Влад Поляков

БОРДЖИА: ПАДЕНИЕ ПОЛУМЕСЯЦА

Пролог

Италия, Рим, май 1497 года.

Чувствовать себя столь же комфортно, сколь рыба в воде или там монах на исповеди молоденькой девушки — или мальчика, это очень часто встречалось до последнего времени недостойных детей Церкви — У Родриго Борджиа, викария Христа, получалось в самых разных ситуациях. Особенно тех, что касались необходимости нести слово божье в головы многочисленной паствы и убеждения её в самом разном. Но несомненно идущем на пользу семье. Крестовые походы, числом уже два, необходимость в важнейшей за долгие века церковной реформе, фактическая ликвидация Папства как видной фигуры в светской части проводимой политики, многое другое, уже не столь масштабное. Он привык к разному и уже думал, что разучился удивляться. Однако… жизнь в очередной раз показала, что все ранее случившиеся вехи на пути были лишь прелюдией перед тем, что ему надлежало сделать сейчас. Сделать то, что вполне могло быть сравнимо с деянием провозгласивших первый Крестовый поход, завершившийся взятием Иерусалима и установлением на Святой Земле власти европейских государей. Надолго установившейся и утраченной лишь по причине возникших и там междоусобиц, к которым, как ни прискорбно было признавать, приложили руки его предшественники, носившие на голове тройную папскую тиару.

Великое деяние, а точнее его начало. Начало необходимое, подводящее несокрушимую основу под то, что уже было начато в ходе Крестового похода, ставящего публичной целью освобождение Иерусалима и возврате его не под чью-либо власть, а в общее пользование всем христианским странам Европы. То, что Иерусалим будет взят в самом скором времени, уже не оспаривалось никем. Разве что самыми злостными ненавистниками Святого Престола. Того, который истинный, в Риме, разумеется, а не авиньонской фальшивки, где примостился даже не Антипапа, а, как говорил Чезаре, «шут, лишь по ошибке надевший тиару вместо колпака с бубенцами». Родриго Борджиа знал, что его сын подумывал как раз в честь взятия Иерусалима послать Джулиано делла Ровере тот самый шутовской колпак, богато украшенный золотом и даже драгоценными камнями. Дескать, Рим всегда по достоинству оценивает любого друга, врага… забавную зверушку.

Демонстративное унижение? Бесспорно. Но унижение именно конкретного фальшивого понтифика, но никак не «искоренение ереси крестом и мечом» как в случае катаров, альбигойцев и прочих. Патриарх семейства Борджиа понимал, почему его коронованный Железной короной сын так тщательно избегает любых явных преследований ересей, которые не выходили совсем уж за пределы разумного. Тех же последователей Савонаролы и вообще инквизиторов уже хватали при первой возможности. Тех, понятное дело, у кого хватало безумия сунуться на земли, верные духовной власти Рима.

Впрочем, речь шла не совсем о том. Своими успешными действиями против Мамлюкского султаната Чезаре вынудил потерявшего большую часть своих владений — включая и Каир, столицу — Аль-Ашрафа Кансух аль-Гаури, отступившего в важнейший для любого магометанина город, Мекку, объявить джихад. Джихад же… По существу это был их собственный «крестовый поход», направленный против иноверцев, отражение в зеркале. Только одно дело, когда подобное объявляется находящимися на вершине могущества или хотя бы на подъёме. Совсем иное — объявление «священной войны» теми, кто терпит поражения одно за другим и не имеет каких-либо явных шансов переломить ситуацию. Мамлюкский султан сам по себе не имел, но вместе с тем этот его ход не был бессмысленным. Он уже привёл к тому, что объявленный джихад вызвал определённый отклик у мулл и прочих имамов, находящихся не только в султанате, но и далеко за его пределами. Прежде всего в Османской империи, которая, если что, тоже находилась в состоянии войны с мамлюками. Находиться то находилась, но теперь наступление османских войск не то что замедлилось, оно замерло.

Почему, по какой причине… загадкой это не было. Находящиеся внутри Османской империи люди Чезаре доносили о выходках мулл, находящихся при войсках. Они завывали, словно волки на луну, прося, увещевая, угрожая даже карами от самого Аллаха — всё для того, чтобы развернуть войска в сторону неверных. А ещё была чернь, на которую слова мулл действовали гораздо сильнее, быстрее и надёжнее. Стамбульская же её часть и вовсе обожала бунтовать по любому, самому незначительному поводу. А уж теперь, когда почти из каждой мечети неслись проповеди о том благе для любого правоверного, который последует зову джихада… Для султана Баязида II наступили очень тяжёлые времена. Прервать войну с мамлюками, остановив войска и удовольствовавшись уже захваченным? На такой шаг он мог пойти. Но не больше. Только чернь требовала совсем-совсем другого, подстёгиваемая фанатичными муллами. Одно лишь слово «джихад» будоражило из умы, возвещало о возможности вернуть утраченные земли, вновь получить рабов, добычу… Для этого, как они считали, всего то и требовалось, что угрозой бунта убедить нерешительного султана прекратить одну войну и начать другую.

А ещё началась резня. В том же Стамбуле, направленная на живущих в городе и окрестностях христиан. Первым делом — и далеко не в первый раз — получили долю неприятностей потомки византийцев, склонившихся под властью завоевателей после окончательного паления Византии. Удивляться подобному не следовало, скорее уж у Родриго Борджиа вызывало недоумение, почему они до сих пор продолжали там жить. Выгода от торговли, производства тех товаров, на создание которых сами османы редко когда были способны? А стоило ли оно того, если присутствовала постоянная угроза расправы? И снова приходили на ум слова сына, говорящие о том, что склонившийся перед врагами своей крови единожды навсегда обречён склоняться и детям своим почти наверняка передаст эту незримую заразу, лекарств от которой пока так толком и не придумали. Хотя… Кое о каких способах помогать в таких случаях Чезаре также упоминал. Но не о том речь сейчас, не о том.

Как бы не пыжились, не раздувались в ложном величии нынешние мусульманские правители, но два из наиболее значимых — султаны Баязид II и Аль-Ашраф Кансух аль-Гаури — уже потерпели жестокие поражения в войне с крестоносцами. Даже случись им объединиться, сумей они заручиться в сколько-нибудь малые сроки поддержкой остальных магометанских правителей… Поражения всё равно не миновать. Опасность состояла в ином. Та же самая ловушка, в которую попали первые крестоносцы, вот что по настоящему пугало понтифика.

Усобицы! Сейчас они могли вспыхнуть даже не среди ревностных участников Крестового похода, а в других местах. Викарий Христа постоянно получал сведения из многих стран от верных ему слуг церкви, а потому знал, что не один и не два христианских государя всерьёз опасаются углубления вражды с магометанами. Равно как и того, что стоящие во главе уже двух Крестовых походов набрали и продолжают набирать слишком большое влияние. Кто мог стать зачинщиком, за которым последуют остальные? Франция, начавшая войну с Хафсидским султанатом, но всегда готовая сменить сторону и войти в союз с кем угодно, лишь бы это были враги Рима? Священная Римская империя и её властитель Максимилиан, прежде всего стремящийся сохранить своё лоскутное государство и ради этого готовый взорвать бочку пороха подальше от своих границ? Продолжающая доставлять проблемы Венеция, чья сила не в армии и флоте, а в огромном количестве золота и торговых связях по всему миру? Или и вовсе Португалия, король которой всё с большей подозрительностью смотрел в сторону Италии, опасаясь, что Рим примет сторону Испании в так и не утихнувшем споре между двумя давними соперниками?

Ещё и страх… Страх — великая сила, влияние которой никогда и нигде нельзя было отбросить в сторону, словно кучу истлевшего тряпья. Слишком многие европейские государи могли испугаться полного, окончательного, без возможности отступить на исходные позиции, разрыва с мусульманскими странами. Это был уже не тот запрет на какие-либо сношения и любую помощь Османской империи во время не столько давно завершившегося Крестового похода. Тогда запрет был лишь касающийся османов. Теперь же… В письмах из Каира Чезаре настаивал на как можно более твёрдых и жестких словах, которые вбивали бы внутрь самых толстолобых понимание того, что отныне будет введена явная, зримая граница между Европой и Азией. Та граница, которую нельзя будет изобразить на карте раз и навсегда, но которая будет сдвигаться всякий раз, как Европа сочтёт нужным и важным сместить её в свою пользу. И важность привязки этой самой Европы не к вере, а к крови и духу, сплавленных в единое целое. К примеру, Чезаре и его приближённым было плевать на ту же Эфиопию, сколь бы христианской они ни была. В этом он был близок к воззрениям Изабеллы Трастамара, которая считала выкрестов-моррисков маврами «которых никакой крест не исправит».

Опасности, всюду они. В их число входил и уже явный, бесспорный отказ от миссионерства на завоевываемых крестоносцами землях. Обоснования вредности этого для государств приводились весомые, но ему как понтифику приходилось изворачиваться, чтобы подвести под это и духовную основу. Буллы Святого Престола, они такие, требующие сложных, но в то же время понятных обычным людям фраз. Сложная задача, но вместе с тем и интересная, бросающая вызов его способностям оратора. В очередной раз подняться выше себя прежнего, вместе с собой поднимая и весь род Борджиа. От такого Родриго, он же Александр VI, отказаться никак не мог. Потому и сидел при свечах, несмотря на глубокую ночь, раз за разом отмахиваясь от беспокоящих его слуг, пытающихся, согласно распоряжениям жены и дочери, напоминать Его Святейшеству о необходимости беречь уже далеко не крепкое здоровье.

Скрип открывающейся двери… Родриго Борджиа хотел было в очередной раз рыкнуть на чрезмерно назойливых слуг, но не успел, сперва бросив мимолётный взгляд в сторону источника звука. Как взглянул, так и понял, что вот уж на этого человека рычать точно не стоит. Лукреция. Дочь. Не единственная, но самая любимая. Не оправдавшая первоначально возложенных надежд, но ставшая неизмеримо большим, чем обычная италийская аристократка. Королева Сербии, ученица своего брата и уже совсем-совсем самостоятельная правительница и политик.

— Отец… Ты опять мамины просьбы забыл и советы врачей. Это нехорошо.

— Вдохновение, дочка, ему не прикажешь.

— Булла? — улыбнулась Лукреция, проходя в кабинет и становясь за спиной отца. Ей так было удобнее смотреть на россыпь бумажных листов, разбросанных на столе. Частью пустые, частью исчерканные различными набросками. — Братик любит удивлять и преподносить подарки, сперва кажущиеся проблемами. Этот точно такой же, просто ещё серьёзнее и опаснее для врагов.

— И для нас тоже.

— Хи-хикс, — не выдержала юная королева. — Так может показаться, но на самом деле… Братик хочет выявить остатки тех, кто не согласен, выявить и избавиться от беды, что могла обрушиться уже на наших детей. А так… Пусть выступят сейчас, покажут лица, ранее скрытые венецианскими масками.

— Венеция?

И снова улыбка юной королевы. Искренняя, но в то же время лукавая. Сочетать несочетаемое, вот что действительно умели некоторые дети Родриго Борджиа, ему лишь оставалось пожалеть, что подобное передалось далеко не всем его потомкам.

— Это может быть кто угодно. Нам нужно лишь громко произнести нужные речи и ждать. Так мы заставили короля Франции и его приближённых показать свою настоящую суть. Осталось выявить других, не согласных с разделением между Европой и Азией, стремящихся урвать вкусные коски с обоих столов. Только сидеть попой на двух креслах у них не выйдет. Приходит пора окончательного выбора.

— Мы становимся всё сильнее, а Святой Престол слабеет. Ирония!

Лукреция слышала своего отца, понимала, но вот разделять этакую мимолётную печаль даже не собиралась. Слишком девушка изменилась, слишком многое впитала с речами своего старшего брата, слишком многое видела и приняла как пример для подражания, дальнейшего развития и основы для уже собственных решений. На фоне всего этого какой-то там Святой Престол уже не казался сколь-либо значимым. Тем более со знанием относительно созданного в интересах власти Борджиа Храма Бездны, стремительно расширяющегося и обретающего влияние на землях, где над душами прихожан властвовал Авиньон.

— Духовная власть не должна стоять над светской, отец, — улыбнулась королева Сербская, крутя в руках кубок с разбавленным вином. Сильно разбавленным, поскольку помнила, что может случаться с теми, кто слишком уж увлекся напитками из плодов виноградной лозы. — Святой Престол всегда дробил сильные государства, раскалывал их, поднимал одну часть аристократов против другой. В своих интересах. Но мы, Борджиа, теперь власть светская, на наших головах короны, вот-вот образуется империя. Время меняется, изменились и мы. А не согласные… Их нужно ослабить, отстранить, иных и вовсе уничтожить.

— Булла уже почти готова и будет оглашена. Я сделаю то, что нужно для блага семьи. Для твоего, Чезаре. Ваноцци, других… Но если уж мы вспомнили про семью и Чезаре. Бьянка!

— С неё всё в порядке. Жива, бодра, здорова.

— Здорова, — саркастично отозвался понтифик. — И она и то, что сейчас внутри неё. Это при том, что Хуана пока ещё не в тягости и это не изменится ещё какое-то время. Опасения твоего брата, они может и верны, но ситуация, в которой мы можем оказаться…

— Я уже говорила с Чезаре, с Бьянкой. Ещё до отъезда брата в Каир. Хуана узнает потом, когда у неё появятся собственные дети. Брат сумеет подвести её к этому, объяснить, утешить, если понадобится. И никаких споров, ребёнок Бьянки будет носить лишь имя Медельяччи. Для всех вокруг. А покровительство Чезаре, оказываемое сыну или дочери его давней подруги и советницы — это естественно. Никто ничего не заподозрит, ничего особенного тут не увидеть.

— Всё продумала.

— Я у тебя такая, умная и предусмотрительная.

Родриго Борджиа оставалось лишь посмотреть на свою дочь, в очередной раз убедившись, что девочка давно успела вырасти и состояться как человек и даже как королева, после чего улыбнуться и вернуться было к булле. Но…

— Нет уж! Я маме обещала. Что ты отправишься спать, а не будешь вновь корпеть над бумагами. Пойдём, я тебя провожу. К ней.

— И где уважение к викарию Христа? — проворчал Борджиа, поднимаясь из-за стола.

— Вытеснилось заботой о здоровье отца, — парировала Лукреция. — Пойдём уже, тебя заждались.

Глава 1

Граница Сербского королевства, дорога на Скопье (Ускюб), конец мая 1497 года.

Заключённый мир должен соблюдаться? Может оно и так, но это в самом лучшем случае и если обе стороны имеют хоть какое-то понятие о чести и верности данному слову. В случае же османов надеяться на подобное — большая глупость. Уж в этом Мигеля Корелью убеждать точно не стоило. Вот он и не удивлялся, когда ему снова и снова сообщали о мелких отрядах, проникающих на сербские земли то в одном, то в другом месте.

Османы не могли жить без постоянных грабежей на землях сопредельных государств. Ну или, на худой конец, не занимаясь практически тем же самым, но за землях покорённых ими народов. Разница тут была лишь в том, что когда драли три шкуры с покорённых, но частично это прикрывали сбором налогов, пусть порой самых безумных, откровенно людоедских. Да и запрещалось немусульманам владеть каким-либо оружием, что проверяли постоянно, неустанно, зверски карая за любое нахождение чего-то поопаснее вил, лопат… для совсем уж хорошо себя показавших, охотничьего снаряжения.

Но то внутри. А вот вовне, тут можно было и по зубам получить. Потому хоть и находились в избытке желающие пограбить порубежные земли, но никто из командиров этих отрядов не удивлялся постоянным, а порой и весьма большим потерям. Так было раньше, зато теперь кое-что поменялось.

Сербия! Оторванная от Османской империи, ставшая подвластным Борджиа королевством, она многое значила для османов. Пусть постоянно взрывающаяся бунтами, но очень богатая, с жителей которой можно было взять многое… пускай против воли, с постоянной опасностью получить в спину рогатиной или стрелой из того самого лука, припрятанного в укромном месте до поры. С сербских земель кормились многие османы, очень многие. А теперь источник благ исчез. Совсем исчез, а большинство ранее к нему припавших были уничтожены. Но оставалась часть меньшая, сумевшая убраться и желающая вернуть всё, как было раньше. Не просто желающая, а ещё рассказывающая другим о том, что можно оттуда взять. Не золото с серебром, его у сербов, постоянно обираемых, было мало или вовсе не было. Стада коров, овец, лошадей? Тут уже более заманчиво для желающих поживиться теперь уже окончательно чужим добром. Однако ещё более привлекающей османов являлась иная добыча…

Люди! Рабы. Если быть совсем уж точными, то женщины и дети, которых куда как легче сломать, выбить любую строптивость, а затем либо перепродать, либо оставить для себя. Вот и лезли османы на утраченные по итогам войны земли. Лезли упорно, обливаясь кровью, неся большие, порой обескураживающие потери, но лезли.

Мигель Корелья недовольно сплюнул на землю, вспоминая, что чем больше времени проходило после подписания мирного договора, тем больше проблем было на порубежных землях. Никаких войск, никаких знамён у то и дело вторгающихся отрядов. Два десятка, полусотня, иногда немного больше, но обычно и до ста османов в отряде не доходило. Пробраться ночью, наскочить на деревеньку, попробовать разграбить всё, что получится и утащить брошенных поперёк седла пленников — вот и вся тактика.

Дозоры вдоль границы? Помогали, спору нет, но на каждые три-четыре замеченных и перехваченных отряда османов приходился один, успевающий натворить дел. Однако нет худа без добра, как говорили местные. Постоянные нападения позволяли ему, по существу являющемуся наместником Сербии в отсутствие Лукреции, натаскивать набранных среди сербов солдат. Хорошо натаскивать, проверять кровью, безжалостно отсеивая робких окончательно, а недостаточно умелых подтягивая до должного мастерства. Разумеется, делал он всё это не сам, а всего лишь отдавая приказы своим капитанам, чтобы уже те передавали распоряжения вниз по цепи.

Храбрости и желания рвать глотки врагам у сербов в основном хватало. Не было оружия и доспехов? Выдавали, благо итальянские оружейники с заказами не просто справлялись, но радостно просили ещё и ещё. Доходы и немалые! Другое дело, что затраты пороха поневоле заставляли относиться с бережливостью к этой столь необходимой субстанции. Тут уж как не старайся, а селитряницы быстрее вызревать не заставишь. А посему… Вооружить аркебузами и пистолетами немалое число солдат можно и нужно, но обучить меткой стрельбе — это уже другое, ведь порох при учёбе сжигается немилосердно. Но и тут вроде бы можно было исхитриться… в очередной раз. И вновь благодаря хитроумию старого друга, ставшего из просто сына кардинала сперва сыном понтифика, затем собственно кардиналом, Великим магистром Ордена Храма и… наконец королём. А следом и его за собою потянувшим на самый верх.

Нет, Мигель и не думал жаловаться. Напротив, распробовав вкус силы, власти и неуловимого аромата особенной жизни, он хотел удержать это положение. А раз так, то и поддерживать порядок в королевстве Сербском старался по-настоящему. Не щадя ни других, ни самого себя в стремлении сделать не просто хорошо, но ещё и не медленно. А посему…

Прознатчики знали своё дело, да и посыпали тропы, по которым ходили, серебром. Щедро посыпали, тем самым помогая граничарам — а именно так сербы стали называть тех, кто нёс службу близ границы — отлавливать и уничтожать османские отряды. И вот случилось нечто новое, но вполне ожидаемое — в этот раз османские любители поживиться чужим добром и захватить рабов решили пожаловать не полусотней или даже сотней, а куда как большим составом. Естественно, сделать это не абы как, а предварительно отвлекая внимание. Каким образом? Множеством малых, всего по паре десятков человек, отрядов, что должны были пересечь границу между Османской империей и Сербией в разных местах. И отряды эти были откровенным мусором. Голодранцы, толком не вооружённые, не умеющие ничего, зато разгорячённые обещаниями богатой добычи, а ещё взбодрённые опиумом, который давал ложное ощущение всемогущества. Корелья успел насмотреться на действие этого дурмана, да и сам получал его после ран как обезболивающее лекарство, а потому знал и о пользе, и об огромном вреде. Знал и поддерживал крайне мучительные казни для тех, кто осмеливался торговать этой отравой во владениях Борджиа.

Впрочем, опиум сейчас был так, отдельной мелочью, мазком на общем полотне. Те отряды, они были жертвенным мясом и не более. Отвлекали внимание от главного уже даже не отряда, а небольшого войска, состоящего из жаждущих не только добычи, но и крови неверных. Фанатики, что после объявленного из Мекки джихада росли как грибы после дождя, к тому же стремясь убить побольше гяуров.

К подобному стоило как следует подготовиться, благо примерный путь был заранее известен. Золотой ключик, он открывает уста, сердца и сами души многих и многих, а уж в поражённой всеобщей продажностью Османской империи тем паче. Войско фанатиков собиралось близ Скопье, переименованного османами в Ускюб. Разумеется, двинуться на Приштину желающие резни во славу Аллаха магометане не осмеливались, но вот ударить в северо-западном направлении, попробовав на зуб Призрень, а уж особенно поселения по дороге и поблизости — это уже иное.

Так поведали прознатчики. Исходя из этого, Мигель Корелья и решил действовать. Понимая, что продажные души наверняка есть и здесь, в Сербии, из числа затаившихся, прикинувшихся верными, но по той или иной причине ведущих дела с недавними поработителями, он не собирался показывать, что знает о готовящемся набеге. Потому нельзя было подтягивать дополнительные войска, ограничиваясь гарнизоном Приштины. Да и то не всем, ведь излишне ослаблять оборону города было рискованно. Зато можно и нужно было использовать имеющихся лошадей для быстрой переброски в нужное место ещё и пехоты. Ну а собственно конница… и ей дело должно найтись. Османы уже битые жизнью, а потому обязательно сунутся не одной пехотой.

Так предполагал сам Корелья, то же доносили прознатчики. Так оно, собственно, и произошло. Опасаясь спугнуть врага, наместник до последнего сидел внутри городских стен, и лишь когда стало известно о первых отрядах жертвенного мяса, что пересекли границу, вывел войска. Это было нормальным ответом, который не должен был насторожить возможных османских друзей внутри Приштины. Ну или насторожить не слишком на самый худой конец. Быстрая, но не вконец изматывающая лошадей скачка в предполагаемом направлении набега. Передовые дозоры в большом количестве, чтобы наверняка заметить любую подозрительную мелочь… И вот он, успех.

Вторгшееся на сербские земли разгорячённое проповедями завывающих мулл войско не было достаточно подготовленным. Оно рассчитывало больше на обычный набег, а потому не имело артиллерии. Грамотные полководцы? С этим также всё было печально, потому как понимающие в военном ремесле не очень то горели желанием идти в набег, риск не вернуться из которого превосходил все разумные рамки. Потому всё вышеперечисленное подменялось тем самым религиозным фанатизмом, жаждой добычи и множеством обещаний, что как следует пограбить, порезать неверных и отойти они сумеют ещё до подхода войск Борджиа. Ах да, а ещё у этого своеобразного войска отсутствовали османские знамёна. Только зелёные полотнища со сделанными чёрной краской надписями, вроде как из Корана. Тут Мигелю Корелье особо интересно не было.

Недостаточная подготовка всегда влечёт за собой печальные последствия. В частности, неумение устроить нормальный лагерь для ночлега и выставить дозоры, берегущие покой и целостность войска. То есть дозоры имелись, охрана тоже вроде как бдела, но их умения оставляли желать лучшего. Они не заметили передовые дозоры уже сербских войск. Им не хватило наблюдательности обнаружить, как вокруг спящего за малыми исключениями лагеря смыкается кольцо более умелых воинов. Они много что упустили, и теперь им предстояло платить. Дорого платить!

— Хараджича сюда, — приказал Мигель, прекращая рассматривать в подзорную трубу османский лагерь.

— Исполняю, магистр.

Магистр… Корелья уже успел привыкнуть к этому своему титулу в Ордене Храма, но нет-нет, да слово вызывало лёгкое… неудобство. Почему? Тут он и сам не мог толком ответить. Может не считал себя достаточно подготовленным? Возможно, вовсе далёким эхом отзывалось то, что ранее говорили о тамплиерах, почти полностью уничтоженных и оболганных после крушения Ордена. А его неожиданное возрождение, многим поставившее палки в колёса, сокрушившее немало планов и принесшее тоску и печаль королям из династии Валуа… Стало очень жаль, что поблизости нет Чезаре, что заслуженно славился умением отвечать на самые неожиданные, а порой близкие и проклятым вопросы. Но его коронованный друг сейчас находился по ту сторону Средиземного моря, в том, что раньше было Мамлюкским султанатом, а теперь вновь должно было стать Египтом. Но не просто, а Египтом обновлённым, лишённым того, что там творилось вот уже многие века. Разумеется, под властью рода, которому он, Корелья, присягнул и с которым накрепко связал своё будущее.

Зачем ему понадобился Светозар Хараджич, в прошлом один из командиров небольшого отряда, по мере сил досаждавшего османам? Как раз по причине умения последнего совершать налёты именно ночью и именно на спящего противника. А ещё хорошо знакомого с местностью, что тоже было важно.

— Звал, князь?

Особых манер у Хараджича не было, да и сам он хоть и из благородного рода, но за время османского владычества большей частью вырезанного и впавшего в бедность, близкую к нищете. Зато и злости у Хараджичей прибавилось. У уцелевших, конечно. И чем больше их родной крови умирало от рук османов, тем сильнее становилась эта самая ненависть. Вот как раз таких и приближала к себе Лукреция, да и сам он, Мигель Корелья, понимал правильность подобного пути. Такие не предадут, да к тому же будут сражаться до последнего османа, проливая единственную влагу, способную утолить терзающий их изнутри огонь — кровь.

Что до обращения «князь», так местные пока либо не успели, либо даже и не старались привыкать к италийским наименованиям. Некоторые из прибывших с Лукрецией придворных — особенно женщины — пытались этим возмущаться, но… Сама королева лишь улыбалась и оставляла всё как оно есть. Лишь приближала к приштинскому двору всё новых и новых озлобленных на османов и вообще магометан хищников, создавая тем самым дьявольскую смесь из бывших бойцов и командиров кондотт, древних италийских родов, рыцарей-тамплиеров и вот этих вот, рвущихся к своей законной добыче хищников.

— Османский лагерь видел?

— Зрел, князь, — акцент серба был ужасен, но Мигель привык и не к такому. — Стадо баранов, которое ждёт, чтобы их вырезали. Только много их, не успеем, как метаться начнут.

— Что посоветуешь?

— Лошади. Ранить аль напугать. Османы их спутывать или не умеют или ленятся. Мы сделаем так, что все разбегутся. Но пошуметь придётся.

— Стрельба? — поморщился Корелья.

— Не из аркебуз. Самострелы новые и волчий вой. Кони боятся. Сильно.

А вот это Мигелю действительно понравилось. Кони боятся волков, особенно если это не боевые или не совсем боевые, приученные преодолевать этот естественный для табуна и отдельной лошади страх. А у этих османов кони были так себе. Под седло годились, но только если не было чего получше. Настоящий боевой конь и дорог, и таких всегда нехватка. А уж в нынешней то Османской империи, да вспоминая понесённые ей совсем недавно огромные потери… Нет, настоящих боевых скакунов там оставалось мало, да и не тут они, не у этого сброда фанатиков, собранного обезумевшими от ненависти муллами.

— Сколько тебе понадобится времени?

— Собрать людей. Подобраться. Вырезать смотрящих за конями. Начать пугать… Не больше двух часов, может раньше.

— Я доволен тобой. Делай же.

Радостный оскал серба, который был счастлив от самой возможности утроить очередную резню ненавистных ему османов. Корелья даже не сомневался, что у этого умелого убийцы получится если и не всё, то многое из того, что он пообещал. Ну а остальные его солдаты, у них тоже окажется немало работы. Если действительно удастся распугать всех или почти всех лошадей, то враги лишатся главного — возможности убежать не на своих двоих. А хотят бежать просто, перебирая данными богом ногами — это его солдаты пресечь сумеют. Выстрелами, понятное дело. Множеством выстрелов, причём не из одних лишь аркебуз, но и из старого-нового оружия, то есть арбалетов.

Арбалет. Оружие давно известное что в Италии, что тут, в Сербии, что во всей Европе и не только. Где-то его применяли чаще, где-то значительно реже, в иных местах и вовсе считали лишним, до сих пор используя луки и ценя их за более высокую скорость стрельбы. Однако…

Известны были спаренные арбалеты, хотя и считались излишне дорогой игрушкой. Но вот арбалеты многозарядные — совсем иное. Вместе с тем оказалось, что такие тоже есть, да к тому же известны уже не первый век, пускай создавались в далёких краях, в очень далёких. Как сказал Чезаре, назывались они чо-ко-ну и представляли собой… Да что там, теперь эти самые многозарядные чудовища, воплощённые в дереве и металле, имелись у части его стрелков. Вместо того чтобы уложить в ложе один болт, затем натянуть тетиву — вручную, со стремени или воротным механизмом — прицелиться и выстрелить, здесь использовалось нечто иное. Сверху ложа располагался узкий прямоугольный короб, в котором находилось до десятка болтов. Находящаяся под этим коробом тетива сперва не давала стрелам выпасть, а затем, когда стрелок с помощью системы рычагов взводил тетиву, зацепляла подаваемый болт и, при нажатии спускового крюка, происходил выстрел. Затем это повторялось до тех пор, пока короб с болтами не оказывался пустым, и не требовалось поместить туда новых десяток болтов.

Сложности? Да, они, конечно, имелись. Но вот скорость стрельбы позволяла мириться со сложностью конструкции, созданной по описаниям Чезаре самим Леонардо да Винчи, уже прославившимся не только в италийских землях, но и по всей Европе.

Конечно же, вновь переходить от аркебуз к арбалетам никто не собирался. Эти два вида оружия должны были дополнять друг друга, а вовсе не мешать. Большая скорость стрельбы у одного, пробившая способность другого. А вот научить два вида стрелков не мешать друг другу, а помогать, да не на учебных площадках, а на поле боя… Учёба была раньше. Бой — не стычка, а именно бой — должен был начаться совсем скоро. И Мигелю хотелось верить, что и вот эта новая затея Чезаре покажет себя с самой лучшей сторону. Да и привык он к успеху всех этих новинок, чего тут скрывать.

Ожидание. Не такое и долгое, но всё равно тягостное. Смотри в подзорную трубу или не смотри — всё едино толком ничего не увидишь, не заметишь. Ночь, она скрывает чересчур многое, а бледного лунного света и сияния далёких звёзд недостаточно.

Луна и звёзды… Мигель помнил, как громко и искренне смеялся Чезаре, как только заходила речь о том, что это Солнце вращается вокруг Земли, Сперва это был просто смех, а затем… затем последовали и уверенные доказательства, частью основанные ещё на утверждениях родом из античности, а частью уже на собственных представлениях. Уверенных таких, подкреплённых чертежами и вычислениями. Что же касаемо устоявшегося в церкви мнения… С некоторых пор — как раз с момента, когда Родриго Борджиа не просто сел на Святой Престол, а окончательно на нём укрепился — и это перестало быть препятствием. Вот и получилось, что за последние годы в Италии в университетах прямо говорили, что Земля есть не просто сфера, но и не являющееся центром мира, зато, равно как Марс, Венера и прочие небесные тела, вращающаяся вокруг Солнца. Помимо луны, поскольку та действительно вращается вокруг земного шара. Ну и звёзды… с ними тоже было нечто особенное. Коронованный друг грозился — как только будет достаточно свободного времени и заодно будут готовы особенные подзорные трубы, предназначенные исключительно для наблюдения за ночным небом — доказать то, что любая из звёзд есть такое же светило, подобное Солнцу, просто очень уж далёкое. Как именно? Корелье было интересно, но не так чтобы очень. Ожидание, оно порой наводит на неожиданные размышления, вот как сейчас.

Были отвлечённые мысли, а потом внезапно закончились. Сразу же, едва только стало понятно, что вот оно, началось. Как умерли охранявшие лошадей османы, Мигелю заметить не удалось. Зато даже ночью в подзорную трубу получалось разглядеть, как забеспокоилось скопление лошадей, как раздалось местами испуганное, местами откровенно жалобное ржанье. А затем… Раздавшийся сразу с нескольких сторон хриплый волчий вой словно всколыхнул скопившихся на небольшом участке земли лошадей. Наверняка вместе с воем их подтолкнули к панике и выпускаемые из арбалетов стрелы. Бесшумно, пугающе, успешно. И вот уже не сдерживаемые табунщиками, направляемые в нужную сторону кони рванули, окончательно разрывая ночную тишину жалобным ржанием, в котором то и дело слышалась настоящая боль. Воины Хараджича отнюдь не стремились убивать лошадей своими выстрелами. Напротив, предпочитали нанести болезненную, но вовсе не опасную для жизни рану. Подраненный конь стремится ускакать куда подальше от того места, где звучал вой волка и приходит неожиданная, непонятная боль.

Так должно было случиться. Так всё и происходило. Корелья скорее угадывал, чем чётко видел, но и этого хватало. Скачущие в направлении от османского лагеря кони. Если и не все без исключения, но большая их часть. Переполох в самом лагере, в котором проснувшиеся от волчьего воя и конского ржания османы суетились, заполошно метались, но пока не предпринимали никаких разумных действий. Хотя нет, некоторые их действия имели смысл, но не для них, а для его собственных солдат. Вести ночной бой сложно, рискованно, но в таких вот условиях, да ещё когда немалая часть врага освещена пламенем костром и факелами, что зажигались в большом количестве… Удержаться было сложно, да и не нужно. Потому магистр Ордена Храма и отдал короткий приказ.

— Арбалетчикам начать стрельбу. Аркебузирам ждать.

И совсем скоро стрелки стали часто-часто посылать болты из многозарядных арбалетов по подсвеченным целям. Никакого грохота, неизбежного при выстрелах из аркебуз и пистолетов. Никаких криков и даже случайных возгласов со стороны расстреливающих османов прямо в их собственном лагере. Только перекрываемый криками боли и страха свист распарывающих воздух болтов, немалая часть которых вонзалась в человеческую плоть. И османам, многие из которых только что проснулись, наверняка казалось, что стрелков очень много, куда больше, нежели их было на самом деле. И всё потому, что скорость стрельбы не могла по их понятиям быть столь огромной. Не могла, но ведь была же!

Паника — порождение античного бога лесов Пана. Пусть про самого бога почти забыли, но его наследие осталось. Вот оно. Мигель Корелья смотрел в окуляр зрительной трубы и видел, как мечутся расстреливаемые со всех сторон османы по собственному лагерю; как они падают, превращаясь порой в утыканных стрелами «ежей». И лишь небольшая часть сбивалась в группы, прикрывалась щитами, уходила подальше от освещенных кострами и факелами мест. Постепенно эти группы сливались в нечто, мало-мальски похожее на построение. Попытка метнуться в сторону, где раньше находились лошади? Пусто! Удрать на лошадях уже не получалось, лишь на своих двоих, да ещё сумев миновать окруживших лагерь солдат сербской королевы… ну ладно, сейчас не её, а его, наместника, магистра Ордена Храма Мигеля Корельи.

— Аркебузиров под прикрытием щитоносцев и пикинеров — к прорывающимся. Быстро!

— Да, магистр, — ответил… Мигель даже не посмотрел, кто это был, а узнавать всех по голову, это уже было бы слишком сложным.

Немного подождать, и вот впервые за эту ночь слаженно загромыхали аркебузы. По слаженности и частоте стрельбы Корелья мог судить, что сложностей у аркебузиров и их прикрытия не возникло. Залпы не были слишком частыми, не случалось отдельных выстрелов и тем более стрельбы вразнобой. Разве что крики… Но понять, кто именно кричит на таком расстоянии уже сложно.

— Османы пытаются уходить малыми группами и поодиночке. Это пресекается.

А этот голос Мигель узнал. Да и как иначе, ведь Джакомо де Балдуччи ещё со времени войны с Францией постоянно мелькал то тут, то там, к моменту Крестового похода уже возвысившись до лейтенанта, а потом так и остался тут, в Сербии, сочтя перемену места удобной для себя. Ну да, и не очень удобной для многочисленных кредиторов, особенно в многочисленных борделях, до посещения которых был большим охотником.

— Хорошо. Постарайтесь не забывать о пленниках.

— Любых?

— Если сдаются, то не рубить, — малость призадумавшись, решил Корелья. — Применение им мы найдём. Но командиров и мулл хоть нескольких, но взять живыми обязательно. Хочу с ними поговорить.

— Мы сделаем, магистр.

Тут у Мигеля сомнений не было. Те же муллы, несмотря на весь показываемый на людях фанатизм, очень не любят умирать, стремясь избегать подобного исхода всеми силами. Бежать, прикрываясь одурманенными словами и опием фанатиками? Обычное дело. Предать? Легко, особенно если не у всех на виду. То же относилось и к большинству османских командиров. Нет, ему наверняка будет с кем поговорить. Главное, чтобы эти самые разговорчивые знали что-то действительно интересное. А вот в этом у Мигеля были сильные сомнения. Однако… жизнь покажет. Осталось лишь немного подождать. Совсем немного, поскольку стрелки уже почти закончили, да и прорывающийся отряд османов, наткнувшись на прикрытых щитами и пиками аркебузиров, щедро хлебнул свинца раскрытыми пастями. Только и оставалось, что повести последнюю стадию боя, которую Чезаре любил называть зачисткой, то есть, смыкая кольцо, заставить бросить оружие один и добить других. Привычная уже работа, хотя и чересчур порой кровавая.

* * *

Османская империя, Стамбул, конец мая 1497 года.

Всегда приятно наблюдать, как давний враг, погибели которого ты давным-давно ждёшь, балансирует на краю пропасти. В этот момент кажется, что достаточно поспешить, сделать последнее усилие, дабы он туда непременно обрушился. Однако… именно это может стать серьёзной ошибкой. А ну как он за тебя схватится, и вы оба улетите туда, откуда нет возврата? Или же и того хуже, он сумеет, тобой воспользовавшись, вытянуть себя, а вот тебя сбросит. Не-ет, тут следовало проявлять крайнюю осторожность, не показывать своего участия до самого последнего мгновения и толкать застывшего на краю пропасти лучше всего чужими руками.

Сейчас застыл на краю пропасти отнюдь не человек, а целая империя. Османская империя, оказавшаяся в тисках сразу двух угроз — духовной и светской, причём разрешение одной не было возможно без избавления от другой и наоборот. Печальное такое положение… для султана Баязида II, для немногих умеющих думать и понимать уровень угрозы людей, но вместе с тем такое долгожданное для его врагов, внешних и внутренних.

Два довольно значительных, пусть и тайных таких врага сейчас находились в Капалы-чарши, он же просто Большой базар. Оба истово ненавидели как султана Баязида II, так и саму Османскую империю. Оба вот уже не первый год делали всё для того, чтобы приблизить момент её падения. Оба верно служили одному и тому же человеку. Оба… встречались ранее всего дважды, да и то довольно давно, ещё до того, как надели на свои настоящие лица крепко приросшие маски.

Мирко Гнедич, привыкший отзываться на имя Керим Сардак и не отзываться на своё собственное, появился в Капалы-чарши отнюдь не неожиданным образом. Он часто бывал здесь, покупая то искусно вытканный ковёр, то украшения для своих женщин, то какие-то диковинки из числа тех, которые почему то не привозили на его собственных кораблях из далёких стран. Постоянно сопровождаемый немногочисленной, но умелой охраной, известный по всему Стамбулу и приближенный к самому великому визирю торговец и хозяин кораблей, ухитряющихся проскальзывать мимо завладевших Средиземным морем неверных… В общем, Керима Сардака были рады видеть почти все торговцы Капалы-чарши. Платил он весьма щедро, покупал много, да и интересы имел разнообразные.

Это то, что знали все. Того же, что посторонним знать не следовало — то тайной и оставалось. Но сегодня он направлялся к человеку, который сам появлялся в Стамбуле редко, хотя доверенные лица оного здесь присутствовали. Да и как не присутствовать на Большом базаре людям того, кто считался сейчас одним из серьёзных торговцев рабами. Исмаил Али Дустум, за последнюю пару-тройку лет сделавший не только состояние, но и обзаведясь влиятельными «покровителями» в Трабзоне, Синопе и паре других мест. Конечно же, так называемые покровители и предполагать не могли, что приносящий ценные дары торговец на самом деле не просто готов сварить их заживо в кипятке, а лучше всего насадить на большой необструганный кол, но и усердно действует, подкапывая изнутри опоры империи. Что всегда вежливый, готовый услужить Исмаил Али Дустум всего лишь маска, под которой до поры скрывается Раду Черлеску — последний из рода трансильванских бояр, чьи предки верно служили тому, кто и спустя долгие годы после смерти оставался ночным кошмаром для османов… Владу Цепешу, что в переводе означало Колосажатель. А Раду чтил как деяния предков, так и того, кому они давали клятву верности. Чтил и старался продолжать их дело, только уже не явно, а тайно. Не видимость, а результативность. Не открытый бой, а коварные удары даже не кинжалом, а незримым, порой даже неощутимым ядом, уничтожающим не столько тела, сколько души. Его устраивало все, лишь бы это пошло во вред главному врагу — Османской империи.

Вот к этому человеку и отправился Мирко Гнедич. Не зря Черлеску появился в Стамбуле. Не просто так в одном тайном месте оказалась полоска пергамента с начертанными на ней ничего не значащими для постороннего буквами. Смысл сии письмена обретали лишь для того, кто знал, как именно их следует прочитать. Он, глаза, уши и карающие руки короля Италии, знал. Потому и находился сейчас тут, на Большом базаре, у того участка, который выкупил для своих дел надевший на себя маску торговца живым товаром.

Что может быть неестественного, если один значимый и известный в Стамбуле торговец зайдёт к другому, известному больше за пределами столицы империи? Видит Аллах, ничего! Но впереди всё равно зашёл «Мустафа» в сопровождении ещё двух головорезов, пусть и не знавших об истинной сути своего нанимателя. Мирко привык проверять всё, начиная от еды и заканчивая местом, куда намеревается пойти в тот или иной день. Когда явно, когда тайно, но преподанные ещё там, в Италии уроки были им прекрасно усвоены. Потерявший осторожность прознатчик очень часто становится мёртвым или пленным, а второе как бы не хуже первого. Мёртвых ведь пытать никак не получится, в отличие от тех, кому не повезло попасть в руки такого врага как османы живым.

Но сейчас всё было спокойно, что кивком и подтвердила безмолвная тень Мирко, сейчас отзывающаяся на имя Мустафы, а ранее… Ранее было всякое. Оставалось лишь войти, но при этом часть охраны оставалась снаружи строения, а оставшаяся хоть и внутри, но почти что у порога. Об этом… было условлено. Подозрения? Никаких, ибо подобная недоверчивость была в крови у многих османов и иных, пребывающих на землях империи правоверных. Потому дальше первого помещения прошли лишь сам Гнедич-Сардак и его верный «Мустафа».

Рабы и рабыни, которыми торговал Исмаил Али Дустум в своей нынешней ипостаси? Они были где-то рядом, но на в комнатах, через которые прошёл Гнедич, сопровождаемый, помимо собственного охранника, двумя другими, безмолвными и весьма грозно выглядящими. Но когда они приблизились к нужному месту, сопровождающие остановились. Один из них просто застыл, подобно каменному изваянию, другой же жестом показал, что гостю надо войти туда. Одному гостю, без своего слуги. Что ж, Гнедича это ни разу не пугало. Если встреча именно с таящимся под маской Дустума Черлеску, то она с другом, а не врагом. Если же там ожидает кто-то иной… Умереть он успеет, благо глава тамплиеров всегда заботился о том, чтобы его люди, случись беда, могли хотя бы уйти без лишних мучений. Яды… Борджиа знали в них толк побольше всех иных и как бы не вместе взятых.

Нет… на этот раз обошлось. Не то звёзды, не то бог, не то иное, во что верил не он сам, а Великий магистр Ордена явно благоволили рыцарю-тамплиеру, вынужденному скрывать и скрываться. В комнате, сидя на подушках и лениво прихлебываякакой-то подогретый напиток, находился именно Исмаил Али Дустум. Так хорошо надевший на себя маску, что она накрепко приросла и к лицу и к самой душе. И больше никого. Только они двое в этом небольшом помещении. Разве что уши под дверью…

— Да озарит Аллах своей милость тебя, достопочтенный Исмаил Али, — вежливо, но не подобострастно произнес Гнедич… хотя нет, сейчас скорее Керим Сардак. — Да пребудут дни твои…

— Довольно, — поморщился не Дустум, а Черлеску, приоткрывший свою суть. — Тут нет чужих глаз, а приблизившиеся уши будут отрезаны и скормлены псам.

— А эти, — взгляд в сторону двери, за которой остался не только «Мустафа», но и два человека Черлеску. — Их облик…

— Да, они не наши. Зато тупые, немые и знают только своё наречие, на котором мне приходится отдавать им приказы. Животные! Но полезные, пока не станут лишними. Я использую их и тебе бы советовал. По настоящему верных мало, а обычные наёмники слишком ненадёжны.

— У каждого свой путь, Исмаил.

— Всё же продолжаешь беречься даже тут. Твоё право, брат. Садись. Выпьешь?

Черлеску ткнул пальцем в сторону кувшина, из которого доносился необычный для европейца аромат, но легко узнаваемый тем, кто долгое время находился среди османов. Салеп — напиток, главной частью которого были перетёртые в пыль клубни орхидей. Порошок разводили в молоке, доводили до кипения и довольно долгое время помешивали, добавляя кунжут, корицу, иные пряности по вкусу. Мирко никогда не любил подобный вкус, но увы. Пришлось сперва научиться не морщиться, а потом и окончательно свыкнуться с подобным. Да и со многим другим тоже, ведь чтобы выдавать себя за османа, следовало перенять многие их привычки, в том числе в еде и напитках. В подобных делах не бывает мелочей. Более того, именно кажущееся мелочами способно выдать нерадивого прознатчика. Гнедич таковым сроду не являлся, а потому с показной охотой принял наполненный салепом сосуд, отпил и понимающе прищёлкнул языком, показывая тем самым, что оценил качество вкуса.

— Ну страдай, страдай, — хмыкнул Черлеску, видимо, знающий об истинном отношении собрата-тамплиера к этому напитку. — Мне вот действительно нравится, потому и пью.

Гнедич предпочёл спокойно сидеть, отпивать ни разу не любимый напиток и просто ждать. Он вообще приучил себя находиться в постоянном спокойствии, выходя из оного лишь когда надо, а не когда ему захочется. Почти всегда получалось. Черлеску же… Судя по всему, этот рыцарь Храма действительно пошёл иным путём. Однако любой путь верен, если он ведёт к цели и не противоречит основам, которые обязательны для каждого из них, из братьев, объединённых единым пониманием мира и того, что в нём является лишним. Османская империя была как раз в числе того самого лишнего. А раз так, то ей предстояло перейти из бытия в небытие. Вот и всё, такая простая метаморфоза… к которой они общими усилиями и должны её привести.

— Скоро тебя дервиши за своего примут, брат. Не перестарайся.

— Что-то мы ценим, что-то ненавидим. Меня поддерживают как любовь, так и ненависть. Но она холодная, как льдистое сверкание заточенного клинка. А твоя, она заполнена пламенем, что вырывается из жерла вулкана. И любая вспышка или замораживающий холод полезны. Ты позвал меня, Исмаил, я здесь. Это ведь связано с происходящим в городе?

— В империи. Всей, от границы с Сербией до той, где только-только окончательно затихли стычки с мамлюками, — скривился Черлеску, отставив опустевшую чашу в сторону. — Трон под султаном уже не пошатывается, а готов развалиться на груду обломков. Для одних он слишком нерешителен, другим кажется безрассудным. Каждый хочет своего и мнит себя единственно верным советником. Спасителем империи!

— А есть ещё и сыновья, желающие власти, всей или хотя бы над отдельными кусками. Так?

— Да, так! И поэтому Шехзаде Ахмет окружает себя самыми ретивыми муллами, которые поют в уши стамбульской черни, разносят песни по самым отдалённым пашалыкам. И именно его руки направляли участников Большой резни, которая отнюдь не закончилась, как надеются распростёршиеся перед султанами потомки завоёванных.

— Они не понимали и не поймут, — отмахнулся Гнедич. — Но я внимательно следил за тем, что творилось тут в последний месяц. Греки, армяне и прочие, они зажиточны, а порой и вовсе богаты. У них было что взять… даже их самих. Ещё юные жёны, дочери… мальчики, столь любимые многими и куда больше жён и наложниц. Ты должен знать, насколько увеличились продажи такого товара.

— В разы, — подтвердил Раду. — Все знают, что я торгую особенным товаром и редко делаю исключения. Но всегда стараюсь поддерживать «дружбу» с другими продавцами плоти. Они в восторге. За последние пару лет поток новых рабов сильно оскудел. Разве что из Крымского ханства продолжал идти по-настоящему ценный товар. Средиземное море ведь перекрыто итальянскими и не только кораблями, да.

Хищная улыбка очень контрастировала с вроде как печальными для Исмаила Али Дустума словами, но оно и понятно. Одно дело маска и совсем другое — истинная сущность.

А Большая резня… Она была так названа не просто так. В Стамбуле — не только в нём, но там особенно — с момента окончательного падения Византии хватало смирившихся, покорившихся новой власти. Фанар и Галата — вот те две части прежнего Константинополя, которые были заселены покорившимися, не принимавшими участия в обороне города, а потому не убитыми и не попавшими в рабство вместе со своими семьями. Мехмед — собственно, завоевавший Константинополь и превративший оный город в Стамбул — отлично понимал практически полную неспособность своих подданных одной крови и веры создавать хоть что-то сложное. А ещё не то сам осознал, не то подсказали, что находящиеся не в зависимости, но в полном рабстве не склонны проявлять особо усердие сверх выполнения чего-либо самого простого, от чего под угрозой казни отступить не получится. Вот и использовались бывшие как бы свободные византийцы как архитекторы, переводчики, оружейники, разные ремесленники… Вдобавок туда же были переселены покорные султану армяне, греки, евреи опять же. Из самых разных мест, от Синопа и Мореи до Салоник и островов Эгейского моря.

Зимми, то есть немусульмане, а потому лишённые многих возможностей и находящиеся в однозначном подчинении османской знати. А ещё этим самым зимми оставили не просто веру и кое-какие храмы, но и дали полностью покорного султану патриарха, который стал главой миллета Османской империи. Миллет? Иная вера, имеющаяся на землях империи, глава которой отвечал на поведение единоверцев. Сильно так отвечал, а потому был очень заинтересован в покорности не только себе, но и стоящему над ним султану. Зато взамен патриарх, грек по крови и на греков же опирающийся, получил кое-какую власть. Не над османами, понятное дело, а над остальными христианами. Ему подчинялись священнослужители не только греческие и Малой Азии, но и находящиеся на сербских, валашских, болгарских землях. Ну и про подчинённость ему патриархов Иерусалимского, Антиохийского и Александрийского забывать не стоило. Благодаря этому греки успели почувствовать себя… первыми среди слуг, а это очень опасный признак. Они уже не стремились к свободе, независимости, предпочитая упиваться властью над теми порабощёнными, кто находился в ещё более тяжёлом положении. Долго так упивались, привыкли к этому, но…

Крестовый поход Борджиа разом и очень жёстко вырвал из-под власти Константинопольского патриархата Сербию, а тем священников, кто пытался что-либо возразить, их просто изгнали куда подальше… ну или поближе к тому самому Стамбулу. Стало очень неспокойно в болгарских землях, где уже открыто ждали появления новых крестоносцев, да и валахи не сильно отличались в своих ожиданиях, особенно в Трансильвании, где действительно ещё жила память о Владе, сыне Дракона, великом Колосажателе. В такой обстановке мало кто желал слушать ставленников Константинопольского патриарха, вещавших о смирении, покорности и необходимости удовлетворять все требования османов. Все, включая налог девширме, требующий отдавать собственных сыновей как в янычары, так и в качестве евнухов для гаремов и для содомитских утех завоевателей, что были распространены воистину повсеместно.

Османской империи стало… плохо. Очень плохо, в том числе и касаемо резкого обнищания обычных турок. Ни новых рабов, ни добычи, ни возможности посильнее выжать сок с имеющихся земель. Сербии не стало, островов по сути тоже. Болгары и валахи если и не бежали с земель, то порой сбивались в отряды и начинали пощипывать своих хозяев. В общем, жаждущие поживы взгляды правоверных поневоле устремлялись в сторону тех, кто раньше находился в этаком полупривилегированном положении. Ну да, на неверных из числа греков и армян. А наиболее зажиточными эти самые неверные являлись в Стамбуле, в тех самых Фанаре и Галате. Требовалось лишь спустить алчущих псов с цепи, уже истончившейся.

И их спустили. О нет, не сам Баязид, понимавший, что если разорить Фанар, Галату и иные места проживания христиан, то совсем скоро придёт в упадок вся столица, а за ней и остальные города империи. Но одно дело понимать и совсем другое — решиться остановить жаждущих крови и добычи подданных, к тому же науськанных муллами, имамами и иными значимыми духовными персонами. Да и положение самого Баязида было чрезвычайно печальным. Война против Мамлюкского султаната, по умолчанию обязанная принести новые земли, золото, рабов… принесла ещё и внутренний разлад сразу после того как Аль-Ашраф Кансух аль-Гаури объявил неверным джихад, а себя провозгласил Защитником Веры и Хранителем Мекки и Медины. После такого… он просто не мог продолжать войну. Но и вернуть завоёванное не мог, равно как и развернуть свои войска на тех самых крестоносцев. Не мог, но его буквально вынуждали это делать, подталкивали со всех сторон, не понимая или же не желая понимать губительность такого поворота для всей Османской империи.

Вот потому султан и тянул время, молясь Аллаху и надеясь, что всё как-то разрешится, само собой вернувшись к первоначальному положению. И в это самое время ожидания стамбульская чернь, окончательно обезумевшая от фанатичных проповедей, двинулась на христианские кварталы. Зачем? Воплощать тот самый джихад, пусть даже сначала на улицах собственного города. Яростный огонь веры в Аллаха, замешанный на обещаниях богатой добычи и юных рабынь, он сотворил… привычное. Остановить эту толпу можно было лишь выведя на улицы войска и устроив кровавую баню. Однако Баязид II просто не мог быть уверенным, что его приказ будет выполнен. Немалая часть стамбульских войск сама бы с удовольствием присоединилась к погромщикам, а ещё примерно половина от оставшихся не стала бы мешать истинно верующим совершить достойное деяние.

Ему оставалось лишь сидеть, смотреть и ощущать, как власть над империей постепенно ускользает из рук. А еще осознавать, что кое-кто из сыновей замешан если и не прямо, но исподволь подталкивает толпу, заигрывает с ней, чтобы потом использовать уже совсем для другого, для получения настоящей власти.

Но сперва была Большая резня! Хорошо так была, обширно, кроваво. Пожалуй, не менее трети христианского населения Османской столицы была вырезана либо обращена в рабство. Про разграбление же домов и немалой части храмов и говорить нечего. Всё что смог султан — выставить охрану из пока ещё верных лично ему янычар у кафедры Константинопольского патриарха, то есть у церкви Богородицы Паммакаристы, в части армянского квартала Сулумонастыр и ещё в паре мест, куда по возможности и сбегались покорные власти христиане. Только сбегаться они и могли, потому как хранение и тем более ношение любого оружия им было запрещено. Да и вообще, много ли могут те, кто добровольно объявил себя мирными овечками и покорно блеял на радость завоевателям из поколения в поколение? То-то и оно!

А когда закончилась — точнее сказать, поутихла — резня, то начался печальный и скрытый исход. Тут даже до большинства самых глупых и наивных наконец дошло, что безопасности в Стамбуле неверным уже не видать. Их снова и снова будут грабить, резать, насиловать, обращать в рабство с целью последующей продажи где-то в другом месте. Столица империи освещалась не только то и дело возникающими ночными пожарами в христианских кварталах, но и заревом даже не упадка, а почти что объявленного падения. Становилось ясно, что это действительно начало конца. Если и не империи в целом, то уж Баязида II точно.

— Я знаю о Большой резне многое, — спокойно так, без тени чувств произнёс Мирко Гнедич. — И о том, сколько убито, и о количестве награбленного. Даже о примерном числе бегущих из Стамбула недавних верных слуг султана. Но вот рабы… Это уже тебе лучше знать, Исмаил.

— Сотни и сотни. Но лишь юные девицы, женщины, не успевшие потерять красоту, а также… юные мальчики, которые тоже очень дорого стоят. Правильные, то есть покорные.

— У покорных отцов вырастают покорные дети, — пренебрежительно скривился Мирко. — Их уже успели распродать?

— Только начали. А ты хочешь?..

— Кое-кто может быть полезен. Не они сами, а их старшие родичи. Хотят получить обратно деток? Пусть платят!

— И конечно не золотом.

Усмешка Черлеску превратила на пару мгновений лицо трансильванца в воистину демоническую харю, но Гнедича подобное не то что не пугало, даже не смущало. Он многого в этой жизни насмотрелся, а уж подобные мелочи и вовсе не стоили внимания. Да, Раду Черлеску не был ангелом во плоти, зато являлся нужным Ордену, полезным, а также находился в допустимых рамках, не выходя за оные. И не осмелится выйти, если хочет продолжать ощущать себя частью могучей силы, которая только и способна была дать ему желаемое — месть.

— Связи, Исмаил! У нас их уже немало, но кое-куда так и не удалось проникнуть. Греки, армяне — они как закрытый ларец в тёмной комнате. Взломать сложно, но даже если сумеешь, то определять приходится наощупь, ведь зажечь свет означает привлечь ненужное внимание. Понимаешь? Это дополнение к тем женщинам, которые уже наши, которые с нетерпением ждут своего часа.

— Хорошо. Я отдам приказ купить тех, кто может оказаться полезен. Но они останутся вдали от родных вплоть до тех пор, пока те не исполнят приказы.

— Часть придётся отдать. Как доказательство намерений и для успокоения.

— Приемлемо. Только почти все женщины уже порчены и не раз. Мальчики тем более, — тут Раду злобно расхохотался. — Вот ведь выродки! Даже если есть выбор, они предпочтут мальчишескую задницу теплому и влажному девичьему лону. И не противно им свой отросток в дерьмо тыкать?

— Монахи ничуть не лучше.

— Да, верно, — помрачнел трансильванец. — У нас тоже грязь, хотя и меньше. Но теперь её убирают. Да благословит бог тех, кто это делает и не собирается останавливаться.

— Возблагодарим же Аллаха милостивого и милосердного…

При этих словах Мирко Гнедич позволил себе осторожную такую ухмылку, показывающую истинное отношение что к Аллаху, что к пророку его, что ко всему, что с этим связано. Просто он слишком серьёзно подходил к достоверности носимой маски, а потому старался даже в окружении своих не расслабляться. Так ему было спокойнее.

Мысль касаемо выкупа обращённых в рабство при большой стамбульской резне пришла в голову Мирко Гнедичу довольно неожиданно. Однако польза её была бесспорна. Даже если задуманное удастся лишь частично, лишним это точно не окажется. Особенно учитывая то, что некоторые люди, ненавидящие все связанное с османами и их империей, уже ждали своего часа. И этими людьми были красивые женщины, то есть те, от кого правоверный мусульманин в принципе не ожидал чего-то действительно опасного. Гаремные игрушки, жёны или наложницы, но в любом случае, по их представлениям, если на что и способные, то исключительно нашёптывать на ухо и плести исключительно женские заговоры. Может и опасные, но не сами по себе. И это должно было стать очередной большой ошибкой.

Освобождение Сербии из-под власти Османской империи изменило многое и показало немало. В том числе и тем, кто раньше находился в гаремах против своей воли. Немалая, а точнее большая часть этих женщин была сломана, искалечена душевно. Большая, но не вся. И из той части, кто сохранил волю и желание жить как человек, а не кукла для постельных забав и возможной перепродажи другому «господину», люди короля Италии тщательно отбирали особых женщин. Каких именно? Не просто ненавидящих всех османов без исключения, но ещё и готовых вновь на некоторое время погрузиться в гаремный ад.

Зачем это могло понадобиться? О, Борджиа знали толк в интригах, причём наиболее опасных для своих врагов. Ведь если заблаговременно подвести к важным в Османской империи людям, ввести в их гаремы пусть даже как обычных наложниц ярких, красивых, привлекающих женщин, те в нужный момент выполнят то, что от них требуется. Что? А чем более прочего пугали Борджиа? Верно, способностью убивать тихо, незаметно, на расстоянии, да к тому же так, что далеко не всегда смерть казалась неестественной.

Да, именно яды! Редкие, порой и вовсе уникальные, доступ к которым имела только эта семья. А уж обучить человека пользоваться единственной разновидностью — это дело не такое сложное. И в нужный момент… Мирко Гнедич догадывался, как сильно ударит по османам почти единовременная смерть нескольких десятков видных военачальников, придворных, духовных персон и других значимых людей. Именно на десятки и шёл счёт.

Как удалось это устроить? Ну не зря же скрывающийся под личиной Исмаил Али Дустума трансильванец Раду Чернеску занялся именно работорговлей. Требовались связи, близкие к дружеским отношения, денежные интересы, сплетающиеся в сложную паутину, раскинувшуюся по многим османским городам. Что до самих девушек, пошедших на подобное… Их тоже обучили. Умение прикидываться не теми, кто они есть на самом деле. Способность улыбаться тем, кого ненавидишь и терпеть… зная, что это лишь до поры и пора эта настанет довольно скоро, что время исчисляется отнюдь не годами. Вдобавок обещание, данное лично семейством Борджиа, что их служба короне и Ордену Храма будет вознаграждена самым щедрым образом. И никто не уйдёт разочарованной… если, конечно, будет достаточно умелой, осторожной и сможет не выдать себя всё время тайного задания.

И ведь пока никто не показал истинную свою натуру! По крайней мере, Мирко Гнедич, будучи осведомлён о многом происходящем как в Стамбуле, так и за его пределами, ни о чём подобном не слышал. Зато знал пусть не обо всех, но о достаточном числе «Юдифей нового времени». И можно было не сомневаться, что они без колебаний прикончат своих «Олофернов», только используя не меч, а отраву. Безопасность, она многое значила.

— Сыновья Баязида II, — напомнил Мирко ещё об одном важном деле. — Мы знаем о роли, которую сыграл Шехзаде Ахмет в Большой резне. Он привязывает к себе самых фанатично верующих, готовых к джихаду. Но неужели не понимает, что крестоносцы его сомнут, разотрут в порошок?

— Ты же говорил с великим визирем, брат, — лениво отмахнулся Раду. — Или Херсекли Ахмет-паша вновь решил хитрить?

— О нет! Сейчас он жив только потому, что никто не знает о его связях с неверными. Одно наше слово и этот дважды предатель будет сипло орать, подвешенный на крюке, вонзённом под рёбра, в то время как султанские палачи станут драть с него кожу и натягивать её на барабан у него же на виду. Визирь уверяет, что Шехзаде Ахмет хочет сперва сбросить с трона отца, а потом отправить фанатиков на убой. Потом же расплатиться с Борджиа Болгарией и Валахией, удержав за собой оставшееся. И показать это как тяжкий итог благочестивой войны во имя мусульманских святынь.

Трансильванец лишь зевнуть на эти слова соизволил. Не неуважения к Гнедичу ради, но вследствие брезгливости к сынку Баязида, рассчитывающего на успех столь простой и понятной затеи. И сразу же перешёл к другим султанским отродьям мужеска полу, которых… хватало.

— Зато Шехзаде Коркут хочет сейчас не устроить подкоп под отцовский трон, а укрепиться от Трабзона до Синопа и прибавить к этому всё, что южнее. И не зря он шлёт уже своих верных людей к крымскому хану Менглы-Гирею.

— Страх отца уступил место иному? — полюбопытствовал Гнедич, хотя на самом деле не слишком этому и удивился. — Если так, он пока не важен. Пусть сидит, пускает злого духа в халат и обильно потеет, ожидая, как всё образуется с этим джихадом и очередным Крестовым походом. Зато остальные четверо. Вроде не должны сотворить ничего неожиданного, но мы предполагаем, а тот, кто над нами, располагает.

— Тот, который Шехзаде Шахиншах тихо сидит у себя в Конье и даже не думает показывать голову из устроенной норки. Он как степной суслик. Думает, что неучастие убережёт от беды. Его можно не считать за важную фигуру.

— Зато Шехзаде Алемшах пытается высовываться из Кастомана, смотря то в сторону отца то погладывая на находящегося к востоку Коркута. Я верно понимаю, что он не знает, держаться ли ему отца или брата?

— Наверно. Он слаб. Не сам по себе, а в военной силе. И поддержки при дворе у него почти нет. Но я постараюсь присмотреться и к нему.

Мирко удовлетворённо покивал, но оставалось ещё двое сыновей Баязида, Мехмет и Махмуд. Первый расположился в Салониках, а второй в Варне. И если Мехмет ещё мог чувствовать себя в безопасности из-за очень уж большой покорности греков, то вот сидящий на болгарских землях Махмуд — это уже совсем-совсем иное. Примерно так он и высказался, заставив Черлеску как следует призадуматься. Не о Мехмете, которому в Салониках до поры вряд ли что угрожало. Но вот Махмуд — это иное. Болгарские земли лихорадило, османы чувствовали себя там, словно восседая на пороховой бочке во время грозы. Может Аллах милует, а может и наоборот, рванёт в самый неожиданный момент.

— А ведь Шехзаде Махмуд родной брат Шехзаде Ахмета, — процедил Раду. — Первый решил использовать обезумевших после объявления джихада мулл, второй пока тихо сидит в Варне, но…

— Ты правильно произнёс «но», брат, — рука Мирко Гнедича до побелевших пальцев сжала рукоять висевшего на поясе кинжала. — Если один устроил ту Большую резню, то второй, если захочет прислониться к более сильному и влиятельному старшему брату, способен сделать нечто похожее. Только у себя.

— И этим подтолкнёт болгар в сторону Приштины. Плохо ли это?

Мирко хотел было напомнить про многочисленные жертвы, но воздержался. Понимал, что брат-рыцарь сейчас говорил как стратег, а не как простой человек. Следовательно, доводы против должны быть схожие. Идущие от разума, а не от сердца или души.

— Болгар легче запугать. Слишком давно они под гнетом осман, да и до них тоже много перенесли. Меньшее число готовых сражаться, большая готовность склониться и терпеть. Ещё одна резня может как разжечь огонь, так и совсем растоптать и так не сильно ярко тлеющие угли в их душах. Подумай, хотим ли мы так рисковать?

— Решать не нам, но… Я бы воздержался от такого риска.

— И я тоже. Тогда?

Вновь недолгое молчание, после которого Раду потянулся уже не к кувшину с салепом, а к закупоренной бутыли с вином, из которой извлек пробку, налил в серебряный кубок, а потом взглядом показал на второй такой же.

— Нет, благодарю.

— Вино хорошее. Выдержанное. Можешь разбавить водой, иногда так оно вкуснее.

— Напиток из перебродившего винограда, — вздохнул Гнедич. — Аллах не велит, а я сейчас не в том положении, чтобы нарушать подобный запрет.

— И пять раз в день молитвенный коврик расстилаешь?

— И поклоны в сторону Мекки, — поморщился серб, которому уже давно осточертело носить маску правоверного магометанина. — Я очень старательный.

— И осторожный!

— Да, Исмаил. И осторожный. Осторожность не грех, а великое благо для некоторых.

Двое непохожих друг на друга людей, но в то же время объединённые общей целью и принадлежностью к одному Ордену. Они обсуждали новые и новые ситуации, пытались заранее подготовить те или иные свои действия. Но ещё они ждали сигнала от вышестоящих в иерархии Ордена Храма. И вот тогда… Тогда Османская империя должна была не просто содрогнуться, а расколоться. Слишком опасную и готовую вот-вот взорваться бочку с порохом подложил под неё сперва султан Мехмет, по сути введя закон, даже не разрешающий, а настоятельно советующий восходящему на трон главе Дома Османа убивать всех своих братьев либо иных родичей. Потому эта помесь бутылки с пауками и запертого трюма со стаей голодных крыс внутри в любой момент готова была сожрать друг друга, испражниться переваренными останками родичей, а уцелевший счастливец понимал, что сможет примерить корону на голову и уютно расположить зад на троне. Но это всё в относительно спокойные времена. А что если времена как сейчас, смутные и угрожающие самому существованию империи? То-то и оно!

Именно поэтому скрывшиеся под масками глаза, уши и руки Великого магистра тамплиеров и оплетали клейкой паутиной весь механизм, который со скрежетом, но ещё помогал двигаться неповоротливой, уродливой империи. Хотя нет, не механизму даже, а несуразному, огромному голему из иудейских легенд. А это легендарное чудище, как известно, можно было уничтожить либо расколотив на куски, либо… уничтожив находящуюся внутри него табличку с истинным именем твари. И второе куда как выгоднее, если знать, куда бить. Если знать, как именно бить. Они… почти знали. Только ударов этих должно было быть несколько, с разных сторон. Клинки и яд, интриги и подкуп. Разное оружие, зато цель одна. Та, ради которой можно многим пожертвовать, дорого заплатить. И они были готовы это сделать.

Глава 2

Египет, Каир, июнь 1497 года.

Долбаная жара! Воистину казнь египетская, пусть и не в формально библейском варианте. Так ведь и не жара единая приводила меня в состояние перманентной озлобленности на весь окружающий мир. Жара… ну а что жара? Погоду не переделать, а средств, позволяющих сглаживать её пакостные проявления, тут пока ещё нет или почти нет. Кондиционеры, вентиляторы, ледоделательные машины наконец — это всё на много даже не лет, а веков тому вперёд. Я же хоть и пинаю движение прогресса окованным сапогом под ленивую задницу, но даже эти пинки не в состоянии ускорить его настолько, чтоб ещё при жизни своей увидеть многое из привычного по родному времени/реальности.

Хочется вернуться обратно в Рим, благо Италия касаемо климата куда как более приятное место, но вот прямо сейчас никак не получится. Причина? Клятый Иерусалим, чтоб ему пусто было! Меня лично он не интересовал от слова вообще, но ведь символы, святыни, цель многих крестовых походов, которой даже удавалось достичь и удерживать довольно долгое время.

Теперь его вновь взяли. Было ли это как уж сильно сложно? Отнюдь! Султан Аль-Ашраф Кансух аль-Гаури оттянул лучшие свои войска ближе к главным мусульманским святыням, Мекке и Медине. А оттого в собственно Иерусалиме мало что оставалось из сколь-либо боеспособного. Вот фанатики, те да, присутствовали в изобилии! Но толку от тех толком не обученных мамлюков и близких по крови и духу? И сами по себе вояки не ахти, а уж лишённые грамотного руководства и возможности действительно качественной поддержки они были обречены стать смазкой для клинков и пушечным мясом одновременно. Собственно, так и произошло, но…

Вроде как я уже упоминал о крайней тупости тех, кто рассчитывал на какое-либо мирное сосуществование с ордой полубезумных, а то и без приставки «полу» созданий? Так вот этого добра хватало во многих местах, от Стамбула до того самого Иерусалима. И если в Стамбуле недавно случившееся назвали Большой резнёй, то в Иерусалиме обошлись без названия. Однако крови там пролилось тоже предостаточно. Чьей? Тут надо было посмотреть немного в прошлое, аж в те времена, когда по земле топала и оскверняла её своими лапками такая всем известная пакость как Франциск Асизский, основатель францисканского Ордена. Стоит заметить, что месил ногами песок по эту сторону Средиземного моря он в 1219 году, что весьма немаловажно для пущего понимания ситуации. Почему так? Дело все в том, что Иерусалим пал под натиском Саладдина аж в 1187 году, а значит немало крестоносцев и мирных жителей погибло, было пленено и вообще для европейцев настали очень тяжелые времена. Более того, аккурат в 1219 году султан Дамаска, некто Аль-Муаззам, и вовсе сравнял с землёй стены города. Зачем? А просто на всякий случай, чтобы лишить возможно появившихся тут в будущем крестоносцев возможности укрепиться.

Ну да сейчас не о Крестовых походах и их видении с разных сторон, а о собственно Франциске Асизском, который как раз в 1219 году околачивался по дворам магометанских правителей и в особенности султана Египта Малика аль-Камиля. Смысл? Всячески пресмыкаясь и показывая безобидность, покорность и полную ничтожность как свою, так и его собратьев по Ордену, он выпросил у султана возможность присутствия во многих занятых мусульманами городах. Естественно, на правах полной безвредности и подчинения. Знакомо, не правда ли? Подобные забавы были в ходу у разного рода монахов раньше и продолжались… да постоянно. Для них главным было иметь возможность пасти покорно блеющих овечек, а уж то, что при этом придётся целовать грязные сапоги иноверцев… Это они считали мелочью, недостойной своего просветлённого внимания. Воистину философия и психология рабов, больше и сказать то нечего.

Ну а уж потом, ближе к концу века, вползшее на Святой Престол очередное францисканское пресмыкающееся под именем Николай IV окончательно показало мамлюкскому султану и прочим магометанским правителям, что тогдашний Святой престол и сидящий на нём понтифик есть никто, звать его никак и место этому ничто аккурат у края выгребной ямы, наполненной самым смердящим дерьмом, которое только можно найти. Почему столь сурово? Всё просто и банально. У тебя, морда твоя в тройной тиаре, почти век назад жёстко отжали главную святыню, по сути выперли с завоеванных земель, покрытых своей и чужой кровью. И каков результат? Ты, падаль пресмыкающаяся, униженно молишь врага, чтоб он позволил проводить на твоей святой земле религиозные обряды. На полном серьёзе просишь, считая успех в подобных, с позволения сказать, переговорах, великим достижением. И как к подобному червю навозному относиться можно и нужно, кроме как с великой брезгливостью? То-то и оно, что никак, если ты сам человек с гордостью, честью и вообще чувством собственного достоинства.

Вот с той поры и пошло поехало. Николай IV по сути дал отмашку на полное, тотальное умиротворение, задабривания врагов всея Европы. И многие слабые духом на это пошли, поскольку теперь можно было не стыдиться подобного. Как же, сам викарий Христа подобное творит, а значит и нам, его верной пастве, то же самое делать не грешно. Тьфу! И пошло-поехало. Службы в Храме Гроба Господня и Пещере Рождества. Выкуп на Сионе участка, потом получившего название Францисканская Кустодия Святой земли. Базилика Рождества Христова в Вифлиеме и ещё несколько подобных, но уже менее значимых мест. И везде, вот прямо везде шныряли пронырливые, словно крысы, францисканцы, чувствовавшие себя чрезвычайно вольготно, получавшие немалые выгоды от богатых паломников, а заодно пытавшиеся распространить своё особое влияние на греков, коптов, эфиопов и прочие общины по эту сторону Средиземноморья.

Очень хорошо они себя чувствовали… до недавних времён. Аккурат до раскола, образования Авиньонского папства и буллы «О церковной реформе». Впрочем, к моменту оглашения буллы францисканцы уже поняли, что с Римом им ну ни разу не по пути, метнувшись под крылышко Папы Авиньонского Юлия II.

Метнулись, до поры затаились, решив как следует выждать, дабы потом вновь начать проводить привычную для их ордена политику и вдруг… Да-да, для них случившееся стало неожиданным, в то время как люди более сообразительные давно успели понять все риски пребывания на магометанских землях после крайне успешного первого и начавшегося второго Крестового походов, организованных нами, Борджиа. Что османы, что мамлюки, что прочие — народец крайне простой, незамысловатый, до боли предсказуемый. Получив как следует по мордам и утерев кровавые сопли, они… готовы были выместить поражение на тех, кто точно не сможет должным образом ответить. До поры их ещё что-то сдерживало, но объявленный джихад привел сначала к Большой резне в Стамбуле и не только в нём на территории Османской империи. Ну а тут, в Мамлюкском султанате… Правильно, Иерусалим. Верно, в основном под удар попали францисканцы. Ну а в качестве довеска особо дурные паломники, у которых, видимо, совсем не хватило мозгов.

Вырезали реально всех по своему милому обыкновению. Затейливо резали, с яростью и местами даже элементами фантазии. Кого-то распинали на крестах, простом и «косом»; других затравливали сворами псов; кое-кого, привязанного к стене или дереву, расстреливали из луков или просто оставляли на палящем солнышке. Про такие естественные у магометан забавы как сажание на кол, подвешивание крюком за рёбра и сдирание кожи заживо я и не говорю — это было в порядке вещей.

За что боролись францисканцы и сочувствующие, на то и напоролись. Они постоянно твердили, что самый тяжкий грех — это гордыня. Однако своими смертями доказали, что нет ничего греховнее глупости, ведь именно она и привела их братию к подобному печальному, но закономерному исходу. Жалко ли мне их было? Откровенно сказать, ни капельки. Тот ещё народец, гниловатый, трусоватый и воплощающий — не они одни, а в череде прочих — наиболее неприятные черты авараамизма. Конкретно, его христианской ветви, ну да это уже детали.

Были францисканцы на так называемой «святой земле», а потом по вышеупомянутым причинам разом сплыли. Стал ли чище воздух? Отнюдь. Ведь вся магометанская шатия-братия оставалась, Правда, недолго. Ну вот как сия сборная солянка, приправленная фанатизмом, могла устоять против отборных испанских войск Гонсало Фернандеса де Кордовы? Да и не они одни, высадившись в порту Газы, двинулись прямиком на Иерусалим. Имелись и части португальского короля, и прочие, представленные куда меньшим числом, но также жаждущие откусить куски славы, добычи, земель… Не зря же было дано обещание, что и Иерусалим окажется в совместном владении всех участников этого Крестового похода, и бывшие владения крестоносцев — и не только они — станут достойным воздаянием за хлопоты. Станут лишь тем, кто действительно приложит усилия, а не станет изображать оные, на деле отсиживаясь в сторонке, в ближайших кустах. А то знаю я некоторых… например, венецианцев. Ох уж это их вечное стремление усидеть задницей на всех стульях сразу, да ещё и выгоду немалую получить, желательно в полновесных золотых монетах. Не-ет, сейчас не выйдет. Им вообще о другом беспокоиться следовало. Сильно так беспокоиться!

Что Иерусалим? Да пал он в сжатые сроки, и недели не прошло с того самого момента, как войска подошли к городу. Учитывая же, что сведения о резне уже успели дойти до крестоносцев, а Гонсало Фернандес де Кордова был мужчиной воистину суровым… церемониться с защищающей город мамлюкской швалью он не собирался. И пленных брать у него также желания не возникло. Кто не успел сбежать из числа мужчин — был либо убит в бою, либо обезглавлен после взятия города. Женщины и дети? Их по опять же предварительным строгим договоренностям, никто не трогал, если, конечно, те не пытались кидаться с дубьём, ножами или камнями. Подобных просто… устраняли во время нападения. Самооборона, она оправдана в любых случаях подобного рода. Видели, знаем, насмотрелись в родном времени на то, как запрет реагировать должным образом на такие вот инциденты приводил к смертям военных и не только, а действия, необходимые по любой логике и здравому смыслу… вполне могли привести на скамью подсудимых одних и к бегству куда подальше других, более сообразительных и понимающих, что на поражённое толерастностью и прочими болезными государство в таких случаях надеяться нельзя. Ибо оно само тебя и схрумкает, тварина страшная!

— А ты опять на стене и вновь в раздумьях, король Италии и теперь, как я думаю, ещё и Египта. Или есть ещё один Борджиа, на голове которого окажется не Железная, не Серебряная, а иная корона?

Катарина Сфорца, ну кто ж ещё. Сказать, что Львица Романии подкралась незаметно, было бы неправильным. Я услышал её приближение задолго до того, как она заговорила. Охрана опять же бдила, а потому подойти ко мне мог лишь тот или та, кто был в очень коротком списке заслуживающих доверия. Остальные исключительно с предварительным докладом от охранников. Тут ведь даже не замок Святого Ангела, твердыня Борджиа внутри тоже ни разу не беззащитного Рима, этого Вечного Города.

— Я пока в раздумьях, — не стал скрывать от союзницы то, что не являлось сколько-нибудь значимой тайной. — Была Лукреция, которую пришлось подготовить, воспитать в меру сил, чтобы корона не была на её голове мёртвым и бесполезным грузом. Но то, что ты назвала Серебряной короной, иначе короной Сербии, уже красуется на её прекрасной голове. Египет же… Ну не юного же, пусть и старательного Джоффре поднимать до королевского уровня, право слово!

— Почему бы и нет? Он неглуп, старателен, верен тебе, — подойдя, Сфорца облокотилась о парапет, смотря на происходящее вне Каирской цитадели, столь отличное от того, что было там совсем недавно, когда город только-только был завоёван. — Я могу даже из сейчас правящих монархов назвать несколько… гораздо неприспособленнее, чем твой брат.

— Вот видишь, — поневоле улыбаюсь. — Ты и сама понимаешь, что Джоффре, несмотря на то, что Борджиа по крови, по духу не дотягивает до той ступени, что необходима для по настоящему достойного правления. А уж в составе империи или вне её…

Упс! Мало-мало проговорился. Хотя… Львица Романии, а ныне Паучиха из Милана, как её стали называть недруги, очень умна, чрезвычайно догадлива. Наверняка давно поняла, что Лукреция, моя действительно любимая сестрёнка, пусть и не кровная родня мне настоящему, киллеру Кардиналу из далёкого будущего и может иной реальности — она не стремится к полной независимости и без понукания, без уговоров сделает корону Сербии частью общеимперской. Благо и говорили мы с ней, «отцом» и вообще близким кругом о далеко идущих планах. Джоффре же, тут иное. Член правящей семьи — это да. Наместник в регионе, где не ожидается чего-то форс-мажорного? Вполне. Да и то у меня в таком случае будет гораздо больше надежд на его женушку, не в меру блудливую и откровенно нимфоманистую Санчу из неаполитанской ветви Трастамара. Эта, несмотря на все свои недостатки, умом не обделена, равно как и коварством, и хитростью, и готовностью принимать и требовать исполнения любых, сколь угодно жёстких решений. У неё ведь в прямых предках тот самый король Неаполя, который так любил ужинать в компании своих врагов… точнее их чучел, выделанных опытными таксидермистами. Бр-р, даже мне не по себе становится, стоит вспомнить это безумие!

— Империи сложно создавать. И ещё сложнее укрепить так, чтобы наследники смогли их удержать. Вспоминается Александр Македонский…

— И передравшиеся сразу после смерти великого полководца его диадохи, которых только он сам и мог держать не то в руках, не то на цепи. Помню, как же иначе. Только у того не было наследников.

— А у тебя?

— Пока есть Лукреция, а там… Чуть окрепнет Хуана, да и сестрица от детей лет этак в девятнадцать уже не сможет отвертеться. Наша едва сформировавшаяся династия сильно в этом нуждается. И да, опережая твой возможный вопрос… Мои планы насчёт будущих браков детей Лукреции или моих с твоей семьёй не изменились.

Улыбается. И наверняка тоже строит далеко идущие планы, выгоду от которых должна получить прежде всего её семья. Ну-ну! Я, конечно, всячески понимаю и уважаю такой подход, но в полной мере у тебя это не получится, Львица ты аж целой Романии. Хотя бы потому, что мне известно о тебе гораздо больше, ты же о моей сути разве что догадки строить можешь, да и то в большей части ложные. Меж тем никакого обмана с моей стороны нет и не предвидится. Умолчание, неполное раскрытие карт — это да, это сколько угодно. Просто… таким шикарным инструментом как Катарина Сфорца нельзя пренебрегать. Вот совсем нельзя и всё тут! Её нужно либо жёстко прогибать, либо привязывать к собственным интересам иным, мягким манером. А сломать эту леди со стальным прутом вместо позвоночника и бесконечной ненавистью к тем, кого она считает своими врагами… нереально. Да и не мой это путь — ломка сильных личностей, к тому же достойных уважения. Посему второй и только второй вариант. Тот самый, который очень хочет применить ко всей семье Борджиа Изабелла Трастамара.

Кстати, реально интересно, она всё ещё продолжает пребывать внутри пелены таких заблуждений или уже малость протрезвела от несбыточных желаний? Надо будет проверить. Не сейчас, понятное дело, потом, когда закончатся хлопоты тут и я смогу, наконец, вернуться в более приятную среду обитания.

— До сих пор не верится, что совсем скоро я окажусь в Иерусалиме, — мечтательно смотри вдаль Катарина, предвкушая очередное короткое путешествие, что начнётся уже сегодня. — Я бы никогда не отправилась туда, будь этот святой город под властью магометан. Но теперь, когда возвращаются прежние благословенные времена…

— Снизь накал благостности в своих речах, Катарина, — невольно морщусь я от неожиданной вспышки религиозности. — Город как город. Наверняка к тому же изрядно захламлённый и изгаженный за время владычества мамлюков и прочих. От Иерусалимского королевства там уже давно ничего не осталось. Всё снесено чуть ли не до последнего камня и даже не единожды. Магометане порой те ещё затейники. А умиляться, глядя на разные святые и не очень места… Не твоё это, Львица. Не будь слабой.

— Тамплиер…

— Самый что ни на есть. Более того, обновлённый, то есть лишённый большей части недостатков, которые погубили прежний Орден Храма.

— И каких же?

— Был ум, имелись управленческие таланты, а вот решительной жестокости им не хватило. Великому магистру де Моле следовало при первых же признаках опасности собирать верных Ордену людей и объявлять Филиппа Красивого, понтифика и прочих врагами, вероотступниками и прочим, что соответствовало ситуации. А золото, в изобилии имевшееся, позволило бы нанять достаточное количество воинов, чтобы сравнять изначально не равные силы. В итоге всё могло бы сложиться совсем иначе.

Сфорца лишь вздохнула, понимая отличие моего взгляда на жизнь от взглядов подавляющего большинства что тогда, что теперь.

— Де Моле верил в милосердие Господа и в загробное воздаяние. Ты, Чезаре, веришь лишь в собственный меч и собственный же разум. Такими стараешься сделать и окружающих тебя. Меняешь, создавая кого удобно, но не добрых и богобоязненных христиан.

— Всё верно, — не стал я отпираться. — Но ты то, Львица Романии, бывшая Тигрица из Форли и нынешняя Миланская Паучиха… Разве ты «добрая и богобоязненная»? О нет, ты скорее зубами и ногтями перервёшь глотки всем, что станет угрожать тебе или твоим близким. И без сомнений и колебаний бросишь в выгребную яму тех, кто осмелится стать перед тобой на пути к мечте, какая б она ни была.

— Грешна… И этот грех мне вряд ли удастся отмолить.

— Отец его мигом отпустит, если тебе это вообще понадобится. Могу и я, но… Отпущение от главы Ордена Храма многим покажется… ироничным. А то я не знаю, что Авиньон пугает мной детей и монахов! Про разных магометан и говорить нечего, но последнее лишь на пользу пойдёт. Да, нам тоже пора. Туда, в Иерусалим… хотя я бы с удовольствием обошёлся без этого визита. Что мне там вообще делать, почему нельзя было встретиться если не тут, в Каире, то хотя бы в Газе, вот ответь?

Посмотрели на меня… Выразительно так посмотрели. Словно на неразумного ребёнка, которому вот уже в десятый раз пытаются втолковать нечто совершенно естественное для взрослых, но не воспринимаемое детским разумом. Хотя да, Катарина то у нас весьма многодетная мать, так что подобного опыта у неё в избытке.

— Святая земля!

— Помню. Освобождённый вот уже не в первый, но теперь точно на веки вечные символ, объединяющий все или почти все государства Европы и всё в этом роде. Только с укреплениями там плохо, место крайне негостеприимное, погода откровенно паршивая.

— Тогда Фердинанд Трастамара, который или уже там или вот-вот будет.

— Аргумент, — вынужден был признать я. Всем аргументам аргумент, будь он неладен! С отцом моей Хуаны встретиться необходимо. В том числе и для того чтобы обсудить дальнейшее… продвижение. Сразу по нескольким направлениям.

— Новый Свет?

— А ещё Индия и всё, что вокруг да около. Так что желаний то много, а вот с ресурсами для их воплощения в жизнь куда как сложнее. Люди, корабли, оружие… И необходимость не просто удерживать уже взятое, но встраивать приобретённые земли в организм государства. И это не только моей Италии касается. Увы, но у Трастамара порой глаза куда больше желудка. Обожрутся, потом будут болеть. А это не есть хорошо.

Привыкать ещё Сфорца и привыкать к моим циничным и не свойственным этому времени высказываниям. Ничего, приспособится. А герцогство Миланское… Рано или не очень, но оно будет аккуратно поглощено Италией. Да, на самых выгодных условиях, с сохранением на первых порах высокой степени автономии и предельной финансовой независимости, однако… Механизм постепенного отгрызания кусков независимости хорошо известен для выходка из эпохи на стыке тысячелетий. Его и нужно будет применить. Но это гораздо позже, может даже не при самой Катарине. Слишком умна, чересчур прозорлива. И предельно полезна как союзница и сподвижница, лояльность которой уже удалось получить, а теперь и закрепить неплохо выходит. Даже немного жаль, что не в плане «входит-выходит», но тут, несмотря на весь мой интерес к этой леди, муж и многочисленные дети резко множат на ноль естественные душевные порывы. Не моё и всё тут!

Меж тем действительно пора было собираться. Потому взяв Львицу Романии под руку — она даже не думала сопротивляться, привыкнув, а местами уже и начав осторожно, но доверять — я направился сперва внутрь собственно цитадели, а потом, собравшись, нам предстоял недолгий путь до Нила. Там, погрузившись на корабли, предстояло сперва подняться до устья, а уже потом, вдоль побережья, аккурат до Газы — это де-факто ближайшего к Иерусалиму порта. Нет, ну а как иначе? Тащиться караваном от Каира до Иерусалима? Нафиг оно нужно, такое сомнительное счастье! В эту эпоху передвигаться по воде как бы не на порядок быстрее, а в этих местах ещё и гораздо комфортабельнее. Здешней пустыни я уже обожрался по самое не могу, так ещё и переход от Газы до Иерусалима не пара-тройка километров, а аж сотня. Учитываем климат и раскалённый песок под ногами и копытами — получаем печальный факт, что за один день не добраться. Два дня и никак не меньше, особенно если вспомнить, что без ну о-очень солидного сопровождения там в принципе делать нечего.

Зачем оно, которое солидное? О нет, я не опасался удара в спину от испанцев или португальцев. Ситуация совсем этому не способствовала. Даже если предположить, что кто-то из коронованных особ, воинские контингенты которых сейчас находились в Иерусалиме, воспылал предельной ненавистью ко мне или всем Борджиа вместе взятым — было бы верхом идиотизма ликвидировать меня, оставляя «отца», Лукрецию и тех, кто формально не Борджиа, но находится почти на самой вершине. Подобное не решит ничего, а напротив, заставит династию объединиться против врага. Мстительность Борджиа хорошо известна!

Угроза с иной стороны, совсем с иной! Для большинства магометан именно мы, Борджиа, являемся самыми главными врагами. Они ж не совсем конченые, а потому осознают, кто именно стоял и стоит во главе уже двух новых Крестовых походов. А тут вот он, сам Чезаре Борджиа, появляется не абы где, а близко к месту, где напасть хоть и сложно, но всё же реально. Более того, не во главе всей армии, а лишь относительно малой её части. Ну вот как тут устоять то? Не факт, конечно, но риск довольно значительный. Посему не стоит… совсем не стоит.

* * *

Дорога на Иерусалим, июнь 1497 года.

Почувствуй себя стейком! Ну тем самым, который поджаривают на раскалённой сковородке, а вокруг тоже та ещё температура. Это я, если что, сейчас про своё состояние, ни разу не близкое к сколь-либо комфортабельному. К лошадям я уже успел за минувшие годы привыкнуть и, хоть никакого особо удовольствия от верховых прогулок и «прогулок» не получаю, но вот реально свыкся. Только вот эти несколько часов, что я провёл в седле, выехав с отрядом из Газы по направлению к Иерусалиму… Воистину жесть жестяная!

Горячий ветер пустыни. Доспехи, пусть и прикрытие сверху белой тканью, добавляли множество «приятных» нот к и без того насыщенному мировосприятию. Тянуться к воде, как это делали многие из отряда, оказавшиеся в подобных условиях если не первых раз в жизни, то близко к этому? Благодарю покорно, подобное ни разу не помогает, а даёт лишь иллюзию облегчения на минуту другую, а потом становится ещё хуже. Потому лучше проявлять умеренность, хотя это на первый взгляд и может показаться странным. Отсюда и приказы, которым вроде как и стараются следовать, но… не у всех покамест получается. Бр-р. Даже подумать страшно, что тут можно в этих условиях не просто временно находиться, а жить постоянно или, по крайней мере, долгие месяцы, а то и годы. А ведь многим придётся! От итальянской части войск в Иерусалиме я отказываться точно не собираюсь. Тут и символ, и дополнительный плюс к авторитету, да и опыт по боевому слаживанию тоже не хрен свинячий, право слово.

Ещё Египет, где тоже… отнюдь не райские условия, несмотря на то, что близ Нила ситуация всё ж куда как пристойнее. Наличие реки рядом, оно многое упрощает, в том числе и касаемо климатических условий. Главное без веской причины особо далеко от источника живительной влаги не отдаляться, а уж остальное… преодолимо.

Хорошо хоть за новозавоёванные территории можно уже не беспокоиться. Первичная, а местами и вторичная зачистки произведены, количество нежелательных элементов в собственно крепостях сведено к нулю, за пределами стен, но в городах также стремительно падает. Вот-вот и можно будет начинать запускать первую волну переселенцев из числа действительно заинтересованных в подобной смене жительства. Никакого приневоливания, исключительно по собственному желанию. А то знаю я печальные последствия, случающиеся после того, как пытаются срывать людей с мест против их воли. Нафиг-нафиг, подобного нам, Борджиа, точно не требуется. Мда… Нам, Борджиа. Я ведь реально за прошедшие с появления тут годы уже не отделяю себя от этой семьи, хотя прекрасно помню и осознаю себя истинного. Встроился. Врос. Прикипел к людям, которые стали очень близкими. Человеческая психика, она такая, местами загадочная даже для специалистов из XXI века, не говоря уж о здешних, о психологии если понятие и имеющих, то самое что ни на есть зачаточное. За некоторыми исключениями, большая часть которых рядом со мной обретается. А не рядом — это, пожалуй, исключительно Николо Макиавелли, змий редкой ядовитости, на котором сейчас, по сути, вся Флоренция держится. Пьеро Медичи хоть и не самый лучший правитель, но сумел таки приблизить к себе чуть ли не лучшего из имеющихся советников. Не в последнюю очередь поэтому герцогство Флорентийское сейчас реально на подъёме. Союз с Римом и змеиная хитромудрость Макиавелли — вот те самые краеугольные камни, на коих всё держится. Не менее, но и не более того.

Макиавелли, да… Я до сих пор его реально опасаюсь. Не в прямом смысле, конечно, а как возможного конкурента в плане плетения многоходовых интриг. Одно дело опираться большей частью на опыт грядущих веков. Совсем другое — самому быть гением интриг, заговоров и создания самых извилистых тропок в мутном мире высокой политики. Точно я могу быть уверенным в одном — никогда нельзя садиться играть с Макиавелли в игры престолов. Обыграет, змий флорентийский! Так обыграет, что сам далеко не сразу поймёшь, где и как ухитрился вляпаться в одну из оставленных им ловушек. По той же причине я ни разу не хочу видеть этого человека ни в Риме, ни на службе у Борджиа. Пусть это будет головная боль Медичи, а до нас лишь её эхо доносится.

Но и польза от старины Николо велика. Поэтому Пьеро, первый герцог Флоренции, получил дельный совет держать столь талантливого советника как можно ближе. Заваливать его деньгами, подарками, хорошим, уважительным отношением… А ещё как можно крепче привязать паразита деньгами, титулом, славой. Да-да, всем вышеперечисленным, но главным фактором тут являлась слава. Вот оно, единственное действительно уязвимое место сего гения! Он хотел быть не просто известен, а остаться в веках подобно Платону. Аристотелю и прочим «звёздам первой величины», тем или иным образом любившим порассуждать о политике, устройстве государства и тому подобных делах. И ему этот самый шанс предоставлялся самым непосредственным образом. Не только слова и дела, не только влияние на Пьеро Медичи, но и кое-что ещё…

— Место для лагеря уже найдено, магистр, — произнёс Фредо Гриццони, бывший лейтенант в кондотте Винченцо Раталли, а теперь уже доросший до уровня полноценного командования. — Спокойно, безопасно. Но мы будем готовы ко всему.

Готовность — это хорошо. А вот что меня всегда удивляло так это умение «рулить» лошадью так, чтобы она не просто замедлялась или там ускорялась, но ещё и двигалась почти вплотную к другому всаднику. Мне подобный высший пилотаж был в принципе недоступен. Да и пофиг, положение позволяет не заморачиваться с подобными нюансами. Более того, в Газе нас уже встретили представители испанских крестоносцев. Не простая вежливость, а с целью выделить дополнительное сопровождение и проводников, с которыми уж точно не получится сбиться с пути. Именно так, ибо здешние места, в них тоже можно заплутать, а подобное вряд ли кому на пользу пойдёт. И да, Фердинанд Трастамара уже находился в Иерусалиме, прибыв в Газу, как оказалось, неделю тому назад. Эх, вот делать им больше нечего, особам коронованным, кроме как тащиться в эту жопу мира, почему то объявленной святой. Для пущей важности тут только Мануэля I Португальского не хватало!

Это я так, иронизирую, поскольку понимаю не шибко большое желание Мануэля I покидать Лиссабон. У сего монарха и так хлопот хватало, в том числе связанных с продвижением в Новый Свет, сбором кораблей для новой экспедиции в Индию и разруливанием брожений внутри страны. Не-ет, сейчас он не мог позволить себе покидать пределы страны, ограничившись отправкой неслабого войска, рассчитывая на жирный кусок пирога, отрезанного от уже де-факто развалившегося Мамлюкского султаната. По сути планировалось напластать на ломти всё побережье, начиная с Бенгази и заканчивая как минимум Тиром. Дальше? Там уже были войска Османской империи, мир с которой лично мы нарушать не собирались. Пусть сами рыпнутся и вот тогда… Впрочем, это уже несколько иное.

Внезапно какое-то неожиданное движение в голове нашей колонны привлекло моё внимание. Тут ключевое слово «неожиданное», в подобных случаях всё выбивающееся из обычного поневоле заставляет насторожиться.

— Фредо?

— Сейчас мне доложат, магистр.

Служба действительно была поставлена хорошо. Тренировки, обучение, да по стандартам отнюдь не этого неспешного и излишне склонного к простоте и некоторой даже наивности времени. Оказалось, что прямо на дороге — хотя назвать это направление дорогой значило безбожно оному польстить — нас ожидали. Мирно так ожидали, без какой-либо агрессии, представившиеся посланниками Педро Алвариша Кабрала — командира португальских войск в Иерусалиме. Дескать, негоже, что короля Италии Чезаре Борджиа сопровождают исключительно испанцы, а они, верноподданные Его Величества Мануэля I, оказались в стороне от сопутствования главного устроителя столь триумфального Крестового похода в его пути к Иерусалиму.

Звучало это… естественно. Давнее соперничество португальских Ависов и кастильско-арагонско-неапольских Трастамара было для них естественно, словно дыхание. Пусть воевать они уже вряд ли станут, но такое вот противостояние в делах высокой и не очень политики — эти династии и могила не исправит. Плюс менталитет этих крепко родственных друг другу наций стоило учитывать.

— Криштиану де ла Медейра просит разрешения предстать перед вами, магистр, преподнести в дар реликвию, которая была спасена от варварства магометан чудесным образом и…

— И подождать это, конечно, не может?

— Он просит об этом с огнём истинно верующего христианина в глазах и с величайшим почтением к Великому магистру тамплиеров, — едва-едва исказились в улыбке губы Гриццони, который чхать хотел на всю эту религиозную мишуру ещё со времен бытия лейтенантом кондотты. Периодические боевые действия против разных «князей церкви» благочестию как-то не способствовали. Особенно под началом Винченцо Раталли. И это ещё до перехода последнего ко мне на службу. — Елейный какой-то этот португалец.

— Ну-ка, ну-ка… Пару слов ещё про эту самую елейность.

— Я человек не из придворных, магистр, — попытался было отползти в сторону от темы Фредо, но тут же сдулся, поняв, что мне действительно интересно его мнение. — Монахом ему быть, а не воином. Но он знает, как с клинком обращаются, это видно. Только улыбается много. Очень много. Я такое часто у разных османов видел. Понабрались у этих магометан подобострастия!

— Помолчи немного… Это уже что-то.

Остановив ворчание Гриццони, я напряжённо думал, прокачивая ситуацию. Ту самую, которая резко перестала мне нравиться, переводя сознание в режим повышенной подозрительности. А раз так…

— Что ж, приведи. Только без оружия и под надёжным присмотром.

— Думаете…

— Думаю, но уверенности нет.

— Может тогда просто…

— А вот и увидим. Если воспротивятся сдаче оружия, то будет повод как следует проверить, но уже не показывая всё это самодурством. Чутьё, Фредо, чутьё! Учись доверять ему по настоящему, а не просто прислушиваться время от времени. Ты же почувствовал нечто?

— Ну да магистр, — замялся тот. — Только я вообще не знаю, почувствовал ли и если да, то что именно это было.

Интуиция, она такая. Ничего, скоро удостоверимся. Благо место для лагеря не просто подобрано, но ещё и близко. Вот там и будет мало-мало знакомиться с этим самым посланцем Педро Алвариша Кабрала.

Вот чего я не люблю, так это пафоса, который бессмысленный и беспощадный. А потому никаких особо шикарных, достойных короля временных пристанищ, и в помине не наличествовало. Просто грамотно выбранное место, дозоры вокруг и предельная бдительность. Ну и установка нескольких шатров, понятное дело. Без этого в здешних условиях совсем тяжко, да и банальная логика подсказывает, что дрыхнуть у всех на виду что мне, что герцогине Миланской ни разу не комильфо. Минимум, но всё же комфорта, соответствующего как ситуации, так и положению.

Кстати, Катарина Сфорца как-то ни разу не приняла во внимание мою подозрительность относительно посланца командира португальских войск. Сочла побочным проявлением свойственной таким как мы повышенной подозрительности. Дескать, вокруг полно верных солдат, никто и дернуться не успеет, случись необходимость. Может и так, а возможно совсем даже этак.

И вот он, Криштиану де ла Медейра, представитель древнего и благородного рода. Стоит с затейливо украшенным ларцом в руках, а по бокам ещё двое. Без оружия, что проверено и перепроверено, но ничуть не возмутившиеся предпринятыми моей охраной действиями. Более того, выразившие понимание проявленной осторожностью. Вежливо так выразившие, согласно словам Фредо Гриццони, пусть частично, но наблюдавшего за процессом и реакцией португальцев. Проклятье, да даже внутрь ларца заранее заглянули. Результат? Всё благостно и спокойно, никаких неприятных сюрпризов вроде как не наблюдалось. Что за подарок? Какое-то выполненное из дерева распятие, пусть само дерево не абы какое, а чёрное, оно же эбеновое. Редкая штука, особенно на европейских землях, потому как растёт только в Индии и где-то с ней рядом, обработке поддаётся тяжело, да и мастерство для подобного требуется. В остальном же — обычная религиозная безделушка, наверняка долженствующая быть представленной в виде какой-либо реликвии или хранилища очередных мощей, коими уже все церкви и монастыри перенасыщены по самое не балуйся. Ох, как же это всё муторно!

Однако нобилесс оближ… в смысле, положение обязывает. Вот я и сижу на походном стуле, а слева и чуть позади Катарина Сфорца, также изображающая на лице предельную приветливость и благосклонность к португальским крестоносцам, что прямиком от уже ни разу не далёкого Иерусалима прибыли. А лица этих самых португальцев… Прав был Фредо, вот и мне они резко не нравятся. Не в плане «Не нравишься ты мне!», а в ином, куда более глубинном. Только демонстрировать я этого отнюдь не собирался. Напротив, улыбался, поприветствовал их, поинтересовался об обстановке в городе и об уровне возможных угроз со стороны пусть и разбитого, но вовсе не уничтоженного под корень противника. Не сведений ради, а чтобы оценить их ответы, дабы понять, что именно заставляет интуицию нехило так дёргаться.

Не то, слишком многое в них не то! Только чтобы это понять, требовалось знать толк в физиономистике, а ещё в той самой психологии, иначе только смутные колыхания интуиции и останутся. Прав Фредо, прав! Чуждостью от них так и прёт. Слишком подобострастны, слишком не по европейски цветистые речи, направленные опять же на лесть и желание утопить собеседника в лживой патоке восхвалений. Естественное такое, его сложно скрыть, ибо изнутри прёт, особенно в подходящей ситуации.

Что это доказывает? А ничего! Может слишком долго общались с разными там османами или маврами, вот и нахватались, нахлебались ментального дерьма, которое осело в глубине их душ, упав на подходящую основу. Я людей идеализировать не склонен, дерьма и в Европе хватает, просто не в тех масштабах и не до такой степени концентрированности. Даже в некоторых инквизиторах можно ещё было разглядеть остатки высоких идеалов. Взять того же Торквемаду…

Стоп! Мысль мелькнула, причём как раз по поводу нынешней ситуации. Осталось только ухватить её за хвост и размотать тот замысловатый клубок, в который она, увы, превратилась. Ну а попутно в ответ несколько фраз толкнём, благо делать это умею, хоть и не шибко люблю.

Малость не португалистые португальцы! Внешность, она ж не просто так, а вполне себе важный фактор, на который следует обращать внимание. Как говаривал один демон из великого произведения: «Как причудливо тасуется колода… Кровь!» Вот и здесь эта самая кровь в колоде тасовалась не совсем в стандартной манере, оставив этому Криштиану де ла Медейра не свойственные ни испанцам ни португальцам черты лица. Смесок. Однозначно! Далеко не самый яркий, при беглом взгляде легко обмануться, но таки да смесок, стоит присмотреться как следует.

Опять же, что это доказывает? По отдельности ничего, поскольку многие века мавританского присутствия и многочисленные войны, закончившиеся лишь со взятием Гранады, оставили свои ни разу не радостные следы. Однако приплюсуем это к манере говорить, движениям тела, ещё нескольким нюансам… Все они складываются в не самую радостную картину. Торквемада мне не зря вспомнился. Он хоть и редкостной гнидой был — именно был, потому как до него недавно тоже добрались злобные парни из созданного Храма Бездны — но ассоциируется с изгнанием марранов и морисков, большая часть из которых так и осталась теми, кто они есть, лишь натянувшими на себя личины, не слишком умело и без намерения сделать их частью себя.

Вот оно. Не факт, далеко не факт, но теперь подозрение обрело хоть какие-то очертания. Мавр. Точнее, немалая доля этой самой крови. И если предположить, что он не тот, за кого себя выдаёт… Цель? Ясно дело, что не ради того, чтобы на меня просто посмотреть, он сюда пожаловал, да к тому же в сопровождении других. Те двое, кого я сейчас вижу, тоже, к слову сказать, подходят под описание смесков. И тожепри первом взгляде хрена с два это определишь. Один случай — случай. Два — подозрение. Три… либо очень сильное подозрение, либо следует переходить в особый режим готовности к серьёзной пакости. Сдаётся мне, что тут уже не подозрения, а нечто большее.

Жест, и вот уже головорезы из моей охраны напряглись, как неизвестное тут электричество. Сигнал то прямо и недвусмысленно предупреждал их о том, что я вижу в чужаках угрозу, пусть пока и пассивного типа. Значит не просто полная, а полнейшая готовность среагировать на любое неправильное движение объектов ну или просто по другому моему сигналу. А вот Катарина, та не была посвящена в значения этих самых с виду совершенно нейтральных жестов. Только вот чутьё, оно Львицу Романии не подводило. Почуяла изменения в окружающем пространстве, подобралась, только вот не видя всю картину целиком. Ничего, совсем скоро станет ясно, приступ паранойи у меня или же действительно кто-то собирается преподнести королю Италии каку на совочке.

— …и прошу принять в дар это распятие из эбенового дерева, внутри которого частица креста, на котором распят был Господь наш и на которой осталась капля крови Его.

— С благодарностью приму этот дар. Достойный и от достойных дарителей. Паоло, прими…

— Постойте. Ваше Величество, — чуть повысил голос де Ла Медейра и тут же вновь поклонился. И опять чересчур глубоко. Только в глазах перед этим что-то этакое сверкнуло. Настоящее, а не официально-церемонное. А что именно — этого, увы, я толком разглядеть не успел. — Это не просто реликвия, но и нечто большее, подобающее не просто монарху и доброму христианину. Вы ещё и Великий магистр Ордена Храма, возродившегося из пепла, вновь достигшего величия за считанные годы, поведшего за собой воинов Креста к Святому граду Иерусалиму. Вот, смотрите.

Эва оно как! Нажать, чуть провернуть и… распятие превращается в стилет. Охрана было дёрнулась, но де ла Медейра лишь обозначил, как именно клинок высвобождается из своеобразных, хм, ножен, после чего сразу же передал сей подарок в руки Паоло, одному из лучших моих телохранителей. Да и замышляй он что… Не та ситуация. До меня не один метр, подобный клинок и не метнёшь толком из-за ни разу не сбалансированной для метания рукояти. Плюс я не в простой одежде, а в полноценной броне, разве что плащом прикрытой. Не-ет, метать этот подарочек в меня не собирались. И что тогда?

— Прекрасный подарок, — констатирую я факт, после чего обращаюсь уже к Паоло. — Я не до конца понял, как именно высвобождается скрытый клинок. Ты это понял?

— Не совсем, — качает тот головой, уловив очередной мой жест. — Но если синьор Медейра покажет ещё раз…

— Да, так будет лучше. Сделайте нам такое одолжение, Криштиану. Или кто-то из ваших друзей.

— Как будет угодно Вашему Величеству, — склоняется в поклоне португалец.

Его глаза направлены вниз, к земле, а вот глаза двух спутников, тут иное. Беспокойство, предвкушение… злорадство? Могу ошибаться, но кажется это именно вышеперечисленные чувства в одном флаконе. Смотри, Кардинал, смотри! Тут что-то совсем сложное и в то же время важное.

— Вот так вдавливаем рукоять внутрь, поворот влево и вверх. Защёлка освобождается и скрытый внутри распятия клинок извлекается. Дамасская сталь, эбеновое дерево.

Плевать мне на звучащие сейчас слова. Мне важен исключительно сам голос, его малейшие изменения. Равно как и выражение лица Криштиану де ла Медейра. А оно самую малость, но изменилось как раз в момент вдавливания рукояти внутрь. Неудобство? Да нет, лёгкая боль. А почему? Надо смотреть. Очень внимательно смотреть, благо гипотеза уже появилась. А посему…

— Паоло, передай мне клинок. Кажется, я уже понял. Действительно прекрасная, мастерская работа. Такой шедевр сперва надо как следует изучить. Луиджи!

— Магистр?

— Увеличительное стекло сюда. Изучать буду.

Луиджи Пикколони — это не телохранитель, скорее ассистент в делах научных, один из довольно большого количества. Хотя с клинком обращаться также обучен. Потому и сопровождает, а не сидит себе в Риме или там Перудже в одной из лабораторий. Зато сейчас отвечает за небольшой научный «арсенал», который я заимел привычку таскать с собой на всякий случай. В основном тут разного рода химия, ингредиенты для ядов и противоядий, но и инструментарий некоторый имеется. Лупы там, весы, пинцеты и прочие полезные в хозяйстве мелочи.

Беспокойство. Именно оно прослеживалось в глазах де ла Медейры, когда мне принесли просимое. Я же, даже не думая прикасаться к подарку, стал его изучать. И, о «неожиданность», уже через минуту обнаружил искомое. То самое, которое вызвало у дарителя неприятные ощущения при извлечении клинка. Шип. Едва заметный, но окровавленный, хотя разглядеть микроскопическую каплю крови невооружённым глазом было бы чрезвычайно сложно. Вот с лупой — уже совсем другое дело. И не только кровь. Шип был покрыт чем-то иным, маслянистым таким, но не смывающимся и не стирающимся так легко и просто.

Даже любопытно! Не в плане, что именно это нечто делает, а лишь то, какой именно вид отравы был использован. И не то, были ли в курсе даритель и его сопровождающие… Были, тут и гадать нечего. Вопрос лишь в том, рассчитывал ли сам де ла Медейра суметь уйти или же это очередная вариация смертника, коих в истории было более чем достаточно? Вот скоро и узнаем.

— Взять их!

Два раза повторять не требовалось. Уже готовые ко всему охранники мигом скрутили всех троих. Ну а следом пришла и очередь остальных полутора десятков, которых вовсе не собирались отпускать. И вот те полтора десятка совсем не собирались сдаваться, пытаясь оказать сопротивление в меру своих сил. Однако… Им не собирались предоставлять возможность поединка или там относительно равного боя. О нет! Просто как только прозвучала команда от командиров, прошедшие не одну войну головорезы банально достали пистолеты, обычные или двуствольные, да и пальнули куда нужно. А пистолеты были отнюдь не слабосильными, способными поразить лишь не защищённое бронёй тело. О нет! Исключительно качественные образчики, которые в последние годы только и поставлялись в итальянскую армию. Кого-то на глушняк привалили. Кому-то просто прострелили руки либо ноги, дабы можно было допросить да с пристрастием. Специалисты имелись и по этому направлению. Ну куда ж мне, Чезаре Борджиа, без спеца по развязыванию языков? Не комильфо, однако!

Несколько позже, когда трупы по-быстрому закопали, а пока что живых начали, загоняя иглы в чувствительные части тела, допрашивать, я мог хоть немного отдохнуть после реально утомительного перехода в хреновых климатических условиях и последующей неудачной попытки покушения со стороны смертников. Ах да, ещё пришлось в экстренном порядке устанавливать тот яд, которым меня пытались отравить. Установив же, подбирать подходящий антидот, благо почти все здешние яды не так чтобы совсем изощрённые. Большинство из них можно нейтрализовать или, по крайней мере, смягчить действие оных. Цианиды ещё не открыты, кураре вообще из нового Света привезут, рицин и ещё несколько разновидностей действительно убойной отравы есть только в моём арсенале… В общем, справиться удалось, хотя из этого псевдопортугальца будет минимум день хлестать что спереди, что сзади. Но вот именно сейчас он не помрёт, смертничек хренов. Позже — это несомненно, но никак не раньше, чем мои заплечных дел мастера вытрясут из сего шахида местного розлива всё-всё, даже то, что он забыл по давности прошедшего времени либо просто по причине дырявой памяти.

Ирония судьбы! О чём это я? Всего лишь относительно того, что Борджиа собирались травануть в чисто итальянском стиле. Элегантно и где-то даже с особым цинизмом. Отравленный шип на кубке или ключе, которым при сжатии или неаккуратном обращении накалывали руку и потом умирали от нанесённого на тот самый шип яда — это ни разу не легенды, как многие думали в моём времени. Сфорца, Медичи, делла Ровере, иные старые рода Италии знали толк в ядах и методах их применения. Подсыпать или подлить в еду либо напитки? Тоже применяли и чаще всего, но порой использовали и вот такие хитрые ходы. Не всегда успешные, потому как в этом змеином клубке италийской аристократии постоянно береглись не только убийц с мечами и кинжалами, но и вот таких незримых угроз. М-да, много чего можно порассказать, ой много!

Неудивительно, что Катарина Сфорца была поражена не попыткой отравления, а лишь тем, что отравитель, как оказалось, даже не рассчитывал выжить, будучи готов помереть не самой лёгкой смертью, лишь бы забрать столь ненавидимого меня с собой. Да, кое-что я уже узнал, так сказать, по горячим следам. Потом, само собой разумеется, из захваченных живыми отравителей и их сопровождения выколотят намного больше, но и уже известного хватало для примерной оценки произошедшего. Вот мы и сидели в шатре, коротали вечер за разговором.

— Заранее готовые к смерти убийцы, — процедила герцогиня Миланская, в попытках прийти к душевному равновесию пригубив вино из кубка. Немного, не пьянства ради, а успокоения тех самых нервов для. — В Османской империи янычары, тут… эти.

— Не совсем так, Катарина. Мамлюки, они куда проще, бесхитростнее. Сами бы ни до чего подобного не додумались. Им подсказали, помогли, предоставили исполнителей-смертников. Шахидов…

— Кого?

— Так магометане называют всех, погибших в войне за интересы ислама. Ну а в более узком смысле это смертники. Примеры уже были. Хашишины Старца Горы. Тех уж нет, но память осталась.

— Опиум? Этот прикинувшийся представителем благородного португальского рода не был похож на одурманенного.

Ох уж эта привычка упрощать и ограничивать многие понятия рамками! Даже самые умные и то порой не способны этого избежать.

— Ставлю полновесный дукат против истёртого медяка, что этот смертник — выходец из испанских мавров. Может из Гранады, может из до поры прикидывавшихся испанцами, но остававшийся тем, кем он есть на самом деле. Смески… они порой берут слишком много от внешности испанцев, италийцев, да кого угодно. Зато нутром оставаясь османами, маврами и прочими мамлюками, то есть абсолютно чуждыми нам существами. А потуги разного рода миссионеров… Они даже при удаче сменят лишь то, кому будет этот мавр в душе своей поклоняться, Аллаху или Христу. Но не нутро.

— Не любишь ты миссионеров, Чезаре, и даже не скрываешь.

— Имею такую возможность, — недобро оскалился я. — Потому как вижу, к чему приводит такое вот… миссионерствование. Даже Изабелла Трастамара, женщина чрезвычайно умная и умеющая чувствовать любые угрозы, поняла, но не до конца. Она изгнала чужаков по вере, а заодно тех, кто лишь притворился принявшими христианство. Однако… Проблема не в вере, а в душе и разуме. Есть схожие с нами, а есть абсолютно чужие, с кем мы говорим на разных языках, даже если слова одни и те же. Понимаешь меня, Львица?

— Возможно. Но я попробую понять лучше. Потом, когда будет время всё обдумать. Значит, это был мориск?

— Мавр с лицом, близким к испанцу либо португальцу. Смесок с душой мавра и верностью родной крови и духу. И закономерно ненавидящий нас, врагов своей веры, а теперь и крови. А куда отправились мавры всех сортов после изгнания из Испании?

— Кто куда, но большая часть в Османскую империю. Султан им… благоволил.

— И сейчас ничего не изменилось. Более того, после всех понесённых поражений, объявления из Мекки джихада всем неверным, но особенно крестоносцам… Наверняка их сюда прислал кто-то из Дома Османа. А уж сам Баязид II или кто-то из его деток — это уже вопрос не самый важный. Мы, конечно, должны будем это узнать, однако… Сам факт такого рода покушения многое значит и немало меняет.

Сфорца призадумалась. Затем, гладя на пламя одной и десятка свечей, создававших в шатре более чем приемлемое освещение, вымолвила:

— Нужно научиться выявлять таких скрытых мавров. И может янычаров, они вообще могут не иметь в себе османской, мавританской и другой крови. Нужно понять, постараться придумать…

— Насчёт этого имеются кое-какие мысли, — успокоил я Катарину, нимало не кривя душой. — Сейчас надо воспользоваться покушением как дополнительным камнем на нашу чашу весов. А уж кого именно обвиним… не уверен, что это будет именно истинный виновник. Политика, она такая.

— Вы же так цените верность данному слову, Чезаре, — добавила сарказма в голос Сфорца. — Или эта стадия вашего пути уже закончилась?

— О нет, всё останется так, как оно и было. Просто связать в одной речи случившееся покушение с иными кознями наиболее вредного для нас врага труда не составит. Остальное люди додумают сами. Есть у них, знаете ли, такая порой неприятная, а порой весьма полезная особенность — домысливать то, чего на самом деле и не существовало. Нужно лишь подтолкнуть, а там… Любой предмет падает вниз, а не вверх, как мы все неоднократно наблюдали.

— И кто станет тем, на кого подумают внимающие речам?

— Скорее всего, Баязид II. Султан Аль-Ашраф Кансух аль-Гаури сидит в своей Мекке и способен по большому то счёту лишь плеваться ядом и пытаться вымаливать поддержку у остальных магометанских владык. Его племянник Туман-бай аль-Ашраф куда опаснее, но и он пока слишком ограничен в возможностях. Джихад можно объявить, но чтобы он набрал реальную силу требуется время. Много времени, тут счёт идёт на многие месяцы, а то и пару-тройку лет. А пока надо бы и отдохнуть. Надеюсь, вопли этих мавританских недоносков, что порой всё же доносятся досюда, не помешают выспаться.

— Мне — не помешают. А вот у тебя, Чезаре, неожиданная чувствительность к подобному шуму для человека с такой известностью и не одной войной в прошлом.

— Увы, Катарина, у каждого свои слабости, свои недостатки. Но ничего, в случае чего просто заткну уши, как это делают артиллеристы при стрельбе.

Забавно, но факт. Мог в прошлом спать под звуки проезжающих под окном машин, под стук проходящих поблизости железнодорожных составов, а вот издаваемые людьми звуки то и дело будили. Учитывая же, что профессия высокооплачиваемого и кем только не разыскиваемого киллера не способствовала использованию затычек в уши… Приходилось порой вставать с дурной от недосыпа головой. Здесь… да та же картина. Нет автомобилей и самолётов, зато людей вокруг, людей! И если в нормальных домах, виллах, замках это не вопрос — каменные стены, они хорошо глушат звуки — то вот во время путешествий… Мрак и ужас. Однако приходится терпеть, потом, если что, добирая во время дня не полноценным сном, а скорее лёгкой дрёмой. Особенности организма, больше тут и добавить нечего.

Глава 3

Великое княжество Литовское, близ Вильно, июнь 1497 года.

Что есть власть? Для одних тяжкое бремя, для иных нечто естественное, присутствующее в жизни по праву рождения, для третьих нечто недостижимое, пускай даже очень желаемое. Но что она для человека, который родился близ власти, затем потерял почти всё, вновь получил возможность и был в шаге от того, чтобы схватить желаемое и уже не выпускать… а затем оказался вынужден спасаться? Не просто бежать, зная, что преследовать особо и не будут, а по настоящему, опасаясь за собственную жизнь.

Именно таким человеком являлась Софья Палеолог, теперь уже бывшая русская царица и уже не жена Ивана III. Брак был расторгнут, хотя сама Софья не собиралась признавать этого самого расторжения. Более того, настаивала, что именно её сын Василий был, есть и остаётся законным наследником московского престола. А силы этим утверждениям придавало то, что сейчас она находилась не где-нибудь, а в Вильно, столице Великого княжества Литовского. В том самом Вильно, где на троне сидел муж её дочери Елены, Александр Ягеллончик. Положение его, несмотря на проигранную несколько лет назад войну Руси, было достаточно крепким. Да и всё укрепляющиеся связи Александра с Яном Ольбрахтом, королём Польши и родным братом, дорогого стоили. Они были тем дороже, что у польского короля не было ни жены, ни детей, да и намерений обзаводиться оными не наличествовало. И чем дальше, тем яснее становилось, что если с Яном случится несчастье, то наследовать корону брата будет именно он.

Объединение Польши и Литвы под одной короной — это было бы очень хорошо… для Софьи Палеолог и её многочисленных детей. Особенно если учитывать то влияние, которое она имела на них. В том числе и на Елену, свою старшую и наиболее умную дочь. Да и, признать честно, Елена была куда умнее Василия, своего брата. Тот был скорее хитёр и коварен, а вот насчёт умных мыслей… Но Софья на сей счёт не особенно расстраивалась. Она и сама могла думать за Василия. А вот Елена, та думала сама и добилась больших успехов. Куда более серьёзных, нежели мать… в крепкой связи между собой и супругом.

Александр Ягеллончик любил свою жену и даже доверял, пусть и с подобающей в таких случаях осторожностью. А ещё прислушивался к прозвучавшим от неё советам. Оттого не просто принял Софию Палеолог вместе со всеми детьми, но и решился признать права Василия на наследование престола Русского царства после смерти Ивана III. Не просто так, конечно, а с обещанием возврата большей части того, что было потеряно Литвой по итогам последних войн. Много-много было потеряно, а потому очень хотелось получить все эти земли обратно.

Ягеллончику хотелось одного, а вот Софье Палеолог другого. Но не бежавшей в Литву с малой частью своих сторонников неудачливой мятежнице было проявлять явно свои желания. Требовалось действовать, но с опаскою, дабы не промахнуться во второй раз. Великое княжество Литовское было последней для Палеологов возможностью вернуть себя настоящую власть. А уж каким образом — это не было столь важно. Потому Софья и собрала тех, с кем можно было обсудить теперешнее довольно печальное положение — своих детей. Тех, конечно, кто уже и достиг подобающего возраста и вместе с тем готов был не просто слушать, но и говорить по делу, а не впустую языком молоть.

Елена, великая княгиня Литовская, Василий, принимаемый в Вильно как единственный законный наследник Ивана III, а также младшие, Юрий с Дмитрием, не выносящие как друг друга, так и своего старшего брата. В особенности своего старшего брата, благо Василий своей надменностью и впрямь не давал повода для хорошего к себе отношения даже родным братьям. Это сейчас, вынужденно бежав за пределы Руси, он старался сдерживать свой нрав в меру сил. Старался, скрипел зубами, но то и дело срывался, оказываясь тут, в замке, пожалованном бежавшим Палеологам. Опасался же грубить лишь матери, понимая, чьим умом пользуется, да Елене, от которой теперь зависело благополучие всего семейства.

— Что, дети, думаете, наши дела совсем уж плохи? — неспешно ходящая взад-вперёд по небольшому светлому залу Софья куталась в шаль, невзирая на лето. С возрастом Палеолог стала мёрзнуть даже в тёплое время года. Хотя лето в Литве и лето в родной Морее всё же несколько разные.

Василий мрачно засопел, схватив кубок венецианского стекла, наполненный красным, словно кровь, вином. Юрий с Дмитрием проворчали нечто маловразумительное, злобно косясь на старшего брата. Видимо, он опять смог их разгневать, да так, что оба на время забыли даже неприязнь друг к другу. Особенно Дмитрий, который больше остальных был раздосадован бегством в Литву. Считал, что уж он то, пользующийся у отца доверием как начинающий полководец, мог бы избежать серьёзной опалы, оставшись в Москве. Мог, но… всё же не осмелился рисковать, сочтя бегство более безопасным. И теперь вот немного сожалел, хотя и не говорил об этом вслух.

— Отец меня всё равно любит, — проворковала Елена. — Я уже писала ему и получала ответы. Я очень-очень просила, говорила о любви не только к нему, а ко всей своей семье…

— Ты для него любимая доченька, тебя и младших он и не собирался трогать, — процедил Дмитрий. — Угроза только для матери и нас. Особенно ей и Василию! Отец не прощает покушения на свою власть.

— Я знаю, — Елена словно стёрла улыбку с лица, становясь серьёзной. — А мама видела и мои письма, и ответы отца. Я стараюсь смягчить его, упросить, чтобы он не преследовал свою семью. «Беспокоилась», что это вызовет возмущение других государств. Разных, а не только тех, с которыми Русь и так враждует. Если бы не наш дядя Андрей…

Тут Софье и сказать было нечего. Её брат, Андрей Палеолог, делал всё, как надобно, покорно исполнял приказы, чтобы в итоге вместе с сестрой получить то, что по праву должно было принадлежать их роду — власть, пусть не в Риме Восточном, а Риме Третьем, что они намеревались сделать из этой дикарской Московии. Но…

— Проклятые Борджиа, — прошипела Палеолог, на несколько мгновений тебя власть над чувствами и сжимая кулаки до боли от впившихся в кожу ладоней ногтей. — Ну вот что им понадобилось на Руси, что? Торговля? Она и так была. Уния? Только не этому королю-тамплиеру, он словно бы год за годом всё сильнее насмехается над настоящей верой в Господа!

— Союз с обязанным ему царём, мама, — грустно вздохнула великая княгиня Литовская. — Если даже отец и позволит нам, своим детям, вернуться, то нескоро. И наследник теперь Дмитрий и только он. Борджиа! Они сделали так, что Палеологи больше не могут надеяться сесть на Московский трон.

— Возвращаться? Сестра, ты о чём? — чуть ли не взвыл Василий. — Я точно не вернусь, не хочу оказаться в монастырской темнице. В одной из тех, куда мы хотели посадить Волошанку и её отродье. Говорил я, что Митьку нужно было следом за отцом отправить. Тогда яд могли и не найти. Доминиканцы помогли бы. Или из Стамбула прислали бы умельца. Теперь поздно.

— Поздно, — эхом отозвался доселе молчавший Юрий. — Если Борджиа куда-то приходят, то они или травят или защищают от ядов. Они лучшие.

Тут все были свои, вокруг находились преданные именно Палеологам люди, а потому никто и не думал сдерживаться, скрывать что-либо. В том числе и прямую причастность к смерти Ивана Молодого, сына Ивана III и не просто наследника, а ещё законного соправителя.

— Я не хочу быть простым изгнанником-нахлебником! — аж взвизгнул Василий, и силой поставив уже почти пустой кубок на стол. — Деньги, что мы сумели взять, рано или поздно закончатся. Мама, что нам теперь делать?! Ты должна знать, ты же умная!

— Расплачься ещё, — процедил Дмитрий. — Мне тоже нужен хотя бы один хороший город во владение, не откажусь и от большего. Только кто нам их теперь даст? Её муж? — кивок в сторону Елены. — Может и даст, один на всех! Хватит, чтобы жить. Жить и сожалеть об утраченном. Если только помочь Ягеллончику с присоединением Польши. Быстрым присоединением, а не когда-нибудь потом.

— Хочешь, чтобы нас и отсюда выгнали? — поёжился как бы наследник русского престола.

— Не о том говорите, — Елена уже не ворковала, скорее каркала, пусть и не хрипло, а звонко так, убедительно. — Третий Рим! Это идея, она не привязана к Москве. Мы, Палеологи, есть наследники Византии. Только мы, других попросту не осталось. Где мы, там и Третий Рим! Если отец выбрал другое, то нам остаётся лишь оставить надежду на возвращение в Москву и найти другое место, чтобы там воздвиглась наша мечта.

Елена была убедительна, своими словами сумев задеть струны в сердце если не всех, то большинства. Сама Софья Палеолог согласно кивала головой в такт словам дочери, прежде чем самой дополнить произнесённые вслух мысли родной крови.

— Учитесь у своей сестры, дети. Она поняла то, к чему я старалась вас подвести. Да, у нас не получилось сесть на Москве. Горько, обидно, но преодолимо. Зато я смогла сделать так, чтобы наша кровь закрепилась и на других престолах. Пока на литовском. А ещё есть Польша. Положим её в карман Александру, тогда он станет ценить свою милую жену, нашу сестру и дочь ещё сильнее.

— И ждать ещё два десятка лет, — вздохнул Дмитрий. — Пока Елена родит мужу наследников, пока она подрастут… Долго!

— Спешить иногда куда опаснее. Очень часто опаснее, — прошипела бывшая русская царица. — Я поспешила, слишком насела на Волошанку и её хилое отродье. Нужно было или травить щенка сразу или выжидать до последнего, опутывая Ивана верными нам людьми. Убрать Курицыных, Ряполовских, Патрикеевых, но до поры не лезть к патриарху. Но нет, я возгордилась, подумала, что раз всё идёт так хорошо, то можно сделать несколько шагов там, где следовало ограничиться парой, может быть и одним. И вот… Снова я этой ошибки не допущу.

— Долгие годы, — уже пьяненько улыбнулся Василий. — Эх… а мне ещё невесту искать. И какую теперь?

— Тебе подобающую, дурень! — окрысился Юрий. — Умной и богатой такой как ты не надобен.

Так то Василий был очень осторожен, скорее даже трусоват, но хмель, он порой ещё и глупой храбрости придаёт. Вот и попытался старший сын Софьи ответить может словом, а возможно и ударом, но… Резкий окрик матери, и вот уже оба брата вынужденно успокаиваются, словно облитые водой из ведра драчливые деревенские гусаки.

— Мы должны помогать друг другу, а не грызться, как голодные псы за пустую кость. И я не сказала, что мы должны только лишь ждать. Здесь, в Вильно, наша безопасность. Елена будет делать всё, чтобы её обеспечить.

— Не только это, мама!

— У меня на тебя много надежд, дочка, — в кои-то веки искренне улыбнулась главная в семье Палеологов. — Но сейчас нужно успокоить твоих нетерпеливых братьев. Мы вновь заговорили о Третьем Риме и вспомнили, что он может возникнуть в любом месте. Но легче всего его воздвигнуть на землях, принадлежавших Византии. Тех, на которые мы имеем право как потомки императоров!

— Наш дядя продал по дешёвке права почти на всё, кроме Мореи! — возмущенно выкрикнул Дмитрий. — Чем он только думал, на что надеялся?

— На меня, — сказала как отрезала Софья. Нужно было много денег, чтобы стать в Москве не просто женой царя, но и той, кого начнут слушать, слушаться и бояться. А этот глупый король Карл, который купил короны Константинополя, Трапезунда и Сербии… Чезаре Борджиа не остановило это, когда он отдал Сербию своей сестре, Лукреции. В Париже и слова сказать не осмелились. Понимаете, дети?

— Сила. У кого она, тот и прав, — подтвердила очевидное Елена. — Ты могла в любой день отречься от того, что сделал дядя Андрей. С высоты Московского престола, не просто так.

Разгорячившаяся от важных разговоров Софья наконец сбросила шаль прямо на пол и, остановившись совсем рядом с дочерью, посмотрела на неё с большой такой надеждой. Раньше она надеялась, что Василий станет достойным наследником, но увы… сыновьями ей можно сказать не повезло. Старший оказался разве что хитрым, но эта самая хитрость соседствовала с трусостью. Юрий был просто недалёк, непригоден для чего-то сложного. Дмитрий… Видна была готовность сражаться, разрывать на части врагов, но лишь тогда, когда присутствовала уверенность в имеющейся за спиной поддержке. О младших пока не всё было ясно, но вот Елена, она уже оправдала многие возложенные на неё надежды. И, пожалуй, именно старшая дочь способна была понять всю глубину новых, вынужденно изменившихся намерений по возвышению династии Палеологов. Тех намерений, которые настало время приоткрыть.

— Османская империя доживает последние месяцы. Будет чудом, если от неё через год не отколются ещё несколько кусков. Болгария, Трансильвания… может и вся Валахия. Или сыновья Баязида II оторвут каждый по куску от владений ослабевшего отца.

— Скорее они убьют друг друга в борьбе на отцовский трон. Так у них принято, — буркнул Дмитрий. — Среди Османов остаётся только один. Ещё с Мехмеда так.

— Времена изменились. Всё не удержать, — покачала головой Софья. — Глупые могут попробовать, а умные возьмут то, на что у них хватит сил. Мне стало многое известно.

— Дядя Мануил…

Эти два слова, произнесённые Еленой, напомнили Палеологам о том, что и в Стамбуле, в самом сердце умирающей империи, у них есть глаза, уши и коварный разум, который, как многим казалось, слишком долго находился в ничегонеделании. Или это было не совсем так? Точнее сказать, совсем не так, ведь не просто так византиец уже как два десятка лет назад вернулся в уже не Константинополь, но Стамбул, как бы сдавшись на милость Мехмеда II. Понимал, хитрец, что такого человека, готового говорить, открывать многие тайны и давать нужные советы, не тронет даже давний враг.

А случилось это самое возвращение через пять лет после свадьбы Софьи Палеолог и Ивана III. Как раз к тому времени, как стало ясно — Палеологи сумели закрепиться в Москве, получив пусть не власть, но возможности.

Софья в Москве. Андрей в Европе, мечущийся меж монаршими дворами вроде бы как ничтожный проситель, а на деле собирающий важные слухи, сплетни, выведывающий и вызнающий мало-мальски пригодное для рода. А что тогда там, близ прежних владений? Всё верно, именно Мануил Палеолог и его сын Андрей, который ради пущего укрепления своего положения даже принял ислам, став именоваться Мехмед-пашой и служа при османских судах в Стамбуле. Вроде и не очень важное место, но зато сколько позволяющее узнать для сообщения сперва отцу, а потом доставляемое в Москву и Андрею в Европу.

Основа в Москве, поддержка из Европы и Османской империи. Всё ради восстановления прежнего величия и, возможно, возвращения законно принадлежащих роду Палеологов земель. Так было задумано. Однако…

Появление интереса Борджиа к Москве. Затем вроде скрытая, но в то же время очевидная поддержка Елены Волошанки и её сторонников в борьбе за наследование русского престола. Арест и заключение в подземельях замка Святого Ангела Андрея Палеолога, который, понятное дело, в обмен на жизнь должен был рассказать если и не всё, то многое. Спрашивать Борджиа умели, а солгать им так, чтоб поверили… Софья знала, что её брат не настолько умён и хитёр.

Зато оставались Мануил и его сын в Стамбуле. Мало кто знал, что именно там делает самый старый из Палеологов. Зато знающие осознавали, насколько он должен был оказаться важен потом. Да и до этого… Совсем не просто так Иван III после долгих раздумий решился на временный союз с крымским ханом Менглы-Гиреем. Не из прихоти султан Баязид II милостиво и с почтением принимал послов царя русского, попутно заключая договора о торговле. Работу Мануила можно было назвать безукоризненной, настолько тонко он своими советами и заработанным доверием подводил султана к нужным действиям. Османам не тягаться с теми, кто с молоком матери впитал в себя истинно византийскую склонность к интригам, а воспитание отточило её до близкой к совершенству.

И вот теперь в своих письмах, передаваемых с верными людьми, Мануил сообщал, что Османская империя умирает. Трагедия? Нет, Палеологи были рады, что увидят крушение врага, лишившего их власти над родовыми землями. Досада от того, что рушатся имеющиеся связи и всё ещё возможные, пускай вновь отсроченные, планы? Опять же неверно! Там где многие видели крах, они могли разглядеть возможность.

Какую возможность? Воспользоваться противоречиями и в нужное мгновение сделать одному, а то и нескольким из притязающих на куски империи предложение, от которого тем будет очень сложно отказаться. А уж потом вовсе не обязательно выполнять всё обещанное или даже часть. Но тут уж как получится, не всё можно предугадать — это Палеологи успели понять и даже принять.

— У нас нет войск, мама, — со скорбью в голосе вздохнул наиболее воинственный из детей Софьи, то есть Дмитрий. — И даже если муж Елены поможет своими воинами и в найме готовых сражаться за золото — как мы сможем противостоять пусть умирающей, но ещё грозной Османской империи? Путь либо через враждебную нам Молдавию, либо через Польшу и Венгрию. Это далеко, сложно, очень опасно. И приведёт только к гибели войска… которого всё равно нет.

— Воюют не только мечами, сын! Сначала слова, потом обещания, а уже после, если не удалось добиться желаемого, следует использовать отравленный кинжал. Мы начнём убаюкивать песнями сирен того, кто более прочих боится за своё положение и жизнь, если Османская империя начнёт распадаться на куски. Того сына султана Баязида II, который сидит не в окружении единоверцев, а окружён большей частью христианами, помнящими о своей вере и смиренно ждущими освобождения от гнёта.

— Махмуд в Варне или Мехмет в Салониках? — мигом уловила подсказку матери Елена.

— Тот, что в Салониках, — по доброму улыбнулась Софья своей любимице. — И знаете, почему именно он?

— Морея, — хихикнул Василий. — Там нас помнят. И не только там, а вообще греки.

— А болгары были бы полезнее, — вздохнул Дмитрий. — Я про восстания против османов.

Тут Софья лишь отмахнулась от смотрящего исключительно в сторону войны сына. Палеолог не хотела рисковать, ставя на силу меча. Не в нынешнем положении, когда своих мечей почти что и не было, если не считать тех немногих, кто вместе с её семьёй бежал от гнева Ивана III. Да и то… Немалая их часть наверняка предпочтёт покровительство Александра Ягеллончика, а вовсе не беглой царицы. Или будет рядом лишь до тех пор, пока её сундуки с золотом и каменьями не покажут дно. А этого ждать не так и долго. Неудача с казной в Белоозере, которую она надеялась захватить, изрядно подточили ещё несколько возможных планов. Потому оставалось лишь то, что мало зависело от золота. От большого количества золота, если быть честной.

Вместе с тем не только из-за опасения ввязывать в полноценную войну она опасалась лезть в болгарские земли. Была и другая причина, не менее, а то и более весомая.

— Нам нельзя ещё раз вызвать неудовольствие Борджиа. Лучше всего и вовсе не привлекать их внимания, — нехотя выдавила из себя глава рода Палеологов.

— Они лишь выскочки, которым…

— Успокойся, Юрий! — повысила голос Софья, властным голосом придавливая не очень разумного своего ребёнка. — Они уже растоптали наши планы, просто видя помеху. А что будет, если сочтут нас своими врагами? Посмотри в сторону Франции, Османской империи, Мамлюкского султаната. Кто из врагов этих интриганов, отравителей и полководцев может сказать, что сохранил прежнее, не говоря о приобретении им принадлежащего? Рим Изначальный вновь показал свою силу. Силу новую, от которой нам лучше держаться подальше.

— Но Болгария…

— Она рядом с Сербией, Дмитрий, — уже спокойно уточнила Палеолог, зная, что этот сын может воспринимать разумные слова. Конечно, когда не находится в ярости. — И среди болгар уже шныряют люди из Рима… или из Приштины, что теперь одно и то же. А вот греков Борджиа презирают, считая склонившимися перед завоевателями, слишком покорными, а потому недостойными. Потому нам нужен не Махмуд, а Мехмет! Сейчас ему не на кого опереться. Если империя распадётся, то остальным сыновьям Баязида II — тем, кто уцелеет вначале — придётся тяжело. Но мусульманские подданные и подданные христианские — это большие отличия. А Махмуд… Или бросится к ногам единоутробного брата, Ахмета, или Борджиа помогут ему отправиться в магометанский рай.

Слова бывшей царицы находили отклик в разумах одних из её детей и просто пробивались под толстые черепа других с тем или иным успехом. Но противоречить матери… на подобное никто не осмеливался, даже её любимица. К тому же Елена и так была с ней во многом согласна. Почти во всём, помимо того, что сама хотела бы получить больше влияния на трёх своих братьев, тут собравшихся. Но тут великая княгиня Литовская могла и готова была подождать. А ещё добавить…

— Может нам нужно не ускользать, а пойти на поклон? Одаряют не только златом, но и словами. Мы знаем многое. И об Османской империи тоже!

— Об этом потом, сестра, — прищурился Василий, успевший немного стряхнуть с себя хмель. — Мехмет. Что мы ему дадим и что получим в ответ?

Вот на этот вопрос Софья готова была ответить с удовольствием.

— Надежду! Пусть думает, что законные наследники Мореи смогут умиротворить население, помочь ему удержаться. Этот сын султана решил позаботиться о своём будущем, каким бы ни был исход империи. А то, что он хочет нам дать… Земли, деньги, сделать немусульман не просто почти бесправными зимми, а только немного ниже своих правоверных.

— Обещать не значит выполнить, — чуть ли не пропела Едена. — Нам нужно будет позаботиться, чтобы не приняли за тех, кто договаривается с магометанами. Борджиа! Они с высоты Святого Престола объявили, что сделают с теми, кто их не послушается.

— Не послушается понтифика…

— Прошли те времена, когда слово Папы Римского весило больше слова монархов, Вася, — посмотрела великая княгиня Литовская на брата сверху вниз. — И уже не будет! Их поддерживают связанные уже двумя браками Трастамара и Ависская династия. Испания и Португалия — это много! Нам нужно договариваться. Говорят, что Борджиа стали ценить данные ими клятвы.

— Только Чезаре и Лукреция, дочь, — уточнила Софья. — Верить Александру VI означает самим рыть себе могилу.

— Если и так, что это меняет?

— Ничего, — с заметным недовольством отозвалась царица-беглянка. — Говорить с Борджиа придётся. А ещё и с Авиньоном.

Тут уж даже Елена удивилась, не говоря о её братьях. А всё потому, что им пока не хватало кому разума, а кому просто умудрённости, что приходит с годами. Лишь Софья Палеолог понимала, что один договор хорошо дополняется другим, дабы не сложить все яйца в одну корзину. В политике подобное часто заканчивается очень плохо. Но осторожность! И бдительность! Вражда между Римом и Авиньоном не собиралась исчезать. А раз так, то требовалось, чтобы обе интересующие Палеолог стороны не догадывались о том, что переговоры ведутся и там, и тут. Или на подобное не стоило надеяться, учитывая очень уж высокую осведомлённость Борджиа о том, что они знать ну никак не могли? Это ещё предстояло как следует обдумать. Мысли, так они имелись. Нужно было лишь проверить кое-что, способное принесли большую выгоду и, в конечном итоге вернуть семье Палеологов место на троне. А уж как он будет называться и где находиться… не самое важное.

* * *

Русское царство, Москва, июнь 1497 года.

Франческо Галсеран де Льорис и де Борха думал уехать из Москвы вскоре после того как удалось то, чего так желал его родственник и итальянский король Чезаре Борджиа. Думать то думал, но и сам не заметил, как завяз в русских делах, словно в болоте. Золотоносном таком, а ещё дающим, как оказалось, огромное влияние. Ведь нежданно-негаданно столица Русского царства становилась одним из очень важных мест, где вершилась мировая политика. А что ещё надо представителю древнего и теперь уже королевского рода де Борха, как не быть причастным к таким вот делам? К тому же тут, в Москве, он уже успел обзавестись влиятельными и обязанными ему союзниками. Пока что это было больше тайно, но он сильно надеялся, что в скором времени тайное станет явным.

Когда? С переходом власти от Ивана III к его наследнику, конечно. Ждать этого события, глядя на происходящее с пока ещё живым и правящим русским царём, вряд ли придётся долго. Очень уж болезненно царь перенёс бегство не просто одной своей жены, но и всех её детей. Сперва ещё крепился, думал мысли о возможном походе на великое княжество Литовское, благо и войско было сильно, и возможность заключения крепкого союза с Италией позволяло обезопасить себя во время этой войны от части угроз со стороны иных государей… Но то было сначала. Потом всё резко изменилось.

Иван III, получая письма от уже пару лет как ставшей великой княгиней Литовской Елены, своей старшей дочери, словно постарел на десяток, а то и более лет. Франческо де Борха, узнав о том, сперва было подумал, что любимая дочь царя написала отцу нечто злобное, яростное, способное ударить по душе… Ан нет, не то. Понимая, что ему, как родственнику и послу Чезаре Борджиа, требовалось понимать происходящее со столь важным для Италии государем, посол обратился к обязанному ему Федору Курицыну. Этот думный дьяк и старый, с ещё юношеских лет, друг Ивана III, после бегства Софьи с её детьми стал не просто ближним советником царя, а чуть ли не единственным, с кем тот ещё продолжал нормально разговаривать, а не ограничиваться лишь краткими приказами. С ним, ну а ещё с Дмитрием, внуком и по сути единственным близким родственником, который оставался тут, в Москве и вообще в пределах Русского царства.

Курицын не мог не ответить итальянскому послу, не выполнить просьбу того, кому был обязан как сам, так и за исторжение за пределы царства всех Палеологов. Ответ же оказался… не самым ожидаемым. Иван Васильевич получал от дочери письма, наполненные не гневом, а просьбами если не простить её мать и уже взрослых братьев, так хотя бы не карать, оставить в покое за пределами Руси. Не вынуждать их бежать ещё дальше, в такие места, где они уже не смогут быть уверены в своей безопасности. И вот это… надломило действительно могучего монарха, поставившего благо государства выше личного покоя.

— Тяжким грузом ложится всё то, что государь делает против своего сердца, духа, но согласно разуму, направленному на благо Руси, — сокрушался в разговоре с Франческо де Борха Курицын. — Он же видел, что если победит Софья, то сгинет единственный сын его первенца, Ивана Младого, которого государь действительно любил, как и первую жену свою, Марию Тверскую. А если бы Елена Волошанка смогла одержать верх, зримо показать, что она сильнее, что за неё и бояре с детьми боярскими, и духовенство… Она бы не пожалела ту, что и мужа её отравил, и на сына покусился бы непременно.

— Его Величество и мой родич Чезаре Борджиа сказал бы, что это есть зараза азиатская, татарами привнесённая и прочими, кто чужд вашей стране, — не стал скрывать посол Италии, понимая, что с Курицыным они с некоторых пор связаны общим и удачно завершившимся заговором. Таким, память о котором не разорвать, да и последствия на долгое время останутся.

— Боже, храни нас от козней лукавого, — перекрестившись, пригорюнился думный дьяк и государев советник. — Может то и впрямь его работа, нам, грешным, на ухо ночью нашёптанная.

— А может просто людей, слишком долго смотревших в сторону Орды и хворей не тела, а разума нахватавшихся, — Франческо Борджиа уже мог не только понимать, но и говорить на ранее чуждом языке очень даже хорошо, понимая оттенки слов, но вот акцент оставался ужасен, как ему говорили обучавшие его. Потому слова произносились медленно, хоть так делая речь сколько-нибудь понятной для русских.

— И так тоже… — развёл руками думный дьяк. — Только для Ивана Васильевича это уже неважно. Понял, что стравливая одних с другими, жертвуя не кем-то дальним, а совсем уж близким, грех великий совершал, тем самым магометанам уподобившись, что врагами Руси испокон века были. Поняв же… Вроде живёт, а вроде и нет. Доживает. А чтобы боли меньше было, пьёт пуще прежнего.

Про питие русского царя Франческо Борджиа и без того знал. А как не знать, если на пирах, куда часто приглашали и его, как посланника итальянского короля, Иван III действительно пил часто и много. Слишком много, сильно тем отличаясь от большинства своих бояр и иных, которые соблюдали в этом крайнюю умеренность. Но тогда, до случившегося, это было ещё как-то ограничиваемо собственным разумом государя, но вот теперь… Теперь всем становилось ясно — долго тот не проживёт, несмотря на то, что разум оставался ясным. Приказы отдавались верные, да и никакого разброда и шатания среди приближённых не просматривалось. Вот только Елена Волошанка и сплотившиеся вокруг неё сторонники понимали, что совсем скоро можно ожидать попытки оставшихся сторонников сбежавшей Софьи — тайных, понятное дело, поскольку явные либо бежали с ней, либо находились в опале, либо… с ними и вовсе произошло нечто печальное — попытаться обратить поражение в победу.

Мать нынешнего наследника понимала, что попытаться вернуть Софью оставшиеся её сторонники могут лишь сразу после смерти Ивана Васильевича, да и то лишь если она, Елена, окажется недостаточно сильной, не сплотит вокруг себя не только нынешних союзников, но и колеблющихся. И в этой ей требовалась помощь. Очень даже требовалась уже потому, что среди духовенства она была, так скажем, открыто ненавидима сторонниками Иосифа Волоцкого и сосланного в отдалённый монастырь Геннадия, бывшего архиепископа Новгородского.

Волошанка нуждалась в помощи, она её и получила. Для начала советами… опять же от него, Франческо Борджиа. Воплощению же совета в жизнь помогло то, что тот самый Геннадий, бывший архиепископ, оказался прямо замешан в делах с доминиканцами. А удавшаяся ранее связка доминиканцев, сторонников Геннадия и Иосифа Волоцкого с бежавшей Софьей и смертью Ивана Молодого позволила убедить через Курицына русского царя в том, что и так поселившиеся у него в голове мысли об изъятии немалой части церковных земель в пользу государства надо проводить без промедления, пока поздно не стало, пока не случился опасный для государевой власти бунт «князей церкви». Благо и яркий пример такого изъятия уже был. Как раз в Италии, где понтифик передал итальянскому королю почти все церковные земли. Ну а то, что это отец делал щедрый подарок сыну, соблюдая прежде всего интересы своей семьи — это уже мелочи… с определённой точки зрения.

Какой был стон, вой и огромное число проклятий от некоторых особо озлобившихся «князей церкви»! Только ничего из этого не помогало, равно как и попытки Иосифа Волоцкого и иных добиться от Ивана III отмены или хотя бы смягчения. Аукнулась «иосифлянам» связь видных их представителей с доминиканцами, которые, как считал царь, были прямо причастны к отравлению его сына. Добавить к этому состояние, в котором он пребывал после бегства своей жены со всеми детьми и… Такого удара не ожидал никто. Разве что доживающий последние дни, но всё никак не умирающий патриарх Зосима довольно улыбался, видя как пусть и на закате его жизни, но все его противники внезапно оказались под мощным гнетом того, кого мнили своим верным покровителем и защитником.

Как раз то, что требовалось Елене Волошанке. Курицыным и Патрикеевым для того, чтобы перетянуть на свою сторону тех самых колеблющихся. Отчего изъятие церковных земель должно было этому поспособствовать? Да просто очень уж их, земель, было много. Сказался порочный обычай оставлять бояр, детей боярских и даже многих князей оставлять монастырям «задушное», уходя туда на старости лет «грехи замаливать». По существу поколение за поколением церковь получала часть земель в обмен на обещание царствия небесного. Те же индульгенции, которые были запрещены Александром VI, но более хитрые, зато и более выгодные. Воистину византийство — брать даже не деньгами, а имениями, пахотными землями, вековыми лесами с ценной древесиной и всё в этом же духе. Так было… и так перестало быть ещё несколько лет назад, когда Иван III указом запретил своим подданным оставлять «задушное» церкви. Только запретить то он запретил, но веками накопленное оставалось не во власти государства, усиливая власть не светскую, но духовную. И вот…

Бояре, дети боярские, дворяне — все они или почти все хотели расширить владения. Каким путём? Тут либо надеяться на милость государеву саму по себе, либо участвовать в многочисленных войнах в надежде на то, что отличившиеся, помимо добычи воинской, получат и земли. А уж из числа завоёванных либо в иных местах, так то государю решать. Хотя намекнуть со всей почтительностью и ему можно. Теперь же совершенно нежданно-негаданно в распоряжении монарха появлялись новые и обширные земли внутри державы. Те, раздачей малой части которых можно было показать боярам и прочим, что им есть на что рассчитывать в будущем. Зато от сторонников Софьи, которые тесно были связаны именно с духовенством… шалишь! Тут уж скорее могли вернуть «задушное» и прочие штуки, полезные лишь для церкви, но не для русской аристократии.

Франческо Галсеран де Льорис и де Борха довольно улыбался, читая донесения, передаваемые через секретаря разными прознатчиками в Москве и не только. Приятно было осознавать, что почти все планы его короля уже воплотились и продолжали действовать во благо Борджиа. А он, Франческо, есть часть рода, а потому и не окажется в стороне от дождя королевских наград. Пока что здесь, ведь именно пребывание его в качестве посланника Италии в Москве позволяет держать руку на пульсе этой большой и становящейся всё более сильной страны, ссориться с которой у Рима не было никакого желания. Вот намерение расширять торговлю — это совсем другое дело. Корабельный лес, пенька для канатов, иные важные для Италии товары. А ещё то, что Его Величество называл «большая политика», намекая на общих для всей Европы врагов, с которыми боролся сам и то убеждал, то принуждал к этой борьбе и остальных государей.

Война с Османской империей, теперь с Мамлюкским султанатом. Даже враг Италии, Франция, вынужденно накинувшаяся на Хафсидский султанат, против своей воли лила воду на мельницу Борджиа, помогая перемалывать тех, с кем Рим никогда и ни за что не собирался договариваться на долгое время.

Но эти магометанские владения были в пределах досягаемости итальянской армии… в отличие от иных, тоже опасных и пока ещё не познавших горечь по настоящему болезненных поражений. И первей всего к этим государствам относилось Крымское ханство. Вроде как вассал Османской империи, но учитывая печальное положение последней… Неудивительно, что хан Менглы-Гирей почувствовал себя сильнее Дома Османа и с ещё сильнее разгоревшимся голодом посматривал на новые вкусные куски. Победа над польско-литовскими войсками, одержанная совсем недавно, ещё сильнее разожгла в нём уверенность в собственных силах. Теперь он смотрел не только в ту сторону, дающую желанную его войскам добычу, но и в иные. Хан осознавал, что для того, чтобы сделаться сильнее, ему нужны не просто новые земли для кочевий, а населённые единоверцами, которых можно призывать в набеги, тем самым делая свои конные лавины куда опаснее прежних. А это значило… необходимость покорить остатки Большой Орды, а также лежащее за ней Астраханское ханство, по сути тоже осколок той самой Орды.

И обстановка этому ничуть не препятствовала. Османской империи не было дела до строптивого вассала, Баязиду II самому бы на троне удержаться и удержать империю от развала. Литва с Польшей? Ослаблены поражением и вынуждены опасаться новой войны, теперь уже с Русским царством, имеющим претензии не немалую часть литовских земель. Ну а само Русское царство… вот тут и таилось то, что ещё не было до конца осуществлено послом Италии на Руси.

Дело в том, что Иван III не брезговал заключать союзы даже с теми, кто ну никак не являлся другом Русского царства. В частности, с Крымским ханством. Не раздумывал и насчёт возможности натравить таково вот дурнопахнущего союзника на те русские земли, которые уже давно находились под властью Литвы. Другое дело — совместные действия против Большой Орды, но если б они были одни, без того разорения южнорусских земель, во время которого в Крым были угнаны многие тысячи пленников, которые и продавались потом на всех невольничьих рынках сперва Крымского ханства, а потом и иных магометанских стран. Подобное… запомнилось и оставило дурной след.

Самого Франческо Галсеран де Льорис и де Борха это слабо волновало, но вот приказы короля были недвусмысленны — всеми силами содействовать разрыву союза Русского царства и Крымского ханства. Вместе с тем Чезаре Борджиа понимал давность и прочность союза между Иваном Васильевичем и Менглы-Гиреем, а потому время на достижение цели не очень тои ограничивалось. И, само собой, сперва основные силы посольства были приложены к решению проблемы Палеологов. Зато теперь, когда Срофья и остальные вынуждены были бежать, потеряв не только положение, но и немало сторонников, пришло время решать и крымский вопрос.

Никогда не прикладывать все усилия лишь в одной точке — это было одним из принципов, которыми руководствовались Борджиа в своих интригах. Вот и сейчас, вбивая клинья между Русью и Крымом, действия велись в нескольких местах, лишь одним из которых была Москва и находящийся в ней Франческо Борджиа.

Находящиеся в Османской империи люди нашептали в нужные уши слова о том, что в Риме, договариваясь с Москвой о пока что торговом союзе с возможностью развития оного в более тесный, намекнули царю о том, что не возражают и, более того, всячески поддерживают его стремление поглотить Казанское ханство, остатки Большой Орды, Астрахань, а также… Крым. Дескать, если Иван Васильевич двинет свои войска туда, то непременно получит поддержку не только Италии, но и многих других стран. Равно как и обещания безопасности на западном порубежье Руси. Естественно, подобное дошло до ушей Баязида II, который, будучи и без того изрядно обеспокоенным понесёнными в войне потерями, предупредил своего пусть строптивого, но все же полезного и нужного вассала в Крыму.

Само предупреждение — опять же пустые слова. Но к словам было что добавить. Борджиа знали, по каким именно больным местам бить и с какой силой это лучше всего делать. И в какое время тоже! Немало крымских татар то тем или иным делам находились в Москве и иных русских городах. И среди них хватало тех, кто участвовал в набегах на Киев и иные южнорусские города, находящиеся сейчас под властью великого князя Литовского. А в посольстве короля Италии хватало мастеров своего дела, умеющих убивать быстро, незаметно и так, как требует обстановка. Вот и случился массовый падеж крымчаков, причём в большинстве своём вовсе не от ядов, которые способны вызвать подозрения о причастности Борджиа. О нет, причины смертей были совсем-совсем иными! Свистнувший из переулка арбалетный болт, вонзающийся в горло любителю насиловать, а потом продавать юных русских девиц. «Чеснок» и «волчьи ямы» на казалось бы безопасной дороге и последующая засада с уничтожением всех способных что-либо сказать, куда попал едущий из Москвы в Касимов с большим сопровождением из единоверцев и одного с ним народа другой крымчак, похвалявшийся, как хорошо и много он награбил в тех самых набегах, как легко и приятно было рубить бегущих крестьян. Взорвавшийся в корабельном трюме бочонок с порохом, причём посреди реки, когда ещё один подобный отплывал по Дону вниз, в родные крымские края.

Смерти как смерти, мало ли что случается. Так? Отнюдь! Просто сразу после этих смертей в нужных местах появлялись берестяные грамотки, на коих сразу на нескольких языках было написано, кто убит и за какие прегрешения. Вот это уже способно было вызвать серьёзное беспокойство, как только дошло до ушей Менглы-Гирея. Не само по себе, но вкупе с тем, что наследником Ивана III стал не понятный и предсказуемый царевич Василий, а Внук Ивана Васильевича и сын Елены Волошанки Дмитрий. Сам по себе этот отрок четырнадцати лет ещё не стал полностью взрослым и способным иметь собственное мнение, зато стремления как его матери, так и приближённых к Волошанке людей было хорошо известно. Патрикеевы, Курицыны, Ряполовские, иные — все они откровенно тяготились союзом Руси и Крыма, считая оный если и полезным ранее, то принесшим и множество хлопот. А тут цепь убийств, которые вовсе не собирались прекращаться. Менглы-Гирею было о чём призадуматься! Одно к другому, а там цепляется и третье…

Он и задумывался. Насчёт того, что «а не отправиться ли в очередной набег уже на московские земли»? Не сразу, не просто по воле Аллаха, а лишь когда Русь окажется ослабленной, не готовой отразить удар с южных рубежей. И точно не при царствовании Ивана III, поскольку понимал, что даже союз с такими вот неожиданностями для Крыма слишком важен. Особенно с сохраняющейся угрозой от хана Большой Орды Шейх-Ахмеда.

Котёл с адским варевом, которое столь любили замешивать Борджиа, закипел и тут, в русских землях. И их посланник родной крови Франческо Галсеран де Льорис и де Борха, был этим чрезвычайно доволен. Подбрасывать туда специй поострее, не забывать подкладывать свежие поленья — тогда всё будет как надо, а союзу Москвы и Крыма жить самое долгое до смерти Ивана III и ещё, быть может, несколькими месяцами после неё. Ибо не подобает христианским государям союзничать с маврами, османами и прочими магометанскими правителями. И уж особенно не стоит пользоваться их войсками, чтобы натравливать на своих соседей. Это уж и вовсе негоже! Не союзы, а завоевания. Вот когда тут, на Москве, это полностью осознают — тогда Рим с охотой посоветует, а может и делом поможет. Всё ж Крымское ханство опасно не только для Руси и Литвы с Польшей, но и для прочих. Особенно если запустить очередную болезнь, дать родиться новой «османской империи». Было уже в прошлом, а значит нельзя вновь совершать схожую ошибку.

Стук в дверь и… ввалившийся в комнату Павел Астафьев, задыхающийся от быстрого бега, с доносящимся запахом лошадиного и человеческого пота.

— Царь Иван… Васильевич… Только что нашли в опочивальне… Уже холодный. Во сне отошёл.

Выдавив из себя эти слова, бывший боярский сын родом из Вереи, а ныне рыцарь Ордена Храма устало осел на лавку. В ногах сил явно оставалось немного, а вот глаза смотрели на посла испытующе, ожидая ответных слов. И они не заставили себя ждать.

— Гонцов всем! Патрикеевым. Ряполовским, Курицыным.

— Они… уже знают.

— Не о смерти, Павел. О нужде встретиться. Если что начнётся, то сейчас. Софьи и других Палеологов больше нет на Руси, но сторонники то остались. И церковь местная, она попробует вернуть утраченное. Елене и Дмитрию, наследнику, а теперь государю, понадобится вся поддержка, которую им смогут оказать.

— Тогда нужны гонцы к иным послам. Европейским.

— Позаботься. И позови Захарова с Мальгани. Нужно спешно обдумать, как дело будем делать. И письмо Его Величеству надобно срочно писать. Но этим я сам займусь.

Пересилив себя, Астафьев поднялся с лавки и, всё ещё слегка пошатываясь, покинул комнату. Дел у него хватало, да и самому послу предстояло изрядно потрудиться. Смерть любого из государей, она почти всегда приходит неожиданно, даже если признаки её приближения присутствовали в изобилии. Вот и сейчас… Да, Франческо Галсеран де Льорис и де Борха ожидал скорой смены на русском престоле, но она всё равно оказалась внезапной. Что ж, случившегося не изменить, прошлого не вернуть. Оставалось лишь действовать, благо, как именно поступать, он уже имел представление.

Глава 4

Иерусалим, июль 1497 года.

Что происходит, когда в одном — довольно небольшом, к слову сказать — городе собирается великое количество войск, да не абы каких, а отборных, под предводительством высшей знати и аж трёх полноценных государей? Правильно, полный бардак и хаос, преодолеть которые очень и очень сложно. Можно ли в принципе? Конечно, но в нашем случае ситуация усугублялась тем, что многие крестоносцы пребывали в нехилой такой эйфории. Ну как же, возвращение аж самого Иерусалима, цели, к которой стремились с середины XIII века. Почти два с половиной века и вот оно, возвращение.

Религиозный, мать его, экстаз у многих и многих. Порой мне даже неловко становилось от своего откровенного цинизма пополам с ехидством. На сколько? Секунды на три… раза четыре за всё время. Видимо, влияние коллективной такой ауры всё же не есть полная антинаучная выдумка. Но ничего, стоило только вспомнить все «подвиги» распространителей любой из ветвей авраамизма, как вновь возвращалось естественное для меня состояние.

А меж тем первые несколько дней пришлось исполнять представительские функции аж в двух ипостасях — как король Италии и как Великий магистр Ордена Храма. И ох уж этот Храм Гроба Господня, в котором пришлось пребывать немалую часть времени, изнывая от жары, да ещё в полном облачении главы тамплиеров. Церемониальном, то есть состоящем не только из доспеха, но и роскошного плаща поверх брони. Дескать, вот оно возвращение не просто крестоносцев, но и во главе Великого магистра Ордена храма. Госпитальеры? Ну а куда ж без них то! Особенно без уже их Великого магистра, а заодно и кардинала Пьера д'Обюссона. Давний знакомец, чего уж там.

Одна с ним была проблема — возраст. Семьдесят четыре года по нынешним меркам. Со здешней медициной и с учётом весьма насыщенной жизни конкретного человека — это уже не просто старость, но ещё и немощность. Однако разум был в полном порядке, а с ним и желание не просто оказаться в Иерусалиме как победитель, но ещё и остаться в этом городе, крепя практически отсутствующую сейчас оборону. А уж в обороне глава госпитальеров реально знал толк. Чего стоила та осада Родоса, когда более полутора сотен османских кораблей и более сотни тысяч солдат вынуждены были, утирая кровавые сопли, отступить, потеряв немалую часть войска. И это учитывая тот факт, что даже со всеми ополченцами число защитников Родоса не превышало тысяч этак пяти. Мда, тогда Пьер д'Обюссон покрыл себя великой славой, получив известность по всей Европе как доблестный рыцарь, и став одним из пугал для магометан. Ах да, ещё он лично водил своих братьев по ордену в атаки и был тяжело ранен. Тоже, знаете ли, показатель.

Это было в восьмидесятом году, с той поры прошло более полутора десятков лет, но… Боевой дух действительно никуда не ушёл. А потому никто — ни я, ни Фердинанд Трастамара, ни глава португальских войск Кабрал, ни тем паче Катарина Сфорца и иные — даже не думал возражать против того, чтобы именно Пьер д'Обюссон стал временным комендантом Иерусалима, а заодно и начал руководить восстановлением полноценной защиты этого важного как символ города.

Защита! Сейчас из того, что могло действительно к ней относиться, имелась лишь так называемая Башня Давида, на самом деле являющаяся не башней, а вполне себе мощной цитаделью, неоднократно перестраивающейся и улучшающееся от века к веку. И это ещё очень сильно повезло, что мамлюки были настолько дикарями в плане неприятия огнестрельного оружия, а потому не приспособили цитадель под установку артиллерии. Будь она там, вот тогда со взятием пришлось бы реально повозиться и уж точно не обошлось бы без действительно серьёзных разрушений. А так… Испанская осадная артиллерия хоть и уступала нашей, итальянской, но также была достаточно внушительной силой. Залпы, пролом в стене, вынесенные ворота… ну а дальше сыграли свою роль куда более высокие боевые навыки крестоносцев и грамотная тактика. И временные стены уже возводились. Пока что заплатки на скорую руку, равно как и установка уже крепостных орудий, что способны будут доставить серьёзные проблемы осаждающим.

Впрочем… А откуда им по большому то счёту взяться, осаждающим этим? В Османской империи свои проблемы. Мамлюкский султанат… Тут если чего и ожидать, так набега откровенных фанатиков с минимальной боевой подготовкой, каких множить на ноль одно удовольствие. Нет уж, в ближайшее время точно никто сюда всерьёз не сунется. Восстановление же стен вокруг города, перестройку Башни Давида и прочие важные детали повышения обороноспособности проводить всё равно надо. Лишним точно не окажется, да и негоже держать столь важный для Европы город в небрежении. Банально не поймут, а мне для поддержания и дальнейшего повышения собственного авторитета ни один плюс лишним не станет.

Эх, до чего ж хорошо, что начиная со вчерашнего вечера все «ритуально-религиозные танцы с бубном», то есть походы по разным «святым местам» города и выступления то мои, то иных важных и особенно коронованных персон таки да закончились. Можно было расслабиться… переменив направление бурной деятельности от связанного с религией на чисто военно-политические дела. А таковых хватало!

Бывшие апартаменты бывшего же коменданта гарнизона Иерусалима располагались, что очевидно, в Башне Давида, этом реально центре города, наиболее защищённом и важном объекте. И обставлены были на зависть многим, с чисто восточной, пышной, но не совсем уж безвкусной роскошью. В изобилии присутствовали ковры, да такие, в которых нога чуть ли не по щиколотку тонула. Подвешенные на серебряных, а то и позолоченных цепях ароматические курильницы наполняли воздух довольно экзотическими, но приятными ароматами. С мебелью как таковой у магометан всегда были определённые проблемы, но изобилие обтянутых шёлком и иными дорогими тканями подушек и пуфиков помогало с этим частично мириться. Стены… Тут и лепнина, и роспись по штукатурке опять же на восточные мотивы. Кое-кто уже намеревался всё тут перестраивать под ноль, но удалось переубедить в плане того, что поспешать надо разве что при ловле блох и резких проблемах с желудком, но никак не относительно резкой смены стиля. Разрушить — это легко и просто. Вот восстанавливать разрушенное — действительно проблемно.

Ну вот чем, к примеру, мешает эта самая роспись стен, да и в изобилии присутствующие на полу и тех же стенах ковры? Курительницы опять же дело нужное в плане добавления комфорта. Подушки и пуфики на полу — это да, не есть хорошо и привычно. А вот на диваны и кровати их перебазировать — это самое оно. Так что исключительно добавление к уже имеющемуся новых, привычных европейцам элементов, но никак не полная перестройка всего увиденного.

Разумность и рациональность именно такого подхода приходилось вдалбливать в черепа многих союзников, разжевывать до состояния питательной ментальной кашицы всю пользу от приспособления имеющегося под свои нужды, а не создание с самого начала. Вроде как получалось, но бедные мои нервы. Привычные, это да, но от этого не сильно легче. Тут не италийцы, уже давно привыкшие к особенностям своего правителя и постепенно сами перенимающие не свойственные этой эпохе привычки и даже образ мыслей. Здесь испанцы, португальцы и прочие, у которых ещё и близко не сформировалось нечто схожее. Ну да ничего, вот и пришло время формировать. Положение не просто короля Италии и главы тамплиеров, но и организатора уже двух более чем успешных Крестовых походов позволяло реально много, в том числе и относительно плавного трансформирования сложившихся за века традиций.

Привычка появляться в месте назначенной встречи не просто вовремя, но и несколько раньше, она воистину неискоренима! Это касаемо того, что я и сейчас оказался в тех самых апартаментах бывшего коменданта Башни Давида несколько раньше остальных приглашённых персон. Ну да, стоит достать из кармана часы и, откинув крышку, посмотреть, как становится ясно — аж на чёртовую дюжину минут раньше притопать соизволил. На хрена? Привычка, говорю же, только и исключительно она. И кстати, наконец-то у меня нормальные часы, то есть не только с часовой, но и с минутной стрелкой. Пребывающие ныне в Италии часовых дел мастера таки да сумели добиться необходимого усложнения механизма. Правда сверять часы всё равно надо, но тут уж никуда. У меня, к примеру, они каждый день забегают вперёд минут на семь-десять, а у Лукреции, у той отстают, но минут на пять-шесть. Тут заранее не угадаешь, пока у каждого конкретного механизма свои особенности. До массового производства тут ещё далеко, но хоть нормальные… прототипы появились, уже есть хорошо и хорошо весьма.

Пытаюсь сдержать зевоту, что вроде как и получается, но не слишком. Ночка выдалась бурная, пусть и в хорошем смысле этого слова. Вот и зеваю периодически с самого момента возвращения к профессионально королевско-политической деятельности. Ч-чёрт, опять зевок. Да что ж ты будешь делать! И аккурат в этот момент вошла герцогиня Миланская собственной персоной, словно в противовес мне, выспавшаяся, довольная, вся из себя цветущая. И едва только за ней закрыли дверь с той стороны, тем самым отрезая от относительно посторонних — доверенная охрана ж, не абы кто — как Львица Романии тут же поинтересовалась с заметной долей ядовитости в своих словах:

— Бессонная ночь, Ваше Величество? Неужели думали о делах государственных? Или может быть сочиняли важную речь, с которой замыслили обратиться в воинам с крестом на знамёнах? Или…

— Отдыхал с парочкой освобождённых недавно из гарема прелестниц. Это ж ни разу не секрет и нигде не тайна, Катарина, — на сей раз всё ж удерживаюсь от очередного приступа зевоты. Видимо, ядовитость Сфорца служит неплохим нейтрализатором. — Думаю, уже не раз разболтали и слуги, и другие девицы, ныне абсолютно свободные и высматривающие себе покровителей из числа крестоносцев.

— Все вы, Борджиа, падкие на женщин. Даже те, кто вроде бы и не должен.

— Лукреция, понимаю, — улыбаюсь в ответ, а заодно чисто эстетически любуюсь собственно Катариной.

Она ведь тоже более чем красива и сама об этом прекрасно знает. И пользуется, появляясь в действительно шикарных, подчёркивающих все выгодные грани своего облика нарядах. Отсюда и огромное количество поклонников, невзирая на то, что она реально была верна своему мужу. Сперва одному, затем второму. Серьёзный такой подход, правильный, даже немного завидно. Я то свою кобелиную натуру слишком хорошо знаю, равно как и то, что бороться с ней крайне сложно. Да и вообще моногамия — это несколько не моё. Отсюда и периодические загулы даже когда нахожусь в Италии. Конечно же, очень осторожные и ни разу не выносимые напоказ, дабы Хуану не расстраивать, к коей отношусь со всей нежностью и крайне бережно. Здесь же, по ту сторону Средиземного моря, да пребывая вдали от Рима уже довольно долгое время… Спасибо, но аскетизм — это ни разу не про меня. Во всех отношениях этого слова, но особенно в постельных утехах с прекрасными дамами.

— Да, Лукреция, — подтвердила Сфорца. — Чезаре, твоей сестре-королеве пора замуж. Уже действительно пора!

— Будущий консорт де-факто готов, ждёт лишь, когда вся суета с этими войнами малость уляжется. Надёжный, безопасный, готовый принять все особенности своего будущего брака.

— Корелья… Иного я и не ожидала.

— Ну а кто ещё, кроме Мигеля? — риторически спросил я, ничуть не требуя ответа. — Сестрёнка его знает, относится как к другу и понимает, что тот не станет мешать её увлечениям. Особенно если она, в свою очередь, не станет ограничивать его гомерические загулы по всем борделям в пределах досягаемости. А она не станет. Как раз по причине именно дружеского отношения. Супружество по расчёту, но такое, которое выгодно и не раздражает обе стороны.

— Я буду рада присутствовать на этой свадьбе. И всегда готова посоветовать юной Лукреции, как сделать семейную жизнь более приятной. Даже в её особенном случае.

Искренность, вот что сейчас прозвучало в словах владычицы Милана. Редкая гостья в её случае, но со мной она проявляла оную куда чаще. Нежели с остальными. Признаться, немало для этого было приложено усилий, но результат того действительно стоил. Особенно учитывая важность этой конкретной Сфорца и планы по поводу уже её детей в среднесрочной перспективе. А пока…

Время. И проявляемая остальными пунктуальность. Раскланиваюсь с Великим магистром госпитальеров Пьером д'Обюссоном, который, бодрясь из уже крайне невеликих сил, вошёл, высоко держа голову и всем своим видом показывая, что ещё способен достойно представлять свой Орден. Гордый он, вот и стремится доказывать даже то, что доказывать как бы и не стоит. И перед теми, кто в подобном не нуждается, ибо и так уважает его заслуги в прошлом и настоящем. Как ни крути, но госпитальеров он до сих пор держит в кулаке, управляя, направляя и поддерживая авторитет структуры. Расширившейся по итогам уже завершившегося Крестового похода и готовой переварить ещё пару вкусных кусков по итогам нынешнего.

— Кресло к вашим услугам, Пьер, — ни капли сочувствия в словах, а то взбрыкнёт, ибо возраст его единственная реально больная мозоль. — И герцогиня буквально за минуту до вашего прихода интересовалась, как именно лучше всего перестраивать цитадель, чтобы установленные крепостные орудия во время частой стрельбы не повреждали собственно стены. Очень уж они тут местами к этому не приспособлены.

— Это сложно, но осуществимо, — мигом загорелся д'Обюссон непритворным энтузиазмом. — Я сейчас покажу. Тут есть бумага и чернила… Сейчас. Пойдёмте, герцогиня!

Понимающий и чуть ироничный взгляд Миланской Паучихи. Нет, ну а чего? Мы и впрямь с ней это обсуждали, разве что не минуту назад, а вчера. Вот пусть малость отвлечёт дожившего до почтенных лет госпитальера. Мне же стоит перемолвиться несколькими словами с… О как! Эти двое одновременно появились, друг с другом беседуя. Король Испании Фердинанд Трастамара и командующий португальскими войсками, задействованными в Крестовом походе, Педро Алвариш Кабрал. Что с одним, что со вторым я впервые столкнулся тут, в Иерусалиме. Но если о супруге Изабеллы Католички я и так знал очень много и во всех подробностях от Хуаны, то вот Педро Кабрал, тут уже более сложная картина.

Кабрал… В моей истории этот выдающийся военачальник и мореплаватель был известен прежде всего как первооткрыватель земель, позже получивших название Бразилия. Этим он обессмертил своё имя в истории. Однако о чём частенько забывали, так это о другом его новаторстве, которое гораздо позже получило название «дипломатия канонерок». Тогда, не помню уж в каком году, когда Кабрал уже находился в Индии, на один из португальских торговых постов напали не то арабы, не то индусы, не то сборная солянка из вышеперечисленных. В большом таком количестве напали, убив несколько десятков португальцев, застигнутых врасплох. Оставшиеся, отстреливаясь, отступили к кораблям, откуда уже была выслана поддержка, после чего нападающих отбросили. После этого Кабрал некоторое время ждал от тамошнего правителя объяснений и выдачи голов либо живых организмов, которые всё это устроили и которые принимали непосредственное участие. Не дождался… Потому и решил действовать так, как и подобает «непреклонному белому человеку».

Хорошо так дал понять, кто есть ху в этой части света и вообще. Не мудрствуя лукаво, Кабрал просто напал на флотилию арабских торговцев, которые были заказчиками случившегося нападения. Немало кораблей банально потопил, с десяток взял относительно целыми — те, которые были наиболее ценными, с заполненными дорогостоящим грузом трюмами — после чего устроил местному заморину, то бишь правителю, огненный ад с моря, более недели обстреливая его столицу. Душевно так обстреливая, отдавая особые «почести» дворцу самого заморина, жилищам местной знати и вообще наиболее важным объектам. Делом, а не словом показал, доказал и закрепил условный рефлекс, что когда рыпаешься на европейца, получаешь не пустые словеса, а сокрушительный удар кулаком в латной перчатке.

Воистину человек на своём месте, куда бы его не посылали! И тут, в Иерусалиме, португалец уже успел себя проявить подобающим образом, после взятия собственно города подавив в сжатые сроки малейшие угли возможного сопротивления. Несколько десятков показательно повещенных, изгнание куда подальше потенциально опасных, жёстко поставленное патрулирование самого города и его окрестностей… В общем, к моему сюда прибытию Иерусалим был если и не полностью безопасен, то вот-вот был готов таковым стать.

Вот, собственно, все и собрались. Не вообще все, а те, кто сейчас был действительно нужен и важен. Более того, собравшиеся знали, по какой именно причине они тут оказались и относились к оной… с большим таким одобрением. Не зря же Кабрал уже начал разговор с Фердинандом Трастамара, явно будучи воодушевлён сверх обычного внезапно проявившимися возможностями. Мне только и оставалось, что, протянув руку к доселе стоящему на низком таком столике красного дерева колокольчику, взять его и пару рас встряхнуть. Раздавшийся мелодичный звон привлёк внимание всех собравшихся куда лучше, чем если бы я стал повышать голос, привлекая всеобщее внимание. Так уж устроена психика большинства людей, мы чаше куда как быстрее реагируем на звон, стук, иные резкие сигналы, но никак не на голос другого человека. Вот и сейчас…

— Рад видеть вас всех не только в добром здравии, но ещё и в подобающем состоянии духа. Бодром и готовом к дальнейшим свершениям, — забросил я крючок на предмет возможного несогласия. Ага, всё норм, а значит можно и продолжить. — Хоть мы и находимся в ныне принадлежащем всем нам Иерусалиме, но сие греющее душу событие отнюдь не отменяет проблемы там, вне этого города. А проблем, как вы понимаете, хватает. Равно как и врагов.

— Враги бежали, — довольно так вымолвил Трастамара. — Мы уже заняли все прибрежные города и часть не прибрежных. Скоро и над остальными поднимутся наши знамёна.

Вояка как он есть. Видит только лишь одну грань из нескольких. Что по известной мне ещё в моём времени/реальности имелись такие сведения, что тут они получили полное подтверждение. Неудивительно, что после смерти супруги Фердинанд наделал массу ошибок именно в области политики, тем самым подложив под королевство сразу несколько мин замедленного действия.

— Чезаре говорит не про Мамлюкский султанат, — не выдержала Сфорца, глядя на короля Испании, Сицилии и Неаполя с некоторой печалью. — Султан Аль-Ашраф Кансух аль-Гаури со своим племянником теперь опасны не как обладатели сильного войска, а как разжигатели джихада, ответа на наши Крестовые походы. Но на это нужно время.

— Покушение тоже не удалось, — не сдавался в своём безудержном оптимизме Фердинанд. — Два раза они не осмелятся… Просто не сумеют подготовить ещё одно такое. Проклятые мориски!

А вот и ярость, словно под заказ, пожаловала. Понимаю, как порой сложно приходится с ним Изабелле Католичке и в то же время как легко управлять подобным объектом. Если знаешь его потаённые пружины и шестерни, запускающие и останавливающие работы тех или иных узлов «механизма».

— Новые покушения может и будут, тут как фортуна распорядится. От нас зависит лишь то, сможем ли мы останавливать смертников-шахидов на дальних подступах или же то и дело будем оказываться в реальной опасности. Но о мерах противодействия чуть позже.

— Они вообще есть? — вскинулся действительно заинтересованный и проникшийся уровнем угрозы Кабрал. Да и д'Обюссон, поболее многих знавший о магометанах и их повадках, тоже держал ушки на макушке.

— В достаточном числе и уже опробованы, — успокоил я госпитальера, который беспокоился не за остаток своей клонящейся к закату жизни, а за иное. Типичные опасения, что нашим врагам удастся посеять страх и панику.

— Тогда о чём будем говорить сейчас, Чезаре?

— О возможности, которое дало это неплохо задуманное, но проваленное из-за недооценки нас покушение. Как вы знаете, нам удалось захватить большую часть живыми, в том числе и главных. А уж развязывать языки даже самым бесноватым фанатикам мои люди умеют.

Смотрю на каждого из собравшихся, переводя взгляд с одного лица на другое. Знают, понимают, а Трастаммара и д'Обюссон даже малость… Испугались? Не то. Ага, ясно. Испанец банально нервничает при упоминании пыток, наверняка что-то из далёкого прошлого. Ну а с госпитальером иное. Этот и сам готов во имя своего ордена настругать мелкой соломкой любого попавшего в руки магометанина. Потом помолится, вернёт душевное спокойствие и безмятежную уверенность и вот снова готов к любым испытаниям. Знаю, среди моих тамплиеров подобный типаж тоже встречается и отнюдь не редко. Просто для д'Обюссона несколько непривычно обсуждение нелицеприятных деталей вот так, без какого-либо смягчения слов. Старый рыцарь никак не привыкнет к стремительно меняющемуся миру, хотя искренне старается, понимая силу, что дают эти самые изменения.

— Аль-Ашраф Кансух аль-Гаури получил этих ненавидящих всех нас морисков из Османской империи, от людей сына султана, Шехзаде Ахмета, — обмахиваясь веером, вымолвила Катарина, не скрывая улыбки. Довольна, что полностью понимает общую картину. — Где сын Баязида II, там и его отец.

— Сыновей у султана много, — процедил Кабрал, серьёзно так призадумавшись. — Баязид II уже избавился от Селима, что помешает ему сделать то же самое снова?

— Объявленный джихад и поддержка Шехзаде Ахмета большинством мулл, имамов, жаждущей крови, добычи и смертей неверных чернью?

Хороший вопрос от Миланской Паучихи. Сфорца, она Сфорца и есть, просто эта представительница семейства на нашей стороне, в отличие от некоторых. Вот португалец и нахмурился, прежде чем с некоторой задержкой дать вроде бы вполне разумный ответ.

— Он может отдать нам его, как Селима. Свалив вину за его смерть на одного из своих врагов, другого сына, влиятельного муллу или кого-то ещё.

— Верно. Но нужно ли это нам? Зачем продлевать умирание Османской империи, если появилась возможность её хотя бы расколоть на несколько частей? Однако… Если Баязид II захочет сделать нам приятное и избавиться от сынка — пусть! Только потом это станет известно другим, особенно пламенным сторонникам объявленного джихада.

— И тогда султану не усидеть на троне, — подвёл черту Кабрал. Это хорошо. Мой король будет доволен.

— Все будут довольны, — кивнул д'Обюссон.

Сфорца и Трастамара? Та же самая картина. Среди нас скудных разумом не было. А когда кратко, но чётко прорисовываются контуры намеченного плана, тогда и вовсе наступает полная ясность. Повалить уже надломленную Османскую империю, расколоть её и поглотить ту часть, которую можно без риска обожраться? Никто из присутствующих не мог быть против подобного. Очень уж «вкусные» куски манили каждую из заинтересованных сторон. Что касаемо дележки… пока ещё это шкура неубитого медведя. Зверя сперва надо прикончить, разделать, а уже потом делить шкуру, мясо, жир и прочие когти с клыками и потрохами.

Зверь — это, ясно дело, Османская империя. Ну а охотники — тут собравшиеся плюс те, кто зависим от присутствующих в той или иной, но достаточной степени. Вот нет, к примеру, представителя Флоренции, но и ёжику понятно, что это герцогство послушно следует в кильватере Рима. Равно как и Бретань. Наварра? Эти целиком и полностью легли под Испанию и даже пищать не пытаются, хотя и остаются вполне себе законным аж королевством. Плюс родственные связи там крепкие, хоть и запутанные. Ну и так далее, и всё в этом же духе. Потому дальнейшие обсуждения больше сводились к тому, как лучше всего «загнать зверя», желательно в угол и желательно без потерь в «ловчей своре». Именно поэтому ставку действительно решили сделать не сразу на завоевание, а на раскол империи на несколько королевств или, учитывая специфику, султанатов либо эмиратов, Пусть там некоторое время посидят на маленьких трончиках сынули Баязида II. Вариант, озвученный котом из мультика, в их случае однозначно не прокатит, ни о какой дружбе в нормальном смысле этого слова и речи идти не может. «Дружить» подобные типусы в состоянии лишь против кого-то.

Споются против нас, трогательно слившись в джихадистском экстазе? Не-а, тоже не катит! Нездоровая конкуренция не даст, братики мигом друг с другом передерутся, под шумок стремясь урвать друг у друга кусок пожирнее, а то и вовсе прикончить родича. Так уж в Доме Османа заповедано, а они и рады стараться. Вот уж и впрямь заложенная султаном Мехмедом традиция упала на благодатную почву.

Раскалывать, некоторое время выжидать и лишь потом обкусывать уже образовавшиеся на руинах империи государственные образования. Главное не поддаваться жадности, не пытаться в спешке ухватить ещё теплые куски сырой, кровоточащей плоти. Сперва отделить шкуру, промыть, бросить на сковородку. Добавить соли и специй по вкусу, поджарить… Вот тогда и будет всем нам «приятного аппетита» и ни этапом раньше.

Ждать. Это занятие мало кто любит и далеко не все готовы пересилить естественные душевные порывы, свойственные сидящим на тронах правителям. Одни уже распробовали как следует вкус побед и завоеваний, в результате чего хотят повторить это снова и снова. Здесь про Фердинанда Трастамара. Другие… недавно взошли на трон, а потому стремятся как можно сильнее укрепиться в результате тех самых завоеваний, а потому тоже не очень то желают ждать. К счастью, здесь нет Мануэля Португальского, присутствует лишь Педро Алвариш Кабрал, но и он вынужден руководствоваться монаршими приказами. Однако… доводам разума все таки да вняли, что не могло не радовать.

Несколько позже, когда и эта встреча закончилась, и все в ней участвовавшие разошлись в разные стороны и по своим делам, я решил вернуться к тому самому неудачному покушению. Ну не к нему самому, а к тем, кто его устроил. Их местоположение было известно и никуда деться они не могли. Действительно, куда ж им скрыться из подвалов Башни Давида, да к тому же будучи в кандалах, за решётками и под охраной!

Вид у прошедших интенсивные допросы был… потрёпанным. Однако никаких увечий, которыми могли «похвастаться» постояльцы иных тюрем и прошедшие воистину варварские процедуры дознания тут не наблюдалось. Ну да, никакой тебе дыбы, пыток калёным железом и прочей пакости, что использовались повсеместно, только назывались по разному. Исключительно иглы в нервные узлы, вода и химия на местной элементной базе, тоже способная доставить массу неприятностей тому, против кого применяется. Зато объекты вполне могут не только своими ногами передвигаться, но даже бегать… если, конечно, снять с оных кандалы и дать поощрительного пинка в нужном направлении.

— Беспокойств не доставляли, Гвидо?

— Нет, Ваше Величество, — ответил вытянувшийся в струнку старший среди охранников. — Смирные стали, теперь только Аллаху своему молятся и то не все. Кое-кто просто сидит, в стену уставившись.

— А смертник несостоявшийся?

— Тот ещё молится. Пять раз на дню, да заунывно так. Хочется подойти и по голове стукнуть, но не положено. Приказ!

Что да, то да. Парни приучены их выполнять, благо нарушителям приходится весьма и весьма тяжко. Наказания, они заставляют серьёзно призадуматься, прочувствовать и больше не шалить. И нет, порка кнутом у всех на виду в итальянской армии применялась в совсем уж вопиющих случаях: за проявленную трусость, воровство у своих, воровство у мирного населения или иные обиды, чинимые не врагам, но нейтралам или вообще союзникам. Ну а за изнасилование или что похуже — петля. И никакого снисхождения, поскольку мусора в войске мне не требовалось, да и исходящие от носителя духовной гнили миазмы имеют особенно заражать всё и всех вокруг. Потому пресекать и незамедлительно.

Касаемо же мелких нарушений… Пробежка с заплечным мешком, набитым камнями. Вычерпывание выгребных ям, воистину принуждающая слиться с дерьмом воедино. Просто пост на палящем солнце в течении этак немалого количества часов, да в полном боевом. Средств вразумления хватало и применялись они в зависимости как от вины, так и от внешних условий. И попадать под такое наказание солдаты ну о-очень не любили.

Где же у нас тот, кто пытался прикинуться Криштиану де ла Медейра? Ага, тут. Кандалы присутствуют, надлом тоже сразу виден, достаточно на выражение лица посмотреть. Неудивительно, что только молиться неудачливому шахиду и остаётся.

— Луис, допросные листы сюда.

— Все? Только его или?.. — мигом отозвался Луис Мигель де Арженто, валенсиец, уже не первый месяц выполняющий обязанности личного секретаря. Умение быстро писать, хорошая память, владение несколькими европейскими и азиатскими языками. Как раз то, что доктор прописал для подобной должности.

— Экстракт. И только его, остальные пока без надобности.

— Немного обождите, магистр, — произнёс секретарь, копаясь среди носимых с собой документов. — Вот они. Извольте.

Ага, освежим память. Экстракт на то и экстракт, что оттуда выброшено всё лишнее, оставлены лишь факты. Полный же текст… Читал я его, чтобы не упустить какую-то вроде бы малозначимую деталь, зацепившись за которую можно выйти на новый пласт ценной инфы. Мерзкое чтиво, потому как там реально всё, включая проклятия, крики боли, мольбы о пощаде и всё в подобном роде. Так что хватит, теперь только экстракт, а то можно ведь что и позабыть. Память человеческая штука своеобразная.

Хм. Сперва этот мавр по имени Юсуф ибн Хаттани — действительно мавр, внешностью обязанный даже не матери, а куда более дальним предкам, среди которых имелись именно испанки, захваченные и насильно сделанные частью гаремов — сдал лишь мамлюков, которые направили его на конкретную цель. Думал, что этого будет достаточно. Только вот не рассчитывал по причине определённой ограниченности кругозора, что мне нужна вся цепочка, а не только низшее её звено или звенья. Потому ведущие дознание стали давить дальше и выжали из Юсуфа всю его биографию, начиная с рождения в Гранаде через бегство в Османскую империю и участие в войнах, в том числе и против крестоносцев… аккурат до момента, когда был объявлен джихад и мамлюкский султан попросил через мулл не у Баязида, а у его сына Шехзаде Ахмета, шахидов, готовых умереть во имя торжества ислама. Естественно, не абы каких, а способных сойти на европейцев, знающих как родной испанский либо португальский языки и могущих вести себя согласно правилам европейской же знати.

Размотав поставленную им задачу, мои заплечных дел мастера успокоились. Я их понимал, они поработали на славу, но вместе с тем упустили одну важную нить. Вот за неё я и намеревался сейчас потянуть.

— Проснись и пой, Юсуф, — постучал я по прутьям решётки, привлекая внимания пленника. — Ты ведь не думал, что мы с тобой снова встретимся, не так ли?

— Я сказал всё… — пробубнили мне в ответ. — Аллах велик, Аллах милосерден.

— Рановато тебе к своему богу, мавр. Сперва будешь петь как певчая птаха не только тут, но и в иных местах, местах европейских. А вот степень благополучия до и по время этого самого пения мы сейчас и установим. Много тебе подобных в Стамбуле, откуда ты прибыл, а также в других городах? Сколько из таких заинтересовались предложением Шехзаде Ахмета или кого другого? И есть ли иные, которые не выдают себя за европейцев, а ими на самом деле являются? Ну вроде османского великого визиря, только менее известные, а потому способные быть тайными посланниками султана Баязида II в разные страны.

— Я уже пуст, нужные вам, неверным, слова давно закончились.

— Даже в самом пустом из самых пустых есть двойное дно, — усмехнулся я, процитировав неведомый тут стих. — А порой даже тройное обнаруживается и не столь редко.

— Мне нечего сказать, — окончательно поник мавр, однако…

Чутьё. Без него жить очень плохо, а таким как я, ещё и долго выживать ну никак не выходит. Это я не о себе новом, в теле Чезаре Борджиа, а о старом, который находящийся в международном розыске убийца Кардинал, тем не менее, раз за разом уходящий от властей официальных и от структур, стоящих по ту сторону закона. Однако я ухитрялся оставлять их с носом, а частенько и с трупами из числа пускающихся за мной в погоню. Вот и теперь оно подсказывало — темнит тот товарищ, который нам ни разу не товарищ.

Почему парни не выбили из него и этот потаённый кусок ценного знания? А просто не знали, что спрашивать. Подобное случается и отнюдь не так редко, как это принято считать. Зато я знаю и практически уверен, в каком направлении следует копать. Средства воздействия… Фанатики, с одной стороны, могут упереться рогом и сдохнуть до того, как информация будет получена. С другой… Именно их фанатичная вера даёт возможность надавить так, что аж сок потечёт.

— Думаешь, что тебе отрубят голову и попадёшь в свой джаннат? — ласково так заговорил я с Юсуфом, неожиданной сменой тона поневоле привлекая его внимание. — О нет, не выйдет. Никаких гурий, лицезрения своего Аллаха и прочих благ. Повешу. Но не просто так, а предварительно зашив в свиную шкуру. И похоронен будешь в обнимку с самым большим, жирным и воняющим хряком, которого только смогут обнаружить мои люди. А они искать умеют, уж ты, Юсуф, мне в этом можешь поверить.

— Отрыжка джаханнема… Ничтожный гяур, глумящийся над великим! Пусть иблисы пытают твою душу века без перерыва! Пусть…

— Так можно искать свинью? Двух свиней? Или всё же поговорим?

Сдулся. Аккурат как проколотый гондон, доселе наполненный гелием и пытающийся покорять небеса. Вот она, оборотная сторона фанатиков. Нужно лишь искать их уязвимые места и, найдя, бить туда прицельно и со всей силы, без сомнений и колебаний.

Потекла… не смердящая река жидкого гуано, а инфа животворящая, весьма даже неожиданная как раз в плане своей полноводности. Вот уж действительно подфартило. Всё ж тут, в конце века XV-го, самый настоящий рай для людей, хоть немного разбирающихся в игрищах разведок, контрразведок и прочих тайных полиций. Понятия о секретности минимальны, меры предосторожности против шпионов и диверсантов в лучшем случае наивны. Про такую штуку как предельная засекреченность и защищённость тайных агентов и вовсе речи нет. Ну отправят его в другой одежде и под чужим именем, вот и все дела. Ещё сильно повезёт, если в ближнем и не очень кругу отправленного не начнут болтать направо и налево о цели поручения. А ведь бывало и такое, ещё как бывало!

Шехзаде Ахмет. Вот кто действительно старался по полной программе использовать имеющийся у него ресурс, пусть и на примитивном уровне. Но натолкнуло его на это не столь давнее решение отца отправить во Францию для переговоров с Людовиком XII Валуа перешедших в ислам французов во главе с бароном Клодом дю Шавре, он же шевалье Карл де Шарде. Аж целый тайный посол султана Баязида II, со всеми полагающимися документами и полномочиями. Доверенный и абсолютно не привлекающий внимания. Ну мало ли при французском дворе подобных персон со всей страны? То-то и оно, что хоть половником черпай, убыли никто не заметит.

— Попался, рожа коронованная! — не смог я удержаться от радостного восклицания, ничуть не шокировав ни секретаря, ни охрану тюремных камер. Все уже привыкли к, скажем так, экстравагантному по нынешним меркам поведению короля Италии в моём лице.

— Магистр?

— Всё в порядке, Луис, — успокоил я секретаря, даже переставшего записывать. — Просто позволил себе дать волю чувствам. Сейчас малость приведу разум в привычное состояние и продолжим.

Продолжать действительно было куда, было о чём. К сожалению, Юсуф ибн Хаттани не имел представления о том, где сейчас находится этот франк-перебежчик, выступавший в амплуа тайного султанского посланника. Но это и неудивительно. Более того, знай он ещё и про это, я б реально заподозрил какую-то подставу. Потому как не может везти столь круто. Сейчас же… Ну промах со стороны противника, зато вполне себе прогнозируемый с учётом свойственного этому времени разгильдяйства.

Допрос шёл дальше. Юсуф выдавал кое-какие полезные детали, но ясно, что главное уже оказалось добыто. Возможность не просто вылить огромную бочку дерьма на османского султана и, вполне вероятно, заставить его слить уже второго своего сынка нам на заклание. Не просто, а такое, которое самим фактом, обнародованным как нужно и когда требуется, взорвёт его трон. Откажется сливать отродье? Я опять же не расстроюсь, поскольку подобное покушение — прелестный casus belli, коим мы непременно воспользуемся. Куда ни кинь, а всюду клин… для османов. Понятное дело.

Это в плане войны, пускай и не этой, а будущей. А вот относительно высокой политики — тут совсем иное. Воевать с Францией никакого резона нет. Вооружённая стадия конфликта уже давно минула, закончившись смертью одного монарха, отражением от Франции Бретани и вообще повышением неустойчивости всего королевства. И категорическим нежеланием элиты франков вообще лезть с клинками наперевес в нашу сторону. Попробовали уже и им это реально так не понравилось. Совсем другое дело — идеологическое противостояние. Ага, Авиньонское Папство, уже второй этап оного спустя нехилый период времени. Забавная гримаса истории, тем не менее, придавшая неплохой заряд бодрости Людовику XII Валуа и его приближённым.

А это однозначно вредно! Я про бодрость, которую требовалось равномерно устранять, не давая Франции почувствовать себя реальной силой с этим их Папством, будь оно неладно. Удары по инквизиторам посредством папских булл и непосредственного ущерба, наносимого террор-атаками культа Храма Бездны, уже давали о себе знать, но мало. Требовалось усиливать давление, особенно с учётом намерения Людовика XII и Юлия II примазаться к славе крестоносцев, но не переходя под знамёна Рима и Ордена Храма. Хафсидский султанат, ага. Жалобно поскрипывающий, терпящий одно поражение за другим от куда более умелых французов. Естественно, крушение Хафсидского султаната — не знаю уж, дожмёт его маршал Луи де Ла Тремуйль полностью или ограничится просто крайне выгодным для Франции миром — никоим образом не сравнимо с разгромом мамлюков и освобождением Иерусалима, но всё равно, не стоило давать соперникам и противникам повода почувствовать себя сильными и гордыми. А что может быть лучше, нежели обнародование доказательств о связи аж самого Людовика XII Валуа с врагами всего христианского мира, с Османской империей.

То-то и оно! Одна проблема, пока доказательств маловато будет. Нет, можно, конечно, вытащить и на свидетельствах людей, знающих барона Клода дю Шавре, историю его жизни и предательства. А также тех, кто видел его уже под личиной шевалье Карла де Шарде. Можно и при умении даже убедительно, однако… Совсем уж показательными и неопровержимыми обвинения станут в случае, если удастся захватить сам объект. На крайний случай кого-либо из тех, что его сопровождал, также будучи предателями, переметнувшимися на службу к османам, пусть и пониже рангом. Дю Шавре ведь не в одну физиономию ездил, в сопровождении ещё нескольких предателей благородного происхождения, но спустивших оное благородство аккурат в выгребную яму.

Вот потому я и выколачивал из окончательно додавленного Юсуфа всё, что он только мог знать о местоположении как самого дю Шавре, так и ему подобных. И не только из него, пленников то тут хватало. От одного кусочек информации, от другого… В итоге же получалось достаточное количество фрагментов, позволяющее если и не собрать всю картину целиком, так хотя бы иметь о ней представление. Да и не этими источниками едиными! Очень скоро имеющимся на территории Османской империи агентам отправится очередной приказ. Какой? Обнаружить интересующих нас персон, холуями у османов работающих — это не покинувшие ту же Испанию мориски, которые просто враги, а именно холуи на посылках у чуждых европейцам этносов, тут разница огромна — да и присмотреть на предмет того, как бы их доставить в Италию или Сербию живыми и не шибко покалеченными. Сложно будет? Наверняка. А вот насчёт невозможно, тут уж позвольте не согласиться! Есть среди агентов не простые прознатчики, а те, кто сумел хорошенько подняться, изображая значимых в империи торговцев, советников и т. п. Эти вполне могут вывести за пределы государства ценный живой груз. В общем, будем посмотреть.

Пока же… Всё, хватит! Тошнит меня от атмосферы вокруг, переполненной ненавистью, страхом, страданиями и банальной вонью. Тюремные ж камеры, тут как ни крути, розами пахнуть не будет. Да и о поддержании мало-мальски приемлемой в моём понимании чистоты в подобном месте ещё не скоро дело дойдёт. Пора на свежий воздух, а потом к себе, во временные тут апартаменты. Не родной замок Святого Ангела, но за неимением лучшего… сойдёт.

Глава 5

Рим, август 1497 года.

Благодать! В смысле, до чего же хорошо, когда наслаждаешься прогулкой по реке, находясь на открытой палубе небольшого прогулочного пароходика, да к тому же не просто возлежишь в подобии пляжного кресла, а ещё и более активным манером развлекаешься.

Б-бах! И следом за первым выстрелом второй, через очень малый период времени. Действительно быстрая перезарядка. И обе пули точно в цель пошли, что и было ознаменовано радостным девичьим криком. Лукреция, ну да, она в своём репертуаре. Как начала увлекаться стрельбой, так это самое увлечение никуда не делось. Обычные пистолеты, арбалеты разных модификаций, а теперь ещё и вот эта вот новинка. В массовое производство её не пустишь, но как отдельные образчики… Почему бы и нет в конце концов!

— Забавы твоей сестры, милый, они такие необычные для женщины.

— А вот тут уже ничего не поделать, — развёл я руками, тем самым показывая стоящей рядом и смотрящей на едва заметные речные волны Хуане, что это уже не лечится. — Результаты воспитания, примеры рядом в виде меня и Бьянки, общество наше же и нескольких кондотьеров, потом ставших опорой Италии. Иного из моей дорогой сестрицы вырасти и не могло. Чему я, собственно говоря, рад.

— Лукреция, Бьянка… А если среди наших с тобой детей будут и дочери, что с ними?

— Право выбора, родная, — ласково произнёс я. — Они будут его иметь. Смотреть, сравнивать. К чему потянутся, какой путь выберут, по такому им и идти. Тут главное никакого приневоливания. Да это не только к дочерям относится, но и к сыновьям. Взять хотя бы меня…

— Старшему сыну меч, второму сутану, — процитировала Хуана уже оставшийся в прошлом завет дома Борджиа. — Да, Чезаре, тебя церковь не удержала.

— Зато он удержал её, — вступила в беседу Лукреция, успевшая пальнуть из своей новой стреляющей игрушки ещё несколько раз и неизменно попадая по мишени, которой служила выброшенная за борт доска. — И не только удержал, но ещё и реформировал так, чтобы она больше не доставляла юным синьорам таких хлопот.

Супруге, девушке до сих пор скромной и довольно богобоязненной, только печально вздыхать и оставалось. Никак не могла принять — привыкла то уже давно — что Борджиа и их ближнее окружение, особенно молодое поколение, совсем уж без пиетета относятся к делам духовным. Можно сказать, рассматривают с сугубо практической точки зрения, без какой-либо особенной сакральности. Разумеется, атеистов не водилось — я тоже им ни разу не являлся — но вот отношение к творцу и вообще понятию бога и его/их влиянию на мир вокруг… Тут встречалось разное, что совсем недавно считалось бы жесточайшей ересью в Риме, а теперь разве что в Авиньоне и тех краях, где признавали его духовную власть. В остальных же, продолжающих считать центром Святой Престол в Риме… Там могли лишь ворчать, урезонивать словами, но никак не тащить на костёр или даже в застенки «на доверительную беседу» в компании плетей, дыбы и прочего.

— Речные прогулки, — напомнила меж тем Хуана о нашем времяпрепровождении. — Обычно это небольшая галера или иное судно. Весла, парус… А тут ни то, ни другое уже не нужно. И к этому начинают привыкать. Больше, хотят тоже испытать подобное. Только этот… пепел.

— Потому труба далеко, потому и парусиной отгорожено всё для нашего удобства, — напомнила об очевидном Лукреция. — Но мы сейчас просто развлекаемся, а ведь готовятся другие корабли.

— Далеко им ещё до готовности.

От этого моего замечания сестрёнка лишь отмахнуться изволила. Дескать, нефиг хорошее настроение нарушать, я желаю малость помечтать о времени, когда корабли подобного типа будут не только по рекам ходить в качестве этакой диковинки, привлекающей всеобщее внимание, а использоваться повсеместно. Вот что тут сказать, моя вина. Раззадорил девушку рассказами о реально серьёзных перспективах, вот она и хочет их скорейшего воплощения в жизнь.

Хотеть, значить мочь? В какой-то мере так оно и есть, но вот относительно сроков, это она излишне оптимистична. Мало успешного испытания прототипа и ещё нескольких речных образчиков, подтвердивших качество парового движителя. Требовалась закладка на верфях иного типа корпуса, рассчитанного как раз на размещение паровой машины и колёсного движителя. Да, знаю, винт гораздо эффективнее и менее уязвимее в условиях военных действий. Только не та ситуация сейчас, ой не та. Чтобы осознать более высокую эффективность винта особо много не надо, достаточно минимальной модельки. А вот воплощение в жизнь в нормальных габаритах… Винт — это вам не гребное колесо, простое и незамысловатое. Тут сложностей как бы не на порядок больше, а посему… Посему не будем перепрыгивать через пару-тройку ступенек, пусть прогресс идёт классическим путём.

Вместо это лучше посмотрю на небо, послушаю плеск воды за бортом, ещё раз изучу чудасию, сотворённую по наброскам почтенного Леонардо да Винчи, таки да получившего желаемое, а потому испытывающий очередной и очень продолжительный прилив вдохновения.

Что получил великий Леонардо? Возможность не просто счастливой семейной жизни, но перевода её в законную грань. Ага, именно так и получилось, сумел таки долгим и упорным трудом во благо рода Борджиа показать и доказать уровень своей полезности не только мне — я это и без того знал — но и «отцу» и, что немаловажно, дому Трастамара. Иначе никак, ведь Изабелла, бывшая жена Джан Галеаццо Сфорца, герцога Миланского, была из неаполитанской ветви Трастамара, причём самой что ни на есть законной, находившейся до поры в очереди на престол. Величина в европейских политических раскладах. Это с одной стороны. С другой же — всего-навсего некий Леонардо да Винчи, человек известный как архитектор, оружейник, живописец, но происхождения крайне сомнительного, если не сказать больше. Ну а то, что дети от якобы Джан Галеаццо Сфорца на самом деле не несли в себе ни капли его крови — так на это предпочитали закрывать глаза. Неудивительно, учитывая, каким ничтожеством со склонностью к мальчикам был этот самый Джан Галеаццо.

Однако… Вступление в Орден Храма и быстрый рост по тамплиерской иерархии как раз и способно было придать да Винчи вес в глазах аристократии. Это и было сделано, в результате чего — а также частыми упоминаниями фактов, что его вклад в создание нового оружия, паровых движителей, иных задумок был весьма значителен — и удалось додавить Трастамара. Не в последнюю очередь благодаря родственным связям с нами, Борджиа. Полезное достижение, стоящее приложенных усилий. Как ни крути, гениальность разума да Винчи не оспаривалась никем, даже его врагами и завистниками. Вот под ересь его подвести пытались неоднократно, но теперь, после церковной реформы это было практически нереально.

Мда, вспомнилось же. Хотя ничего удивительно, учитывая, что я сейчас держу в руках очередное порождение его гениально-сумрачного разума под названием многозарядный кремневый пистолет. Подарки, так сказать, в честь освобождения Иерусалима мне, Лукреции с Бьянкой и Джоффре. Хуана подобным не интересовалась, равно как и «отец», а потому пока всего четыре штуки. Или целых четыре. Это ещё как посмотреть, учитывая факт, что каждый экземпляр работа мастерская, штучная, на уровне чуть ли не уникального шедевра.

Интересная такая конструкция, к слову сказать. Никакого увеличения числа стволов, поскольку это увеличивало вес и габариты оружия. Зато использовалась та часть, которая до сего момента считалась непригодной для выполнения каких-либо дополнительных функций — рукоять. Вот там да Винчи и сделал два канала. Две стальные трубки, внутри которых находились пули и порох. Обе этих трубки соединяло со стволом этакое подобие вращающегося барабана, имеющее два углубления. Одно габаритами как раз под свинцовый шарик пули. Другое под строго определённую порцию пороха, разумеется.

Для предварительной подготовки пистолета к стрельбе с тыльного конца рукояти отворачивались две винтовые крышечки — на цепочках, чтоб уж точно случайно не потерялись — затем засыпались в соответствующие трубки порох и пули, после чего крышки завинчивались обратно до упора. Затем, для изготовки к выстрелу, требовалось наклонить пистолет дулом вниз, после чего повернуть небольшую ручку, установленную на вращающемся «барабане» два раза. В одну сторону — для захвата пули. Затем в другую, для сброса её в ствол. После вторую ручку, но расположенную на другой стороне, чтоб не перепутать. Тоже, вестимо, два раза, для отмерки из канала нужного количества пороха и помещения оного в ствол. После этого оставалось лишь взвести курок, прицелиться и нажать на спуск.

Скорость стрельбы? До десятка выстрелов в минуту в случае опытного стрелка с прямыми руками. Опасность того, что пуля выкатится из ствола? Шутить изволите… Правильный размер пуль тупо не давал произойти подобному казусу, они выталкивались, лишь когда раскалённые газы от сгоревшего качественного пороха давали свинцовому шарику хорошего пинка.

Объём «магазина»? Те самые десять пуль и пороховая навеска для этого количества выстрелов, для большего не хватало ёмкости расположенных в рукояти трубок. Если точнее, то пороховой. Но и это было более чем серьёзно по нынешним то понятиям. Точность стрельбы и дальность также были на вполне достойном уровне.

Увы, присутствовал и недостаток. Недостатки, числом два. Первый заключался в том, что детали для пистолета требовалось изготавливать с минимальной погрешностью, без каких-либо зазоров, для чего требовалось мастерство и время. Второй… стоимость. В общем, даже при наличии способных на подобную работу мастеров в относительно массовое производство этот шедевр покамест не запустить. Разве что потом, когда появятся хоть какие-то станки, способные заменить часть ручного труда. Потом, всё потом. Пока же оружие для элиты, не более. Но и не менее того.

Ну а кто как не мы, Борджиа, подходим на роль первых пользователей и оценщиков качества оружия нового типа? Во-от! Потому Лукреция аж пищит от восторга, не в силах расстаться с новой игрушкой. Оттого и палит вот уже несколько дней по разного рода мишеням, потащив пистолет даже сюда, на воду. Вместо мишеней — брошенные за борт дощечки, которые при каждом попадании забавно подпрыгивают, показывая, что очередная пуля ушла точно в цель. Я тоже… успел опробовать. Вполне себе пристойно, особенно по нынешним меркам. Лучшего то всё равно нет. Так что отныне творение да Винчи прочно пропишется у меня на поясе, готовое, случись что, нехило так помочь в важнейшем деле выживания себя любимого и в защите тех немногих, кто мне дорог. К слову сказать, две прекрасные персоны вот они, совсем рядом. Третья же, Бьянка… Она бы и рада составить компанию, однако не зависящие от неё обстоятельства заставили остаться на твёрдой земле.

Весьма заметные, к слову сказать, обстоятельства. Выпирающие такие, а ещё изрядно токсикозные, что заставило подругу и советницу изрядно поубавить активность, ну а оказываться на воде… О, Бьянка пробовала, уж можете поверить! Однако жесточайшая морская болезнь, ранее ей не свойственная, заставила герцогиню Форли на долгое время забыть о любых плаваниях. Шестой месяц, больше тут и сказать нечего. Зато Лукреция вокруг своей ну очень близкой во всех отношениях подруги суетилась чуть ли не всё свободное время. Беспокоилась, да оно и понятно, учитывая то, что беременность проходила тяжеловато. Именно тяжеловато, а не тяжело по причине постоянного наблюдения врачей и приёма того, что в нынешних реалиях с привнесёнными мной дополнениями могло сойти за приемлемый курс препаратов. Как ни крути, но фармацевтика тут в зачаточном состоянии, почти всё приходится с нуля развивать. Алхимия опять же… хоть и базис, но до нормальной химии ей ещё расти и расти.

Ничего, уверен, что всё нормально будет, без каких-либо осложнений. Бьянка девушка вполне себе здоровая, да и возраст… уже не вызывающий опасений. Я же делаю всё, от меня зависящее.

Хуана? Ничего не подозревает, понятное дело, считая отцом какого-то случайного офицера из числа тех, с кем Бьянка так или иначе общалась. Про отсутствие супруга и говорить не приходилось, и без того всем было известно отношение той к мужчинам в плане постельных забав. Вот пусть пока так и остаётся, а уж впоследствии… будем посмотреть.

А меж тем прогулка эта не просто так, скорее предварительная стадия перед началом кое-чего действительно интересного и возможно даже полезного. Мир то вокруг меняется с такой скоростью, что порой и мне не по себе становится. С момента моего пребывания в Иерусалиме вновь немало событий произошло. Не обязательно явных и для всех видимых, но наблюдательный и умеющий сопоставлять и проводить анализ человек поневоле призадумается.

Покушение на меня и Катарину Сфорца — последнее вряд ли, но для пущей весомости добавили, благо доказательств обратного не было — в тайне держать даже не собирались. Более того, весть о случившемся быстро поползла во все стороны, равно как и то, кто именно был исполнителями и… заказчиками. Тут речь шла не только и не столько о мамлюкском султане Аль-Ашраф Кансух аль-Гаури, сколько об «османском следе». Как раз последнее должно было заставить султана Баязида II как следует задёргаться, благо претензии к нему и без того имелись. Сейчас я про границу с Сербией, где наблюдались уже не проникновения мелких и средних османских банд, а вполне полноценные вторжения фанатиков, жаждущих не только добычи и пленников, сколько крови неверных, коим из Мекки был объявлен джихад.

Корелья вполне справлялся. Тут и самый покамест известный бой близ дороги на Скопье, и ещё несколько менее значимых. Потери с нашей стороны были невелики, благо противником то были не янычары — по сути единственная реальная угроза со стороны османской армии — а обычные турки, вооружённые и одоспешенные так себе, да ещё и частенько одурманенные наркотой религиозной и самой настоящей. Да-авняя восточная традиция, которая, раз появившись, уже никуда исчезать не думала.

В общем, куда ни кинь, а везде вполне себе реальные поводы для объявления войны. Казалось бы, бери и объявляй, однако… Всегда полезнее сперва ослабить врага, расколоть изнутри, а уже потом добить решительным ударом. План был уже готов, так что мы выжидали того момента, когда Баязид II станет совсем издёрганным. Вот тогда ему и будет предъявлен вполне себе жёсткий, пусть до поры и тайный, ультиматум, связанный с проказами его сынка, Шехзаде Ахмета.

В той же Османской империи активно шло выслеживание бывшего тайного посла султана к Людовику XII Валуа барона Клода дю Шавре. Более того, уже пришли вполне себе оптимистичные известия, что агенты не просто вышли на след, но вскоре готовы перейти к активной фазе, то есть похищению и вывозу ценной тушки сюда, в Италию. Самым банальным образом, на одном из кораблей, якобы идущих за ценными товарами в Фесский эмират. Вот тогда по престижу французского короля будет нанесён реально мощный удар. По тому, что от этого самого престижа вообще осталось, откровенно говоря, несмотря на все попытки его мало-мальски восстановить. И да, Франция, судя по всему, решила ограничиться мирным договором с Хафсидским султанатом, а не добивать оный до конца. Причины? Пока что они реально оставались для меня загадкой, ведь Абу Абдалла Мухаммад V аль-Мутаваккиль был никакущим правителем, а то, что называлось султанским войском… Ну не представляло это аморфное нечто реальной опасности, особенно для французов, которые, как ни крути, за последние годы успели как следует повоевать, пусть и не всегда успешно. Однако…

Вот на хрена было, успешно высадившись, захватив Тунис, Сус, Кайюран и всё, что к западу от вышеперечисленного, останавливаться? Вшивые орды хафсидских псевдовояк то того, погнали на пинках, попутно усеивая пески сотнями дохлых тел. Ан нет, маршал Луи да ла Тремуйль не стал окончательно дожимать полностью деморализованного и разбитого противника, остановившись явно по приказу своего короля. А ведь такие портовые города как Габес и тем паче Триполи — это штука нужная и полезная. Нет, моя подобного не понимать! Невольно я поморщился, на что тут же обратила внимание Лукреция, временно притомившаяся стрелять и теперь болтающая с Хуаной о делах чисто девичьих, а именно новых нарядах и украшениях.

— Опять же можешь от политики отвлечься?

— А что поделать, — виновато развожу руками. — Догоняет даже на отдыхе, противная.

— Русское царство?

— И оно тоже, — не стал я спорить. — Ох уж этот Иван Васильевич! Помер слишком уж внезапно, когда от сторонников беглой царицы ещё можно ожидать неприятностей. С другой стороны… Все ведь помнят про гостя незваного, но очень уж настойчиво желающего пообщаться?

Помнят, разумеется, как иначе то! Фёдор Степанович Еропкин — боярский сын, окольничий при дворе Ивана III и деятельнейший сторонник Палеологов. Естественно, бежавший вместе с Софьей и её потомством в Литву, поскольку понимал, что ничего, помимо петли либо топора в руках палача ему явно не светит. И вот он тут, в весьма неожиданном для себя амплуа. Да и меня, признаться, появление сего персонажа нехило так удивило. Он ведь не просто так, не в качестве частного лица прибыл, а как вполне себе официальный — то есть не скрывающий своих целей, пусть и не кричащий об оных на всех улицах Рима — посланник всего рода Палеологов.

Рискованное действие, со всех сторон рискованное! Сейчас ведь Палеологи нет никто с официальной точки зрения. Бежавшие из Русского царства, не имеющие каких-либо своих владений, не пользующиеся какой-либо серьёзной поддержкой на политической арене. Разве что Литва и всё сильнее зависящая от неё Польша, но в нынешних раскладах европейской политики это игроки в лучшем случае второго ряда. Как ни крути, а не та ситуация, чтобы рассчитывать на то, что этот вот, с позволения сказать, посол возвратится живой и здоровый после визита сюда, в Рим. Даже пьяному ёжику в короне было б ясно, что мы, Борджиа, в русских делах сделали ставку на Дмитрия, сына Елены Волошанки, а также на поддерживающие эту придворную партию силы. Ставку успешную и даже более чем, поскольку царь Иван Васильевич, увы, скоропостижно скончался от вполне себе естественных причин. Впрочем, речь сейчас немного о другом. О целях…

— Сказать, чтобы привели посланника Палеологов из каюты или пока обождать?

— Ждал с самого начала прогулки, подождёт и ещё немного, — дружелюбно оскалился я, отвечая на вопрос сестры. — Это мы нужны Палеологам, а не они нам. Признаться честно, мне больше всего хочется поддаться естественному душевному порыву и просто окончательно раздавить этих ядовитых существ, чтоб и памяти не осталось. Слишком уж опасен этот богами проклятый византийский яд!

— Но… — хитро прищурилась Лукреция.

— Византия многое дала и культуре, и для сохранения веры, — а это уже Хуана, всегда предпочитающая видеть нечто хорошее даже в том, в чём это самое хорошее разве что под микроскопом рассматривать. — Несчастные, что остались после падения Константинополя и угнетаемые магометанами, вызывают лишь жалость. И эта резня в нынешнем Стамбуле и иных городах… Это ужасно.

— Это естественно, милая, — не удержавшись, я обнял очаровательную испанку, чему та если и сопротивлялась, то лишь для виду и пару мгновений. Ну как же, правила приличия, чтоб им пусто было. — Очень не хочу тебя расстраивать, но ты понимаешь, какой сейчас будет разговор. Посланника Палеологов сейчас будем давить, выжимать, потом приводить в чувство ледяной водой и снова давить. А то, что не в прямом смысле этих слов… ему немногим легче окажется.

— Понимаю. Они твои враги, а значит и мои тоже.

Эх, вот уж и впрямь — королева печального образа. Я сейчас не про душу, а про облик Хуаны. Красивая, притягивающая к себе мужское внимание, но вместе с тем вызывающая желание обнять, защитить и никуда не отпускать. У способных оценить эту девушку, само собой разумеется, потому как болванов, увы и ах, вокруг предостаточно.

— Так я прикажу, чтоб его доставили? — сверкнула глазищами Лукреция, явно желающая добавить остроты в эту нашу речную прогулку.

— Давай уж, действуй, неугомонное коронованное создание.

Королева Сербии тут же метнулась в сторону парочки находящихся в отдалении охранников — даже не их сюда подозвала, что свидетельствовало о совсем уж остром шиле в попе — и начала им втолковывать… нечто. Я особо не прислушивался, но, насколько уловил, сестрёнка возжелала, чтоб гостя привели не просто так, а с предельной важностью и чтоб тот проникся ещё сильнее, чем это уже случилось. Хороший подход, правильный. Особенно по отношению к человеку Палеологов, стороннику «византийского пути».

Мне тут только и оставалось, что за оставшееся время недолгого ожидания как следует профильтровать уже известное о намерениях Софьи Палеолог, будь она неладна. Помимо собственно верительной грамоты и подтверждения, что слова этого Еропкина есть слова и самой Софьи, было озвучено одно — бежавшая в Литву экс-царица готова была сделать нам, Борджиа, крайне выгодное предложение, при этом целиком и полностью признавая наши интересы в Русском царстве и не думая более покушаться на власть там… Если, конечно, удастся прийти к соглашению. Ну-ну! Верить византийцам — это, знаете ли, себя не уважать, для них любые договора, устные и даже письменные, есть нечто абсолютно малозначимое. Цинизма и беспринципности там на пятёрку Макиавелли хватит и ещё немножко останется. Плюс психотип ни разу не европейский, а ближе к азиатскому, пусть и приправленному чисто византийской смесью ума и хитрости. Гремучая смесь, откровенно то говоря!

Ага, вот и он, Фёдор Степанович Еропкин, сын боярский. Идёт в сопровождении переводчика и охранников, а вид у него всё такой же ошарашенный и реально потерянный. Оно и неудивительно, учитывая склад характера этого человека, может и привыкшего плести заговоры с интригами, но далёкого от технических новинок и прогресса в целом. Удивляться тут было нечему — сторонники Палеологов на Руси были как раз из числа наиболее ортодоксальных и мракобесных личностей, оч-чень не любящих всё, что считалось духовенством «происками сатаны» и «нечестивым ведовством». Ну а этот вот кораблик, движущийся по реке без использования парусов и вёсел, он под «происки лукавого» подходил почти как родной. Я понаблюдал за Еропкиным ещё тогда, когда он поднимался на борт судна, а ещё когда корабль отходил от берега, изрыгая из трубы клубы чёрного дыма. Ох и крестился тогда этот христианством головного мозга страдающий, ох и жалостные рожи корчил, молитвы под нос бормоча. А может и не только их. Аж посмотреть приятно было, как этого мракобеса корёжило.

М-да, было тогда, сейчас тоже ничего толком не изменилось. А ведь вынужден молчать и делать всё, чтобы выполнить отданный ему Софьей Палеолог приказ. Эх… как же печально было в той, родной для меня истории, что на Руси на долгое время аж до петровских времён пришли к власти такие вот азиатцы, ненавидящие и отвергающее всё европейское, устроившие для своего народа помесь домостроя с шариатом, разве что без многоженства. Ох и тяжко пришлось Петру Великому, когда тот давил как крыс окончательно обнаглевшее от безнаказанности духовенство — а полученный им титул Антихриста можно было считать реальным орденом «За заслуги перед цивилизацией» — вытаскивал из дремучей азиатчины изрядно деградировавшую аристократию, а женщин… Женщин он реально освободил из по сути «теремного затворничества», не шибко отличавшегося от того, что творилось во всех мусульманских странах. М-да, было дело… там было. Здесь же это уже вряд ли произойдёт. В хорошем смысле слова, потому как Палеологи уже всё, напрочь отрезаны от Руси. И не дай боги и демоны попробуют туда вернуться! Кровь — великая сила. А она у меня именно русская, несмотря на то, что душа оказалась в теле испанца Чезаре Борджиа, оказавшегося в итоге на итальянском троне. Воистину высшие силы любят порой посмеяться, тут сомневаться не приходится.

— Федор Степанович, рад видеть, что вы относительно бодры и готовы к разговору, ради которого и приехали сюда из Литвы, — показательно дружелюбно поприветствовал я Еропкина. — Надеюсь, не в обиде за то, что принимаю вас не в замке Святого Ангела или иных местах на суше, а прямо посреди Тибра, когда под ногами лишь дерево корабельной палубы?

Естественно, сказано это было на итальянском, потому как знание русского… Тут совсем иное, куда ближе к церковнославянскому, поэтому вот честно, понимал с третьего на четвёртое. Переучиваться же в таком формате… может когда и буду, но точно не сейчас. Иных дел выше крыши. Сейчас имелся переводчик, один из немалого числа таковых. Доверенный, ясен пень, иных просто не держим-с. Вот он и переводил на родной для Еропкина язык.

В ответ сперва раздавались ритуальные славословия в адрес аж трёх королевских величеств, тут присутствующих. Пышные такие, с тем самым византийским душком, которым таки да успели прочитаться многие на Руси. Ну а этот сын боярский и тем паче, поскольку близость к Палеологам, она даром не проходит. С кем, как говорится, поведёшься, на того и сам можешь похожим стать. Сей факт наблюдался многократно, на собственном опыте тоже. Лукреция, Бьянка. Мигель, иные, они многое брали от моего взгляда на мир, что уже становилось заметно даже совсем посторонним людям. С Палеологами та же самая картина. А посему…

Закончились пустые вводные словеса, началось собственно дело. Первый же настоящий вопрос, адресованный послу Софьи, прозвучал следующим образом:

— Чего ваша госпожа рассчитывает добиться, посылая вас ко мне, её явному и не скрывающему это врагу? Особенно учитывая тот факт, что её старший брат, Андрей Палеолог, сейчас находится в заключении и очень многое мне рассказал. Уверен, большую часть того, что знал. Итак, я вас слушаю.

— Её Величество Софья Палеолог, владычица Мореи, Трапезунда и Константинополя, желает мира и дружбы с Борджиа, повелителями Италии, Сербии и Египта. Я, покорный и преданный слуга её, готов предложить Вашим Величествам многое, дабы бывшие между домами Борджиа и Палеологов разногласия оказались в прошлом и не омрачали будущее.

— Красиво говорит, Чезаре, — улыбнулась Лукреция. — Только есть ли за этими словами хоть что-то ценное и правдивое? Палеологи давно изгнаны отовсюду. А короны Константинополя, Трапезунда, даже моей Сербии продал по дешёвке тот самый Андрей, что у нас в подземной тюрьме замка Святого Ангела уже давно устроился. Так что со лжи начал посланник Палеологов. И как после такого вообще ему верить можно?

Никак. И самим Палеологам верить вредно для здоровья. Но вслух это здесь говорить было неуместно, так что пришлось ограничиться несколько иными словами.

— Софья же не так глупа, чтоб начинать знакомство с откровенного вранья. Вдобавок про то, что Палеологам как бы и Сербия принадлежала, тут присутствующий посланник умолчал. Явно не по ошибке. Я вообще не удивлюсь, если окажется, что Андрей Палеолог торговал тем, на что уже не имел прав. Не так ли, Фёдор Степанович?

— Вы прозорливы, как Её Величество Софья и ожидала от Вашего Величества. Ваших Величеств, — тут же поправился со льстивой улыбкой посланник. — Андрей Палеолог в присутствии свидетелей отрекся от своих прав на все престолы в пользу своей сестры. Есть и собственноручно написанные им отречения, в которых прямо упомянуто время. И как отдельный и ни к чему не обязывающий подарок… Примите вот эти два документа, — с низким таким поклоном Еропкин положил на столик свиток который лично я не спешил разворачивать, давно уже привыкнув ожидать любой пакости, в том числе и ядовитой. — Здесь отречение от короны Сербии, но уже от Её Величества Софьи, в пользу Лукреции Борджиа. Второй же — он более ранний, в котором Андрей Палеолог отрекается в пользу своей сестры. И теперь… Её Величество Лукреция Борджиа становится единственной законной королевой, никто не сможет оспорить её право на трон.

— Посмотрела бы я на тех, кто осмелится!

Произнесённые слова Лукреция сопроводила ласковым таким поглаживанием многозарядного пистолета, недвусмысленно намекая, какая судьба ожидала бы оспаривателя. Я в подобном даже не сомневался, Хуана тоже, хоть и возвела глаза к небу, порой не до конца принимая повышенную агрессивность своей подруги и родственницы. А вот Еропкин, тот аж нервно сглотнул, перекрестился — ну да, переводчик смог донести как собственно слова, так и интонацию королевы Сербии и наверняка в очередной раз убедился, что данное ему поручение ни разу не легкая прогулка по теплым италийским землям.

— Не пугай посланника, сестра. А то совсем испугается, язык проглотит от изумления, совсем сложно с ним общаться будет, — и уже обращаясь к Еропкину, я добавил. — Документы об отречениях я возьму, но они не являются для меня и Лукреции чем-то хоть немного важным. Согласие или несогласие с чем-либо Палеологов в окружающем нас мире стоит крайне дёшево. Если Софья этого не понимает — тем хуже для неё самой.

Видно было, что Еропкин одновременно боится и ненавидит нас, Борджиа. Осознанно ненавидит, благо есть за что. Без нас ему бы не факт что пришлось бежать за пределы Руси, а уж когда к власти пришла бы Софья посредством своего сына или просто её сынок Василий… тогда бы он гарантированно упрочил как положение при дворе. Так и материальное благосостояние. Плавали, знаем. А страх… Очень уж хлипкое его положение посланника. Неприкосновенны по сути лишь те, которые от реальных властителей, за которыми стоит серьёзная сила. Тут же всего лишь изгнанники, из милости пригретые в Литве. К примеру, случись необходимость, можно силой вытрясти из этого посланца Палеологов всё необходимое. При этом де-факто не вызывая даже мимолётных косых взглядов со стороны. Здоровый цинизм политиков. Утратил корону и реальную силу? Сиди, не чирикай и не пытайся на полном серьёзе возмущаться, что тебя обижают большие злые дяди либо тёти.

Потому Еропкин и старался вести себя тише воды, ниже травы. Понимал, что именно от этого в немалой степени зависит его дальнейшая судьба. Равно как помнил об Андрее Палеологе, брате своей хозяйки, которому принадлежность к династии ни разу не помогла миновать подземелий замка Святого Ангела, этой бывшей папской резиденции, а теперь средоточия силы и власти Борджиа.

— Моя госпожа приготовила иной, куда более ценный дар, — с угодливой улыбкой на лице и по возможности скрываемой ненавистью в глазах произнёс Еропкин, а переводчик старательно всё это переводил. — Она готова поделиться с Вашими Величествами всем, что ей доносят о происходящем в Османской империи. О том, что она готова рухнуть. О том, кто из султанских сыновей какие действия предпримет. И это поможет доблестным итальянским и сербским войскам взять от развалившейся империи то, что вы захотите взять. А госпожа знает очень много.

— И взамен? — навострила ушки Лукреция.

— Морея. Наследственное владение Палеологов. Её Величество Софья готова подписать отречение за себя и своих детей от Русского, Трапезундского и Константинопольского престолов.

Изумлённое лицо Хуаны, которая до сего момента явно не видела лично, как идёт полноценный такой торг за короны, а по сути очередной раунд большого передела. Неожиданный такой раунд, даже для меня с Лукрецией. Видимо, Палеологи либо дошли до крайности и теперь поставили всё оставшееся на единственную карту, либо… Мда, нельзя исключать, что тут нечто иное, а именно новая партия бесконечной игры, в которой эти пройдохи реально пытаются обвести нас вокруг пальца.

Думать надо, много и серьёзно думать. И уж точно не отказываться сразу и однозначно. Хотят Палеологи урвать кусок жирного и сочного мяса из уже истекающего кровью организма Османской империи? Это есть хорошо и хорошо весьма. Причина? Самая банальная — стервятники всегда слетаются лишь к моменту, когда уже уверены в том, что жертва обессилена и вот-вот помрёт. А уж такие осторожные и трусливые как Палеологи и тем паче. Следовательно…

— Ваше предложение представляет определённый интерес, Фёдор Степанович, — кивнул я, тем самым словом и жестом показывая, что предложение если и не принято, но будет обдумываться. Уверен, что при следующей нашей встрече мы поговорим более подробно, обсудим, так сказать, во всех подробностях сделанное вашей госпожой предложение. Заодно обдумаем и средства, которые позволят нам, Борджиа, быть хоть сколько-нибудь уверенными в том, что в ближайшее время «политическая целесообразность» не станет причиной очередной резкой смены курса проводимой Софьей политики. Вы ведь понимаете, о чём я?

— Догадываюсь, Ваше Величество.

— Вот и прекрасно. А пока чувствуйте себя как дома. Как только наша небольшая прогулка по Тибру закончился, вы сможете как следует осмотреть и наш Вечный город. Разумеется, в сопровождении тех, кто покажет и расскажет то, что вы, без сомнения, передадите своей хозяйке. Пока же…

Два раза намекать на то, что разговор закончен, посланцу Палеологов не потребовалось. Очередные, уже завершающие, славословия, низкие поклоны… всё. Закончилась, финита ля не пойми что, скорее уж первый акт представления. И ядовитый комментарий Лукреции.

— Эти Палеологи, если понадобится, готовы торговать всем. Престолами, сторонниками, даже родной кровью. Сруби ты завтра напоказ голову брата Софьи на римской площади — Софья даже не подумает прекратить переговоры. Сочтёт малой и приемлемой платой. Будь ты или Джоффре не женаты, она бы любую дочь постаралась как дар преподнести.

— Как это всё… грязно, — поморщилась Хуана. — И этот Еропкин, он так похож по повадкам на гранадских мавров. Я помню, ещё тогда, когда была совсем юной. Но в нём нет мавританской или иной крови. Почему тогда?

— Яд, очаровательная ты моя. Но не тот, который убивает тело, а иной. Яд византийства, что поражает душу, делая её столь же мелкой, склизкой и подлой, как у самих византийцев, варившихся в этой отраве целыми веками. Увы и ах, но византийцы давно и окончательно перестали быть теми, кем были в начала — частью Рима, частью Европы. Когда принимаешь и делаешь частью души образ мыслей и восприятие мира, свойственное иным, совершенно чуждым народам… Результат ты только что видела. Если хочешь, могу показать, что собой представляет Андрей Палеолог.

— Узник в подземелье. Фу, — скривилась испанка. — Мне такое не нравится.

— Чист, относительно опрятен, ни разу не покалечен, да и голодом его никто морить не собирался, — возразил я. — Были, признаться, мысли удавить по тихому сразу после того, как были выжаты все на тот миг ценные и нужные сведения. Однако… Трезвый расчёт возобладал над эмоциями.

— Ты иногда такой выдержанный, Чезаре. Я даже завидую.

Завидует она, ага. Лукреция на минувшие года научилась очень хорошо играть словами, интонациями, да и язык тела освоила так, что просто ой. Настоящая королева, пусть пока и относительно юная. А уж что будет лет через пять-семь, когда окончательно расцветет физически и умственно, достигнет, так сказать, совсем высокого уровня? Ужас и мрак… для всех врагов Борджиа. Зато для меня так и останется действительно близким человеком, которому можно не просто доверять, но доверять практически абсолютно. Одной из очень и очень немногих в этом мире. Да и в том таковых людей было… по пальцам одной руки пересчитать.

Эх, нахлынуло прямо. Я про воспоминания о минувшем, ведь только в воспоминаниях и осталось то, что пережил человек, давно отбросивший своё настоящее имя и накрепко слившийся с прозвищем Кардинал. Мда, было дело, было.

— А ты не завидуй, сестрёнка. Лучше помоги мне мою милую супругу убедить, что для королевы ничуть не вредно, а полезно и даже небезынтересно владеть такой штукой как пистолет. И вообще быть поближе к тому, что может помочь в трудный момент жизни.

— А сам что, неужели красноречия не хватает?

— Хватает, — поневоле улыбаюсь, глядя на Хуану, понимающую, что сейчас её вновь будут мягко, нежно и со всей любовью склонять к принятию новых для неё и очень уж радикальных для испанского придворного воспитания концепций. — Просто я всю силу оного красноречия использую несколько в ином направлении. Более личном, которое за закрытыми дверями большей частью происходит.

— О-о! Я уже очень-очень заинтересована. Хуана, может между нами, девушками, скажешь, что там мой очень искушённый в таких делах братец возжелал от тебя получить? Или чему захотел научить?

Вот и ладненько. Тут главное перевести тему на ту, которую две мои прекрасные дамы способны обсуждать долго, с чувством, с расстановкой и с немалым удовольствием. Лукреция это даже не скрывает, а вот Хуана… эта продолжает мило краснеть, стесняться, но шаг за шагом таки да сбрасывает с себя оковы сурового воспитания, приобщаясь к куда более раскованному поведению тут, в Риме. Более того, среди Борджиа, которые получили мощную такую прививку родом из начала следующего тысячелетия. А я с удовольствием послушаю, почти не вмешиваясь в разговор. Так оно и лучше, и интереснее, и для расслабления нервов самое оно. Свежий воздух, крики чаек, дерущихся меж собой за добычу, плеск волн за бортом. Благодать да и только!

Глава 6

Османская империя, Стамбул, район Ускюдар, август 1497 года.

Какое качество является одним из важнейших для того, кто давно и прочно встал на дорогу предательства? Правильно, развитое чутьё на опасность и умение распознавать приближающуюся угрозы, пока она ещё не стала непреодолимой. Барон Клод дю Шавре, он же теперь отзывавшийся на имя Умара аль-Хадида, считал себя человеком осторожным и весьма предусмотрительным. А ещё умеющим чувствовать, где именно ему будет лучше и выгоднее находиться.

Потому он уже довольно давно и покинул Францию. Долги, вражда с несколькими куда более сильными и знатными аристократами, всё увеличивающая опасность остаться даже не разорённым, а просто убитым. Вот и подался Клод дю Шарве туда, где, как он думал, его уж точно никто не достанет — в Османскую империю. Почему именно туда, а не в одну из христианских стран? Да просто именно османам ему было что продать. Не то, что можно пощупать, а слова. Важные, нужные… и к тому же он уже не раз к тому времени нашёптывал на ухо знакомым османским торговцам кое-что важное о происходящем как в королевстве, так и на королевском флоте. А всё, что касалось флота, османов очень даже интересовало.

Сомнения, сожаления? Подобными мелочами барон дю Шавре никогда не забивал свой разум. В отличие от меры своего благосостояния и удобства. Вот так и оказался в Османской империи, через старых знакомцев постепенно выдав всё действительно ценное и важное, что только знал. А что до жизни в окружении магометан и необходимости принять их веру… касаемо этого он тоже не стал страдать. Единственное, что оговорил — отсутствие одной маленькой, но болезненной операции, которую всем верующим в Аллаха делают ещё в глубоком детстве. Ему подобное было не нужно, а испытывать довольно сильную боль — нет уж, это не к нему.

Зато что оказалось по нему, так это возможность, пользуясь своим довольно острым умом и знаниями о Франции и иных европейских странах, хорошо зарабатывать, оказывая услуги тем, кто готов был платить. Какого рода? Посреднические, конечно, ведь далеко не все и не всегда готовы были иметь дело именно с османами. Да и не везде эти самые османы могли проникнуть, не вызывая серьёзных подозрений. А он, французский аристократ, умеющий правильно себя вести, казаться своим, а ещё подмечать нужное и в нужный момент воспользоваться увиденным, становился почти что незаменимым. Вот и носило бывшего барона то во Францию, то в италийские государства, то и вовсе в испанские земли. А уж будучи в тех или иных местах позаботиться о том, чтобы доставить в порт, к ожидающему его кораблю, выгодные для перепродажи товары — это как Христос, так и Аллах велели. Вместе или же по отдельности, такими вопросами дю Шавре и не пытался задаваться.

Шло время, росло богатство, вокруг предавшего кровь, родное государство, веру и вообще всё француза собралось достаточное число зависящих от него людей. Не верных, а именно зависящих, тут Клод дю Шавре не собирался впадать в не свойственную себе доверчивость. Понимал, что не ему рассчитывать от других на то, о чём сам имел сугубо умозрительное представление.

Зато понимал другое — в Османской империи воистину каждой твари по паре и любая из этих самых тварей способна заползти, подобно змее, на самый верх. Чего стоил один великий визирь Баязида II, Херсекли Ахмед-паша, ранее бывший Стефаном Херцеговичем Косача, тоже отступившийся от крови, земли, веры, ставший очень полезным слугой поработителей своего народа. Вот такой дю Шавре выбрал маяк, стремясь забраться если и не столь высоко, но около того.

Стремился, оказывал весомые услуги, подкупал богатыми дарами и… Случилось очень важное событие — именно его выбрали как тайного посла к Людовику XII Валуа, договариваться о совместных действиях Франции и Османской империи сперва для окончания опасного для обеих стран Крестового похода, а затем и для совместных действий против Мамлюкского султаната. Посол же, хоть и тайный — это очень значимый рост в глазах стамбульского двора. Да и во Франции, им покинутой, куда он прибыл под чужим именем, тоже, воспользовавшись своим новым положением, удалось укрепить своё положение. Хорошо укрепить, заметно так. И очень скоро понять, что все эти укрепления, подъём на верхние ступени в иерархии Османской империи вот-вот могут обернуться ничем. А то и большой угрозой со стороны тех, кто и устроил сперва один, а затем и второй Крестовые походы, на удивление успешные, угрожающие самому существованию казавшихся столь мощными мусульманских государств.

Оставаться в вот-вот готовом обрушиться здании империи Клод дю Шавре не собирался, предпочитая очередное бегство. Впрочем, на сей раз уже не как почти одиночка с малым числом людей и небольшим количеством монет в кошельке, а как фигура гораздо более значимая. Значимая и нужная тем, кто готов будет его принять как осведомлённого о делах уже не только европейских, но и о происходящем внутри содрогающейся от боли Османской империи.

Бежать или не бежать — таким образом вопрос не звучал. Волновало иное — куда именно бежать, чтоб в скором времени не пришлось делать это снова? Вот поэтому он и собрал у себя дома, расположенного в районе Ускюдар, более славного кладбищами, но и пользующегося спросом как место для проживания отнюдь не бедных османов, тех, кто действительно мог посоветовать нечто полезное.

Вот они, целых трое, причём у двоих на лицах явственно заметна была печать страха и желания как можно скорее покинуть османские земли, ранее казавшиеся такими уютными и безопасными. Луи де Совиньон и Карлос де Страбарро, француз и испанец. Первый просто привык служить там, где больше платят, не обращая внимание ни на что. Второй… давние связи с Гранадским эмиратом в нынешней Испании были весомым доводом если не для палача, то для серьёзной опалы. Потому Страбарро, быстро распродав всё имущество, пустился в бега. Ну а далее… Видимо, само провидение столкнуло их обоих с Клодом дю Шавре, к тому времени уже освоившимся и закрепившимся среди османов.

Двое, но чем-то друг на друга похожие. Наверное, по причине своей полной оторванности от каких-либо привязанностей к земле, людям, идеалам. В отличие от третьего тут присутствующего. Али Бадревич, из сербской семьи, вот уже не первое поколения служившей османам и уже давным-давно сменившей веру и верность. Этого дю Шавре знал не так давно, с того дня, как стало ясно, что именно он станет тайным посланником султана к королю Франции. Вот и приставили, помимо ещё нескольких, того, кто многое знал о творящемся в сербских землях, которые даже тогда если и надеялись вернуть, то слабо и точно не в ближайшее время.

Бадревич ненавидел не покорившихся соплеменников и тех, кто пришёл на сербские земли под знамёнами Италии и Ордена Храма люто, осознавая, что ему подобные теряют всё. Вот совсем всё, включая жизни, если не успели удрать. Оттого помогал ему, Клоду дю Шавре, истово, будучи готов сделать что угодно, лишь бы навредить крестоносцам, а там, в будущем, и вернуть всё, как оно было раньше. Однако…

Уже после первого устроенного Борджиа Крестового похода стало ясно — потерянных земель империи не вернуть. Вот совсем не вернуть и больше того, даже в Стамбуле стало весьма тревожно. Умным, понимающим людям, конечно, а не черни, которая, как казалось порой дю Шавре, думать вообще не умела. Только жрать, орать и требовать особого отношения была горазда. А уж когда случился второй Крестовый, направленный на Мамлюкский султанат, после чего бежавший в Мекку мамлюкский султан объявил джихад… Тогда дю Шавре начал готовиться к тому, чтобы покинуть Османскую империю. Более того, был уже почти готов, реализовав большую часть имущества, получив взамен золото, драгоценности, как везде нужные и занимающие мало места. И лишь вопрос относительно направления бегства всё так же не был до конца решён. Его они вчетвером и обсуждали, собравшись у него, Клода, дома, да за распитием хорошего вина. Аллах не велит? Так никто из присутствующих не был фанатиком, а трое и вовсе приняли ислам лишь для вида, чтобы получить все полагающиеся правоверному выгоды. Бадревич, тот вроде как и воспитан был в магометанском духе, но всё равно, сербская кровь и незамутнённый разум не давали тому впасть в кликушество и отвергать всё, что не соответствовало Корану и проповедям мулл.

— Крымское ханство способно перехватить флаг воинов ислама из рушащегося Дома Османа, — уныло цедил Бадревич, баюкая в руках полупустой кубок с вином. — Там и я, и ты, Умар, знаем находящихся близ хана Менглы-Гирея людей. Там можно будет устроиться, там нашим знаниям найдётся верное применение.

— Знаем, — не пытался прямо возражать дю Шавре, но тут же пояснил своё скептическое отношение к подобному пути. — И крестоносцы знают, что после падения Османской империи им нужно будет ударить по тому, что станет надеждой мусульманского мира. По Крыму! А почти вся сила ханства в торговле рабами. Не какими-то, а христианскими, из европейцев, что Борджиа поклялись искоренить и казнить всех, кто в этом хоть раз участвовал. И они это делают, их нельзя купить, нельзя разжалобить, нельзя договориться. Пробовали.

— А ещё они вместе с Трастамара, — заворочался в кресле мрачный Карлос де Страбарро, который из-за своего происхождения и опыта знал об испанцах очень много. — Изабелла Католичка породнилась через дочь с тем, кто не только принял её поступки с морисками и марранами, но и развил их дальше, глубже. Сделал ещё опаснее для тех, кому мы теперь служим.

— Потому в Крым лучше не соваться, — подвёл черту де Совиньон, наиболее осторожный и не любящий риск из всех собеседников. — И уж тем более не в Мекку, там фанатики, их не предсказать. Сегодня скажут одно, а потом передумают. Хоть мы теперь и единоверцы, но… Опасно.

Против этого ничего не возразил даже Бадревич. Понимал, что находясь в озлоблении, могут первым делом посмотреть на лицо, на происхождение, а уж остальное — это как получится. Меж тем дю Шавре, чей разум работал быстрее и мощнее обычного из-за тяжёлых времён и большой опасности, изрёк новую идею, уже более интересную:

— Хорасан. Туда не так легко добраться, как до Крыма, но с караваном через Ак-Коюнлу это возможно. Есть обязанные мне люди, они не осмелятся отказать. Только…

— Что?

— Нужно поспешить, Луи. Пока ещё мы можем воспользоваться фирманами султана. Но это пока. Не знаю, что может случиться уже через несколько месяцев. Не станут ли эти бумаги всего лишь бумажками.

— Окажемся мы в Хорасане. И что? — ворчал Карлос, будучи в некоторых сомнениях. — Зачем мы нужны тому эмиру, чем сможем его заинтересовать?

— Знаниями, Карлос! — повысил голос Клод дю Шавре, заодно добавив в слова уверенности. — И используем наши умения убеждать, показав, что Крестовые походы не остановятся, что они распространятся ещё дальше. Испанцы с португальцами уже пробрались в Индию, а теперь, когда Борджиа получили выход к Красному морю, завести и там их жуткий флот с новейшими пушками — это дело времени, но не возможностей. А из Красного моря до Индии и иных земель путь намного ближе. Чем плавание вокруг Африки. Где Индия, там и другие земли.

Дю Шавре умел убеждать, особенно если имелась возможность опираться на реальность, а не на бесплотные идеи и лживые вымыслы. Вот и сейчас он довольно успешно продавливал своё виденье ситуации. Так успешно, что даже Бадревич наконец признал, что Крымское ханство — это отнюдь не то место, где можно чувствовать себя в безопасности сколько-нибудь длительное время. Зато Хорасан… Он тем и привлекал, что между ним и Османской империей находился Ак-Коюнлу; между возможным появлением крестоносцев в индийских землях тоже имелись земли, принадлежащие совсем иным владыкам. Хорошее убежище, надежное. А ещё под господством действительно сильного, по слухам, эмира, стремящегося к расширению своей власти и обладающего подобающими для сего возможностями.

Увлечённость обсуждения того, как именно добираться до Хорасана и как обойтись без лишнего риска, именно она не позволила Клоду дю Шавре насторожиться, когда, низко кланяясь, зашёл один из слуг и, то и дело прося прощения, сообщил хозяину, что пришёл человек от великого визиря, имеющий какое-то важное поручение.

Почему Клод мог бы насторожиться? Хотя бы потому, что обычно он не имел дела именно с Херсекли Ахмед-пашой, получая приказы от других приближённых Баязида II. Но времена меняются, равно как и доверие самого султана. А своему великому визирю он верил поболее многих других. Да и появившийся человек, богато одетый, преисполненный властности, первым делом показал Клоду фирман за подписью Херсекли Ахмед-паши. Подпись и печать были знакомыми, уж в этом дю Шавре не сомневался. Недостатком подозрительности француз не страдал, потому всегда проверял подобное, несколько раз сумев избежать возможных неприятностей из-за небрежно подделанных подписей, печатей, почерка наконец.

— Что желает от меня великий и могучий визирь, о почтенный Гумсур-паша? — обратился бывший барон к незнакомому ему лично, но знакомому по слухам и влиятельному человеку. — В фирмане всё очень туманно.

— Что может желать от вас мой господин в это смутное и опасное для великого султана, главы Дома Османа, время? — перебирая пальцами чётки, произнёс устроившийся на подушках гость. — Дельных советов, которые вы вот уже не первый год даёте и о которых не приходилось жалеть. Неразумные сыновья султана вновь в неразумности своей решили. Что знают лучше отца, как вести себя с недругами внешними и внутренними. Особенно неразумен Шехзаде Ахмет, но и Шехзаде Мехмет стал вызывать опасения, склоняясь к советам тех, кого надо бы удавить шёлковой нитью. Сейчас я расскажу, что произошло. Это займёт не так мало времени, но у вас оно есть, да?

Спорить с доверенным человеком великого визиря? О нет, подобного дю Шавре делать точно не собирался. Зато терпеливо и со всем почтением выслушать, а потом либо сразу ответить, либо попросить время на обдумывание этого самого ответа — как раз то, что нужно было сделать. Да и Гумсур-паша оказался человеком, умеющим говорить понятно, правильно описывать возникшую и требующую решения проблему, а также готовый отвечать на возникающие вопросы, не изображая того, кому нет дела до чужого мнения. Хотя… именно за советами он и прибыл по поручению своего господина. Потому излишняя гордыня и чванство было неуместно.

Ещё он даже не пытался упрекать присутствующих за явственно ощутимый запах вина, тем самым показывая себя как человека разумного. Более того, обронил, что если для лучшего внимания хозяину дома и его гостям желательно продолжить питие «сока виноградной лозы», то Аллах простит это малое прегрешение, ибо велик, милосерден и терпим и верным слугам своим. Правда, поскольку сам он запах вина не любит, то позволит себе зажечь пару благовонных палочек.

Возражать Клод дю Шавре даже не думал. Хочет посланник визиря вдыхать особые ароматы, с собой принесённые — пускай вдыхает. Да и были они довольно приятными, не раздражающими ни его, ни остальных. Вот только голос самого Гумсур-паши оказался очень уж монотонным, наводящим сонливость. Потому дю Шавре, в отличие от трёх своих сотоварищей, перешёл с вина на крепкий травяной настой, помогающий оставаться бодрым… в какой-то мере.

Сон. Он накатывал волнами, на всех. И именно это заставило дю Шавре насторожиться. Только та самая настороженность парировалась тем, что и сам Гумсур-паша то и дело зевал, жалуясь на плохую погоду, бессонную ночь и просто множество дел, от которых никак не получалось избавиться, дабы отдохнуть, как и подобает человеку его положения. А потом… Клод увидел, что де Совиньон уснул прямо в кресле, Бадревич разве что глаза ещё не закрыл, да и Страбарро ошалело трясёт головой, не понимая, что вообще происходит.

Не понимал и сам бывший барон. Только отсутствие понимания не помешало ему с усилием встать и сделать несколько шагов к вроде как открытому окну, чтоб вдохнуть свежего воздуха. Сделал, открыл, вдохнул… И тут голова словно взорвалась.

Харун Гумсур-паша, который на самом деле не то что это имя не носил, но и вообще не был ни османом, ни магометанином, лишь сплюнул, выругался шёпотом на испанском языке, после чего подхватил лишившегося сознания Клода дю Шавре и оттащил его в кресло. Затем потушил «благовония», в которые была подмешана огромная доза дурмана, от которого люди засыпали быстро, крепко и надолго. Сам он только потому и держался на ногах, что принял сразу несколько снадобий, частично убирающих действие дурмана. И то чувствовал себя не самым лучшим образом. Оставалось лишь немного подождать, пока прибывшая с ним охрана, уже получившая сигнал, не устранит всех, кто мог быть опасен. Мертвые и молчат, и безопасны. А с самым что ни на есть настоящим фирманом великого визиря вывезти что самого дю Шавре, что остальных тут находящихся, будет легко. Стамбульская стража, ей достаточно показать бумагу с грозными печатями. Даже если попадётся кто-то, умеющий читать, то в увиденном не обнаружит ничего подозрительного. Ну направляются посланцы великого визиря в порт. Ну не сами по себе, а ещё в повозке лежат какие-то грязные и побитые тела, на вид обычные гяуры. Мало ли куда их и зачем! Правоверным никогда не было особого дела до участи неверных, особенно сейчас, после объявленного джихада.

Что до самого Херсекли Ахмед-паши, то визирь и знать не знал, как именно используется фирман и кто его использует. Подпись, печати — это было настоящее. А вот написанные строки, тут уже постарался один из людей «Гумсур-паши», на деле Алессандро де Орьеха, приехавшего в Стамбул несколько недель назад из Варны и искренне радующегося тому, что может, наконец, вернуться в Италию, в места, где будет чувствовать себя не на пороховой бочке, а среди своих.

Скрип открывающейся двери… де Орьеха напрягся было, ухватился за скрытый под халатом небольшой двуствольный пистолет, но тут же успокоился. Не чужак появился, а один из его людей. Лицо… довольное. Значит никаких сложностей с обитателями дома и довольно многочисленной охраной Клода дю Шавре не возникло.

— Всех?

— Кроме женщин. Их оставлять или?

— Служанок — оставить, только запереть так, чтобы несколько часов не выбрались. А всех трёх жён вот этого, — де Орьеха брезгливо махнул рукой в сторону бесчувственного Клода, — с собой. Он давно тут, привык, что женщины никто и не опасны. Мог что-то при них разболтать. Мы и послушаем.

— Сонного снадобья им?

— Конечно. Вдруг кто-то орать начнёт.

— А везти как рабынь или как утомившихся наложниц?

— Второе, — малость подумав, ответил Алессандро. — В паланкине, как подобает. Носильщики ведь найдутся?

— Предусмотрели, — оскалился в щербатой улыбке воин. — Нужно же бумаги нашего главного пленника взять и золотом не побрезговать.

— Его найти надо.

— Нашли уже. Один слуга много знал и жить очень хотел.

— Никак теперь не хочет?

— Сложно оно, без головы то.

Алессандро де Орьеха лишь покивал в ответ. Оно и понятно, ведь оставлять после себя живых и способных сказать нечто толковое — подобного никому из них не требовалось. Что же до золота и иных ценностей, которые из-за малого размера можно было прихватить с собой… Великий магистр понимал и ценил святость добычи, разумеется, когда Ордену Храма отходила положенная часть. Разумная, а потому никто даже не пытался утаивать, понимая, что приобретёт не столь много, а вот потерять может всё, вместе с жизнью. Рыцари Ордена очень не любили, когда собратья пытались что-то утаивать от своих. Они же рыцари, а не ничтожные крысы, копающиеся в грязи.

А ещё де Орьеха чувствовал себя довольным и спокойным. Осталось совсем немного времени до того дня, когда он не просто окажется подальше от всех этих османов и прочих, но и сможет с гордо поднятой головой сказать, что не просто исполнил поручение, но сделал это без каких-либо огрехов. Честь… это было для него очень важно. Важно для всех, кто связал свою жизнь с тамплиерами, воскресшими из пепла, как птица-феникс.

* * *

Рим, август 1497 года.

Неожиданности всегда случаются. И весьма часто в самое неподходящее время и с далеко идущими последствиями. А уж какие именно они будут, тут порой остаётся только гадать. На кофейной гуще, на куриных потрохах или на восковых отливках — это как-то без разницы. Вот и по мою душу организовался самый настоящий форс-мажор, от которого хоть улыбайся во все сорок четыре акульих зуба, хоть истерически смейся, хоть бейся головой о стену. М-да, любит преподнести жизнь сюрпризы, этого у неё не отнять.

Впрочем, обо всём по порядку. Стоило только завершить речную прогулку, вернувшись на сушу, как сразу, без промедления, нарисовался тот самый гонец, которых хоть формально и не был из града Пизы, но вот по содержанию новостей… Не в государственном плане, в личном. И хорошо ещё, что неприятные известия не касались Бьянки или «отца». Изабелла… Та сестра, которая сводная по Родриго Борджиа, которая вроде как и не стала действительно важным человеком, но и совсем чужой её нельзя было назвать.

— …во время конной прогулки лошадь понесла. Вины охраны нет, просто так случилось, — докладывал посланник, передавая не свои мысли, понятное дело, а тех, кто сразу же, по горячим следам постарался разобраться.

— Где она?

— Уже в Замке Святого Ангела. Как и положено в таких случаях.

— То есть перевозить её можно было без угрозы?

— Головой ударилась, но череп не пробит, — кратко обрисовал состояние Изабеллы гонец. — В себя не приходила, но…

— Говори давай, — надавила Лукреция, как личность куда более горячая, требовательная и нетерпеливая. — Врачи опасаются за жизнь?

От резкого напора гонец аж сделал шаг назад, но с усилием взял себя в руки и, не медля больше ни мгновения, стал отвечать на прозвучавший вопрос.

— Нет, врачи успокаивают. Говорят, что Её Высочество должна скоро очнуться. Его Святейшество это знает, но… Пошли слухи об… одержимости. В бреду Её Высочество Изабелла произносит непонятные слова.

Тут я поневоле поморщился. В бессознательном состоянии чего только не случается, в том числе и нечто совсем несуразное. Некоторые люди вообще подвержены приступам лунатизма, другие несут откровенную тарабарщину, сами того не помня, третьи… Чего только не бывает, право слово!

Хуана, в глазах которой явное беспокойство за неплохо знакомого ей человека, тем не менее, смотрит на этого гонца с печальным таким сожалением. Дескать, что ж ты такое несёшь, глупенький? Просветилась моя испаночка за время совместной жизни, ей теперь и в голову не придёт говорить о какой-то там одержимости или тому подобных бреднях, подобающих лишь фанатикам с мракобесами. А вот Лукреция…

— Кто эту чепуху вообще распространил? — процедила она, пристально глядя за принесшего неприятные известия. — А она распространятся, раз уж ты нам это сказал.

— В замке Святого Ангела у Его Святейшества находился кардинал Джованни Колонна, — потупился тот. — Его сопровождающие…

Всё, большего уточнения и не требовалось. Колонна, однако. Хоть и изрядно прижатые, ограниченные, они как не были нашими сторонниками, так и не будут. Гадить по крупному уже не осмелятся, а вот таким манером, по мелочам — тут, увы и ах, никуда не денешься. Кто-то более порывистый на моём месте попробовал бы окончательно придавить что их, что Орсини, что ещё несколько древних италийских родов. Однако… Нельзя! То есть можно, конечно, но проблем от этого будет куда больше, пусть и в далёкой перспективе.

Оппозиция по всём спектре, она не просто нужна, а жизненно необходима. Пар недовольства должен уходить через открытые предохранительные клапаны, но при этом не переходить за определённый уровень. Не зря, ой как не зря умные люди доказывали, что самая устойчивая монархия является конституционной, с системой сдержек и противовесов, чуть ли не важнейшей из которых является нечто вроде парламента, как его не назови. Только не с всеобщим избирательным правом, будь оно неладно, а с ограниченным. Право даже минимально участвовать в принятии решений должно быть заслуженным, а не «мусорного» уровня. Но об этом ещё как следует подумаем, время пока есть. Не десятки лет, понятное дело, а всего лишь несколько. Иначе есть риск пойти по пути простых и удобных решений, что не есть правильно. Однако, к делу.

До замка Святого Ангела было рукой подать. Он ведь на берегу Тибра и находится, по более чем разумному замыслу архитекторов. Всё рядом: собственно вода, выход к возможному пути отступления, да и про комфорт заказчик не забывал. Внутри же был воистину всполошившийся муравейник. Причины понятны — далеко не каждый день дочь понтифика и сестра короля падает с лошади во время конной прогулки и после этого уже несколько часов пребывает в бессознательном состоянии. «Отец» опять же находился в весьма встревоженном состоянии, реально беспокоясь за свою дочь. Он вообще любил всех своих детей, хоть в одном из них и успел разочароваться да такой степени, что предпочитал не видеть его вот уже долгое время. Это я про того самого Хуана, который находился в Испании и возвращаться в Италию ему крайне не рекомендовалось. Ведь не удержусь и отравлю урода, да так, что никто не подкопается! Я и так частенько об этом думаю.

Думаю, серьёзно. Не злобы или мстительности ради, а в основном по причине того, что этот отрезанный ломоть и изгой рода Борджиа вполне может стать источником различных сведений для наших врагов. Ай, наверняка уже стал, и это несмотря на находящихся поблизости от него доверенных лиц, которые по возможности отрезают вечно пьяного и начавшего серьёзно употреблять опиум урода от многочисленных выведывателей ценной и не очень информации. В основном, конечно, не очень ценной, потому как всем известно о нынешнем реальном статусе Хуана, а потому ничего важного и сколь-либо серьёзного ему не скажут, не желая получить большие проблемы со стороны меня, «отца», Лукреции опять же. Трастамара тоже ни разу не исключение. Помогают держать поганца в позолоченной клетке и не более того.

Ладно, не о нём сейчас речь, совсем не о нём. Лукреция была отправлена к «отцу», дабы хоть немного отвлечь того от переживаний. Не всё ж ему сидеть рядом с не приходящей в сознание дочерью, мотая себе нервы так, что я реально стал опасаться за его здоровье. Хорошо ещё, что Ваноцца ни разу не терзалась случившимся по вполне понятной причине — Джулиана не её дочь, да и вообще отношения между этими двумя женщинами были в лучшем случае нейтральными. А вот Хуана… Супруга по доброте своей решила сопровождать меня и к постели больной сводной сестры и просто побыть рядом. Действительно переживала и желала находящейся в забытьи скорейшего прихода в чувство и чтоб без каких-либо последствий.

Врачи уже сделали всё, что от них требовалось и было в их силах. Поскольку видимых повреждений, кроме солидной шишки на голове, не наблюдалось, они ограничились лишь травяным компрессом ну и просто привели бесчувственное тело в чистое состояние, не позабыв переодеть в подобающую одежду. Плюс постоянное наблюдение за состоянием больной. Большего просто не могли сделать, а такая откровенная ересь как кровопускания по поводу и без оного уже успели стать печальным прошлым, но никак не общеупотребительной практикой. Прогресс, он и на медицину распространялся, причём в этой области пошёл как бы не дальше всех остальных. А как иначе то? Область уж больно важная, в прямом смысле слова жизненно необходимая.

— Она такая… бледная, — вздохнула Хуана, обеспокоенно смотря на лежащую на кровати Джулиану. — И ничего она не бредит, не разговаривает непонятными словами.

— Это случается лишь иногда, Ваше Величество, — с поклоном вымолвил Диего де Фуэнтес, тот самый бывший тайный посланник Рима при Анне Бретонской, но ещё и очень хороший врач по совместительству со своей шпионско-дипломатической деятельностью. — Магистр… — а это уже ко мне. — Ваша сестра действительно говорит что-то непонятное, но осмысленное, только на ином, незнакомом мне языке. Я видел тех, кто ходит по ночам, что-то делает, а утром просыпается и ничего не помнит. А о таких случаях лишь слышал и то очень редко.

— И мне слышать доводилось, — кивнул я. — Часто говорит?

— Я пришёл меньше часа назад. Один раз. То громко, то тихо. С разными интонациями. Иногда задавала вопросы, затем отвечала кому-то. Это как… сон. Были разные имена, больше английские. Но язык другой.

— Совсем интересно. Если бы ещё не этот удар головой…

— Он безопасен, магистр, ваша сестра скоро очнётся. На нюхательную соль реагирует, только не до конца. Ещё два-три часа, может и раньше, тогда она придёт в себя. Но вряд ли будет помнить об этих своих странных снах. Вот если бы…

Научный такой интерес на лице у Фуэнтеса. Но осторожный. Тут не абы кто, а Борджиа, часть правящей семьи. Отсюда и осторожность в словах, не просьба даже, а намёк на оную.

— Понаблюдать во время сна?

— Очень хотелось бы.

— Понаблюдают. Если не я или сестра, то кто-то из служанок, умеющих записывать на слух. Потом посмотрите, оцените… если там вообще есть на что смотреть. Согласитесь, Диего, могло и почудиться.

— Не мне. Постойте, вот оно! Начинается снова.

Хм, действительно. Изабелла, до сего момента лежащая тихо-мирно, внезапно дернулась, заметалась. А слабо связные звуки постепенно стали куда более узнаваемыми и очень неожиданными для меня. Но понятными, чего уж там! Очень понятными и совсем неожиданными.

— …прорываться только через… подземный паркинг. Оставили заслон… камеры не работают… только гранатами их. Ждать… Своих не бросать… Саама яйца отрежу!

Русский командный, близкий к матерному, но пока не дошедший до этой конкретной стадии. Вот уж чего-чего, а этого я ожидать в принципе не мог. Разве что от себя родимого, но лишь когда точно уверен, что никто не слышит, а на душе совсем уж накипело. Здесь же, да вдобавок от Изабеллы, которая и здешнего то старорусского знать не знала и в принципе знать не стремилась. М-да-а!

Опять те же слова, вполне себе осмысленные, из которых модно было сделать единственный выпад — девушке снится сон о прорыве через какую-то группу заслона в городских условиях. Но этот сон не из тех, которые имеют право существовать здесь, в конце XV века. Совсем чуждый этому времени, этим людям, конкретно Изабелле. Вывод? Это «ж-ж-ж!» явно неспроста. Прям как те самые неправильные пчёлы, которые дают неправильный мёд.

— Да, Диего, это и впрямь звучит как осмысленная речь на незнакомом языке. Чуден порой мозг человеческий, чуден и загадочен. И я обязательно спрошу у сестры, когда она очнётся, может ли она вспомнить что-нибудь из своих снов. Главное, чтобы очнулась здоровой. А пока…

— Я удаляюсь, магистр, но буду рядом. И каждый час я или иной врач будем заходить, проверять состояние Её Высочества.

— Пока я здесь.

— Да, пока вы здесь. В остальное время при ней неотлучно будут находиться. Но… Я уверен, что она скоро придёт в себя, — повторил уже сказанное несколько ранее Фуэнтес.

Повторил, поклонился Хуане, после чего тихо, не издавая почти никакого шума, покинул комнату. Эх, вот ведь угораздило меня вляпаться в очередную тайну. Пусть по совершенно не зависящим от меня причинам. Остаётся только ждать, а потом осторожно так, бережно расспрашивать Изабеллу.

Хм, а Изабеллу ли в полной мере? Или совсем не Изабеллу? По собственному опыту знаю, что тело может быть одно, а вот душа внутри оного оказаться совсем-совсем иной, не той, что находилась там раньше. Исключение из правила, вестимо, но не возьмусь утверждать, что единичное. Более того, вполне вероятно, что кое-кто из так называемых одержимых на деле был кем-то похожим на меня — этаким гостем из иного времени/реальности. Только наивнее либо просто глупее, раз тем или иным способом выдал себя, а то и тупо решил раскрыться, полностью либо частично. Всё может быть, ничего нельзя исключать. Я так точно не собираюсь отмахиваться даже от самых невероятных гипотез. Тот самый собственный опыт, он волей-неволей способствует расширению пределов допустимого.

Вот и сижу рядом с телом Изабеллы Борджиа, одновременно ведя беседу с Хуаной и вслушиваясь в периодически возобновляющийся голос, выдающий слова и обрывки фраз на родном для меня языке. Знакомые такие термины, очень знакомые, хотя пока не уцеплюсь и не пойму, что именно так задевает и заставляет вслушиваться всё сильнее и сильнее. О, а вот и название города промелькнуло, Атланта. Штаты, к гадалке не ходи. Опять же несколько имён, английских и славянских. Ага, сокращения, что тоже о многом говорит. Мое время/реальность? Насчёт первого, пожалуй, соглашусь с диапазоном плюс-минус несколько лет, а вот по поводу реальности… Теория множественности миров, она такая, я бы не стал её отбрасывать. Ну вот не верю я в перемещение по реке времени и изменению в результате этого единственной реальности. Теоретически допускаю, но не верю. Однако то, во что мы верим или что отрицаем — оно далеко не всегда есть истина.

Философия во всей красе. Иногда она помогает, порой раздражает до зубовного скрежета. Хорошо ещё, что своим поведением и разговорами удалось убедить Хуану, что не происходит ничего особенного, просто небольшая травма головы у Изабеллы и пусть редкое, но имеющее аналоги поведение, что сродни лунатизму. Заработанный предыдущими делами авторитет, он много чего позволяет.

Полчаса, почти час… Упс! И твою же мать через центр мирового равновесия и аэродинамическую трубу с шашкой динамита в обнимку!

— …Мирон ушёл. Две пули… выживет. Ни пуха нам, ни пера! Подрыв! Все заряды. Сразу, Их не жалко!

Интонации, пусть и чужим голосом, построение фраз. Мирон, наконец. Не имя, но то, что важнее имени. Неужто? Или у меня бред, а может просто банальное желание выдать невозможное за действительное? Готова совсем скоро кругом пойдёт. Или всё же?.. Жди, Кардинал, сейчас ты можешь только ждать и ни в коем случае не подавать виду, что тебя аж наизнанку выворачивает от «привета из прошлого», оно же будущее, пусть наверняка и не этого мира. Тебе действительно остаётся только ждать и надеяться.

Люди имеют привычку уставать. Хуана не была исключением. Да и не так давно состоявшуюся прогулку по Тибру тоже стоило брать в расчёт. Вот и притомилась моя красавица. А уж притомившуюся, её вполне удалось убедить отправиться отдохнуть на некоторое время. Пообещав, правда, что если что, то сразу и непременно разбужу, позову, сообщу обо всех изменениях. Оставалось лишь поцеловать крепко и нежно, бережно прижать к себе хрупкое создание, да и отправить отдыхать, сопровождаемую парой охранников и личной служанкой. Прогресс, как ни крути, ведь ещё год или около того назад этих самых служанок было куда больше. Не всегда и не везде, но в большинстве случаев. Воистину тяжелое наследие привычек испанского двора.

Теперь тет-а-тет с пока что продолжающей не то видеть очень уж реалистичные сны, не то… Я, бессознательная девушка и множество мыслей в моей голове. Тех мыслей, которые словно сверлят череп изнутри, требуют ответов на множество вопросов. Среди которых единственный важный. Так сильно требуют, что не могу удержаться инее попробовать привести Изабеллу — Изабеллу ли? — в чувство. Нашатыря как такового тут нет, но и обычная нюхательная соль с резким и ни разу не приятным запахом способна оказаться вполне годным заменителем.

Ага, есть эффект. Не просто замотала головой, а коротко простонала, изрекая пару слов уже на типичном матерном, после чего открыла глаза.

Глаза — зеркало души. Может в чём-то тут есть изрядное преувеличение, но и правды хватает. Это я к тому, что до сего дня не раз и не два смотрел в глаза Изабелле Борджиа. Сейчас изменились не они, не лицо, а собственно взгляд и выражение. Оценивающее такое выражение, но вместе с тем напряжённое, изумлённое, частично растерянное. А страха ноль, уж это сразу видно.

Никаких слов, только руку к голове протянула. Дотронулась и тут же сморщилась от явного приступа боли. А значит…

— Голова скоро пройдёт, — это на итальянском, но тут же меняю язык на русский и добавляю. — Сейчас дам зеркало — много нового увидишь.

И то самое зеркало. Маленькое, вестимо, заранее найденное, благо этого добра у женщин семьи Борджиа хватало.

Понимание. И первой части сказанного, и, что особо любопытно, второй, которая на языке, тут не существующем в понятиях XXI века. Зеркальце у меня выхватили резко так, почти мгновенно. Прокол, млин, но вполне простительный, ведь душа, занявшее тело, явно ещё не понимала, что, к чему и почему. Она ж только и видела, что незнакомое лицо — или знакомое, но не родной памяти — да ещё к ней обратились на двух языках. Наверняка полный раздрай и непонимание.

Точно. Ощупывает лицо, явно не ожидая подобного шока. Но опять же никаких признаков паники. Совсем никаких. Агрессии тоже, хотя я был готов и к этому и даже не собирался на подобную попытку обижаться. А значит…

— Всё страньше и страньше, как говорила девочка Алиса, падая в кроличью нору, — произношу опять же по-русски, отчётливо, играя интонациями. — Если что, то Кардинал рад видеть Элис, но спрашивает, кто был третьим в группе, когда он… ушёл из привычного мира.

— Ми… Мирон. Но… как?!

— Тише, — невольно морщусь я, хотя вскрик и был негромким. Одновременно же реально радуюсь, потому как увидеть человека, которого ну вообще никогда больше не ожидал встретить… тут и словами выразить сложно. — Только по-итальянски или по-испански, как я сейчас говорю. Ты… полностью себя осознаешь?

— Я… Голова как в тумане. Но я помню. Себя и эту, которая до меня. Которая умерла, когда упала и ударилась головой. Она — это Изабелла Борджиа. Я не знала её… А ты? Это вообще сон, да?

— Нет. Нечто куда более серьёзное. И теперь меня зовут Чезаре. Чезаре Борджиа. А сейчас… Вспоминай как следует свою новую память, что досталась. Этим ты будешь заниматься долго, равно как и встраиваться. И поверь, мне было куда сложнее. В первое время.

Смотрю и улыбаюсь. Проклятье! Думал о неприятностях, причём серьёзных, а получил… Очень много, больше, чем мог когда-либо рассчитывать. Тут и близкий. Проверенный человек, и вполне себе живое напоминание о прошлом и реально талантливый сподвижник. На которую можно и нужно рассчитывать. А ещё… Ещё ответы на некоторые проклятые вопросы, на тайны, что пытались разгадать многие, но не факт, что у кого-либо получилось. До сего дня, до сего момента. Повезло! Впрочем, можно ли назвать это везением? Или правильнее использовать иной термин? Ничего, у меня ещё будет время над этим подумать. Много времени. И не одному.

Глава 7

Рим, август 1497 года.

Как дубиной по голове ударили! Без вреда, напротив, с огромной пользой, но голова всё равно до сих пор шла кругом. Спустя пять лет после моего попадания в этом мир и время, внезапно оказывается, что я тут не один такой. Более того, вторая попавшая не абы кто, а Алиса или Элис, как порой она любит себя называть — та самая подруга из той, прошлой по сути жизни. Родная не по крови, а по духу, на протяжении не одного года прикрывавшая мне спину, причём очень даже успешно. Да и в тот, в последний раз, она сработала как подобает, это просто мне банально не повезло. Не повезло… Или напротив, повезло, как никогда раньше? Оставить всех врагов с носом, заставить их поверить, что Кардинал, он же Артур Линёв, того, сыграл в ящик, на деле же оказавшись живым, здоровым, пускай в другом мире/времени.

Правда, всё это было совершенно не запланированным, но вместе с тем… Случилось, так случилось. Что до первого и довольно короткого разговора с Изабеллой-Алисой, то он вынужденно ограничился коротким расспросом о произошедшем с ней там, в нашем родном мире, да выдачей инструкций, как вести себя здесь. Ну и советами относительно методик скорейшего приведения в порядок донорской памяти. Опыт то имелся, а с близким человеком грех не поделиться. И всё на этом, поскольку явившийся с очередным докторским визитом Фуэнтес, увидев, что пациентка пришла в себя и вполне бодро говорит, тут же засуетился, стремясь проверить и перепроверить, дабы не возникло каких-либо непредусмотренных проблем в будущем. Ну а раз так… Мне только и оставалось, что временно покинуть «сестру». Не на очень длительный срок, до утра, потому как Диего де Фуэнтес с ходу порекомендовал очнувшейся пациентке покой, тишину и наблюдение врача. Ну а если к утру не случится ничего в худшую сторону, вот тогда он с радостью разрешит пациентке и общение с родными. Не мимолётное, а вполне себе длительное.

Затем, как и обещал, успокоил переживающую Хуану, ну а Лукреция, которой мигом доложили, «отца» тоже успокоила. Хм, вот уж придётся Изабелле-Алисе от своих теперешних родственников отбиваться, упирая на сильную усталость, желание как следует отдохнуть в тишине и тому подобное. Хорошо хоть всё это реально соответствует рекомендациям лечащих врачей. Ну а за время до утра как раз и память донорская мало-мало в голове уляжется, и сама она немного свыкнется с резко изменившимся своим состоянием. И телом, особенно телом. Для женщины подобное важно куда больше, нежели для нас, парней, относящихся к организму больше с чисто пользовательской точки зрения. Хорошо работает? Вот и ладно, а всякие там форма носа, цвет глаз и всё в этом роже нас почти никогда не волнуют. Тут же…

Алиса ведь на то и Алиса, что реально была чем-то похожа на ту, которая в Стране Чудес и Зазеркалье нехило отжигала. Но не на книжную, а скорее на воплощённую безумным гением Мак-Ги. Кто видел, тот поймёт. Здесь же от её прежней внешности относительно схожими только волосы и остались. Черты же лица, фигура, рост… всё другое. Хорошо хоть Изабелла была красивой, пусть и чисто валенсийского типажа. Будь доставшееся Алисе тело невзрачно серым или вообще принадлежи дурнушке… Нервного срыва не случилось бы, понятное дело, но длительный депресняк с далеко идущими последствиями был бы практически гарантирован.

В целом же… Завтра и далее я узнаю всё произошедшее с давней подругой и напарницей в подробностях, но и краткого содержания случившегося хватало для вдумчивого осмысления.

Тогда, когда я уже на завершающей стадии отхода попал под совершенно случайный грузовик какого-то дебила, явно не подозревающего о банальных правилах движения и нормальном вождении, Алиса с Мироном сумели уйти. Тогда сумели, поскольку охота была продолжена и прекращаться не собиралась. Очень уж многим наша группа оттоптала любимые мозоли и до того дня, а уж после… После Алиса стала инициатором ещё нескольких очень знаковых ликвидаций. На сей раз чисто из мести, направленных на тех, кто исполнял, а главное отдавал приказы. А когда представители силовых властных структур то мозгами по офису раскидывают, то разлетаются на сотни кровавых кусков от сработавшего в машине или в лифте взрывного устройства, тогда устроители подобного, с точки зрения Системы, беспредела назначаются первостепенными врагами.

Вот и назначили что Алису, что без особой охоты, но присоединившегося в её мести Мирона, что ещё нескольких адреналиновых наркоманов, которых моим напарникам удалось подтянуть и пристроить к делу. После чего упорно и без особого результата охотились, доставая то одного, то другого из тех самых адреналиновых наркоманов и так четыре с лишним года.

Увы, сколь верёвочке не виться, но малой группе очень сложно играть против действительно обозлённой Системы, даже если умело маневрировать, играя на страхе, жадности, а также ситуационных союзах с теми, кто и омерзения сам по себе не вызывает, и Систему ту самую также не любит. Загнали в угол Алису с Мироном в том самом городе под названием Атланта. Зачем они туда прибыли? На встречу с важным человеком, который… Нет, на сей раз не было предательства, исключительно слежка за той стороной и очень тщательная постановка местности для планируемой операции. Нескольких сцен, из которых, как рассчитывали охотники, хоть одна, да пригодится. Большего то и не требуется, не правда ли? То-то и оно.

Только из ну очень высокого уровня даже не подозрительности, а паранойи, уже ставшей естественной что для Элис, что для Мирона, удалось заметить что-то неладное. Жаль только, что не по дороге к бизнес-центру, где должна была состояться встреча, а уже внутри. Более того, когда внутрь втянулась и большая часть группы поддержки, тогда и только тогда стало ясно — ловушка. Ну а прорываться, когда начали трещать выстрелы, литься кровь и орать раненые — дело, что очевидно, рискованное, мало никому не покажется и любому может прилететь свинцовый или там латунный подарочек в виде пыли или осколка гранаты.

Вот Мирону и прилетело. Душевно, хоть и не смертельно. Оставшаяся же прикрывать вместе с ещё несколькими бойцами Алиса немного не рассчитала степень решимости противника покончить с ними любыми методами. Во что бы то ни стало. Оттого и не предусмотрела, что вполне себе цепные псы государства начнут палить в том самом подземном паркинге не из автоматов — это то нормально, естественно — а из нормальных таких гранатомётов. Потому последнее, что напарница помнила — это вспышку, грохот и… окутавшую темноту, что лишь через непонятное время сменилась головной болью и ярким светом уже нового мира. И чужим лицом, чужим голосом, но со знакомыми интонациями и фразами.

Да уж, дела. Те самые, которые предстоит усиленно разгребать, встраивая старую подругу в новую жизнь. Я её слишком хорошо знаю, а потому понимаю, что жизнь, которую вела та, прежняя Изабелла Борджиа, Алису никак не устроит. Привыкла, чертовка, быть постоянно на острие всего происходящего, да и постоянные дозы адреналина ей требовались, как никому другому из моих знакомых.

Изабелла… Нет, мне её действительно жалко. Глупая смерть, смерть воистину нелепая. Свалиться с этой пародии на нормальный транспорт, что способна разве что противно ржать, лягаться и производить навоз в промышленном количестве. Фу да и только. Немного утешает тот факт, что Алиса прибыла, как я понимаю, уже в свободное от души тело. Хм… а что же тогда было со мной пять лет тому назад? Может и я тоже, того, прибыл в уже пустую «квартиру», где от прежнего постояльца только память в нейронах мозга и осталась? Любопытно и весьма. А ещё появляется огроменный такой стимул как следует начать разбираться в механизме переброса душ из одного материального тела в другое. Один случай — это просто случай. Два… уже нечто больше, пускай ещё ни разу не закономерность. Но два ли их было? Не могу утверждать со сколь-либо значимой уверенностью. Тут надо капитально пропускать все мало-мальски подходящие случаи сразу через несколько фильтров, затем подробно расследовать оставшиеся случаи, затем… Много чего надо, а вокруг век не абы какой, а всего лишь конец XV, что как бы ни разу не способствует быстрому получению и доставке нужных сведений.

Радует, причём сильно, другое. На некоторые вопросы уже получены ответы. Сами собой, самим фактом попадания сюда Алисы. Я тут пять лет, но и в родном для меня мире с момента моей там гибели до гибели Алисы… тоже прошло пять лет. Более того, никаких явных изменений в том мире точно не происходило. А их не могло не быть, слишком много я тут успел наворотить, реальность, при всей своей возможной пластичности. Банально не смогла бы вернуться к первоначальному. Следовательно, что? Верно, я не в прошлом своего родного мира, а в мире параллельном. Теория множественности миров однозначно подтвердилась. И ещё очень важный нюанс — мой родной мир и мир этот явно взаимосвязаны. Сюда попал я, затем здесь же оказалась Алиса. Более того, временные промежутки совпадают либо полностью, либо почти, с мизерной погрешностью.

Что всё это значит? Думать надо. Думать долго, серьёзно и уже не в одиночку. Открывать в сколь-либо ближайшей и даже средней перспективе свою главную тайну я не собираюсь, но и два хорошо работающих разума — это совсем немало. Алиса, она такая, по любопытству её разве что сиамская кошатина превосходит, да и то не факт. Даже без моих намёков напарница стала бы рыть и копать в стремлении понять, каким образом, будучи убитой там, оказалась живой не просто в другом мире, я рядом с тем, кого вот уже пять лет как считала мёртвым и за чью смерть усердно мстила всем мало-мальски причастным.

Было о чём поразмышлять, ой как было! Хорошо ещё, что своё состояние легко удавалось списать на беспокойство за чуть было не погибшую сестру, пускай даже сводную, но всё равно Борджиа. Ни Лукреция с Хуаной, ни Бьянка, ни даже «отец» не нашли в этом ничего необычного. Знали, что Чезаре Борджиа за своих готов кого угодно разорвать на множество лоскутов, ну а если требуется помощь, то непременно сделает всё зависящее. А Изабелла, видно было, что я к ней относился хорошо, хотя и вздыхал временами относительно слабой пригодности к чему-либо серьёзному из-за, скажем так, слишком легкомысленного отношения к жизни.

Так было раньше, а теперь… Теперь всё однозначно изменится. И причины изменения замотивировать довольно просто. Удар головой и как бы внезапный страх оказавшейся рядом смерти — они порой и не такие чудеса с человеком устраивать способны. От этого вот краеугольного камня резко проклюнувшихся изменений обновленной Изабелле-Алисе и придётся плясать. Вдобавок же напрочь, жёстко и без вариантов усвоить одно — своё настоящее имя она, естественно, забывать не должна, но вот использовать оное категорически запрещается. Везде, даже когда стопроцентная уверенность, что мы тет-а-тет. Надеюсь, перемещение в иной мир и де-факто чудесное спасение от смерти не заставит её относиться легкомысленно к таким важным нюансам.

Мысли и снова они… В общем, выспался я так себе и это ещё очень мягко сказано. Зато утром, приведя себя в порядок, но оставив мило ворочающуюся в кровати Хуану сладко досыпать, я поспешил к… Изабелле. Да, лучше теперь её даже в мыслях так называть. Уж первое время точно, чтобы случайно не ляпнуть, где и что не надо. Всем известно, что иногда и на старуху бывает проруха.

Ну да, столпотворение и суета. Это было видно ещё на подходе к комнатам Изабеллы. Только суета не тревожная, а уже вполне себе бодренькая, деловая, можно сказать. Охрана, прислуга, а затем и парочка врачей. А где там Диего де Фуэнтес? Агась. Вот и он, но не сам по себе, я рядом с «отцом», которому и докладывает:

— …будет хорошо, Ваше Святейшество. Головные боли должны пройти через какое-то время. А меняющееся настроение и провалы в памяти, на которые жалуется ваша дочь — это тоже случается. От первого мы её постараемся избавить. Второе же… оно проходит со временем, нужно лишь терпение и как можно более уютная обстановка для больной. Свежий воздух, прогулки, присутствие близких ей людей. И, как я могу судить, Её Высочество помнит многое, почти всё. Узнаёт вас, брата с сестрой, прочих. Просто растеряна из-за невозможности вспомнить не такие значимые события.

— Ей не станет хуже, она не забудет что-нибудь ещё?

— Конечно нет, Ваше Святейшество! — позволил себе малость возмутиться врач и рыцарь Ордена. — Может я и не равен великим врачам прошлого, но лучше многих живых и действующих. И я внимательно изучал опыт предшественников… Тех, которые того достойны, а не этих ничтожных шарлатанов, умеющих лишь пускать кровь и поить святой водой. Простите за грубость.

— Прощаю тебя, сын мой, — невольно улыбнулся Родриго Борджиа. — Сие малый грех и он уже отпущен. Значит, всё пройдёт?

— Со временем. Оно лечит лучше, чем лекарства в этом случае.

Та-ак, всё понятно. Изабелла решила разыграть карту частичной потери памяти и вообще последствий полученной травмы головы. А уж уровень симуляции в родном для нас времени и тут — штуки очень даже разные. Знания медицины и психологии, вот что тут наиболее важное. Разумно, чего уж там. Местных докторов, даже самых лучших, она легко вокруг пальца обведёт. А вот с новоявленной роднёй — это уже несколько сложнее. Нет, не совсем так. С роднёй, за последние пять лет ставшей изрядно более умудрёнными, хитрыми и вообще подозрительными. Это я находился в несколько более выгодных условиях, да и «отец» меня длительное время не видел, можно было частично списать на резкое возмужание. Здесь же… Мда, здесь только на последствия травмы головы и списывать. Это я сам малость протупил, в то время как Изабелла-Алиса мигом подметила возможную сложность. Ничего, прорвёмся, благо реальную картину даже Родриго Борджиа и Лукреция самостоятельно представить и осознать в принципе вряд ли способны. Плюс моя полная и плотная опека и поддержка пусть и сводной, но сестры.

Стоп! Опека и поддержка. Вот я дятел то, сразу не подумал о возможной связке. Сестра… по сути такой же вариант, как и с Лукрецией. Если мне раньше захотелось воспитать себе сподвижницу и помощницу одной крови, то почему бы и второй раз не проявиться чему-то подобному? Не с бухты-барахты, конечно, а по искренней просьбе родственницы, реально испуганной из-за пролетевшей совсем рядом смерти. Весомый повод для девушки для переоценки ценностей и желания резко и качественно изменить свою жизнь. Особенно при наличии рядом наглядных образчиков, как родственных, так и просто сходящих с ближний круг семьи Борджиа.

Точно, решено. Так и поступим. Ну а пока к «отцу», чтобы успокоить и вообще показать себя с самой лучшей стороны… в очередной, «стопятьсотый» раз.

— Отец, с добрым и, надеюсь, радующим всех нас утром. Диего, — кивок доктору-убийце из Ордена Храма. — Полагаю, дальше тут дело уже исключительно семейное.

— Магистр, — уважительный поклон. — Я уже говорил Его Святейшеству…

— А я всё прекрасно слышал. Дальше мы как-нибудь сами, а ты потом вновь осмотришь сестру.

Ага, отошёл в сторону и встал у стены. Дескать, врачебный и верноподданнический долг велит оставаться рядом. На тот случай, если срочно понадобится или просто возникнет плановая необходимость. Тамплиеры, хоть и новые, но много что взявшие от старых. Из того, что брать действительно стоило, потому как мусор прошлых времён остался там, где ему и следовало пребывать — в прошлом.

— Отец… Лучше не на людях, дело то семейное.

— Ладно, — махнул тот рукой, уже успев привыкнуть и смириться с тем, что я категорически не люблю разговаривать о чём-либо в пределах слышимости что слуг, что охраны. Иное воспитание, совсем иное, но об этом как молчал, так молчать и намереваюсь. Пусть считает просто повышенной подозрительностью, которой и сам порой не чужд.

Зайти в одну из свободных комнат, откуда тут же выпорхнули присутствующие там служанки. Ну да, обычно тут находились именно они, готовые по первому зову исполнить любой женский каприз. Сама же Изабелла сейчас находилась через две комнаты и вроде как отдыхала, борясь с головной болью и просто с последствиями травмы.

— Ты ведь сегодня уже видел Изабеллу, разговаривал с ней? — поинтересовался я, как только «отец» устроился в кресле, с заметным облегчением давая отдых всё сильнее шалящим ногам. Да и трость уже постоянно была при Родриго Борджиа.

— Говорил. Она… Видно, что старается быть храброй, но её пугает то, что она не всё помнит. Остаётся только молиться Господу и надеяться на мастерство врачей. Этот Фуэнтес…

— Действительно один из лучших. И верный. Бретань, ты же помнишь.

— Боюсь за Изабеллу. Она не такая сильная как ты или Лукреция. А тут такое.

— Она справится. Ну а я, если что, всегда готов помочь. Да, точно.

— Что? — насторожился «отец».

— Если эта моя сестра слабая, то может быть это печальное событие… окажется в чем-то и полезным. Порой серьёзные потрясения помогают заново оценить мир вокруг, а также своё в нём положение. Есть у меня некоторые мысли на сей счёт, которые ей во вред точно не пойдут. Только нужно для начала немного поразмыслить. А заодно и с самой сестрой поговорить. Посмотреть и оценить, как она сейчас, когда успела уже немного отдохнуть.

— Опять ты что-то задумал.

Прав Родриго Борджиа, ещё как прав. Только тут вся штука в том, чтобы это самое понимание ограничилось лишь частью, а вот оставшееся так и осталось в тайне от всех.

— Я всегда думаю, отец. И плоды размышлений ещё ни разу не подвели нашу семью. Посмотри на Лукрецию, ставшую воистину бриллиантом. На Джоффре, который пусть и не хватает звёзд с неба, но способен на исполнение приказов и понимание надобности тех или иных поступков. И это я лишь о тех, кто совсем семья, не о дальних родственниках и не о приближённых. Да и мать после прошедшей реформы получила то, о чём раньше и мечтать не могла. Потому и стала такой… умиротворённой. Спокойной.

— Но есть ещё Хуан. Тут тоже твоё влияние сделало из него то, чем он является теперь.

— Он сам с собой это сделал. Винить кого-либо в своих бедах… это так ему свойственно. Уж прости, что скажу ещё кое-что, но очень уж момент подходящий выдался. Не останови я его тогда, он бы разорвал семью изнутри своей не рассуждающей жадностью, завистью и беспочвенной гордыней. Не гордостью, а гордыней, то есть пустой, надутой и воспаряющей, словно воздушный шар, что лопается от попавшего в него картечного залпа.

— Ты умеешь быть жестоким и к родной крови.

— Как врач, отсекающий то, что нельзя спасти, — парировал я. — А вот Изабеллу нужно не спасать, всего лишь поддержать и дать новые опоры. Тогда она не станет так переживать из-за того, что несколько кусочков мозаики выпало из общей картины памяти. А там всё вернётся, я в этом уверен. Да и ты мне поможешь, и Лукреция. Верно, отец?

— Умеешь убеждать.

— Стараюсь.

— Вот тогда и иди, утешай сестру. Я уже постарался, она даже успокоилась. Вроде бы.

Вот и пойду. Предварительно обняв, тем самым исполняя «сыновний долг», которого нет. Зато есть вполне себе реальное уважение к этому сильному и цельному человеку, который добился практически невозможного и в моём, знакомом с детства варианте истории. Тогда ему не хватило лишь капельки удачи или ещё нескольких лет отпущенного высшими силами срока жизни. Здесь же… Да, здесь у него получилось даже больше того, на что он рассчитывал. Впрочем, тут уже вопросы философского характера, а мне сейчас мало-мало не до них.

Вхожу в одну комнату, небрежным жестом приказывая ещё одной служанке оставаться там, где она и находится, хотя нет… лучше отослать туда, откуда я пришёл — ушки то у подобных девочек всегда на макушке и греть их у дверей они очень любят. Изабелла же прежняя, настоящая, как-то не имела привычки реально заботиться о подобном, да и скрывать ей, по большому счёту, нечего было. Разве что мимолётных любовников, ну да то нигде не секрет и ни разу не тайна. И вообще, такого рода развлечения и до реформ церкви не являлись редкими, просто скрывались куда более серьёзно. Прикладное лицемерие в лоне христианства — это ж дело абсолютно нормальное, естественное даже. Говорят одно, делают другое, думают вообще третье, а уж чего пытаются добиться, тут все боги и демоны не всегда разобраться в состоянии. Ай, пофиг!

Захожу в спальню, предварительно постучавшись и получив разрешение войти. Голос… встревоженный такой. По настоящему или?.. Нет, всё же «или». Стоило мне оказаться внутри. А сама Изабелла, профессионально так двигаясь, выглянула наружу, убедилась, что в той комнате уже никого нет, после чего закрыла дверь, отгородившись тем самым довольно толстой преградой.

— Как тело, не беспокоит?

— Непривычно, но я справляюсь, — вздохнула старая боевая подруга, с размаху плюхаясь на кровать. — Точно никто не слушает? А то я, начитавшись всякого про тот же Лувр и прочие дворцы с потайными ходами и слуховыми отверстиями, тревожусь.

— Тут ничего нет. Вообще. Ни у тебя, ни у других членов семьи. Постоянно проверяется, а проверяющие знают, что бывает с теми, кто пытается услышать или увидеть им не полагающееся.

— Хорошо. Но другого от тебя и не ждала. Память… никак не свыкнусь, что есть моя, а есть не очень. И этот… отец приходил. Беспокоится, переживает, но глаза такие внимательные, как у следака с десятками лет опыта. Бр-р! И эта, которая теперь моя сестра. Я помню, как ты меня натаскивал. Так вот она действительно как родственница. Гляжу на неё, а вижу словно себя в зеркале. Только лицо другое, конечно.

Чутьё как оно есть. Сразу опознаёт действительно опасных людей.

— Правильно. Отец, Лукреция да ещё Бьянка — это те трое, которые самые сейчас для тебя важные. Это я насчёт того, что вести себя с ними придётся предельно осторожно. И вот что я придумал, благо про частичную потерю памяти ты и сам неплохо так начала.

— Я вся внимание…

Не сомневаюсь. Слушать Элис всегда умела. Вот и сейчас делала это в своём стиле — сперва полным пакетом, лишь затем задавая серию уточняющих вопросов, коих хватало. Я стремился не тянуть кота за хвост, ведь целый день и даже несколько часов сидеть тут тет-а-тет не следовало, а то беспокоиться начнут остальные Борджиа. Сильно так, особенно «отец» и Лукреция, да и супруга моя, она тоже склонна переживать, но больше на эмоциях. Куда ни кинь, а всюду… не клин, разумеется, но необходимость вывода Изабеллы в люди. Аккуратного такого, под присмотром, но вывода. Со всеми сопутствующими защитными барьерами, о которых я уже успел упомянуть при разговоре с Родриго Борджиа. Есть на что переключить внимание окружающих и приглушить возможные подозрения.

Однако пока время ещё оставалось. Для чего именно? Хоть краем, но затронуть вопросы глобального масштаба, от которых я лично прятаться не собирался.

— Я оказался тут, теперь ты. И кто знает, были ли подобные нам. А знать было бы весьма полезно сразу по нескольким причинам. Понимаешь, по каким именно?

— Ты да я, а кто ещё? — саркастически так хмыкнула Изабелла. — Угроза. А ещё твой интерес ко всему необычному. Практический. Только какой, этого я пока не осознала.

— Шкурный. Большой. Если мы с тобой оттуда сюда, то что будет потом? Тут алхимики хоть и есть, но ничего общего с накрученными вокруг них мифами они не имеют. Про Философский камень только крики, а толку ноль. Теперь понимаешь?

— Вот ты на что нацелился. Серьёзная цель!

— А по мелочи мы с тобой сроду не работали. Сейчас же тем паче грешно, с такими-то ресурсами. Сейчас два… нет, уже три королевства.

— Как думаешь, получится из меня Нефертити? Или Клеопатра?

И позу приняла горделивую такую. На пару мгновений мне даже показалось, что кресло превратилось в трон, а сама Изабелла-Алиса обзавелась особым, полагающимся к трону нарядом. Мираж, конечно, но зато какой внушительный.

— Не-а, Клеопатру лучше в пример не приводить. Итог печальный.

— Ты больше в истории разбирался тогда, а теперь особенно. Но я поняла, не буду больше такое говорить. А то, что назвал ресурсами — этого на многое хватит, на любые поиски. Только медленные. Тут за пару минут с другим концом света не поговорить. Америку и то недавно открыли, самую малость.

— Времени у нас будет много. Только вот сперва окончательно укрепиться, обрушив этот грёбаный исламский полумесяц. Так, чтоб раскололся на множество частей и больше уже не склеился воедино. А уж на таком фундаменте империя очень хорошая получится, качественная. И удобная для наших с тобой общих теперь целей.

— Так они у нас раздельными и не были никогда. И там не были, и здесь не должны. А ещё я сейчас по настоящему твоя сестра. Забавно!

— Ничего ж не меняется.

Улыбается Алиса… тьфу, Изабелла. Только волосы на палец накручивает. Давняя привычка, которую не могу не подметить.

— Изабелла, волосы.

— Воло… Да, прости, Чезаре. Вроде бы и не расслаблялась, а ты гляди как оно получается. Не понимаю!

— Подстройка сознания к материи, только и всего. Сам за собой сперва подобное замечал. Приходилось сдерживаться, а уж потом, осторожно, шаг за шагом, вернул прежние привычки. Тебе та же самая канитель предстоит. Если, конечно, вообще захочешь это возвращать.

— Обязательно захочу! Это ж моё, родное… и память о настоящем.

Верю, понимаю, разделяю. Но на этом здесь и сейчас разговор по душам закончен. Разговор между Кардиналом и Алисой. А вот Чезаре Борджиа и его сестра Изабелла сейчас выйдут из комнат последней и отправятся показывать остальной части семьи, что всё хоть и не так хорошо, но скоро непременно будет лучше. Помимо этого — готовность Изабеллы, в связи с недавними печальными событиями, начать менять свою жизнь. Хотя бы для того, чтоб в будущем не случались разного рода неприятности, да и справиться с частичной потерей памяти, отвлекаясь на важные дела, кажется лучшим из возможных выходов. Что до Лукреции и Бьянки… Уверен, им тоже удастся всё преподнести в лучшем виде, как это уже было сделано с «отцом». Неожиданные жизненные повороты, они вполне могут оказаться очень полезными. Более того, нужными и радующими. Вот как сейчас.

Глава 8

Франция, Париж, сентябрь 1497 года.

Людовик XII Валуа за не столь и долгое время своего правления успел привыкнуть к самым разным событиям. От радующих, до откровенно пугающих, способных обрушить и так не самые прочные опоры его трона. А за последние пару недель этих самых пугающих событий случилось целых два. Именно целых, поскольку каждое из них выбивало одну из важнейших опор, причём первое уже нельзя было исправить, да и опора оказалась уничтожена по настоящему, а не в иносказательной манере.

Кардинал Жорж д'Амбуаз, верный советник, министр и просто умный, полезный королю человек, теперь покоился в своём родовом склепе. И смерть его случилась не после болезни, не в результате несчастливой случайности. Хотя… Можно ли назвать счастливой случайностью сразу три арбалетных болта, причём болта отравленных, которые настигли кардинала прямо в Париже, одним тёплым летним вечером. И совершившие это даже не пытались таиться. Не сами стрелки — которые, кстати, смогли уйти, поскольку выстрелы из арбалета бесшумны, а определить, откуда именно стреляли, получилось далеко не сразу — а те, кто за ними стоял.

Снова Храм Бездны! Тот самый культ, который уже обезглавил инквизицию Авиньонского Престола, добрался до опального испанского «великого инквизитора» Торквемады, изрядно проредил иных членов Ордена святого Доминика. Теперь же и кардинал д'Амбуаз оказался их мишенью. Очередной и явно не последней, поскольку в появившихся на окраинах города и не только приклеенных к стенам листах было начертано, что «правосудие земное настигнет безумных изуверов и их покровителей ещё до того, как те попадут на суд высших сил». А ещё добавлялось, что никто из причастных к «охоте на ведьм» и «искоренению ересей» не может чувствовать себя в безопасности. Также издевательски добавляли, что самостоятельно повеситься или заколоться будет куда менее мучительно, нежели умереть от средств, избранных культистами.

Разумеется, самоубиваться инквизиторы и близкие к ним священнослужители не думали, но вот бежать — это другое дело. Некоторые уже так поступили, другие серьёзно задумывались о подобном. Авиньонский Святой Престол лихорадило уже не первый месяц. То же, что раньше казалось проблемами, сейчас выглядело малозначащими неудобствами. Даже сам Юлий II хоронился то в одном месте, то в другом, но нигде не мог чувствовать себя в безопасности. Его братья-кардиналы и вовсе предпочитали находиться по ту сторону моря, на отвоёванных у Хафсидского султаната землях.

Был бы д'Амбуаз жив! Но подобное являлось лишь бесплодным мечтанием, да и воскрешать мёртвых мог лишь сам Господь да сын его Иисус. Самому же Людовику XII Валуа оставалось большей частью сидеть здесь, в замке-крепости, то есть в Лувре, опасаясь не столько культистов — они пока не пытались убивать светских владык, ограничиваясь духовными — а совсем иного.

Как же ему не хватало сейчас маршала де Ла Тремуйля! Увы, тот сейчас был там, на новозавоёванных землях, приводил их к полной покорности, в чём сложностей хватало… Не в пример проклятым Борджиа и их союзникам, которые избавили себя от множества неприятностей, просто изгоняя с завоёванных земель тех, в ком видели врагов изначально и даже не старались их умиротворять теми либо иными способами. А ещё напрочь отказываясь от какого бы то ни было миссионерства, с высоты своего Святого Престола объявив оное лишним и даже вредным по отношению ко всем неевропейцам. Следующие одна за другой церковные реформы и сведение в свои руки власти как светской, так и духовной очень этому помогали.

Им помогало. Ему и Франции — наоборот. Герцогство Прованс и Гиень притихли лишь до поры и то лишь из-за страха вызвать неудовольствие Борджиа и Трастамара. Но всем было ясно, что как только кончится этот Крестовый поход, так в обоих местах вновь вспыхнет мятеж. Очень уж показательным был пример Бретани, которая, уже побывав частью королевства, оказалась вновь независимой. К тому же поддерживаемой врагами Франции, а потому почти неуязвимой для завоевания. И ещё этот проклятый сын Анны Бретонской, Карл-Орлан. Ребёнок хоть и рос довольно слабым, хоть его мать и отказалась от всех прав последнего на французский престол — а ещё и от отцовства Карла VIII Валуа — но всегда можно отказаться и от отказа. Особенно если в Риме позволят, а тем более посоветуют сделать подобное.

Потому маршалу де Ла Тремуйлю и был отдан приказ об осторожности. Не окончательно уничтожить Хафсидский султанат, а лишь завоевать немалую часть земель, после чего заключить мир, пользуясь тем, что султан податлив, мягок, труслив и больше прочего ценит собственную сладкую жизнь, ради чего готов поступиться многим. Если в Риме после объявления джихада лишь радостно потирали руки, используя его как повод для окончательного уничтожения врага как организованной силы, то вот Франция себе не могла такого позволить. Почему? Пойти на такое — значило оказаться в кильватере Италии и так ненавистных королю Борджиа, которые словно мимоходом растоптали усилия и Карла VIII и его собственные. И чем дольше они находились у власти, тем сильнее становились и тем заметнее оказывалось их превосходство над его королевством, что ещё несколько лет назад считалось чуть ли не сильнейшим в Европе. А успешно проведённый итальянский поход обещал убрать это самое «почти». Он и убрал… только не в ту сторону.

Страх. Он словно бы незримым туманом отпустился на всё королевство, проникая в души князей церкви, военачальников, аристократии… самого короля. Про армию и говорить не стоило — она радостно и с воодушевлением бросалась в бои с войсками Хафсидского султаната, готова была накинуться на мамлюков, отразить возможный натиск по стороны Священной Римской империи… Но как только речь заходила об Италии или союзной ей Испании — тут всё менялось на совершенно противоположное. В войсках хватало тех, кто сумел выбраться из «итальянской ловушки», а держать язык за зубами никто из них не собирался. Чего уж, если даже сам маршал Франции, казалось бы бесстрашный де Ла Тремуйль бледнел до состояния листа бумаги, стоило при нём завести разговор о перенесённом даже не во время сражений, а несколько позже. Слова «проклятье тамплиеров» и вовсе могли заставить маршала чувствовать себя более неуютно, чем нахождение посреди сражения с лязгом клинков и грохотом выстрелов.

Борджиа умели пугать. Для каждого находился собственный рецепт, собственный кошмар, словно вырванный из наиболее жуткого сна и воплощаемый в жизнь их воистину дьявольской фантазией. Вот и до него, Людовика XII Валуа они сумели добраться.

— Ваше Величество звали меня. Я здесь и готов служить верой и правдой… Как и всегда.

— Луи, — доброжелательно кивнул король, видя, как входит его новый протеже, успевший себя показать и в войне с хафсидами, и в управлении государством. В том числе он планировал подготовить его и как помощника д'Амбуазу, но… Сейчас времени на подготовку просто не было. — Как там наш гость?

— Дерзок, самоуверен и даже нагл, Ваше Величество. И он понимает, что мы вынуждены терпеть его неподобающее поведение, опасаясь того, что будет, если подвергнем его тому наказанию, которого он заслуживает.

Луи д'Арманьяк, граф де Гиз, в свои неполные три десятка лет уже успел много добиться. Но и назвать его полностью верным династии Валуа было бы неправильно. Например, покойного Людовика XI, отца Карла VIII, Луи д'Арманьяк ненавидел за казнь своего отца и пытки, которые были применены к нему и его брату, тогда ещё совсем детям. Да и сын Людовика XI, Карл VIII, отнюдь не мог рассчитывать на верность семейства д'Арманьяк, хотя и вернул им большую часть земель, будучи вынужден это сделать, дабы окончательно не настроить против себя большую часть аристократии.

А вот Орлеанская ветвь Валуа… тут уже иное. Луи д'Арманьяк не имел особых причин становиться врагом нынешнего короля. Более того, считал Людовика XII подходящим для своего рода монархом, а значит… стремился занять подобающее главе рода место. Именно главе. Ведь Жан, старший брат, после тех самых пыток лишился рассудка, а восстановиться сумел лишь отчасти. Оттого и всеми действительно важными делами, касающимися блага рода, занимался именно Луи.

Показав себя в войнах и в делах управления должным образом, сумев помочь кардиналу д'Амбуазу смягчить последствия отмены тальи, Луи д'Арманьяк получил довольно щедрую награду. Не землями, не золотом… возможностями. Затем некоторое время был близ Луи де Ла Тремуйля, этаким посланником от короля, при нужде могущим как отправиться обратно в Париж, так и иными способами помочь. Кому? Всем, но и о себе при том не забывая. И вот… неожиданная гибель д'Амбуаза, спустя несколько дней после которой в Париж прибыл полномочный посланник короля Италии и Египта Чезаре Борджиа. Родственник… один из немалого их количества — Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи. Тот самый, который и кардинал, и часто был именно посланником, успев научиться вести себя с разными людьми по разному. Молодой, циничный, старающийся подражать своему коронованному родичу, хоть и будучи при этом птицей более низкого полёта. Но именно что более низкого, а не низкого вообще.

Можно и нужно было отметить большее — Чезаре Борджиа не послал во Францию одного из своих тамплиеров, тем самым показывая, что желает договориться, а не целенаправленно потоптаться на гордости и без того изрядно униженного Людовика XII Валуа. Ведь то, с чем именно приехал Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи, являлось очень, очень опасным для короля Франции, а заодно и всех тех, кто был к нему близок. Особенно сейчас, во время Крестового похода, ещё не завершившегося, но уже позволившего вернуть главную по сути святыню всего христианского мира — Иерусалим. Тот самый Иерусалим, над которым теперь развевались замена всех стран, оказавшихся союзными Борджиа. И среди немалого числа знамён французских не было и быть не могло. Людовик XII сам принял такое решение, казавшееся верным, но оказавшееся… не самым мудрым, если не сказать ошибочным.

Ошибка ошибке рознь. Само по себе решение короля Франции отстраниться от возглавляемого из Рима Крестового похода в пользу собственного, пусть и не с таким громким названием, было хорошим ходом, добавляющим влияния Авиньону, который после всего случившегося находился в шатком положении. Но всё менялось, если вспомнить о том, о чём именно договаривались король Франции и султан Османской империи. Тайно договаривались, разумеется, но всё тайное порой может стать явным. Именно такие слова чёрным по белому были начертаны в переданном от Чезаре Борджиа послании. Послании, что привёз Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи, чувствовавший себя полностью уверенным и понимающий своё крайне выгодное положение на переговорах, а ещё несокрушимые предложения, от которых у Людовика XII не получилось бы отказаться. Нет, отказаться он мог, но последствия оказались бы разрушительными для всего королевства. Борджиа давно успели прославиться как жестокостью к врагам, так и неумением прощать, предварительно не устроив множество бедствий, после которых и выжить то считалось за большую удачу.

Вот и хмурился французский король, выслушивая своего придворного. Понимал, что избежать разговора с посланником Рима не получится, оттягивать его слишком долго тоже не следует. А не хотелось, очень не хотелось почувствовать себя в положении идущего в Каноссу, как Генрих IV, вынужденный склониться перед Папой Римским Григорием VII. И невелика «радость» в том, что «Каносса» сама пришла в гости, да к тому же со змеящейся улыбкой на губах очередного коварного испанца из рода Борджиа. Желая хоть немного оттянуть неизбежное, Людовик XII процедил, обращаясь к одному из слуг:

— Жильбера Бурбон-Монпансье ко мне. Незамедлительно!

Луи д'Арманьяк, услышавший это повеление монарха, удивился лишь самую малость да и то лишь на несколько мгновений. Дофин Оверни, граф де Клермон сейчас, в отсутствие маршала де Ла тремуйля, являлся, пожалуй, самым важным из французских полководцев. А ещё лучше многих знал обо всех делах, что касались французской армии, армий возможных врагов и временных союзников. Кого как не его звать в случае, когда на пороге если не очередная война, то её мрачная тень.

Ждать долго не пришлось, да и с чего бы, ведь граф де Клермон тоже находился поблизости, только и ожидая момента, когда монарх призовёт его к себе. И беспокойство аристократа также было неподдельным. Он, как и Луи д'Арманьяк, входил в число немногих, кто знал не просто о прибытии итальянского посла, но и цели визита.

— Насколько велика опасность, Жильбер? — почти сразу же, не давая Бурбон-Монпансье опомниться, задал вопрос Людовик.

— Армия?

— Политикой я займусь сам. Ты скажи про готовность войск.

— Войска всегда готовы, сир, но… — замялся военачальник. — Многие боятся повторения того, что случилось при походе в Италию. Многие ваши вассалы боятся оказаться на поле боя, где им будут противостоять Борджиа. И не прекращаются слухи о «проклятии тамплиеров». Простите, сир.

Людовику XII только и оставалось, что скрипеть зубами, слушая подобные слова. Слушая и не будучи в состоянии как-либо на это повлиять. Ведь если смотреть со стороны, то над Капетингами, к которым относились и Валуа, словно и впрямь навис злой рок, причём с того самого мгновения, как Великий магистр Ордена Храма Жак де Моле и ещё некоторые высокопоставленные тамплиеры были казнены, сам их Орден упразднён, а имущество большей частью перешло к французской короне и Святому Престолу. Борджиа, они этим умело пользовались, а ещё сами прикладывали усилия, дабы поддерживать легенду. И им это удавалось, если уж сам маршал Франции, лучший полководец королевства. Луи де ла Тремуйль по настоящему боялся. И многие об этом если не знали, то точно догадывались. Ожидать от офицеров, что они будут менее подвержены почти сакральному страху перед возродившимся из пепла Орденом Храма? Людовик Валуа не был столь наивен, потому спросил о другом.

— Если мы исключим войну с Борджиа и их испанскими союзниками, что тогда? Сможем ли мы оградить королевство от других возможных врагов?

— Император Максимилиан и король Генрих VII? — уточнил граф де Клермон, после чего, получив подтверждение сюзерена, продолжил. — У Максимилиана такие же неприятности со швейцарцами, как у нас с Гиенью. Даже больше, потому что они уже давно не платят ни единой монеты в казну, а их подчинение императору только на словах. И слова тоже скоро закончатся. Они только потому не объявили о независимости, что идёт Крестовый поход. Но как только он закончится…

— Граф не упомянул, что и другие могут последовать за швейцарцами, должным образом воодушевившись, сир, — напомнил о себе д'Арманьяк. — Им можно будет… напомнить, помочь советом. Разрешите об этом подумать?

— Думай, Луи, — милостиво соизволил король. — А ты, Жильбер, про английского короля и его возможную попытку напасть на нас.

— Как прикажете, Ваше Величество. Генрих VII хочет вернуть себе то, что может вернуть. Гиень, этот давний очаг мятежа, он так и не покорился короне до конца. Английское золото, испанское золото, сладкие слова тем, кто хочет получить больше, чем имеет сейчас. Английский король чувствует слабость, он обязательно нападёт, как только закончится Крестовый поход и объявленное Римом общее перемирие.

— Мы выстоим?

— Да, сир, но… — тут Бурбон-Монпансье замялся, но тут же взял себя в руки и продолжил. — Только один враг, иначе не получится. Королевство истощено многолетними невзгодами и поражениями, что случились при вашем предшественнике, Карле VIII.

На этом граф де Клермон остановился, но Людовик XII понял, что осталось не произнесённым. Слуга уже второго короля явно намекал, что если на Францию нападут с нескольких сторон — королевство обречено распасться на части, что одной двумя потерянными провинциями откупиться не получится. А значит… Следовало во что бы то ни стало умилостивить посланника Рима. Не самого, конечно, а тех, кто стоит за его спиной — Чезаре Борджиа, Лукрецию и отца этих двух, Александра VI.

Задав ещё несколько уточняющих вопросов и выслушав подробные ответы, Людовик XII понял, что просто оттягивает неизбежное — встречу с тем, с кем он ну никак не хотел видеться, разговаривать и тем более соглашаться. И вместе с тем… избежать этого было нельзя.

— Пригласите посла, — вздохнул монарх, окончательно смиряясь с тем, чего изменить был не в состоянии.

Повеления короля исполняются быстро. Вот и сейчас прошло совсем немного времени перед появлением Хуана де Борджиа-Льянсоль де Романи. Никакого большого приёма, самая малость торжественности и уж точно почти никого из придворных и даже слуг. Самое малое число из необходимого, ведь Людовик XII понимал, что при таких разговорах чем меньше знают, тем спокойнее и безопаснее.

Дальний родственник итальянского короля был, как и ожидалось, преисполнен уверенности и чувства собственного достоинства. Сила, вот что ощущалось, при одном лишь взгляде на посланника Рима. Не только и не столько своя, хотя назвать Борджиа-Льянсоль де Романи бледной тенью коронованных родичей было бы неверным. Просто его собственную силу поневоле затмевала мощь тех, от чьего имени он говорил, чьи слова готов был передать уже не придворным, а самому владыке Франции.

Улыбки, поклон, вежливые туманные фразы — всё это было, но всему этому не придавал значения никто из присутствующих. Церемониал и только. Настоящее, истинное, начиналось лишь после завершения ритуального вступления, необходимого, но малосодержательного.

— Мой сюзерен, Чезаре I Борджиа, передаёт Вашему Величеству, что у него, в силу определённых причин, в гостях оказались несколько очень интересных людей. Один из них должен быть знаком вам более прочих. Это барон Клод дю Шавре, много лет тому назад покинувший Францию и ставший предателем всей Европы, всего христаинского мира, продавая знания о вашем королевстве и особенно флоте османскому султану Баязиду II.Однако после он сюда вернулся как шевалье Карл де Шарде, а на самом деле стал тайным посланником султана, чтобы договориться о… Мне продолжать, Ваше Величество, или этого достаточно?

— Довольно, — поморщился сидящий в троноподобном кресле король. — Я понял, что мой коронованный брат Чезаре успел получить от бывшего бароне да Шавре всё, что тот готов был рассказать в страхе за свою жизнь. Но верить предателю… Такие слова недорого стоят, посол.

— О, не беспокойтесь об этом, — одарил французского монарха искренней улыбкой посланник Рима. — Дю Шавре не один, есть и другие. И во Франции его видели многие, уже как шевалье де Шарде. Да и не нужны моему королю доказательства, которые убедили бы верных вам людей. Достаточно показать такие, которые найдут отклик в душе Изабеллы и Фердинанда Трастамара, Генриха VII Английского, императора Максимилиана, Анны Бретонской, наконец. Может заинтересуется и кто-то другой, но это уже не столь важно. Сношения короля Франции с османским султаном во время Крестового похода, после того как Его Святейшество и король Италии явно и недвусмысленно предостерегли христианских монархов о связях, торговых либо военных, с общим для всей Европы врагом… Как вы полагаете, сколько кусков оторвут от вашей прекрасной Франции все перечисленные монархи, у немалой части которых, а то и у всех, есть пусть не неоспоримые, но довольно весомые права на те либо иные провинции? А уж если вспомним Англию, то прежним её королям принадлежала почти вся Франция, за исключением довольно малой части земель. Поговорим про английские претензии, Ваше Величество?

Несмотря на то, что Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи чуть ли не прямо издевался, лишь самую малость не доходя до прямых оскорблений монаршей особы, Людовик XII Валуа был вынужден слушать и терпеть. Осознавал, что даже сойди он с ума и прикажи бросить наглеца в тюрьму или и вовсе отрубить голову — это ситуацию не улучшит, а лишь сделает её совсем печальной и даже трагичной. За родственника Борджиа будут мстить. За посланника тоже. А тут и одно и другое одновременно!

— Что хочет Чезаре Борджиа, чтобы Клода дю Шавре… не стало? Его и всего, что он может рассказать.

— Ему не нужна ни вся Франция, ни даже какие-то из провинций вашего королевства, — позволил себе лёгкую улыбку посол, ничуть не смущающийся обстановкой и темой разговора. — Зато как королю Италии, так и Его Святейшеству Александру VI становится невыносимо видеть, что одно из самых сильных государств Европы оказалось в стороне от общей борьбы против врага, ограничившись ударом по Хафсидскому султанату. Время которого пришло бы, но несколько позже. А ещё… Бесчинства инквизиторов давно переполнили даже самую большую чашу терпения.

— Я не понимаю желания тех, кто вас послал, — процедил Людовик Валуа. Хотя на самом деле вполне понимал, просто очень уж ему не нравилось направление, куда свернул разговор. — Свершившийся Раскол вывел паству моего королевства из-под духовной власти Рима. И речи не может идти об упразднении Святого Престола в Авиньоне.

— О, мой король и не мыслит об уничтожении Авиньонского папства, — хитро так улыбнулся Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи. — Он находит полезным для себя возможность сравнения верующими старого пути и пути нового, потому и сам готов аккуратно, осторожно, по поддерживать Авиньон в его особо выдающихся глу… то есть движениях к чистоте веры.

Оговорка? Конечно, нет. Посланник Борджиа опять издевался, но теперь совсем откровенно. Зато не над Францией, не над её королём, а над тем, кого в Риме считали даже не Антипапой, а просто безумным еретиком. Считали и не уставали напоминать об этом по всем странам через уже своих доброжелателей и союзников. И опять нельзя было выгнать этот голос Борджиа. Не переступал посол той невидимой черты, которую Людовик Валуа провёл сам для себя, понимая, что заход за неё означал бы полное крушение королевства. Иначе лучше действительно погибнуть в бою, а не на коленях.

— Выдача инквизиторов будет смертельным ударом для Авиньона, — вкрадчиво произнёс чувствующий опасность требования д'Арманьяк. Мой король не пойдёт на столь опасный для Франции поступок.

— А постепенное уничтожение псов господних Храмом Бездны разве не менее сильно бьёт по уверенности людей и самих князей церкви в силах Юлия II и его кардиналов? И сами кардиналы, они тоже становятся жертвами культа. Цвет рясы и наличие кардинальского и тем более епископского перстня не могут служить защитой. Лишь большей привлекательностью очередной жертвы для тех, кто мстит за пламя костров и крики невинных. Доминиканцев всё равно ждёт гибель или бегство. Бегство очень далеко, потому что в Европе их будут преследовать везде. И найдут. Всех, кто был хоть немного причастен. У Храма Бездны много сторонников, да и руки длинные. Ведь Templi omnium hominum pacis abbas.

Удар кинжалом. Неожиданно, в стык доспехов, да ещё с нанесённым на лезвие ядом. Именно такое впечатление создалось у французского короля, как только прозвучали многое объясняющие слова посланца Рима. По существу Борджиа-Льянсоль де Романи почти прямо сказал, что в Риме не просто знают о Храме Бездны, но и направляют культ. А если пойти ещё дальше и как следует подумать, то последние слова, произнесённые на латыни, протягивали нить между Орденом Храма и Храмом Бездны. Просто так подобное не говорят. Значит, его, короля Франции, ставили перед печальной реальностью. Не согласен отдать инквизиторов, тем самым сильно ограничив духовную власть Авиньона и показав силу Рима? Тогда будет почти то же самое, но более кроваво, с нагнетанием ещё более жуткого страха, убийствами клириков ядом и отравленными же арбалетными болтами. Выбора Людовику XII просто не оставляли. Приходилось, предварительно приказав Бурдону-Монпансье и д'Арманьяку молчать, посыпать голову пеплом, соглашаясь на ещё недавно немыслимое.

— Орден святого Доминика будет распущен, а братия изгнана за пределы Франции. Но… куда они смогут податься?

— Раз инквизиторы так любят нести «свет истинной веры», особенно через костры и дыбы, — с явно ощутимым ядом в словах процедил Борджиа-Льянсоль де Романи, — пускай отправляются насаждать свои взгляды на мир куда-нибудь к магометанам или африканским неграм. Лучше к неграм. Или они их сожгут, или же их самих сожрут. Тамошние дикари любят человечину, потому не побрезгуют и плотью «псов господних». Моему королю не жалко ни тех, ни других.

— Это всё?

— Не совсем, Ваше Величество, — хитро сверкнул глазами посол Италии. — Вы ведь знаете, что происходит в Османской империи?

О да, Людовик XII Валуа знал! Да и как не знать, если уже всем становилось ясно, что ещё недавно могучее государство разрывалось на куски от внутренних противоречий, разрешить которые у Баязида II уже никак не получалось. Покушение на Чезаре Борджиа и Катарину Сфорца, оно не осталось без последствий. Королю Италии удалось собрать более чем достаточное количество доказательств, чтобы обвинить в случившемся сына османского султана, Шехзаде Ахмета. Быть может этого не было достаточно для османов — да и не стали бы те просто так слушать неверных, которых и так ненавидели, а в последнее время тем более — но вот для правителей стран, участвующих в Крестовом походе и просто поддерживающих оный… тут совсем иное дело. Вдобавок живые и почти здоровые участники покушения, говорящие взахлёб, охотно, подробно, да к тому же в присутствии всех желающих это услышать.

В общем, Баязид II получил недвусмысленный ультиматум, ничуть не скрываемый — выдать головой своего сына ну или самому решить вопрос с виновником в том самом коварном и неудачном покушении сразу на двух монарших особ. Тем самым султан оказался поставлен перед развилкой, оба пути коей вели к пропасти. Тихо или наглядно избавиться от сына? Так тот не пойдёт на заклание, словно блеющий агнец. Шехзаде Ахмет, опирающийся на фанатичных мулл, чернь стамбульскую и не только, а также наиболее ревностных сторонников реванша, последние месяцы вообще не показывался в Стамбуле, смотря на отца как на врага и соперника. Обычное дело у османов, конечно, но сейчас это стало совсем очевидно и не скрыто. Если же султан попробует использовать силу… начнётся война внутри империи, кровопролитная и окончательно повергающая остатки мощи под очередной грудой трупов.

Отказаться и тем самым показать единство Дома Османа? Это значило навлечь на себя новое нашествие крестоносцев, к которому в Стамбуле просто не были готовы, понимая неравенство сил. Да и сильных союзников у Османской империи почти не осталось. Разве что Крымское ханство, но Менглы-Гирей был занят своими делами, а на как бы сюзерена смотрел с этакой снисходительной высокомерностью. Возможно, надеялся, что после падения Дома Османа уже его род, род Гиреев сможет занять место столпа всего магометанского мира.

Выбор из двух путей и оба плохие. Но Баязид II, понимая, что угроза его трону идёт не только извне, но и изнутри, решился всё же на первое. Попробовал избавиться от уже примеривающегося к трону сына — уже второго, тут вспоминался уже покойный Селим, истинная причина смерти которого многим была понятна — но без лишнего шума, тихо, с помощью яда. Попробовал, но недооценил уже собственную слабость и идею джихада, находящую отклик в душах слишком многих османов.

Шехзаде Ахмета предупредили, отравление сорвалось. Зато шум поднялся до небес! Вроде бы известия об этом дошли до Франции совсем недавно, но было ясно — Османская империя вот-вот погрузится в междоусобную войну. И не только между Баязидом II и его сыном, который Шехзаде Ахмет. Другие сыновья султана также не собирались оставаться в стороне. Просто у каждого были собственные замыслы, до конца ещё не понятные или просто не раскрытые.

Только и имеющихся у Людовика XII знаний хватало, чтобы ответить итальянскому посланнику.

— Султан делит власть с сыновьями и после этого дележа от империи немного останется.

— Верно, Ваше Величество, — радостно произнёс Борджиа-Льянсоль де Романи. — А достойным завершением Крестового похода будет, кроме уже взятого Иерусалима, захваченный Константинополь и образование на месте империи нескольких небольших эмиратов, очередь которых придёт несколько позже. Но перед тем, как крестоносцы отправятся морем и сущей в некогда великий город, а ныне всего лишь Стамбул… Король Италии и Великий магистр Ордена Храма хочет встретиться в Риме с теми, кто вершит судьбы всей Европы. Ведь все дороги с давних пор ведут именно в Рим.

В Рим? Людовик XII понимал, что тут не Рим, а скорее Каносса. Осиянные славой победителей Османской Империи. Мамлюкского султаната и освободителей Иерусалима Борджиа решили устроить себе триумф в традициях ещё того, имперского Рима. Но не просто так, а с целью окончательно утвердиться как освободители от магометанского владычества всей Европы, для чего им оставалось лишь вернуть в лоно христианства второй город-символ, который уже давно находился под властью магометан — Константинополь. И собрать перед завершающим походом всех или по крайней мере многих европейских государей в одном месте — это было умным решением. Вдвойне умным, если там появятся не только остающиеся под духовной властью Рима, но и те, кто теперь смотрел в сторону Авиньона. А если будет заранее известно, что в Рим приедет и король Франции, тогда… Тогда уже никто не осмелится остаться в стороне от этого сбора государей.

— Безопасность моя и свиты? — нехотя выдавил из себя король.

— Чезаре Борджиа ни разу не нарушал данное им обещание. Так было, так и будет впредь, — отчеканил дальний, но всё же родственник упомянутого. — Великий магистр уже пять лет выстраивает свою репутацию и не намерен её лишаться. То же самое передайте и Папе Авиньонскому, которого тоже желают видеть в Риме. Сильно желают. И хотят дать несколько советов устроителю Раскола исключительно из милосердия. Иначе… Кто знает, как быстро до него доберутся адепты Храма Бездны. Всё же Юлий II слишком явно и громко поддерживал инквизиторов. А посему его могут счесть одним из них, пускай и не формально.

Людовик XII посмотрел сперва на Бурбон-Монпансье, затем на д'Арманьяка. Первый лишь ошарашено хлопал глазами а вот второй отрицательно помотал головой. Дескать, вот это никак не получится. Удивляться не стоило, поскольку французский король и сам был такого мнения. Юлий II, он же Джулиано делла Ровере, ни за что не отправится в пасть к своим злейшим врагам, к Борджиа. Ссориться с Авиньоном, столь сейчас важным для короны, Людовик XII точно не намеревался, потому и возразил посланцу Рима, упирая на неразрешимость противоречий между Борджиа и делла Ровере.

— Папа Юлий II из-за случившихся в прошлом… недоразумений с моим братом Чезаре вряд ли согласится прибыть в Рим. Любые обещания не покажутся ему достаточно убедительными.

— Хорошо, — вопреки ожиданиям, почти мгновенно согласился Борджиа-Льянсоль де Романи. — Тогда пусть пришлёт двух… Нет, лучше трёх своих кардиналов, один из которых будет являться его родственником. Великому магистру это окажется достаточным. Но в таком случае будет ещё одно условие, позволяющее моему сюзерену закрыть глаза на упрямство Джулиано делла Ровере.

— И что же это?

— Сущий пустяк, Ваше Величество, — тут посланник Рима улыбнулся так, что королю Франции стало малость не по себе. — Тампль как резиденция посольства Италии. Разумеется, замок будет выкуплен за очень большую сумму золотом.

Вот и пощёчина. Очередная, но тоже очень болезненная. Или тащи, король, Авиньонского Папу при абсолютном нежелании последнего, либо… отдавай Тампль, этот символ того ещё, первоначального Ордена Храма. Что одно звучало ужасно, что другое. А выбор делать всё равно придётся, отмолчаться не получится и отказаться тоже. Словно видя это, Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи в очередной раз улыбнулся и снова заговорил:

— Как жест доброй воли, мы добавим к выкупу Тампля одну очень важную для вашего королевства вещь. В Тампль будут перевезены останки Орлеанской девы, Жанны д'Арк, признанной Папой Римским Александром VI святой.

— Пепел был развеян над Сеной, — вытолкнул слова сквозь зубы Людовик XII, уже осознавая, что предложение такое, от которого если и отказаться, то потеряешь слишком многое. Простые шевалье не поймут, да и высшая аристократия тоже — не вся, так большая её часть.

— Странно тогда, что у нас в Риме есть сосуды с пеплом, которые признаны чудодейственными коллегией опытных теологов. Ну вы же знаете, как ведут себя священные реликвии, Ваше Величество, — посланец Борджиа с нарочитым лицемерием вздохнул и перекрестился. — Можем ли мы, скромные, но истинно верующие люди, отрицать знамения, данные нам свыше? А знамения были и неоднократно. Но мы можем оставить пепел Орлеанской девы и в Риме, нам это не составит труда. Только вот нужно ли это вам, нужно ли Франции? Орден Храма и так уже подумывает о использовании реликвии себе на пользу… Не во Франции.

Все присутствующие отлично понимали, что такое разного рода мощи и прочие «святые реликвии», но об этом принято было деликатно помалкивать. Да и попытайся Авиньон объявить о собственных останках Орлеанской девы — веры этому будет мало. Как-никак, посмертно оправдал Жанну д'Арк Папа Калликст III, он же Альфонсо Борджиа. Ну а другой Борджиа, Родриго, недавно сделал Орлеанскую деву святой. Кому как не Борджиа говорить об обнаружении останков великой француженки? Нет, тут не было смысла пытаться перехватить принадлежность символа. Только договариваться, то есть отдавать Тампль.

Тампль! Само значение этого замка было малым, почти ничтожным, но вот как символ он многого стоил. Символ падения ордена Храма, причём напоминающий. Что храмовников сокрушил именно французский король. И тут вдруг… возрождение и тут. Символическое, с этим не поспорить, ведь Людовик XII лёг бы костьми, но не позволил Ордену Храма вновь распространиться по королевству. И всё равно…

— Пепел Орлеанской девы должен быть оставлен в Тампле навечно, — прохрипел король. — И число этих… тамплиеров не должно превышать полусотни.

— И слуги, Ваше Величество, — дополнил посланник Борджиа. — Сугубо мирные, не пригодные ни для чего, помимо мирного служения. Назначенный вами человек может проверять это, но не чаще, чем раз в месяц. Орден не любит присутствие посторонних, кого они не рады видеть в своих замках.

— Хорошо. Таково моё слово. Когда я должен буду появиться в Риме?

— Время ещё не назначено, но Чезаре Борджиа, его супруга, отец, сестра и прочие, они всегда рады видеть вас в Вечном городе. И предоставят самый роскошный приём такому яркому представителю рода Валуа. К тому же в Рим наверняка съедутся и невесты. Насколько нам известно, Ваше Величество ещё не остановили свой выбор на ком-то конкретном. Если что — Его Святейшество будет только рад лично соединить два любящих сердца. Рим — прекрасное для этого место.

Подобного Людовику Валуа точно не требовалось. Потому, решив, что аудиенция закончена и видеть посланника Рима он уже не в силах… В общем, уже через две минуты Хуана Борджиа-Льянсоль де Романи в помещении уже не было. Зато остался разъярённый король, прорычавший:

— Как бы я хотел бросить его посреди леса и спустить на него псов, натасканных на самую разную дичь!

— Мы бы охотно поучаствовали в этом, сир.

— С большой охотой, — вторил графу де Клермон Д'Арманьяк. — Может быть потом случай представится?

— Я буду ждать. Я готов ждать, — прошипел Валуа, лишь с огромным усилием беря себя в руки и успокаивая бурлящую внутри ненависть. — А пока отправляйте людей в Авиньон. Пусть Юлий II немедленно едет сюда, в Париж. Нам есть о чём поговорить.

Да, разговор французскому королю предстоял сложный. Тяжёлый, болезненный для всех. Он понимал, как сложно будет заставить Папу Авиньонского принять решения, столь сильно роняющие влияние Святого Престола. Однако… иного выхода не было. Лучше потерять часть, нежели всё. А к тому же та самая встреча в Вечном городе, она могла пойти на пользу и ему, если, конечно, удастся договориться. Не с Борджиа и их союзниками, тут Людовик XII надежд не питал. Его интересовали другие, кто и сохранял независимость от Рима, и в то же время расходился с этим центром силы в важных вопросах. К примеру, император Максимилиан имел сразу несколько причин быть недовольным политикой Борджиа. Король Польши, Великий князь Литвы, иные. Нужно было лишь постараться, объяснить им выгоды союза. Только осторожно до поры, чтобы не вызвать даже тени подозрений у тех, кто был хозяевами Рима. А необходимость ждать… Он постарается, он научится. Ведь если его предок один раз сокрушил Орден Храма, то почему бы такому не случиться снова?

Глава 9

Рим, сентябрь 1497 года.

— Не-на-ви-жу… — простонала Бьянка, растекшаяся по креслу на манер амёбы или иного простейшего. — Я так своих врагов не ненавидела, как сейчас собственное тело, творящее со мной нечто совсем непотребное.

— Хи-хикс, — не удержалась от смешка Лукреция, сейчас стоящая позади этого самого кресла и разминающая плечи своей лучшей подруге, замученной неприятными побочными эффектами беременности.

— И она ещё смеётся, — у моей подруги не было сил даже на то, чтоб как следует наорать на сестрёнку, потому и звучали слова не слишком-то убедительно. — Вот окажешься в моём положении, я на тебя посмотрю.

— Только после свадьбы, а она не раньше крестин твоего ребёнка. И ещё немного подождать, когда Крестовый поход закончится и вообще…

— Гр-р-р! — рыкнула Бьянка, но тут же вновь расслабилась. — Но больше никогда и ни за что. Знала бы, что будет так плохо и главное, так постоянно плохо… Не хочу такого больше.

Вот смотрю на девичьи страдания одной и попытки отвлечь другой и понимаю, чтодаже такие вот не совсем мажорные нюансы бытия не вызывают никакого отторжения. Обе — что Бьянка, что Лукреция — реально стали одними из самых близких людей в этом мире. А скоро и другие должны подойти. Наверное, если кое-кто проснётся раньше обычного, другие же с навалившимися делами разберутся в сжатые сроки. Впрочем, настоятельной необходимости встречаться именно здесь и именно сейчас банально нет. Вот вообще нет, потому как, несмотря на множество важных событий в окружающем мире, тут, в замке Святого Ангела и в Риме вообще, успел образоваться не то что островок спокойствия, скорее глаз урагана. Тот самый, вокруг которого хаос и разрушения, а внутри — тишина и благодать.

Разрушения. К счастью, они никоим образом не относились ни к Италии, ни к даже какой-либо из нормальных европейских стран. Ну не считать же, право слово, Европой эту долбанную Османскую империю, которая как раз и скрипела, готовясь развалиться под действием настоящего не ветра даже, а урагана надвигающихся перемен. Давление снаружи. Давление изнутри. В общем, империя вот-вот должна была разорваться на части, аки тот хомячок под действием капли никотина.

— А вот ты что скажешь? — ткнула в мою сторону пальцем Лукреция. — И перестань с видом античного философа взирать на Тибр, Рим и даже не те облака, которые к нам отношения не имеют.

— Что тут вообще можно сказать? Тут решать исключительно Бьянке — нужна ли ей вторая беременность и если да, то когда именно. У неё и эта ещё не завершилась. Хотя… Восьмой месяц — это уже такой срок, когда роды могут начаться в любой момент. Не хотелось бы раньше времени, конечно, но исключать ничего нельзя. А потому… Сестрёнка, ты уж постарайся оградить нашу подругу от любых переживаний, хлопот и тем более телесной активности. Знаю я её, она больше иного скучает по возможности проводить учебные схватки. И не возражай! — это я уже обращался к Бьянке. — Думаешь не вижу, с какой завистью смотришь на то, как наши гвардейцы и рыцари-храмовники тренируются.

— Мне только смотреть и остаётся. Скорее бы уж!

— Тут торопиться не стоит. А раздражительность и желание чем-либо себя занять… Политика тебе в помощь. Если, конечно, нет желания заняться чем-то более мирным.

— Лучше уж политика, — проворчала неугомонная герцогиня Форли. — Так приятно читать донесения о происходящем в Османской империи. И как надоели эти Палеологи, всё ноющие и выпрашивающие больше того, что ты им уже обещал. И вообще, можно было не обещать. Они же враги, ты сам говорил!

Вздыхаю, понимая, что тут уж чисто эмоции беременной женщины. Понимала это и Лукреция, что сейчас помогла Бьянке встать, а там уже наша подруга медленно подошла ко мне, стоящему близко к краю балкона. Мда, здешние балконы не чета привычным мне там, на стыке тысячелетий. Этот размером с небольшой зал, много чего и кого поместиться может.

— Враги, спору нет, — отвечаю на прозвучавший вопрос… в очередной раз. — Только и врагов использовать можно, а порой и вовсе крайне желательно. Греция, будь она неладна. Ну или Морея, если пользоваться привычным именно Палеологам названием. Мне эта хвороба и задаром не нужна, а пускать туда тех же Трастамара значит подвергать их ненужному риску подхватить ту самую византийскую заразу. Пусть лучше прогнившие до глубины своих душ Палеологи показывают миру, что есть Византия и почему ни при каком условии не стоит ровняться на этот пережиток отнюдь не славного прошлого.

Молчит Бьянка, мысли в голове гоняет. Разум то у неё работает, просто сейчас шквал гормонов мешает самым непредсказуемым образом, вот и приходится аккуратно воздействовать. Искренне надеюсь, что у Лукреции подобных проблем не будет. Очень надеюсь, да и основания для этого имеются. Характер у сестрёнки куда более выдержанный, держать себя в руках умеет и вообще старается не допускать любого вида срывов, чем бы они ни были вызваны.

Что до Софьи Палеолог и её стремление хапнуть для своей семейки хотя бы Морею-Грецию — так тут всё было именно так, как я говорил Бьянке. Идея Третьего Рима штука серьёзная, её просто так в слив не спустить. С идеями пушками не борются? Не совсем так. Можно и пушками, только борьба в таком случае оказывается долгой, очень кровопролитной и далеко не во всех случаях у двинувшихся по такому пути хватает решимости пройти до конца. У меня-то хватит, но здесь стоит вспомнить об эффективности и понесённых затратах. Вот последние — материальные, духовные, временные — мне как раз категорически не нравятся в одной конкретно рассматриваемой ситуации. Слишком уж крепко и во многих высокопоставленных головах засела мысль устроить очередную реинкарнацию Византии со всеми её «милыми» особенностями. Всех «причастившихся» к подобным замыслам вычистить практически нереально, да к тому же многие заблуждаются вполне себе добросовестно, что есть реально смягчающий фактор. Устрани Палеоголов, выпавшее знамя вполне могут перехватить те же Ягеллончики или кто-то ещё калибром поменьше.

Нужно ли мне такое? Однозначно, нет. Пускай лучше исконно византийская династия продолжит ненадолго прервавшееся фрик-шоу, показывая, что византийство по сути есть лишь немного припудренная и подкрашенная азиатчина, а последнюю в Европе уже как следует научились распознавать и любовь к подобному мало кто испытывает. Уж в Испании так и вовсе никто, слишком свежи воспоминания о мавританских пакостях, что длились сотни лет.

Упс! И это я про дела не политические, а совсем даже кулинарные. Бьянка, решившая позавтракать на свежем воздухе, заказала то, от чего я бы удивился, но привык за последние недели. Поскольку в такие периоды женщины порой приобретают — временно, к огромному облегчению их близких — весьма странные вкусовые пристрастия, конкретная ситуация исключением не стала. Подругу неслабо так пробило на два продукта — апельсины и запечённых в собственных раковинах моллюсков. Вот и сейчас завтрак состоял из уже очищенных цитрусовых и источающих весьма радующий аромат моллюсков, запеченных с добавлением трав прямо в собственных раковинах. И всё. Ах да, ещё сок свежевыжатый… апельсиновый опять-таки.

Если я относился к подобному меню с пониманием, то вот Лукрецию аж передёрнуло от такого сочетания… в очередной раз. Апельсины она тоже любила, к моллюскам, в том числе запечённым, относилась приемлемо. А вот сочетание, да чуть ли не вприкуску — вот это заставляло её душу заходиться в безмолвном крике. Забавно было наблюдать за этим. И критиковать свою самую-самую близкую подругу не могла, но и смотреть порой оказывалось выше сил. Этакое постоянное душевное борение.

Завтрак так завтрак. Я, к слову сказать, от фруктов с дарами моря точно отказываться не собираюсь, хотя и не вприкуску. А соки… Не-а, не в настроении. Лучше уж чая, пускай и не горячего, поскольку сентябрь в Риме месяц ни разу не осенний. Да-да, я не оговорился, именно чай — привычный напиток для меня, а вот тут он был этакой диковинкой. Но я то знал, где он выращивался изначально, а значит за минувшие годы вполне мог организовать доставку в Италию как собственно немалого запаса чайного листа, так и некоторого количества материала для выращивания. Выращивания, да… Италия, понятное дело, несколько не тем климатом обладает, но в оранжерейном варианте и не такие капризные растения могут существовать. Для личного потребления хватит, а там… Взятие Египта и планы участия в колониальной экспансии в направлении Индии как бы недвусмысленно намекало, что в среднесрочной перспективе Италия получит и вполне пригодные земли для выращивания чайного куста.

Где у нас чай, там и кофе нарисутеся. Я ни разу не любитель сего напитка, но было бы глупо забывать о нём, зная потенциал и почти повсеместную распространённость в будущем. В пределах Аравийского полуострова кофе уже был вполне себе распространён, а значит приобрести этот товар не являлось проблемой. Следовательно…

Впрочем, кофе сейчас на столе не было. Никому — ни мне, ни близкому кругу — не нравился этот горький напиток, к тому же отдающий этакими нотками гари. Чай же… тут горечь меняя ярко выраженная, да и даваемая напитком бодрость, особенно с утра пораньше, была должным образом оценена. Ещё одна привычка, принесённая из иного времени/реальности, пустившая корни и уже начавшая распространяться. Мода, она ведь штука такая, заразная. Если аристократия видит, что коронованные особы пьют некий новый напиток, то по любому, хотя бы из любопытства, но потянутся. Кому-то понравится, кто-то просто понтов ради будет пить, пускай чисто на публике, внутренне плюясь от ни разу не устраивающего вкуса. А через пару-тройку лет, вот нутром чую, чай прочно войдёт в меню высших слоёв итальянского и не только общества. Дальше же будем посмотреть. Как по поводу торговли, так и относительно выращивания в промышленных масштабах на подходящих землях.

— Так на что ты рассчитываешь с Османской империей? — оживившаяся Бьянка истребляла моллюсков с апельсинами и не забывала про пищу духовную. — Когда и куда направятся войска?

— Сначала насчёт когда. Вот добьётся мой троюродный братец от Людовика XII его сюда приезда, тогда, получив известие, прочих монархов созовём в наш древний и славный Вечный город. Закрепить, так сказать, уже полученные результаты и договориться о раздроблении и частичном разделе того, что сейчас называется Османской империей. И не только это, а ещё дальнейшее продвижение на восток. Индия там и прочие близлежащие земли, да и про Африку забывать не стоит.

— Раздел мира, словно спелого яблока, — усмехнулась Лукреция.

— Не напоминай! Меня от одной мысли о яблоках мутит, — запротестовала Бьянка. — Вот раньше с удовольствием, потом, надеюсь, тоже. А сейчас если даже представлю этот запах… Ох.

Мда, неудачную аналогию сестрица подобрала. Без задней мысли, конечно, но подруге от этого ни разу не легче. Ничего, сейчас оклемается, я и продолжу. Ага, уже можно.

— Тут главное никого сильно не обидеть, не ущемить, особенно учитывая то, что Новый Свет уже как бы того, разделен между нами, Испанией и Португалией. Зато Африка с Индией и иными известными уже в какой-то мере землями — это ещё только предстоит поделить. Правильно поделить, разумеется.

— Недовольных буде-ет!

И ведь не поспоришь с Лукрецией. Будет, да ещё как. Но это если не иметь в рукаве целую подборку краплёных карт вкупе с возможностью извлекать и использовать оные в любой момент, не особенно то и опасаясь получить по морде канделябром, как обычно поступают с подловленными на горячем шулерами. Я, конечно, не был таким уж большим спецом в географии и прочей геологии, но тут должно было хватить и основ. Сейчас самыми важными и нужными считались сельскохозяйственные земли, но с учётом стремительно двигающегося в нужном направлении — и пинаемого опять же — прогресса совсем скоро они станут куда менее значимыми, уступив место зонам, где можно добывать уголь, разного рода металлы, нефть и прочие важные штуки. И это лишь один из факторов, который известен заранее. Отсюда вырисовывается довольно простая стратегия — отдавать кажущееся ценным сейчас и вцепляться во внешне неказистые, но на деле принципиально важные клочки земли. Вот как всё это обосновать — тут надо серьёзно подумать. Хорошо хоть не в одно рыло теперь это делать, есть с кем посоветоваться.

— Без них никуда, — соглашаюсь с сестрой. — Да и однозначно избежать конфликтов не получится. Нам очень повезёт, если сумеем разделить участки влияния хотя бы приблизительно, наметить направления экспансии, чтоб потом локтями не толкаться с печальным результатом. А то передерёмся, не дай боги, на радость нашим общим врагам, потом локти себе кусать будем.

— Главное себя не обидеть.

— Вот насчёт этого, Бьянка, можешь не волноваться. Не обижу. А особо склочным напомню печальные примеры из истории, в частности, испанской, когда Кастилия, Арагон, Барселона и прочие увлечённо грызлись друг с другом, а мавры пожинали плоды чужих распрей. Примеры не самого отдалённого прошлого, должно пронять до глубины души.

— Особенно если наш отец выступит с зажигающей души проповедью.

Киваю, соглашаясь с Лукрецией. Родриго Борджиа, он и впрямь большой мастер слова. Но не только он, есть и ещё кое-кто, ядовитый как сотня змей и мудрый как десяток сфинксов. Макиавелли, чтоб его Ктулху возлюбил, в том числе прямо в мозг! Уж этот хитрован в состоянии так прополоскать чужие мозги, что бедные их обладатели и сами толком не поймут, как согласятся со всем или почти со всем им предложенным. Другое дело, что надо будет в очередной раз предложить этой персоне нечто для него важное и интересное. Но это опять же терпит, времени до планируемого сбора государей всея Европы ещё предостаточно.

Стоп! А ведь де-факто в Риме планируется собрать нечто вроде… ООН в европейском формате. Разумеется, без всяких там цивилизационно посторонних, ибо «Запад есть Запад, Восток есть Восток и с мест они не сойдут…» Внутри же родственных по крови и духу народов к общему знаменателю прийти всегда можно, пускай даже не сразу и со взаимными уступками. Неожиданно так складывается, однако факт остаётся фактом. Вот и ещё одна головная боль, от которой не отвертеться. Раз уж так сложилось, то нужно будет как следует озаботиться структурой, своего рода уставом и прочим. Плюс учитывать, что идея «мира во всём мире» порочна изначально и ни к чему хорошему не приводит. Более того, ведёт исключительно к размягчению душ, а там и к деградации с вырождением. Посему никакой чуши вроде пресечений войн и прочего, исключительно создание своего рода «Кодекса войны» и для дипломатии то же, чтоб играли в рамках совместно же установленных правил. Да, пожалуй, именно так.

От избытка эмоций я даже несильно, но ударил кулаком по столу, чем не мог не привлечь внимание Бьянки с Лукрецией. Пришлось в ответ на их удивление пояснять, какая жареная птица меня в королевский зад клюнула.

— Грандиозные у тебя намерения, — только и сказала сестра, едва самую малость переварила услышанное. — Может и получится, только власть никто отдавать не захочет. Даже союзники.

— А если… Иерусалим? — закинула удочку Бьянка. — Если он под общим управлением, то может тогда станет не только символом христианства, но ещё и дипломатическим. По-настоящему нейтральным городом, где решаются дела веры, войн, мира. Это место если и не устроит всех, то отрицания не вызовет.

Вот оно как! Серьёзная заявка, даже спорить не буду. И вот уже не помню какое по счёту доказательство того, что от обычной наёмницы Бьянка давно уже доросла до человека, способного не утонуть в ворохе действительно государственных дел. Потому насчёт её настоящего отца опять же вопросы и снова они. Ну да это так, мало что значащий интерес.

— Хороший такой выбор, мудрый, — согласился я, попутно уделяя внимание крупному, полностью вызревшему винограду. Неплохой сорт. Никакой терпкости, а вот сладость и сочность на должном уровне. Как раз то, что больше всего люблю. — Вот и предложим государям Европы такой вот вариант, когда они тут соберутся. Посмотрим на реакцию каждого из них. Кто-то наверняка согласится сразу, иным придётся привести доводы в пользу такого решения. Ну а третьи… сами со временем попросятся, но уже на не самых выгодных условиях.

— То есть никакой античной демократии?

— Конечно же, сестрёнка. От неё одни проблемы, а вот пользы самое малое количество. Ну посуди сама, как могут обладать одним весом в политике Священная Римская империя и Наварра, мы и Молдавия? Ничего, подумаем и разберёмся, как правильно соблюсти вес голоса с весом собственно государства. Тут главное, чтобы всё было понятно и слабооспоримо.

Лукреция понимающе кивала, Бьянка выдавала острые, но дельные комментарии касаемо этой проблемы. Я же поневоле вспоминал ту самую ООН, да и дурную систему Евросоюза, чтоб его клопы заели. ООН — это по сути была статика, где члены-основатели могли заблокировать что угодно и когда угодно. Любой из основателей, обладающий правом вето. В результате — тупая говорильня, ни на что не пригодная в подавляющем большинстве случаев, только и способная, что попердывать разными воззваниями в ту или иную сторону. Вонь есть, а толку чуть. Ну а Евросоюз — так это и вовсе чистому смех. Единогласное решение и никак иначе… такого вообще не бывает по сколь-либо значимому вопросу. Тьфу на них! Правда этот плевок сквозь время и слои реальностей явно не долетит до адресатов, ну да не суть.

В чём же она тогда? В своего рода балансе интересов и отсутствии намерения лезть туда, куда участники организации других пускать точно не намерены. Политика как она есть. Ладно, будем думать. Дел много, все нужно решать.

— Про то, когда всё начнётся, мы поговорили. А про куда словно и забыли, Чезаре, — Лукреция направила сбившийся было в иные стороны разговор в первоначальное русло. — Я понимаю, что ты не хочешь сейчас завоёвывать всю Османскую империю. Ну то, что от неё останется. Но что-то в любом случае надо взять. И себе, и для других желающих, чтоб довольными остались.

— Возьмём, как без этого. По сути нужно забрать всю европейскую часть и са-амую малость от азиатской, чтоб с обеих сторон проливы держать.

— Нам держать!

— Конечно же, Бьянка. Уж не думала же ты, что такое важное место отдадим кому-то другому. А так… Земли болгарские, валашские, куски от греческих опять же.

— Палеологам достанется не все?

Киваю, подтверждая уместность вопроса Лукреции.

— Ну а зачем им вот прямо вся бывшая Морея? Пусть союзники по Крестовому походу порадуются. Равно как и тому же Измиру, который очень уж лакомым куском является, грех не отдать кому-то. А ещё два свободных престола, Болгарии и Валахии, про них также не забываем.

— А нам?

— Нам — Константинополь и проливы, сестрёнка. Тут лучше не жадничать, а то не дай боги сочтут, что мы становимся совсем уж сильными. Пускай лучше решают, кто и как будет влиять на два… три новых королевства, если считать Морею Палеологов. Но с последними уже слишком тесно связан Александр Ягеллончик, то есть Литва. А где Литва. Там и Польша. Тот ещё узел завязывается, на долгие десятки лет, если правильно всё разыграем.

— Пусть занимаются соперничеством друг с другом, а нас оставят в покое. Дадут заниматься своими делами. Да-а, — протянула Лукреция. — Это может осуществиться. Богатые земли, есть что делить и за что бороться.

— Только без войн.

— Без них, — кивнул я в ответ на слова Бьянки. — Но у тех, кто участвует вот уже во втором Крестовом походе подряд, должно было уже выработаться чувство меры и разума. Они точно не станут кидаться с клинками друг на друга. А вот со стороны тех, кто в походах не участвовал вообще или ограничился одними словами и самой малостью золота… Эти могут попробовать сунуться. Будем размышлять, как их от этого удержать. Разными способами, от мягких и бережных, до самых жестоких. По нарастающей, чтобы дать время одуматься, опомниться, вернуться в лоно правильных, верных для всех европейских государей решений.

— Глупо сражаться друг с другом, когда есть столько земель, свободных или занятых общими врагами? А хорошо будет звучать.

Искренняя такая улыбка на лице сестры. Довольная Бьянка, которая словно и забыла о своём плохом настроении, токсикозе и прочих «радостях» беременной женщины. Лукреция поймала главное, ту самую «нить Ариадны», что может использоваться как ориентир. К чему драться за то, что если тебе и достанется, то с огромными потерями? Есть ведь иное, которое не принадлежит никому из европейских государей. Чужаки, они на то чужаки и есть, с которыми минимальные точки соприкосновения. Иная культура, иные обычаи, в большинстве своём чуждые, а то и вызывающие искреннее неприятие, отторжение, отвращение. Плюс, случись что, помощи от близких по крови и духу европейцев дождаться будет куда легче, куда быстрее. Куда ни кинь, везде плюсы. По крайней мере до тех пор, пока не будет поделена не в теории, а на практике большая часть шарика. Вот тогда передел может пойти по второму разу. Но тогда, а не в относительно скорой перспективе. В известной мне истории до подобного почему-то так и не додумались… ну или не сумели воплотить, постоянно срываясь на грызню друг с другом. Здесь же, да зная большинство совершённых там ошибок — совсем иной расклад способен нарисоваться.

— Как же хочется сейчас пробежаться, пофехтовать… Два кинжала или кинжал с мечом… лёгким, — мечтательно протянула Бьянка. — Или хотя бы на этом пароходе по реке прокатиться. Воздушный шар тоже хорошо… ближе к небу.

— Скоро. Месяц, полтора, — постаралась утешить подругу Лукреция. — А фехтовать — это тебе ещё мою сводную сестру учить предстоит. Вот от неё не ожидала. Это надо же так неудачно с лошади упасть, чтобы… Или удачно, раз ума прибавилось? Что скажешь, Чезаре?

— Что всегда рад помочь своим близким в исполнении их желаний, — подмигнул я Лукреции, напоминая, что и она сама того, не без греха в этом плане, что её тоже многому учить пришлось. — Думаю, через год-полтора наша дорогая Изабелла сильно изменится, да так, что её немногие узнают. Быть настоящим Борджиа — это сложно, но и очень многое даёт. И я сейчас не про обычные балы, пиры и прочие мелочи. Есть стремления куда как интереснее, вам ли не знать.

Они знали. Тяга к власти, самостоятельности, возможности самим прогибать окружающий мир под себя — всё это если почувствуешь, примешь как часть собственного это, так оно с тобой навсегда и останется. И ты уже никогда, ни за что не позволишь это отобрать. Если, конечно, сумеешь почувствовать всю глубину и многогранность вырванного у мира и судьбы дара. Обе девушки это почувствовали да ещё как. И от этого мне становится совсем-совсем интересно относительно того, как, в какой мере они смогут это передать своим детям?

Детям, да. Там, в прошлой по сути жизни у меня детей не было. То обстановка не благоприятствовала, то девушки, к которой имелись бы чувства, рядом не обнаруживалось. Зато здесь, в Италии конца XV века, случилось. Ну ладно, почти случилось. Однозначно новый опыт будет, тут сомневаться не приходится. Даже боязно как-то, право слово!

* * *

Рим, октябрь 1497 года.

Нервы, млять! Нервы, они, твари этакие, могут так больно по тебе бить, что порой аж волком взвыть хочется, да только ни черта это не помогает. И главное тут, что ситуация-то насквозь житейская, естественная. Какая? Естественное завершение растянутого пусть не на девять, но на восемь с небольшим месяцев процесса у Бьянки. Того самого, об окончании которого подруга уже откровенно задолбала повторять и который сегодня таки да подходит к концу. Там, у неё в комнатах, в присутствии действительно лучших врачей, к тому же оснащённых передовыми по местным понятиям знаниями и инструментарием. Ага, часть из которого не без моего прямого участия и внедрялась, начиная с банальной дезинфекции и заканчивая обезболивающими и средствами для остановки крови. Хвала богам, всем и сразу, что вроде как кесарево делать не нужно, всё нормально идёт.

Эх, очень хочется оглушить нервную систему парой действительно хороших, крепких сигарет, но уж чего нема, того нема. Табак, он там, в Новом Свете, а досюда ещё не через год и не через два доползёт. Не могу ж я отправлять людей искать то не пойми что, а прямые указания были бы слишком подозрительными даже с учётом всех моих «странностей».

И что остаётся? По сути ничего, кроме попыток как-либо отвлечься, ведь пить в сколь-либо больших количествах вино или чего покрепче — это однозначно не мой стиль. Так что сижу и, в попытках как-то отстраниться, играю в шахматы с «отцом», причём в так называемые быстрые, когда на ходы каждому игроку отводится не более десяти минут в общей сумме. Секундомеров, понятное дело, тут пока не водится, но их с успехом можно заменить клепсидрами, а остановку оных — специальными заслонками, мешающими воде переливаться из верхнего сосуда в нижний. И остальные особо близкие тоже тут. Смотрят, переговариваются, играют, но уже в бильярд. Кто именно? Гоняют шары вернувшийся из Сербии на некоторое время Мигель и Лукреция. Мигеля на Балканах временно сменил Винченцо Раталли в качестве командующего войсками, ну а присутствие Борджиа возложено на Джоффре. Сам парень, увы, до серьёзного пока так и не дорос. Но сидеть, учиться и потихоньку мотать на ус — усов нет, но пофиг — это может, старается, практикует.

Хуана тут, конечно же. Играет в карты с Изабеллой, которая за прошедшее время изрядно как освоилась и осторожно, шаг за шагом изображает быстрый, но не невероятный прогресс в «развитии» себя любимой на радость «отцу» и остальным. Этакая постепенная метаморфоза из наслаждающейся праздной жизнью принцессы в нечто большее и полезное для семьи.

Все? Да, все, ведь действительно близкий круг иным быть и не может. А тут не просто близкий круг, а по сути семья, в неё вошедшие и к ней приравненные. Уже объявлено о помолвке Мигеля Корельи и Лукреции Борджиа. Вот и появился у Сербии, помимо королевы, принц-консорт. Сам консорт воспринял это как абсолютно житейское событие, понимая, что в его жизни не особо многое и поменяется, ну а свобода нравов будет распространяться в обе стороны сразу. Главное, чтоб уж не совсем публично, с соблюдением хотя бы минимума приличий.

Так что стал давний друг и соратник Борджиа… не по крови, а посредством брака. Ну а Бьянка… Тоже, но неофициальным образом. Про отца ребёнка, который вот-вот родится, понятное дело, знают далеко не все, но вот связь с Лукрецией не секрет ни для кого из здесь присутствующих. Посему тоже… семья. Причудливо тасуется колода и не только в плане крови.

— Мат, — констатировал «отец», передвигая епископа и окончательно подводя черту. — Ну не особо большой я мастер в шахматах, тем более таких вот, с серьезным ограничением времени на раздумья. — Ещё партию?

— Может быть, но чуть позже. В голове сумбур, а оно, понимаешь, не способствует остроте мыслей и вообще.

Родриго Борджиа понимающе разводит руками и прикрывает глаза, отрешаясь от всего происходящего. Самому ему, по большому счёту, особо переживать не из-за чего, хотя уж он то прекрасно знает, чей именно ребенок вот-вот родится.

Встаю и подхожу поближе к бильярдному столу, где именно Лукреция жестко нагибает Корелью в «пирамидку», загоняя в лузы один шар слоновой кости за другим. Мигелю только и остаётся, что тяжко вздыхать, терпя очередное поражение. Глазомер, однако! Это я про Лукрецию, ведь стрелять она научилась на очень высоком уровне, вот и в этой игре сие умение оказывается небесполезным.

— Следующую партию ты страдать будешь? — интересуется Корелья. — Хотя нет, ты играешь лучше меня, может и справишься с сестрой.

— Не, я просто посмотреть пока. Иногда это куда больше расслабляет.

Партия явно близится к завершению, ну а я, наблюдая за ней, поневоле кручу в голове мысли иного рода, помогающие отстраниться от переживаний. Благодаря установленному вдоль основных дорог Италии оптическому телеграфу вести удаётся получать не просто быстро, а чрезвычайно быстро… по местным, разумеется, понятиям. Вот и теперь узнать, что король Франции Людовик XII Валуа и аж три кардинала Авиньонского Папы следуют сюда, в Рим, удалось в сжатые сроки. Почта голубиная по французским землям, а там тот самый оптический телеграф вновь показал торжество прогресса над архаикой.

Это было не вчера, а гораздо раньше, сейчас же… Сейчас французский король, которого нашему послу, Хуану Борджиа-Льянсоль де Романи, удалось продавить практически по всем пунктам, в сопровождении немаленькой такой свиты и солидной охраны тащился по дорогам, что вели в Рим. Правда, сам Валуа наверняка печально думал, что Вечный город будет отдавать незабвенным ароматом Каноссы, ну так в этом он сам виноват. Кто ж его, паразита коронованного, заставлял заводить шашни с османским султаном? Уж точно не я! Сам вляпался в дерьмо, вот теперь пусть и отмывается, что ну никак не обходится без солидных затрат. Иначе… Людовик XII однозначно понимал, что включает в себя то самое «иначе», только потому и согласился на выдвинутый ему ультиматум, пуская и тайно, без лишних свидетелей. Нам, Борджиа, нужно было не показательное унижение Франции, а всего лишь отсутствие пакостей с её стороны. Ну и хотя бы символическое участие в общеевропейских делах, которые должны быть прочно, основательно и на веки вечные отделены от дел азиатских.

К слову сказать, в Рим уже начали стягиваться европейские государи. Прибыл герцог Флорентийский Пьеро Медичи, герцогиня Миланская Катарина Сфорца. Со всей возможной осторожностью, с оглядкой на оппозицию, приволокся венецианский дож Агостино Бабариго, всё ещё пытающийся усидеть задницей на всех стульях сразу. Наверняка уже плыла морем Изабелла Католичка, разумно рассудив, что от её мужа Фердинанда на такого рода собрании государей толку будет не так чтоб сильно много. Совсем скоро обещалась показаться Анна Бретонская, причём тоже морем. Именно морем она сперва перебралась из родной Бретани в Испанию, а затем, в сопровождении уже и испанских кораблей, огибая Пиренеи, да по Средиземному морю. Длительное путешествие, но всяко быстрее и безопаснее, нежели по суше, через ни разу не доброжелательную Францию.

Мануэль Португальский должен был появиться с некоторой задержкой. Ну да время терпело, проблем не намечалось. А вот Генрих VII Тюдор, король Англии… этот далеко не факт, что появится сам, скорее всего пришлёт кого-то из своих лордов. Осторожен, недоверчив, но вместе с тем расчётлив, а потому личное присутствие не столь и обязательно. Да и причины не покидать пределы Англии более чем весомы — чего стоил хотя бы скрывающийся в Шотландии Перкин Уорбек, выдающий себя за Ричарда, герцога Йоркского, младшего сына покойного короля Эдуарда IV.

По схожим причинам не следовало ожидать личного присутствия короля Шотландии, Якова IV Стюарта. Шотландец очень уж сильно хотел наложить лапы если не на всю Англию, то хотя бы на часть, используя как марионетку того самого Уорбека. Понятное дело, что, удайся лже-герцогу Йоркскому захватить власть — он непременно поделился бы с королём Шотландии парочкой провинций, да и выгодные последнему договора заключил бы.

Неустойчивое равновесие — вот как можно было охарактеризовать ситуацию между английским и шотландским монархами. Оба они выжидали ошибки соперника… а визит кого-либо в Рим вполне мог считаться таковой. Вот и придётся мне разговаривать с полномочными представителями, но не с коронованными особами.

Забавно, но владыку Священной Римской империи, императора Максимилиана, даже настойчиво убеждать не пришлось — сам обещался прикатить во всём своём имперском величии, явно видя в присутствии какие-то очень весомые выгоды. А после подобного известия резко засобирались в Рим и соседи империи — король Венгрии Ласло II Ягеллон да Иоганн Ольденбургский, король Дании и, с недавних пор, Швеции.

В общем, почти все «тяжеловесы» Европы быть обещались самолично либо посредством тех самых доверенных лиц. Позапамятовал ли я о ком-либо? Ну уж точно не о Яноше Корвине, короле Хорватии и Славонии. Этот монарх, по факту положением своим обязанный нам, Борджиа, готов был появиться, как только прикажут. Однако… Постоянное ожидание пакостей от Ласло II Ягеллона со счетов сбрасывать не стоило. Вот и было ему посоветовано не высовываться, крепить оборону и не беспокоиться о том, что про него забудут. Посол в Риме имелся, вот его присутствия и достаточно окажется.

Палеологи… Разумеется, сама Софья и носу не казала из Литвы, но вот оправить свою дочь, Елену, Великую княгиню Литовскую — это со всем её византийским удовольствием. Сам же Александр Ягеллончик — уж незнамо по каким причинам — остался в Вильно, да и польский король Ян Ольбрахт также последовал примеру брата. Тоже, хм, передоверил послу в Риме и Елене Ягеллончик представлять королевство. Где Палеологи, там и сложнейшие многоходовые интриги, вникать в суть которых в данной ситуации особого смысла не имелось. В ближайшее время они в слишком уязвимом состоянии, а потому будут всеми силами кивать, соглашаться, лебезить и отвешивать поклоны… Всё для того, чтобы получить корону Мореи, ранее утраченную и, казалось, утраченную на очень долгое время.

Ну и два теперь сильно связанных кровью государства — Русское царство и княжество Молдавское. Стефан III, господарь Молдавии, понятное дело, в свои почти семьдесят лет, никуда не собирался, ибо здоровье, оно штука такая, хрупкая. Зато его сын, Богдан Одноглазый — это совсем другое дело. Молод, бодр, да и шило в казённой части соответствующих габаритов имеется. Вот ему отец и выделил сопроводительного пинка в сторону Рима. Русское царство… Елена Волошанка, как мать-регентша своего сына Дмитрия II, передоверила представлять интересы Руси своему отцу… а в данном случае брату. Хитрый ход, разумный ход. Дескать, если вдруг что, то это не я, а так, родственники напутали.

Теперь точно всё. Остальные, даже если и появятся лично, особой роли не играют, способны послужить лишь коронованной массовкой, не более того. Ну а разного рода Ордена, имеющие собственные земли и обладающие политической независимостью — им вообще их бог велел всячески поддерживать триумфальное завершение Крестового похода. С их стороны никаких неожиданностей в принципе не ожидалось. Особенно если вспомнить…

Скрип открывающейся двери, и вот на пороге появляется Диего де Фуэнтес с довольным таким лицом. И это значит, что он явно не с дурной вестью.

— Бьянка де Медельяччи, герцогиня Форли, благополучно разрешилась от бремени дочерью. И мать и ребёнок здоровы.

Ну вот и всё, Кардинал! Сегодня твоя жизнь резко так изменилась. Главное тут не забывать, что ребёнок не просто де-юре не мой, но и про необходимость держать всё в тайне от Хуаны. Ну и как следует подумать относительно имени, потому как Бьянка тоже, того, разрывалась аж между полудесятком вариантов. Или… Да, точно.

— Лукреция! Поскольку ты явно будешь крёстной матерью малютке — тебе и имя выбирать. А то Бьянка ещё не меньше недели выбирать-перевыбирать станет.

Вот так вот. Порой лучший способ решить проблему — переложить её на чужие плечи. Пусть сестрёнка мучается. Бьянка, чай, ей тоже ни разу не чужой человек.

Та-ак! А это ещё что за явление Христу бурого медведя? Понятно, что один из тамплиеров-оруженосцев, да весь из себя торжественный. Смотрит на меня восторженно этак и заявляет:

— Великий магистр, у стен Рима король Франции Людовик XII Валуа.

— Король Франции, король Франции… Да шёл бы он в жопу, король Франции. Право слово, не до него сейчас!

И сатанинский хохот Изабеллы-Алисы, единственной, кто в состоянии был понять всю подноготную произнесённой мной фразы.

Глава 10

Мраморное море, недалеко от Стамбула, февраль 1498 года.

Флот в Мраморном море. Слова звучали вроде бы совершенно обычно, не являясь чем-то из ряда вон выходящим. Оно и понятно, ну как могло Мраморное море обходиться без немалого числа кораблей. Очень долгое время это были памфилосы и дромоны Византийской империи, затем их сменили более совершенные корабли, затем… на смену византийским судам пришли османские. И вот теперь новая веха в истории. Теперь воды этого моря вспарывали совсем иные корабли, под иными флагами. Европейские, причём пришёдшие сюда как завоеватели. Не в первый раз, спору нет, ведь был период Латинской империи — не столь долгий, но был — зато очень уж сейчас всё казалось основательным. И не только казалось, ведь появление флотов Испании, Италии и иных европейских стран являлось лишь своего рода завершающей стадией слишком уж затянувшегося противостояния Европы и Азии. Противостояния, в котором последняя однозначно терпела поражение. Оставалось лишь поставить последнюю жирную точку.

Вот её и ставили совместными усилиями флотов, участвующих в Крестовом походе. Упорно, не жалея бомб, раскалённых ядер и используемых лишь в итальянском флоте ракет, уже успевших показать себя в войне против Мамлюкского султаната. Командующий объединённым флотом Гарсия де Лима уже имел немалый опыт в применении этого полузапрещённого оружия. Полу-, потому как Святой Престол объявил его чрезвычайно опасным, жестоким, а потому могущим применяться лишь против общего для всех христианских стран врага. Ну а что Мамлюкский султанат, что Османская империя — особенно после провозглашения джихада — под определение вполне себе подходили.

Не в последнюю очередь именно обстрел множеством ракет помог объединённому флоту ещё раньше, когда требовалось пройти через пролив Дарданеллы — единственный путь из моря Эгейского в море Мраморное. Пролив проливу рознь, что ни говори! Одни очень широкие, могут и иному морю в ширине не уступать. Другие поуже, но десяток миль всё равно достаточно большое расстояние для прорыва. Но вот Дарданеллы… Менее мили в самом узком месте, да при прикрытии мощной крепостью под названием Чанаккале. Считающаяся очень надежным, почти непреодолимым препятствием, особенно с началом использования артиллерии и при наличии у защитников ещё и флота поддержки. Так было, но быть перестало.

Известно что творилось с османским флотом после завершения первого Крестового похода, устроенного Борджиа. Он вроде как частично и остался, но заметно убавился в числе — ну очень-очень заметно — и почти не осмеливался высунуться за пределы Чёрного и Мраморного морей. Сказывалось резкое и неожиданное для османов отставание от итальянских кораблей. Особенно что касается числа и качества артиллерийских орудий. Конечно же, султан Баязид II пытался что-то сделать, да и щедро выделял золото из изрядно оскудевшей казны, только вот время, оно неумолимо. Никак нельзя восстановить флот почти из ничего да ещё в столь короткие сроки, да к тому же освоить новые приёмы морской тактики и стратегии, когда днём с огнём не найти желающих этим приёмам обучать. Иными словами, и строительство кораблей не могло быть ускорено — лес и прочее нужно было найти, подготовить, высушить, а потом ещё и заложить корабли на верфях, которых тоже не так чтобы огромное количество — и команды для этих кораблей приходилось готовить почти по старому.

Каков итог? Когда объединённый флот крестоносцев оказался у Дарданелл, вся надежда была именно на стены крепости и мощь многочисленных её орудий. Тут денег и опытных воинов действительно не жалели. Понимали, что Дарданеллы — ключ к сердцу империи, жадничать во всём, что касается такой защиты, схоже с добровольным подставлением спины для тычка туда острым кинжалом. Да и немалую часть имеющихся кораблей султан раздираемой междоусобицами империи туда поспешил отправить, почувствовав угрозу.

Не помогло! Да и как оно вообще могло помочь, если итальянские корабли, на палубах которых устанавливались ракетные батареи, держались самую малость, но за пределами дальнобойности крепостных орудий. Вот тут и сыграла свою роль относительная устарелость османских пушек в сравнении с теми же итальянскими и испанскими! Зато ракеты, массово запускаемые с моря, раз за разом находили свою цель, их довольно большой разброс был не столь важен за счёт ну очень большого числа. Менялись корабли, и всё новые ракеты отправлялись в цель. Попытка же остатков османского флота что-либо сделать достойно встречалась уже обычной артиллерией и побитые корабли вынужденно отползали обратно на обрывках парусов и малом числе ещё действующих вёсел. Ну те, которые вообще сумели выйти из-под обстрела, а не затонуть посреди пролива или приткнувшись к берегам.

Малый риск и большая эффективность — вот чем руководствовался Гарсия де Лима, умеющий как просто исполнять приказы, так и делать это с должной гибкостью, ориентируясь по обстановке. Вот и тогда ему потребовалось двое суток обстрела сперва исключительно ракетами, а потом и обычной корабельной артиллерией, прежде чем высадить на берег отряды, долженствующие поднять флаги крестоносцев над тем, что осталось от крепости. Ну и попутно сокрушить тех немногих османов, кто ещё мог продолжать цепляться за изрядно обгорелые камни и стены в многочисленных пробоинах.

А они цеплялись! Кто-то оставался добровольно, ну а некоторые… Подавившие остатки сопротивления защитников крепости солдаты, пожалуй, в первый раз увидели такое зрелище, как артиллеристы, прикованные к своим орудиям или просто к стенам. По настоящему прикованные, без каких-либо преувеличений, железными цепями, чтоб уж точно не могли отступить. Дикость, варварство… а ещё свидетельство того, что османы были в отчаянии, осознавая, что всё вокруг них рассыпается.

Пленные? Немного, но они были, да и рассказать смогли немало. Из того, что знали, конечно. Вот и поведали, что немалую часть гарнизона составляли янычары, но поняв, что Чанаккале уже никак не удержать, они, повинуясь заранее полученному приказу, отступили в сторону Стамбула. Они отступили, а вот фанатики, взбудораженные проповедями мулл и большими дозами опиума, они остались. Как и прислуга орудий, которая оставаться не хотела. Да и опиум им давать означало сделать стрельбу ну совсем уж не точной.

Разумеется, общую обстановку в Османской империи Гарсия де Лима знал и так, но вот частности, их получалось узнавать только вот так, посредством допроса пленных. И они, частности эти, откровенно радовали. Если уж артиллеристов приковывают к орудиям цепями — это значит, что в победу над крестоносцами среди османов верят разве что одурманенные речами и опиумом фанатики. По настоящему же сражаться, не будучи готовыми отступить и в то ж время являясь настоящими, умелыми воинами — тут, пожалуй, оставались лишь янычары, но их число тоже не могло сильно увеличиться. Конечно же, новых христианских мальчиков из числа взятых по девширме и купленных на рабских рынках набрали. Но требовалось время для их обработки, обучения, вложения в головы фанатичной преданности исламу, Османской империи и лично султану. А люди не вырастают за пару лет из мальчиков в мужи. Естественный ход времени, он разве что богам подвластен, но никак не простым смертным. Аллах же явно не спешил проявлять милость к своим верующим. Ну или делал это столь незаметно и без явного результата, что на подобное и внимания обращать не следовало.

Как бы то ни было, а крепость Чанаккале пала, тем самым открывая путь в Мраморное море, а там и к Стамбулу. Настоящему сердцу империи. Используя власть командующего объединённым флотом, де Лима оставил не только неплохой гарнизон, что должен был заняться, используя как пленных, так и собственные силы, приведением крепости в мало-мальски приемлемое состояние, но и немалое число кораблей. Командовать же ими должен был Витторио да Крионе, испытанный во множестве сражений его заместитель.

Почему столь важная персона оставалась вроде как за бортом основной цели, взятия Константинополя? Ответ был прост, хотя понятен далеко не всем, кто желал преджде всего явной, зримой славы. Если Чанаккале — ключ от Мраморного моря, то и охранять этот ключ нужно как подобает, со всех сторон. В том числе и с моря. Ошибиться в столь важном деле — в Риме подобного не прощают. Глупость — вот тот грех, который Чезаре Борджиа и его родственники считали куда серьёзнее иных. Хотя бы потому, что он, как правило, исцелению не поддавался. И верно говорили древние, что кого боги хотят наказать — первей всего разума лишают.

Де Лима раз и навсегда уяснил то, что ему втолковал король. О существовании четырёх важнейших ключей, из которых до недавнего дня лишь один был в руках Рима. Что за ключи? Те самые, дающие возможность быстро и без проблем перебрасывать войска и товары, в зависимости от ситуации. Первый, не так давно полученный Италией — Египет, а точнее выход к Суэцкому заливу, а далее к Красному морю, а оттуда и к океану. Тому самому, Индийскому, столь важному в свете всего случившегося. Второй ключ — Гибралтарский пролив, ограждённый с двух сторон Гибралтаром и Танжером. Первый был под властью испанской короны, второй же принадлежал Португалии. Союзники, особенно Испания, но всё равно не своё и без каких-либо возможностей наложить руки на это сокровище, дающее выход из Средиземного моря в Атлантику.

Ну а третий и четвёртый ключи до недавнего времени принадлежали Османской империи. И, равно как Гибралтарский пролив, являлись своего рода управляемыми пробками, закупоривающими переход между Чёрным морем и морем Мраморным, а также Мраморным и Эгейским. Закрыть же море Эгейское от Средиземного… Шалишь! Даже контроль за всеми многочисленными островами в упомянутом море при наличии мощного флота у желающего вырваться на просторы Средиземноморья не давал такой возможности. И вот теперь ключик от Дарданелл оказался в кармане у Рима, у рода Борджиа. Потому Гарсия де Лима, опытный флотоводец и неплохо подкованный в общей стратегии человек не собирался допускать и толики вероятности утратить только что полученное сокровище.

Проход по Дарданеллам далее не принёс сколь-либо значимых проблем. Считать за таковые попытки обстрела с берега и самоубийственные атаки на нескольких гребных судах… никак не получалось. Только то и требовалось, что поддерживать бдительность и расстреливать прицельными залпами любой намёк на угрозу. И про разведку не забывать, высылая вперёд юркие и быстрые каравеллы под командованием Джузеппе Калатари, окончательно зарекомендовавшим себя именно в таком качестве.

И вот оно, Мраморное море — то самое, что слишком долго считалась личной купальней османских султанов. До того дня, как сюда вошёл объединённый флот с целью подвести жирную черту. Показать, что всё изменилось, да и вообще дни Османской империи сочтены. Шаркей, Текирдаг, Силиври, иные прибрежные города, среди которых было много действительно богатых — все они, конечно, могли притягивать к себе жаждущих богатой добычи, но приказ был однозначен и никаких разночтений вызывать не мог. Сперва стратегическая цель, а всё остальное потом. Вот и двигались корабли к Стамбулу, лишь мимоходом и без особой настойчивости обстреливая прибрежные крепости. Ну так, чтобы сразу показать, кто теперь в Мраморном море хозяева.

Османские корабли? Их и след простыл. Каравеллы же Калатари из числа совсем уж быстроходных успели заметить — то немногое под османскими флагами, что ещё держалось на воде и даже могло стрелять под всеми парусами и со скрипом гнущихся вёсел удирало в сторону Босфора. Единственный сколько-нибудь разумный поступок, ведь там ещё можно было дать хоть какой-то бой. В открытом же море… это даже не смешно. Не то что качественный, численный перевес был давно и прочно закреплен за флотом крестоносцев. Мог ли кто-то подумать о подобном всего лет пять тому назад? Вряд ли, разве что в самых необузданных своих мечтах. А вот оно раз и воплотись в жизнь самым неожиданным образом.

Оставалось совсем немного — устроить очередной «огненный дождь», на сей раз османской столице, после чего высадить достаточное количество войск, чтобы закрепиться в уже не Стамбуле, а Константинополе и удержать его от возможных контратак разъярённых потерей османов. Простая задача? На словах бесспорно, а вот что выйдет на деле… Потому Гарсия де Лима и предпочитал сперва как следует подумать., посоветоваться с другими флотоводцами, особенно союзными, а уж потом принимать конкретные решения. Времени хватало, они и без того справились с Чанаккале несколько быстрее ожидаемого, да и переход по Мраморному морю не сопровождался ни плохой погодой, ни попытками османов укусить напоследок.

Флагманская каракка «Возмездие» была действительно одним из самых мощных кораблей итальянского флота. Из тех, которые уже бороздили моря, само собой разумеется. Только вот, по искреннему убеждению де Лима, оставаться таковой ей придётся недолго. Будучи доверенным лицом и во многое посвящённым, командующий знал, что в ближайшие годы намечается постройка совсем иных кораблей, которые, помимо парусов, использующих силу ветра, получат иной движитель. Тот самый, называемый паровым и использующий дрова либо каменный уголь, ценность которого, как оказалось, куда значимее, чем простое использование для обогрева или в кузницах… да и то только лишь начиналось, очень уж в немногих местах оказалось это добываемое из-под земли топливо. Умбрия… да и всё, наверное. Впрочем, эти дела де Лима не слишком волновали. Он человек моря, а копаться в земле — это дело рудознатцев. Нужное, важное, почтенное… но не его. Он и углём то заинтересовался лишь потому, что понимал — неугомонный Чезаре Борджиа непременно воплотит в жизнь ещё и это новшество.

Менять величественные парусные корабли на другие, тоже вроде бы парусные, но ещё с одной или двумя — де Лима видел чертежи будущих парусно-паровых судов — трубами, из которых валит дым, оседая вокруг, загрязняя и при этом немилосердно воняя. Фу! Ему это не нравилось. Но вместе с тем не зависеть от ветра, не опасаться попасть в штиль. Иметь возможность догонять лишённых скорости, не способных маневрировать при безветрии или делающих это крайне медленно врагов… Достоинства явно перевешивали недостатки, уж с его башни точно.

Корабли частью легли в дрейф в виду берега, частью — каравеллы по большей части — продолжали резать морскую гладь, прочесывая окрестности на предмет возможного появления вражеских кораблей. Это было маловероятно, но предусмотрительность даже в таких ситуациях уже успела впитаться в самое нутро командующего.

А меж тем на флагманский корабль начали съезжаться те, кто руководил частями флота. Из своих, находящихся на службе у Италии, прибыли Калатари и фон Меллендорф, оба довольные и жаждущие скорейшего и непременно победного завершения очередного похода. Вот уже подвалила лодка Фадрике Альварес де Толедо-и-Энрикес де Киньонес, герцога Альба. Уже почтенного возраста испанец, свыкшийся с тем, что Изабелла Католичка назначила его, своего верного сподвижника, представлять интересы короны на морях, довольно споро поднялся на борт. Привык, освоился. Гарсии де Лима было с чем сравнивать, ведь ещё недавно почтенный испанский гранд выглядел в такие моменты несколько более… неуклюжим.

Португалец, Педро Кабрал — этому сам морской дьявол не брат! Не просто свыкся с морем, но и принял его как часть себя самого. Про венецианца Альбана д'Армера и говорить не стоило — этот давно прижившийся в республике наёмник вот уже много лет только и делал, что бороздил Средиземноморье на разных кораблях, участвуя то в торговле, то в сражениях, а порой уже и сам начиная путать одно занятие с другим, благо запутанность политики дожей была известна всей Европе. Эти трое гостей и являлись командирами остальных сколь-либо значимых частей объединённого флота крестоносцев, с ними Гарсии де Лима и предстояло решить, как именно будет браться штурмом Константинополь, уже слишком давно находящийся в недостойных руках османов.

Впрочем… Командующий итальянским флотом чуть было не позабыл ещё об одном человеке, который взошёл на борт немногим ранее, которого специально доставили с берега вместе со спутниками и… спутницами. Весьма необычного человека, одного из тех, кто был в пределах Османской империи глазами, ушами, а то и рукой, держащей отравленный кинжал. По своему положению и значимости он вполне мог присутствовать на совете если и не как равный, то лишь немногим уступающий влиянием.

Меж тем прибывшие на борт гости один за другим входили в капитанскую каюту, а затем располагались в надёжно прикрепленных к доскам пола креслах. Увы, но на кораблях, с вечно присутствующей качкой, да и случающимися не столь редко штормами многое приходилось так вот прикреплять, дабы оно не развалилось при ударе друг о друга, о стены и вообще не создало рукотворный хаос. Впрочем, тут все были привыкшие. Ну почти все, ведь прибывший с берега человек сразу видно был далёк от всего, что связанно с морем.

— Синьоры, хочу представить вам этого достойного человека, Мирко Гнедича, который не один год находился в Стамбуле, вызнавая всё необходимое о наших общих врагах, по личному приказу Его Величества Чезаре Борджиа.

Едва прозвучали эти слова, названный де Лима человек, доселе сидевший и перебиравший зёрна четок, встал и поклонился на османский манер. Тут же скривился и произнёс:

— Прошу прощения за возможную неуместность моего поведения. Годы, проведённые под маской известного в Стамбуле и не только торговца, ещё долго будут давать о себе знать. Когда говоришь лишь на их языке, совершаешь намаз положенное число раз в день, стараешься даже думать как они… Отвыкать мне придётся ещё долго, Аллах видит… Вот, опять оно, — виновато развёл он руками. — Чужая жизнь так просто не отпускает.

Для Гарсия де Лима и Калатари с фон Меллендорфом слова Мирко Гнедича откровением не являлись. Кое-что они знали, кое о чём догадывались, а потому понятие о находящемся долгие годы под чужой маской среди врагов вполне встраивалось в уже сформировавшуюся картину мира. Несколько другое впечатление было у остальных. О, они, вне всяких сомнений, верили в сказанное. Просто для понимания и особенно принятия такого вот хода со стороны Борджиа требовалось время. Также не стоило сомневаться в том, что спустя некоторое время придёт и очередная грань осознания. Какая? Простая и тревожная. Если Борджиа ухитряются засылать своих людей в довольно чуждое магометанское общество, то что им помешает сделать то же самое во вполне близкие по духу и образу жизни Испанию, Португалию, Венецию. Правильно, ровным счётом ничего. Тревожно? Бесспорно. Но вместе с тем открытый показ такого человека как Гнедич не мог не свидетельствовать о том, что в Риме не хотят держать такое в тайне. А значит проявляют немалую толику доверия к союзникам.

Ситуация, разумеется, не была случайностью. Более того, не являлась инициативой командующего итальянским флотом или кого-то из его помощников. Прямой приказ монарха звучал так: «Если появится возможность — покажите союзникам, что на нашу победу работали и такие вот скрытые за чужими лицами люди, достойные всяческого уважения». Вот де Лима и показал, раз уж от него потребовали именно этого.

Однако не показом единым! Гнедич принёс немало важных новостей прямиком из Стамбула, в том числе касающихся военных дел. Как раз о них и намеревался рассказать собравшимся. И начал с того, что в Стамбуле вот уже несколько дней царила настоящая паника. Чем вызванная? Многочисленными, очень неожиданными смертями, часть из которых однозначно определялась как отравление. Насчёт же другой можно было лишь подозревать. Командиры просто и янычарские, важные придворные из числа приближенных к султанской особе, духовные персоны, важные для империи торговцы. Над Стамбулом словно ангел пролетел… ангел смерти.

На самом же деле разгадка случившегося была проста — сработали заранее подведённые под «стены крепости» бочонки с порохом. И неважно, что взрывов как таковых не было, а смерть приняла обличье очаровательных хрупких женщин, проданных в гаремы османских вельмож как бы работорговцами, анна деле такими же как Мирко Гнедич. Да и не продажа это была, а спланированное внедрение будущих отравительниц, что должны были в нужный миг, получив приказы, подсыпать или подлить отраву — предоставленную из личных запасов Борджиа, что само по себе доказывало высочайшее качество ядов — своим как бы хозяевам, а при удаче и их гостям.

Так оно и случилось. Яды подействовали, причём некоторые быстро, а иные с достаточной задержкой, в зависимости от конкретного вида отравы. Сами же «Юдифи», как их назвали в Риме, исчезли не без помощи что Гнедича, что других людей Борджиа, засланных в пределы Османской империи. Рим снова показал, что всегда заботится о своих людях. Ценит их и готов на многое, чтобы сохранить их жизнь и здоровье. Даже тут, на «Возмездии» находилось более десятка таких женщин, лишь две из которых были подругами самого рыцаря-храмовника. К слову сказать, Гарсия де Лима из чистой любознательности поинтересовался, что тот намерен дальше делать с красавицами, что изображали его жён. И получил быстрый и уверенный ответ, что ничего по большому счёту не изменится. Просто одна станет женой законной, а вторая… вторая как бы открытой любовницей, но на деле такой же равноправной. Да и кто кем станет, он сам решать не станет, предпочтя использовать жребий, чтоб уж точно никаких возможных обид. Де Лима только и мог, что улыбнуться и пожелать Гнедичу удачи как в конкретно этом случае, так и в дальнейшей жизни. Впрочем… После всех тех изменений, которые уже произошли в Риме и Италии, он уже ничему не мог действительно сильно удивляться. Много изменений, да разных, глубоких, затрагивающих чуть ли не все стороны жизни подданных короля Чезаре I из рода Борджиа.

Сейчас же было важным другое. Заметно снизилась боеспособность войск, частично лишённых привычного командования. Страх новой череды смертей от яда. Зачастую весьма мучительных, также витал над Стамбулом и окрестностями. Очень хорошие условия для тех, кто собирался брать город штурмом. Предварительно устроив многодневный обстрел. И не только перечисленным единым, имелось и ещё кое-что, особо выделенное Гнедичем.

— Султан Баязид II не верит немалой части войск, его распря с сыновьями оказалась более опасной, чем он рассчитывал. Главная угроза султану — его сын Шехзаде Ахмет. Шехзаде Алемшах склонился перед своим братом и готов во всём ему помогать в обмен на обещания безопасности. Сейчас эти двое, поддерживаемые немалой частью духовенства и фанатиками, опьянёнными джихадом и опиумом, продвигались всё ближе и ближе к азиатской части Стамбула, что на восточном берегу Босфора. Расположение столицы османской империи сразу на двух берегах, иногда очень полезное, сейчас играло против Баязида II. Сразу с двух сторон против — сперва представляя слабость в хватке султана с мятежными сыновьями, а теперь делая положение главы Дома Османа совсем уж уязвимым против крестоносцев, чей флот прорвался в Мраморное море и господствовал в нём.

А вот султанские сыновья, Ахмет и покорившийся оному Алемшах, поняв всю опасность ситуации, отступали подальше, желая уже не захватить трон империи, а оказаться как можно дальше от по настоящему серьёзной угрозы, накатывающейся с моря. Фанатики же… Эти, не способные как следует мыслить, продолжали рваться вперёд, но направленные уже не на Баязида II, который как бы отшатнулся от идеалов джихада своей осторожностью и попыткой отравления своего сына Ахмета, эти идеалы всячески поддерживающего, а на крестоносцев, оказавшихся так близко от Стамбула.

Остальные султанские сыновья? Укрепляющиеся в своих владениях — Трабзоне и Конье — Коркут и Шахиншах. Трясущийся от страха в болгарской Варне Махмуд, подготовивший оказавшиеся под рукой корабли, куда то ли погрузили, то ли вот-вот готовы были погрузить все занимающие немного места ценности. Очень уж сильно пугали султанского отпрыска двинувшиеся со стороны Молдавии и Венгрии войска, уже успевшие перейти границы империи и не встречающие особо сильного сопротивления. Откуда бы ему было взяться, если вспомнить, что Баязид II стягивал верные себе войска ближе к столице, а многие видные османские землевладельцы и коменданты крепостей, они тоже понимали, к чему всё движется и не горели желанием гибнуть во имя Аллаха. Не все горели, если быть точным. Да и воззвания к самим болгарам не остались не услышанными. О сильном сопротивлении поработителям речи не шло, но вот о бегстве — временном, конечно — с насиженных мест, а также о создании разного вида препятствий — это совсем иное дело. Потому было о чём беспокоиться Махмуду. Ох как было!

Хитрый же Мехмет, что в Салониках, до сих пор рассчитывал на свою как бы договорённость с Палеологами, в которой его никто не спешил разубеждать. Более того, войска крестоносцев показательно избегали земель прошло-будущей Мореи-Греции, создавая тем самым этакий мираж, обман всех чувств султанского сыночка, решившего, что он хитрее и умнее всех прочих. Время его падения было назначено на немного иной срок, сразу после отца и Махмуда.

Собравшиеся в каюте капитана «Возмездия» флотские командиры слушали во многом новые и интересные для себя откровения Гнедича со всем вниманием, не стесняясь переспрашивать и уточнять. А ещё смотреть на карту Стамбула и прилегающих земель, на которой были грифелем отмечены число орудий на крепостных стенах, расположение и количество войск, а также мера их боеспособности, надёжности, верности Баязиду II. Места, куда, по мнению прознатчика Борджиа, стоило ударить первым делом, а какие стоило до поры оставить в покое. Разумеется, не ставилась под сомнение верность и готовность к сражению у янычар. Другое дело, что сам султан мог не захотеть оборонять столицу до самого конца, предпочтя покинуть её. Но это явно не могло произойти сразу, лишь после длительного и результативного обстрела.

— Вы уверены что султан не предпочтёт погибнуть, сражаясь, как и подобает властителю империи? — спросил герцог Альба, пальцами подкручивая и так выдающиеся усы. — Хоть и магометанин, но трусом он себя не показывал.

— Часто короля играет свита, — уверенно ответил Гнедич, легко выдерживая взгляд испанского гранда. — А в этой свите есть те, кто будет говорить нужные нам слова. Нам нежелателен мученик, павший во славу этого их джихада. Куда полезнее беглец, оставивший свою столицу и остатки защищающих её войск.

— Такие как вы?

— Может да, может и нет, — уклонился от нового вопроса герцога Гнедич. — Нужно только прицельно не стрелять по дворцу и не мешать султану бежать, когда до него донесут эту мысль, и он убедится в её верности.

Палочкой чёрного дерева бывший прознатчик среди османов показал на карте места, которые трогать не стоило точно, стоило затронуть лишь самую малость. Ну и про места расположения оставшихся у султана кораблей не позабыл. Дескать, пусть стоят себе, пытаться их потопить или захватить тоже не следует. Вот если попробуют сами броситься в безнадёжный бой… Тогда тоже топить лишь часть, остальные лишь отгоняя в сторону. Тут уже не тактика на поле боя, а стратегия в понимании политиков. Той самой, которую вершат короли и особы, к ним приближённые.

— А когда султан покинет Стамбул…

— Тогда можно делать всё, что вы сочтёте необходимым, синьор Кабрал, — оскалился Мирко. — Сперва выжигать ракетами и разрушать калёными ядрами, а потом высаживать отряды опытных, матёрых головорезов, желающих крови и золота. Великому магистру нужен Константинополь, а не населяющие его фанатики. Кто бежит — пусть бежит. Кто поднимет меч — тот будет уничтожен.

— Те, кто падает ниц, прося милости?

— Крестоносцы не воюют с женщинами и детьми, — опередил храмовника де Лима. — А обычных жителей Стамбула, кто сдаётся — вязать. Посмотрим, кто из них кем является.

— Это как? — навострил уши д'Армер.

— По пожеланиям Его Величества. Будем смотреть по имеющимся рабам и тем женщинам, что в их гаремах. Если найдутся рабы-европейцы или женщины единой крови, что скажут: «Повесить!»… Тогда повесим, высоко и быстро. Или голову с плеч, это как получится. Не найдутся либо не скажут так — изгнание по ту сторону Босфора.

Недолгое молчание было прервано сперва хохотом фон Меллендорфа, а потом его же словами:

— Вот почти все и сдохнут, у кого есть рабы из европейцев или наложницы.

— А тебе что, жалко их?

— Нет, Джузеппе, нисколько. Как говорит Его Величество, по мощам и елей. Думаю, бывшие рабы придут ссать на ещё не закопанные тела своих уже не хозяев. Говорят, что только там, у магометан порабощённые, оказавшись освобождёнными, могут лишь жалобно плакать, не зная, что им делать со свободой.

— Не верю!

— Это так, синьоры, — процедил Гнедич. — Не все, не всегда, но часто. Иные народы. Иной разум, чужой нам дух. Для них иногда рабство слаще воли, а хозяйский пинок или плеть привычнее и понятнее, чем необходимость самим принимать решения. Но… До тех нам нет никакого дела. Я не флотоводец и не могу давать дельные советы по управлению флотом, но промедление даст нашим врагам лишнее время. Это… нежелательно.

— Ты прав, Мирко, — согласился де Лима. — Перейдём от стратегии к тактике. Сейчас уже смеркается. Но завтра с утра вы подходим к Стамбулу и начинаем, перекрыв путь между западной и восточной его частями. И вот как это будет…

Командующий флотом начал отмечать на карте планируемые передвижения отдельных частей флота, не забывая при этом отслеживать то, как на это реагируют остальные. Понимал, что он тоже может ошибиться, а вот другие могу ошибку и подметить. Время? Оно пока было, уж несколько часов точно. Потом сон, без которого нельзя. Ну а утро, оно окончательно расставит всё по своим местам.

* * *

Стамбул, февраль 1498 года.

Дым, распространяющийся по городу огонь, пожирающий не отдельные дома даже, а целые улицы. Массовое бегство простых жителей за пределы городских стен, как можно дальше, только бы не оставаться под угрозой изжариться заживо. В том огне, который падал действительно с неба, хоть при всём этом и не был карой Аллаха. Просто очередное порождение больного разума этих шайтанов из Европы… из Рима.

Пылал Большой базар, где было слишком уж много дерева, замечательной пищи для «небесного огня». Плавились от невыносимого жара крепостные стены, особенно те их участки, где находилось больше всего пушек, что вроде бы должны были обеспечить безопасность столицы империи. Всё горело!

Почти всё, потому что Топкапы, главный дворец Стамбула, тот, что сделал местом своего постоянного пребывания ещё отец Баязида II, Мехмет II, почти не обстреливался. Если какие ракеты, как их называли итальянцы, сюда и залетали, то отдельные, явно попавшие случайно, без специального намерения. Это не могло быть совпадением!

Баязид II, султан уже рушащейся, почти рухнувшей империи, умел понимать такие намёки. Раз Топкапы не обстреливается, значит это нужно тем, кто сейчас превращает в обгорелые руины Стамбул. Его щадили, но явно не из доброты, а из желания как-то использовать если не сейчас, то в будущем. Как именно? На этот вопрос не было ответа ни у него, ни у кого из присутствующих рядом: великого визиря Херсекли Ахмед-паши, капудан-паши Дукакиноглу Ахмед-паши, даже у аги янычар Давуда Вали-бея. Эти трое являлись теми, на кого, как считал султан, он мог опереться даже теперь. Двое первых и вовсе были женаты на его дочерях. Конечно, это не столь значимо, как у европейцев, но всё равно давало ощутимую близость к трону, а значит влияние. Деньги, возможности… и защиту. От всех, кроме, конечно, самого султана, единственного главы Дома Османа, непререкаемого светоча для всей империи. Когда-то непререкаемого, теперь же… Теперь изменилось всё.

— Нужно покинуть Стамбул, о наследник пророка, — в очередной раз склонился перед султаном его великий визирь, снова напоминая о том, что считал единственным выходом. — На север, а потом переправиться с верными вам войсками через Босфор или, если там уже будут корабли неверных, то просто в Чёрное море.

— И куда потом?

— Синоп, владыка, — быстро ответил уже не визирь, а капудан-паша. — Крестоносцы выжидают, а оставшиеся у вас корабли помогут перевезти многое и многих. Только отдайте приказ! Янычары сохраняют преданность, Вели-бей клянётся в том головой!

— Клянусь! — хрипло вымолвил ага. — Они отрубят сколько угодно глупых голов, что осмеливаются лаять в сторону султана султанов. И в Синопе не слушают недостойных сыновей, обратившихся против своего отца. А оттуда вы приведёте к покорности сперва Трабзон, потом остальные города по ту сторону Босфора.

Баязид II лишь невесело улыбнулся, понимая, что даже эти трое, верные и в дни тяжёлых испытаний, уже не надеются вернуть ни Стамбул, ни иные земли к западу от него. Европейские земли, которые давно были завоеваны, держались в страхе и покорности… до недавнего времени.

Бегство из города, завоёванного его отцом. Недолго Дом Османа смог повелевать тем, что раньше было Византией. Тут Баязид II поймал себя на мысли, что уже смирился с мыслью, что вынужден будет в самом скором времени покинуть сжигаемый с моря город оставив его новым… хозяевам. И не просто покинуть, а действительно бежать по ту сторону Босфора. В восточную часть империи, которую только и надеялся сохранить под своей властью, если даже для этого и придётся воевать с взбунтовавшимися сыновьями.

Со всеми взбунтовавшимися! Да, попытка избавиться от второго сына, Ахмета, после случившегося с Селимом стала для его детей поводом для мятежа. Заветы Дома Османа с убийством всех иных претендентов на престол, сейчас она обернулась против самого Дома и особенно против возможности удержать власть над империей.

Власть действительно утекала. Как вода из ладоней, позволяя удержать только малость из бывшего ранее. А ведь ещё недавно, когда началась победная война против мамлюков, всё, казалось, вернулось к тем ещё, лучшим временам, до проклятых Крестовых походов, устроенных этими… Борджиа. Рухнувшие договоренности с королём Франции, объявленный из Мекки джихад против неверных и невозможность продолжения войны против остатков Мамлюкского султаната. Немалая часть его собственных, султана, войск отказывалась воевать против единоверцев, когда прозвучали и были услышаны слова о джихаде. Поддержка — тайная, а местами и явная — слов из Мекки собственными сыновьями, почуявшими возможность получить побольше силы и власти. Но даже тогда Баязиду II казалось, что это только временные сложности, преодолимые.

Оказалось — иначе. В Риме не удовлетворились разорванным в ключья Мамлюкским султанатом и возвращением себе Иерусалима. Но почему-то не стали окончательно добивать уже поверженного Аль-Ашрафа Кансух аль-Гаури, а после небольшого, совсем-совсем малого даже перерыва обратили свои голодные взоры на Османскую империю. На его империю!

Мог ли он, султан султанов, это предвидеть? Наверное, да, но не хотел верить. Надеялся, что его враги удовлетворяться отданной им головой Ахмета, пытавшегося убить Чезаре Борджиа, но попавшегося, не сумевшего найти действительно хороших, умелых убийц. Или просто этот римский шайтан оказался слишком хитёр и удачлив. Как бы то ни было, но Чезаре Борджиа остался жив. А вот ему, Баязиду, не удалось откупиться головой попавшегося сына. Тот тоже уцелел после попытки покушения, а второго шанса уже не представилось, начало восстание одного Османа против другого, столь обыденное, но оттого не менее опасное.

И вот, пользуясь разгоревшимся мятежом, в Валахию, господарем которой и вассалом Дома Османа был Раду IV, вторглись войска господаря Молдавии Стефана III и короля Венгрии Ласло II Ягеллона. Ясно было, что они это не сами по себе решили, а опираясь на поддержку крестоносцев с Борджиа во главе. Остановить, задержать? Как и кем? В Валахии уже много месяцев вреди простого народа и части бояр, недовольных зависимостью от Османской империи ходили слухи о восстановлении прежней независимости и возврата к временам Влада III Цепеша, того самого, что даже после смерти продолжал быть страшной сказкой для многих османов. Сам же Раду IV… Он надеялся выторговать себе возможность остаться на троне, хотя в это Баязид не верил. Не те люди Борджиа — без сомнения, направляющие остальных участников Крестового похода — чтобы оставлять на троне такого человека, далёкого от их целей и совершенно не надёжного. Нет, у нынешнего валашского господаря если что и могло получиться, так это сохранить жизнь себе и близким, отправившись в глухой угол или вообще в изгнание.

Остановить вторжение молдавских и венгерских войск? А чем? Кем? Большая часть войск была отведена к столице, ведь он, султан, разумно опасался прежде всего удара изнутри, от того же Ахмета. Оставшиеся же по большей части находились на границе с Сербией, ожидая удара со стороны этого королевства, тоже подвластного Борджиа. А удар оттуда был действительно ожидаем, ведь то и дело на сербские земли вторгались отряды распалённых проповедями мулл, джихадом и просто обещаниями добычи османов. Мало кто возвращался, но в желающих вновь и вновь повторить попытки недостатка не было. А теперь… Нет, сомневаться в том, что и болгарские земли последуют за валашскими не приходилось. Даже больше того, среди болгар уже то и дело вспыхивали бунты. Покидающие собственные деревни крестьяне; начавшиеся убийства как отдельных османов, так и своих же, но верно служащих империи; поджоги складов с зерном, шерстью, иными товарами, взимавшимися как налоги в болгарских землях. И явная направляющая рука, что вела сперва в Приштину, столицу Сербии, а оттуда, конечно, в Рим.

И мечущийся в страхе Махмуд, что уже не первый год был бейлербеем Румелии и даже, не в пример некоторым братьям, хоть и не явно поддерживал отца, но и не поддержал мятеж. Сейчас Махмуд находился в Варне и уже готовился к бегству в случае, если войска крестоносцев окажутся на землях Румелии и станут приближаться, представляя угрозу лично для него. Куда бежать? В этом то и была сложность, ведь безопасных мест в империи, особенно европейской части, почти не оставалось. Спокойно было разве что на землях бывшей Мореи, но и там чувствовалось нечто странное. Баязид II пока не понимал, что именно его беспокоит, но старался доверять таким вот предчувствиям. Оттого даже не рассматривал Салоники, Коринф или иные города как место, куда можно был отступить из покидаемой столицы. Очень уж они напоминали ловушку, даже если опасения насчёт тех самых странностей окажутся ложными. Очутиться окружённым врагами со всех сторон? Нет, такое он испытать не хотел. Лучше уж действительно Синоп! А с непокорными сыновьями он как-нибудь разберётся, заставить их вновь склониться перед собой. Но Ахмет… Этого неблагодарного и непокорного сына он заставит расплатиться за всё. Расплатиться самым ценным для каждого человека — жизнью.

— Начинай готовить корабли, капудан-паша, — собрав оставшиеся силы в кулак, вымолвил султан, стараясь оставаться грозным повелителем, а не потерявшим почти всё беглецом. — Пусть Синоп станет местом, откуда мы начнём возвращать своё.

— Повинуюсь, о брат Солнца и Луны.

— Пусть янычары проследят за остальными войсками, Давуд. Сейчас верить можно лишь избранным.

— Все отшатнувшиеся потеряют свои головы, великий, — склонился в нижайшем поклоне ага.

— Теперь ты, мой визирь… Нужно успеть вывезти все ценности из оставляемой нами столицы. И сохранить как можно большую часть войск. Потому будем отводить их к северу. Пока неверные станут занимать оставленную нами столицу. Мы должны успеть.

Херсекли Ахмет-паша произносил привычные слова покорности и уверения в том, что непременно выполнит порученное султаном. Но то слова. На деле ж думал о том, как одновременно и Баязиду II услужить, и не разочаровать своих тайных и грозных хозяев. Сложная задача, но выполнимая. Если чутьё, помогающее ему выживать и оставаться близ власти уже много лет, не обманывает и в этот раз — бегство повелителя Османской империи это как раз то, чего добиваются истинные вдохновители и руководители Крестового похода. А если так, то он вновь сможет угодить сразу всем своим господам. Что ж, меняться может многое, но он… Он будет нужен любому, кто покажет свою силу. Так уж устроен этот мир и не простым смертным его менять, будь они правоверные, христиане или какие-нибудь идолопоклонники.

* * *

Стамбул пылал. Но этот огонь нельзя было назвать всепожирающим, уничтожающим всё и всех. Да, разрушения великого города, чья история насчитывая уже даже не века, а целые эпохи, обещали быть большими, тяжёлыми, сложно восстановимыми. Однако не всё было так просто. В огненной купели словно бы счищалось всё наносное, азиатское, отправляя это туда, где ему и следовало быть — в Лету.

Что же приходило на смену? Константинополь. Только не тот, которым он был во времена Византии, а скорее того недолгого периода, когда существовала Латинская империя. В первый раз не получилось. Сил Европы не хватило на то, чтоб удержаться в месте, где многовековые наслоения азиатчины почти напрочь уничтожили изначальное, римское, пусть не идеальное, но относительно здоровое. Зато сейчас, во время второй попытки — совсем другое дело. Сплочённость, осмысленный опыт прежних ошибок, лидер, способный не просто захватить, но и удержать однажды взятое. И идея, что не просто могла, но уже захватила разумы многих и многих людей, называвших себя крестоносцами, но заметно отличающихся от тех, что были раньше.

Перерождение. А оно, проклятое, равно как и рождение обычное, редко когда обходилось без крови и боли. Вот и рвались по пока ещё стамбульским улочкам малые отряды итальянских головорезов, натасканные на двуногую дичь, прошедшие через множество боёв. Прикрывающие друг друга не слишком большими, но стальными щитами, вооружённые — все, без исключения — огнестрельным оружием, да к тому же умеющие правильно его применять. Вот и расстреливали прицельным огнём любую угрозу, любую попытку нападения. А таковых всё ещё хватало. Далеко не все османы покинули Стамбул, кое-кто оставался и был готов до последней капли крови драться с неверными.

И очень хорошо, что среди этих готовых не было янычар — действительно лучшей и наиболее подготовленной части османских войск. Они, повинуясь приказу султана, сопровождали его отход из столицы на север, ближе к Чёрному морю, чтобы уже там погрузиться на корабли и переправиться по ту сторону Босфора в азиатскую часть империи. Да и не только янычары. Немалая часть иных войск следовала за ними, оставив как прикрытие наиболее фанатичных и не слишком умелых. Тех, которые и помыслить не могли даже временно отдать Стамбул неверным. Особенно мечети, которые становились ключевыми узлами в обороне города.

Останавливало ли это отряды, особенно те, которые двигались под знамёнами Италии и Ордена Храма? Совсем нет, скорее наоборот, они лишь приветствовали такое удобное для себя сосредоточение врагов. Хотят засесть в очередной мечети, думая, что это место окажется удобным для обороны? Тем легче. С кораблей успели снять часть лёгких и не очень орудий, поставить на колёсные станки. Вот и подкатывали их в нужные места, после чего несколько залпов и извольте видеть, открытый путь внутрь вкупе с немалым числом трупов и израненных среди защитников.

Вот с чем были действительно большие хлопоты, так это с пленными, с освобождёнными рабами из европейцев, а также с постоялицами гаремов. Первых до поры требовалось охранять. Не только от побега, но и от бывших рабов, многие из которых с радостью бы разорвали тех голыми руками, благо появилась возможность. Пришлось временно сдерживать, пообещав, что как только город будет взят полностью — они, подтвердив претензии к бывшим хозяевам в присутствии кого-либо из рыцарей Ордена Храма, получат чаемое, то есть возмездие.

Недавние рабы? Далеко не все из них первым делом жаждали мести. Многие прежде всего хотели помародёрствовать да и просто пограбить, ведь Стамбул, даже после исхода оттуда немалой части самого богатого населения, оставался городом богатым. А допускать такого рода беспорядки опять же было нельзя. Приказ монаршей особы. Двух особ, пусть и из одного валенсийского рода. Никто не сомневался, что часть всё равно прилипнет к рукам солдат, но основное количество трофеев будет распределяться упорядоченно. Благо действительно было что распределять, несмотря на всё вывезенное удравшими османами. Но позволять бывшим рабам заполучить себе такого рода возмещение… этого допускать точно не собирались.

Ну и наконец гаремы, то есть их обитательницы. Вот против такого рода хлопот мало кто имел что-либо возразить. Женская красота она на то и красота, что даже одним своим видом способна изрядно порадовать. Правда и тут было очень жёсткое, даже жесточайшее ограничение, введённое в войсках Италии, но внушённое и остальным союзникам по Крестовому походу. По крайней мере, в тех случаях, когда они действуют бок о бок с подданными Борджиа. Это насчёт какого бы то ни было насилия, тут король Италии оказался слишком уж щепетильным и не желающим представать — даже посредством своих солдат — этаким варваром, придерживаясь своего рода кодекса войны без каких-либо отступлений. Своеобразного, с разделением врагов на тех, к кому применяется весь кодекс, а также тех, к кому если что и применяется, то о-очень скромно. Впрочем, учитывая уже достигнутые им успехи, к подобному относились если и не одобрительно — одобряли как раз немногие — то с пониманием. Дескать, можно и сдерживаться в мелочах, если в итоге это приносит много чего важного и полезного. А солдаты… Эти переживут некоторые введённые ограничения, а десяток другой срубленных голов и пара сотен спин, по которым пройдётся кнут, уравновесятся иными, куда более приятными событиями. Например, той самой обильной добычей, низкими потерями и прочим, весьма важным и осознаваемым даже наиболее тупыми из носящих клинки.

Потому и не случилось почти никаких печальных случаев с гаремными девицами, которых со всем возможной в таких условиях заботой сопровождали в безопасные места, разве что самую малость облапав. Очень уж тому способствовали типичные одеяния постоялиц османских гаремов. Открывающие многое, полупрозрачные… Это ж не то, в чём их хозяева выводили, случись нужда, своих жён и наложниц на улицы города, согласно законам шариата. Вот те облачения да, нельзя было толком понять, скрывается под ними знойная красотка, просто миловидная девушка, дурнушка или и вовсе уродина с точки зрения нормального европейца со сколько-нибудь развитым чувством прекрасного.

Всё рано или поздно подходит к концу. Закончились по большому счёту и бои на улицах Стамбула. Разумеется, то в одном, то в другом месте порой погромыхивали выстрелы, раздавался лязг клинков и звучали вопли раненых и умирающих, но в целом всё действительно завершалось. Пали защитники в мечетях, были окончательно добавлены засевшие в чудом не разрушенных крепостных башнях. Ну и Топкапы тоже оказался очищен от вооружённых и вообще османов, хотя там старались действовать с предельной осторожностью. Дворец всё же, важный символ. Равно как и Айя-София, ранее собор святой Софии — важный именно для христианства символ, почти половину века пробывший мечетью. Пожалуй, это единственная стамбульская мечеть, при взятии которой не использовали артиллерию. Исключение из общего правила.

Но Топкапы для итальянских полко- и флотоводцев всё равно был гораздо боле важным. Там они и оказались, как только стало ясно — сопротивление почти полностью прекратилось и теперь нужно позаботиться прежде всего об удержании города. Сперва европейской, западной его части, конечно. Восточная, по ту сторону Босфора? Её время тоже должно было прийти, но самую малость позже. Дни, может несколько недель — это особого значения не имело. Всё равно расположившийся в проливе флот позволял огнём орудий пресекать любые попытки находящихся на восточном берегу сделать хоть что-то, помимо бегства за пределы досягаемости орудий.

Да и передышка нужна была. Не необходима, но желательна. Вот и осваивался де Лима тут, в Топкапы, осознавая себя пусть временным, а всё равно наместником короля в самом сердце уже по существу рухнувшей Османской империи. И действительно, какая тут империя, когда и столица захвачена, и флота почти не осталось, и войско бежит со всех ног из большей части европейских владений, оставляя за собой лишь азиатские.

— Константинополь, — выдохнул де Лима, в очередной раз взглянув на роскошь зала, в котором сейчас находился. — И место, где ещё несколько дней назад находился сам султан Баязид II.

— Уже не находится и никогда больше не появится тут. Разве что как пленник или…

— Что «или»? — тут же насторожился командующий итальянским флотом, обращаясь к присутствующему рядом Гнедичу, который, будучи привыкшим к истинно восточной пышности, не выглядел сколь-либо впечатлённым убранством султанского дворца.

— Или как будущий труп, которому отрубят голову прямо в его бывшем дворце. Но тут и от политики многое зависит. Нам неведомо, что будет делать беглец дальше, станет ли, вслед за своим сыном Шехзаде Ахметом, столь же яростно присоединяться к джихаду. От этого многое будет зависеть.

— Полезность живого, пленного… мёртвого. Я понял. Но вы, как рыцарь-тамплиер и доверенный человек Его Величества, что скажете насчёт будущего?

— Мысли Великого магистра остаются лишь его мыслями, — спокойно так пожал плечами серб, сопровождая жестом свои слова. — Знаю лишь, что мы должны исполнить его приказ, взяв под монаршую руку не только Константинополь, но и проливы. Остальное можно и даже нужно отдать союзникам. Пусть делят.

Де Лима недовольно поморщился.

— Они будут делить, а нас постараются в сторону отпихнуть. С вежливыми извиняющимися словами и добрыми улыбками.

— Земли землям рознь, — произнёс Гнедич, чувствуя недовольство флотоводца. — Италия брала и будет брать лишь то, с чем способна справиться. Одно освоение Египта и закрепление по берегам проливов займёт нас на долгие годы. Мало взять, нужно и удержать. На этом и обожглись создатели Латинской империи, не поняли, что даже тогдашние греки-византийцы стали чересчур азиатами. Нет, пусть с ними мучаются другие. Только не мы!

— Но Мраморное море становится «личной купальней Борджиа»?

— Если только получится. Если понадобится, Великий магистр готов отдать союзникам — испанцам, иоаннитам и, возможно, португальцам — большую часть восточного побережья.

— И сохранить за собой проливы?

— Это обязательно, — подтвердил Гнедич. — Отдать не такое ценное, но сохранить главное сокровище. А ещё Константинополь. Это и символ, и без него нельзя удержать Босфор.

— Вся эта политика… Лучше уж так и оставаться командовать флотом. А тут это наместничество.

Серб лишь иронично посмотрел на де Лима, одним взглядом показывая, как он относится к подобной попытке изобразить скромность. Им обоим — и не только им — было ясно, что Гарсия де Лима зубами и ногтями будет держаться на полученный статус до тех пор, пока не выполнит основное поручение короля — восстановление обороны города и доведение до пригодности к мирной жизни. Уже, разумеется, как одного из ключевых городов новой империи. Какой? Разумеется, итальянской, провозглашение которой ожидалось не далее чем к концу этого года. Возможно, даже летом.

Эпилог

Рим, апрель 1498 года.

Падения империй всегда происходят громко, внушительно, с огромными последствиями для всего окружающего мира. И плевать, что Османская империя была тем ещё монстром во плоти. Поправочка… Подобные монструозные конструкции рушатся с ещё более внушительными эффектами, видимыми для всех окружающих. А на руинах этой самой империи начинает создаваться нечто новое — порой почти сразу, порой с некоторым запозданием.

Рим торжествовал! Никаких преувеличений, поскольку что в честь взятия Иерусалима, что по поводу падения Стамбула для римлян и съехавшихся из иных городов были устроены неплохие такие празднества — яркие, запоминающиеся, но вместе с тем без совсем уж бессмысленно-дорогостоящих трат и уж точно не заставляющие особо впечатлительных биться в религиозном экстазе. Но показательные бои, гонки на лошадях просто и на колесницах, театральные представления разных жанров для широких народных масс, многое иное — всё это непременно присутствовало, равно как бесплатные выпивка с закусками.

Хлеба и зрелищ! Именно так говорили в Риме ещё том, древнем, и были абсолютно правы. Утолив голод телесный, за ним духовный — тут уж у каждого свои запросы, от откровенно примитивных до вполне себе заслуживающих уважения — народ становился особенно восприимчив и даже податлив к тому, что им говорят, что вбивают под порой весьма толстые кости черепа. Вбивали же не много не мало, а мысли о том, что совсем скоро Италия перестанет быть королевством, превратившись в империю. Не Римскую, а с иным названием, но столица-то всё равно будет в Вечном городе! Очень хорошо получалось почёсывать эго многих и многих, пробуждая дремлющую память о настоящем величии, что, казалось, было окончательно потеряно в веках.

Империя, да. Земли собственно Итальянского королевства, Египта, Сербии, прихватизированный нами, Борджиа, Константинополь с проливами. Плюс кое-какие ошмётки до сих пор формально независимых италийских земель, таких как Феррара с Моденой и… Сиенская республика. Если семейство д'Эсте по факту уже прочно легло под Рим, оставаясь лишь де-юре независимыми правителями Феррары с Моденой, то вот Сиена… Пандольфо Петруччи, правитель Сиены, равно как и большая часть его сенаторов, ну очень не хотели лишаться этой самой независимости. Более того, сделав раньше нам. Борджиа, немало пакостей, пытались заслониться Венецией, выбрав это реально влиятельное италийское государство в качестве покровителя.

Однако, всему приходит конец, особенно попыткам не слишком-то умного и одарённого правителя противостоять по настоящему серьёзной силе. Вот и сейчас, получив вперемешку куски пирога от раздела мамлюкско-османских земель вкупе с напоминаниями о нежелательности ссор с Римом в итальянских делах, дож Венеции таки да смог убедить большинство в своих советах-сенатах, что Сиену лучше оставить, откупиться ей от недовольства Рима и его союзников.

Откупились. Правда сам Пандольфо Петруччи и немалая часть сиенской аристократии предпочли слинять из родных земель куда подальше — по большей части как раз в Венецию — дабы не рисковать потерей гораздо большего, нежели часть из имеющихся богатств. Сама же республика досталась нам. Не столь большой кусок сам по себе, но очень даже важный как часть ещё не собранных в единое целое земель.

Что осталось? Генуя, чтоб ей провалиться! Очень уж крепко засел там, опираясь на явную помощь Франции и тайную Венеции Лодовико Сфорца, он же более известный как Мавр. Савойя… Ещё более тесно связанная с Францией, уже на родственном уровне. Достаточно сказать, что Филиберт II, нынешний герцог Савойский, был по крови связан с французскими Бурдонами, родственными, в свою очередь, правящим Валуа. Да и его девочка-невеста, Иоланда Луиза, тоже была кровно связана с Францией. А где кровные связи, там и политическое влияние, не говоря уже о тотальном превосходстве Франции над маленькой и не особенно то по факту независимой Савойей. Ещё так называемая германская партия при савойском дворе имела место быть, ориентированная, понятно, на Священную Римскую империю и её владыку Максимилиана I. Тот ещё узелок, к которому я пока даже не пытался подступиться, понимая чрезмерную запутанность ситуации и несвоевременность каких-либо активных действий. Пусть пока поварятся в собственном соку, а мы из Рима понаблюдаем за процессом.

Венеция… Это вообще отдельно и серьёзно. Республика при всём с ней весьма успешном политическом противостоянии успела неплохо отожраться по итогам уже двух Крестовых походов. Решить вопрос грубой силой раньше было довольно рискованно, теперь же невозможно. Не по причине соотношения сил, тут иное.

Зато Флоренция и Милан — с ними всё совсем-совсем иначе. Союзники настоящие, а не вынужденные, как в случае той же Венеции, чтоб ей пусто было. Опять же много получившие по итогам Крестовых походов, заметно усилившиеся в плане военном и материальном. А вот в политическом аспекте — это уже совсем другая история. Государства в нашей сфере влияния с планами, рассчитанными на перевод их сперва в настоящих вассалов, а потом и поглощения внутрь империи. На дальнюю перспективу, само собой разумеется, весьма дальнюю.

Разные пути, разные методы, но итог запланирован один — то самое объединение итальянских земель. Не вредности ради, а просто потому, что иначе те же самые Милан или Флоренция спустя энное время могут отдрейфовать в сторону Франции или там Священной Римской империи, она же по сути ещё не существующая Германия. Будущее, оно всегда не определено, особенно если кто-то действительно талантливый и готовый ломать мироздание о колено приложит к тому все усилия. Знаю, проходили. Да и лично того, поучаствовали.

Не-ет, тут дело ясное, что дело решённое. А пока… Одна из загородных вилл, где находилась большая часть Борджиа, решивших на время покинуть замок Святого Ангела. Это мне мрачная и величественная крепость казалась достаточной для нахождения там большую часть времени с периодическим появлениям на римских улицах и площадях по тем либо иным делам. А вот Хуана, Лукреция — у этих душа просила простора, в том числе и живой природы вокруг. Женщины… большей их части обширное число деревьев, луга и прочие речушки куда милее многометровых, сложенных из камня стен и величественных башен. Что ж, тут каждому своё, не поспоришь. Да и я не сказать что являлся противником живой природы. Просто лень порой совсем уж накатывала, а отсюда и нежелание перемещения, особенно на лошадях, благо мне было с чем сравнивать этот ни разу не радующий вид транспорта.

Как бы то ни было, а сегодня большая часть семейства собралась даже не на вилле, а близ неё. Апрель, он в Италии вполне себе тёплый, не чета моей настоящей Родине, где этот месяц обычно славен недавно растаявшим снегом, грязью и затяжными дождями.

Тут совсем иначе. Дождик да, был, но вчера и ни разу не обложной, не превращающий всё вокруг в вязкое болото. Хотя о расширении сети дорог, оставшейся от Римской империи, равно как об усовершенствовании уже имеющихся подумать один бес надобно. Но не сейчас, потом. Сейчас просто лучше посмотреть, как Бьянка, Лукреция и примкнувшая к ним Изабелла изображают из себя Вильгельмин, понимаешь. Теллей, пытаясь попасть из арбалета в яблоки, которые подбрасывала в воздух смеющаяся Хуана. Сама прекрасная испанка не испытывала никакого интереса к личному участию в подобных забавах, но вот смотреть за подругами — это совсем другое дело. Смотрела и сидящая в одном из вынесенных на вольный воздух кресел Ваноцца Борджиа, ранее ди Катанеи, которой не то чтобы сильно нездоровилось, просто перемена погоды и то, что потом назовут мигренью.

Она одновременно и радовалась и не одобряла. Радовалась понятно чему — что вокруг всё благостно, присутствующие тут дети, да и недавно ставший законным супругом Родриго Борджиа бодры, практически здоровы и полностью довольны жизнью. Ну а не одобряла иное. Ставшую по факту частью семьи Бьянку, которая, ко всему прочему, оказалась матерью первого Борджиа нового поколения, пусть это ещё неизвестно сколько должно было оставаться тайной. Не свойственные благородной римлянке и вообще аристократке повадки Лукреции, её связь с той же Бьянкой… Ах да, помолвку с Мигелем Корелья, также тут присутствующим, она опять таки не особо одобряла. Хотя и старалась порадоваться за дочь, которую только такой вот супружеский союз мог устраивать. М-да, из всех тут присутствующих девушек она только мою жену Хуану и одобряла, поскольку та единственная практически соответствовала понятию благородной синьоры в понимании самой Ваноццы.

Забавно было за этим наблюдать. За всем сразу. А ещё за азартно режущимися в карты Мигелем, Раталли и Эспинозой, которые в кои то веки ухитрились собраться в одном месте в одно время и даже не напились до состояния полного нестояния. Вот уж действительно редкое стечение обстоятельств.

И наблюдающий за всем этим патриарх семейства Борджиа, которому прожитые годы действительно добавляли лишь мудрости, а не переходящего в маразм слабоумия, как у многих и многих, мнящих о себе слишком много, а на деле являющихся всего лишь нулем без палочки. Хотя наблюдал он не постоянно, лишь время от времени, отвлекаясь то на томик сочинений Платона у себя в руках, то на мою персону. Вот вроде бы разговор шёл о делах сугубо личных, касающихся семьи, а всё равно то и дело сворачивал на связь семьи и происходящего в окружающем нас мире.

— Хуана сейчас далеко, она не слышит. Потому скажу тебе, Чезаре. Я рад, что хоть кто-то из моих детей уже продолжил наш род, хоть и так вот, тайно, — и тут же, посмотрев на Лукрецию, Родриго Борджиа добавил. — Твоя сестра будет очень хорошей матерью. Потом. Она уже сейчас очень часто проводит время с малышкой Ваноццей.

— Дочь её лучшей подруги. Самой-самой лучшей. Это нормально, никто не мог ожидать иного, — пожимаю плечами, комментируя слова «отца». — И она куда больше женщина, нежели Бьянка. Таковы уж особенности становления моей подруги, слишком много ей пришлось пережить, прежде чем она нашла свой собственный путь.

— Ты собрал вокруг себя верных людей, Чезаре… Цезарь. Цезарь империи, которая вот-вот вновь будет провозглашена в не родном нам по крови, но ставшем нашим древнем и великом городе. Жаль, что назвать империю Римской не получится.

— Название уже давно успели перехватить, — усмехаюсь, ничуть при этом не сожалея. — И боги с ним, с названием. Возвращение его не факт, что принесло бы больше пользы, нежели хлопот. Слишком неоднозначным был тот, прежний Рим, чересчур много ошибок совершили его правители, причём как времен республиканских, так и более поздних. Особенно поздних.

Родриго Борджиа понимал, к чему я веду. Да и как иначе то? Слишком умён, слишком давно знает меня и получше многих. Меня настоящего, пусть и считая, что я это тот самый Чезаре, только возмужавший, переменившийся сам и меняющий по своему облику и подобию как родную кровь, так и других приближённых.

— Орден Храма, становящийся все больше похожим на тот, которым тогдашний Святой Престол пугал добрых христиан. Храм Бездны, набирающий силу. Скоро ты собираешься его… раскрыть?

— Ты уже не говоришь про «избавиться», отец.

— Понимаю, что ты не откажешься от такого удобного инструмента и даже не оставишь совсем в тени.

— Верно, не оставлю. Но ещё очень долго истину про Храм Бездны будет знать лишь Орден Храма. А много после, десятки лет спустя нашего с тобой разговора, истина будет хоть и малыми кусочками, но открываться и остальным. К тому времени люди успеют измениться. Особенно если им в этом немного помочь. Бережно так, аккуратно.

Вздох Родриго Борджиа, прекрасно осознающего, что времена меняются всё быстрее и кажущееся немыслимым вчера превращается во вполне возможное сегодня и тем паче завтра.

— Лучше о чём-нибудь более приятном, чем твоя страшненькая игрушка из бездны. Коронация тебя как императора. Не слишком ли мы затягиваем?

— Не слишком. Сперва должна окончательно закончиться возня с тем, что осталось от европейских владений османов.

— Морея…

— И самую малость от болгарских земель, — уточнил я. — Сам же помнишь, засели там в паре городов гарнизоны особо фанатичных, а венгры и молдаване возятся. Но их понять можно, неохота нести лишние потери, когда всё и без того ясно.

«Отец» поникающее покивал. Действительно, от нескольких недель ничего особенно и не зависело. С Валахией то уже все окончательно разрешилось. Господарь Раду IV, недостойный родственник великого Колосажателя, покорно сдался на милость тех, кто пришёл выгонять с валашских и не только земель османов и всех их активных прихлебателей. Он лишился власти, но сохранил жизнь и часть богатств. Не шибко великую, но это было лучше, чем ничего. Естественно, в обмен на отречение по всей форме и деятельное участие в помощи при передаче власти новому господарю. Кому именно? А тут уже не всё было ясно. Претендовали на освободившийся трон как Ласло II Венгерский из династии Ягеллонов, родственный государям Польши и Литвы, так и Стефан III Молдавский. Последний имел за спиной пусть далёкого, но тоже мощного союзника — русскую царицу-регентшу, свою дочь Елену Волошанку, пока что правившую вместо своего сына Дмитрия II.

Узелок там завязывался действительно интересный, но именно что политический, без сколь-либо серьёзной вероятности настоящего кровопролития. Договорённости, достигнутые во время встречи государей Европы и их полномочных представителей в Риме, они уже начинали действовать. Хитрые договорённости то! Оно и понятно, если учесть, кто именно был их главным редактором и одним из составителей. Флорентийский змий, он же Николо Макиавелли, наконец то частично утоливший свою жажду славы, оказавшись по сути повитухой такой серьёзной общей договорённости. Впрочем, насытиться до конца он в принципе не сможет — не тот характер у человека, да и постоянное стремление к ещё большей славе и известности в веках не надут великому флорентийцу спокойно спать. Оно в чем-то даже и неплохо, ведь в будущем много чего подобного рода составлять и оформлять придётся.

Касаемо Болгарии было примерно то же самое, только интересантов имелось куда как больше. Ясен пень, что никто из действительно значимых и серьёзных государей Европы не позволил бы каким-то Венгрии или Молдавии подгрести под себя ещё и болгарские земли — богатые и стратегически выгодно расположенные. Потому, скорее всего, на окончательно освобождённых от османов землях предстояло возродиться именно что Болгарскому царству, но сильно зависимому сразу от нескольких важных персон. Ну и отдельными кусками территории, особенно прибрежной, будущему царству всё едино пожертвовать придётся. А выборы собственно особы, на голову которой опустится ещё не существующая корона… Претендентов будет много, однозначно немалое число правящих династий захотят пристроить на образовавшийся трон своего.

Договорятся как-нибудь? Бесспорно, хотя не за день и даже наверняка не за месяц. Ничего, тут время однозначно терпит.

Зато вопрос с Мореей уже вошёл в стадию решения. Каким именно образом? Мехмет из Дома Османа, окончательно запутавшийся в паутине Палеологов, реально принял фальшивую монету за настоящую. Посчитал, болезный, что славные своим византийским коварством Палеологи непонятно с чего сдержат данные ему обещания. И, что особо забавно, до сих пор так считал. Ну как же, ведь земли, которые он вроде как контролировал, так и оставались островом спокойствия для османов. В обмен же ему только и пришлось, что изгнать особо буйных фанатиков, часть мулл и провозгласить для зимми греческой крови некоторые облегчения по налогам плюс отменить часть запретов. Наивный!

Почему наивный? Да просто из Литвы уже не то выдвинулось, не то готово было выдвинуться настоящее войско, к тому же усиленное польскими отрядами. И, конечно, теми немногими, кто был верен или нанят за полновесные золотые монеты сыновьями Софьи Палеолог. Проход через венгерские или молдавские земли, ранее сложный или практически невозможный из-за… сложных отношений между правителями, сейчас не представлял и тени проблемы. То самое перемирие, достигнутое в Риме, оно давало о себе знать. А при таком раскладе дотопать до греческих земель и выдать и без того деморализованным османским войскам и самому Мехмету хар-рошего такого пинка под зад — дело техники, не более того. Ну а потом только и останется, что поделиться частью греческих городов, особенно портов, с Венецией, Испанией, Португалией и ещё парочкой интересантов. Я был уверен, что и Александр Ягеллончик вкупе со своим братом, польским королём, возражать против такой делёжки не станут. Причина? По факту Морея будет зависима от них, хотя Палеологи считают иначе. Пока считают!

— Улыбаешься ты сын… нехорошо так, — не мог не подметить исказившее моё лицо подобие улыбки Родриго Борджиа. — Кому от этого плохо будет?

— Так речь же о Морее зашла. Так что Палеологам, тут сомневаться не приходится.

— Ты сделал слово Борджиа нерушимым, словно гранитная скала. И не станешь делать исключение ради этих осколков сгинувшей Византии. Тогда что?

— Вот это, — достал я небольшой, туго скрученный свиток из внутреннего кармана. — Тут о-очень краткий экстракт того, что получит Александр Ягеллончик касаемо бытия Палеологов в целом и Софьи в частности. Морейская юность, московский расцвет и последующий крах, недолгое литовское увядание, сменившееся неожиданным воскрешением. И, разумеется, связи Софьи со всеми её родственниками, обитавшими в Европе и продолжающими обитать уже не Османской империи, а в Морее. Там такие помои, что не каждая свинья такое жрать станет. Зато подтверждаемые свидетелями, документами, простой логикой, наконец.

Родриго Борджиа быстренько так пробежал глазами по строкам сего действительно очень сжатого экстракта о пакостях византийской династии, то усмехаясь, то брезгливо кривясь. А ведь он знал практически всё. Знал, только вот просто знать и читать про уже известное в определённого рода подаче — разница есть и не столь незначительная. Интерпретация одного и того же события с разных ракурсов может многое подтянуть в нужную сторону. Не зря один из великих говаривал, что самое страшное оружие не ложь, а правда, но поданная нужному человеку в подходящее время и при соответствующих декорациях. Вот такую правду я и намеревался скормить Александру Ягеллончику. Зачем? Странный вопрос. Да чтоб Палеологам жизнь раем не показалась, чтоб не вышло у них подмять под себя пусть не Рюриковичей, а Ягеллончиков.

— Сама Софья, её дядя, брат, племянники, сыновья. Все получили свою долю грязных, но правдивых слов, — констатировал патриарх семейства Борджиа. — А вот жену Александа, Елену, ты тут не тронул, хотя и мог. Почему?

— Любовь, — хмыкнул я, показывая, что тут и ирония, и реально серьёзное отношение. — Топить следует лишь тех, насчёт кого есть уверенность или высокие на это шансы. Александр Ягеллончик не любит Софью, с заметным презрением относится к её сыновьям Василию и Юрию. А вот жену он действительно любит, и если я чего и смогу добиться, так это небольшого и, вполне возможно, временного похолодания между ними. Опасно. Зато если затронуть лишь тех, к кому государь Литвы и без того симпатий не питает, тогда результат будет гораздо лучше. А Елена… Она одна не так много и сможет, будучи тщательно и заботливо отрезаемой любящим супругом от Мореи и всего, что с этим паучьим гнездом связано.

— Вот как ты хочешь поступить. Необычно. Но может оказаться действенно, — призадумался «отец». — А сами Палеологи и Морея, вновь к ним вернувшаяся? Новое пугало для Европы, как Савонарола?

— Не такое наглядное, конечно. Византийцы не устраивают массовых сожжений, уничтожения роскоши и прочих совсем уж явных непотребств. Но вот их «милые забавы» с евнухами, настоящим восточным коварством и жестокостью, показное ослепление и кастрация проигравших в играх вокруг трона и особенно за трон… Я упомянул лишь малую часть тех обычаев, которые Палеологи несомненно возродят. Не смогут не возродить, это у них в крови.

— А ты будешь это показывать, убеждая тех, кто не поймёт сразу. А если кому-то из государей это… понравится?

— Гнилая кровь! — отрезал я. — Таких нужно убирать. Любыми способами во избежание сползания той или иной страны в византийство. А если сгнила правящая династия… Что ж, ведь среди аристократии найдётся иная, более здоровая. Нам нужно лишь наблюдать, советовать и немного помогать. Главное без глупости и лишнего внимания.

— Храм Бездны и его неслышные убийцы.

— И это тоже. Но пока… Я вижу, сюда шествует очень довольная Лукреция. И явно по мою душу.

— Уже вижу, — довольно улыбнулся Родриго Борджиа, — Лукреция, девочка, ты довольна ещё сильнее, чем была какой-то час назад. Какова причина?

— А никакой, папа, — неугомонное создание обняло своего отца, а затем схватило уже меня за руку, тем самым побуждая подниматься из удобных объятий кресла. — Просто с подругами хорошо отдыхаем, небо ясное, солнышко. Ещё мне Чезаре нужен, чтобы Бьянке напомнить, что мы — это хорошо, но дочь почаще навещать нужно. Она его слушает охотнее, чем даже меня. Меня просто любит, а его слушает и даже слушается, вот так!

Ввот это жалоба! И не поспоришь, не возразишь, особенно если смотреть на это одухотворённое личико, преисполненное этакого негодования на вселенскую несправедливость по отношению к себе несравненной и безупречной. Играет, понятное дело, зато как качественно. Это понимал я, осознавал Родриго Борджиа, а вот та же Ваноцца почти всегда принимала за чистую монету, без каких-либо признаков театральщины.

Пришлось вставать и, поддавшись влечению слабо преодолимыми внешними силами, двигаться в сторону чисто женской компании. Но вот как-либо воспитывать Бьянку — тут Лукреции предстоит обломиться с печальным хрустом. Моя подруга и советница, скажем так, не питала особой привязанности к детям несознательного возраста, предпочитая перекладывать почти все на нянек и кормилицу. В отличие от Лукреции, которой реально нравилось возиться с детьми. Не с любыми, понятное дело, а с теми, которых она считала родными и близкими. А уж маленькая Ваноцца была таковой сразу с двух сторон, как ни крути.

Местами забавно было наблюдать, как спорят Бьянка с Лукрецией. Ну чисто семейные разборки, причём привычные такие, будничные. Даже интересно, как именно впишется во всё это Мигель? Спрашивать не стану, просто понаблюдаю со стороны. Наблюдать — это порой весьма и весьма любопытное занятие.

Спустя недолгое время, меня неожиданно оторвала от ленивого такого приставания к Хуане Изабелла. Дескать, вопросы появились по поводу того, чему учу именно я, почему сейчас? Ну вот чисто девичья любознательность и всё тут! Остальные дамы восприняли это как дело совершенно естественное, привыкли, что я последние месяцы вожусь со сводной «сестрой» примерно тем же манером, как это было с Лукрецией, но несколькими годами раньше. Бьянка так и вовсе довольно скалилась, искренне считая, что бывшей светской синьоре сейчас достаётся нагрузок по полной, от чего состояние тела и духа… довольно измученное. Изабелла и сама порой изображала нечто подобное, иногда и вовсе жаловалась на бессердечного младшего брата, которому Железная корона на голове явно убрала немалую часть сочувствия к хрупкому телу сестры. Игра на публику, конечно, но ведь в тему же, что ни говори.

— О, я вижу, вопрос по новым пистолетам и их перезарядке, — делаю вид, что принимаю это за истину. — Пойдём тогда чуть в сторону, покажу пару приёмов как на быстроту, так и чтобы осечек не случалось. Хуана, я совсем-совсем ненадолго.

— Возвращайся… Мы все тебя ждём.

Верю. Знаю. Так что целую прекрасную Трастамара, после чего с некоторым усилием отрываюсь от очень уж притягивающего и уже вполне себе страстного тела. Хорошеет девушка всё сильнее и сильнее, что не может не радовать.

Что до Изабеллы-Алисы, так она явно не просто так меня отозвала. Чего-то важного и срочного вроде как не просматривалось, следовательно… Видимо, очередная мысль в голову пришла. Причём такая, которой срочно надо поделиться, чтоб случаем не убежала и не перегорела. Всякое ведь случается, дело оно особенное, своя специфика присутствует.

— Изабелла?

— Показывай мне правильную перезарядку и прочее, а я буду делать вид, что внимаю мудрости. Той, которая нам двоим была известна с самого начала. Ты же понимаешь…

— Ещё бы! А что именно из того, что иным слышать нельзя, ты хотела сказать?

— Мало и много, Чезаре. Кажется, я знаю, как именно можно узнать то, что ты хочешь насчёт связи миров. Не всё, но хотя бы следующий шаг. Направление, в котором стоит идти, чтобы оно не было заранее тупиковым.

— И это…

— Среди трофеев, взятых в Стамбуле, были карты. Много, разные. Большая часть интересна только здешним, но парочка… Готова съесть пару полных пригоршней пороха, если это не то, что потом стало артефактом, известным как Карта Пири-Рейса! Два дня назад я тебе об этом говорила, а ты попросил проверить как следует. Я проверила, это оно. Не та карта, но явно то, с чего он её перерисовал, многое загадив, но сохранив часть. И не только…

— Хм?

— На картах всё изображено так, как в нашем мире. Грубо, схематично, сразу видно, что рисовал не географ. Но есть одна интересная деталь. Южная Америка не отделена от Антарктиды. Подчёркнуто не отделена, это не случайная помарка на карте.

Упс! Больше и сказать было нечего. Хотя нет, я продолжал возню с пистолетом, дабы не было и тени подозрений, но факт, сообщённый Изабеллой, неслабо так меня приложил по голове. Карта Пири-Рейсса… Так называемый «неуместный артефакт» по мнению учёных моего мира/времени, наряду со множеством других. Хотя насчёт конкретной карты было множество попыток натянуть сову на глобус до полного вылезания глаз у бедного пернатого.

— И давно эти карты у османов?

— Кто ж их знает! — пожала плечами Изабелла. — Их нашли в хламе, почти мусоре. И не выбросили только потому, что знают — Борджиа любят всё необычное. Твоя репутация, братец, и тут играет свою роль. Но судя по ветхости пергамента. Им явно не один век.

— То есть следов уже не найти… Жаль. Хотя я всё равно попытаюсь. Но ты права. Раз нашёлся один такой артефакт, то имеет смысл поискать другие. Помнишь про них что-нибудь?

— Разве что про распиаренные хрустальные черепа где-то у американских индейцев.

Улыбнувшись, я щелкнул Изабеллу по носику и произнёс:

— Маловато будет, как говорил один не шибко умный, но настырный персонаж. Ма-ло-ва-то! Я вот прямо с ходу несколько назову.

— А давай!

— Саккарская птица, найденная где-то близ Каира. По сути очень похожа на модель планера и датируемая временем до нашей эры. Багдадская батарейка, которая вот действительно батарейка. С помощью такой вот штуки можно было проводить гальванизацию, покрывая те же вазы слоями золота или серебра. Многие совершенно непонятные знания инков и прочих об астрономии, недостижимые без телескопов. Перечислять можно много… а точного понимания нет. Догадываешься, к чему я клоню?

— К тому же, что и я, раз начала этот разговор. Нужно искать и проверять. Может в это время ещё сохранились знания о тех, кто создавал эти, как ты их назвал, неуместные артефакты.

— Назвал не я, но всё верно. И, что забавно, большая часть оных по ту сторону океана.

— Мне уже хочется туда отправиться. Я же не королева и тем более не императрица. А ты скоро станешь повелителем целой империи. Итальянской?

Чуть подумав, я ответил.

— Всё же нет. Сербы будут изображать из себя оскорблённые дирижабли. Лучше назвать Медитерранской. Как ни крути, а метрополия по берегам Средиземноморья. Нейтральное название порой лучше всего. Никто особенно не счастлив, но и возмущения не наблюдается, что гораздо важнее. А путешествие по ту сторону Атлантики… Будем посмотреть, как глубока эта кроличья нора.

И вспыхнувшие таким знакомым пламенем азарта глаза Изабеллы. Нет, Алисы, которая почуяла дорожку не то в новую Страну Чудес, не то и вовсе в Зазеркалье. Дорога, она ведь возникает под ногами идущего. Это как она, так и я успели не просто понять, но и проверить на собственном опыте.

Приложения

Хронология

1492, 2 января — падение Гранады (Гранадского эмирата), этого последнего мусульманского государства на испанских землях, знаменует собой окончание Реконкисты. Авторитет Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского поднимается на доселе непредставимый уровень.

1492, 8 апреля — умирает Лоренцо Медичи по прозвищу Великолепный, правитель Флорентийской республики, великий дипломат и интриган. Власть переходит к его сыну Пьеро Медичи, чьё положение изначально неустойчиво.

1492, 5 июня — попадание Кардинала в тело Чезаре Борджиа.

1492, 25 июля — смерть Папы Иннокентия VIII.

1492, 2 августа — начало конклава.

1492, 3 августа — начало первой экспедиции Христофора Колумба.

1492, 4 августа — окончание конклава, 214-м Папой Римским избран Родриго Борджиа.

1492, 21 августа — Родриго Борджиа, принявший имя Александр VI, коронован папской тиарой.

1492, 1 сентября — становление Чезаре Борджиа кардиналом. Вместе с ним в сан кардинала возведён Бернардино Лопес де Карвахал, посол Кастилии и Арагона при Святом Престоле.

1492, 3 сентября — булла, запрещающая настоятелю монастыря Сан-Марко Джироламо Савонароле проповедовать на землях Флорентийской республики, а также находиться там, объявление его и его сторонников еретиками. Бегство Савонаролы, до которого дошли сведения о готовящемся принятии этой буллы, из Флоренции.

1492, 21 сентября — заключение между родами Борджиа и Медичи союзного договора.

1492, 26 сентября — кардинал Джулиано делла Ровере покидает Рим, направляясь в Остию, город, где у рода делла Ровере много сторонников, а у Папы нет и тени власти.

1493, январь — посланники Александра VI заключают договор с султаном Османской империи Баязидом II об обмене находящегося в Риме брата султана Джема Гияс-ад-Дина на немалое количество христианских пленников из числа воинов, захваченных османами.

1493, 11 февраля — бегство кардинала Джулиано делла Ровере во Францию.

1493, 20 февраля — Александр VI объявляет как самого Савонаролу, так и всех его последователей, не пожелавших раскаяться, еретиками, отлучёнными от церкви.

1493, конец февраля — прибывшие во Флоренцию войска Чезаре Борджиа захватывают — с полного согласия Пьеро Медичи — монастырь Сан-Марко, этот оплот Савонаролы и поддерживающей его флорентийской знати. Пьеро Медичи, поддержанный Римом, объявляет себя герцогом Флоренции.

1493, 15 марта — возвращение Христофора Колумба в Испанию с известиями о Новом Свете и его богатствах.

1493, 4 апреля — смерть «от естественных причин», выразившихся в удавлении гарротой, Джема Гияс-ад-Дина в замке Святого Ангела. На территорию Папской области прибывают последние из выкупленных христианских пленников, что должны составить ядро армии рода Борджиа.

1493, 23 апреля — булла «Об изничтожении оспы». В Риме открываются первые места, где любой человек может получить прививку от этой опаснейшей в то время болезни, уносившей ежегодно многие и многие тысячи жизней, а немалый процент выживших оставляя обезображенными на всю оставшуюся жизнь.

1493, 5 мая — коронация Пьеро I Флорентийского в Риме. Речь «О подготовке к Крестовому походу» и соответствующая булла. В этот же день умирает от яда Джан Галеаццо Сфорца, герцог Милана, отравленный по приказу собственного дяди, Лодовико Моро Сфорца.

1493, 7 мая — консистория, на которой возведены в кардинальское достоинство Диего Уртадо де Мендоса-и-Киньонес, архиепископ Севильи, Франсиско де Борджиа, архиепископ Неаполя, Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи, архиепископ Сполето, Доминико Гримани, патриарх Венеции, Ипполито д'Эсте, архиепископ Эстергома.

1493, 10 мая — булла «О Новом Свете», устанавливающая исключительные права належащие к западу от Канарских островов территории Испании, Португалии и… Святого Престола.

1493, 14 мая — взятие в результате военной хитрости войском Чезаре Борджиа Остии, важнейшей крепости рода делла Ровере, «морских ворот» Рима.

1493, 20 мая — Лодовико Сфорца узурпирует власть в герцогстве Миланском в обход законных наследников, то есть детей отравленного Джан Галеаццо. Вместе с тем, опасаясь чрезмерных осложнений с Римом и Неаполем, он высылает вдовствующую герцогиню и её детей в Неаполь, к родным.

1493, конец мая — войско под командованием Мигеля де Корельи, соратника Чезаре Борджиа, вынуждает к сдаче Арче и Сору, столицы двух небольших герцогств на востоке Папской области, принадлежащих роду делла Ровере. Теперь у главных врагов Борджиа в Папской области остаётся лишь Сенигаллия.

1493, 29 мая — договор между родом Борджиа и Ферранте Неаполитанским о помолвке между Джоффре Борджиа и внучкой короля Ферранте Санчей, герцогиней Салерно и Бишелье. Также заключён оборонительный союз между Римом и Неаполем.

1493, 19 июня — войска Борджиа захватывают Сенигаллию, последние владения рода делла Ровере. Сами члены этого семейства, забрав оставшихся верными людей и сокровища, покидают Сенигаллию морем, пользуясь отсутствием у Борджиа флота.

1493, 27 июня — первая часть французской армии под жезлом маршала Луи де Ла Тремуйля входит в Милан, соединяясь с войсками Лодовико Сфорца, герцога Миланского.

1493, 9 июля — булла «О восстановлении Ордена Храма», де-юре восстанавливающая тамплиеров в правах и объявляющая юридически ничтожным роспуск Ордена и казнь его лидеров. Великим магистром возрождённых тамплиеров становится кардинал Чезаре Борджиа. Вдобавок к этому вместо обетов безбрачия и бедности новые тамплиеры, согласно повелению Александра VI, должны приносить клятвы супружеской верности и отчисления части доходов Ордена в адрес Святого Престола.

1493, 16 июля — умирает Ферранте Неаполитанский, королём Неаполя становится его сын Альфонсо.

1493, 23–27 июля — соединение войск Борджиа и Медичи, «замирение» Болоньи. Попытавшийся «играть в независимость» фактический правитель Болоньи Джованни Бентивольо отказывается открыть ворота и впустить войско Чезаре Борджиа, посланника Папы Римского, своего сюзерена де-юре. После обстрела крепостных стен и довольно больших разрушений на отдельном участке, Бентивольо с союзниками вынуждены капитулировать. Болонья переходит под власть Ордена Храма и его великого магистра, а бунтовщики изгнаны с конфискацией большей части имущества.

1493, 2–5 августа — римско-флорентийские войска входят на земли герцогства Модена, принадлежащие Эрколе д'Эсте, герцогу Феррары и Модены. Последний отвёл свои войска в Феррару и вывез казну, тем самым демонстрируя обеим сторонам конфликта абсолютный нейтралитет, но одновременно преследуя далеко идущие цели.

1493, 7–8 августа — обеспокоенные возможностью удара по Парме, герцог Лодовико Сфорца и маршал Луи де Ла Тремуйль выдвигаются в сторону этого города. Туда же движутся и римско-флорентийские войска под командованием Чезаре Борджиа и Пьеро Флорентийского, которых в скором времени должна усилить армия Альфонсо Неаполитанского. Тем временем войско Карла VIII также приближается к италийским землям.

1493, 14 августа — начало второй экспедиции Христофора Колумба в Новый Свет.

1493, 17 августа — битва при Реджо-Эмилии между франко-миланскими и римско-флорентийско-неаполитанскими войсками. Из-за перехода большей части неаполитанцев, недовольных своим королём Альфонсо, на сторону французов, Альфонсо Трастамара бежит в Неаполь с остатками войск, покидая поле боя. Римско-флорентийским войскам удаётся, несмотря на это, вырвать победу, но она не становится разгромом. Отход войска Борджиа и Медичи к Модене из тактических соображений.

1493, 26 августа — заключен договор между Римом и Флоренцией с одной стороны и Францией с её союзниками с другой. По нему немалая часть французской армии получает проход к Неаполю через земли Папской области, но с рядом существенных ограничений. Также король Карл VIII может получить корону Неаполя из рук Александра VI. Границы Флоренции и Папской области остаются неприкосновенными.

1493, 4 сентября — Папа Александр VI возлагает на голову Карла VIII Валуа корону Неаполя.

1493, 6 сентября — Борджиа заключают союз к Катариной Сфорца, графиней Форли и Имолы. Её владения становятся герцогством, а она, соответственно, герцогиней, тем самым повышая свой статус.

1493, 19 сентября — посланник Борджиа в Кастилию и Арагон, кардинал Хуан Борджиа Льянсоль де Романи заключает союз между Борджиа и королевской четой Изабеллой и Фердинандом Трастамара, направленный против короля Франции и его союзников. Планируется раздел королевства Неаполь.

1493, 1 октября — войска Карла VIII входят в Неаполь, столицу одноимённого королевства. Альфонсо Трастамара и его ближайшие родственники подписывают отречение от престола и отправляются в изгнание на Сицилию, во владения своих родственников-Трастамара.

1493, 20 октября — Диего де Фуэнтес, тайный агент Борджиа при Анне Бретонской, герцогине Бретани и жене Карла VIII Валуа, предлагает ей план бегства в Бретань и восстания с целью вернуть независимость герцогства.

1493, декабрь — переговоры между Римом и Венецией заканчиваются созданием союза с целью противостояния французской экспансии в Италию. Испанские войска под командованием Гонсало Фернандеса де Кордовы высаживаются на юге королевства Неаполь, а флоты Испании и Венеции перекрывают морские пути, тем самым закрывая «неаполитанскую ловушку».

1494, 16 января — вошедшие в сговор с французами враги рода Борджиа в Папской области восстают против сюзерена. Центром сбора их сил становится город Перуджа, а формальным лидером — Гонфалоньер Церкви Никколо Орсини ди Питильяно. Чезаре Борджиа выдвигает собранные войска, чтобы подавить мятеж в зародыше.

1494, 23–27 января — битва при Перудже, в которой войска Борджиа наносят поражение мятежникам, часть из которых отступает в направлении республики Сиена. Штурм крепости Перуджа и падение власти над ней семейства Бальони.

1494, 30 января — взятие замка Маджоне, где находится один из лидеров мятежа, кардинал Орсини. Войска Борджиа соединяются с венецианскими и выдвигаются навстречу французской армии, решившей прорываться из Неаполя.

1494, 4 февраля — мятеж на землях Флоренции, ранее бывших Пизанской республикой, инспирированный французами. «Знаменем» мятежа становится доминиканский проповедник Джироламо Савонарола.

1494, 8 февраля — прибывшая в Рим Катарина Сфорца получает и принимает предложение стать герцогиней Миланской вместо Лодовико Сфорца после того, как часть территорий герцогства отойдёт Венеции и Борджиа.

1494, 15 февраля — сражение на территории Папской области у города Палестрина между римско-венецианскими и французскими войсками. В результате, бросив «золотой обоз» и швейцарских наёмников. Карл VIII Валуа с конной частью армии прорывается в направлении Сиены, имея промежуточным пунктом назначения Геную. Возникает конфликт интересов между Борджиа и республикой Венеция, заявившей о поддержке «Пизанского восстания» и поддержавшего оное республики Сиена.

1494, 20 февраля — Анны Бретонская при помощи наёмников Борджиа покидает Амбуаз («золотую клетку», созданную мужем для неё и дофина) вместе с сыном, направляясь в Ренн, столицу Бретани.

1494, 27 февраля — добравшийся до Генуи Карл VIII Валуа получает известие о бегстве жены, забравшей с собой дофина и о восстании в Бретани за восстановление независимости герцогства. В результате он вынужден вместе с гвардией и частью рыцарской кавалерии отправиться в Париж, оставив вместо себя в Италии маршала Луи де Ла Тремуйля.

1494, март — семьи Орсини и Колонна, бывшие основными организаторами мятежа против Борджиа, склоняются перед ними, в качестве «выкупа» передавая немалую часть принадлежащих им крепостей на территории Папской области.

1494, 16 марта — Борджиа получают послание от королевы Кастилии и Арагона Изабеллы Трастамара, в котором та предлагает укрепить союз между Трастамара и Борджиа бракосочетанием своей дочери Хуаны и Чезаре Борджиа.

1494, апрель — фактический раздел Милана между Борджиа, Венецией и Катариной Сфорца. Бегство Лодовико Сфорца в контролируемую им Геную. Ввод войск Флоренции в Лукку и в княжество Пьомбино. Князь последнего сам признаёт себя вассалом Пьеро Флорентийского, чтобы получить защиту Флоренции и Рима от республики Сиены и территорий под властью Савонаролы.

1494, 18 апреля — прибытие в Рим Изабеллы и Хуаны Трастамара.

1494, 22 апреля — достигнута договорённость между Борджиа и Трастамара о разделе Неаполя. Трастамара получают «каблук» и «носок» итальянского «сапога», равно как и сам Неаполь. Остальное отходит Борджиа. Начинается подготовка к образованию королевства Италия, коронации Чезаре Борджиа и последующей свадьбе.

1494, 2 мая — убийство Карла VIII Валуа во время переговоров с Анной Бретонской. Королём становится Людовик XII Валуа, бывший герцог Орлеанский.

1494, 17 мая — прибытие в Рим посланника Франции, желающего заключить мирный договор, по которому Франция уступает Неаполь, подтверждает раздел Милана, сохраняя лишь своё присутствие в Савойе и Салуццо, а также принадлежность Генуи (за исключением Корсики) Лодовико Сфорца.

1494, 25 мая — выигравшие «битву за Италию» Борджиа, готовясь к подписанию мирного договора, коронации Чезаре Борджиа и его свадьбе, планируют новую военную кампанию, на сей раз направленную против истинных врагов Европы — мусульманских владык.

1494, 6 июня — в Риме происходит коронация Чезаре Борджиа Железной короной, в результате чего Борджиа становятся семьёй, властвующей как над Святым Престолом, так и над возрождённым королевством Италия. Официальной столицей становится город Перуджа, хотя де-факто центром власти Борджиа остаётся Рим.

1494, 10 июня — Катарина Сфорца получает корону великого герцогства миланского из рук Александа VI, в результате чего Итальянское королевство получает ещё одного сильно обязанного союзника.

1494, 17 июня — подписание мирного договора между всеми участниками Итальянской войны.

1494, 1 июля — свадьба короля Италии Чезаре Борджиа и испанской инфанты Хуаны Трастамара. Образование династического союза между Борджиа и Трастамара, ещё более укрепляющего союз политический между Италией, Испанией и Святым Престолом.

1494, август — вместе с несколькими кораблями, прибывшими из Нового Света с золотом и иной добычей, в Испании появляются первые больные неизвестным в Европе сифилисом. Установленный карантин не даёт болезни распространиться, идёт создание лекарства.

1494, ноябрь — готовность первых, опытных препаратов на основе полученного йода показывает эффективность и в потенциале позволяет сдерживать распространение сифилиса.

1495, январь — начало масштабной каперской охоты итальянских кораблей за судами Османской империи, а также иных мусульманских стран.

1495, 10 февраля — отправка итальянского посольства к царю Руси, Ивану III.

1495, 22 февраля — после ухода «по тяжкой болезни» генерального магистра Ордена святого Доминика Джиоаччио Ториани, на его место избирается одиозная персона — инквизитор Генрих Крамер, автор «Молота ведьм».

1495, 19 марта — итальянские каперы, разграбляя очередные османские корабли, захватывают, помимо прочего, тайное венецианское посольство, возвращающееся в республику от султана Баязида II.

1495, 14 апреля — прибытие в Рим Яноша Корвина, герцога Славонии — части венгерского королевства — бастарда покойного короля Венгрии и основного потенциального соперника действующего венгерского короля, Владислава Ягеллона. Цель — договорённости об участии в готовящемся крестовом походе в обмен на поддержку и защиту хотя бы в пределах его нынешних владений.

1495, апрель — неудачное нападение османского отряда на посольство Италии в Зете (по сути Черногория в описываемое время) для срыва заключаемых договорённостей и устрашения господаря Зеты, Георгия IV Черноевича. Заключение договора о возможности использования портов Зеты для стоянки итальянского флота и высадки войск.

1495, конец апреля — в преддверии неминуемой войны агенты Борджиа в Османской империи и особенно в Стамбуле проводят ряд диверсий, направленных на физическое уничтожение значимых персон противника. В ход идут яды, арбалетные болты и прочие средства, вызывающие панику в высших кругах империи.

1495, 11 мая — флот Османской империи под командованием Кемаль-реиса, выйдя к Ионическим островам, нападает на венецианские корабли.

1495, 16 мая — Чезаре Борджиа, находясь в Неаполе вместе с союзниками, официально объявляет войну Османской империи, а соответственно и начало нового Крестового похода.

1495, 20 мая — оглашение Александром VI буллы «О Крестовом походе» и призыв ко всем странам если не помогать делом, то никоим образом не мешать. «Просьба», а по сути настоятельная рекомендация о прекращении всех войн между христианскими странами Европы на время Крестового похода.

1495, конец мая — пользуясь тем, что несколько заражённых сифилисом моряков, вернувшихся из нового Света, минуют карантин и начинают тем самым разносить болезнь, монахи-доминиканцы пытаются воспользоваться этим в целях дискредитации Папы Римского, разнося слухи о новой «каре Господней».

1495, 28 мая — битва при Лефкасе, в котором объединённый флот крестоносцев одерживает внушительную победу над флотом Османской империи.

1495, 10 июня — высадка войск крестоносцев в Зете, используемой как база для продвижения на земли Османской империи.

1495, 16 июня — ультиматум властям республики Дубровник, являющейся данником Османской империи. Опасаясь военных действий и осознавая явное преимущество объединённого флота крестоносцев, власти республики принимают его требования, предоставляя порт, а также территорию республики для базирования и прохода войск.

1495, июль — король Франции Людовик XII при поддержке кардинала Джулиано делла Ровере и его союзников, а также доминиканцев и иных недовольных политикой Рима, готовится к инициации церковного раскола. Также планируется тайный и ситуативный союз с Османской империей для ослабления позиций Борджиа в Европе.

1495, 12 июля — взятие союзными войсками Подгорицы — одной из ключевых крепостей Османской империи на Балканах.

1495, 18 июля — в Подгорицу поступают известия о том, что в направлении крепости движется огромная армия османов под командованием великого визиря Коджи Дамат Давуд-паши.

1495, 23 июля — в Риме проходят первые испытания прототипа паровой машины, тем самым открывая «эру пара», значимую на пути прогресса…

1495, 27 июля — битва при Подгорице. Полный разгром османской армии, десятки тысяч убитых и пленных. Бегство остатков армии. Первое применение воздушных шаров как средств наблюдения и для корректировки артиллерийского огня.

1495, август — в германских землях усилиями инквизиторов вновь вспыхивает охота на ведьм, причём в нарушение негласных запретов на оную со стороны Рима.

1495, 7 августа — булла «О различии колдовства и науки», по факту запрещающая охоту на ведьм, а также до минимума урезающая полномочия инквизиции. Требование явиться в Рим для разбирательства всех отцов-инквизиторов, выносивших приговоры так называемым ведьмам.

1495, 10 августа — Борджиа и Медичи заключают договор о совместном управлении Банком Медичи, тем самым распространяя финансовое влияние на большую часть европейских стран, в той или иной степени.

1495, 17 августа — отравление Савонаролы, совершённое его приближёнными из числа доминиканцев, но представляемое как действия Папы Римского и короля Италии.

1495, 20 августа — встреча между тайным посланником султана Баязида II и маршалом Франции Луи де Ла Тремуйлем. Достижение договорённости о французском влиянии на Венецию скорейшем объявлении Авиньонского Раскола для сдерживания Крестового похода и скорейшего его завершения, что в интересах как Франции, так и Османской империи.

1495, 30 августа — сдача Сараево, достигнутая путём подкупа командира гарнизона и ещё нескольких ключевых фигур.

1495, 11 сентября — взятие Приштины. В результате основные крепости Балканского региона находятся под контролем союзного войска. Продолжается движение вглубь контролируемой османами территории, а также постепенных захват островов в акватории Эгейского моря. Последнему способствует уничтожение большей части османского флота и отступление оставшихся кораблей в Мраморное и Чёрное моря.

1495, 14 сентября — булла «О церковной реформе», основа которой заключается в отмене целибата как такового, запрете продажи индульгенций, а также усиления контроля над монашескими орденами как таковыми.

1495, 18 сентября — заключение под стражу Томаса де Торквемады, великого инквизитора Испании и его ближайших сподвижников. Этим Изабелла и Фердинанд Трастамара однозначно показывают, на чьей стороне в уже неминуемом расколе церкви они находятся.

1495, 23 сентября — прибытие в Приштину османского посольства во главе с сыном Баязида II Селимом с целью заключения скорейшего мирного договора.

1495, 25 сентября — убийство Селима, сына Баязида II другими членами посольства по султанскому же приказу с целью одновременно избавить главу Дома Османа от возможного соперника и получить козырь на ведущихся переговорах. Провалившаяся попытка свалить убийство на сербских мстителей.

1495, 1 октября — Авиньонский Раскол. В городе Авиньон пятью мятежными кардиналами, главами доминиканцев и союзных им монашеских орденов выбрансобственный понтифик, коим стал Юлий II, ранее известный как Джулиано делла Ровере. Европа стоит на пороге новых религиозных войн.

1495, 3 октября — подписание мирного договора между Османской империей и коалицией крестоносцев. От Османской империи отпадают все острова акватории Эгейского моря, а также земли, ранее принадлежавшие королевству Сербскому. Готовится раздел завоёванного между участниками Крестового похода.

1495, декабрь — Лукреция Борджиа становится королевой Сербии и после проведённой в Риме коронации отбывает в Приштину, сербскую столицу, вместе с советниками во главе с Мигелей Корелья.

1496, февраль — после затянувшихся междоусобий правителем Мамлюкского султаната становится Аль-Ашраф Кансух аль-Гаури, компромиссная для враждующих эмиров фигура.

1496, 12 июля — провалившийся заговор Софьи Палеолог в Русском царстве (спровоцированный посольством короля Италии). Её бегство вместе с детьми и свитой в Литву. Окончательное поражение «византийской» придворной партии и поддерживающей оную консервативной части духовенства. Положение объявленного ранее наследником Дмитрия, внука царя Ивана III, становится крепким, как никогда ранее.

1496, 23 июля — занятие столицы Ливорнской республики союзными итало-флорентийскими войсками. Окончательное крещение «Царства Божьего» последователей Савонаролы.

1496, 7 августа — объявление Папой Александром VI инквизиторов, причастных к пыткам и казням «еретиков», вне закона. Заочный смертный приговор для тех из них, кто в двухмесячный срок не предстанет перед судом в добровольном порядке. Длительное заключение в монастырских кельях для тех, чья вина является менее «прямой».

1496, сентябрь — Венецианская республика предпринимает попытки договориться с Мамлюкским султанатом о союзе в случае нападения на последний Османской империи. Платой за союз должен стать город Иерусалим с окрестностями, переданный Италии. Предложение не находит понимания со стороны мамлюкского султана.

1496, 14 октября — первый колесный пароход, созданный да Винчи и Гортенхельцем, совершает непродолжительный переход по водам Тибра.

1496, 22 октября — в Авиньоне отравлены глава Ордена святого Доминика Генрих Крамер, кардинал Шпенглер и ещё несколько представителей верхушки инквизиторов. Исполнитель, Отто Виттерштейн, не один год находившийся среди орденской братии, после совершенного им отравления, и умирающий от того же яда, взрывает себя на главной площади Авиньона, предварительно прочитав собравшимся зевакам проповедь в качестве адепта антихристианского культа.

1496, 26 октября — испытания в окрестностях Рима ракетного оружия, аналога «ракет Конгрива».

1496, ноябрь — возвращение в Испанию и Португалию экспедиций Васко да Гама и Алонсо де Охеда, направленных искать дорогу в Индию. Обе экспедиции, пересекшиеся и объединившие усилии в индийских водах, привезли с собой редкие и дорогие трофеи, а также карты тех мест и знания, необходимые для «второго шага», то есть создания полноценных плацдармов.

1496, 22 ноября — в Каире толпой фанатиков взят штурмом дом венецианского посольства. Все венецианцы перебиты, в то время как мамлюкский султан, чувствующий недовольство улицы возможным союзом с неверными против Османской империи, занял выжидающую позицию, даже не пытаясь этому помешать.

1496, 2 декабря — перехват итальянским капером венецианского торгового судна, на котором отправлялось в Венецию мамлюкское посольство с «откупными дарами» дожу за гибель его посланников в Каире. Судно, равно как и послы, продолжило путь, но благодаря этому перехвату в Риме скоро узнают о всей подоплёке случившегося в Каире и реакции султана.

1496, 15 декабря — в Риме принято решение о новом Крестовом походе, главной целью которого намечено взятие Иерусалима. Причём этот город намечено сделать «открытым», общего владения с совместным гарнизоном стран-участниц похода. Вместе с тем сами Борджиа нацелены получить египетские порты, дельту Нила и выход к Красному морю.

1496, 29 декабря — Папой Александром VI объявлен Крестовый поход на Иерусалим. Государи Европы призваны принять в нём участие тем или иным образом.

1497, январь — Юлию II (Джулиано делла Ровере) удаётся кое-что узнать о культе, один из членов которого уничтожил верхушку Ордена святого Доминика: название, а именно Храм Бездны, их «священные книги» и общее направление деятельности. Однако любые связи и тем более прямой контроль культа со стороны Борджиа остаются тайной для Авиньона.

1497, 5–8 января — ракетный обстрел итальянским флотом побережья близ крепости Думьят, этих «Нильских врат». Последующая высадка на берет и и ракетно-артиллерийский обстрел уже самой крепости, оставивший после себя лишь саму крепость и полностью сожжённое «содержимое».

1497, 19 января — гарнизону Александрии предъявлен ультиматум — разделить судьбу сожжённого Думьята либо покинуть город с сохранением жизни, свободы и личного оружия для гарнизона. После непродолжительных раздумий, ультиматум принимается.

1497, 23 января — войска Османской империи переходят границы Мамлюкского султаната, тем самым начиная войну меж этими странами.

1497, 28 января — на фоне поступающих из Рима и Мамлюкского султаната известий, король Франции Людовик XII Валуа из опасений стать окончательным изгоем для европейских государей разрывает союз с султаном Баязидом II — официально так и не заключённый — после чего приказывает перенаправить готовящийся удар в сторону Хафсидского халифата.

1497, февраль — высадка отрядов крестоносцев, союзных Италии, в египетских портах и начало их продвижения в сторону Иерусалима. Наступление османов с направлении Антиохии и иных сирийских земель, находящихся под контролем мамлюков.

1497, 17 марта — падение Каира, столицы Мамлюкского султаната. Гарнизон, ослабленный отсутствием лучших войск, ранее вместе с султаном отступивших в сторону Мекки и Медины, сдаётся итальянским войскам, покидая город вместе с большей частью населения.

1497, 8 апреля — прибытие Чезаре Борджиа в Каир для координации действий итальянских и союзных войск, а также окончательного закрепления на завоёванных территориях.

1497, 14 апреля — мамлюкский султан Аль-Ашраф Кансух аль-Гаури объявляет себя Хранителем Мекки и Медины, Защитником Веры, а также призывает к джихаду против неверных всех магометан и особенно их правителей.

1497, май — фактическое прекращение войны Османской империи против остатков Мамлюкского султаната из-за отказа немалой части войск сражаться против страны, объявившей джихад общим врагам магометанства.

1497, 7 мая — в Испании культом Храм Бездны отравлен находящийся в опале и помещённый под домашний арест бывший Великий инквизитор Томас Торквемада.

1497, 13–16 мая — резня христианского населения в Стамбуле и иных османских городах, спровоцированная муллами из числа особо фанатично настроенных.

1497, 2 июня — взятие войсками крестоносцев Иерусалима.

1497, 15 июня — смерть русского царя Ивана III. Ему наследует внук, Дмитрий II, регентшей которого до совершеннолетия становится мать, Елена Волошанка.

1497, 26 июня — неудачное покушение на Чезаре Борджиа по дороге в Иерусалим, совершённое по указанию мамлюкского султана, но при содействии Шехзаде Ахмета, сына султана Османской империи Баязида II.

1497, 5 августа — Франция заключает мирный договор с Хафсидским султанатом, по которому султанат теряет больше половины своей территории, включая столицу.

1497, 13 августа — прибытие в Рим к Борджиа посла от семейства Палеологов с целью предложить свои связи в Османской империи и всяческую помощь в обмен на помощь в получении обратно престола Мореи (греческих земель).

1497, 19 августа — в Стамбуле группой храмовников захвачен с целью вывоза в Рим барон Клод дю Шавре, французский ренегат, на службе османского султана, ранее бывший тайным послом Баязида II к Людовику II Валуа.

1497, 30 августа — ликвидация Храмом Бездны кардинала Жоржа д'Амбуаза, ближайшего советника французского короля.

1497, 9 сентября — получив ультиматум от Италии и её союзников по Крестовому походу — связанный с покушением на Чезаре Борджиа — Баязид II соглашается втайне избавиться от сына, Шехзаде Ахмета. Однако провалившееся отравление приводит к уже открытому восстанию последнего. Османская империя погружается в пламя междоусобиц.

1497, 21 сентября — встреча Людовика XII Валуа с послом Италии, Хуаном Борджиа-Льянсоль де Романи. Шантаж раскрытием тайных договорённостей Людовика XII и Баязида II позволяет Италии добиться выгодных для себя условий: изгнания инквизиторов с земель, духовно подвластных Авиньону; формальное присоединение к Крестовому походу; возврат в собственность Ордена Храма Тампля, главной французской твердыни тамплиеров.

1497, 9 ноября — в Риме собираются европейские государи либо их полномочные представители с целью раздела уже полученных и только запланированных завоеваний в ходе Крестового похода, а также для распределения примерных колониальных «зон влияния» вне Европы. Де-факто происходит создание политической межгосударственной европейской структуры.

1498, конец января — молдавские и венгерские войска переходят границы османской империи, атакуя валашские и болгарские земли.

1498, 13 февраля — взятие с моря объединённым флотом крестоносцев крепости Чанаккале, ключа к проливу Дарданеллы.

1498, 18 февраля — корабли объединённого флота, войдя в Мраморное море, подходят к Стамбулу, столице Османской империи.

1498, 23 февраля — бегство султана Баязида II, направляющегося с двором и верными войсками в азиатскую часть империи.

1498, 26 февраля — после многодневной бомбардировки и зачистки предместий, войска крестоносцев входят внутрь Стамбула, добивая немногочисленные остатки защитников.

1498, 4 марта — бегство правителя Сиенской республики Пандольфо Петруччи со сторонниками и приближёнными в Венецию. Бескровная сдача Сиенской республики на милость Рима.

1498, 10 марта — Мехмет, сын Баязида II, сидящий в Салониках, объявляет о независимости своих владений как Морейского эмирата, рассчитывая на нейтралитет крестоносцев и поддержку Палеологов и союзных им Ягеллончиков.

1498, 13 марта — высадившись с войсками в Синопе, султан Баязид II начинает активные боевые действия против своего сына Ахмета и всех, кто его поддерживает. Остатки Османской империи окончательно тонут в трясине гражданской войны.

1498, 17 марта — господарь Валахии Раду IV объявляет об отречении от престола Валахии от своего имени и от всего своего рода в обмен на гарантии неприкосновенности и защиты. Начинается политическое противостояние между Венгрией и Молдавией за выбор кандидатуры на освободившийся трон.

1498, 7 апреля — крестоносцами полностью взяты под контроль земли по обоим берегам проливов Босфор и Дарданеллы.

1498, 24 апреля — взятие с моря города-порта Измир — ключевого города под властью Дома Османа в восточной части Эгейского моря.

1498, 6 мая — падение Пловдива, последнего города, помимо морейских (греческих) земель в Европе под властью османов.

1498, 18 мая — отряды Палеологов, усиленные литовско-польскими войсками, переходят границы Мореи, поддержанные с моря флотом и десантами крестоносцев.

1498, 5 июня — объявление о создании Медитерранской империи и императора Чезаре I Борджиа со столицей в Риме, включающей в себя королевства Итальянское и Сербское, Константинополь и Египет.

Глоссарий

«Авиньонское пленение» — период с 1309 по 1378 год, когда резиденция Пап, находилась не в Риме, а во французском Авиньоне. Естественно, Папы этого периода находились под полным контролем королей Франции, да и число кардиналов-французов было велико.

Ага — командир янычарского корпуса в Османской империи.

Альбигойцы — ветвь христианства в XII–XIII веках, считавшаяся еретической и большей частью распространённая на юге Франции. Её сторонники были почти поголовно уничтожены в ходе Альбигойских войн и последующих «судебных» процессов с массовыми казнями.

Аркебуз — подвид арбалета, имеющий ствол и предназначенный для метания свинцовых пуль.

Аркебуза — гладкоствольное, фитильное, дульнозарядное ружьё, фактически первое ручное огнестрельное оружие. Прицельная дальность составляя около 50 метров у качественных образцов, примерно на этом же расстоянии выпущенная пуля пробивала рыцарский доспех.

Базилика — в католицизме титул для особо значимых церквей. Он присваивается исключительно Папой Римским.

Балеарское море — располагается на юге Европы у восточных берегов Пиренейского полуострова. Отделено от основной части Средиземного моря Балеарскими островами.

Барбакан — башня, вынесенная за периметр стен крепости, охраняющая подступы к воротам. Соединён с крепостью окаймлённым стенами проходом.

Батование — применительно к лошадям означает их взаимное связывание таким образом, чтобы они стояли рядом друг с другом, головами в разные стороны, а повод каждой вяжется к сбруе соседней лошади. Таким образом, если лошади шарахнутся, то, дергая одна вперед, другая назад, друг друга удерживают.

Бейлербей — наместник в мусульманских государствах.

Босфор — пролив соединяющий Чёрное море с Мраморным. В самом узком месте ширина составляет менее километра. В самом широком — 3700 метров. По сторонам южного края Босфора расположен Стамбул, столица Османской империи.

Брак по доверенности — брак, при котором один или оба участника лично не участвуют в церемонии, будучи представленными другими людьми. Был широко распространён при союзе членов королевских семей и реже у высшей аристократии.

Булла — основной папский документ в эпоху средневековья со свинцовой, а при особых случаях с золотой печатью (собственно, по латыни булла и означает термин «печать»).

Вице-канцлер — руководитель Апостольской канцелярии при Святом Престоле, имеющий второе по значению влияние после самого понтифика, обладающий весомыми внутриполитическими и дипломатическими полномочиями.

Галера — парусно-гребной корабль с одним рядом вёсел и одной-двумя мачтами, несущими латинское парусное вооружение. Слабо пригоден для плавания в открытом море, в основном используется в прибрежных водах.

Галиот — парусно-гребной корабль средиземноморского региона, родственный галере. В основном использовался для прибрежного плавания. В среднем имели по 30–36 весел.

Галлы — народ кельтской группы, живший на территории Галлии — Франция, Бельгия, частично Швейцария, Германия и север Италии — с начала V века до н. э. до римского периода. Принято считать именно галлов предками современных французов.

Гаррота — оружие ближнего боя, изготовленное из прочного шнура или стальной струны длиной около полуметра с прикреплёнными к его концам ручками или верёвочными петлями для хвата руками.

Генеральные штаты — высшее сословно-представительское учреждение во Франции с начала XIV века. По сути своеобразный парламент. Каждое сословие — аристократия, духовенство, остальные свободные люди — заседало отдельно от других и имело по одному голосу вне зависимости от числа представителей.

Гонфалоньер Церкви — он же несколько позже Капитан-генерал Церкви. По сути командующий войсками Папы Римского.

Граничары — сформированные из беженцев-сербов пограничные войска в Венгрии, в том числе иррегулярные. Отличались высокой боеспособностью и абсолютной верностью при столкновениях с Османской империей.

Гурия — в исламской мифологии вечно девственные красавицы, что будут женами каждого праведника в раю.

Дарданеллы — пролив, соединяющий Мраморное море с Эгейским. В самом узком месте — возле крепости Чанаккале — ширина составляет около километра.

Девширме — «налог» в Османской империи, согласно которому у христианских семей имели право излучать мальчиков в раннем детстве для последующего воспитание в духе религиозного фанатизма и последующего служения империи. По существу в XV–XVI веках весь янычарский корпус (элитная часть армии) и немалая часть офицерства и чиновников империи состояла именно из изъятых из семей по праву «девширме».

Дервиши-бекташи — духовные покровители янычарского корпуса, занимались идеологической накачкой изъятых по праву девширме с раннего детства.

Дети боярские — благородное сословие, существовавшее на Руси с конца XIV по начало XVIII веков. Ниже боярства, но выше дворянства.

Децимация — казнь каждого десятого воина в подразделении. Считалась самым жестоким наказанием для проявившей трусость воинской части в Римской империи.

Джаннат — в исламе так называется райский сад, в котором будут пребывать праведники после смерти.

Джаханнем — одно из наименований ада у мусульман.

Джизья — подушная подать с иноверцев в мусульманских государствах. Взималась помимо иных налогов и по сути являлась платой за сохранение жизни, что подтверждается исламскими правоведами.

Диадохи — полководцы Александра Македонского, разделившие его империю и ставшие основателями династий, правивших Сирией, Египтом и Македонией.

Диван — в Османской империи высший орган исполнительной и законосовещательной власти, заменяющий султана во время его отсутствия в столице либо в стране. Во главе стоял великий визирь.

Дож — титул выборного правителя в некоторых итальянских республиках (Венеция, Генуя).

Домострой — иначе «Книга, называемая „Домострой“», содержащая в себе полезные сведения, поучения и наставления всякому христианину — мужу, и жене, и детям, и слугам, и служанкам. По сути, свод обязательных к исполнению правил, по всем направлениям жизни человека и семьи, включая общественные, семейные, хозяйственные и религиозные вопросы. Составлена скорее всего протопопом Сильвестром в XVI-ом веке. По мнению многих исследователей крайне ортодоксальна, а также является проводником в сознание читателей культ патриархальной многодетной семьи, больше напоминающей не христианскую, а мусульманскую. Женщина там поставлена в положение почти что неодушевленного аппарата по производству детей и обустройству быта. Также проповедует элементы крайней жестокости по отношению к членам собственной семьи со стороны главы, выставляя его как «одобряемое богом».

Донжон — главная башня внутри крепостных стен. Зачастую там находились главные продовольственные склады, склад оружия и боеприпасов, обязательно колодец.

Дофин — титул наследника французского престола.

Дукат — золотая монета весом примерно в три с половиной грамма. Чеканилась в Венеции, сменила флорентийский флорин как стандарт того времени в европейских странах.

Дуэнья — воспитательница девушки или молодой женщины-дворянки, всюду её сопровождающая и следящая за её поведением.

Дьяк — в данном контексте глава какого-либо управляющего органа — от малозначимого до приказа (министерства) — на Руси с конца XIV до начала XVIII веков,

«Единорог» — гладкоствольное артиллерийское орудие, способное стрелять как бомбами, так и ядрами. Имел коническую зарядную камору и улучшенную конструкцию лафета.

Заморин — титул, который носили правители некоторых индийских государств.

Зимми — общее название немусульманского населения на территории мусульманских государств, живущих по законам шариата. Были лишены права владеть оружием, занимать государственные посты, служить в войсках, свидетельствовать на суде, ездить на лошади, вступать в брак с мусульманами. Часто запрещалось жить в домах более одного этажа, владеть землёй и собственностью вне гетто, покидать район проживания ночью, носить одежду вне разрешённых цветов и т. п. Платили особые высокие налоги (чаще всего джизью), а также «налог крови», а именно девширме (Османская империя).

Иблис — один из высших демонов (джиннов) у мусульман.

«Инфант террибль» — ужасный ребёнок. Человек, доставляющий окружающим массу беспокойства своими необоснованными капризами. Как правило, выражение применяется к людям, уже успевшим выйти из детского возраста, но не достигшим 25–30 лет.

Иоанниты — они же Госпитальеры, позднее Мальтийские рыцари или Рыцари Мальты. Полное название звучало следующим образом: «Иерусалимский, Родосский и Мальтийский Суверенный Военный Странноприимный Орден Святого Иоанна». Основаны в 1080 году в Иерусалиме в качестве госпиталя, христианская организация, целью которой была забота о неимущих, больных или раненых пилигримах в Святой земле. Весьма скоро, в 1099 году произошла окончательная трансформация в религиозно-военный орден со своим уставом.

Каббалист — мистическое учение, основанное на иудейской мифологии.

Кадырга — тип галеры, используемый во флоте Османской империи. Имела от 48 весел и более.

Каносса — город в Италии. Известен в связи с термином «хождение в Каноссу», он же «каносское унижение». Именно там император Генрих IV унижался перед Папой Римским Григорием VII, вымаливая у того прощение после отлучения себя от церкви и признания правления незаконным. Считается апофеозом преобладания духовной власти над светской в жизни христианской Европы.

Кантарелла — средневековый яд высокой эффективности, секрет которого был известен немногим. Основой является порошок кантаридина — вещества, выделяемого шпанской мушкой и жуками-навозниками. Хорошо растворим в жидкости, в том числе вине.

Капудан-паша — командующий флотом Османской империи.

Каравелла — двух или трёхмачтовый парусник небольшого водоизмещения, но весьма скоростной и маневренный.

Каракка — большое парусноесудноXV–XVI веков, обладавшее лучшей по тем временам мореходностью, использовавшееся как в торговых, так и в военных целях.

Карта Пири-рейса — карта мира, созданная османским флотоводцем Хаджи Мухиддин Пири ибн Хаджи Мехмедом в начале XVI-го века. Примечательна тем, что на ней были изображены места, которые ещё, по официальному утверждению, не были тогда открыты, включая Антарктиду.

Картезианцы — католический монашеский орден крайне аскетичного типа. Орден с начала своего существования поддерживал наиболее консервативные и жёсткие течения в католицизме.

Катары — ветвь христианства в XII–XIII веках, считавшаяся еретической и распространённая в Арагоне, севере италийских земель, на юге Франции и частично в германских землях. Её сторонники были почти поголовно уничтожены или брошены в монастырские тюрьмы.

Колесцовый замок — механизм огнестрельного оружия, в котором необходимая для воспламенения порохового заряда искра высекается с помощью вращающегося колёсика с насечкой. Считается, что был создан в 80-х годах XV века Леонардо да Винчи. Являлся важнейшим для этого времени изобретением, поскольку позволял отказаться от фитильного воспламенения порохового заряда, являвшегося ненадёжным (дождь, влага) и крайне замедляющим перезарядку огнестрельного оружия.

Комедия дель арте — она же комедия масок. Вид итальянского театра, спектакли которого создавались с широким использованием импровизации, с участием актёров, одетых в одежду кричаще-ярких цветов и носящих маски-символы.

Кондотта — изначально договор о найме на военную службу в средневековой Италии. Позднее термин стал обозначать сам отряд наёмников. Как правило, отличались высоким мастерством и получали плату, значительно превосходящую таковую у обычных солдат. Могли состоять как из итальянцев, так и из иностранных солдат.

Кондотьер — руководитель отряда наёмников (кондотты).

Конклав — собрание кардиналов, созываемое после смерти или низложения Папы Римского для избрания нового понтифика.

Консистория — собрание кардиналов, созываемое и возглавляемое Папой Римским. На нем принимаются значимые решения, в том числе оглашаются имена возводимых в сан кардинала.

Консорт — супруг правящей королевы, сам не являющийся суверенным монархом в своём праве за исключением тех случаев, когда он сам является королём другой страны.

Консуммация — термин, употребляемый иногда для одной из составляющих брака, а именно первого осуществления брачных отношений (полового акта).

Кулеврина — вид артиллерийского орудия, стреляющего по прямой траектории. Дальность выстрела ядром — от 400 до 1100 метров.

Латинская империя — также известна как Латинская Романия и Константинопольская империя. В 1204–1261 годах — государство, образованное на землях Византийской империи в результате четвертого Крестового похода и управляющееся европейцами. Ярко противопоставляло себя ориентированной на Восток византийской аристократии.

Легат — личный представитель Папы Римского на срок, необходимый для выполнения поручения.

Ливр (турский ливр) — основная золотая монета Франции весом чуть более 8 грамм.

Лигатура — добавляется к драгоценному металлу для доведения ювелирного сплава до определённой пробы, для изменения цвета сплава, а также для придания ему различных полезных свойств. В частности, добавляемая к золоту монет лигатура предназначена для снижения «мягкости» основного компонента (золота).

Лупанарий — бордель в Риме или в итальянских землях, расположенный в отдельном здании.

Люнет — открытое с тыла полевое укрепление, состоявшее не менее чем из трёх фасов (сторон).

Магриб — распространённое название, данное странам Северной Африки, расположенным западнее Египта.

Мамлюки — изначально так назывались представители военного сословия в средневековом Египте, рекрутировавшиеся из юношей-рабов тюркского и кавказского происхождения. Позднее, к середине XIII века, они захватывают власть, один из них становится султаном, а Египет меняет название на Мамлюкский султанат.

Марраны — испанско-португальское наименование евреев, принявших христианство.

Миллет — Иная вера, имеющаяся на землях империи, глава которой отвечал на поведение единоверцев.

Миля — мера для измерения расстояния, введённая в Древнем Риме (тысяча двойных шагов римских солдат в полном облачении на марше). Величина составляла 1482 метра.

Морриски — испанско-португальское наименование мавров, принявших христианство.

Мраморное море — расположено между европейской и малоазиатской частями Османской империи. Соединено с Чёрным морем проливом Босфор, а с эгейским — проливом Дарданеллы. По существу — наиболее защищённый, причём с двух сторон, бассейн, находясь в котором, флот может себя чувствовать практическим в полной безопасности.

Неуместный артефакт — объект, невозможный с точки зрения принятой научным сообществом хронологии эволюции или развития техники, часто неизвестного назначения, представляющий исторический, археологический или палеонтологический интерес. Практически всегда научное сообщество пытается «натянуть сову на глобус», лишь бы доказать фальсификацию или просто случайный природный феномен.

Окольничий — чин приближенного к царю лица, второй сверху по чину после боярина, нов чём-то даже обладающие большими возможностями (в служебных делах). К концу царствования Ивана III было всего шесть окольничих, что свидетельствует о весомости данного положения при дворе.

Орден Христа — см. Томарский орден.

Орта — янычарский полк численностью от восьмисот до тысячи бойцов.

Охлос — толпа, большое скопление людей из низов.

Павеза — вид пехотного щита, применявшегося итальянской пехотой с XIV века. Имел прямоугольную форму, однако нижняя часть могла иметь и овальную. Часто снабжалась упором, иногда на нижнем крае делались шипы, которые втыкались в землю. Обычно через середину щита проходил вертикальный выступ для усиления конструкции. Ширина составляла от 40 до 70 см, высота — 1–1,5 м.

Паланкин — средство передвижения в виде укреплённого на длинных шестах крытого кресла или ложа, переносимого носильщиками.

Патриарх Венеции — глава венецианского духовенства, находящийся под влиянием правителей Венецианской республики, по сути проводивший исключительно угодную дожам политику.

Пашалык — административно-территориальная единица Османской империи, управляемая пашой.

Псилобицин — психоделик, вызывающий галлюцинации. Содержится в грибах-псилоцибах, широко распространённых на всех континентах (помимо Антарктиды. Само собой разумеется).

Редут — отдельно стоящее полевое укрепление замкнутого вида, с валом и рвом, предназначенное для круговой обороны.

Румелия — европейские владения Османской империи, включавшие в себя части древних Фракии и Македонии.

Сакральность — священное, посвященное Богу. Спектр, имеющий отношение к божественному, религиозному, потустороннему, мистическому, отличающийся от обыденных вещей, понятий, явлений.

Салеп — напиток на основе порошка, получаемого из перемолотых клубней орхидей (ятрышника). Был очень популярен до распространения кофе на землях османской империи и в иных мусульманских странах Ближнего Востока.

Селитряница — использовались при методике искусственного получения селитры. По факту представляли собой ямы, куда помещались растительных и животных отбросы, перемешанные со строительным мусором и известняком. Образовавшийся при гниении аммиак превращался в азотную кислоту. Последняя, взаимодействуя с известняком, давала Ca(NO_3)2, который выщелачивался водой. Добавка древесной золы (поташ) приводила к осадку CaCO_3 и получению раствора нитрата калия (калийная, она же индийская селитра).

Синьория — форма политического устройства ряда итальянских городов-государств со второй половины XIII века, при которой вся полнота гражданской и военной власти сосредоточивалась в руках синьора. Сначала устанавливалась пожизненная синьория, затем могла стать наследственной.

Сир — одна из европейских форм обращения к монарху. Чаще всего применялась в Англии и Франции.

Совет коммуны — во Флорентийской республике наряду с Советом народа законодательный орган в составе 192 представителей (по 40 членов торгово-ремесленных цехов и 8 дворян от каждого квартала), в котором главную роль играли представители старших (более престижных) цехов.

Совет народа — во Флорентийской республике наряду с Советом коммуны законодательный орган в составе 160 представителей (по 10 членов торгово-ремесленных цехов от каждого района), две трети которого избирались от младших цехов и лишь треть от старших.

Сольди (сольдо) — серебряная разменная монета, имевшая хождение в итальянских государствах с конца XII века.

Суфизм — течение в исламе, проповедующее аскетизм и повышенную духовность, одно из основных направлений классической мусульманской философии.

Талья — земельный налог в средневековых Англии и Франции. Являлся произвольным и взимался королём с подвластных ему крестьян и горожан. Также мог взиматься с дворянских земель, не являющихся рыцарскими наделами.

Тамплиеры (храмовники, Орден Храма) — они же Орден бедных рыцарей Христа, Орден бедных рыцарей Иерусалимского храма, Бедные воины Христа и Храма Соломона. Духовно-рыцарский орден, основанный на Святой земле в 1119 году группой рыцарей во главе с Гуго де Пейном после Первого крестового похода. Второй по времени основания — после Иоаннитов — из религиозных военных орденов. К концу XIII века имели обширные владения на территории большинства государств Европы, контролировали большую часть финансовых потоков и обладали большим влиянием на верхушку аристократии многих государств. Разгромлены королём Франции Филиппом IV Красивым при активной поддержке Папы Климента V. Оба они опасались — и вполне обоснованно — утратить свою власть — один светскую, второй духовную, поскольку великие магистры храмовников обладали влиянием не меньшим, чем короли. По мнению некоторых историков, им оставалось сделать лишь несколько шагов до преобразования своего ордена в полноценное государство.

Тампль — крепость на территории Парижа, основанная в 1222 году, главная французская твердыня тамплиеров. В 1312 году, при падении Ордена Храма, замок перешёл под власть французской короны, там был заточён перед казнью последний Великий магистр Ордена, Жак де Моле.

Тиара — головной убор в виде высокой шапки.

Тирренское море — часть Средиземного моря у западного побережья Италии, между Апеннинским полуостровом (Тоскана, Лацио, Кампания и Калабрия) и островами Сицилия, Сардиния и Корсика.

Томарский орден — духовно-рыцарский орден, правопреемник тамплиеров на территории Португалии. Учреждён в 1318 году португальским королём Динишем для продолжения начатой тамплиерами борьбы с мусульманами. Папа Иоанн XXII позволил передать ордену все владения португальских тамплиеров, включая замок Томар, ставший в 1347 году резиденцией великого магистра. Отсюда и название ордена.

Фра — переводится как «брат», употребляется перед именем/фамилией католического монаха.

Хорасан — государство, расположенное в XV–XVI веках на землях современных Ирана, Таджикистана, Афганистана, Узбекистана и Туркменистана. Столицей являлся город Герат.

Хрустальный череп — изготовленная из куска горного хрусталя копия человеческого черепа с высокой и весьма высокой детализацией. Все или большая часть были найдены в Новом Свете (Северной и Южной Америках), причём возраст оных, по многочисленным свидетельствам — опять же оспариваемым с огромным усердием со стороны научного сообщества — составлял около 500 лет.

Цистерцианцы — католический монашеский орден, ответвление от бенедиктинцев. Аскетизм, затворничество, но вместе с тем орден был известен своим богатством и влиянием. Близкие союзники доминиканцев, особенно касаемо поддержки деятельности инквизиции и расширения оной.

Чо-ко-ну — многозарядный арбалет с механической перезарядкой из магазина. Благодаря устанавливаемому на оружие магазину с болтами, позволяет значительно увеличить темп стрельбы — при беглой малоприцельной стрельбе примерно 10 болтов за 15 секунд. Менее мощен в сравнении с классическим арбалетом, используемым в Европе.

Шариат — правила, регулирующие практически все сферы повседневной жизни мусульман. Отличаются предельной строгостью и суровыми наказаниями за малейшее их нарушение. Отношение к женщине зачастую немногим лучше, нежели к животному, а порой даже хуже.

Эгейское море — полузамкнутое море — соединено с Мраморным лишь проливом Дарданеллы — с огромным количеством островов (около 2000).

Янычары — элитные части войска Османской империи, набираемые в описываемое время исключительно из воспитанных в духе мусульманского фанатизма детей европейских завоёванных народов.

Эмир — аналог княжеского титула в мусульманских странах Востока и Северной Африки.

Эсток — полуторный либо двуручный меч, предназначенный прежде для уколов в ослабленные места рыцарских лат. Клинок имел длину более метра, являлся гранёным, иногда с ребром жёсткости.

Сasus belli — в римском праве — формальный повод для объявления войны.

Pater — молитва в христианстве, она же «Отче наш».

Content

Влад Поляков
БОРДЖИА: ПАДЕНИЕ ПОЛУМЕСЯЦА

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Приложения