаете, как это дело подхватила мировая пресса! «Куин Элизабет» объявила, что целью ее захода являются порты Финляндии, Эстонии и Латвии, и они вовсе не планируют повторять «ошибки» пограничников Финляндии.

«Бескровная победа» над «Queen Elizabeth» имела много последствий. Во-первых, все пять конвертопланов приняли участие в воздушном параде в Петрограде, взлетали с Петропавловской крепости, тогда она еще оставалась крепостью, а не аттракционом, а летали над Дворцовой площадью. Кербер на подвесной платформе поднял 12 человек на высоту Александрийского столпа, облетел с ними площадь и мягко посадил их в то место, откуда их взяли. Фотографии праздника попали в иностранную прессу, и уже в Москву приехали эксперты комитета ФАИ из Швейцарии, нейтрального государства, которые зафиксировали первые рекорды новой авиационной техники. Швейцарцы стали первыми, кто заключил контракт на поставку вертикально взлетающих невооруженных конвертопланов-спасателей для работы в горах и вооруженных для пограничной охраны (в те годы Швейцария особенно тщательно контролировала собственные границы, предотвращая появление в стране беженцев). Пригодились и те форсированные двигатели, снабженные приводным нагнетателем, которые разрабатывались для установления мирового рекорда высоты для «летательных аппаратов без крыла», как тогда назывались подобные конструкции. Ну и заказ ОГПУ ВЧК, на 600 аппаратов для пограничных войск, обеспечил завод работой на два года. 72 машины запланировал приобрести РККФ, в том числе 12 – складных, корабельных, ими планируют вооружить линкоры, как находящиеся в строю, так и те, которые собираются поднимать в Новороссийске. Но денег у флота не было, смогли приобрести только эскадрилью в 8 машин для Владивостока и четыре для Петрограда. Они – не ВЧК. Так что основным заказчиком стали пограничные войска. Оно и правильно, время – беспокойное, граница на юге и западе буквально горит. Отдельный заказ пришел от КВЖД, Луцкий, ставший ее начальником, в отличие от остальных, сделал предоплату поставки, позволившую быстро организовать серийное производство. А Илья и Виктор сосредоточили усилия на цельнометаллическом самолете с четырьмя двигателями, под который начали закупать оборудование для его производства. Вложенные и, казалось, полностью замороженные деньги начали активно возвращаться, и обеспечили дальнейшее развитие завода. Плюс, на успех предприятия обратили внимание в Москве, в ВСНХ. По личному ходатайству Ленина был выделен участок земли в селе Семеновка под Спасском, в 150 километрах от Владивостока. Строительство авиазавода непосредственно в городе, который в любую минуту мог быть обстрелян с моря, сочли небезопасным. Стройку объявили комсомольской. На строительство выделены 3 миллиона рублей. Закупаемое оборудование позволяло выпускать как металлические, так и деревянные конструкции. Тем не менее полностью в Семеновку производство решили не переносить: завод строило государство, а Приморский завод был частным. Он остался опытным и местом, где располагалось конструкторское бюро «фирмы». Но деньги только выделены, начальником строительства работает товарищ Слуцкий, присланный из ОГПУ ВЧК, часть работ выполняют заключенные, для которых строятся бараки и лагерь. Надобности вмешиваться в процесс пока никакой нет.

Гораздо больший интерес и довольно значительные капиталовложения потребовались для создания четырех центров обучения и технического обслуживания аппаратов. Терять такие деньги было бы просто непростительно, ведь предстояло обучить более 4 тысяч человек, как летчиков, так и механиков. Кроме того, требовалось обслужить большое количество аппаратов, находящихся на гарантии. И это при условии того, что общий уровень обслуживания техники в РККА и в ОГПУ ВЧК находился ниже плинтуса. А система управления у КК-1 и КК-2 была очень сложной. В кабину было выведено минимальное количество «рычагов», которые управляли «газом» и «наклоном» двигателей. Тем не менее существовал «центральный пункт управления», настройка которого требовала «квалифицированного обслуживания» и понимания принципов управления аппаратом. Таких людей требовалось тоже подготовить, чтобы весьма своенравные заказчики не посчитали, что «частники» решили угробить людей и технику. ОГПУ первым заговорило о том, что с большим доверием отнеслось бы к государственной структуре, которая взяла бы на себя эти функции. Но ее не было, пришлось им смириться, что центры обучения строят и обслуживают «частники», взимая за это плату. Поэтому два самых молчаливых участника встречи у Фрунзе прислали письмо, в котором предлагали Илье занять место командующего Дальневосточным авиационным корпусом, обладающего правами создания подобных центров для обучения летно-технического состава и летных школ. Предлагалось и персональное звание «комкор», штатное расписание штаба корпуса и прочая, прочая, прочая. Всего на один «ромбик» меньше, чем он имел в течение пары последних месяцев службы. Был и подводный камень: оперативно он и корпус подчинялся командующему округом, плюс самого корпуса не было, его требовалось сформировать. Для окончательного решения предлагалось приехать в Москву. За положительный ответ на это предложение говорили появившиеся в партийной прессе многочисленные публикации о временном характере НЭПа. Его критиковали со всех сторон: государство жестко контролировало финансовую часть «предпринимательской деятельности», что вызывало кучу недовольства со стороны «нэпманов», но не менее громко высказывали недовольство и «левые» участники процесса, хотя, кроме ностальгии о временах «военного коммунизма», когда они распределяли всё, и от них все зависели, у них ничего не было. Проблема заключалась в том, что государственные заводы и фабрики практически не приносили прибыли, так как простаивали, и наладить их снабжение и какие-то централизованные поставки у государства не хватало имевшегося аппарата. Пока ВСНХ удалось подобрать под себя проектно-конструкторскую деятельность по планам электрификации страны. Но это сулило немалую прибыль в ближайшей перспективе.

Очередной визит в Москву принес еще одну «головную боль»: Федор Федорович Новицкий при встрече передал ему письмо, на конверте которого не было обратного адреса.

– Меня просили передать это вам, сказали, что вы знаете лично адресата. Передал письмо начальник третьего отдела.

Илья сунул письмо в карман, любопытство испортило саму встречу, хотелось побыстрее ее закончить, тем более что пока ничего нового ему не сказали: Новицкий пытался отстоять свою точку зрения, хотя положение дел говорило о том, что придавать округу создаваемую структуру, при условии ее всесоюзной деятельности (Советский Союз в составе пяти республик уже был образован), было заранее ошибочным решением. Но поругаться они не смогли, Илью выслушали и обещали подумать и согласовать действия с руководством. А автором письма был Феликс Дзержинский, который просил Илью выделить время и согласовать встречу с ним. Звонить он не стал, идти было недалеко, старый мандат здесь никого не смутил, Дзержинскому доложили о его прибытии. Затем, где-то полчаса, Илья гонял чаи в компании нескольких человек, которых привел и представил Михаил Москвин, бывший секретарь Амурского крайкома ВКП(б), хорошо знакомый Илье по 19-му и 20-му годам. Вспоминали «своих»: кто где оказался, чем занимается. Общаться было приятно. Затем на «огонек» заглянул Феликс Эдмундович. Настоящая фамилия Москвина была Меер Трилиссер. Этой стороны его биографии Илья не знал. Старый большевик, член партии с 1901 года. В настоящий момент возглавляет ИНО-отдел ВЧК Советского Союза. Выяснилось это уже в кабинете Дзержинского. Присланный на строительство завода человек оказался «их человеком», на контакт с которым Илья не пошел.

– Получено указание ЦК партии создать Экономический отдел при Иностранном отделе ВЧК. Ваша кандидатура была предложена сразу несколькими товарищами, в том числе начальником ИНО товарищем Трилиссером. Все остальные товарищи также знают вас по совместной борьбе за Советскую власть в Приморье и на Дальнем Востоке. Ими разработана операция, которая позволит обеспечить работу Экономического отдела в Китае, Японии и Соединенных Штатах. Нам, Илья Николаевич, требуется ваше согласие на работу в этой структуре. Задача: обеспечить промышленность республики всеми необходимыми технологиями, изобретениями и оборудованием, для обеспечения беспрецедентного рывка, в первую очередь оборонной промышленности Советского Союза. Как вы сами понимаете, времени на «раскачку» мировой капитал нам не предоставит. Готовиться к войне надо начинать немедленно. В задачи Экономического отдела, помимо перечисленных задач, входит и будет входить внешняя разведка. Мы должны знать все, что готовят против нас наши враги.

– А как же завод? Столько контрактов, такие перспективы…

– Это учтено, товарищ Басов. Операция по внедрению займет достаточно долгое время, вас еще требуется подготовить к участию в ней. Ведь невозможно, чтобы наши враги сразу поверили, что Басов сам, добровольно, перешел на их сторону. Слишком много людей знает, что вы сделали на Дальнем Востоке. Будет организовано «давление» на вас и ваш завод. Вы уйдете за границу, так как на ваше детище покусятся «комиссары», а Советская власть вас защищать «не захочет». И вы сбежите в Китай, к своему старому приятелю Кристапу Хугосу. Оттуда – в Японию или Америку, где и создадите свою резидентуру, там видно будет. Товарищ Хугос – один из предложивших вашу кандидатуру. Ему требуется толковый помощник, в том числе, чтобы сдать ему дела в Китае, так как его усилия требуются в другом месте.

В общем, как говорится, ему было сделано предложение, от которого он отказаться не мог. Стало понятно, откуда взялись деньги на завод в Семеновке. А сделал это «основной заказчик», который мог разорвать контракт и пустить завод по миру. Деньги, полученные от КВЖД, ушли на подготовку шаблонов для серийного выпуска большой серии аппаратов. Вызов в Москву организовали тоже они, ими было сказано не принимать предложение ГУВФ, Главного Управления Воздушного Флота. Порадовали только тем, что для нужд Китайской Красной Армии, и на ее средства, предстоит построить аналогичное предприятие в одной из северных провинций, примыкающих к СССР и находящихся под охраной и обороной армией Е Тиня. Там предстояло наладить сборку новых «штурмовиков» с 680-сильным двигателем и обучить рабочих и инженеров Китайской Советской Республики.

– Китаю придется уделить особое внимание, товарищ Басов. Благодаря активной поддержке со стороны Красной Армии и Красного Флота, в приграничных провинциях созданы все условия для перехода на социалистический путь развития, чем мы обезопасили более трех тысяч километров нашей границы. Китайские товарищи ведут беспощадную борьбу с остатками белых банд и происками японских и китайских милитаристов. Требуется показать пример экономического развития этих регионов, что будет воспринято как сигнал для остальных провинций страны. Отдельные территории на юге уже объявлены «коммунистическими» или «красными». Создана Компартия Китая. Требуется закрепить эти достижения.

– Юг Китая – полностью аграрный район.

– Да, это так. Но и в нашей стране более семидесяти процентов населения – крестьяне, и тем не менее пролетарская революция победила.

– Но товарищ Ленин говорит, что экспорт революции невозможен.

– А я не призываю вас заниматься экспортом. Нам требуются вменяемые соседи, товарищ Басов. Для этого издревле существует лучший способ: создать условия для прихода к власти нужных людей.

– Я вас понял, товарищ Дзержинский.

– Ничего-ничего, в Семеновке пройдете «курс молодого бойца невидимого фронта», будет полегче.

Получив такие указания и заполнив различные бумажки, все, которые остались в Москве, Илья убыл домой. Первое задание, полученное им, было особенно неприятным. ВЧК имело сведения о том, что в руководство контрреволюционного подполья во Владивостоке входит семья Бирк, дочерью которых была супруга Петра Унтербергера, который недавно был вызван в Москву и пока оттуда не возвращался. По слухам, в Москве этого не уточнили, направлен на восстановление фортов Севастополя. Через Женни предстояло сообщить «подпольщикам» о тех сложностях, которые возникли в связи с началом строительства нового завода. Сделать это требовалось «аккуратно». Для этого предлагалось наладить с ней контакт, вплоть до «тесного». Товарищ Трилиссер особо подчеркнул, что Илье необходимо пересмотреть все понятия о приличиях, допустимых и недопустимых действиях. Требовалось использовать любые средства для достижения цели. В том числе адюльтер.

– Внешними данными, Илья, тебя господь не обидел, используй это оружие на всю катушку. Мы начинаем самый сложный процесс: твое внедрение. Ты должен показать, что под давлением обстоятельств в тебе происходят изменения и пересмотр прежних жизненных установок. Ты должен стать для этих людей «своим». Я в курсе, что ты – скромник, никогда не вел разгульной жизни. Вот пара статей, их написали дураки и протащили их в прессу. Но там звучат угрозы для таких людей, как ты, которые вначале делали революцию, а потом, по призыву партии, ушли восстанавливать разрушенное хозяйство, но не в государственные структуры, очень слабые в то время, а создали свои успешные предприятия. Обрати внимание на них, запомни содержание и где были напечатаны. Создай иллюзию того, что ты понимаешь неизбежность своего «краха», и требуется «спасать заработанное непосильным трудом», из-за таких людей. Основной вопрос: не делай ничего резко! Процесс должен идти медленно, но обязательно на глазах у подполья. Сыграешь «криво» – они убьют тебя, как только у них появится такая возможность. Ты слишком многим перешел дорогу. Ты меня понимаешь? Согласовывай все с Абрамом Слуцким и товарищем Андреевым, которые будут тебя готовить к этому заданию. Оба – опытные подпольщики, на счету которых немало операций по внедрению.

По приезду пришлось на десять дней съездить в Семеновку, и лишь после этого приступить, в свободное от работы время, к выполнению задания. К Женни он зашел на квартиру, сказал, что ему нужен Петр Павлович, где и как его можно найти? Но такой информацией она не владела. Пожаловалась на отсутствие финансов, поплакала, когда тот ей передал десять червонцев.

– Вы наш ангел-хранитель! Что случилось с Петрушей и где он, я не знаю! Вы бы, по своим каналам, выяснили это?

– Да нет у меня особо никаких каналов, Женни Людвиговна. Со службы я ушел, «нэпманом» стал. Прислали из Москвы каких-то дураков, которые новый завод начали строить. Хотел, чтобы Петр Павлович опытным глазом глянул, чего они там наворотили. Думал, что он уже вернулся из Москвы. Да там еще с документами на землю намудрили, а Петр Павлович с кем-то консультировался по этим вопросам, очень ценные консультации давал, когда здесь завод строили. – Это фраза была отдельно придумана Андреевым, так как руководителем подполья был один довольно известный адвокат, специалист по земельному праву.

Женни сама назвала его фамилию и сказала, что их семейство всегда консультируется у него. Пообещала узнать и договориться о визите. Илья оставил ей номер телефона, на этом первая встреча и закончилась.

Она позвонила через два дня, так сказать, дала некоторую выдержку, скорее всего, проверяя его «любопытство». Если заедет спросить сам, то это какая-то игра. Но Илья «с трудом вспомнил», о каком адвокате идет речь.

– Ах, да-да-да, уважаемая Женни Людвиговна. Говорили об этом, было! Да за делами как-то выскочило из головы. Где он, куда подъехать?

– Подъезжайте ко мне, во двор, только паланкин на машине опустите, я – дама замужняя, муж в отъезде, не хочу, чтобы меня видели в вашем авто. Знакомых в городе слишком много.

Но время встречи она назначила довольно позднее, так что увидеть и опознать ее внутри неосвещенного автомобиля было практически невозможно.

Бронзовая табличка на дверях адвоката была уже переделана на «советский манер»: защитник и юрисконсульт по земельному праву. Два года, с 1920 по 1922 год в РСФСР института защитников не существовало. С сентября 1922-го коллегия защитников получила разрешение ВСНХ на работу. Уже достаточно пожилой, весь седой, с окладистыми бакенбардами, бывший председатель военного суда Владивостокского гарнизона и Сибирской флотилии «господин-товарищ» Швейцер принял их в полутемном кабинете с плотно занавешенными шторами. Внимательно рассмотрел бумаги, выслушав объяснения и опасения Ильи: по документам земля передана товариществу по совместному производству летательных аппаратов, далее «Приморский авиастроительный завод», работы ведет государственная компания «Авиастройпром», но земельный налог в следующем году должен заплатить Илья. Пока разбирали «дело», как бы между прочим, «защитник» успел задать несколько вопросов, интересующих явно японскую и китайскую разведки. Подготовленная заранее деза, весьма похожая на правду, ушла прямо в уши старого немца. При расставании защитник задал вопрос Женни, и на некоторое время она осталась наедине с ним, отвечая на вопрос о делах папа́ и мама́. Илью чужие тайны «не интересовали». Он прекрасно понимал, что Швейцер дает инструкции женщине. Те консультации, которые он получил, Илья оплатил, хотя особой надобности в этом не было. Просто защитнику показали не все существующие договора между владельцами и строителями. Но интерес ВЧК к этому человеку был велик.

Женни на обратном пути даже немного расслабилась, вела себя более свободно, чем по дороге туда. По ней было видно, что ее не ругали за то, что она привела «клиента». Приглашение на чашку чая прозвучало вполне естественно, но дальше чая дело не зашло. Приличия требовалось соблюдать и не идти в атаку, со «штыком» наперевес. Поговорили о тех сложностях, которые возникли сразу, как компания достигла значительного успеха.

– Ох уж мне эти завистники! Моему Петеньке столько подножек ставили, столько пересудов было!

– Так и нет известий?

– Уж и не знаю, что подумать! – она промокнула вполне сухие глаза, сделав вид, что прослезилась.

Илья был в курсе того, что, после того пикника брак Петра Павловича превратился в фикцию. В общем, обычная история для буржуазного брака, где выбор невесты шел чисто после скрупулезного подсчета потерь и преимуществ сделки. До брака Женни видела жениха всего несколько раз. Выбор сделали ее родители. Готовность жены на измену Петр Павлович оценил по-своему, заведя себе другую женщину. Женни же прекрасно понимала, что от развода ее отделяет совершенный мизер, и пускаться во все тяжкие не хотела, демонстрировала себя «идеальной и все понимающей супругой». «Петенька, у нас же дети!» Илья раскланялся, поцеловал ей ручку и пообещал не забывать о ее бедственном финансовом положении. Закрыв за ним дверь, она прислонилась спиной к стене, прижалась затылком к холодной штукатурке и несколько минут глубоко дышала. Ей непринужденная беседа далась с трудом, но она понимала, что Илья запросто может «не понять» ее торопливости. Он должен проявить свою заинтересованность. Ловушка расставлена, и эта «муха» должна в нее угодить! Отдышавшись, Женни чуть стиснула руками высоко вздымающуюся грудь, успокаивая дыхание и устраняя легкое головокружение от обильной гипероксигенации. После этого она достала записку Швейцера, еще раз перечитала ее: «У клиента появились сомнения в том, что он сделал. Надо расширить эту трещину. Нам необходимы его финансы». Дурак! Если она и сделает это, то только для себя, чтобы вырваться из этого ада Совдепии! А «его» деньги на эту проклятую политику не пойдут! Ей самой они требуются значительно больше!

Она прошла в спальню, переоделась, затем внимательно рассмотрела себя в зеркале раскрытого шкафа. Увлекшись осмотром, даже сняла пеньюар и нижнее белье. Ей 31 год, пышущая здоровьем и красотой женщина в самом ее расцвете. Две беременности не слишком сказались на ней, тем более что девочек она не кормила, их выкормили другие. На взгляд человека двадцать первого века, она имеет «лишний вес», но в то время ее считали «худышкой». Она сама себя убедила в том, что она еще очень даже ничего, а вечно отсутствующий муж – это большое горе. Свой выбор она сделала. Подводило только одно обстоятельство: устаревшие и вышедшие из моды платья, да и остальные аксессуары, но денег, которые она получила сегодня, хватит, чтобы немного обновить гардероб. «Свою» долю она успела получить и у Швейцера. Да, пусть это будет пока «перешивка», но требуется «выглядеть». Заодно она покопалась «в старых запасах», обнаружив там немало тканей и фурнитуры. Своя «модистка» у нее имелась, как у всех дам «ее круга». С утра она поехала к ней, благо что «девочек» она отправила к мама́ еще вчера, чтобы не мешали. «А вдруг?» Но этот гад, Илья, куда-то исчез и не появлялся почти полтора месяца.

Ему, действительно, было не до нее и не до задания, которое он получил в Москве. Из тайги привезли обломки разбившегося «японца», у которого стоял швейцарский двигатель «Сальмсон 9Z». Девятицилиндровая «звезда» водяного охлаждения, мощностью 295 сил. В отличие от их биротативного, у которого вращались и цилиндры, и коленвал, он проигрывал по удельной мощности, но значительно превосходил его по индикаторной. И, главное, у него присутствовал выхлопной коллектор. Ротативные двигатели достигли пика своего развития: пропустить большее количество топлива через полый вал не удавалось, не хватало его прочности, чтобы увеличить сечение. Второй «врожденный недостаток» заключался в том, что выхлоп двигателя происходил при любом положении цилиндра, вертикально по отношению к нему. Чтобы выхлопные газы не попадали в рот и легкие пилота, вокруг вращающегося блока цилиндров устанавливалось отбойное полукольцо. И его требовалось и охлаждать, и периодически чистить. Даже при условии того, что в их двигателе была закрытая масляная система, все равно жирная сажа осаждалась на фюзеляже и крыльях, и избавиться полностью от масла и запаха сгоревшего горючего было очень сложно. Швейцарский двигатель имел два карбюратора, выхлопной коллектор и все остальные навесные устройства, характерные для обычных, не ротативных двигателей. Но жидкостное охлаждение требовало установки водяных радиаторов, снижало устойчивость двигателей при обстреле и так далее, и тому подобное. Но его термодинамика впечатляла! Имея «связи» в Экономическом отделе, Илья легко добился «командировки» в Швейцарию. Посетил завод, посмотрел на новенький истребитель, который швейцарцы и французы (хозяева завода были франкофонами) готовили к конкурсу для ВВС Франции. Так как он был лицом не слишком известным в Европе, то перед ним похвастались и 18-цилиндровым «Сальмсоном», сдвоенной «звездой», мощность которой теоретически могла перевалить за тысячу сил. Сдваивать они пытались и у себя, но ничего путного из этого не вышло, но здесь он обратил внимание на то обстоятельство, что швейцарцы замеряли биения, возникавшие при работе их «спарки». Пригласив всех посидеть в ресторанчике, Илья выяснил, что коленчатые валы «спарки» склонны к усталостным разрушениям, так как подвержены переменным крутильным колебаниям. Поработав несколько дней после этого на их стенде, Илья нашел частное решение для этих оборотов и этой мощности, но общее ему «не далось», и он заказал у производителя стендов такой для своего завода. Дабы «не обижать» хозяев, купил для экспериментов и 9-, и 18-цилиндровый двигатели. Договорились, что линию по ковке и обработке коленвалов швейцарцы поставят в Китай, через Советский Союз. Задание на строительство завода для КСР у него имелось, но эта линия встанет во Владике, а в Китай уйдет более нужная там американская, которых по факту уже две: на Приморском заводе и в Семеновке. Приморский завод займется звездами воздушного охлаждения. Практически готовый прототип нового самолета договорились показать на Парижской выставке.

В общем, было совсем не до «баб’с», тем более что Илья решил, что сделанного более чем достаточно в том направлении. Перегибать палку не стоит. Не нравилась ему «готовность ко всему» в этой женщине, что-то отталкивало. Эдакая «паучиха-охотница», могущая сожрать спарившегося с ней самца.

После монтажа стенда Илья и Анатолий Бессонов нашли общее решение и создали успокоитель маятникового типа, надежно и быстро гасящий до нуля практически все крутильные моменты, и запатентовали его, так как, кроме двух фирм, этими двигателями никто не занимался. Швейцарцы, не будь дураками, вначале бросились в атаку, что украдено у нас, но затем, разобравшись что к чему, купили патент на успокоитель, продолжая заниматься двигателями с жидкостным охлаждением, предоставив головную боль с воздушным Илье и Со. Ибо головной боли – хватало! Ротационный двигатель крутится, и проблем с охлаждением практически не возникает, поэтому Илья, помучившись с развитым оребрением и браком при его отливке, решительно поставил трехступенчатый приводной вентилятор, заменив свободный обдув на принудительный. Чуть позднее добавили «зимнюю» шестеренку-мультипликатор, сделав вентилятор еще более «гибким» и поручив управлению им автомату. Решив эту проблему, переключились на «внутренние». Швейцарский двигатель, хоть и считался надежным, но работал до первой переборки всего 35–40 часов. «Свободная гильза» добавила еще 60–80, а нанесение «пористого хрома» и учет объемного расширения в форме внутреннего «зеркала» цилиндра превратила их «звездочку» в «вечный двигатель». На авиасалон в Париж летом привезли четыре машины: учебно-тренировочную У-2 с биротативным двигателем, амфибию КБ-4, беспоплавковую летающую лодку с внутренней подвеской 16- или 18-дюймовой торпеды Уайтхеда, летающей до 14 часов в режиме патрулирования. Лодка на тот момент была самым скоростным самолетом в мире. Кербер довел ее фюзеляж и оперение до совершенства, а сдвоенный «тяни-толкай», вмонтированный в крыло, с обтекаемыми капотами и радиаторами, полностью утопленными в передней кромке, обладал мощностью 1300 лошадиных сил. При работе на одном двигателе и флюгировании второго обладал отличной длительностью полета, необходимой для его специфической деятельности: с его помощью выслеживали браконьеров-рыбаков в Японском и Охотском морях. Третьим самолетом был транспортный моноплан КБ-6 с несущей обшивкой и, соответственно, круглым фюзеляжем. 12 пассажиров или 2,5 тонны груза в грузовом варианте. Предполагалось, что эти самолеты встанут на линию Москва – Владивосток для доставки газет и почты. Допускалась его переделка в бомбардировщик, с внешней и внутренней подвеской двух тонн бомб. Четвертой машиной был цельнометаллический моноплан-истребитель с первой переделкой «Сальмсона 9Z» на воздушное охлаждение. Все машины, кроме У-2, имели убирающееся шасси, «конек» Кербера, примененный им на самой первой своей машине. У части машин шасси утапливалось, а истребитель имел «ямы», прикрытые полностью щитками. К сожалению, две из них не были окончательно доведены: истребитель был «скороспелкой», прошедшим только заводские испытания, а для транспортника они готовили двигатели воздушного охлаждения, но пока там стояли серийные «жидкостники» мощностью 850 сил. Из-за этого машина недобирала скорости. Желающих приобрести У-2 практически не оказалось, пока не показали его пилотажный одноместный вариант. После этого небольшой контракт удалось подписать. Ничего, их массово приобретают летные школы в СССР. Сверхскоростную лодку купили сразу и в большом количестве, тем более что мировой рекорд 451 км/час на высоте 50 метров был установлен прямо над Ля-Бурже. Curtiss R2C-1, так же выставленный на этой выставке, готовился к Путлицеровским гонкам в октябре, поэтому участия в пролете не принял. Но по сравнению с творением Кербера, он выглядел просто утюгом, поставленным задом наперед и снабженным винтом. Так о нем написала французская пресса. Илья и Кербер в комментариях упомянули, что КБ-4 – серийная машина, не гоночная. Более 200 таких самолетов приобретены и работают. Эта модель отличается от них только встроенным закрытым бомболюком.

Истребитель был «оценен» отрицательно. Его назначения не поняли. Над ними посмеивались, дескать, не в свои сани не садись. То ли дело «вуазены» и «девуатины». Борис Кербер не выдержал и вызвал на «воздушную дуэль» Марселя Доре и Шарля Нюнжессера. Да, их бипланы быстрее разворачивались, но по скорости крена КБ-5 им не уступал. Зато превосходил в скорости и в динамике. Его стремительные атаки сверху-вниз и снизу-вверх, уход от противника с набором высоты, то есть совершенно другая тактика боя, поставили в полный тупик легендарных французов. Раз за разом Борис «клевал» их самолеты, а те не имели возможности загнать его на виражи, где они были сильнее. Используя щиток, Кербер «зависал» на мгновение за машиной противника, затем следовала перегазовка и уход на восходящую спираль. Красивая и убедительная победа. Но на следующий день стало понятно, что повторить этот фокус второй раз не получится. Двигатель «кончился» полностью в том «бою», а замены ему не было. В результате контрактов на самолет не получили. Только раскрыли свои планы конкурентам. Хотя задел по охлаждению был, дело за малым: довести двигатель до приемлемой выносливости. После возвращения плотно занялись этой проблемой. Все равно результат от этой поездки был, и немалый! 23 июля 1923 года в один день 19 стран мира признали Советский Союз и объявили об установлении дипломатических отношений. В том числе были Франция и Великобритания. Немаловажную роль в этом сыграли заключенные контракты на поставку лодок-амфибий. И Франция, и Англия купили КБ-4, а авиацией в те годы занимались очень влиятельные люди. Одним из «пассажиров», которых катали на этой лодке и садились с ним на Сену, был Альберт Фредерик Артур Георг, герцог Йоркский. Он купил ту самую лодку, прямо на выставке. И запасные двигатели к ней.

Впрочем, внимательно читая прессу, Илья сделал вывод, что большинство репортеров не обратили внимания на состоявшийся поединок, так как происходил он «при закрытых дверях» и не на главной «арене». Рисковать репутацией французы не захотели. Такие «игрушки» слишком дорого и плачевно заканчиваются. А их повторный вызов, уже над Ля Бурже, мы принять не смогли, потому что от перегрева застучали несколько цилиндров. Двигателю требовалась переборка.

Кроме выставки, Илья посетил несколько французских авиашкол, где с интересом рассматривал тренажеры, с помощью которых будущих истребителей готовили применять оружие против вражеских самолетов. Даже такие примитивные приспособления, в виде подвешенных корзин с неподвижно установленным «маузером», требовалось изготовить, ведь в «их» школах не было и такого. А управление «конвертопланом» гораздо сложнее, чем истребителем. Тем более что одна из моделей «центрального поста управления» позволяла исполнять «бочки» и «спирали». То есть были выведены кнопки, нажатие на которые заставляло ЦПУ последовательно выполнить алгоритм правой и левой бочки, причем с увеличением или уменьшением высотности. Или исполнить набор или снижение высоты, с оборотом вокруг вертикальной оси всего аппарата. То есть появилась возможность вести маневренный воздушный бой. На «конвертоплан» свою тяжелую руку наложили чекисты, их вывоз за границу запрещен, как и демонстрация на выставке. Вряд ли это поможет, хотя… ЦПУ представлял собой довольно сложное устройство, большая часть которого представляла аналоговый вычислитель, подобный английскому корабельному прибору управления стрельбой. Принцип действия один и тот же. То есть ручками управления человек запрашивал изменения положения аппарата, а выполнял эти действия тот самый автомат, изменяя тягу и ее направление всех четырех или шести двигателей, исходя из ситуации на текущий момент. Благо что «вертикаль» у аппарата поддерживалась автоматически, за счет вращающихся двигателей. Стоило «бросить ручку», как он автоматически зависал на месте. В этом отношении машина была почти идеальна. А «дрейф», по какой-то оси, легко «сбрасывался» или корректировался.

Тем не менее сознание Ильи все чаще и чаще не состыковывалось с реальностью: он начинал понимать, что исполнение приказа приведет к тому, что ему придется бросить начатое дело, чего ему очень не хотелось. «Летающие» игрушки захватили его, и хотя он видел, что у тех же швейцарцев вопросы проектирования и доводки двигателей решены лучше и на совершенно другом уровне, он откровенно не понимал, почему от него требуют, чтобы он все бросил и занялся «добыванием технологий». Ведь он их и так «добывает», а в чем-то даже превосходит своих швейцарских друзей. В частности, не приходится решать вопросы финансирования. У швейцарцев совсем небольшая фирма, то же самое он видит и во Франции: самолетами занимаются очень небольшие компании, крупных предприятий практически нет. Контракт на 40–50 машин в год считается большим. А это – месячная производительность Приморского завода, причем особо не напрягаясь. В этих условиях, при наличии больших заказов, выделить деньги на перспективные разработки гораздо проще и эффективность вложений выше. Но руководство беспокоит большой разрыв между возможностью остальной промышленности и их в чем-то передового предприятия. Плюс, все больше и больше денег уходит в другие страны. Требуются приборы, новые сплавы, качественная изоляция, прокат. Всего этого нет. А должно быть. Та же самая радиостанция на борту потребовала создание машины в несколько раз сложнее, чем первоначальный «конверт». То есть прицел у товарища Дзержинского дальний. Мы должны держать руки на пульсе новейших технологий. А все-таки больше хочется заниматься любимым делом. В таком настроении Илья вернулся во Владивосток, да еще и «закрутив» небольшой романчик или «приключение» во Франции.

Способствовала этому знаменитая школа Бесси Коулман. Она была «самбо» – дочерью негра и индеанки. Так как в расистской Америке путь в авиацию для нее был закрыт, то эмигрировала во Францию, сразу после окончания Первой мировой. Закончила здесь школу пилотов и открыла свою, где обучала в основном женщин, стараясь создать костяк пилотов для будущего «шоу». Наличие такого «шеф-пилота» притягивало феминисток со всей Европы и Америки. Ей требовались как учебно-тренировочные, так и пилотажные машины для выступлений. И в первую очередь Бэсс обращала внимание на дизайн машин. Они должны были быть красивыми. При этом она прекрасно понимала, что экономически более целесообразно, чтобы они были одного производителя, с одинаковыми двигателями. Показ одноместного «пилотажника» привел ее в восторг. По тяговооруженности машина превосходила почти все легкие самолеты того времени. Она «ходила за ручкой газа» и могла «висеть» в воздухе вертикально в течение почти минуты. Но перед подписанием контракта Коулман пригласила в Ля Бурже всю свою школу, чтобы «девочки» могли убедиться в достоинствах машины и высказать свое мнение о ней. В тот день пришлось много летать, устраивая девушкам вывозной полет с элементами высшего пилотажа. А их инструкторы опробовали не только двухместный, но и одноместный вариант машины. После полетов Илья пригласил всех «посидеть и обсудить» все в каком-нибудь ресторанчике. «На халяву и уксус сладкий», поэтому согласились почти все, выбор ресторанчика он предоставил девушкам, тем более что времени на «переодеться» у них не было. Вызвали несколько такси, часть девушек приехали на собственных машинах. Во Франции движение на дорогах уже начало создавать пробки и постоянный гудеж клаксонов. «Девочки» местные, поэтому их выбор пал на уютный ресторанчик «Chez Nath» в старинном доме у подножия лесистого холма, неподалеку от аэродрома. Щебетание девиц, а их было двенадцать, притом, что мужчин в компании было всего четверо, многоязычие, кроме французского, звучал английский, испанский и даже хинди, настроило всех на благодушный лад, хотя решался вопрос достаточно серьезный. Но общая оценка девушек была: «Берем! То, что нужно!» Поэтому, после полуторачасового обсуждения, торжественно скрепили документ подписями и печатями (печати были только с нашей стороны, французы их не применяли), посиделки переросли в вечеринку, с танцульками и с рассказами о том, как они, дамы, покоряют пятый океан. Кстати, очень дружественную и веселую, несмотря на присутствие «официальных лиц»: вице-президента женской секции Французского национального Аэроклуба Элен Мортье и ее мужа Пьера. Так как женщин было много, то за столом пришлось много ухаживать за соседками справа и слева. Отвечать на их вопросы, рассказывать о Приморье, Китае, России. Его научили танцевать новейший и модный танец «танго». Соседка слева, высокая худощавая брюнетка, с большим открытым лбом, в белой рубашке и светлых брюках, опоясанных широким мужским ремнем. А справа сидела эльзасская немка, которую Илья «вывозил» сегодня в одном из полетов. На аэродроме она была в кожаной темной куртке поверх «фирменного» белого комбинезона школы. В воздухе она несколько раз переходила на немецкий, там же Илья и выяснил ее происхождение. Большинство из присутствующих девушек, как я уже писал, принадлежали к славной когорте феминисток и предпочитали мужскую одежду. Единственным их отличием от мужчин были белые комбинезоны, мужчины во Франции предпочитали черные или серые цвета. Внешне эльзаска больше нравилась Илье, и, видимо, этим он немного подстегнул француженку слева, которая активнее стала привлекать его внимание за столом, а затем вызвалась научить его танцевать танго. Закончилось это тем, что она увлекла его на второй этаж, где находились номера гостиницы. Уехали они из гостиницы только утром, и в тот же день, после закрытия авиасалона, вылетели на юг в Ниццу.

Она была вдовой летчика, вначале она скрыла место, где погиб ее муж. Дочь довольно богатых родителей, не получившая их согласия на брак с курсантом военной авиационной школы. По ее словам, они хотели поставить ее родителей перед фактом, но так и не успели этого сделать. Позже выяснилось, что в мясорубке Первой мировой ее Жак сумел выжить и стать асом, но уходить в запас после войны из армии не захотел, продолжил службу, уехав в Россию, где продолжал активно пополнять счет, пока не сошелся в воздухе с каким-то русским, из этого боя ас-француз живым не вышел. Получив известие о том, что «большевики» разрушили ее несостоявшееся счастье, она возненавидела их всем сердцем, пошла учиться на летчика, планируя стать летчиком-истребителем, чтобы когда-нибудь посчитаться за смерть героя. Узнав, что Бэсс выбрала русскую машину, которую сделали большевики, решила краем глаза посмотреть на неизвестных врагов, и, если бы Лорейн, так звали ту самую соседку справа, не проявила чисто женского интереса к Илье, то ничего бы не было! Немцев Габи считала источником всех бед! И хотя они стали вновь гражданами одной страны, дух соперничества галлов и германцев витал в Третьей республике. К тому же среди девушек школы Лорейн прославилась именно тем, что, пользуясь незаурядной внешностью, она легко отыскивала «спонсоров», чтобы продолжать обучение в школе. Мужчины возле нее так и вились, а их после войны на всех не хватало. Тем не менее девять дней, которые они провели вместе, надолго остались в памяти Ильи.

Москва прореагировала на его «самовольную отлучку» резкой интенсификацией учебного процесса, посчитала, что он практически готов к переходу на нелегальное положение. С точки зрения лингвистической подготовки дело обстояло именно так, все остальное они попытались засунуть в его голову в течение трех месяцев, которые он провел в Семеновке, попутно налаживая выпуск машин в новых цехах. Девятицилиндровая «звезда» к этому времени удачно встала на место форсированных «Либерти». Она обогнала «старичка» по всем показателям, и Кербер улетел с первыми экземплярами в Москву, чтобы выбить с линии Москва – Петроград «голландца» Фоккера, с его довольно удачными монопланами-верхнепланами F. III и F. IV. КБ-6 превосходил их по надежности и грузоподъемности, мог лететь с одним мотором, храниться на улице. На двигателе ликвидировали «ахиллесову пяту» с самопроизвольным появлением масла в камере сгорания нижних цилиндров на стоянке, с последующим гидравлическим ударом при запуске. Теперь «юбка» цилиндра выступала в картере, предотвращая перетекание масла, характерное для моторов «Сальмсон», а после остановки двигателя «излишки» масла сливались в нижний расходный бак за ним. В общем, налет первых шести машин составил более 500 безаварийных часов, и двигателям пока не требовалась переборка. Перед отправкой в Москву им, правда, сменили двигатели на новые, так как москвичи могли потребовать новых государственных испытаний, хотя Владивостокский опытный аэродром «Первая Речка» имел право испытывать и выдавать сертификаты летной годности. Но в случае передачи документации и серийного производства на другие заводы такое могли потребовать. Тем более что фюзеляжей с несущей обшивкой еще никто никогда не делал. Кербер применил это новшество впервые в мире. Из-за этого салон самолета подвергался критике. Многим казалось неудобным и непривычным круглое сечение фюзеляжа. Слишком многим казался «идеальным» фюзеляж «вагонного» типа, с многочисленными продольными силовыми элементами-трубами. Ну, а заставить фанеру работать в качестве несущего элемента было очень сложно. Так что только дюраль давала возможность построить подобный самолет. Одна беда: закупать ее приходилось в Японии и в США. На территории Дальнего Востока не было ни одного завода по производству алюминия. Поэтому, отвечая на присланную из Москвы «анкету», Илья написал о необходимости строительства алюминиевого завода в Иркутске, где есть все условия для увеличения мощности ГЭС. Глинозем брать в Китае, с Шаньдуньских месторождений, загрузив этим КВЖД. И сослался при этом на целый ряд статей Ленина, в которых тот упоминал ускоренное развитие Дальнего Востока, в связи с японской экспансией. Еще одно предложение Ильича: строительство автомобильного завода в Хабаровске. То есть все «предписания» Феликса Эдмундовича он отразил в «анкете». Ее утвердили, и в конце октября Илью отпустили из Семеновки во Владивосток, готовиться к переброске.

Для этого Илья решил использовать один из новых КБ-6 с двумя 920-сильными двигателями, 14-цилиндровыми, двойная «звезда» с семью цилиндрами в ряду, с планетарным редуктором и автоматом регулировки охлаждения. Он получил разрешение ВЧК на использование этой машины. Так как сам он летал на ней мало, а перелет не предусматривал наличие бортмеханика, второго пилота и штурмана, то написал новую программу испытаний и «назначил себя» главным испытателем. Выполнил несколько полетов, но в составе экипажа, чтобы не привлекать внимания. Все полеты были на максимальную дальность с экономией топлива. Официальной целью была подготовка к перелету в Америку вдоль Курильских островов через Анкоридж в Калифорнию. Самолет был оборудован двумя поплавками и снабжен четырехстоечным шасси, убирающимся в ниши поплавков. В случае необходимости – поплавки можно было снять и поставить трехопорное шасси, погруженное на борт и закрепленное в салоне. Поплавки были довольно большими и представляли собой подвесные топливные танки, что позволяло резко увеличить дальность самолета, особенно при взлете с земли и посадке на воду. Круглое сечение фюзеляжа создавало «естественные емкости» для топлива снизу и сверху салона. Впрочем, верхние баки использовались только в этом самолете. В этом варианте машина могла находиться в воздухе 16 часов. Имела 380 км/час максимальную скорость, и 320 – крейсерскую. С поплавками! Кербер, одержимый обтекаемостью, создал шедевр без выступающих частей, даже кабина была зализана и снабжена гнутым стеклом, с внутренними силовыми элементами. Шасси на новой модификации полностью убирались в мотогондолы. Хвостовое колесо имело люк, с двумя щитками. На поплавковый вариант он согласился только из-за трансокеанского перелета и для получения приза «Голубой ленты Атлантики». Там по условиям запрещалось размещение топлива в пассажирском отсеке.

Наконец, Илья уже надеялся, что в Москве поймут, что «дома» он будет максимально полезен, получена телеграмма из Москвы, с условными словами, предписывающими начало перелета. В тот же день его вызвали в налоговую инспекцию Владивостока и вручили предписание передать в управление государству Семеновский авиазавод и продать контрольный пакет акций, 51 %, акционерного общества «Приморский авиазавод» государству, с продолжением исполнения обязанностей главного конструктора и директора Приморского завода. Требования, конечно, были неприемлемыми, как и ожидалось. Были расписаны его «прегрешения», реально существовавшие, на которые были ранее получены разрешения от авиационного комитета Наркомата машиностроения. Но нарком снят, председатель комитета отстранен от должности за допущенные недостатки в работе. Выявлена и недостача в перечисленных средствах в иностранной валюте заводом, обязательных к продаже. Илья вернулся на завод и собрал акционеров, тех, кто находился на месте. Коллектив завода, имевший минимальный процент, тоже был посвящен в суть претензии, Илья сказал, что вынужден подчиниться требованиям, так как средств на выкуп Семеновского завода нет, а государственное кредитование прекращено в связи с обнаруженными нарушениями. Но он уже обратился в суд и будет требовать отмены хотя бы части обвинений. Запросил проведение внешнего аудита. Поздно вечером, а он остался ночевать на заводе, прихватив с собой небольшой чемодан и портфель с самыми важными бумагами, он прошел через заднюю дверь в ангар, где стоял КБ-6П. Обратил внимание на то, что опечатан самолет был не его штампом, а штампиком механика. Что он здесь делал – непонятно? Проверил заправку всех топливных и масляных баков, аккумуляторы, воздух в баллонах. Вытащил упоры из-под всех четырех колес, раздвинул двери ангара. Взлетная полоса была не освещена, но створ привода горел, что давало полную возможность для взлета, тем более что он тренировался до этого, взлетая десяток раз с использованием именно такого освещения. Он отщелкнул бортовую дверь от переборки кормового отсека и закрыл ее изнутри на ключ. Сел в левое кресло и начал подготовку к пуску обоих моторов. Требовалось подкачать топливо и масло, вручную. Обе ручки находились слева за креслом. Давление масла поднялось, он открыл пусковой воздух на левый, а потом и на правый двигатель. Тронул рукоять шага и газа, и выкатился из ангара. Двигатели работали громко, поэтому слева начали зажигаться огни, пришлось поторапливаться, прогревая двигатели на повышенных оборотах, придерживая саму машину тормозами, но при этом выруливая на старт. Обороты на полную, машина начала разбег, все шло «штатно». Отрыв, и перевод шасси на уборку. Бортовые огни он не зажигал, сразу сойдя с глиссады, там впереди находилась береговая зенитная батарея, на которой стали загораться прожектора. Он отвернул вправо на Вторую Речку. Под кабину ушла бухта Кирпичного завода. Самолет идет на малой высоте над Амурским заливом. И тут ему к голове приставляют ствол. Приехали!

В дверях стоял Анатолий Бессонов, главный конструктор и главный механик моторостроительного цеха. А сзади кто-то щелкал замками чемодана Ильи. Женский голос сказал, что в нем, кроме вещей и чертежей, ничего нет. Портфель находился в шкафчике, но там тоже были только документы. В кармане лежала небольшая пачка денег в английских фунтах. Илья загодя перевел деньги на счет в Барклай’з банке, поэтому в наличных деньгах особо не нуждался.

– И куда путь держим, Илья Николаевич?

– А вы куда собрались, Анатолий Алексеевич? Вам-то что от тех перемен, которые постигли меня? Это мне перекрывают кислород, а не вам. Сидели бы тихонько в своем КБ, вам-то какая разница: кто вам платит зарплату.

– Да есть предположение, что вы решили продать новые движки, к которым я имею некоторое отношение.

– В патенте об этом нет ни одного слова, дорогой Анатолий Алексеевич. Вас упоминают в одном из патентов на успокоитель крутящих моментов, но сама идея маятника принадлежит не вам, а мне, поэтому моя фамилия стоит первой, а ваша – второй. Все остальное принадлежит Приморскому акционерному обществу «Приморский авиазавод», хозяином которого, и владельцем контрольного пакета акций, являюсь именно я. 69 процентов собственности. У вас, кажется, два или три?

– Три, в таком случае поворачивайте назад, и вас будут судить.

– Не смешите мои тапочки и уберите револьвер, мы – в воздухе, а вы не умеете водить тяжелый самолет, а в салоне – ваша жена, и, кажется, еще и ребенок. У меня два предложения: я могу высадить вас на советской территории или на территории Китая, не в зоне отчуждения. Только оружие вам придется отдать мне. Выбирайте! Или я сделаю вот так! – и Илья резко двинул штурвалом от себя, еще больше приблизившись к воде.

– Мне нужно посоветоваться с супругой.

– «Наган» мне передайте и идите советоваться.

Бессонов помялся, дело принимало совсем не тот оборот. Он думал, что Илья летит в Америку, а он пока туда не собирался. Слетать туда придется, и может быть, на этой машине. Они вошли оба, их сынишка спал на руках у матери, которая села в кресло второго пилота.

– Почему в Китай? Вы же собирались в Америку? – спросила Елизавета Васильевна.

– Собирался, до сегодняшних событий. А сейчас лечу в Бинхай, где можно будет подать в международный арбитраж и вернуть завод, хотя бы Приморский. Здесь, на территории СССР, они могут меня арестовать и обвинить черт знает в чем, а суд будет решать в пользу государства. У нас же в уставе записано, что мы имеем право использовать международное право, так как патенты на выпускаемую продукцию имеют подтверждение в других странах мира, а государство покусилось именно на них. В крайнем случае добьюсь вывоза оборудования, которое, кстати, шло через одну из китайских фирм, в обход запретов на торговлю с СССР. Де-юре это оборудование принадлежит этой китайской фирме. В общем, я был готов к подобной попытке, и Америка пока мало привлекает меня в качестве страны-гаранта, так как она не признает СССР и не имеет с ним дипломатических отношений. В отличие от Китая, Франции и Англии. В Тяньцзине есть представительства всех стран, признавших СССР, так что там будут рады тому, что против него будет возбуждено новое экономическое дело. Ну, так где вас высадить?

– В Тяньцзине, в Совдепии я не останусь, – сказала жена Бессонова.

– А вы что скажете, Анатолий Алексеевич?

Тот промолчал. Судя по всему, побег придумала его супруга, а он – засветился, так как печать на самолете была бортмеханика.

– Евсеев какое отношение имеет к вашему побегу? – задал вопрос Илья.

– Почти никакого, денег был должен.

– А супруга каким образом на завод попала? Вы же вроде не работаете у нас?

– Я выписал разовый пропуск, а потом сдал его, сделав вид, что жена ушла домой и забыла его вернуть. У меня-то круглосуточный.

– Понятно! Насколько я помню, вы, Елизавета Васильевна, из Курской губернии, дочь землевладельца, из дворян?

– Да, и не надо читать мне мораль, эту революцию вовсе не я придумала. И я ее не приемлю.

– Которую из двух?

– Вторую, естественно, которая в октябре лишила нас всего.

– А что у вас было, кроме зарплаты мужа?

– Положение в обществе.

– Да, серьезные потери, на многие миллионы рублей. Вот только вы до сих пор не понимаете, что нищими вас сделали не большевики, а Керенский и компания, допустившие бесконтрольный выпуск «керенок». Как вы могли видеть, нынешний курс рубля стабилен и рубль принимается всеми государствами мира.

– Но вас же они захотели ограбить? Хотя вы – герой Гражданской войны, один из тех, кто устанавливал их власть на этой территории.

– Здесь, милейшая Елизавета Васильевна, весь секрет в том, что мы вырвались вперед, по сравнению с остальными производителями самолетов. А это – сверхприбыль, поэтому государство решило поучаствовать в этом деле. Плюс, от того, кому принадлежат эти заводы, зависит безопасность страны. Разрешая мне строительство завода, никто не мог и подумать, что наши разработки окажутся такими важными для обороны. Я думаю, что смогу легко забрать хотя бы те деньги, которые вложил в оборудование и в разработки. А что касается вас, Анатолий Алексеевич, мне кажется, что вы допустили большую ошибку, приняв условия Елизаветы, свет Васильевны. С работы вас никто не гнал, работали по специальности. Деньги выплачивали стабильно и довольно большие. Вы могли содержать свою семью, при неработающей жене. А что будет там, в Тяньцзине – одному богу известно, или вы думаете, что я вас буду содержать? Даже не надейтесь! Я поверил рекомендации Кербера, перевел вам достаточную сумму, чтобы вы вывезли сюда семью, в условиях того, что вы два года были безработным. Теперь мне придется искать нового инженера на ваше место.

– А мы сейчас где?

– Да уже за границей, Анатолий Алексеевич. К тому же ночь, места здесь скалистые.

– А Харбин далеко?

– Час лёта.

– Туда сможете?

– Что ты говоришь, Анатолий! – тут же встряла его жена.

– Мы возвращаемся.

– Это еще почему?

– Ты китайский знаешь?

– Нет.

– Я тоже. Ты мне доказывала, что Илья Николаевич летит в Америку, там я по меньшей мере кое-кого знаю, и смог бы устроиться на работу. Так что едем в Москву, из Харбина. Предложения из ЦИАМА были, только здесь платили больше и работа была интереснее. Не пропадем. А здесь пропадем точно. Так что через час будем на месте.

Он повернулся и вышел из кабины, туда следом пошла и его супруга, умудрившаяся нагадить и ему, и заводу. «Вот уж точно! – подумал Илья. – Выслушай женщину и поступи наоборот!» Там сзади раздавались, переходящие в крик, голоса выясняющих отношения супругов. Затем плач ребенка, которого разбудили неуемные родители. А Илья снизился и несколько раз прошел над Сунгари, чуть ниже по течению от железнодорожного моста через нее. На участке между устьем Хуланхе и мостом, на судоходном фарватере, он сел и подрулил к небольшому причалу на правом берегу реки. Перед этим он проинструктировал Анатолия, что делать. Концы подавать не пришлось: «беглецы» сами спустились на поплавок и перешли с него на причал. Илья сразу отвалил от него, развернулся и пошел на взлет, ориентируясь по горящим бакенам фарватера. Оторвав машину от воды, он почувствовал, как с его души свалился огромный камень. Врагу не пожелаешь таких приключений! Осмотреть кормовой отсек он просто не догадался, впрочем, было бы значительно хуже, ведь инженер был вооружен, и возникла бы еще более идиотская ситуация: зачем два инженера ночью залезли в самолет?

Через три с половиной часа Илья был над городом. Топливо из поплавков он немного выработал, хотя и не полностью, но аэродрома для гидросамолетов на реке Хайхе он не обнаружил. На карте аэродром был, а вот найти его не удалось, и тогда он принял решение садиться в море за фортом Таку, стать на якорь и дождаться светлого времени суток. Места в Печелийском заливе хватало, хотя бегающих туда-сюда маломерных суденышек было в избытке. Несколько раз пришлось пройти на малой высоте, прежде определился с ветром, волнением и «маломерками». Садиться пришлось от берега, затем разворачиваться и следовать к якорной стоянке. Поспать толком не удалось, к самолету все время пытались подойти джонки, чтобы спросить: не нуждается ли «великий господин» хоть в чем-нибудь, от воды и выпивки до «покурить» и «девочек». Так что утром, прокляв все на свете, Илья запустил двигатели, выбрал якорь, закрепил его и вылетел на разведку этого проклятого аэродрома. При свете дня он легко обнаружил его, покачал крыльями, запрашивая разрешение, и пошел на посадку. Хунь-хе (это русское название той же реки) в этом месте судоходна и мостов не имеет. С правой стороны находилась «советская концессия», а слева – английская. Английская имела слипы для стоянки на суше, а левый, русский, берег имел только причалы для морских судов. Да и не требовалось пока появляться на том берегу. Опознавательные знаки на самолете были «частные», так как лететь собирались в Америку, которая не признает СССР, то смыли слова UdSSR, оставив только регистрационные номера, и нарисовали знак «N» на киле, что соответствовало «паспорту Нансена», лежащему в кармане Ильи. Великий путешественник, для скитальцев без родины, придумал такой паспорт. Им Илью снабдили в Семеновке, он, правда, не знал: настоящий он или «не очень». Англичане первыми рассмотрели документ, зарегистрировали его, украсив штампиком погранслужбы, перед этим поинтересовавшись имеющимися наличными. Выяснив, что перед ними владелец солидного счета в «Barclay’s», более вопросов не имели. Сориентировавшись на местности, Илья направился к дому, который занимал здесь господин Хугос. Его вилла находилась чуть выше по течению реки на стыке французской и английской концессий. Самое солидное место! Сразу за англиканской церковью. На той стороне реки – железнодорожный вокзал, которым владела Россия, а теперь СССР. Основной камень преткновения в здешних местах. На входе висел традиционный для англичан хвостик звонка, который пару раз дернул Илья. Звуков он не услышал, понял, что веревочка лишь нажимает на рычаг.

Через некоторое время на дорожке, идущей от дома, появился одетый во фрак пожилой китаец, с котелком на голове, ведущий на коротком поводке немецкого (тогда их все называли «английскими») дога. Огромного, черного, с белыми «чулками». Почуяв постороннего за оградой, тот пару раз грозно рявкнул.

– What is your name, sir?

– My name is Iliya Basov.

– O, yes, you’re welcome, sir!

По тому, как привратник успокаивал собаку, стало понятно, что ее хозяин из России: слово «Фу» в англоязычных странах не употребляется. А в самом Китае это – литературный жанр. Прокол, однако! Самого Кристапа в доме не оказалось, слуга сказал, что он еще ночью выехал на аэродром Бейчин, встречать мистера Басова, и до сих пор не приехал. Впрочем, через полчаса он вошел в столовую, где Илью кормили завтраком. На русский он не перешел, уселся за стол и по-английски расспрашивал Илью, каким образом он здесь оказался, прерывая разговор только на легкий перекус, называемый «continental breakfast». Но к чашечкам настоящего кофе он прибавил солидную порцию бренди. Затем они поднялись к нему в кабинет.

– Совсем неплохо, Илья, у тебя значительный прогресс с твоим английским. Тем не менее до совершенства еще далековато.

– Мне проще общаться на французском.

– Мне тоже, я понимаю, но обстоятельства требуют… Документы в порядке?

– Штамп англичане поставили.

– Отлично! Сегодня посетим сэра Чарльза, дуайена дипкорпуса, представим тебя как очередную жертву большевиков. Заодно предложишь свои услуги как авиаперевозчик. У них был самолетик на поплавках, но около полутора месяцев назад он разбился где-то в Южном Китае. Пока этого будет достаточно. Заодно найдем клиентуру для завода в Тахэ. Он же может выпускать такие машины?

– Теоретически да, такое возможно, но двигатели придется закупать в Семеновке.

– Это – замечательно, стране требуется валюта. Да, кстати, держи. – Он протянул Илье стопку «визиток», на которых было по-английски, французски, на японском и китайском напечатано имя Ильи. – И запомни мою фамилию: Кристофер Лауберг, из Риги. Вот моя визитка. Хугосом меня называют только на севере.

– Твоему привратнику я твоего имени не называл, обошелся выражением «your Master».

– Нормально. Несколько дней поживешь у меня в гостях, но здесь не принято долго задерживаться во взвешенном состоянии. Помощника я тебе уже подобрал, присмотрел и домик, но все зависит от настроения дуайена, разрешить поселиться в английской концессии может только он. Еще момент, так как ты холост, то придется выбрать себе наложницу. Не кривься! Таковы здешние правила игры. Не выберешь сам – подсунут. Это ни к чему не обязывает, обычно они исполняют роль экономок. Времена нынче в Китае тяжелые, рабочие места – на вес золота. Особенно для женщин. Сейчас я перезвоню Чарльзу, и сориентируемся, что делать. Либо поедем к нему сразу, либо в город, переодеться. Здесь в таком виде не ходят, хотя для первого визита – это то, что нужно.

Сэр Чарльз Болтон уже был в курсе появления «незнакомца, со своим самолетом». Не так часто такую большую машину используют в одиночку. Кристап в нескольких словах обрисовал ситуацию, что его молодому другу из Владивостока, известному конструктору и владельцу нескольких авиазаводов, требуется небольшая помощь. Возникли разногласия с государственной политикой СССР, которое решило «прибрать к рукам» успешное частное предприятие. Но оборудование для заводов он арендовал у него, все документы на этот счет у Кристапа имеются. Илья Басов – сын известного конезаводчика, который сумел получить компенсацию от японцев за уничтоженный завод отца.

– Я читал об этом несколько лет назад, когда работал в Токио, и буду рад помочь преодолеть возникшие сложности. Подъезжайте ко мне, дорогой Кристофер, и захватите с собой вашего протеже.

Консул Болтон больше всего походил на знаменитого Джона Буля: толстенький, небольшого роста и с кудрявыми бакенбардами. Но он совершенно не стеснялся ни маленького роста, ни увесистого брюшка, ни сходства с карикатурной личностью. Он даже старался продемонстрировать, что он – настоящий стопроцентный британец, каким он должен быть. Его супруга, наоборот, была худа, застегнута до самого горла, и, судя по всему, была еще той «мегерой». Но газеты она читала, так же, как и ее супруг, поэтому пропустить знакомство с местной знаменитостью она не могла. Плюс, местные газетчики уже раскопали факт, что на самолете этой фирмы летает сам герцог Йоркский, претендент № 2 на британский престол и выдающийся летчик старой Англии, как все писали. Вряд ли это было правдой, но об увлечении его авиацией знала вся страна и многочисленные колонии. Более того, получив надежную машину, герцог не придумал ничего лучшего, как возить на ней свою семью на отдых в Египет и средиземноморское побережье, волнуя всю королевскую семью. Присутствие дамы и учтивое обхождение с ней со стороны Ильи настроили сэра Чарльза на покровительственный тон, а когда консул узнал, о какой сумме претензий идет речь, то он быстро переглянулся со своей супругой. Они поняли друг друга без слов. В результате Илья в этот же день получил разрешение снять или выкупить для себя жилье, его познакомили с сэром Итеном, графом Спенсер, лучшим адвокатом концессии, и обещали громкую кампанию в прессе. За подписью сэра Итена в Лондонский арбитраж ушло заявление от имени Ильи. В общем, ему оказали полное содействие.

– Не смеем больше отвлекать достопочтимое общество этими дрязгами. Я восхищен вашим участием к моей судьбе. Но мы заехали прямо с корабля на бал, еще сегодня ночью пришлось заночевать прямо в заливе на якорной стоянке, где было немного неспокойно. Я надеюсь в ближайшее время решить вопрос с местом проживания и буду рад видеть у себя по четвергам представителей диаспоры, столь участливо отнесшихся к тем проблемам, которые мне доставило правительство. Миссис Болтон! Всегда рад быть у ваших ног! – Наговорив кучу любезностей, Илья и Кристап покинули дом дуайена, тем более что впереди был обед, на который англичане обычно никого не приглашают, кроме ближайших родственников или людей, от которых они зависят.

Здесь «белые» передвигаются по городу либо в авто, либо в дрожках (русские), а большинство используют самый дешёвый вид транспорта: рикшу с пневматическими колесами. Это – двухколесная повозка с довольно удобным сиденьем с вышитыми или нарисованными драконами, которую тащит один человек. Этих «такси» было настолько много, что можно было подумать, что большая часть китайцев занимается этим видом трудовой деятельности. Стоило кому-нибудь поднять руку или просто выйти на край тротуара, как возле него образовывалась целая очередь из желающих прокатить господина до того места, куда он скажет. Особым шиком считалось ехать на велорикше с паланкином. Расплачивались с ними мелкой медной монетой, цзяо или фынями. Давать серебро было не принято, только если тебе сообщили какую-то ценную информацию, тогда давали «усатого», серебряный доллар с изображением Юань Шикая, президента Китая, имя которого и название валюты было одинаковым. Впрочем, юань (иероглиф) означал «кругляк», монета и круг одновременно. Ездить на таких «тележках» было неприятно для Ильи, тем более что по весу он был за центнер, поэтому встал вопрос о машине, которые продавались только в Америке или в Европе.

На следующий день консул сам позвонил и начал выяснять возможность использовать самолет для доставки каких-то грузов в Кунминг. Здесь требовалось дополнительно учитывать то обстоятельство, что большинство англичан занимались поставками опиума с побережья в глубину Китая. Ради этого Англия дважды воевала с цинским Китаем в прошлом веке. Дело заключалось в том, что Великобритании нечего было поставлять в Китай. Их самих интересовал чай, фарфор, древности, мебель из ценных пород древесины, а китайцев товары из Англии не интересовали вообще. Возник несбалансированный рынок, куда уплывало золото и серебро империи. И тогда они нашли для Китая «импортный» товар: опиум, производимый в «золотом треугольнике». Специальных законов о запрете этого товара тогда не существовало, и его стали ввозить в страну на чайных клиперах. Дисбаланс внешней торговли начал выравниваться. Последовали запреты со стороны императорской власти, так как «обкурившиеся» и попавшие в зависимость от зелья люди были готовы на всё ради дозы. Натолкнувшись на запреты, англичане пустили в ход «дипломатию канонерок». Отсталая империя не смогла противостоять давлению со стороны самой большой империи мира, поэтому была вынуждена подписать неравноправные договора с «бандитами от маковой мафии». «Вторая опиумная война» привела к тому обстоятельству, что с правительством Китая просто перестали считаться европейские страны. Русско-китайские договоры девятнадцаго века были подписаны именно тогда. Это – факт, и никуда от этого не деться. Императоры Японии поступили несколько мудрее Цинов, и начали сами «белую революцию Мэйдзи». Для того, чтобы противостоять экспансии, они решили провести индустриализацию страны. Китай сделать этого не успел, искал «союзников»: то Германию, то Россию, но никто из европейцев не собирался вкладываться в «возрождение Срединной Империи». Все хотели ее ограбить. То, что называется: «звериный оскал капитализма».

При составлении договора на транспортные услуги отдельным пунктом в нем стояло наличие на борту сопровождающего груз, без оборота на командира экипажа. Договор был подписан и снабжен печатью консула. Под шумок сюда из Владивостока доставили переделанный «Руссо-Балт», созданную еще до революции копию «Роллс-Ройса», с двигателем «Либерти» (400 сил) и вариометром, бесступенчатой коробкой передач. Ничего другого в ближайшей округе не было. Выписали для него новую коробку из Америки, там этот авиадвигатель использовали для гонок «Инди», а пока громадным рычагом двигали ведомую шпульку, меняя передаточное число в зависимости от дорожных условий и скорости движения. Не слишком удобно управлять, но машина ездила. Заодно Илья занялся заменой керосиновых фар и фонарей на электрические. Вместе с машиной приехали второй пилот, штурман и два механика, но не из Владика, а из Москвы. Все они имели отношение к «конторе», но официально резидентом пока оставался Кристап, а его заместителем – Илья.

Самолет гоняли «до седьмого пота»: свободных от полетов дней практически не осталось, но это давало возможность составить «опись» агентуры британцев по всему Китаю, так как в основном машину использовали военный атташе Вильсон и резидент МИ-6 Харнс. Англичан очень беспокоят «красные» области в южной части страны. Туда перебрасывается агентура, крупные суммы денег, подтягиваются войска, как Чжан Цзолиня, так и других милитаристов.

Что касается Кристапа, то после переезда Ильи к бывшей германской концессии, ближе к стоянке самолета, там находился аэродром, встречались они только по официальным случаям, то есть когда приходили сведения из Лондона, из Арбитража. Правительство СССР продолжало упорствовать и подавало все новые и новые «отписки», стараясь оттянуть заседание. Илья даже начал сомневаться: знают ли в посольстве о том, для чего все это делается?

В январе стало известно о смерти Владимира Ильича, его обязанности перешли к товарищам Рыкову и Феликсу Дзержинскому. Лишь после этого представители СССР в Лондоне пошли на переговоры и мировое соглашение. Позже стало известно, что тормозил это дело лично исполняющий обязанности председателя ВСНХ Алексей Рыков, считал, что ВЧК допускает серьезную ошибку, предоставляя такие средства и «свободу их использования» своим резидентам. Позднее его записка, составленная еще в 1923 году, приведет к разгрому всей сети, созданной Дзержинским, Артузовым, Менжинским и Петерсом. В апреле 1924 года, после получения первого перевода компенсаций, был закуплен второй самолет КБ-6П, но без верхних бензобаков, который заменил на китайских линиях первую машину. Ей произвели замену выработавших ресурс двигателей, а после этого совершили первый в мире перелет через Тихий океан по маршруту Таньцзинь – Канайясава – Гонолулу – Лос-Анджелес, протяженностью 12 200 километров или 10 080 километров по ДБК (дуге большого круга). Причем летели не пустыми, перевозили почту генконсульства США в Китае. Посадка в Японии на первом этапе не предполагалась, но подвел прогноз погоды. Пришлось садиться в заливе Мутцу и трое суток пережидать сильнейший шторм, но на борт не было принято ни капли дополнительного бензина, что было зафиксировано одним из заместителей посла США в Японии. Воздушное судно стояло на якоре в двух милях от берега и продолжило полет сразу после того, как стих шторм. Не будь на борту почты, то попытались бы продолжить полет без посадки. На том, чтобы сесть и переждать, настаивал курьер-американец.

Экипаж был смешанный и составлен с «дальним прицелом»: двое китайцев, входивших в него, должны были представить Илью в двух заграничных бюро компартии Китая, с которой уже третий год активно работает Кристап. Компартия здесь несколько своеобразная: часть ее ориентирована на крестьянство, с задачей как можно быстрее захватить власть в стране. Это в основном южане, ханьцы. Их – большинство. «Меньшевики»-северяне ориентируются на появившийся рабочий класс на севере страны и в центре. Обе половинки партии присутствуют на борту. Радист – представитель южан, а второй бортмеханик – маньчжур из Тахэ, где расположен филиал Приморского завода. Роль бортпроводника исполняет тоже китаец, племянник Вань И, выбранный Кристапом в качестве помощника и охранника для Ильи. Он тоже маньчжур, воевал в 1-й Амурской партизанской дивизии, где служил и Илья. Зовут его Ли, ну, а фамилия у него простая: И. Свободно говорит на русском, японском, ханьском (путунхуа) и понимает английский, может сказать «дежурные фразы». Американец Джон Ридли учит его английскому, от нечего делать, а сам учит русский. Судя по всему, он не самый простой «курьер». Впрочем, было бы смешно даже предположить, что на такие должности Гувер назначал бы посторонних. Его служба отвечает за безопасность и секретность деятельности дипломатических представительств США во всем мире. Но официально Джон – дипломат, правда, с револьвером на поясе.

Ли – худенький, косу давно состриг, в отличие от Вань И, носит европейского вида одежду, волосы, как многие маньчжуры, брильянтином не смазывает. Он довольно сильно обрусел, и даже предпочитает говорить на русском. Китайцы сразу воспринимают его как «чужака». Несмотря на то, что выглядит он молодо, он – член ВКП(б) с 1918 года. С 1920-го работает в Заграничном отделе ВЧК. Шифровальщик, радист, принимал участие в операциях по устранению главарей белого движения на севере Китая. В общем, он – свой. Служил и у Е Тиня, в его охране. Дерется как черт! Кулаки у него набитые, работает и руками, и ногами, и головой, что немаловажно. Отлично стреляет. Илья доволен помощником, к тому же тот всегда держится в тени, тем более что в физических размерах он здорово уступает «шефу». Фактически только в джигитовке, владении клинком и в физическом развитии (разные весовые категории) он менее уме́л и весо́м, нежели Илья. Но для этого требуется тренироваться с детства. Таких возможностей у Ли не было.

Самолет за эти полгода немного модифицировали: установлен автопилот Сперри и его же гирополукомпас, который он «стянул» у Аншютц-Кемпфе. Кроме того, установлены пеленгаторы, с помощью которых появилась возможность определяться в воздухе по радиостанциям и двигаться по локсодромии и ломаной ортодромии, то есть по дуге большого круга, наводясь на источник излучения или «привод». Кроме того, с постройки имелся выдвижной астролюк, позволявший произвести замеры высот светил секстаном, а на борту находились английские астрономические ежегодники и мореходные таблицы. Так что в навигационном отношении самолет был оборудован достаточно хорошо. К тому же в 4000 километрах от Японии – атолл Мидуэй, на котором тогда находилась метеостанция с небольшой радиостанцией. Сесть во внутренней лагуне гидросамолет всегда мог. Соседний атолл Кюре в то время был необитаем. Японцев о перелете никто не предупреждал. Существовал и «второй маршрут» через Саппоро в Анкоридж, но он считался «запасным», так как требовалось доставить почту в Гонолулу, на базу тихоокеанского флота Америки. Как вы помните, именно американцы, а не европейцы, поддержали амурских партизан в их стремлении освободить Приморье от японцев.

Более экономичные двухкамерные карбюраторы со встречным распылением топлива позволяли использовать более бедную смесь, а экономайзер, встроенный в нагнетательную систему обоих двигателей, показывал ежесекундный расход топлива. Новенькие двигатели четвертой серии работали исключительно хорошо, как по температуре, так по тяге и по экономичности. Средняя скорость на маршруте составила 356 километров в час на высоте всего 2500–3200 метров. Погода, в принципе, благоприятствовала. Сильных ветров не было, хотя общее направление создавало снос влево, на север, и была опасность, что самолет может пройти севернее цели. Очень выручили пеленгаторы и радиополукомпас, которые позволили подсчитать снос и точки перехода на новые курсы. Плюс, с дистанции примерно 2200 километров удалось запеленговать флотскую радиостанцию в Гонолулу, определить ее по позывным и точно удержаться на ДБК. Через 16 часов полета в свете восходящего солнца увидели потухший вулкан Каваякини острова Кауайя или Атувай, если по-русски. Где-то в Петербурге, в анналах бывшего Министерства иностранных дел Российской империи лежит прошение местного царька о протекторате над Гавайями. Звали его Каумуалия. Этот протекторат ему был предоставлен. На острове возникло три русских поселения: форты Елизаветинский, Александровский и Барклая-де-Толли. Два из восьми обитаемых островов Гавайев стали находиться под защитой, весьма условной, России. На остальной части «владыкой» был родственник местного царька, Камеамеа Первый, который, с помощью американцев и англичан, сумел вытеснить Русско-Американскую Компанию с этих мест. Однако после его смерти его сын Камеамеа II вновь обратился к императору Александру I с прошением о «помощи и покровительстве… для поддержания власти и престола», речь шла уже обо всех восьми островах. Но ответа он так и не дождался, несмотря на то что на его стороне стоял почти всесильный Нессельроде. Спустя еще четверть века, уже после «Крымской войны», королевство Гавайи было оккупировано США и объявлен протекторат над ним. Собственно, с этого момента и началась «Первая Империалистическая война». Но находящихся в самолете эти нюансы мало интересовали! Они достигли цели с отклонением всего несколько миль. Илья довернул чуть вправо и пошел на снижение. До первого приземления оставалось около 90 миль. Оставив остров Оаху слева, довернули на запад и сели непосредственно перед входом в Перл-Харбор. Ближайшие слипы находились на Кай-бич, на острове Форда, примерно в семи-восьми километрах от места посадки. Илья направил туда самолет, но его остановили сигналом непосредственно в проходе, а подошедший катер направил его на мыс Ирокез, где также существовала возможность «выйти» на берег, но не было заправщиков. Небольшой наплавной причал, в который пришлось уткнуться поплавками, дал возможность двум офицерам в морской форме пройти на самолет, а предъявленное удостоверение агентом сразу решило все дела. Оказывается, их прилет ожидался четыре дня назад и их уже считали пропавшими без вести. Четыре дня назад здесь было не протолкаться от журналистов, а сегодня – тишина. Требовалось из Японии дать знать о себе, но в этом случае было неизвестно, чем закончилась бы стоянка в заливе Мутцу. Проход разрешили, и, к моменту их подхода к Кай-Бич, встречающих было уже много. Здесь стояла тихоокеанская эскадра, весь берег был усыпан любопытными в белой форме. Отдельной группой стояли летчики двух авиакрыльев, базировавшихся здесь же на острове. Самолет-амфибия у них был, один, «Кёртисс ЦТ-1». Слипы сделаны под него, поэтому пришлось малость попотеть, чтобы точно подойти к причалу. Но ширины слипа хватило. Медленно, как бы раздвигая толпу, двинулись за человеком с флажками к их СКП, окрашенной в красно-белый цвет. Работа винтов на реверс, чтобы сдать назад и встать точно на место стоянки, вызвала оглушительный свист. Так американцы выказывали свое восхищение. Еще несколько минут отняла перегрузка части почты на подъехавший автомобиль фельдъегерской службы флота. А после этого из машины вышел экипаж. Наличие на борту трех «китаез» вызвало недоумение. Пришлось объяснять, что самолет сделан в СССР, а эксплуатируется в Китае, поэтому экипажи смешанные: радист, один из механиков и стюард набраны из местных, что в Китае открыта школа, в которой учатся в том числе и китайцы. Даже на пилотов. Американцы все равно экипаж разделили, в том числе Михалыча, старшего борттехника, оставили у самолета, а Илью, Виктора Иванова и Сашу Филина потащили с собой, сначала на пресс-конференцию, а затем в местный аэроклуб. Своего соотечественника, который был только агентом, они прихватили с собой, как первого человека из Америки, который перелетел из Китая в США. Туда же, от паромов, подвезли и экспертов, которые должны были замерить остатки топлива и проверить прокладку. Вместе с ними вернулись на аэродром, где, правда, топливо уже было слито, замерено и составлен акт, подписанный двумя инженерами двух «крыльев». Передали образец, взятый с собой из Тяньцзина, для анализа, что они нигде больше не дозаправлялись. Незадолго до этого события несколько человек из Англии, США и Японии установили призы за первый перелет через океаны, как Атлантический, так и Тихий. Экипаж особо не претендовал на них, тем более что рейс был коммерческий. Еще на пять тысяч километров, чтобы пересечь океан по этому маршруту, у них топлива бы не хватило. Но пройденное расстояние было на 274 морские мили больше, чем расстояние между Владивостоком и Сиэтлом. Место их посадки находилось на ДБК, так что считать надо было от Тяньцзиня до Гонолулу. Самолет преодолел 4368 морских миль. Топлива оставалось еще на 600 миль полета. Но из-за посадки тысячу восемьдесят миль им засчитывать не хотели. Но бензин взяли на анализ и через день зафиксировали мировой рекорд дальности перелета на двухмоторном самолете, с экипажем 7 человек, одним пассажиром и 865 килограммами полезного груза. Причитающаяся премия составила 12 500 фунтов стерлингов, которые выплатили долларами США, всего 55 тысяч 212 долларов и 50 центов. Это, конечно, в два раза меньше, чем было обещано за беспосадочный перелет, но и бог с ними. Если не подвернется обратный груз, то было решено вылететь отсюда до Джексонвиля, а оттуда в Париж, и не на поплавках, а на шасси, чтобы получить и Голубую ленту Атлантики, и обе премии за трансокеанские перелеты. Джону объяснили, что посадка в Лос-Анджелесе будет короткой, без остановки двигателей, так как им выплачена только половина суммы премии, равной 25 000 фунтов. Поэтому мы летим дальше, в Париж с одной посадкой. А оттуда в Тяньцзинь. За первый перелет вокруг Земли тоже обещали премию. Тот почесал репку, спросил о том, что лично он получит, если лететь в Лос-Анджелес не потребуется. После этого сел на телефон и договорился сдать почту в Джексонвилле. Ночью техники переобули машину, залились под завязку и утром вылетели на побережье Атлантики. Там переночевали, отдохнули два дня, заодно провели ТО обоим двигателям. И рванули на северо-восток, без пассажира и груза, и без второго пилота, так как Саша Филин имел задание в Америке и вынужден был остаться. Конечно, 3000 километров между Ньюфаундлендом и Ирландией на сухопутной машине были не самым приятным участком пути, но машина не подвела. А вот в Париже ее чуть на кусочки не разобрали!

Однако дальнейший перелет оказался невозможен. Советский Союз потребовал арестовать угнанную у него машину. Кого-то из НКИДа «жаба задушила», он подсчитал только прямые убытки, и что все то же самое могли бы получить советские летчики и советское государство. Сочинил телегу, выяснил, что и как, и бомбанул прямо в Париж. А вообще-то всем было обидно и досадно, что куча премиальных денег ушла из-под носа к конкурентам! Но доходить до того, чтобы объявлять частный самолет государственной собственностью – это уже слишком! Изготовлен он был на частном заводе, государству его не передавали, по общесоюзному регистрационному свидетельству числится в личной собственности. А то, что сорвали все призы? Да это же здорово! Серийно машина выпускается в СССР, заказы должны просто посыпаться! Илья предъявил документы и решение Лондонского арбитража, но самый короткий и безопасный путь оказался закрыт. Раскрывать свою связь с ОГПУ ВЧК было нельзя. Пришлось лететь вкруговую, через Турцию и Афганистан.

С четырьмя посадками добрались-таки до Тяньцзиня, уже здесь оформили последний рекорд: первый в мире кругосветный перелет с тремя сверхдлинными участками. Тут же пришлось обращаться в бельгийскую концессию и ставить у себя телеграфную станцию, так как дом оказался просто завален телеграммами, сообщениями, поздравлениями и деловыми предложениями. Пришлось списываться с Иваном и доставлять его сюда из Сахаляна, что под Благовещенском. Народец у нас оказался мелкий и мстительный, шуранули его из горсовета, работал в порту, грузчиком. Говорил, что руку таким образом разрабатывает. По совету Кристапа, Вань И и его племянника отвезли его сначала в Большой Хинган, к тому самому доктору, у которого останавливались по пути во Владивосток. Через два месяца Иван вернулся с рукой, которой мог нормально писать. Так как заканчивал он Академию Красных директоров, то он и стал исполнительным директором и авиакомпании, и авиаконцерна, как решили обозвать конгломерат из пяти предприятий. Кристап вначале сильно ругался, что не выполнили в полном объеме те задания, которые давались на перелет, затем сменил гнев на милость, так как отбоя не было от предложений. В основном они сводились к размещению рекламы на самолетах. Те самые линии по раскрою дюраля, о которых мечтали, достались почти даром, две по цене одной. Одна, естественно, ушла на Родину, где выделили еще место для строительства нового сборочного цеха. Связь с Кербером была восстановлена, и они приступили к созданию четырехмоторного гиганта, специально предназначенного для дальних рейсов через океан. Приходилось поторапливаться, так как тема стала очень модной. Все компании заявили о начале строительства межконтинентальных летающих лодок. Определенные резоны в этом были: лодке не требовались аэродромы, она могла сесть на воду и дождаться помощи на плаву. Самолеты летали над теми же путями, по которым ходили пароходы из Европы в Америку. Но лезть со своим уставом в тугой узел проблем, завязанный над Атлантикой, Илье не хотелось.

Они взялись проектировать «тихоокеанский» вариант гидросамолета-амфибии: четырехмоторного гиганта на 70 десантников или 52 пассажира. Сразу предусматривалось четыре варианта самолета: противолодочный, десантный, пассажирский и грузовой. Сбоку на фюзеляже крепились внешние протектированные топливные танки в виде небольших треугольных крыльев с большой стреловидностью, выполнявших роль поплавков и ниш для убирающегося шасси. Запасов топлива должно было хватать на 16–24 часов полета. Противолодочный и бомбардировочный вариант предусматривал размещение кассет бомб во внутреннем объеме фюзеляжа со сбросом через бортовые бомболюки, расположенные выше ватерлинии. Торпедное вооружение не предусматривалось. Двойные лонжероны, изготовленные в виде кессонов, позволяли нести очень длинное крыло, на котором не было подкосов и поплавков. Кокпит был заглажен, как на КБ-6. Оборонительная турель стояла в хвосте. Бортовые турели отсутствовали, но предусмотрены места для крепления шести шкворней с каждого борта. Правда, в Китае эта модель будет выпускаться только в двух вариантах, гражданских. Все «военные» чертежи ушли в Союз, здесь решили не оставлять ничего, упоминающего о военном будущем этого самолета. Уже значительно позже нашлось место и для торпед. Но основной продукцией так и остался удачный и неприхотливый КБ-6 и его модификации. Ему удлинили фюзеляж, ставили разные двигатели, в том числе и четыре штуки, которые предусматривались в первоначальном варианте, попробовали установить и носовую стойку, за счет увеличения длины мотогондол сместив положение основных стоек. Машина стала узнаваемой на всех континентах. Выпускали и вариант «П», так как в тропической части Тихого океана находилось много островов, где соорудить взлетную полосу было проблематично. В военно-транспортном исполнении машину «испоганили» турельными установками, защитив ее сверху, снизу, с бортов и в заднем секторе. Верхние и нижние установки были убирающимися в корпус, хотя скорость и дальность ВТА-версии была значительно ниже. Сказывалось, что машину проектировали в гражданском варианте.

Ли И получил диплом летчика, став первым китайским летчиком, допущенным к управлению «тяжелым» пассажирским самолетом. До этого все пилоты выпускались с допуском на самолеты DH.9.A и их модификации. Кроме КБ-6, он освоил и все остальные самолеты компании, включая истребитель-моноплан КБ-5. Больше всего ему нравилось летать на нем. Завод в Тахэ наклепал их уже 150 штук для авиации Е Тиня, еще 320 стояло на территории СССР. Шесть полков было сформировано и обучено в Хабаровске и Благовещенске. Но встал вопрос об ударных частях, для которых требовались бомбардировщики. Таких машин они никогда не проектировали, и не было никакого опыта в их использовании. Пока эту роль продолжает выполнять двухместный биплан DH.9.A, с бомбовой нагрузкой меньше, чем у истребителя. Но у основного противника тоже ничего не было, хотя они и пригласили к себе нескольких немецких инженеров. Англичане и американцы договорились между собой и больше не передавали новейшие технологии японцам. Кстати, американский генконсул в Тяньцзине, прежде чем установить с компанией Ильи отношения, строго предупредил, что не допустит слишком доверительных отношений между авиакомпанией и заводом с японцами. Но строить завод, в прямой досягаемости флота Японии, Илья и не собирался. Гораздо важнее было собрать незаметный «боевой кулак» в городе. Для этого требовались боеспособные самолеты и бойцы. И все это приходилось делать в условиях строжайшей конспирации. Цао Кунь, так сказать, «президент Китайской республики», и его спецслужбы, больше всего на свете боялись коммунистов. Даже к японцам они относились лучше, благодаря чему те все больше и больше распоясывались. Тем более что все «свергнутые правители Китая» находили себе защиту именно под крылышком Японии. У них был полный набор: от императора Пу И до Ли Янхуня, предыдущего «президента». Уходить с захваченных в ходе войны территорий они не собирались, достаточно того, что пришлось уйти из Приморья. Идут активные переговоры о Северном Сахалине, вроде как они сдвинулись с мертвой точки. Подписано соглашение, что японцы отойдут на «старую границу» в течение года. Немаловажную роль в этом сыграли лодки КБ-4 с торпедным вооружением и замерзающий Татарский пролив, форсировать который могла и пехота, и конница, и артиллерия. Японцев очень интересовали двигатели, но у наших хватило мозгов сказать, что сначала уход с наших территорий, а уж потом разговор об экономическом сотрудничестве. Плюс японская агентура во Владивостоке подтвердила опасения японского Генштаба, что крепость полностью восстановила боеспособность, которая значительно возросла из-за наличия у Советов «корректировщиков-конвертопланов» и переброски из Петрограда новейших, 52 калибра длиной, 14-дюймовых пушек. Плюс США и Англия продолжали давить и требовать ухода с оккупированных территорий. А тут еще и мощнейшее землетрясение приключилось. Разрушены Токио, Йокогама, требуются деньги на их восстановление, вести войну пока не на что. Именно поэтому возник «затор» в авиастроении, тем более что единства во взглядах конструкторов на будущее развитие авиации пока нет. Японцы строят исключительно бипланы из дерева, со слабой коробкой крыльев, которые ни маневрировать толком, ни вести воздушный бой пока не могут. Жаль, что образцов этой летающей рухляди нет, чтобы потренировать летчиков.

Следует отметить, что эти деяния особо не рекламировались и не афишировались. Компартия была не слишком многочисленной организацией. Кроме «милитаристов», военной клики Китая, которые обычно ни к каким партиям не примыкали, существовала партия «Гоминьдан», националистическая партия Китая, имевшая довольно широкую поддержку, как среди крестьянства и люмпенов, так и среди немногочисленной буржуазии и интеллигенции. Уровень поддержки был высок, так как именно эта партия начала революцию 1911 года, приведшую к краху династии Цин. Глава этой партии стал первым «исполняющим обязанности президента республики». Если проводить параллели с русской историей, то это была смесь эсеров и кадетов, взбитая в миксере, и эту пену выплеснули на всю страну, явно для того, чтобы революция задохнулась в этих миазмах. По состоянию на текущий 1924 год в стране правит уже седьмой «президент», а власть фактически принадлежит Чжан Цзолиню, губернатору и главнокомандующему провинции Фентянь. Бывшему бандиту, перешедшему на сторону властей в 1902 году, который, будучи руководителем военной секции «Фэнтяньского общества охраны государства и народа», остановил развитие революции, потопив ее в крови. Провинция граничит с оккупированной Кореей, и генерал пользуется особым расположением со стороны командования Квантунской армии Японии, которые последнее время стали отдельным государством в государстве Япония. Ими предлагался даже перенос столицы Японии из разрушенного Токио в Пхеньян, с целью продолжить порабощение Китая. Еще одна провинция: Цзилинь, соседствующая с отчужденной территорией КВЖД, тоже признала власть Цзолиня. Здесь требуется пояснить: это – марионетка японцев! В Фентяне находится бывшая русская крепость Порт-Артур, а южная ветка КВЖД проходит по второй провинции к Харбину. Эти территории, в результате Портсмутского мира, находятся под юрисдикцией Японии, так как ей переданы права России на аренду этих мест. Вот так – понятно? Именно против Чжан Цзолиня и готовится выступить Е Тинь. И товарищ Сергей, Алексей Луцкий, со своим корпусом охраны КВЖД. Именно для этого здесь, южнее, готовим боевые группы, чтобы ударить во фланг группировки Цзолиня, который, по всем сведениям, у него не защищен. Совсем. Здесь, Тяньцзине и Пекине, у него только «друзья», «коллеги» и «партнеры». Кстати, больше всего он любил бывать у Кристофера Лауберга (Салминьша), главы резидентуры ВЧК в Китае. Кристап был лучшим другом многих милитаристов. Все шли к нему на поклон за оружием и боеприпасами. Они у него были дешевле, чем у японцев, у которых возникли финансовые сложности в связи с землетрясением.

В результате этих контактов командование было полностью в курсе планов японцев практически на всей территории Китая. Были известны и планы захвата западной и северной Маньчжурии, объявления КВЖД «совместным предприятием», а в случае чего, дорога могла быть полностью передана Японии. Сами японцы, согласно Вашингтонской конференции, таких прав были лишены, поэтому основную ставку они делали на двух «Чжанов»: Чжан Цзолиня и Чжан Цзунчана. Плюс японцам удалось подвигнуть на подвиги «кантонских сидельцев». Некогда «мирный» Сунь-Ятсен объявил об объединительном походе. Его «подогревали» не только японцы, но и… Коминтерн. В Москве в 1924 году прошел Пятый конгресс Коминтерна, активное участие в котором принял находившийся до этого в опале Троцкий. Он получил разрешение прибыть на похороны вождя в январе 1924-го и уезжать обратно в Верный не торопился. Умело жонглируя словами и понятиями, он протащил через Коминтерн решения Вашингтонской конференции, которые до этого РСФСР и СССР не признавали. Дескать, Китай имеет такое же право на КВЖД, как и СССР. Причем ключики от нее он решил вручить националистам и правому (крестьянскому) крылу компартии Китая, между которыми было заключено перемирие и соглашение о том, что пора объединить Китай под совместным флагом Гоминьдана и КПК. То есть Коминтерн признал Кантонское правительство, и вся работа ВЧК по созданию на севере Китая условий для перехода власти к левому крылу КПК, опиравшихся на рабочих, могла пойти «лесом». Слава богу, Троцкий не был полностью в курсе, какой сюрприз хранился у нас в тайге Западной Маньчжурии.

В марте 1925 года, как только стало известно, что Сунь Ятсен умер, а власть перешла к Чан Кайши, который начал Великий Северный поход, пришла шифровка из Харбина, в которой Кристапа и Илью просили подъехать для координации усилий.

– Кажется, за этим последует отзыв и арест, – именно такая мысль была высказана Кристапом, когда он прочел расшифрованный текст.

Он снял трубку телефона и набрал номер на диске (бельгийцы к этому времени поставили в Тяньцзине автоматические телефонные станции), соединившись с Ильей.

– Илюша, ты бы не мог подъехать?

– Приветствую, Кристап! Было бы лучше, если бы ты сам заглянул к нам. Есть на что посмотреть!

– Нет, давай сюда, и Ли с собой захвати.

– Он в воздухе.

– Ты слышал, что я сказал?

– Сейчас подъедем.

Илья приказал выложить «Т», и как только Ли приземлился, подъехал к его самолету и они тронулись на юго-запад. Не любил Илья, когда его отрывали от дела. Они, с новым инженером концерна Маком Леддоном, придумали, как ускорить сборку цельнометаллических самолетов. Более того, теперь детали можно было делать в одном месте, а собирать в другом. Американцы были большими специалистами в области массового производства, поэтому один из совладельцев компании Консолидейтед второй год трудится на заводе в Тахэ. Бесстапельная сборка, над созданием которой вот уже год бились «лучшие умы концерна», наконец заработала в новом сборочном цеху. Пришлось пересмотреть технологические цепочки всех этапов и окончательно разделить машину на отсеки. Это касалось абсолютно всего! Теперь каждый отсек собирался полностью отдельно от остальных, а на сборке готовые отсеки соединялись между собой, скручивались трубопроводы, соединялись разъемы проводов. Теперь завод мог выпускать от 7 до 21 машин в день или сутки. Два первых «образца» прилетели сегодня с завода. Чуть позже этот метод сборки и проектирования назовут «плазово-шаблонным». Сменная производительность возросла в семь раз. Мак Леддон таким образом «зарабатывает на лицензию». Он же принял участие и в строительстве первой КБ-8, полностью спроектированной по этому методу. КБ-6М, прилетевшая сегодня, заменит на потоке уже устаревшую «шестерку». «Эмка» создана для массового производства. Её интересной особенностью является то обстоятельство, что теперь ее фактически невозможно «скопировать», только официально приобретя «плазы» и «шаблоны». А это возможность размещения производства в любой точке мира. Именно это хотел показать «шефу» Илья, но приходится крутить баранку и жать почти постоянно на клаксон: автомобилей в городе еще мало, и даже правил движения еще не существует, поэтому приходится распугивать многочисленных рикш, спешащих куда-то по неровным улицам севера города. Европейский вид, с тротуарами, улица приобретет южнее, там, где начнутся «европейские» кварталы. Там есть даже регулировщики, очень похожие на лондонских, только лица под черной каской немного другие: с узкими глазами и плосковатым скуластым лицом.

«Шеф», как обычно, одетый в белый костюм, «порадовал» сообщением, и они уселись обсуждать, как обезопасить встречу. Составили шифровку и направили в Харбин только Ли, которого там не знали. Он доложит обстановку и встретится с Лазо и Луцким. Если это действительно они вызывают, то не откажут в переносе места встречи. Светиться обоим в городе совершенно не стоит, тем более что Илью еще и разыскивают за незаконный переход границы, причем не только его самого, но и брата Ивана. Помимо ОГПУ ВЧК, а последние три буквы все чаще и чаще начинают опускать в названии, разведкой и контрразведкой занимаются все подряд: НКВД, флот, армия, партийные комитеты и Коминтерн. Разведслужба есть и у НКИД. Плюс самодеятельные товарищи, борцы за справедливость.

Но тревога, поднятая Кристапом, оказалась ложной. Встретиться и обсудить план действий хотело именно руководство полосой отчуждения и командование ОДВА, Особой Дальне-Восточной Армии. Встреча произошла в Цицикаре, на военном аэродроме в южной части города, возле моста через реку Копин, левого притока Сунгари. Уютный, весь утопавший в зелени, военный городок, с прудом, в котором плавали огромные золотые рыбки. Беседка на берегу пруда превратилась на некоторое время в «Смольный», штаб вооруженного восстания. «Объединение» Китая, точнее вооруженных сил Кантона и бывшей императорской армии Китая, особенно учитывая то обстоятельство, что к ним присоединятся и боевые отряды компартии, совершенно не устраивало тех людей, которые собрались в этой беседке. Уже прошел III съезд Компартии, на котором все, кроме Чжан Готао, из Ухани, высказались о присоединении к Гоминьдану. Секретарь ЦК партии Чэнь Дусю, ранее активно сопротивлявшийся союзу с националистами, «неожиданно» проголосовал «за» это решение. В результате Чжан Готао, генеральный секретарь Всекитайского секретариата профсоюзов, остался в меньшинстве, несмотря на то обстоятельство, что он представлял китайский рабочий класс. Сейчас он сидит слева за столом, на котором разложена карта северо-восточной части Китая, с нанесенными на нее непонятными значками и надписями на непонятном языке. Русским он не владеет, он с юга. Кроме него в беседке еще четверо китайцев, но из ханьцев только он и Ли Дачжао. Оба – бывшие секретари ЦК КПК. Остальные – маньчжуры и русские. Его и Дачжао привез сюда Ли И. Зачем? Этого они пока не понимали. Из Москвы им привезли документы V конгресса Коминтерна, из которых явствовало, что «оценивая положение мирового хозяйства, конгресс отметил, что период промышленного и аграрного кризиса продолжается, неизбежны новые обострения социальных противоречий и новые бои между буржуазией и пролетариатом, при одновременном повороте мелкой буржуазии в сторону пролетариата». То есть говорилось о том, что они, оба, ошибались, называя уклоном вправо высказывание Чэнь Дюсю, что буржуазно-демократической революцией в Китае должна руководить только буржуазия, а пролетариат может оказывать революции лишь пассивную поддержку. То есть Коминтерн принял такое же решение: стать попутчиком мелкой буржуазии и плыть по течению в том же направлении.

Первым выступал Алексей Луцкий, командующий корпусом охраны КВЖД и управляющий КВЖД. Речь шла о непрекращающихся провокациях как Мукденской армии Чжан Цзолиня, пытающейся помешать движению поездов и продвинуться вперед из двух соседних провинций, так и попыток кантонского правительства распространить на КВЖД «китайское законодательство», то есть налоги со стороны непризнанного правительства Китайской Республики. Официальное правительство Китая прекрасно понимало ситуацию: Особая Дальневосточная была не по зубам никому, но ради прибылей КВЖД ранее было готово заключить союз с Японией, хотя текущий президент однозначно сказал, что японцы в этом случае оставят всех с носом. Собственной армией пекинское правительство не обладало, поэтому не вмешивалось в дела КВЖД. То есть объявленный Северный поход Чан Кайши ставит перед собой задачу добиться отчислений из казны дороги. Причем за стол переговоров официально они садиться не хотят. Дескать, есть решение Вашингтонского «обкома», выполняйте.

– В этих условиях командование стрелкового корпуса охраны считает необходимым разгромить вооруженные группировки противника, не дожидаясь подхода частей Чан Кайши. Просим командование Дальневосточной армии и войска Красной Армии Китая оказать помощь в сохранении имущества и работоспособности вверенной нам социалистической собственности.

Лазо и Е Тинь высказались за то, чтобы оказать помощь стрелкам корпуса. Причем основная роль отводилась именно Е Тиню. Дальневосточники будут находиться в полной боевой готовности. Оставался один вопрос: что делать, если подключится Япония.

– Что думаешь, Илья? – спросил Лазо.

– Что речек между Синьченем и Сипингом целых шесть. По единственной дороге им войска перебросить не удастся. Да и станция Куаньчендзы, где кончается японская колея – законная цель. Возле каждой станции – казармы войск Мукденской армии. Да и мосты на Амноккане вряд ли с воздуха защищены. И запечатать Далянский полуостров не так сложно.

– А что будешь делать, если подойдет флот?

– Пока что КБ-4 еще выпускаются в торпедоносном варианте. Попугать возможность имеется. Торпед только шесть.

– Бери больше: двадцать шесть, но двадцать нуждаются в заправке воздухом. Они с пятого года лежат на станции Мостовая-2.

– Они же без прибора Обри. Их проще выбросить. – Торпеды делались в Австро-Венгрии, теперь этот завод находился в Италии.

– Ты что, по японцам стрелять ими собрался?

– Вообще-то нет, не думаю, что до этого дойдет. Может, купить у итальянцев?

– А как доставить?

– Самолетами.

– Не будем разбрасываться, попробуем зарядить или обменять их на более новые во Владивостоке. Вот всегда так: готовимся, готовимся, потом выясняется, что ничего не готово, – сказал Лазо.

– О том, что мы не готовы воевать с Японией, нам известно с 1918 года, – заметил Луцкий. – Но это ничего не меняет. Харбин находится в 600 километрах от берега, и мне лично все равно, подойдет японский флот или нет. Сергей Георгиевич, в сторону не уводи разговор. Ты прекрасно знаешь, что, как сухопутная армия, войска Японии годятся только в качестве музейного экспоната. Поэтому молотить их надо до того места, от которого они смогут нас корабельными орудиями достать. Дальше мир и уважение международных договоров. Так действовали прошлый раз, и прокатило. Предлагаю так же действовать и дальше.

Весь этот разговор Ли переводил на путунхуа. Глаза у обоих ханьцев стали похожи на блюдца. Они же не проходили через горнило Гражданской войны и рисковать не привыкли. Илья вполне серьезно считал, что имеющимися самолетами сможет нанести неприемлемый урон как Мукденской, так и Квантунской армиям. Воздушная разведка, которой он занимался два с половиной года, показывала, что японская армия к отпору не готова. Она могла воевать только с безоружными. Любая из дивизий, задействованных в операции, превосходит по управлению и огневой мощи и ту, и другую армии. Но силы противника были велики: Мукденская армия насчитывала 300 000 человек личного состава, при 210 орудиях, 320 мортирах, 350 пулеметах, двух бронепоездах и 6 самолетов. Квантунская армия насчитывала 70 000 штыков, 11 кораблей «Сунгарийской» флотилии, 6 бронепоездов, 18 легких французских танков и около 220 боевых самолетов, как истребителей, так и бомбардировщиков. Официально их войска находились южнее Мукдена на Ляолянском полуострове, и это направление прикрывала крепость Бейдаин, в составе гарнизона которой находилось более 70 000 человек 3-й армии, под командованием сына Цзолиня, Чжан Сюэляна. Больше четверти армии Чжан Цзолиня. Порядок действий был определен, в соединения армии подготовлены приказы, до всех присутствующих дошло, что требуется сделать. Оба бывших секретаря ЦК подписались под приказами. Дело оставалось за малым: требовалась провокация со стороны белокитайцев. А вот с этим вышла заморочка: провокации просто как обрезало!

Где-то прошла мощная утечка! Причем ни Готао, ни Дачжяо были ни при чем, они оставались на территории Северной Маньчжурии, инспектировали войска Е Тиня, который неофициально числился генерал-губернатором Западной и Северо-Западной Маньчжурии (если говорить современным языком, то провинций Хэйлунцзян или Амурской, и северной части Внутренней Монголии). Назначенного Пекином губернатора Чан Чин-хоя в Амурскую область Маньчжурии просто не пускали. Он сидел в Янбине, под крылышком у японцев, и время от времени напоминал о себе «нотами», на которые никто не отвечал. Несмотря на объявленный «Северный поход», Чан Кайши занялся приморскими районами Кантона, в чем ему помогал какой-то белый генерал Уральский. Им пока сопутствовал успех, даже добились того, что Британия объявила морскую блокаду Кантону. На Север он не пошел.

Илья успел сгонять машины в Италию, даже встретиться с Муссолини пришлось, но новенькие 18” торпеды привез, с приборами Обри, с подогреваемым баллоном сжатого воздуха и с ходом до 6560 ярдов. Часть приобретенных торпед отправили в Союз, из них впоследствии сделали торпеды 45–36. Кроме того, уже овладев новым методом сборки, выпустили две секции со встроенным бомболюком для КБ-6 и установили на него оптический прицел для горизонтального бомбометания, тоже итальянский, превратив транспортник в бомбардировщик. Внешнюю подвеску бомб делать не стали, чтобы не подвергать машины опасности быть атакованными истребителями противника. Все японские «истребители» были бипланами и уступали в скорости КБ-6, причем значительно, до 150 км/час. Закупили и большую партию «новых» авиационных «виккерсов», в том числе под патрон 12,7 мм, и английскую переделку «льюисов» с тонким стволом, сделанную специально для самолетов. Но барабанное питание на 97 патронов уже никого не удовлетворяло, поэтому «основным» пулеметом стал «авиавиккерс», с лентой на 500 патронов. С одной стороны – времени Илья не терял, но с другой – дела обстояли скверно: Япония потихоньку очухивалась после катастрофы, стало известно о выпуске в Японии танков на базе Mk-А «Уиппет» и FT-17, тип «Чи-И», и формировании на их основе первых бронетанковых подразделений. Сообщили об этом в Москву. Те перебросили в Амурский край 33 танка Mk-IV и Mk-А, и 18 «Рено». Вместе с танковым полком, хорошо что перебросили весь полк, и даже со складами, прибыл командарм Уборевич. Он-то и открыл «секрет», что под фамилией «Уральский» скрывается комкор Блюхер, который им всю малину обос**ал! Уборевич много рассказывал о танках, он перед этим ездил в Германию и учился там в их академии Генштаба. И тут у него с языка срывается слово «Liberty» и упоминается танк Mk-VIII, дескать, самый мощный, тяжелобронированный, совместный англо-американский танк. Применялся в боевых условиях всего один, все комплекты отправлены в США, вроде как из них что-то собрали. А у Ильи целая папка переписки с Управлением Армии США, в которой они просят изготовить, передать и выкупить лицензию на КБ-6. Что удивительно, у Уборевича на руках такой же нансеновский паспорт на имя гражданина мира Иеронима Белова, поэтому они уселись в новую летающую лодку, чтобы бизнес от государственных задач не отставал, и полетели через Гонолулу в Сан-Франциско, прихватив с собой Мак Леддона, который и стал основным тараном, через него 52 танка Mk.VIII были доставлены во Владивосток, вместо Китая. Его компания Консолидэйтед подписала с авиакомитетом США два больших контракта на поставку лицензионных самолетов КБ-6М и КБ-8. Самый большой контракт на поставку 500 и 28 машин соответственно. Наш завод будет получать комиссию и поставит двигатели для всех машин, создаст три центра по обслуживанию, ремонту и обучению в Америке.

Почему так срочно пришлось доставать тяжелые танки? Большое спасибо по этому поводу требуется сказать русскому императорскому флоту! В 1922 году Япония приняла на вооружение первую в мире противотанковую пушку, калибром 37 мм, «тип 11», созданную из «стволиков» для тяжелых орудий русского флота и использующую русский же снаряд 37 мм, запасы которых Япония захватила в Порт-Артуре и на тех кораблях, которые сдались японцам из 2-й Тихоокеанской эскадры. В 1919 и в 1920 годах Илья и другие командиры Амурской партизанской армии гоняли японцев, как мышь веником, бронеавтомобилями, с которыми 6,5-мм «Арисака» и пулеметы на основе этого патрона ничего сделать не могли. В 1922-м положение японцы исправили. У этой пушки даже колес не было: четыре станины и все. Могла быть использована и как зенитная. Переносилась шестью бойцами, в расчете было 10 человек, отделение, половина из которых считались запасным расчетом. Эти же стволы японцы решили использовать и для вооружения своих танков. Броня Mk.VIII держала выстрел из этого орудия. Начальная скорость вылета снаряда из нее была невелика, меньше 500 м/сек. Но для остальных танков и бронемашин Красной Армии это орудие представляло большую опасность.

Белокитайцы прокололись только в ноябре 1925 года, попытавшись досмотреть дипломатическую почту в курьерском купе. Этот вопрос был заранее проработан с Уборевичем, и по своим каналам Кристап направил «дезу», что дипкурьер Коротков везет согласованный план наступления Красной Армии СССР в шести провинциях, граничащих с Китаем.

11 ноября 1925 года «рыба клюнула», причем в Мукдене. Коротков только погрузился в поезд в Харбине со своей почтой и направлялся в Пекин. Он вез ноту СССР о невыполнении Японией обязательств по разоружению Порт-Артура: по Вашингтонскому договору Япония обязалась разоружить ее, плюс обычные дипломатические документы и почту для сотрудников. Японцы в «операции» задействованы не были, хотя информация, в первую очередь, интересовала их. Таким образом, мы «знакомили» китайцев с совершенно секретной информацией о состоянии крепости Порт-Артур, так как они были лишены права контроля, а Англия, Франция и США – имели право на такой контроль. СССР они уведомляли по особому соглашению, которое секретом для японцев не являлось, и наши представители включались в комиссию в составе американской делегации. Но диппочта охраняется международными соглашениями, а тут такое нарушение! Е Тинь среагировал сразу: внезапным ночным ударом была взята станция Куань-чен-дзы, это в старом русском написании. И его кавалеристы и бронепоезда двинулись к Мукдену. Мост через Сунгари в Гирине подвергся бомбардировке и был поврежден, а затем подорван диверсионной группой 4-й армии КАК (Красной Армии Китая). Фактически армия была одна, но называлась она четвертой. Четыре бронепоезда и части Е Тиня прибыли в Мукден через шесть часов, при этом гарнизон крепости Бейдаин разбежался. До самого утра японцы даже не шевелились, но в шесть часов по телеграфу поступило сообщение, что к вокзалу выдвигаются японские войска, приведены в боевую готовность бронепоезда. Ответная телеграмма Кристапа разрешала привести в действие основной план. За станцией Чжаньцянь был взорван мост, находившийся на территории Китая, а не в провинции Ляодун. Обе железные дороги, а заодно и шоссейные мосты, связывающие оккупированную территорию Кореи с Китаем, были уничтожены. Скандал был раздут до небес: китайские милитаристы покусились на святое! На международное право! С раннего утра казармы войск Чжан Цзолиня были подвергнуты бомбардировкам с воздуха. В первом налете принимали участие только самолеты DH.9AH, с опознавательными знаками Красной Армии Китая, прикрываемые немногочисленными истребителями КБ-5. Самолетов у Цзолиня было в этом районе только два: один DH.9A и один «Кошики-2», которые оказались захвачены армией Е Тиня.

Одновременно был нанесен удар в районе Цицикара, куда Цзолинь перебросил еще летом 60-тысячный корпус, разместив его в Хингане, во Внутренней Монголии. Командовал им тот самый генерал Фын Юйсян, который светился и в Москве, и во Владивостоке. Он имел советского советника, генерала Лина, комдива Примакова. После первых авиаударов, а там работали более тяжелые КБ-6, ибо пустыня и никаких японских наблюдателей, тот сразу задействовал «аварийную линию» связи, связался с Москвой, а затем с Харбином, и заявил, что присоединяется к действиям КАК. Развернулся и двинулся на Пекин.

Его основной противник, У Пейфу, заявил о нейтралитете. Его поддерживали англичане, которые предпочли не вмешиваться в этот эпизод, как они считали. Тем более что Москва осудила вскрытие диппочты, и войска ОДВА заняли город Хайлар на западе Китая, выбив оттуда войска еще одного губернатора, незаконно вошедшего в зону отчуждения в начале года. Самого Лян Чжу-цзяна они взяли в плен. В течение ночи стрелковый корпус Луцкого арестовал и блокировал всю китайскую военную администрацию на всех станциях КВЖД и разоружил все китайские гарнизоны. Причем тихо, практически без стрельбы. Никто умирать за Цзолиня не рвался. «Король» оказался голым.

Единственный серьезный бой состоялся в провинции Гирин, у станции Кетрифу. Это на самой границе с СССР. Оттуда в Гирин идет железная дорога, причем уже с перешитой колеей. Туда японцы направили несколько бронепоездов, надеясь таким образом обойти 4-ю армию и ударить ей в тыл. И вот тогда только задействовали КБ-6, которые нанесли удары по мостам через реки Туманную и Буерхатонг. Там же произошел воздушный бой между авиацией КАК и японцами, вторгшимися в воздушное пространство Китайской республики. Кстати, оказалось, что старенькие DH.9AH гораздо точнее бомбят мосты, с пикирования, а новые КБ-6М оказались специалистами по железнодорожным станциям. Попытки Японии вмешаться в гражданскую войну в Китае блокировались всеми странами. И Англия, и Франция, через Лигу Наций, осудили эти попытки, а правительство Цао Куня было свергнуто первым в мире посадочным десантом, которым руководил Ли И. Он опередил и Фын Юйсяна, и даже Е Тиня, который вошел в Пекин на следующий день, когда над всем городом висели красные флаги Красной Армии Китая. Шесть летающих лодок с десантниками приземлились прямо на Золотую реку, Цзиньшуйхэ, отделявшую Закрытый город Гугун от «всего постороннего», и арестовали и Цао Куня, и его «военного министра», брата Цао Жуи. Две крупнейшие военные клики: Чжилийская и Фэнтянская, потерпели сокрушительное поражение. В руках у Е Тиня находился промышленный север Китая, его хорошо знали в Москве, и хотя оставалось множество вопросов во взаимоотношениях между ним и только вступившим в должность секретарем Гоминьдана Чай Кайши, именно Тинь объявил об окончании Гражданской войны и создании Китайской Народной Республики, которую немедленно признала Москва.

От ее реакции много чего зависело, и не для Ли И, Вань И или Е Тиня. Они свое дело сделали: привели к власти левое крыло Компартии Китая, на должность главы Госсовета ими были выдвинуты две кандидатуры: Чжан Готао и Ли Дачжяо. Они – люди не военные, им и карты в руки. Китай находится в огне Гражданской войны уже 14 лет. То, что на защиту «милитаристов» никто не поднялся – факт сам по себе примечательный. А вот им, Илье и Кристапу, придется отвечать по полной перед Москвой. Ни с кем из руководства не посоветовавшись, они нагнули и милитаристов, и Гоминьдан, вели бомбежку мостов в непосредственной близости от границы СССР, провоцируя японцев начать агрессию против Москвы. Слава богу, что сами не засветились в этой кутерьме. Это руководство не знало, что Илья лично принимал участие в боевых вылетах, планировании ударов, производстве воздушной разведки, в подготовке и высадке диверсионных групп к интересующим его мостам. Без всего этого, и самого тщательного планирования, операция могла тормознуться на любом этапе. Да и Е Тинь давно, еще с 1918 года знал, что всеми планами операции владеет и оперирует именно Илья, и связь между ними поддерживалась всегда. Отзыв на Салминьша уже пришел. Его требовалось перебросить в район Читы или в Москву. Радовало только одно: в шифровке, полученной вчера, присутствовало поздравление от того человека, который их послал сюда: Феликса Дзержинского, сопредседателя ВСНК. По этому документу выходило, что они оба награждены Красным Знаменем, без объявления в прессе. То есть глава правительства на их стороне, но существует множество инстанций, которые могут посчитать, что им виднее, что делать в Китае.

Сегодня немного грустный Кристофер «передает» многочисленные дела, связи, явочные квартиры, дела в «его» компаниях, заготовленные заранее доверенности, отчеты, счета и деньги, за счет которых и существовала его, Кристапа, сеть. Начали они эту передачу давно, где-то полтора года назад. Это же не ключи от квартиры. Завтра они полетят в Пекин, там, на конспиративной квартире, произойдет самое главное свидание: с главой разведки НКИД в этой стране товарищем Разиным. Разина Илья несколько раз видел на всяких встречах, даже пару раз говорил с ним. Тот его вербовать пробовал, наставлял на путь истинный, дескать, вы ж советский человек, герой революции, знаменитый конструктор, а скитаетесь по миру. Наверное, будет смешно. Он же не понимает, насколько опостылела Илье эта игра, как она его отрывает от дела. Там же на встрече будет еще один человек, ни имени, ни фамилии которого Илья не знает, и, скорее всего, и не будет знать. Он – по «их» ведомству: внешняя разведка ОГПУ ВЧК. Этот ругать будет явно.

Вечером Кристапу дома не сиделось, вышли на прогулку, затем довольно долго сидели в «его» любимом ресторанчике.

– Уезжать не хочется, совсем.

– Что ты мне-то это говоришь? Будто я не знаю. Как все-таки все изменилось! Помнишь, как все начиналось? Приехали, и понеслось! Помнишь, как тебя Зальцманы в «Версаль» подвозили? А ты пьяненького изображал?

– Конечно, но вот сейчас мне хочется надраться, до поросячьего визга.

– Да пей, я же рядом, и машина у входа.

– Одному – скушшно! – он по-московски растянул «ша» в слове «скучно». Его ждала неизвестность и отказ от привычного уже образа жизни. Это его немного пугало, но расслабиться здесь он себе позволить не мог. Дом – тоже чужой, там также приходилось играть, и антрактов у него не было. Илья наплевал на все местные обычаи, не стал заводить себе обслугу. Этим занимался Ли И, он приглашал людей для уборки и командовал поставками всего и вся. Но сейчас он явно пойдет на повышение, так как прогремел на всю страну, да и все газеты мира разместили его фотографию. Стал слишком заметным для «помощника». Так что и эту сторону жизни Илье придется менять каким-то образом.

В Пекине оказался «старый знакомый»: товарищ Артузов. Его больше всего интересовал вопрос о том, что оба резидента «раскрылись», так как сыграли в открытую с двумя темными лошадками: Готао и Дачжао. Он остался на квартире, в которой они и встретились, в отличие от Разина, который почти сразу ушел.

– С тобой, Кристап, все понятно, поедешь в Ригу, домой, можно сказать. А вот с тобой, Илья, вопрос пока открыт. Сейчас сидишь и не высовываешься, ни во что не лезешь, особенно в камеры и газеты. А мы подготовим операцию по твоей эвакуации. Есть одна мыслишка, но пока рано об этом говорить. Так что ты – на консервации.

– А зачем тогда Разину показывали?

– Из-за этой мыслишки… – многозначительно сказал он.

– Тогда, может быть, мне в Тахэ перебраться?

– Нет, ни в коем случае! Ты возвращаешься к своей авиакомпании. И ждем, когда клюнет крупная рыба.

И Илья понял, что предстоит проститься и с этим заводом. А сейчас надо опять ждать. «Ждать у моря погоды».

Примечания

1

Старое название Ашхабада.

2

Тигр – по-даурски.

3

Так приходит мирская слава! (лат.)

4

Комсомольской площади «Трех вокзалов» еще не было, она называлась Каланчевской.

5

«Водка», произведенная в Китае, название образовано от корейского слова, изготовлена из сорго, веников.

6

Вопреки утверждениям о «комсомольском» происхождении вальса, первоначально он посвящался Амурскому заливу и Владивостоку.

7

Собственно говоря, это не столько кости, сколько нервные каналы, идущие к боковой линии и обратно.

8

Классово-чуждых элементов.

Content

Комбат Найтов
Амурский вальс

Примечания