Марина Борисовна Бессуднова

Россия и Ливония в конце XV века

Истоки конфликта

Введение

Нарва и Ивангород — замок Ливонского ордена и русская крепость, стоящие друг против друга на противоположных берегах реки Наровы на расстоянии полета пушечного ядра. Если бы у нас появилась возможность с высоты птичьего полета окинуть взглядом всю русско-ливонскую границу 500-летней давности, картина получилась бы впечатляющей. С русской стороны пограничного рубежа, подобно воинам передового полка, не отрывающим взора от вражеских позиций, стояли мощные укрепления Ямгорода, Копорья, Изборска, Красного городка, Острова, а против них, по ту сторону границы, в таком же напряженном ожидании застыли ливонские крепости Нейшлос, Мариенбург, Лудзен, Нейхаузен, Розитен.

С тех самых времен, когда волны Варяжского моря бороздили драккары могучих викингов, его акватория и прибрежные территории являли собой своеобразную контактную зону — место встреч и смешения племен и народов, языков и культур, где в едином звучании сливались шум кровавых битв и звон монет, наполнявших мошну предприимчивого купца. Уже тогда начала оформляться та целостность многообразия, ставшая неотъемлемым атрибутом балтийского Средневековья, которая предполагала тесное единство двух форм международного и межгосударственного взаимодействия — выгодной торговли, с одной стороны, и конфликтов из-за пограничных территорий или распределения торговых прибылей — с другой. Интенсивность международных контактов, являвшаяся прямым последствием близкого соседства, обусловила возникновение особого экономического, правового, социально-политического и культурного пространства, куда наряду с хинтерляндом городов Ганзейского союза входили также Орденская Пруссия и государства средневековой Ливонии.

Целостность данного пространства подчеркивалась не только общностью исторического развития образующих его областей, но и так называемым «немецким фактором», следствием немецкой колонизации Восточной Европы. В конце X в. ее волны захлестнули земли западных славян к востоку от Эльбы и оттуда покатились далее на восток, чтобы спустя два столетия достичь земель, простиравшихся от устья реки Дюны (Даугавы) на юге и до Финского залива на севере. В этом неизведанном краю, где обитали племена ливов, леттов, куршей и эстов, было много густых лесов, плодородных земель, судоходных рек и озер, по которым груженные товарами купеческие суда легко могли достигать владений Великого Новгорода и Пскова, откуда наезженные торговые тракты вели в сторону Волги, Каспия и далее — в сказочно богатые города Востока.

Особый интерес к освоению восточноприбалтийских территорий проявили граждане городов Нижней Саксонии и Вестфалии. В середине XII в. они проторили путь к устью Дюны и завязали торговые отношения с местными племенами. Первыми, кого они встретили в этом краю, были ливы, отчего вся местность вскоре получила название Ливония. Дорога туда из Германии была неблизкой, да к тому же Балтийское море не знало зимней навигации, из-за чего пришлому люду, дабы избежать капризов стихии, приходилось зимовать в чужих краях. Обустраивались они основательно: закладывали поселок, возводили вокруг него укрепления, предназначенные для защиты его обитателей от воинственных племен, внутри бревенчатых стен строили дома, складские помещения, церковь. Вслед за купцами в сторону восточнобалтийского побережья двинулись католические миссионеры, которые с благословения Святого престола начали привлекать языческие народы в лоно Римско-католической церкви.

Немецкая колонизация прибалтийских земель и христианизация вызвали сопротивление местного населения, что заставило носителей нового порядка в поисках эффективных способов воздействия обратиться к военной силе. Епископ Альберт фон Букесховден (1199–1229) основал в 1201 г. город Ригу, заложив краеугольный камень в здание ливонской государственности, а посредством раздачи феодов обрел вассалов, способных к управленческой и военной службе. Оплотом власти рижского епископа должен был стать основанный им в 1202 г. духовно-рыцарский орден меченосцев (fratres milicie Christi de Livonia, fraters gladiferi, Schwertbrüder)[1], однако его появление существенным образом изменило соотношение сил внутри страны. Обладая значительным военным потенциалом, орден в лице его руководства не желал довольствоваться ролью послушных исполнителей чужой воли и старался укрепить свою политическую самостоятельность. После того как римский папа Иннокентий III в 1207 г. разрешил ордену оставлять себе треть завоеванных земель, он превратился в одного из феодальных государей (ландсгерров) Ливонии и даже стал оспаривать властные прерогативы главы Рижской епархии. 22 сентября 1236 г. в битве с литовцами при Сауле меченосцы потерпели сокрушительное поражение, а годом позже остатки ордена были инкорпорированы в Немецкий (Тевтонский орден), образовав третье — после имперского и прусского — подразделение, которое в отечественной исторической литературе не совсем точно именуется Ливонским орденом[2].

Объединение орденов ускорило покорение народов Восточной Прибалтики и благоприятно отразилось на расширении масштабов немецкой колонизации. В 1267 г. была завоевана Курляндия, в 1290-м — Земгалия, после чего комплекс территорий Старой Ливонии, где ныне расположены суверенные республики Латвия и Эстония, приобрел узнаваемое очертание. В полном же своем объеме он оформился только после установления господства ливонских рыцарей над восточной частью Латгалии (1312) и приобретения Немецким орденом Северной Эстонии (1346)[3].

Во второй половине XIX в. в польской и российской публицистике появилось выражение «натиск на Восток» («Drang nach Osten»), вобравшее в себя весь негатив, который до недавнего времени был свойствен восприятию восточноевропейской немецкой колонизации в славянских государствах. Впрочем, то же выражение вскоре оказалось в арсенале германской и прогерманской пропаганды, где в корне изменило свой изначальный смысл, превратившись в символ геополитического противостояния «цивилизации» немецкого Запада «варварству» славянского Востока. Применительно к истории средневековой Ливонии идея противостояния двух «миров» акцентировалась конфессиональными и культурными различиями католиков-немцев и православного населения русских земель.

Между тем следует признать, что «теория противостояния», идеально подходящая для всевозможных политических спекуляций, в основе своей примитивна и чрезвычайно упрощает реальную ситуацию.

В XIII в. на восточноприбалтийских землях шло сразу несколько встречных колонизационных потоков. В случае пересечения векторов их движения возникала угроза серьезных конфликтов, что при полном отсутствии норм международного права могло обернуться большой кровью. Однако к концу XIII в. их встречное движение приостановилось, благодаря чему начало драмы оказалось отсроченным на два с лишним столетия.

Пограничная полоса, разделявшая Ливонию и русские земли, на протяжении столетий являлась территорией совместного использования и, как следствие, объектом обоюдных притязаний[4]. На этой почве возникали стычки, поводами для которых, как правило, служили нарушения границ угодьев, браконьерство, угоны скота, кража сена, рыбацких сетей или садков. Случались и вооруженные конфликты или «малые войны». Чаще всего являлись карательными походами, длились недолго, а главное, не приводили к переделу границы и аннексиям сопредельных территорий[5]. Иногда инциденты сознательно раздувались властями, которые намеревались посредством успешного военного похода повысить свой политический вес или решить внутриполитические проблемы. В ХІІІ–ХІV вв. особенно часто так действовало руководство Ливонского ордена[6], что никоим образом не означает, что правящая верхушка Новгорода и Пскова не практиковала подобных действий. Цепь мощных пограничных укреплений, расположенных западнее русско-ливонской границы, является тому неоспоримым свидетельством.

В качестве главного стабилизатора международных отношений, не позволявшего ни ливонцам, ни русским надолго погружаться в пучину войны, выступала взаимовыгодная торговля[7], благодаря которой уже в XIII в. поднялись и стали бурно развиваться ливонские города. Вслед за купцами с Готланда ганзейские купцы проторили широкие пути к берегам Волхова и уже в первой половине XIII в. основали в Великом Новгороде свою контору удобно расположив ее между двумя оживленными улицами — Ильиной и Славной — в непосредственной близости от речной пристани и знаменитого новгородского Торга. Центром этого поселения была католическая церковь Св. Петра, отчего сами ганзейцы прозвали свою новгородскую факторию Петровым двором, хотя среди горожан оно было известно как Немецкое подворье. Благодаря международному товарообмену, осуществлявшемуся при посредничестве ганзейской конторы, Новгород очень скоро превратился в один из самых мощных экономических и политических центров Северо-Восточной Европы. Через него проходил поток транзита западноевропейских товаров, следовавших в «низовые» русские города; сюда с обширных новгородских владений стекались столь желанные для заморских «гостей» пушнина и воск, которые составляли основу русского экспорта; здесь находила сбыт продукция боярских вотчин, а их владельцы, богатые и влиятельные новгородские бояре вкупе с духовенством и именитым купечеством, охотно приобретали продукцию городского ремесла «латинского» Запада — тонкие разноцветные сукна, ювелирные изделия, изысканные вина и белоснежную люнебургскую соль. Ганзейская торговля восполняла недостаток в цветных и благородных металлах, а в XV в. обеспечивала его первоклассным огнестрельным оружием. Завозили ганзейцы также продукты питания — мед, сельдь, а в случаях недорода и мешки с зерном.

Не будет преувеличением сказать, что торговля с Западом являлась жизненным нервом всей экономики Великого Новгорода, хотя умудренные в искусстве получения больших прибылей ганзейские купцы также не оставались внакладе. Аристократическая Европа жаждала дорогих мехов, ношение которых всегда подчеркивало высокое общественное положение их обладателя, а огромные романские и готические соборы нуждались в большом количестве восковых свечей. Так или иначе, но Немецкое подворье в Великом Новгороде редко пустовало: не успевали отбыть в родные края «летние гости», как в конце октября — начале ноября появлялись «гости зимние», которые жили на подворье всю зиму, дожидаясь апреля и «первой воды», т. е. открытия навигации. В первой половине XV в. на Немецком подворье одновременно проживало не менее 150–200 иноземных купцов, что вместе с их помощниками и служащими конторы составляло 600–800 человек. Некоторые ганзейцы умудрялись появляться на подворье дважды — и в летний, и в зимний сезоны, пока особый запрет не положил этому конец, дабы они своей сверхактивностью не сокращали прибыли прочих.

Наряду с Новгородом заметную роль в торговле с Западом играл Псков — первоначально в качестве «младшего брата», а с XIV в. как равноправный партнер ганзейских городов. Создавать там ганзейскую контору, впрочем, надобности не было: близость его к ливонской границе существенно облегчала сношения с Ливонией. К тому же значительная часть завозимых в Псков товаров там не задерживалась, а следовала транзитом в Новгород, Полоцк, Витебск, Смоленск, поскольку в самом Пскове, где не было такого богатого, как в Новгороде, боярства и купечества, возможностей для реализации заморских диковин было не в пример меньше[8].

Новгород и Псков не были единственными местами, где русские и ливонские купцы заключали выгодные сделки. Новгороду принадлежал довольно большой участок балтийского побережья — от Наровы до Невы, — и граждане ливонских городов выезжали торговать с русскими купцами на Лугу и Неву. Рижане были частыми гостями Полоцка и Смоленска, принадлежавших тогда великим литовским князьям. Русские купцы также нередко отправлялись в чужие края. Новгородцы уже в XII в. совершали поездки на Готланд и торговали в Висби, где имели свое подворье с православной церковью, освященной в честь покровителя путешественников св. Николая. Правда, для плавания по Балтике они должны были фрахтовать ганзейские суда, гораздо более быстроходные, с большими трюмами и лучше приспособленные для морской торговли, чем русские парусно-гребные речные суда. Но охотнее всего торговые люди из русских земель посещали ливонские города. В Риге, Ревеле и Дерпте они селились компактно рядом с православными церквями, которые служили не только местом общения, но и, возможно, корпоративного судопроизводства. Впоследствии из этих поселений возникали целые кварталы, которые существовали вполне легально и были даже защищены городским правом. «Русская деревня» в Ревеле, где проживали новгородцы, обладала, по-видимому, выборным самоуправлением и рядом других привилегий; в Риге закон разрешал русским людям покупать дома в черте города[9].

Торговые отношения редко обходятся без трений. Между жителями русских городов и ганзейцами также время от времени возникали конфликты, однако серьезных последствий они, как правило, не имели. Обоюдная заинтересованность сторон в сохранении торговли приводила к довольно быстрому их устранению путем переговоров, которые завершались заключением взаимовыгодных договоров.

В основе русско-ганзейских деловых отношений лежал принцип равноправия договаривающихся сторон, призванный обеспечить им взаимовыгодное партнерство. «Пусть новгородцы обращаются с Немцами как со своими братьями, новгородцами; пусть и Немцы обращаются с Новгородцами как со своими братьями, Немцами» — эти слова ганзейского договора с Новгородом от 1436 г.[10] как нельзя более точно выражают суть означенного принципа. В соответствии с ним русские купцы именовали своих торговых партнеров из Ливонии и Германии не иначе как «приятели» и «соседы милые», а те, в свою очередь, обращались к новгородским адресатам со словами «высокочтимые друзья».

К числу подобных равноправных и взаимовыгодных договоров относился и так называемый «Нибуров мир» 1392 г. получивший название по руководителю ганзейской делегации любекского ратмана Иоганна Нибура. Согласно его условиям, ганзейские купцы могли беспрепятственно торговать в Великом Новгороде, а русский торговый люд получил свободный доступ («чистый путь») в Ливонию, право беспрепятственного проживания в ливонских городах и плавания к «Готскому берегу»[11]. Благодаря «Нибурову миру» ливонцы уже в первые десятилетия XV в. начали играть все более заметную роль в русско-ганзейской торговле, а к середине столетия фактически монополизировали весь восточный отрезок Великого Ганзейского пути, который связывал Ригу и Ревель с Псковом и Новгородом. В руках ливонцев оказалось и управление Немецким подворьем, а заключение новгородско-ганзейских договоров первой половины XV в., как и соглашения 1472 г. благотворно отразившихся на развитии торговых связей Новгорода с Ганзой, состоялось при их активном участии[12].

Однако дипломатия — слишком специфичный тип общения, зачастую не дающий представления о подлинных чувствах, которые питали друг к другу договаривающиеся стороны. Где уж тут говорить о восприятии «чужака» на бытовом уровне, сквозь призму заурядной повседневности. Коллективное сознание эпохи Средневековья изучать сложно, хотя бы в силу «безмолвия» абсолютного большинства населения, чьи мысли, эмоции, чаяния лишь слабыми контурами проступают в текстах средневековых хроник и практически неуловимы в пунктах межгосударственных соглашений. Поражает то, насколько мало сведений о русско-ганзейской торговле содержится в новгородских и псковских летописях[13] — о ливонских немцах речь заходила главным образом в связи с конфликтной ситуацией или дипломатическими демаршами. Неудивительно, что при таком выборочном освещении событий образ «немца Вифляндской земли» в русском средневековом нарративе получил устойчивый негативный окрас.

Различия в языке, обычаях, манере поведения и религии давали о себе знать. Иностранец в русских городах всегда находился под неусыпным контролем, а его действия воспринимались с настороженностью. Желание получше рассмотреть все непривычное и удивительное в Новгороде или Пскове русским людям казалось подозрительным. Путешественник Жильбер де Ланноа, посетивший Псков в 1413 г., отметил в записках, что в «замок» (Кремль) никто из чужеземцев не смеет войти под страхом смерти[14]. Что ж, у местного населения были основания не доверять такого рода гостям, поскольку их интерес к русским городам, случалось, содержал скрытый умысел, а привезенные ими сведения поступали к иноземным государям в виде разведывательных данных.

Нередко бывало и так, что ганзейцев в русских городах насильно принуждали к отъезду или сажали под арест. Случалось, что новгородцы нападали на Немецкое подворье или грабили церковь Св. Петра. С другой стороны, русские также временами жаловались на дурное обращение с ними в ливонских городах, утверждая, что они подвергаются там грабежам, побоям и даже убийствам. Конфликты вспыхивали довольно часто. В подавляющем большинстве случаев корень зла находился не в религиозных разногласиях, национальной неприязни или политических противоречиях, а в характере тогдашнего торгового обмена, предполагавшего как честные сделки, так и самое откровенное жульничество. «Не обманешь — не продашь» — что лучше этой старой русской поговорки выразит тягу к мошенничеству, весьма распространенную в торговых кругах тех времен?

На протяжении почти всего XV в. главными поводами для русско-ливонских разногласий в сфере торговли являлись «наддачи» (Upgift — шкурки, прилагавшиеся к партиям пушнины) и «колупание» выставленного на продажу воска, т. е. взятие проб для установления его качества. Русские выступали против подобной практики, однако ганзейцы неизменно настаивали на сохранении «старого обычая», ссылаясь на случаи мошенничества, когда в партии мехов недобросовестные продавцы подменяли дорогие шкурки дешевыми, а воск поставляли с залитыми внутри камешками, шишками и прочим мусором. Но и у ганзейских купцов временами рыльце было в пушку, и тогда обиженные новгородцы адресовали ливонским городам обоснованные жалобы на слишком короткие куски сукна, которые они оплачивали как стандартные, слишком легкие мешки с солью, слишком маленькие бочонки меда или вина.

Такое происходило нередко, но обоюдная заинтересованность сторон и восстановлении торговли неизменно приводила к устранению причин конфликта. Провинившегося ганзейского купца староста Немецкого подворья подвергал наказанию — штрафу или даже аресту (специально для таких случаев на подворье существовала тюрьма). Сведения о злостных нарушениях сообщались руководству Ганзы и разбирались на заседаниях ганзетага, съезда представителей ганзейских городов. В самом Новгороде споры горожан с ганзейцами разбирались тысяцким, посадником или архиепископом, который при отсутствии в Новгороде сильной княжеской власти часто выступал как посредник в переговорах между новгородцами и представителями Немецкой Ганзы.

Тесное общение новгородцев и псковичей с ливонскими и «заморскими» немцами обусловило взаимодействие культур, что было бы в принципе невозможно в условиях жесткой конфронтации[15]. Для немецких купцов, торговавших в русских городах, считалось обязательным знание русского языка, благодаря чему нижненемецкий диалект обогатился русскими словами и выражениями[16]. Иногда в Новгороде и Пскове пользовались ганзейскими мерами веса, одно время там имели хождение отчеканенные в Любеке артинги. Когда же в 1420-х гг. в этих городах появились монеты собственной чеканки, то они напоминали ливонские.

Польский историк начала XVI в. М. Меховский, например, отмечал, что псковичи не бреют бороды, как предписывал русский обычай, и платье носят немецкое[17].

Под влиянием западного искусства новгородские церкви второй половины XIV — начала XV в. получили свое пышное убранство. Романские и готические элементы — аркатуры на абсидах, стрельчатые проемы окон и порталов — в сочетании с русским изяществом и одухотворенностью создают неповторимую красоту жемчужин новгородской архитектуры — церквей Федора Стратилата на Ручью, Спаса на Ильине улице, Петра и Павла в Кожевниках. «Мастеры… Немецкий из-за моря», о которых сообщает Новгородская летопись, совместно с русскими зодчими возводили покои для архиепископа Евфимия, в том числе и великолепную, украшенную позднеготическими сводами парадную залу в Грановитой палате[18].

Пятнадцатое столетие многое изменило в русско-ливонских отношениях, привнесло в них дополнительную напряженность и драматизм. В 1403 г. псковичами было совершено нападение на округ Нейхаузен, где был уничтожен запас зерна[19]; то же самое повторилось в 1414 г. и на сей раз сопровождалось угоном скота[20].1427 г., когда закончился срок действия трехлетнего перемирия между Псковом и Ливонским орденом, был отмечен незаконным проникновением ливонцев на псковскую территорию[21]. Годом позже рижский архиепископ Геннинг Шарфенберг писал курфюрсту Бранденбургскому, что из-за нападений русских он не может прислать денег на подавление гуситского движения в Чехии. Разговор шел о псковичах, которые, по словам архиепископа, «к нам враждебно настроены и доказывают это при каждом удобном случае, творя насилие. Они угрожают нападением нам и нашим подданным, чтобы вытеснить нас из наших владений на земле и воде; они всюду, где только могут, нападают на наших людей, живущих на границе, грабят их, вешают, замучивают до смерти; и мы в нашем бессилии должны все это сносить, поскольку они, русские из Пскова, думают принудить нас таким образом к денежным выплатам, чтобы потом с полным на то основанием диктовать нам условия мира, предусматривающего всего лишь четырехнедельный срок в случае его расторжения. Мы обязаны таким образом постоянно находиться в ожидании нападения. Русские хотят войны, чтобы снова подчинить себе эту бедную христианскую страну, частью которой они уже овладели, и имеют для этого достаточно сил»[22]. Мирный договор, заключенный вскоре после этих печальных событий, запрещал проникновение на чужую сторону под страхом смерти[23], но жесткость мер не положила конец причинению взаимных обид. Впрочем, инциденты 30-х — начала 40-х гг. XV в. не нарушали утвержденного в 1428 г. мира[24].

Большинство конфликтов ливонских ландсгерров с Псковом XV в. происходило из-за местности под названием Пурнау (Пурнова), почти безлюдной полосы шириной не более 15–25 км, отделявшей окрестности Опочки от орденского округа Лудзен (Лудза). В грамоте о разделе латгальских земель, произведенном новгородцами и немецкими крестоносцами в 1224 г. «Порнуве», как и область Абрене, которая также станет объектом претензий ливонцев и Пскова, передавалась Рижской епархии, хотя, возможно, псковичи сохраняли при этом право собирать там дань[25].

Сложный ландшафт не позволял осуществить четкое размежевание зон псковского и ливонского присутствия, что и явилось основной причиной пограничных инцидентов XV в., которые по мере развития внутренней колонизации становились все чаще, продолжительнее, ожесточеннее.

Активность Пскова оказалась более результативной, поскольку тяжелое положение Ливонского ордена, в котором тот пребывал всю первую половину XV в., как и его борьба с рижскими архиепископами и Ригой, существенным образом ослабило военный потенциал «орденского государства» и сделало невозможным действенное военно-политическое сотрудничество ливонских ландсгерров и городов.

В 1443 г. между Псковом и Ливонским орденом был подписан 10-летний мир[26], но тогда же начался военный конфликт ордена с новгородцами и псковичами[27]. Долгая война оказалась ордену не под силу, и в 1448 г. он вынужден был совместно с епископом Дерпта подписать на невыгодных для себя условиях 25-летний мир. Псков также признал условия новгородско-ливонского мира, но от территориальных претензий отказаться не спешил. Более того, теперь, когда орден был серьезно ослаблен, в сфере его притязаний оказались владения Дерптской епархии и самого ордена. В 1450 г. ливонский магистр Гейденрейх Винке писал верховному магистру в Пруссию, что «русские схизматики из Пскова совместно с другими язычниками… большими отрядами ежедневно вторгаются в земли нашего ордена в Ливонии, уничтожают деревни, а подданных нашего ордена, что живут близ границы, угоняют с собой и продают язычникам (sic!) в вечное рабство, из которого те никогда не возвращаются». По этой причине в следующем году магистр намеревался предпринять поход на Псков[28]. До войны дело не дошло, но набеги псковичей не прекратились. «Чем дальше, тем больше», как писал в 1454 г. ливонский магистр Менгеде[29].

Зимой 1461/1462 г. псковичи начали возводить «на обидном (спорном. — М. Б.)» месте на берегу Великого озера (Чудского. — М. Б.) городок (названный позже Кобыльим), что возмутило ливонские власти и стало поводом для очередного серьезного конфликта Ливонского ордена с Псковом. Разгоревшаяся война закончилась победой псковичей, сумевших получить помощь от великого князя Московского Ивана Васильевича. По мирному договору 1463 г. ливонцы должны были уступить Пскову половину острова Порка и область Пурнау, в непосредственной близости от которой годом позже псковичи начали возводить крепость Красный городок. Ливонские государи, со своей стороны, также пытались укрепить границу. Этой цели, по-видимому, должны были служить расположенные в приграничной полосе «сторожевые поместья» (wardguter), подобные тем двум, что были пожалованы в 1468 г. магистром Менгеде вассалу ордена Якобу Коху[30]. Скорее всего, их владельцы обязаны были оповещать орден об угрозе вторжения извне и оказывать помощь местным властям при его отражении. Принимались и более жесткие меры. Так, в марте 1469 г. войско магистра, нарушив условия мира, вторглось в русские пределы близ Синего озера, перебило жителей окрестных деревушек и сожгло их дома[31], чтобы посеять на русской стороне границы страх и таким образом покончить с нападениями на собственную территорию. Результат был обратным — псковичи опять обратились за помощью к великому князю Ивану III и, заручившись его поддержкой, еще больше усилили напор, на что орден, не желавший смириться с потерей Пурнау и систематическими разорениями своих владений, отвечал адекватно.

Эта своеобразная вендетта набирала обороты и к началу 1470-х гг. создала патовую ситуацию, в которой ни один из противников не мог добиться решающего перелома в свою пользу. Силы были примерно равны. Возможно, фатальным для ордена и Ливонии мог бы оказаться военно-политический союз Пскова с Новгородом, но он так и не был оформлен. И дело заключалось не только в известной конфронтации двух русских «феодальных республик» вследствие торговой конкуренции, но и в сущности ливонско-новгородских отношений. Протяженность границы между Ливонией и землями Великого Новгорода была крайне невелика — всего-то несколько десятков верст по реке Нарове, а значит, и поводов для пограничных эксцессов было гораздо меньше, чем в случае с Псковом. Спорить по поводу конфигурации границы также особой надобности не было, поскольку ее довольно четко определяли извивы речного берега. Предметом спора, который на протяжении всего XV в. вели Новгород и Ливонский орден, был остров Кифхольм (Суурсаар) в устье Наровы, который часто служил местом русско-ливонских переговоров. В 1417 г. новгородцы собрались построить крепость на Нарове против Нарвы, на том самом месте, где позже, в 1492 г. начнется строительство Ивангорода[32], но план этот так и остался нереализованным.

Как бы там ни было, но до начала 70-х гг. XV в. русско-ливонские противоречия не выходили за известные рамки. Территориальные уступки, которых требовали от ливонских государей Новгород и главным образом Псков, не были чрезмерно велики и в какой-то мере являлись обоснованными, поскольку опирались на прецедент. «Малые войны» хотя и сопровождались жертвами и разрушениями, но затрагивали только узкую приграничную полосу, не причиняя особого вреда Псковщине и Ливонии. Что же касается русско-ливонской торговли, то, какие бы препоны в ней ни возникали, она никогда надолго не прерывалась, а аресты ганзейских купцов в Новгороде и закрытие Немецкого подворья не подводили ливонцев и русских к тому опасному рубежу, за которым их ожидала полномасштабная война, — подобная той, что отметила кровавой меткой наступление XVI столетия.

С псковичами, и с новгородцами ливонские ландсгерры при желании всегда имели шанс договориться, найдя компромиссное решение или сделав незначительные уступки. К этому подталкивали традиционность контактов, заинтересованность сторон в их сохранении, а также примерное равновесие сил. И пусть у Ливонии не было таких бескрайних просторов, как у Новгорода, но на ее стороне выступала мощная ганзейская «держава», за которой угадывалось присутствие «Священной Римской империи германской нации». Однако этот баланс, который отчасти гарантировал стабильность русско-ливонских отношений, был нарушен в 70-х гг. XV в., когда и Псков и Новгород оказались в состоянии зависимости от набирающего силу Московского государства. В 1460-х гг. великий князь Московский Иван III Васильевич (1462–1505) установил нечто вроде протектората над Псковом, чему немало способствовало желание псковичей получать от великого князя военную помощь для защиты пограничных территорий, отторгнутых ими у Ливонии в 1463 г. После того как Псков потерял свою былую самостоятельность и подчинился власти назначаемых из Москвы наместников, Иван III повел долгую и упорную борьбу за обладание Великим Новгородом, которая закончилась полным поражением города и включением всех его обширных владений в состав Московской Руси. Утратив независимость, оба бывших вольных города теперь должны были следовать политическим курсом Ивана III, который, к слову сказать, чаще всего руководствовался иными приоритетами, нежели интересами псковской и новгородской торговли.

После утраты Псковом и Новгородом независимости характер русско-ливонских отношений стал стремительно меняться. Это произошло по той простой причине, что в них появился новый и очень важный фигурант — Московское государство, Московия. Последствия изменения геополитической ситуации в Балтийском регионе уже давно обратили на себя внимание исследователей, хотя суть проблемы ими, как правило, сводится к одному лишь факту успехов централизаторской политики великого князя Ивана III и расширению пределов его владений («отчины»), вплоть до границ Ливонии. В пределах этого довольно узкого поля историки разных направлений и школ в соответствии со своими убеждениями расставляют знаки «плюс» и «минус», получая безупречную на первый взгляд концепцию, особенно если она дополняется идеей о целенаправленном продвижении России к берегам Балтики на рубеже XV и XVI вв. В зарубежной историографии политика Ивана III неизменно определяется как агрессия или экспансия, осуществляемая против католических государств Старой Ливонии; отечественные же историки склонны давать ей позитивные оценки, ссылаясь на то, что «выход к морю» обеспечивал оптимальные экономические и политические условия для поступательного развития российской государственности.

Вместо пролога.

«Тема без исследования»

«Внешняя политика и международные отношения — одно из наиболее плодотворных полей для произрастания такого растения, как "миф", именно в этой сфере сталкиваются государственные интересы не только прошлого, но и сегодняшнего времени». Так охарактеризовала А. Л. Хорошкевич историографические традиции, связанные с изучением Ливонской войны[33], и се слова могут служить лейтмотивом очерка истории исследования русско-ливонских противоречий рубежа ХV–ХVІ вв. Современные представления о Русско-ливонской войне 1501–1503 гг. и о трех десятках лет, которые ей предшествовали, содержат еще больше «белых пятен», чем история Ливонской войны, а по уровню насыщенности мифами ее превосходят. Цицероновский постулат «История есть служанка политики» и процессе изучения русско-ливонских отношений конца Средневековья.

С раннего Нового времени проявлялся в виде устойчивой, долговременной традиции. Традиция эта породила и имплантировала в общественное сознание такое множество ложных концептов, аксиоматичных утверждений к мифологем, что с ними подчас не может справиться объективная логика современного научного знания.

Говоря об изучении темы русско-ливонских отношений в Советском Союзе середины 20-х гг. XX в., немецкий историк Г.-Г. Нольте, обнаружив у советских историков склонность к политической предвзятости, а в их выводах — пропагандистскую направленность, определил ситуацию емким выражением — «тема без исследования»[34]. С этим приговором, пожалуй, можно и согласиться, признав, что подобный подход зародился задолго до XX в., и не в российской, а в немецко-прибалтийской историографии. Произошло это в силу ряда объективных обстоятельств главным образом потому, что тема русско-ливонских противоречий органично сочеталась с исторической судьбой балтийских немцев-оригинального социального образования, сложившегося еще в «орденский период» и на протяжении столетий занимавшего в Прибалтийском крае положение политической, предпринимательской и культурной элиты. Ее представители противопоставляли себя местному — латышскому и эстонскому — населению, так называемым «ненемцам» (Undeutsche), и в качестве членов Ливонского ордена, церковных иерархов, феодальных господ или городских властей управляли им. Присутствие этого социального организма наложило отпечаток на развитие стран Балтии, специфика которого вплоть до настоящего времени не вполне изучена. Сам социум балтийских немцев был явлением в высшей степени интересным, поскольку, несмотря на германское происхождение, мощное воздействие немецкого права и культуры, в социально-экономическом, политико-правовом и культурном отношениях обладал особой, неповторимой оригинальностью, настолько выразительной, что его представители время от времени заявляли о себе как о нации.

Можно только предполагать, каким бы стал процесс оформления «национального» государства в Ливонии ХVІ–ХVІІ вв., если бы ей удалось в ходе Ливонской войны отстоять свою независимость. Но реалии Истории заключались в другом. В июне 1561 г. граждане Ревеля и рыцарство Северной Эстонии признали власть шведского короля Эрика XIV, а 28 ноября 1562 г. последний магистр Ливонского ордена Готтард Кеттлер (1559–1562) совместно с архиепископом Рижским Вильгельмом (1539–1563) заключили в Вильно (Вильнюсе) договор о вхождении Ливонии в состав Польско-Литовского государства. Кеттлер получил в свое распоряжение Курляндию и в качестве герцога Курляндского принес вассальную присягу польскому королю; прочие же земли Ливонского ордена, как и вся Рижская епархия, за которыми сохранялось название Ливония, присоединялись к владениям польской Короны. Позже Швеции и Польше пришлось еще долго отстаивать свои права на приобретенные территории в борьбе с Российским государством, а затем вплоть до 1620 г. решать проблему взаимных претензий, после чего большая часть бывшей Старой Ливонии (за исключением Латгалии и Курляндии) перешла в зависимость от Швеции.

Переход Ливонии под власть иноземных государей видоизменил ее общественные структуры, но балтийских немцев «ветер перемен» коснулся слабо. Их собственность, привилегии, традиции были сохранены, но чувство собственной исключительности, присущее остзейскому дворянству и городскому патрициату, было уязвлено. Они перестали представлять единственное элитарное образование и вынуждены были делить власть с представителями польской или шведской администрации. Лифляндское и эстляндское рыцарство вкупе с торгово-предпринимательской верхушкой городов старалось уберечь культурно-исторические традиции, а также вольности и привилегии, служившие гарантией их материальной обеспеченности и властных прерогатив. На решение этой задачи была сориентирована и немецко-прибалтийская историография, которая с зарождения и до настоящего времени не утратила своих характерных особенностей — привязки к изучению исторического прошлого прибалтийских немцев и устойчивого консерватизма.

Становление немецко-прибалтийской историографической традиции начинается в годы Ливонской войны, а потому не стоит удивляться обилию идеологических концепций, в которых русские и их государи представлены как страшная, разрушительная, необоримая сила. Исторические сочинения второй половины XVI — начала XVII в., принадлежащие Т. Хорнеру, Ф. Ниенштедту, Б. Рюссову, И. Реннеру, Д. Фабрициусу, С. Геннигу[35], несмотря на определенные различия, содержат характерное восприятие России как «наследственного врага» (erffiendt) Ливонии и одновременно «врага всего христианского имени». Обладая развитым ассоциативным мышлением, ливонские хронисты запечатлели в этом образе не только ужасы военного времени, пережитые их поколением, но и свои представления о репрессивном режиме, который Иван Грозный, этот «безжалостный Русский», «кровавый пес и тиран», применял в отношении собственных подданных[36].

Потеря Ливонией независимости и ее инкорпорация в состав иноземных государств уже в конце XVI столетия потребовали осмысления, равно как и процесс «притирки» общества к новым порядкам, далеко не всегда безболезненный. Вспомним, к случаю, проводимую польскими властями «рекатолизацию» местного протестантского населения, которое вызывало у ливонских интеллектуалов ностальгию по временам независимости. Это обстоятельство в конечном счете и обусловило расцвет прибалтийской историографии на излете XVI и в XVII в. К тому времени противостояние Ливонии и России столетней давности уже не так занимало умы, как во времена Ливонской войны, и по этой причине историки Я. Шотте (Скотт), Т. Хьёрн, П. Эйхорн, М. Брандис и К. Кельх при описании событий конца ХV–ХVІ в. ограничивались воспроизведением ранее созданного дискурса с характерным для него негативным отношением к России и русским. В своих сочинениях они использовали созданный Рюссовом образ «цветущей земли» (Blyffland) Ливонии, которая приняла на себя бремя сопротивления русскому «Тирану», воплощавшему свойственные всем русским жестокость, непредсказуемость и религиозные заблуждения, но не нашла в себе сил для победы[37].

Вхождение курляндских, ливонских и эстонских территорий в состав Польши и Швеции не создавало реальной угрозы утраты немецко-прибалтийской общностью своей идентичности, по этой причине в ливонской историографии польско-шведского периода отсутствовало интенсивное политическое звучание, которое проявилось, когда остзейской автономии пришлось столкнуться с мощью российского самодержавия.

В соответствии с условиями Ништадтского мира 1721 г. прибалтийские территории вошли в состав Российской империи, после чего вопрос об их политико-административном статусе превратился в объект внешней и внутренней политики российских государей.

С той самой поры и до обретения Латвией и Эстонией государственного суверенитета в 1918 г. стремление противостоять централизаторской политике российского правительства предопределило главную черту общественно-политической жизни в прибалтийских провинциях, где высшие позиции по-прежнему принадлежали немецкому дворянству и верхушке городского населения, в массе своей также немецкого. Говоря словами немецкого историка X. Нойшеффера, эта тенденция по природе своей была «исключительно политико-сословной» и предопределялась вполне конкретным социальным заказом, исходившим от того самого социума прибалтийских немцев, который со времен Средневековья трепетно лелеял представления о собственной исключительности, а теперь почувствовал реальную угрозу ее утраты. Благодаря своему более высокому по сравнению с латышами и эстонцами уровню благосостояния, образованности и политической активности эта категория населения на протяжении двух столетий предопределяла идеологическую направленность всех исходивших от прибалтийских провинций программных установок.

Нараставшим централизации и русификации, которые осуществлялись российским правительством, лидеры прибалтийских немцев противопоставили программу сохранения правовой автономии, а для ее обоснования использовали исторический материал. Труды историков ХVIII в., таких как И. Г. Арндт, Ф. К. Гадебуш, А. В. Гупель, И. К. Бротце, Г. Яннау, В. К. Фрибе, Г. Меркель, образовали золотой фонд прибалтийской историографии эпохи Просвещения, хотя определенная политическая пристрастность и элементы резонерства придают им черты скорее публицистических, чем научных сочинений. Всех их мало интересовала европейская, а тем более мировая история, но все их внимание было сосредоточено на историческом прошлом прибалтийских провинций России. Историков Просвещения занимала политическая история, поскольку главная их задача состояла в выработке рецепта оптимальных форм администрирования, который остзейская интеллигенция предполагала адресовать правительственным сферам Российской империи. Старая Ливония представлялась им идеальным политическим состоянием, а потому даже такие принципиальные противники крепостничества, клерикальных структур и всех прочих пережитков «старого порядка», как В. К. Фрибе, Г. Меркель и Г. Яннау, оставили после себя «чрезвычайно позитивное изображение» магистра Ливонского духовно-рыцарского ордена Вольтера фон Плеттенберга, который призван был «при помощи законов и политических союзов привести свою Ливонию… в лучшее состояние»[38].

В рамках подобного восприятия историческое знание приобрело то самое «охранительно-консервативное» оформление, которое на два с лишним столетия стало характерной особенностью немецко-прибалтийской историографии[39]. Собственно по этой причине, немецко-прибалтийские историки XVIII в., критикуя подчас деятельность Правительствующего сената и местных властей, никогда не ставили под сомнение политический курс российского правительства в целом. Так продолжалось до тех пор, пока у лифляндского дворянства не появилась насущная необходимость мобилизовать весь доступный им арсенал средств — перо историка, в том числе, — на защиту своих экономических и политических привилегий. После того, как в 1783 г. по указу Екатерины II прибалтийские провинции были объединены в рамках одного наместничества, что положило начало проведению правительством ряда мероприятий, направленных на уравнение их административно-правового статуса со статусом прочих территориально-административных единиц империи.

«Сила действия равна силе противодействия» — эта физическая формула вполне подходит и к законам общественного бытия. В частности, именно наступлением российского правительства на различные проявления автономии в прибалтийских губерниях следует объяснять ту доселе невиданную активизацию немецкой оппозиции, которая имела место в конце XVIII — первой половине XIX в. Она удивительно органично вписалась в общую картину потрясавших тогда Европу революционных страстей, но вместе с тем приобрела откровенно националистический оттенок, который без всякого труда можно было обнаружить как в заявлениях политических лидеров лифляндской, эстляндской и курляндской оппозиции, так и в созвучных им исторических трудах. К середине XIX в. в Лифляндии, Эстляндии и Курляндии особую популярность обрели исторические обзоры из категории «книг, приятных для домашнего чтения», которые по своему методу и по взгляду на историю пребывали на донаучном уровне. Их идейное содержание предопределялось одним из ключевых положений «властителя дум» тех лет немецким историком Леопольдом фон Ранке, сказавшим как-то, что «однажды приобретенная основа культуры должна оставаться в целости при замене одной эпохи другой»[40]. Используя это мотто в качестве вектора, определяющего ход исторического развития прибалтийских губерний, немецко-прибалтийские историки сошлись на том, что лишь сохранение этими провинциями своей изначальной, сформировавшейся еще в период существования Старой Ливонии идентичности может обеспечить им продвижение по пути прогресса. Само собой разумеется, что политика российского правительства воспринималась при этом в качестве основного препятствия их поступательного развития и предполагала активное противодействие.

В контексте подобных идеологических установок проблема русско-ливонского противостояния конца XV — начала XVI в. обрела особое звучание. В работах О. фон Рутенберга, А. фон Рихтера, К. фон Шлётцера, Ф. Биннемана, О. Кинитца и других прибалтийских историков эпохи Бидермейера изложение сюжета осуществлялось по законам трагедийного жанра в виде столкновения двух диаметрально противоположных начал — «немецкой» Ливонии, чью историю представляли в лучших традициях культуртрегерства, и противостоящей ей «великой, сильно разросшейся милитаристской державы», т. е. России[41], которая выступала в роли злой силы, неумолимой и неодолимой, как сама Судьба. Использование историками литературных приемов привело к тому, что суть конфликта между Россией и Ливонией на рубеже ХV–ХVІ вв. сводилась к противостоянию двух исторических личностей, «героя» и «антигероя» — магистра Ливонского ордена Вольтера фон Плеттенберга и великого князя Московского Ивана III. Великий князь выступал при этом, говоря словами О. Кинитца, в роли «убийцы-поджигателя» (Mordbrenner), крайне жестокого, беспринципного, побуждаемого жаждой власти, который тщился включить Ливонию в состав своих владений; магистр же, осознавший всю сложность создавшегося положения, вступил в бой с превосходящими силами противника и сумел выйти из него победителем. Он не допустил того, чтобы Ливония, по словам Отто фон Рутенберга, «была растерзана русскими, являвшимися в то время азиатскими варварами, и того, чтобы малейший след западной культуры и германской сущности [в Ливонии] был бы уничтожен»[42]. «Мы должны быть благодарны завоеванному [Плеттенбергом] миру, — вторил ему Оскар Кинитц, — за то, что балтийские провинции остались немецкими, и за то, что в период пятидесятилетнего мира немецкий элемент, который вплоть до сего времени подвергается опасности со всех сторон, сумел в них так прочно внедриться, что в дальнейшем "разгерманизация" (Entgermanisirung) трех родственных провинций стала немыслимой, и все удары Ивана Грозного, не принося результатов, отражались броней обладавшей жизненной энергией национальности»[43]. Но даже Плеттенберг, который, по мнению того же Кинитца, принадлежал к числу тех великих людей, которых почитают как «носителей Божественной воли», не имел возможности предотвратить предначертанного, и столкновение Ливонии с Россией в конце концов привело к трагической для нее развязке — поражению в Ливонской войне и потере государственного суверенитета.

Так в немецко-прибалтийской историографии создавался идеализированный образ магистра Плеттенберга, которого начинают почитать как национального героя, воплощавшего идею борьбы с «любым натиском славянства» и единство «ливонской нации» (О. фон Рутгенберг). Этому образу суждено было стать знаменем остзейской оппозиции, а потому ее лидеры много сделали для его популяризации. В 1852 г. историк А. Лёвис оф Менар обратился к ландтагу с призывом увековечить память Плеттенберга, которого предложил именовать Великим, и три года спустя, 19 сентября 1855 г., торжественное открытие памятника состоялось. Бронзовый бюст Плеттенберга работы скульпторов Ф. Шванталера и Ф. Мюллера занял почетное место в боковой капелле церкви Св. Иоанна в городе Вендене (Цесисе), где некогда располагалась резиденция магистра[44].

В 60-х гг. XIX в. проводимая правительством Александра II широкая программа реформ усилила накал политической борьбы в Прибалтийском крае. Аграрная реформа, угрожавшая благосостоянию местного дворянства, ограничение полномочий органов сословного и городского самоуправления, перестройка судебно-правовой системы, русификация школьного образования, притеснения, которые начала испытывать лютеранская церковь, тяжело переживались немецко-прибалтийским сообществом. Болезненно воспринимались нападки на прибалтийскую автономию и на прибалтийских немцев, которые с легкой руки славянофила М. Н. Каткова время от времени появлялись на страницах русских газет и журналов. Правды ради следует заметить, что подобные публикации отчасти провоцировались националистическими высказываниями самих прибалтийских немцев. Так, например, случилось с серией статей, опубликованных в Германии эмигрировавшим туда отставным вице-президентом Верховного суда В. фон Боком, в которых содержались резкие выпады против России. И хотя позиция фон Бока широкой поддержки в Лифляндии и Эстляндии не нашла, в качестве ответа на него весной 1868 г. в Праге была опубликована работа Ю. Ф. Самарина «Окраины России», в которой русский мыслитель и общественный деятель высказался, мягко говоря, некорректно в адрес немецкого населения прибалтийских губерний. Наряду с нападками на лютеранскую церковь там, в частности, содержалось утверждение, что лидеры немецкой оппозиции, отстаивая провинциальную автономию, рассчитывают полностью «онемечить» латышей и эстонцев и превратить Остзейский край в «оплот против России».

Написанное в духе непримиримого славянофильства сочинение вызвало в провинциях бурю возмущения, на волне которого появился и обрел популярность «Лифляндский ответ господину Юрию Самарину», написанный в 1869 г. профессором Дерптского университета Карлом фон Ширреном и содержавший острую критику политики российского правительства в Остзейском крае. В отличие от своих предшественников, скорее публицистов, чем историков, Ширрен был настоящим исследователем, с именем которого принято связывать становление исторической науки в Прибалтийском крае[45]. Работа в архивах Ревеля и Дерпта, Стокгольма, Москвы и ряда других европейских городов превратила его в крупнейшего знатока ливонских источников. Его личный архив, «собрание Ширрена», хранящийся в настоящее время в Государственном архиве Швеции, насчитывает примерно 85 тыс. документов, часть которых им была опубликована и предоставлена для исследования широкому кругу специалистов. Он прекрасно понимал, каким большим воспитательным значением обладает историческое знание, а потому на протяжении всей жизни в меру своих сил содействовал его популяризации. Так, к примеру, по просьбе представителей общественной организации «Ливония» при Дерптском университете в 1862 и 1866 гг. он прочитал циклы публичных лекций по истории прибалтийских провинций, оказавших большое воздействие на аудиторию. «Благодаря ему я превратился в немецкого прибалта, хотя ранее ощущал себя лишь немцем», — вспоминал о Ширрене один из слушателей[46], и эти слова прекрасно иллюстрируют вклад этого историка в формирование чувства национальной идентичности, которое бурными темпами развивалось внутри немецко-прибалтийской среды пореформенных лет.

В разгар газетной кампании конца 1860-х гг. Карл Ширрен обратился к проблеме истоков русско-прибалтийского конфликта и в 1868 г. — за год до «Лифляндского ответа» — опубликовал жизнеописание магистра Вольтера фон Плеттенберга[47]. Значение этой работы трудно переоценить, поскольку в ней впервые за все время существования немецко-прибалтийской историографии проблема российско-ливонского (в представлении Ширрена: остзейского) противостояния была представлена в четкой концептуальной разработке и блестящем стилистическом оформлении. Ширрен исходил из того, что уровень развития общества определяется характером соотношения двух общественных начал — «власти» и «свободы», причем торжество последнего предопределяло суть поступательного развития истории. Как подобает горячему защитнику прибалтийской автономии, он видел в ней воплощение принципа «свободы», который призывал отстаивать от покушавшегося на него российского самодержавия («власти»). Эпоха Плеттенберга представлялась ему кульминационным моментом первой фазы их противостояния, которая закончилась для Ливонии катастрофой, ибо после смерти Плеттенберга «вся ливонская конфедерация рухнула на колени» перед иноземными державами.

Полемические пассажи «Лифляндского ответа» в целом соответствовали подобной установке, хотя сам факт принадлежности прибалтийских провинций Российской империи и верность их населения императору Ширреном ни в коем случае не оспаривались. Резкое неприятие автора вызывала славянофильская идея «национального единения всех русских», потребность в создании которого и его расширении посредством русификации «окраин» предопределялась, по мысли Самарина, задачей самосохранения, «инстинктом расы». Ширрен «инстинкту расы» противопоставил «принцип автономии», возведенный им в ранг «жизненного принципа» прибалтийских провинций, который обеспечивал им спасение «во всех бурях минувших столетий» и который во имя общественного блага следовало сохранять и впредь. «Инстинкту разрушения мы противопоставляем великие привилегии права, науки, человеческого достоинства, пусть хотя бы в отношении трех маленьких провинций. Если они будут спасены в провинциях, тем самым они сохранятся и для империи»[48]. Эта установка, впечатленная в строках «Лифляндского ответа», сопровождалась нелицеприятными высказываниями в адрес русского народа и русской культуры, пропитанными такого же рода национализмом, что и критикуемый объект. Это отнюдь не способствовало нормальному диалогу сторон, а, напротив, усиливало конфронтацию и накаляло общественную атмосферу.

Этот памфлет, как и судьба его автора, отстраненного от преподавания в университете и вынужденного покинуть родину, вызвал в немецко-прибалтийской среде широкий общественный резонанс, а его основные положения предопределили ее политические позиции на десятилетия вперед. В них крепло «национальное» самосознание (если, конечно, понятие «нация» применимо к прибалтийским немцам) и желание сопротивляться внешнему давлению, но одновременно, что нельзя не отметить, и рост неприязненного отношения к России и русским, которое в разных вариациях проявлялось в публицистике, беллетристике и историографии. В большом количестве стали появляться брошюры исторического содержания, чаще всего анонимные, связанные больше с политикой, чем с историей, которые подогревали интерес прибалтийских немцев к истории родного края.

Ширрен не сумел создать в Прибалтике своей научной школы, но этот недостаток вскоре был устранен благодаря деятельности профессора Геттингенского университета Георга фон Вайтца и успехам его семинаров, где историкам прививались методы критического анализа исторических источников и разрабатывались новые методики эдиторской техники. В последние десятилетия XIX столетия в них оттачивали свое мастерство многие из ведущих прибалтийских историков, пять из которых (Г. Гильдебрандт, К. Хёльбаум, Т. Шиман, Ф. Шварц и Г. Кёрстннер) защищали свои докторские диссертации по истории Прибалтики. Так, во многом благодаря «школе Вайтца» прибалтийская историография, которая ранее в основном была полем деятельности любителей, получила профессионально подготовленных специалистов, которые сразу же приступили к очень ответственной работе, связанной с поиском и публикацией источников по истории «Старой Ливонии». Создание научных обществ, занимавшихся изучением истории и культуры остзейских провинций России, таких как Курляндское общество по изучению литературы и искусства (Kurländische Gesellschaft für Literatur und Kunst) и Генеалогическое общество балтийских провинций (Genealogische Gesellschaft der Ostseeprovinzen) в Митаве/Елгаве, Общество по изучению истории балтийских провинций России (Gesellschaft für Geschichte und Altertumskunde der Ostseeprovinzen Russlands) в Риге и Эстляндское литературное общество (Estländische literarische Gesellschaft) в Ревеле, появление историко-публицистических журналов «Балтийский ежемесячный журнал» («Baltische Monatsschrift»), «Сообщения из ливонской истории» («Mitteilungen aus der livländischen Geschichte»), «Ежегодник по генеалогии, нумизматики и сфрагистике» («Jahrbuch fur Geraldik, Numismatik und Sphragistik»), также благотворно сказались на общем состоянии немецко-прибалтийской историографии рубежа XIX и XX вв.[49]

Несмотря на все эти благоприятные факторы, та часть прибалтийской историографии, которая освещала историю русско-ливонских взаимоотношений, изменилась мало, поскольку напряженная политическая ситуация в пореформенной России продолжала питать «политическую историографию» и не позволяла превратить означенную тему в предмет беспристрастного научного исследования. Критический настрой в отношении российского правительства и воздействие германской пропаганды предопределили стремление акцентировать роль немецкого фактора н историческом развитии прибалтийских губерний. «Но именно в таком восприятии [истории], — писал в этой связи историк и библиограф Артур Пёльшау, — в нынешние суровые времена мы находим великое утешение, которое вносит хоть немного света в обозрение мрачного будущего. Ведь пока немецкое прилежание и научное исследование производят столько соцветий, как в последние годы, политический ураган может бушевать, он не в состоянии уничтожить спелые плоды, которые предвещают эти цветы, духовные плоды — укрепление нашего немецкого духа, нашего немецко-прибалтийского сознания и самобытности»[50].

Как это случалось и прежде, интерес к истокам русско-ливонского конфликта возрастал прямо пропорционально накалу общественно-политической жизни в Латвии и Эстонии. На рубеже ХІХ–ХХ вв., в преддверии первой русской революции, когда остзейская оппозиция вновь оказалась на пике своей активности, теория извечного противостояния двух различных политических систем — конфедерации ливонских духовных государств и России — была поднята как боевое знамя. И хотя фокус прибалтийской историографии оказался смещенным в сторону коллизий середины и второй половины XVI столетия, его началу также уделялось достаточно внимания. На общем фоне выделялись двухтомная работа Теодора Шимана «Россия, Польша и Ливония до XVII столетия», опубликованная им в Берлине в 1886–1887 гг.[51], и вышедший вслед за тем «Очерк истории Ливонии, Эстонии и Курляндии» Леонида Арбузова, который обрел заслуженную популярность и в качестве справочного издания по истории Восточной Прибалтики был даже переведен на русский язык[52].

Привлекательность такого рода историографического направления заключалась в непосредственном восприятии прошлого, которое переживалось авторами как настоящее — эмоционально, красочно, трепетно, хотя и не всегда согласуясь с историческими реалиями, что сообщало этим сочинениям некую рафинированность. Наряду с постоянно присутствующими политическими мотивами это делало труды историков доступными и интересными для читающей публики, что мало способствовало научному изучению проблемы. Показательно то, что подобная подача исторического материала была свойственна не только публицистам и журналистам, но также столь маститым историкам, как Шиман и Арбузов, не раз доказывавшим свою профессиональную компетенцию при публикации источников. В их научных трудах, как и в исторических обзорах их коллег О. Штавенхагена, Р. Хаусмана, Э. Зерафима, обращавшихся к теме внешнеполитических контактов Ливонии конца XV — начала XVI в., живописалась картина нависшей над Ливонией «русской угрозы», которой пыталось противодействовать руководство Ливонского ордена в лице магистра Плеттенберга[53].

Дореволюционная российская историческая наука благодаря Г. В. Форетену (1857–1910), профессору всеобщей истории Петербургского университета, в работах которого была воспроизведена многоплановая картина международных противоречий, издавна существовавших в акватории Балтийского моря и достигших в XVI в. уровня экстремальности[54], казалось, положила конец примитивизму восприятия проблемы русско-ливонских противоречий, однако XX в. с потрясшими его революциями и мировыми войнами долгое время не позволял развиваться подобного рода благотворным тенденциям.

Первая русская революция 1905–1907 гг., во время которой по всей территории прибалтийских губерний горели усадьбы помещиков-немцев и бастовали предприятия, принадлежавшие большей частью также представителям немецкой общины, еще более усилила националистические настроения в среде прибалтийской оппозиции, которой по-прежнему импонировала идея принадлежности Балтийского региона к «немецкому жизненному пространству». Европа тех лет стремительно продвигалась к Первой мировой войне, а потому идея эта усиленно подпитывалась германской пропагандой. Накануне и в ходе войны в Германии стали популярными публикации, посвященные выдающемуся вкладу немецкого магистра Вольтера фон Плеттенберга в дело борьбы с русской экспансией[55]; подобные идеи находили отклик и в прибалтийской прессе[56], хотя перспектива быть обвиненными в государственной измене, видимо, мешала остзейским поклонникам магистра достичь напористости их немецких коллег.

Таким образом, к началу XX в. в немецко-прибалтийской историографии оформилось вполне устойчивое, клишированное представление о русско-ливонских отношениях рубежа ХV–ХVІ вв. При всей научной педантичности его разработчиков, последователей Карла Ширрена, оно демонстрировало появление в Прибалтийском крае и в Германии нового типа историка «cum ira et studio»[57], чьи социально-политические позиции предопределяло в целом негативное — подчас на грани шовинизма — отношение к России и ее роли в исторической судьбе Прибалтийского региона. Гем не менее благодаря активной поисковой работе в архивах на свет было извлечено много интересных документальных свидетельств, которые отражали характер русско-ливонских отношений рубежа ХV–ХVІ вв., а их изучение привело к появлению в начале XX в. первых специальных исследований отдельных аспектов темы. В этой связи особо следует отметить статью 3. Фегезака, посвященную дипломатическим сношениям магистра Плеттенберга с Иваном III в конце XV в.[58], и цикл работ Г. Козака на тему внутри- и внешнеполитического положения Ливонии в последние три десятилетия XV в.[59]

На первый взгляд может показаться, что российские историки конца XIX — начала XX в. уступили это поле без боя. Самые интересные российские исследования по этой теме были посвящены XIII в., отмеченному монументальной фигурой Александра Невского[60]. В 1884 г. в Риге вышла в свет трехтомная «История Ливонии» Е. Чешихина. Написанная на основе большого количества русских и ливонских источников, эта книга давала пищу для размышления, однако ее хронологические рамки также ограничивались эпохой Завоевания[61]. У Чешихина было намерение перевести и опубликовать важнейшие источники по истории Прибалтийского края вплоть до XVI в., но этому проекту не суждено было осуществиться. Так или иначе, но труд Форстена, где говорилось о начальном этапе «битвы за Балтику», оставался, в сущности, единственным фундаментальным российским исследованием по теме русско-ливонских отношений начала Нового времени, но он был лишен ярко выраженного полемического задора и по степени воздействия на обывательское сознание не мог сравниться с упомянутым выше эссе Суворина.

Реакция российских историков на националистические настроения в прибалтийских губерниях оказалась довольно своеобразной. Реформы 60–70-х гг. XIX в. создали условия для бурного капиталистического развития, благодаря которому Россия стала быстрыми темпами наращивать свой экономический потенциал. У российских историков стала востребована необходимость синхронизировать историческое развитие Российского государства и стран Западной Европы. Наиболее четко это воплотилось в трудах выдающегося российского историка С. М. Соловьева, благодаря которому в отечественной историографии укоренилось представление об экономических мотивах, заставлявших великих московских князей обращать свои взоры к Балтийскому морю, и о насущной потребности обретения Россией XVI в. морского побережья[62]. В связи с этим возникло представление о препятствовании ганзейских городов Ливонии проникновению русского капитала на европейские рынки[63].

Между тем ситуация в Латвии и Эстонии существенным образом изменилась. После революционных потрясений 1917 г. и распада Российской империи на их территории в 1918 г. возникли суверенные республики, которым было суждено на протяжении двух десятков лет стать передним рубежом борьбы европейских стран с Советской Россией. Не случайно поэтому в 20-х гг. XX в. тема истоков русско-ливонского конфликта вновь оказалась на пике популярности. К тому времени большинство источников было опубликовано и стало доступным широкому кругу исследователей. Это позволило прибалтийским историкам создавать интересные труды, к числу которых относится и цикл работ К. Штерна, посвященных проблемам русско-ливонской границы, что в связи с демаркацией российско-эстонской границы (1920) было очень актуально. Работы Штерна содержат интересный материал по топографии и топонимике приграничных районов, а также наблюдения, касающиеся природы русско-ливонских пограничных конфликтов и их связи с крестьянской колонизацией[64].

Внешнеполитические маневры магистра Вольтера фон Плеттенберга, предпринятые им в период обострения отношений с Московским государством, стали предметом исследования В. Ленца и Р. Кентманн. Их книги[65], написанные с привлечением большого объема исторических источников, и по сей день не утратили познавательного значения, хотя в концептуальном отношении далеко не оригинальны. Дело в том, что документальные свидетельства, которые и придают работам Ленца и Кентманн вид научного издания, скомпонованы вокруг исходной авторской позиции, в основе которой — их уверенность в намерении Ивана III если не завоевать Ливонию, ю определенно втянуть ее в сферу своего влияния. Надо сказать, что увлеченность немецко-прибалтийских исследователей историей немецкого присутствия в Восточной Прибалтике существенно ограничивала их представления о соседних с Ливонией государствах, и в том числе о Московской Руси. Пренебрегая внимательным изучением процессов, которые там протекали, они восполняли образовавшиеся пробелы при помощи аксиоматических концептов, к числу которых принадлежал и постулат о пресловутой «русской угрозе». Освященный авторитетом нескольких поколений историков, к началу XX в. он обрел непоколебимость догмата и уже потому, как казалось, не нуждался в научном освидетельствовании. Да и политическая обстановка 20–30-х гг. XX в. для пересмотра устоявшихся представлений была явно неподходящей. Обретение Латвией и Эстонией государственного суверенитета коренным образом изменило общественный настрой и самих этих странах. Старые противоречия были устранены, но на их месте возникли новые. Так на смену противостояния немецко-прибалтийской оппозиции политике царского самодержавия пришла напряженность отношений эстонцев и особенно латышей с балтийскими немцами. Последние оказались на положении этнического меньшинства, вынужденного подчас доказывать свое «право на родину».

Между тем в молодых республиках зарождалась своя национальная историография, и исследовательские традиции, созданные историками-немцами, стали восприниматься подчас как вредный атавизм, подлежащий изживанию. Особенно заметно эта тенденция проявилась в буржуазной Латвии времен диктатуры К. Ульманиса (1934–1940)[66], когда балтийские немцы начали подвергаться усиленному политическому прессингу. В этот период многие историки немецкого происхождения были отстранены от преподавания в университетах и прочих учебных заведениях, потеряли возможность заниматься научной работой и публиковаться. Деятельность Общества по изучению истории и древностей и Курляндского общества по изучению литературы и искусства, снискавших заслуженное признание не только в Латвии, но и в Западной Европе, оказалась под жестким правительственным контролем и должна была соответствовать условиям, которые выдвигало перед ними латышское правительство. Немецкие историки пытались оказывать противодействие столь пагубной для них политике. Так, например, в 1937 г. в Риге начал работу исследовательский институт, носящий имя немецкого историка XVIII в. И. Г. Гердера, во главе которого стали А. Бауэр, Р. Виттрам и сын прославленного лифляндского медиевиста Л. Арбузова Л. Арбузов-младший. В том же году начала выходить серия «Источники и исследования по балтийской истории» («Quellen und Forschungen zur baltischen Geschichte»), которая была призвана расширить эдиторские возможности историков-немцев. Однако попытки такого рода только усилили давление со стороны правительственных сфер, вынуждая немецкую профессуру сворачивать свою деятельность и уезжать за границу.

Обстоятельства заставляли прибалтийских немцев крепить связи с Германией. В конце 1930-х гг. расширились и стали разнообразнее отношения немецких и балтийских историков, но вместе с тем немецко-прибалтийская историческая наука начала испытывать сильное воздействие со стороны правительственных сфер германского рейха. С приходом к власти Гитлера правящие круги нацистской партии приступили к разработке планов нового «натиска на Восток», что предопределило их усиленный интерес к обстоятельствам возникновения «немецкого жизненного пространства» в Восточной Европе, средневековой Прибалтике, Немецкому ордену и «судьбоносной» борьбе немцев против «славянства». В ответ на вполне определенный политический заказ многие немецкие историки, с которыми сотрудничали их коллеги из Латвии и Эстонии, начали разрабатывать «ливонскую тематику», причем в полном соответствии со сценарием фашистской пропаганды[67].

Прибалтийские исследователи вынуждены были также подчиняться правилам игры, тем более что другого выхода у них фактически не было.

Репатриация 1939 г. заставила многих из них покинуть Латвию и обосноваться на территории рейха, который стал их новой родиной. Основание в 1941 г. университета в Познани, который должен был превратиться в эпицентр распространения немецкой образованности в оккупированной Польше, дало возможность ряду историков-репатриантов обрести работу и вернуться к научным изысканиям. Поэтому неудивительно, что они в совершенно новых условиях продолжали «думать и действовать так, как диктовала им политика», только на сей раз политика фашистской Германии. Так, например, в работах немецко-прибалтийских историков того времени особо подчеркивался военно-героический характер средневековой Ливонии, которая, будучи неотъемлемой частью Священной Римской империи, несла основной груз ответственности за предотвращение проникновения на Запад «славянского варварства».

В канун Второй мировой войны вновь стал активно эксплуатироваться образ магистра Вольтера фон Плеттенберга. В 1935 г., когда отмечалось 400-летие его смерти, была опубликована краткая биография магистра, написанная Л. Арбузовым, в которой вновь муссировалась мысль о выдающемся вкладе Плеттенберга в борьбу с «русской угрозой». Особо отмечалось, что благодаря одержанным им победам ливонские немцы получили возможность укрепить свое национальное единство настолько, что их потомки затем на протяжении столетий могли сохранять высокий уровень самосознания и культуры[68]. Такого рода «научные выводы» можно найти также в работах других немецко-прибалтийских историков[69], которые содержали мало оригинального, но все были выдержаны в духе антироссийских настроений, особенно усилившихся после вхождения Латвии и Эстонии в состав СССР. Возможно, прав М. Хен, автор очерка, посвященного немецко-прибалтийским историкам периода 1918–1945 гг., который объясняет их зависимость от фашистских идеологических установок еще и тем, что победы Третьего рейха означали для них реванш за унижения, пережитые ими в Латвии и Эстонии после 1918 г., а для тех, кто в 30-х гг. оказался в эмиграции, успехи фашистской внешней политики давали надежду вернуться на родину[70]. Во всяком случае, Л. Арбузов, которого принято считать «неполитическим» историком, воспринял нападение Германии на Советский Союз как «воплощение наших надежд, как самое смелое желание, которое всегда стояло за [строками] наших научных трудов»[71].

В те же самые суровые 30–40-е гг. по другую сторону идеологического фронта получила развитие совершенно иная трактовка проблемы русско-ливонских отношений. Советская историческая школа многое восприняла из наследия дореволюционной историографии и в числе прочего — постулат об исторической оправданности и насущной необходимости борьбы России за выход к Балтийскому морю, которую она вела в Ливонии в конце XV и на протяжении всего XVI в. В 1939–1940 гг., когда готовилось и осуществлялось присоединение к СССР Латвии, Эстонии и Литвы, этот постулат приобрел особую актуальность и был запечатлен в ряде научно-популярных публикаций[72]. Противостояние советского народа фашистской агрессии в годы Великой Отечественной войны придало ему героическое и даже эпическое звучание. В центре внимания историков оказались события военной истории, где по-прежнему первые позиции принадлежали Ледовому побоищу и князю Александру Невскому. В 1942 г. к 700-летнему юбилею легендарного сражения вышло в свет несколько исторических статей ведущих историков страны и множество популярных брошюр и газетных публикаций. Их невозможно сопоставлять по качеству подачи материала, но идейная направленность была совершенно идентичной. Они были призваны восславить героическую борьбу русского народа с немецкой агрессией и посредством тезы «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет», ставшей в сражающейся стране чрезвычайно популярной благодаря фильму С. Эйзенштейна, провозвестить грядущую Победу[73].

В военные годы многие советские историки, среди которых были лучшие представители отечественной исторической науки, такие как С. В. Бахрушин, Ю. В. Готье, М. Н. Тихомиров, Н. П. Грацианский, обратились к теме Ливонской войны[74]. Но, как и в случае с работами, посвященными Ледовому побоищу, интерпретация этого крупного военного конфликта, в котором Россия играла одну из ведущих ролей, предопределялась исключительно политическим моментом или — здесь мы воспользуемся лексическим изобретением немецкого историка X. Бокманна — «историзирующей идеологией» (historisierende Ideologie). Характерную узнаваемость, к примеру, приобрел Ливонский орден, в котором советские историки видели исключительно милитаристскую организацию, которая поработила народы Восточной Прибалтики и в силу своего характера самим фактом существования представляла смертельную угрозу для русских земель. Исследований как таковых не проводилось; их заменяла «спроецированная на прошлое современная политика»[75].

Но тогда шла тяжелая война, в которой обеими воюющими сторонами в больших масштабах были задействованы средства идеологического и психологического воздействия, предполагавшие «тотальную мифологизацию всего общественного сознания того времени» (В. И. Матузова). Советских историков не стоит упрекать в отсутствии профессионализма, поскольку вовсе не оно, а долг патриота, желавшего в меру своих сил приблизить желанную победу, призывал их предпочесть научным разработкам искусственные образы России-победительницы, одолевшей «немца» на льду Чудского озера и на полях сражений Ливонской войны. Плохо было то, что в отечественной историографии того времени напрочь отсутствовала традиция научного изучения проблем, связанных с Ливонским орденом и «Старой Ливонией», а исследование русско-ливонских отношений, как экономических, так и политических, проводилось в жестких концептуальных рамках сталинской эпохи[76]. Положение дел можно было бы изменить, если б вскоре после окончания Великой Отечественной войны советские историки приступили к научной разработке прибалтийской проблематики и тем самым создали известный противовес пропагандистским штампам. Однако в силу сложившихся условий, о которых речь пойдет дальше, такого рода работа проведена не была. А между тем учебники, художественная литература и кинофильмы продолжали внедрять в общественное сознание представление о Ливонии как о государстве, которое не только веками проводило в отношении России недружественную, агрессивную политику, но и тормозило ее экономическое и политическое развитие.

Переломить обстоятельства и изменить положение советским историкам помешала в первую очередь эскалация холодной войны, в которой «политическая историография» играла далеко не последнюю роль. В послевоенные годы историки-эмигранты из числа балтийских немцев, оказавшихся в Германии, во главе с Л. Арбузовым и Р. Виттрамом создали при Геттингенском университете центр по изучению истории стран Балтии. В 1950 г. при активном участии тех же историков в прекрасном старинном городе Марбурге был основан Институт по изучению истории немецкой колонизации в Восточной Европе, которому присвоили имя выдающегося немецкого историка XVIII в. И. Г. Гердера (Herder-Institut). Сотрудники этих научно-исследовательских центров и положили начало так называемому «остфоршунгу», как в 50-х гг. XX в. стал называться новый, в большой степени политизированный подход к проблеме международных, в частности славяно-германских, отношений. Он был нацелен на пересмотр решений Потсдамской конференции, касавшихся новой границы Польши (по рекам Одер и Нейсе), а также Восточной Пруссии (Калининградской области), которая вошла в состав СССР.

Поскольку историков, представлявших «остфоршунг» в 50–70-х гг., интересовала в основном историческая судьба Пруссии, Западной и Восточной, «ливонская тематика» разрабатывалась ими мало и, по сути дела, была представлена лишь небольшой группой исследователей, возглавляемой П. Виттрамом и П. Йохансеном. Не будет ошибкой сказать, что эти два историка при всей несхожести их интересов (Виттрама занимала политическая история Прибалтийского региона, а Йохансен являлся специалистом в области ганзейской торговли) определили основные направления исследования русско-ливонских отношений на десятилетия вперед. Объединяло их сходство во взглядах на проблему истоков конфликта России и Ливонии в конце XV — начале XVI в., поскольку оба они полагали, что главная его причина заключалась в нарушении исходного баланса, существовавшего на протяжении всего Средневековья по обе стороны русско-ливонской границы. Соседство с Великим Новгородом и Псковом не грозило Ливонии серьезными проблемами в силу по меньшей мере двух обстоятельств — противоборства «феодальных республик» друг с другом и их заинтересованности в развитии торговых контактов с ливонскими городами. С появлением на восточных рубежах Ливонии Московского государства, которое установило свой протекторат над Псковом, а потом присоединило Новгород, ситуация изменилась. С этого момента над ливонским государственным сообществом навис дамоклов меч в виде угрозы завоевания могущественным восточным соседом, от которого его до поры до времени гарантировал конфликт великого князя Московского Ивана Васильевича с Великим княжеством Литовским[77]. Сходную позицию можно обнаружить также в работах Г. фон Рауха и В. Ленца[78].

80-е гг. прошлого века стали для немецкой исторической науки переломным моментом. В 1980 г. в ходе работы конференции по проблемам изучения духовно-рыцарских орденов из уст историка К. Эльма прозвучало обращение к коллегам — немецким и польским историкам — с призывом отказаться от атавизмов идеологического противостояния, избавиться от изживших свой век традиций «остфоршунга» и «политической историографии» и обратиться к подлинно научной полемике[79]. Призыв был услышан, и за последние неполные три десятилетия европейская наука в изучении немецкого присутствия в Восточной Европе, в том числе и средневековой Прибалтике, совершила заметный рывок. Благодаря усилиям М. Хельмана в конце 80–90-х гг. прошлого века стало развиваться так называемое «социальное направление», в рамках которого исследовались типологические особенности средневекового ливонского общества и «орденского государства» в Ливонии, а также характер отношений Старой Ливонии со Священной Римской империей[80]. Кроме того, большое значение для изучения специфики ливонского подразделения Немецкого ордена имеют труды Ф. Беннингхофенна[81], К. Милитцера и Л. Фенске[82], а также 3. Нейтманн[83].

Что касается русско-ливонских отношений, то здесь ситуация складывается неоднозначно. Благодаря таким специалистам по истории Русской Ганзы, как Н. Ангерман (Германия) и Э. Тиберг (Швеция), а также У. Киршнеру, П. Жанену, В. Павулансу, X. Пиримяэ, Ю. Кивимяэ, А. Атману, Э. Хардер-Герсдорф, К. Брюггеману и др.[84], далеко вперед подвинулось изучение всего спектра русско-ливонских контактов в области международной торговли. В работах эстонских историков А. Моора и А. Селарта представлено оригинальное видение обстановки на руссколивонской границе в эпоху Средневековья. Заслуживает особого внимания объемный труд А. Селарта «Ливония и Русь в XIII в.»[85], в котором автор полностью отступил от традиций «политической историографии» и представил объективную картину «единства многообразия» отношений русских земель и государств ливонского сообщества на первом этапе их сосуществования. Нельзя также не отметить книгу немецкой исследовательницы М. Зах «Верховный магистр и великий князь: Отношения между Немецким орденом в Пруссии и Московским государством в начале Нового времени», в которой самым внимательным образом рассмотрена проблема межгосударственных отношений в Восточной Европе первой половины XVI в. и той роли, какую играл в них Немецкий орден[86]. Можно также упомянуть ряд серьезных исследований современных европейских историков, посвященных проблемам Ливонской войны[87]. Что же касается истоков русско-ливонских противоречий рубежа ХV–ХVІ вв., то в современной зарубежной историографии данный вопрос не нашел еще должного освещения. Исторические обзоры на эту тему, среди которых следует выделить статьи польского историка M. Бискупа[88], в целом сохраняют традиционную, выработанную немецко-прибалтийской историографией трактовку, мало чем отличающуюся от заключений Р. Виттрама и П. Йохансена.

Положение с исследованием темы русско-ливонскою конфликта рубежа ХV–ХVІ вв. в отечественной исторической науке в настоящее время оставляет желать лучшего. Долгие годы холодной войны и отражение натиска «остфоршунга» на идеологическом фронте отнюдь не содействовали появлению в советской историографии объективного взгляда на проблему. Но нет худа без добра — во многом благодаря «остфоршунгу», который в работах советских ученых не раз подвергался острой критике[89], тема контактов России со странами Балтийского региона в послевоенные годы оказалась востребованной научными кругами. Важным достижением советских историков было то, что они неизменно рассматривали балтийское направление политики московских государей в широком контексте международных политических и экономических отношений зарождающегося Российского государства, которые определялись характером и потребностями его внутреннего развития. В связи с этим следует упомянуть работы И. П. Шаскольского, К. В. Базилевича, Н. А. Казаковой, В. Н. Балязина, И. Б. Грекова, Б. Н. Флори, А. Л. Хорошкевич[90], научную значимость которых мы признаем и в настоящее время.

Начавшаяся в 80-х гг. перестройка, бурные и тяжелые 90-е гг., сопровождавшиеся экономическими и политическими потрясениями, начало нового тысячелетия, когда обновленное Российское государство постепенно стало выходить из состояния глубокого кризиса, — все эти события вызвали большой спрос на информацию по проблемам государственного строительства. Период правления великого князя Ивана III Васильевича, с именем которого принято связывать начальную фазу политической централизации, неизменно находится в центре исследовательского интереса. Внешняя политика этого государя, и в частности область русско-ливонских отношений рубежа ХV–ХVІ вв. («балтийский вопрос»), также не оставлена без внимания. В этой связи можно назвать работы А. А. Зимина и Ю. Г. Алексеева, содержащие небольшие экскурсы с характеристикой той тревожной обстановки, которая возникла на северо-западной окраине Московской Руси в конце XV столетия[91]. Подобным же образом тема затронута в биографиях Ивана III, представленных на суд широкого круга читателей Р. Г. Скрынниковым и Н. С. Борисовым[92]. Безусловно, интересны также книги В. А. Волкова и Ю. Г. Алексеева, посвященные военной истории той эпохи[93].

Специального исследования русско-ливонских противоречий конца XV в. в российской историографии за последние годы не появлялось. Отечественные историки зачастую остаются в плену построений полувековой и столетней давности, выполненных в соответствии с канонами политической историографии и за десятилетия глубоко укоренившихся в коллективном сознании. В подавляющем большинстве случаев историки придерживаются представлений о позитивном характере устремления молодого централизованного Российского государства к берегам Балтики, развивают идею о намерениях московских государей конца ХV–ХVІ вв. покончить с господством Ганзы в балтийской торговле и самим «ногою твердой стать при море»; в разных вариациях повествуют о серьезной угрозе, какую якобы представлял для России союз ливонских государств, и об агрессивных планах в ее отношении, которые лелеяло руководство Ливонского ордена, в первую очередь магистр Вольтер фон Плеттенберг. Эти посылки отмечены заданностью, упрощают и искажают предысторию русско-ливонского конфликта, под знаком которого прошел почти весь XVI в. и который эхом отдавался в судьбах прибалтийских народов, немцев и россиян на протяжении столетий.

Во время научной конференции «Балтийский регион между Германией и Россией», которая проходила в июне 2007 г. в Люнебурге, профессор М. Гартлеф, обращаясь к аудитории с приветственным словом, предостерег собравшихся историков, социологов, искусствоведов, филологов из разных стран от необдуманных заявлений и огульных обвинений, дабы не оказаться, по его словам, в положении слона в посудной лавке и не сломать хрупкую конструкцию современного «балтийского вопроса».

Русско-ливонский конфликт рубежа ХV–ХVІ вв. никогда не был объектом непредвзятого изучения, но традиционно использовался для построения моделей, контуры которых определяются политикой. Помещенная немецко-прибалтийскими историками в жесткие рамки политической историографии, тема не покидает своего крепко слаженного «футляра». Исторические коллизии, связанные с возникновением и развитием русско-ливонского конфликта, продолжают влиять на положение дел в современном мире, а потому политическая историография не сдает своих позиций. В наше время от историков требуются гигантские усилия, чтобы преодолевать рудименты «теории противостояния» двух миров-антиподов, какими вот уже много столетий представляются «Старая Ливония» и Русь.

Все дискурсы теории противостояния, в рамках которой обычно рисуется картина русско-ливонского конфликта, в целом сводятся к вопросу «кто виноват?», а каждый историк отвечает на него в зависимости от своей национальной и конфессиональной принадлежности, политических пристрастий и антипатий. Так, может, вместо исконного «кто виноват?» задаться вопросом «как это получилось?» и попытаться прояснить его, исходя из состояния противоборствующих сторон — Московской Руси и Ливонии, а также всего спектра межгосударственных отношений, сложившихся в Балтийском регионе к концу XV столетия.

Другими словами, «проблема конфликта», или его предыстория, нуждается в серьезном исследовании, опирающемся на широкую источниковедческую базу и принципиально иную, чем в случае с политической историографией, методологию. За последние годы российские историки, занятые изучением проблемы русско-ливонских отношений периода Средневековья и раннего Нового времени, показали, что готовы разрушать сложившиеся стереотипы. Доказательством тому могут служить работы Е. Л. Назаровой, посвященные взаимоотношениям немецких крестоносцев с Псковом, Новгородом и другими русскими землями в XIII в. В ее исследованиях традиционное деление участников событий на «наших» (хороших) и «не наших» (плохих) уступает место сложному переплетению политических интересов и весьма занимательным комбинациям. Много принципиально новых моментов, заставляющих отказаться от устаревших представлений, содержится в научных работах по истории русско-ливонских отношений середины и второй половины XVI в., опубликованных в последние годы А. Л. Хорошкевич и А. И. Филюшкиным[94]. Промежуток же между двумя временными вехами — серединой XIII и серединой XVI в. — в современных отечественных исследованиях по истории русско-ливонских отношений остается фактически незаполненным.

Главной помехой этому являются несколько взаимосвязанных обстоятельств. Прежде всего — слабая изученность отечественной исторической наукой всех сторон жизни средневековой Ливонии, поэтому из-за отсутствия объективной информации используются непроверенные штампы. Отсутствие историографической школы по данному направлению выглядит парадоксально, если вспомнить близкое соседство и тесное переплетение исторических судеб России и прибалтийских республик. Однако факт остается фактом — крупных специалистов по истории Старой Ливонии, чьи имена можно было бы поставить в один ряд с именами К. Ширрена, отца и сына Арбузовых, П. Йоханзена, М. Хельмана, Н. Ангерманна и многих других зарубежных коллег, российская наука пока не имеет. Между тем определить природу русско-ливонского конфликта без точного знания состояния, в котором находилась Ливония на момент его завязки, думается, невозможно. Точно так же нельзя говорить об импульсе агрессии, исходившем якобы от Ливонского ордена, не представляя себе его типологических особенностей и характера развития в ХV–ХVІ вв. И если мы признаем, что в потоке событий рубежа двух столетий Вольтер фон Плеттенберг играл далеко не последнюю роль, то правильным будет познакомиться поближе с его колоритной фигурой, тем более что этот ливонский магистр по праву считается одним из выдающихся политических деятелей своей эпохи.

В силу того что волею судеб прибалтийские территории сначала в качестве губерний являлись частью Российской империи, а потом уже как республики вошли в состав Советского Союза, их историческое прошлое, включая и средневековый его отрезок, очень долго воспринималось у нас в качестве составной части курса «Истории России», а затем «Истории СССР». В рамках же этой исторической специальности история Прибалтики, как, впрочем, и других «национальных окраин» России, всегда занимала периферийное, далеко не престижное, а потому мало востребованное исследователями положение. Более того, все, что было связано со Старой Ливонией, в нашей стране изучали специалисты по отечественной истории, а не медиевисты, занимающиеся западноевропейским Средневековьем и обладающие более серьезной языковой подготовкой и навыками работы со средневековыми европейскими документами. Русисты же, принимаясь за изучение истории Ливонии, в первую очередь обращались к источникам русского происхождения — летописям, договорам и в меньшей степени к актовому материалу, а ливонские чаще всего привлекали в виде произвольных «стихийных» выборок, и притом не всегда репрезентативных.

Между тем русские летописи, на которые главным образом и опираются наши представления о русско-ливонских противоречиях конца XV — начала XVI в., подобно всем нарративным источникам требуют тщательного критического освидетельствования — в противном случае достоверность предоставляемых ими сведений может оказаться весьма сомнительной. Не будем также забывать, что русское летописание указанного периода осуществлялось под пристальным контролем московских государей, а потому отличалось ярко выраженной тенденциозностью[95]. Что же касается международных договоров, то надо иметь в виду, что подобного рода документы обычно фиксируют некую завершающую стадию переговорного процесса, в ходе которого тщательно отобранные факты, поданные сквозь призму восприятия договаривающихся сторон, подвергались дополнительной деформации, неизбежной при выработке компромиссных решений. В то же самое время все нюансы происходивших событий с присущим им многообразием и динамикой неизбежно оставались за строкой договорной грамоты.

Деловая документация — это своеобразное зеркало повседневной деятельности различных административных инстанций по обе стороны границы, — безусловно, могла бы осветить взаимоотношения двух стран с наибольшей степенью достоверности. Но вот беда — с русской стороны она практически отсутствует. Сетуя на это досадное обстоятельство, российские историки далеко не в полной мере воспользовались возможностями, какие предоставляет комплекс ливонской и ганзейской деловой документации, в которой многие стороны русско-ливонских отношений благодаря усердию канцелярских служб ливонских ландсгерров и городов получили довольно полное отражение.

Состояние базы источников по истории средневековой Ливонии нельзя охарактеризовать однозначно. Архив Ливонского ордена исчез уже в годы Ливонской войны. Часть входивших в него документов, в том числе и те, что касаются дипломатических сношений Ливонии с Московским государством конца XV — начала XVI в., исследователям удалось обнаружить в Государственном шведском архиве в Стокгольме, в университетской библиотеке Упсалы (Швеция) и в Государственном датском архиве в Копенгагене[96]. Объемные фонды документации сохранились в городских архивах Таллина (Ревеля)[97] и Риги[98], а также ганзейских городов. Множество документов, связанных с историей Ливонии, хранилось в Тайном Королевском архиве в Кенигсберге. В 1833 г. известный исследователь истории Прибалтийского края К. Е. Напиерский составил их каталог, который чуть позже опубликовал под названием «Индекс исторических и дипломатических документов по истории Ливонии, Эстонии и Курляндии»; документы, датированные временем правления Плеттенберга, вошли во второй том этого издания[99]. Во время Второй мировой войны Кенигсбергский архив был вывезен в Германию, сегодня находится в фондах собрания Тайного государственного архива прусского культурного наследия (Geheimes Staatsarchiv Preussischer Kulturbesitz. Berlin-Dahlem) в Берлине[100].

Ливонские документы рассредоточены по нескольким собраниям. Стараниями немецко-прибалтийских историков XIX — начала XX в., занимавшихся поисками, изучением и публикацией источников по истории Старой Ливонии, мы располагаем представительными сводами опубликованных документов, некоторые из которых исчезли в буре революций и войн XX столетия. Невозможно представить изучение балтийского Средневековья без Собрания документов по истории Ливонии, Эстонии и Курляндии (LEKUB), составление которого продолжалась в течение 80 лет (1828–1910) на уровне лучших европейских публикаций[101].

Второй раздел LEKUВ, ответственным редактором которого был известный прибалтийский медиевист Л. Арбузов, состоит из 3 объемных томов и содержит документы по начальному периоду правления магистра Плеттенберга, к 1494–1510 гг.[102] Их публикации предшествовала кропотливая подготовительная работа в прибалтийских и зарубежных архивах. Арбузов и его помощники исследовали фонды городских архивов Ревеля и Риги, собрания Библиотеки ливонского рыцарства и Общества по изучению истории и древностей остзейских провинций России в Риге, архив эстляндского рыцарства в Ревеле и курляндского рыцарства в Митаве, остзейские частные архивы, государственные архивы в Кенигсберге, Стокгольме, Копенгагене, ганзейских городах, а также Центральный архив Немецкого ордена в Вене. Подавляющее количество документов их ливонских разделов доступно читателям благодаря LEKUВ.

Документы по истории русско-ливонских отношений представлены в нем исключительно широко. В подборку вошли: деловая переписка ливонских городов и епископов, отчеты дипломатов, рапорты, которые направляли ливонскому магистру Плеттенбергу его подчиненные, письма самого магистра, послания верховных магистров и других высокопоставленных лиц Немецкого ордена, иноземных государей и римской курии. Издание сопровождается справками о месте хранения документов, кратким описанием оригиналов, по необходимости — комментариями, а кроме того, содержит сведения об их предыдущих публикациях. Строгое соблюдение принципа хронологии позволяет не упускать из виду канву событий, к которым они имеют отношение.

Одновременно с подготовкой публикации LEKUB Л. Арбузов подготовил 3-й том полного собрания рецессов (протокольных записей) ливонских ландтагов за 1494–1535 гг. (AR)[103]. Хронологические рамки издания полностью совпадают с годами правления магистра Плеттенберга, что предполагает наличие свидетельств обострения русско-ливонских противоречий. В него включены также документы заседаний ландтагов.

Невозможно обойтись без двух многотомных изданий ганзейских источников, опубликованных в Германии в конце XIX в. В собрании «Ганзейских рецессов» (HR)[104] кроме протоколов ганзейских съездов (ганзетагов) представлены многочисленные документы, касающиеся ганзейской торговли и дипломатии, а также международной ситуации в зоне ганзейского присутствия, вкупе с западными окраинами русских земель. Интересующий нас временной отрезок с конца 80-х гг. XV и по начало XVI в. отражен в 3–5-м томах третьей серии этого издания. 11-й том «Собрания ганзейских документов» (HUB)[105] содержит документы 1451–1500 гг.

Ливонские документы времен Русско-ливонской войны опубликованы в 4-м томе журнала «Сообщения по истории истории Ливонии, Эстонии и Курляндии»[106]. Издание ливонских источников по русско-ливонским переговорам 1480–1490-х гг. осуществил Г. Гильдебрандт[107].

Комплекс ливонских и ганзейских документов, опубликованных немецко-прибалтийскими и немецкими историками XIX — начала XX в., велик, но российскими исследователями до конца не изучен. Объем представленной в нем информации, разнообразие состава ее авторов и корреспондентов, канцелярский, а зачастую конфиденциальный характер выгодно отличают ее от повествовательных памятников и заставляют относиться серьезно к содержащимся в нем сведениям. Изучение объемного документального фонда предполагает комплексный подход, который позволяет представить картину происходивших событий в динамике их развития, нежели это можно сделать с помощью отдельных документов.

Прекрасным дополнением к ганзейско-ливонским комплексам документальных памятников служат издания источников из сопредельных Ливонии государств. Документы по истории Швеции опубликованы О. С. Ридбергом[108]. 4-й том этого издания содержит материалы времен Русско-шведской войны 1495–1497 гг. и Датско-шведской войны 1497 г. переписку властей Швеции и ливонского епископата. «Древние памятники Польши и Литвы»[109] и Литовская Метрика[110] содержат дипломатическую переписку государей Литвы и Москвы, в т. ч. по их отношениям с Ливонией.

Нельзя обойти вниманием сборник имперских источников времени императора Максимилиана I Габсбурга, среди которых находятся документы русско-имперских переговоров 1489–1493 гг., касающиеся Ливонии[111].

Документальные издания русских источников не слишком велики и содержат в основном тексты межгосударственных договоров и дипломатическую переписку[112]. Особой значимостью для понимания балтийского направления внешней политики Ивана III обладают документы архива московского Посольского приказа и в их числе — описания приемов иностранных послов при великокняжеском дворе, хода переговоров, содержания посланий и инструкций, которые вручались русским послам, отбывавшим в чужие земли, а также их отчеты о выполнении возложенных на них поручений. Посольские дела, статейные списки в конце XVI в. были объединены в посольские книги. В 1851 г. документы рубежа ХV–ХVІ вв. были опубликованы в 1-м томе издания «Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными»[113].

Русские летописи — I Новгородская[114], I и II Софийские[115], I, II и III Псковские[116], Воскресенская[117], Никоновская[118] отразили русско-ливонские отношения наиболее полно, однако их информацию надлежит соотнести с данными ливонских и ганзейских документов.

В ливонских исторических сочинениях второй половины XVI — начала XVII в., принадлежавших перу Т. Хорнера, Т. Бреденбаха, И. Реннера, С. Хеннига, Б. Рюссова, Ф. Ниенштедга, идейная направленность откровенно доминирует над исторической достоверностью, что породило обилие ошибок и неточностей. Они были написаны десятилетия спустя в иной исторической обстановке.

Многие исторические сочинения ливонской хронистики конца XV — начала XVI в. исчезли или, как Ревельская хроника и хроника рижских архиепископов, дошли в виде фрагментов.

Среди сохранившихся хроник следует выделить «Историю», написанную рижанином Германом Хелевегом, называемую из-за красного переплета «Красной книгой»[119], первую по времени возникновения ливонскую городскую хронику, содержащую повествование о ливонской истории с середины XV в. и до 1489 г. Хелевега более интересовали перипетии конфликта Риги с Ливонским орденом, а не внешняя политика, но сведения о ней в его сочинении тоже присутствуют.

Своеобразным продолжением хроники Хелевега могут считаться ганзейские исторические сочинения. Ганзейцы постоянно испытывали пристальный, деловой интерес к событиям в Ливонии и находили возможность получить информацию из первых рук. Любекский гуманист Альберт Крантц (1450–1517) в 1492 г. побывал в Ливонии с миссией содействия заключению мира между Ливонским орденом и восставшей против него Ригой. Спустя несколько лет он составил историко-географическое описание стран Балтийского региона и России, опубликованное после его смерти под названием «Вандалия»[120]. Ему мы обязаны рядом интересных наблюдений о положении дел в Ливонии конца XV в., в частности рассказом о закрытии Немецкого подворья в Новгороде в 1494 г.

Граждане возглавлявшего Ганзу Любека теснее, чем прочие ганзейцы, были связаны с ливонскими городами и Новгородом, а потому любекская городская хроника Раймара Кока 1540-х гг. представляет сведения о происходивших там событиях[121]. В ней, как и в «Вандалии» Кранца, изложены обстоятельства ликвидации ганзейской конторы в Великом Новгороде, русско-ганзейских переговоров в Нарве в 1498 г.

Ливонский орден также фиксировал происходящее. В замке Венден, главной резиденции его магистров, составлялись Магистерские хроники, а примерно с 1500 г. еще и Малая магистерская хроника. Они малоинфомативны, но отражают внимание руководства ордена к ведению официального историописания[122]. В силу чрезвычайной краткости они не дают возможности воссоздать картину событий. К счастью, мы располагаем интереснейшим сочинением — «Прекрасной историей об удивительных деяниях государей Ливонии в борьбе с русскими и татарами»[123] или «Прекрасная история» (Schonne Hystorie). Ее содержание охватывает события 1491–1507 гг., включая Русско-ливонскую войну 1501–1503 гг. Впервые она была опубликована в Кельне в 1508 г. без указания имени автора. В начале XX в. Л. Арбузов выдвинул предположение, что им являлся Кристиан Бомховер, личный секретарь магистра Плеттенберга, который одно время представлял Ливонский орден в Папской курии, а потом занимался распространением в Нижней Германии «крестоносных», или «юбилейных», индульгенций[124].

Сугубо прагматические цели «Прекрасной истории» сделали из нее «содержащий красивое повествование нижненемецкий пропагандистский листок» (Р. Виттрам), который донес до немецких земель образ «мрачной и нечестивой России». Что же касается Ливонского ордена и магистра Плеттенберга, то они представлены в ней как подлинные защитники Ливонии и всего католического мира, которых сам Бог призвал организовать отпор «этим русским схизматикам». Однако, несмотря на вполне понятную тенденциозность, «Прекрасная история» обладает несомненной исторической ценностью. Содержащаяся в ней информация исходит, без сомнения, от человека, имевшего доступ к официальной документации, о чем свидетельствует совпадение некоторых ее фрагментов с орденской корреспонденцией. Возможно, ее автор лично участвовал в походах магистра Плеттенберга на русские земли в 1501 и 1502 гг.[125] Эти эпизоды описаны с подробностями и эмоциями, которые присущи непосредственному свидетелю.

Часть I

«Старая Ливония» в XV в.

Глава 1

«Старая Ливония» и ее соседи

«Старая Ливония» (Livonia antiqua) некогда занимала территорию, на которой ныне расположены суверенные республики Латвия и Эстония. К концу XIV в. она окончательно оформилась в пределах естественных границ, образованных балтийским побережьем, Чудским озером и системой рек бассейна Дюны (Даугавы).

История Ливонии эпохи Средневековья и раннего Нового времени освещалась главным образом немецко-прибалтийской историографией. К историческим обзорам Л. Арбузова и Р. Виттрама в последние годы добавились объемная публикация «Немецкая история на востоке Европы. Балтийские страны» Герта фон Пистолькорса[126], работы М. Хельманна, Ф. Беннингхофенна, Н. Ангермана, Б. Йенига[127]. В 90-х гг. прошедшего столетия вопросами ливонской истории стали активно заниматься польские исследователи во главе с М. Бискупом[128]. Одно из их достижений — сборник «Ливония в Средние века. Власть ордена и епископов» с рядом научных статей по проблемам административного устройства Старой Ливонии[129]. Изучение городской жизни «Старой Ливонии» и ее политической культуры является в наши дни полем деятельности историков из стран Балтии И. Мисанса (Рига)[130], А. Селарта (Тарту) и Ю. Креема (Таллин)[131]. Интернациональный состав специалистов высокого уровня, которые в настоящее время ведут исследования в области истории средневековой Прибалтики, позволяет постепенно преодолевать негативные последствия длительного господства политической историографии, способствует расширению границ научного поиска, появлению новых оригинальных концепций, обмену мнениями, что помогает вырабатывать объективный подход к разрешению проблем истории Балтийского региона.

Вплоть до конца 80-х гг. прошлого века Ливония воспринималась историками как некое подобие Орденской Пруссии, хотя, как это хорошо показал М. Хельман, такая аналогия вряд ли уместна. Орденское государство в Пруссии являлось единым, и во главе его с 1309 г. стоял верховный магистр Немецкого ордена, в то время как определение «Ливония» существование целостного государства отнюдь не предполагало. С XIII в. оно распространялось на некую состоящую из нескольких политических образований конструкцию, внутри которой присутствовала сильная военная организация (Ливонский орден) и влиятельный епископат. Это был, говоря словами Н. Ангермана, своеобразный «маленький космос», образованный пятью самостоятельными духовными государствами, самым крупным из которых было государство Ливонского ордена или орденское государство. Его владения занимали территорию площадью 67 тыс. кв. км и располагались вдоль течения Даугавы, в Курляндии, Южной Эстонии, вдоль восточной границы и на острове Эзель (Саарема). Далее следовали архиепископство Рижское (более 18 тыс. кв. км), земли которого находились в Латгалии, и епископства Дерптское (Тартуское), Эзель-Викское (Сааре-Ляэненское) и Курляндское площадью соответственно 9,6; 7,6 и 4,5 тыс. кв. км. На территории Эстонии существовала также Ревельская епархия, находившаяся в подчинении архиепископа Лундского (Швеция), не располагавшего собственными земельными владениями.

Средневековую Ливонию нельзя назвать густонаселенной страной. Общая численность ее жителей к началу XVI столетия приближалась к полумиллиону человек. Таким было население меньшей по размеру Пруссии начала XV в., где было больше городов и поток немецких колонистов превосходил ливонские масштабы. Подавляющее большинство жителей Ливонии обитало в сельской местности. Крестьяне из «ненемцев»[132] — латыши, эстонцы, курши, земгалы составляли до 95 % общей численности ее населения. Немцы образовывали абсолютное меньшинство, хотя это не препятствовало им занимать лидирующие позиции во всех наиболее важных сферах общественной жизни. Братья-рыцари Ливонского ордена, представители рыцарского сословия и высшего духовенства, верхушка бюргерства — иными словами, самые богатые, влиятельные и политически активные социальные слои — были представлены выходцами из германских земель.

К концу Средневековья в Ливонии наметился экономический подъем, который стал возможен благодаря товаропроизводящему сельскому хозяйству и международной торговле, идеально соответствовавшим условиями развития европейского рынка. С середины XV в. Европа начала преодолевать последствия демографического спада XIV в., что вызвало увеличение спроса на товарную продукцию, в особенности на продовольствие. В ряде западноевропейских стран в связи с бурной урбанизацией, оседанием значительной части населения в городах и сокращением сельскохозяйственного сектора внутренних источников продуктов питания оказалось недостаточно, вследствие чего страны Восточной Европы смогли перевести свое аграрное производство на товарную основу.

Ливонии с ее развитым пашенным земледелием выпал шанс наряду с Пруссией, Польшей и Литвой занять прочное положение в системе европейского товарообмена в качестве поставщика сельскохозяйственной продукции, прежде всего зерна.

Незначительная плотность населения Ливонии обусловила специфику сельскохозяйственного производства[133], при которой основная нагрузка приходилась на крестьянское хуторское хозяйство (гезинде). Хутора с земельным наделом в 1 гак (8–11 га) располагались на отдаленном расстоянии друг от друга и по обеспеченности землей, инвентарем и рабочим скотом превосходили крестьянские подворья в России и Польше. Надо отметить, что наряду с владельцами гаковых наделов в Ливонии существовали и менее состоятельные крестьяне, владевшие половиной, третью и даже четвертью гака, однако основной груз земледельческого производства приходился на полноценные гезинде.

Формы крестьянской зависимости также были разными — от поземельной, связанной с выплатой повинностей, и до крепостной кабалы. Существовало также свободное крестьянство, хотя не многочисленное. Феодальные господа довольствовались в целом натуральными повинностями, первоначально не слишком обременительными. Кроме них крестьяне обязаны были нести в случае необходимости военную службу.

Стабильный рост цен на сельскохозяйственную продукцию в XV в. вызвал у феодалов-землевладельцев повышенный интерес к развитию помещичьего хозяйства. Число фольварков и мыз, производственную основу которых составляла уже не крестьянская, а барская запашка, стремительно увеличивалось. По мере их распространения обозначилась проблема рабочих рук, что уже к концу XV в. привело к распространению в поместьях барщинных работ[134]. Организация производства в поместье требовала постоянного внимания владельца, благо ему в среднем принадлежало всего 10–40 крестьянских хозяйств. К началу XVI столетия ливонское и эстонское рыцарство окончательно конституировалось как землевладельческое сословие[135].

Большинство ливонских вассалов являлись уроженцами Нижней Саксонии и Вестфалии, но были и представители местной онемеченной знати. Вассалы ливонских епископов образовали богатое и влиятельное сообщество, которое воздействовало на ландсгерров. Этому содействовала их высокая правовая защищенность, которая им чувствовать себя настолько уверенно, что к началу XV в. они стали претендовать на участие во власти.

Ливонский орден, располагавший значительной военной силой, долгое время не нуждался в большом количестве вассалов, и лишь малую толику своих обширных земельных владений передавал в держание «на ленном праве». Его ленники, которые образовывали служилое сословие лейманов[136], как правило, получали небольшие земельные участки размером в 1–2 гака с несколькими гезинде, за обладание которыми должны были нести службу: в случае войны выступали в ополчении, а в мирное время исполняли обязанности администраторов низшего звена. Подавляющая масса вассалов Латгалии, Курляндии и Земгалии не могла похвастаться богатством и политическим влиянием, и реальной угрозы могуществу ордена они не представляли.

Этого нельзя сказать о вассалах ордена из североэстонских областей — Гаррии (Харьюмаа) и Вирлянда (Вирумаа), которые до 1346 г. входили в состав датских владений. Уже к началу XIV в. они оформились в привилегированное, известное своим богатством и могуществом сословие. Высокое социальное положение его представители приобрели благодаря многочисленным земельным пожалованиям и привилегиям, полученным от датских королей в XIII — начале XIV в. Они предоставляли немецкому рыцарству, осевшему на эстонских землях, исключительные права, в том числе право сословного суда (мангерихта) и участия в работе особых собраний (мантагов), где решались вопросы местного управления. Данные привилегии заложили основу рыцарского права средневековой Эстонии, которое на протяжении нескольких столетий, вплоть до XIX в., надежно защищало его представителей от покушений со стороны властей. Рыцарство приобрело черты замкнутого привилегированного сообщества (communitas sive universitas vassalorum), которое чувствовало себя вправе осуществлять власть на эстонских землях без оглядки на далекого датского владыку. Уже тогда обладание привилегиями превратилось в основное средство самоидентификации эстонского рыцарства, а забота об их сохранности и приумножении во многом определила содержание его поведенческого кодекса.

В 1346 г. датский король Вальдемар IV за 19 тыс. марок продал Эстонию вместе с Ревелем верховному магистру Немецкого ордена Генриху Дуземеру (1345–1351), а тот передал ее под управление ливонскому магистру Госвину фон Херреке (1345–1359). С тех пор ливонские магистры принимали присягу верности от эстонских вассалов и граждан Ревеля, вершили над ними суд, осуществляли управление Гаррией и Вирляндом, передавали в ленное держание землю и другую собственность, а в случае войны созывали ополчение. Смена государя не привела к кардинальному изменению судеб гаррийско-вирляндского рыцарства. Благодаря своим привилегиям, обширным земельным владениям, сословной спаянности, родственным связям с дворянскими фамилиями Нижней Саксонии и Вестфалии вассалы ордена продолжали вести себя независимо, подчас высокомерно, временами устраивая «файды» (усобицы) против своего ландсгерра. Боясь потерять власть над Эстонией, руководство ордена вынуждено было считаться с их политическими настроениями, поскольку датские монархи не хотели смириться с потерей таких стратегически и экономически значимых областей, как Гаррия и Вирлянд, и выжидали удобного случая для их отторжения. В любой момент они могли использовать смуту в Эстонии себе во благо, а потому не стоит удивляться той осторожности, которую проявляли в отношении местного рыцарства верховные магистры Немецкого ордена и их «старшие гебитигеры в Ливонии», как именовались ливонские магистры в официальной документации.

Руководству Ливонского ордена удалось переломить ситуацию только в 1524 г., после того как магистр Плеттенберг за 24 тыс. гульденов выкупил у верховного магистра Немецкого ордена Альбрехта Бранденбургского право высшей юрисдикции над Эстонией. Он предполагал начать преобразование ее административной структуры, однако успехи Реформации помешали ему ограничить автономию эстонских вассалов.

И хотя вассалы ливонских ландсгерров представляли довольно разнородную массу, их обязанности были однотипны. Они исполняли «конную службу» (Rossdienst), которая предполагала личное участие ленника в ополчении в качестве конного воина, а также снаряжение крестьян в количестве, соответственном числу принадлежащих ему «дворов». В противном случае он должен был заплатить своему государю по 20 марок за каждое недопоставленное «копье». Экипировка ополченцев осуществлялась из его личных средств[137], и потому исполнение вассальной службы было связано с большими расходами, лишь отчасти восполняемыми добычей. Отправка на войну крепких парней плохо отражалась на трудовых ресурсах поместий, что существенно сокращало доходы землевладельцев. Вот почему в XV в. для вассалов стали желательны мирные времена.

Шаг за шагом рыцарство Старой Ливонии утрачивало признаки военного сословия и сосредотачивало свои жизненные интересы на повышении доходности сельскохозяйственного производства. Об этом свидетельствуют и конфликты вассалов с городами, которым не давала покоя возраставшая предпринимательская активность местных землевладельцев. Вассалы, в свою очередь, атаковывали города жалобами на укрывательство крестьян, которые от возраставшего гнета бежали под защиту городских стен и городского права.

Среди аграрного пейзажа возникали острова городов. Сначала их было около 20, все они возникли еще в эпоху завоевания и служили их феодальным господам — епископам и ордену в качестве крепостей и административных центров[138]. С середины XIV в. успехи Ганзейского союза в Восточной Прибалтике коренным образом изменили ситуацию. «Русскую» торговлю невозможно было представить без участия трех ливонских «коммун» — Риги, Ревеля и Дерпта.

Эти города считались крупными, хотя к началу XVI в. там проживало соответственно 10–15, 7–9 и 5–6 тыс. человек. В городах Ливонского ордена Пернау (Пярну) и Нарве, которые играли заметную роль в балтийской торговле, населения было по 800–1000 человек. Следом шли так называемые малые города Венден (Цесис), Феллин (Вильянди), Вольмар (Валмиера), Виндау (Вентспилс), Голдинген (Кулдига), которые в XV в. также удостоились членства в Ганзейском союзе. Если сюда добавить примерно с полсотни небольших «хакельверков» — административных и торговых центров местного значения с обязательным для них укреплением и церковным приходом, то получится довольно густая сеть городов и городков, каждый из которых внес свою лепту в развитие ливонской торговли.

Расцвет торговли ливонских городов объясняется не только их удачным географическим положением на границах с Русью и Литвой, но и местом в экспорте зерна, доставляемого туда с многочисленных ливонских поместий и мыз. Сведения о вывозе из Ливонии зерна впервые появляются в источниках уже в конце XIII в., хотя крупных масштабов он достиг лишь к началу XV столетия[139]. Кроме пшеницы и ржи, города переправляли на Запад продукцию лесных промыслов — лес, меха, воск, мед, деготь, смолу. Предметами экспорта были также лен и пенька, животный и рыбий жир, соленая рыба. Их поставляли в города не только владельцы поместий, но и крестьяне, чья предпринимательская активность была выше, чем у деревенского люда в Польше и на Руси. Но зерно в списке вывозимых из Ливонии товаров оставалось на первом месте. Значительная его часть оседала в Любеке, откуда затем перевозилась во внутренние районы Германии, или в Гамбурге, где его грузили на корабли для отправки в Нидерланды[140].

Города обеспечивали поставки в Ливонию западноевропейских товаров — соли из Франции, Испании и Германии, фламандского и английского сукна, одежды, благородных и цветных металлов, сельди, вина, пива, пряностей и южных фруктов; часть их затем направлялась в соседние страны, часть шла на внутреннее потребление. Железо и медь ливонские города получали из Швеции, куда вывозили сукно, зерно, соль, лен и пеньку. Тот же ассортимент шел в Финляндию в обмен на продукты скотоводства, рыболовства и охоты. Значение ливонских городов для балтийской торговли трудно было переоценить. В 1492–1494 гг. доля Ливонии в общем ее обороте составляла около 38,3 % (на прусские города, гораздо более многочисленные — 92 ганзейских города против 12, — приходилось только 18 %)[141].

Города являлись центрами ремесленного производства, поставляя на европейский рынок полуфабрикаты изделий изо льна, а кроме того, предметы особой гордости — кафель и камень (надгробные плиты) из Ревеля. Первоклассными были изделия ювелиров, изготавливавших нагрудные цепи, пояса, кинжалы традиционных эстонских форм. Однако массовый подвоз ремесленной продукции из Западной Европы скорее мешал, чем содействовал развитию местного ремесла, которое в основном обеспечивало потребности внутреннего рынка. Это была обратная сторона тесной привязки городов Ливонии к ганзейской торговле. В XV в., когда обстановка в Балтийском регионе начала накаляться, сказалась зависимость страны от внешних поставок вооружения (в первую очередь — пушек и боеприпасов, производство которых в самой Ливонии было крайне незначительным), а также металлов, пороха, селитры. Слабость промышленного потенциала во времена внешнеполитических потрясений всегда оборачивалась большими расходами, покрыть которые страна зачастую была не в состоянии.

Рига, Ревель и Дерпт, будучи главными торговыми и дипломатическими агентами Немецкой Ганзы в пределах русских земель, сумели приобрести значительный ряд привилегий. Еще в XIII в. Рига приняла право Гамбурга, которое затем в виде ее собственного права было воспринято большинством городов Старой Ливонии; только Ревель и эстонские города, которые прежде находились в датском подданстве, жили «на любекском праве». Оба варианта правового обеспечения способствовали превращению городских общин в значительную политическую силу[142]. Находясь в номинальной зависимости от духовных государей — ордена и епископов, они обладали широкой автономией и были вполне самостоятельны в торгово-предпринимательской деятельности и городском самоуправлении. Для приумножения своего политического веса города разработали оригинальную форму сотрудничества, которая предполагала созыв «городских съездов» (штедтетагов) — собраний, на которых их представители решали проблемы торговли и вырабатывали общую линию поведения в отношении Ганзы или ливонских ландсгерров. К концу XV в. на них перестали приглашать делегатов от малых городов, после чего экономическая и политическая стратегия полностью оказалась в руках городских властей Риги, Ревеля и Дерпта[143].

Во всех крупных и средних городах Ливонии наибольшим влиянием пользовались купцы, связанные с международной торговлей. Они держали в руках власть в городе, поскольку муниципалитет во главе с бургомистром рекрутировался исключительно из их числа. Средний слой городского населения составляли ремесленники, мелкие торговцы и городская интеллигенция. Они, как и «отцы города», значительной частью также были ливонскими немцами. Латыши и эстонцы, удельный вес которых колебался от ⅓ в крупных городах и до 90 % — в малых, относились к низшему, неполноправному слою городского населения и работали в основном в сфере услуг или поденного найма. Они были ограничены в праве приобретения собственности, доступа к престижным профессиям или вступления в ремесленные цехи. Последнее обстоятельство имело особое значение, поскольку только члены корпораций, подобных «большим гильдиям» купечества и «малым гильдиям» (т. е. ремесленным цехам), могли при посредничестве гильдейских старшин защищать свои интересы в городском совете. В Риге, где доступ в гильдии был открыт только для лиц немецкого происхождения, существовали профессионально-религиозные братства горожан-латышей, главным образом подмастерьев. Богатые подношения на алтари патронируемых этими братствами церквей свидетельствуют об их довольно высокой материальной обеспеченности.

Государственное устройство Старой Ливонии в XV в. сохраняло status nascendi и являлось сообществом пяти сеньорий-государств во главе с Ливонским орденом, архиепископом Рижским, епископами Дерптским, Эзель-Викским и Курляндским.

Орденское государство в Ливонии одно — из двух орденских государств, которые возникли на берегах Балтийского моря и представляли собой необычный для средневековой Европы тип государственности[144] — в качестве формообразующего элемента выступала духовно-рыцарская корпорация (орден), которая уже в первой половине XIV в. превратилась в замкнутую элитарную общность. Обладая структурами, более характерными для Нового времени, — прежде всего следует назвать постоянное войско и централизованный хозяйственно-административный аппарат, вместе с тем, она сохраняла черты чисто средневековой организации. Орден обладал всеми прерогативами феодального «земского правителя» — ландсгерра (Landsherr, dominus terrae) и взамен мира и справедливости, которые должен был гарантировать своим подданным, рассчитывал на исполнение ими служб и повинностей. Сочетание столь разных проявлений этатизма, феодального и «институционного», усиленного к тому же идеологической составляющей, и сообщало орденскому государству ту уникальность, которая выделяет его в ряду средневековых государств. Однако набор присущих ему типологических особенностей этим не исчерпывался. За последние 20 лет специалисты по истории Орденской Пруссии, к примеру, много сделали для изучения экономической стороны жизни орденского государства, и в частности особого, характерного лишь для него варианта эффективной организации домениального хозяйства[145]. Уместно также вспомнить о специфике социального антуража орденских государств, их правовой основе, идеологии и многом другом, что может быть использовано в качестве дефиниций для данной государственной организации.

Владения Ливонского ордена перемежались областями, находившимися под властью ливонских епископов, которые обладали статусом ландсгерров и в качестве носителей светской власти пользовались всеми прерогативами феодальных государей; исключение составляли епископ Ревеля, который не имел диоцеза и не мог претендовать на звание «господина земли», и епископ Курляндии, вследствие инкорпорации его владений в состав орденского государства оказавшийся в зависимости от ливонских магистров.

Владения же трех остальных ливонских епископов считались «марками» (пограничными областями) Священной Римской империи. В 1207 г. римский король Филйпп Швабский передал Ливонию в лен епископу Альберту, император Фридрих II Штауфен в 1225 г. пожаловал ему привилегию, которая поставила рижских епископов в один ряд с прочими имперскими князьями. Три ливонских епископа полагали себя носителями княжеского достоинства, особенно после 1237 г., когда капитул Ливонского ордена подчинился папской воле. Орден в середине XIV в. избавился от необходимости возобновлять присягу, рижские архиепископы по-прежнему считали его своим ленником и всячески старались заставить руководство ордена признать свое подчиненное состояние. Такого рода попытки порождали бесконечную цепь коллизий, осложнявших внутриполитическую обстановку в Ливонии вплоть до ликвидации ее независимости в 1561/1562 г.

В ходе длительной борьбы орден не раз демонстрировал свое превосходство над епископатом, которое предопределялось самим характером орденского государства. К XV в. оно приобрело черты бюрократического государства, в то время как духовные княжества больше соответствовали государствам с сословным представительством. Духовные государи не могли игнорировать настроения своих вассалов, городских общин Риги и Дерпта, а также соборных капитулов.

Орден же не упускал возможности сеять семена раздора между духовными ландсгеррами и их подданными, хотя его важнейшим оружием стала «политика инкорпораций», которая предполагала возведение орденом своего представителя в епископское достоинство, с последующим подчинением епархии ордену. Эта политика была с успехом апробирована орденом в Пруссии, но в Ливонии с гораздо более сложной социальной структурой она вызвала серьезные осложнения[146].

В междоусобной борьбе, которую вели орден и ливонские духовные ландсгерры, самое активное участие принимали их вассалы и города, чьи позиции определялись не столько присягой верности, сколько собственными интересами. Их выступление на той или иной стороне напрямую зависело от суммы предоставленных или обещанных уступок. Города, в ряду которых особенно выделялась Рига, требовали от своих государей сохранения городского самоуправления и режима наибольшего благоприятствования для предпринимательской деятельности. Вассалы, наоборот, стремились взорвать бастионы городской «старины» и обеспечить себе высокие доходы от продажи зерна и продуктов крестьянских промыслов. Их особым желанием было разрешение на выдачу беглых крепостных, которые укрывались в городах.

Неопределенность статуса ливонских ландсгерров и постоянно менявшаяся структура их взаимоотношений затрудняют определение типа государственной организации средневековой Ливонии. В исторической литературе оно обозначается разными понятиями — «немецкая колония» и «феодальная раздробленность» (и то и другое в настоящее время считаются устаревшими), а также «союз», «конфедерация» или «ливонское политическое сообщество». Последнее определение, предложенное польским историком Я. Костжаком, по причине своей обтекаемости позволяет учитывать вариативность взаимоотношений всех политических субъектов Ливонии и поэтому более точно, нежели общепринятые юридические категории, передает характер ливонского государственного устройства[147].

В начале XIV в. проявилось стремление ливонцев воспринимать свою страну как некое единство, «общую родину христианского народа» («patria tota Christianitatis»)[148], что имело серьезные политические последствия. С этого начала развиваться идея вселивонского сословного представительства, которая в XV в. привела к становлению ливонского ландтага[149]. «Совместный ландтаг всех курий, а именно прелатов, гебитигеров нашего ордена, рыцарства и городов» («gemeiner Landtag, generalis congregation prelatorum, praeceptorum ordinis nostri, nobelium et communitatum terrarium Livoniae»), первоначально нужен был для объединения всех оппозиционных ордену сил. Скоро из кокона причудливых переплетений сословных, «государевых» и государственных интересов на свет появилась то своеобразное сотрудничество ландсгерров и «сословий», которое и придало ливонскому государственному сообществу облик единого целого[150]. Но облик — это только видимость, за которой не стояло реальных политических структур, позволяющих говорить о формировании в Ливонии централизованного государства.

Социально-политические конфликты на протяжении веков были неотъемлемым атрибутом жизни Старой Ливонии. Наличие нескольких носителей власти всегда сопровождается повышенной политической напряженностью. Стабилизировать обстановку способен лишь вышестоящий властный институт, который определил бы характер взаимосвязей и взаимоподчинения ландсгерров, наблюдал за их политическими маневрами и корректировал их. В такой роли могли бы выступать правители Священной Римской империи. Ливония с XIII в. числилась имперской «маркой», а ее духовные государи — ленниками императора, но характер отношений государей Ливонии с империей не был четко определен и закреплен правовыми нормами[151]. В Германии о политическом статусе Ливонии стали задумываться только к концу XV в. Предложение считать ее «достоянием немецкой нации» возражений не вызвало, однако дальше деклараций дело не продвинулось. Географическая удаленность и специфика развития Ливонии не позволяли ей конституироваться в качестве правомочной части империи.

Ход исторического развития определил для Ливонии тот же путь, по которому шли в ХV–ХVІ вв. прочие европейские страны, — объединение разрозненных территорий в рамках единого государства. Только обрести характер национального государства она вряд ли могла. Нация как этнополитическая общность, объединяющая значительную часть населения государства и потому ассоциирующая себя с ним, там отсутствовала. Понятие «ливонская нация», которым оперировала немецко-прибалтийская политическая мысль XIX — первой половины XX в., распространялось лишь на 5 % немецкого населения Старой Ливонии, которому противостояло 95 % «ненемцев».

В перспективе Ливонии предстояло стать тем, что в немецкой историографии принято называть «территориальным государством» (Territorialstaat) и централизованным государством с присущей тому вертикалью власти, но не обладающим характеристиками национального государства[152]. В Германии ХV–ХVІ вв. формирование подобного рода государственности осуществлялось на базе феодальных владений, где укрепление власти ландсгерра происходило посредством сокращения властных полномочий вассалов, городов, духовенства и т. п. и сопровождавшей его перестройки аппарата управления — администрации, финансов, суда, вооруженных сил, церкви. Но подобный вариант развития мог осуществиться в Ливонии только после предварительного этапа, в ходе которого из ливонских ландсгерров должен был определиться лидер, способный возглавить объединенную страну. Уже в XIV в. стало ясно, что наибольшими шансами на успех обладал Ливонский орден, чье государство располагало большей площадью, чем другие ливонские государства, развитой хозяйственно-административной системой и собственными вооруженными силами, что при отсутствии спокойствия на границах имело особое значение. Приступив к поглощению духовных государств, орден продемонстрировал свою готовность справиться с этой заманчивой ролью, однако сделать это без ожесточенной борьбы с прочими ландсгеррами ему не удалось. В XV в. эта борьба вступила в завершающую стадию. Она свелась к противоборству двух сил — архиепископов Риги и Ливонского ордена, каждая из которых — архиепископы в силу своего княжеского статуса и предоставленных Церковью полномочий, орден по причине реального потенциала — стремилась к обладанию полнотой власти в пределах всей Ливонии. Их двустороннее соперничество не отрицало, а, напротив, предполагало участие в этой борьбе всех политически активных сил Ливонии, которые использовали «смутное время» для реализации собственных программных установок.

Разрешение конфликта и продвижение по пути централизации стали для Ливонии жизненной необходимостью, поскольку оказались тесно связанными с перспективой существования страны. Следует вспомнить об осложнившейся в связи с началом «битвы за Балтику» международной обстановке. Неравномерность развития европейских регионов и их углубившиеся различия вели к тому, что страны Западной Европы уже не могли обходиться без восточноевропейского хлеба, продукции лесных и горнорудного промыслов, а Восточная Европа — без товаров западной индустрии. Балтика с ее развитой системой морских коммуникаций, соединяющей в единый организм страны Западной, Северной и Восточной Европы, обещала стать источником сверхприбылей для подданных тех государств, которые смогли обеспечить лидирующее положение в балтийской торговле[153].

В центре внимания пребывала Ганза. Эта ассоциация нижненемецких, прусских и ливонских городов, на протяжении трех веков занимавшая в балтийской международной торговле место монополиста, к началу Нового времени начала терять былое могущество. Ее устранение и раздел «ганзейского наследства» стали желанны для многих государств, имевших отношение к морской торговле, и в первую очередь для Дании, Нидерландов и Англии. Конкурентная борьба за участие в прибыльной торговле постепенно начала затягивать в свой водоворот и граничившие с Ливонией страны — Швецию, Польско-Литовское государство, Московскую Русь. Достаточно взглянуть на географическую карту, чтобы понять, что при таком положении дел ливонские государства неизбежно должны были оказаться (и оказались) в эпицентре намечавшейся схватки. Трагический парадокс заключался в том, что в силу своего экономического и социально-политического развития Ливония не имела шансов на успех, но и отстраниться от нее также не могла.

Участие в балтийской торговле для Ливонии было жизненно важным. Через ее города шел поток ганзейского транзита, который обеспечивал их гражданам не только материальное благополучие, но и политический вес. Отсутствие собственных сырьевых источников и слабое развитие производственной сферы в городах делали ее зависимой от поставок промышленных товаров из Западной Европы. Особой заботой ливонских ландсгерров в XV в. стал подвоз стратегического сырья (металлов, селитры, серы), а также пороха и вооружений. Если же учесть, что хозяйственная жизнь в Ливонии напрямую зависела от экспорта сельскохозяйственной продукции, то сохранение ключевых позиций на ливонском отрезке балтийской торговой магистрали было задачей наиважнейшей. И решать ее предстояло в борьбе с очень серьезными противниками. Раздробленная на уделы, со сравнительно редким населением, слабым промышленным развитием и зависимой от внешнего рынка экономикой, Ливония не могла претендовать на увеличение своей доли балтийского «пирога», однако подходила на роль жертвы, за счет которой стороны могли бы удовлетворить свои аппетиты.

В конце XIV в. Ливонскому ордену удалось одержать победу над рижским архиепископом Иоганном фон Зинтеном. Войска ордена заняли епископские замки, а магистр Веннемар фон Брюггеней, пользовавшийся расположением папы Бонифация IX, обратился к Святому престолу с просьбой о включении Рижской епархии во владения ордена. Однако архиепископ нашел поддержку самых могущественных государей Центральной и Восточной Европы того времени — германского короля Вацлава Люксембургского (1376–1400), польского короля Владислава (Ягайло) (1386–1434), его брата великого князя Литовского Витовта (Витаутаса) (1392–1430), а также Маргариты Датской (1353–1412) и короля Дании Эрика Померанского (1396–1439), к тому времени распространившего свою власть на Швецию и Норвегию. В результате Ливонский орден должен был пойти на уступки и даже отказаться от права требовать от ливонских епископов военной помощи, которым располагал со времен Крестовых походов[154]. Это был первый случай, когда вмешательство иностранных государей предопределило исход внутриполитической борьбы в Ливонии, и далеко не последний. Проблема этой страны на рубеже ХІV–ХV вв., говоря словами М. Бискупа, быстро «интернационализировалась».

В начале XV столетия основная угроза Ливонии исходила со стороны Великого княжества Литовского. Его государи после принятия католичества превратились из «парий» во влиятельных монархов Восточной Европы[155]. Уния Литвы и Польского королевства позволила им перейти к активной внешней политике, в частности расширить свои владения за счет земель Великого Новгорода. Руководство Ливонского ордена имело основания опасаться за южные рубежи своего государства, отделявшие его от Виленского воеводства и Жемайтии (Жмуди), которую по условиям Салинского договора 1398 г. великий князь Литовский Витовт обязан был передать Немецкому ордену, но не спешил это делать.

Пока литовский государь нуждался в союзниках для ведения борьбы с Псковом и Новгородом, ливонские рыцари могли пребывать в относительном спокойствии. Ливонские магистры хорошо усвоили правила игры и оказали Орденской Пруссии весьма скромную помощь в борьбе с Польско-Литовским государством. Поэтому сокрушительное поражение Немецкого ордена в битве при Грюнвальде (5 июля 1410 г.) для его ливонского подразделения прошло почти незаметно. Правда, ливонский магистр Ландер Шпонхайм счел благоразумным лишний раз проявить лояльность в отношении Литвы и отказался от прав на Жемайтию.

Лишь после смерти Витовта (1430) ливонские магистры Циссе фон Рутенберг и Франк Кирксдорф при поддержке верховного магистра Пауля фон Русдорфа попытались переломить ситуацию и выступили на стороне князя Свидригайло, желавшего обойти Сигизмунда (Жигмунта) Ягеллона, который с благословения польского короля получил литовскую корону, и самому получить литовскую корону. Ливония оказалась в состоянии войны с Литвой, закончившейся для нее трагически. 1 сентября 1435 г. в битве на реке Свенте Ливонский орден потерпел одно из самых сокрушительных поражений в своей истории. Множество рыцарей ордена, включая магистра Кирксдорфа, погибло в бою. Казалось, повторился черный день Саульской катастрофы, роковой для ордена меченосцев, однако Ливонский орден нашел силы оправиться от поражения и избежал участи предшественника. О попытках произвести раскол польско-литовской унии ему пришлось забыть. В декабре 1435 г. в Бресте-Куявском был подписан мирный договор, который утвердил порядок урегулирования конфликтов на ливонско-литовской границе, хотя сама линия пограничного рубежа была намечена лишь контурно.

Поражение на Свенте тяжело отразилось на внутренней ситуации в Ливонии. В конце 1435 г. на представительном собрании в городе Вальке ливонские «сословия», как называли себя представители рыцарства и городов, заявили о недоверии ордену и намерении самим участвовать в разработке внутренней и внешней политики ливонского сообщества, положив начало ливонскому ландтагу. Орден не в силах был им противодействовать. Чтобы поправить положение, магистр Винке предпринял в 1443 г. войну против Новгорода, завершившуюся в 1448 г. очередным поражением ордена.

Благодаря Брестскому миру к середине XV в. отношения Ливонии с Литвой стабилизировались, но к тому времени обозначилась еще более серьезная проблема близ северной границы. Датский король Эрик Померанский не желал смириться с потерей Северной Эстонии и в 1412 г. заявил о незаконности ее передачи Немецкому ордену в 1346 г. Он вознамерился опротестовать это решение в Папской курии, а чтобы его претензии выглядели внушительнее, пошел на союз с Польшей, полагая скрепить его браком своего сына Богуслава с дочерью Владислава Ягайлы. Объединение двух мощных политических образований — Польско-Литовского государства и государств Кальмарской унии представляло для Ливонии реальную угрозу. Тем более серьезную, поскольку датскому королю удалось завязать тесные контакты с вассалами ордена из Гаррии и Вирлянда, а также с ливонскими прелатами, недовольными политикой Ливонского ордена в отношении духовных княжеств. Летом 1419 г. союз польского и датского королей был скреплен договором, предполагавшим, что в случае войны Польши с Немецким орденом Дания окажет польскому королю военную помощь и примет участие в боевых действиях в Пруссии и Ливонии. В сентябре 1421 г. Эрик Померанский вмешался в спор орденского руководства и ливонских епископов по поводу замещения должности епископа Дерптского и заявил о намерении взять под покровительство Дерптскую, Эзель-Викскую и Рижскую епархии.

Впрочем, у датских государей скоро появились иные проблемы. Шведские правители тяготились условиями Кальмарской унии и начали борьбу за восстановление суверенитета Шведского королевства. Ливония могла оказаться им чрезвычайно полезной в роли союзника, а в случае необходимости и идеального пространства для выяснения отношений с датским королем Кристианом I Ольденбургским (1448–1480). Чтобы обеспечить себе право голоса в ливонских делах, Карл Кнутссон Бунде, с 1448 г. король Швеции, пытался играть роль защитника и покровителя Эзельской епархии; он также намеревался присоединить к своим владениям часть Вирлянда и направил в Северную Эстонию шведские войска, чтобы с их помощью сломить упорство ливонского магистра. Орденским властям удалось сорвать этот план, но вскоре власти Дерпта приняли решение просить покровительства датского короля Кристиана, который пожелал видеть во главе Дерптской епархии своего брата Морица Ольденбургского.

Во время Тринадцатилетней войны (1454–1466), начатой против Немецкого ордена прусскими «сословиями», заручившимися поддержкой польского короля Казимира IV Ягеллона, руководство Ливонского ордена действовало очень осторожно, чтобы ненароком не нарушить мир с Литвой, которая также находилась под властью польского короля, и не оказаться между двух огней. Кристиан Датский предпринял в отношении Ливонии очередной демарш — с 1456 г. он стал именоваться герцогом Эстонским (dux Estoniae), а годом позже потребовал от Ливонского ордена признать себя его главой и согласиться на размещение в крепости Мемель (Клайпеда) датского гарнизона. К счастью для Ливонии, этого удалось избежать. Договор 1457 г. не давал датскому королю права вмешиваться во внутренние дела ливонских государств, однако в дальнейшем они часто чувствовали на себе его железную хватку[156].

Поражение Немецкого ордена в войне с Польшей и 2-й Торуньский мир 1466 г. по которому Орденская Пруссия потеряла половину своей территории и признала зависимость от польской Короны, заставили руководителей Ливонского ордена, не желавших разделить участь проигравшей стороны, еще больше дистанцироваться от нее. Впрочем, польскому королю, великому князю Литовскому Казимиру IV (1440–1492) тогда было не до Ливонии. В пику австрийским Габсбургам он старался укрепить свои позиции в Восточной Европе и распространить свое влияние на Чехию и Венгрию, чтобы потом использовать их военный, экономический и политический потенциал в борьбе с турками и против набравшего силу Московского государства. И Ливония его интересовала больше как союзник, а не противник. В начале 1471 г. вновь был подтвержден Брестский мир 1435 г., в июле 1473 г. Курзумским договором уточнялось расположение ливонско-литовской границы, что устраняло некоторые недочеты более ранних договоренностей.

1470-е гг. стали для Ливонии временем относительного спокойствия и благополучия, но вскоре ему на смену пришли столь масштабные политические коллизии, каких Ливония доселе не знала. 80-е и начало 90-х гг. были отмечены всеми признаками тяжелого кризиса, вызванного обострением внутренних противоречий и внешнеполитическим вмешательством.

В 1452 г. в Кирххольме ливонский магистр Иоганн фон Менгеде подписал с рижским архиепископом Сильвестром Штодевешером (1448–1479) договор о совместном управлении Ригой, что обеспечивало орденскому руководству прочные позиции внутри самого крупного из ливонских городов. Положения Кирххольмского мира позволили рыцарям ордена ощутить вкус победы, однако ливонские епископы не спешили сдаваться. Еще в эпоху Завоевания сложился обычай, позволявший ливонским ландсгеррам в случае необходимости обращаться за внешней помощью. Своим возникновением государства Ливонии были обязаны императорской власти и папству, которые и столетия спустя старались не упускать возможности вмешиваться во внутриливонские дела, играя роль третейского судьи или делегируя ее какому-либо католическому государю, который провозглашался «защитником» этой страны. Ливонские города могли также апеллировать к Ганзейскому союзу, а через него — к имперским князьям и рейхстагу. Эстонские вассалы Немецкого ордена гарантами своих привилегий считали датских королей, от которых они эти привилегии некогда получили. Ревель всегда мог обратиться за помощью к Швеции, поскольку принадлежал к епархии архиепископа Лунда.

В конце 1470-х гг. конфликт между орденом и епископатом достиг своей кульминации. В 1479 г. магистр Берндт фон дер Борх в нарушение положениям Кирххольмского мира стал добиваться единовластия над Ригой и начал войну против архиепископа Сильвестра. Войска ордена оккупировали рижскую епархию, ее глава попал в плен и вскоре умер. Столь грубое давление на князя Церкви разгневало римского папу Сикста IV (1471–1484), и 19 августа 1479 г. он наложил на Ливонский орден интердикт. Новым Рижским архиепископом был назначен прокуратор Немецкого ордена в Риме Стефан Грубе (1480–1483), при этом католическим государям предписывалось в случае, если руководство Ливонского ордена вздумает сопротивляться решению Римской курии, обеспечить его исполнение при помощи военной силы[157]. Сам же Стефан вступил в переговоры со шведским правителем Стеном Стуре Старшим и заключил с ним договор о предоставлении Риге военной помощи для борьбы с орденом[158].

Орден не спешил сдаваться. Проиграв партию при папском дворе, Борх обратился за помощью к императору Фридриху III Габсбургу (1446–1493)[159], который оказался не прочь в очередной раз продемонстрировать Святому престолу свою исключительную значимость, а потому не только встал на сторону ливонского магистра, но и вручил ему право распоряжаться Рижской епархией[160]. Ливонский магистр воспользовался им и передал епархию в ленное держание своему кузену Симону фон дер Борху, как будто она являлась частью орденского государства, что спровоцировало в Ливонии новую вспышку внутриполитической борьбы.

Поражение Ливонского ордена в Русско-ливонской войне 1480–1481 гг. лишь подлило масла в огонь. Летом 1481 г. против ордена поднялась Рига, заключившая союз с архиепископом Стефаном и заручившаяся поддержкой польского короля Казимира IV. Когда же тот увлекся борьбой с венгерским королем Матвеем Корвином и охладел к ливонским делам, враги ордена обратились за помощью к Швеции[161]. Осенью 1481 г. когда магистр Борх осадил Ригу, обозначилась перспектива появления в Ливонии шведских войск[162].

Чтобы переломить ситуацию, высшие чины ордена приняли решение отстранить магистра Берндта фон дер Борха от власти. Новый глава ордена Иоганн Фрайтаг фон Лорингхофен (1481–1483) при посредничестве эстонского и вассалов Рижской епархии занялся ликвидацией опасных последствий внутренней и внешней политики предшественника. Он вступил в переговоры со Стефаном Грубе, но в связи со смертью архиепископа они прервались. Для замещения образовавшейся вакансии магистр предложил кандидатуру ревельского епископа Михаила Гильдебрандта, который сделал успешную карьеру в качестве секретаря магистра Борха и соглашался в случае избрания его архиепископом сохранить за Рижской епархией статус орденского лена[163].

Гильдебрандт направился в Рим и 4 июня 1484 г. при активном содействии императора Фридриха III был рукоположен в сан рижского архиепископа (1484–1509). Папа уполномочил его освободить Ливонский орден от интердикта[164], что должно было вернуть в Ливонии мир. Однако городские власти Риги и их приверженцы из числа членов капитула 19 января 1484 г. выдвинули кандидатом на должность архиепископа Георга фон Шварцбурга, продемонстрировав намерение продолжать войну с орденом.

В феврале магистр Фрайтаг попытался прийти на помощь осажденному орденскому замку в Риге, но горожане разбили лед на Даугаве и помешали войскам ордена приблизиться к стенам крепости. Вскоре последовало еще одно, гораздо более серьезное поражение. Фрайтаг задумал перекрыть Даугаву и к началу навигации заблокировать Рижский порт, однако высланное им войско 22 марта 1484 г. было наголову разбито рижанами неподалеку от замка Трейден (Турайда). Наиболее полное сообщение о том мы находим на страницах «Красной книги» Г. Хелевега: «Бог Всемогущий пожаловал победу рижанам, и они доставили к ратуше 23 пленных рыцаря ордена, среди них — комтура Митавы г-на Весселя фон Штрункеде, фогта Зоннебурга г-на Дельвига, комтура Виндау и др. Комтур Голдингена г-н Фридрих фон дер Борг, [комтур] Дюнабурга, фогт Зельбурга, кумпан Ревеля и еще 3 рыцаря ордена остались лежать убитыми на валах города. Комтур Риги г-н Фридрих Остхоф утонул в водах Аа… Рижане же захватили хорошую добычу, и среди прочего 12 полевых орудий. Впрочем, они эту победу не развили, поскольку были утомлены сражением и поэтому не смогли бы полностью покончить с орденом. По этой причине все прочие [рыцари] ордена упали на колени и благодарили Господа на небесах, что Он склонил сердца рижан к тому, чтобы не обращать их в бегство и не воспользоваться своей победой»[165].

19 мая граждане Риги захватили орденский замок и затем в течение лета его полностью разрушили[166]. Та же участь постигла крепость Дюнамюнде, которая, как и рижский замок, являлась символом господства Ливонского ордена над городом. Только в июле 1484 г. благодаря усилиям дерптского епископа и городского совета Дерпта, между конфликтующими сторонами было заключено перемирие[167], которое следовало сохранять вплоть до принятия соответствующего решения ливонским ландтагом[168]. Достигнутое соглашение исключало участие в разрешении конфликта Ганзы и Швеции, что тех никоим образом не устраивало, о чем заявил ливонским городам и ландсгеррам посланец Любека[169]. Что касается шведского правителя Стена Стуре, то в конце июля 1484 г. он также направил в Ригу своего посла, чтобы обеспечить участие шведов в переговорном процессе[170]. Власти Риги в очередной раз проявили заинтересованность в получении от правительства Стуре военной помощи. Шведы не обманули их ожиданий, и в начале ноября 1485 г. в районе крепости Дюнамюнде близ Риги высадились шведские войска под командованием Никласа Эриксона[171]. Картину дополняло появление сначала у магистра в Вендене, а потом и в Риге польско-литовского посольства, потребовавшего от имени Казимира IV урегулирования многочисленных пограничных инцидентов[172]. В конце 1484 г. в Вендене побывало посольство верховного магистра Трухзеса[173], который также не хотел упустить возможности усилить свое влияние в Ливонии.

Ни приезд нового архиепископа, ни снятие с Ливонского ордена отлучения, ни даже ландтаг, созванный ландсгеррами 19 февраля 1486 г. не исправили ситуацию[174]. Война не вспыхнула с новой силой лишь потому, что архиепископ Гильдебрандт пошел на уступки мятежному городу. 1 марта 1486 г. он прибыл в Ригу, а на следующий день подписал с представителями оппозиции соглашение, признав в нем шведов защитниками своей церкви и утвердив все права и привилегии Риги, особенно те, что были пожалованы ей архиепископом Стефаном. Он обязался не принуждать членов капитула к ношению орденской одежды и не носить ее самому, уничтожить документы, в которых упоминалось о пожаловании магистру Борху Рижской епархии, произведенном императором Фридрихом, отменить все свои соглашения с орденом, которые наносили вред Рижской церкви, прислушиваться к мнению членов капитула, вассалов и горожан; уплатить все долги покойного архиепископа, включая выплату жалованья шведским наемникам.

14 марта 1486 г. ливонский магистр заключил мир с Ригой. Стороны оставляли за собой все завоеванное в ходе войны[175]. Это позволяло городу владеть рижским замком и Дюнамюнде. Ливонский магистр попытался заручиться поддержкой Римской курии. 28 июля 1487 г. благодаря дипломатической ловкости епископа Ревельского Симона фон дер Борха, он добился от папы постановления о возврате ордену городского замка и Дюнамюнде. Его неисполнение грозило городу интердиктом[176]. Поскольку угроза не возымела действия, в феврале 1488 г. епископ Борх огласил буллу об отлучении Риги[177], вслед за чем городские власти заявили о своем намерении вновь призвать на помощь Швецию[178]. Последовал новый тур переговоров, во время которых было решено сохранять мир и предоставить решение спорных вопросов ландтагу[179].

Тем временем магистр Фрайтаг постарался обезопасить Ливонию от вмешательства шведов и 17 ноября 1488 г. при посредничестве рижского архиепископа подписал с ними договор. Стороны отказались от взаимных претензий и заключали вечный мир, по которому магистр должен был признать право Стена Стуре посредничать при урегулировании споров между орденом и Ригой[180]. Одновременно правитель Швеции получил от магистра гарантии по выплате задолженностей его солдатам, которую следовало осуществить не позже 24 августа 1489 г.[181] Вскоре после этого, в сентябре 1488 г., с Риги было снято отлучение[182].

Но мир все не вернулся на землю Ливонии. На ландтаге, который проходил с 15 по 21 марта 1489 г. в замках Зегеволд и Трейден, орден потребовал от Риги возвращения захваченной во время войны принадлежавшей ордену собственности (читай: рижского замка и Дюнамюнде), но наткнулся на решительный отказ[183]. Упорство рижских властей не сломило даже новое отлучение и императорская опала (весть об этом доставил в Ливонию вернувшийся из Рима епископ Борх)[184]. Повторная попытка решить дело миром, которая имела место в том же году на еще одном ландтаге, также закончилась ничем[185], после чего возобновление войны ордена с Ригой оказалось неминуемым.

22 сентября в вендские города и Данциг были отправлены письма, сообщавшие о решении магистра Фрайтага объявить Риге войну[186], а через семь дней, на Михайлов день, война началась[187]. Рига направила в Швецию и Любек своих послов, чтобы те просили Стена Стуре и ганзейские города со своей стороны также объявить войну Ливонскому ордену и оказать Риге помощь[188], но эффект от их усилий оказался ничтожным. Швеция не захотела нарушать мир с орденом, а ганзейцы, заслушав 8 марта 1490 г. на любекском ганзетаге выступление рижского посла, ограничились тем, что посоветовали всем участникам конфликта соблюдать мир. Впрочем, свою готовность оказать Риге помощь выразили отдельные ганзейские города и в их числе — Данциг[189], граждане которого немало наживались на поставках в Ливонию наемников и оружия. Любек, чьей торговле ливонская усобица наносила ощутимый урон, был не прочь содействовать ее прекращению и просил верховного магистра Иоганна фон Тифена посредничать в урегулировании конфликта, что, однако, не мешало ему посылать на помощь Риге продовольствие и солдат[190].

Между тем война шла полным ходом, правда, без особых успехов. В феврале 1490 г. магистр безуспешно попытался блокировать Даугаву, затопив в ее устье ящики с камнями[191], но на более решительные действия у него не хватало сил. От ливонских епископов, занимавших выжидательную позицию, и городов, склонявшихся к стороне рижан, помощи ждать не приходилось. Даже архиепископ Михаил Гильдебрандт, обязанный ордену своим возведением в сан, не оказал ему военной помощи, а в начале марта 1490 г. и вовсе отказался вмешиваться в конфликт[192]. Верховный магистр Тифен сначала пробовал склонить ливонского магистра к примирению с Ригой[193], но после ее отлучения, оглашенного в Риме 1 марта 1490 г. заявил о своей готовности оказывать Ливонскому ордену всяческую поддержку[194]. 14 июня 1490 г. он объявил Риге войну[195]. В ноябре 1490 г. через коменданта Выборга Кнута Поссе о намерении содействовать ливонскому магистру присылкой войск заявил Стен Стуре, но магистр, хорошо знавший цену такого рода услуг, предложение отклонил[196].

Осенью Любек прислал в Ливонию для переговоров о перемирии синдика Альберта Кранца[197], но его миссия не удалась. Посредничество Ревеля и Дерпта не устроило рижские власти, настаивавшие на привлечении к переговорам шведов, вендских городов и Данцига[198].

Магистр Фрайтаг полагал, что мир принесет благо ордену только в случае победы над непокорным городом, и в начале 1491 г. начал энергичную подготовку весенне-летней кампании. Он разработал план блокады Риги, захватил остров Парвальк в устье Даугавы и построил там крепость, чтобы перекрыть речную навигацию. Переломным моментом в ходе войны стала победа над рижскими войсками при Ноермюлене в начале марта 1491 г.[199] Она да еще тиски торговой блокады заставили рижан согласиться принять продиктованные им условия мира — вернуть ордену собственность в городе и за его пределами, а также подчиниться приговору третейского суда, состоявшего из архиепископа, епископов Курляндского и Дерптского, который должен был решить судьбу Кирххольмского договора.

20 марта в Вольмаре был созван ландтаг, который принял решение об урегулировании спора ордена и Риги, выработке условий мира. Представители Риги приняли это решение; должностные лица Ливонского ордена также согласились, ограничившись возвратом его собственности[200]. То, что Ливонский орден не развил свой успех при Ноермюлене и не добился больших уступок, объясняется ограниченностью его возможностей. Магистр Фрайтаг мотивировал решение о прекращении войны слабой надеждой на помощь со стороны Орденской Пруссии и верховного магистра, который по воле польского короля был вынужден принять участие в походе на турок[201].

Третейский суд признал Ригу виновной в развязывании войны и предписал восстановить status quo. Город должен был восстановить замки в Риге и Дюнамюнде[202], а также публично опровергнуть все обвинения в адрес ордена, которые были им сделаны на переговорах с Швецией, ганзейскими городами и Римской курией. Взамен он освобождался от интердикта. Для возобновления мирных отношений между Ливонским орденом и Ригой понадобилось много времени. В апреле 1491 г. орден вступил во владение Дюнамюнде, а Рига избавилась от отлучения. 6 мая состоялась передача ордену рижского замка[203]. Труднее всего оказалось вернуть силу Кирххольмскому договору, но в конце концов и это удалось. 8 января 1492 г. магистр Фрайтаг и архиепископ Гильдебрандт вместе въехали в покоренный город, демонстрируя нерушимость их совместного правления Ригой, о восстановлении которого официально было объявлено на следующий день[204]. Мир Ливонского ордена с Ригой, утвержденный в начале 1492 г., восстанавливал довоенное положение, аннулировал договоры со Швецией и освобождал Ригу от отлучения[205].

Ливонский орден мог торжествовать победу. Он сломил сопротивление двух самых серьезных противников — рижских архиепископов и Риги. Он диктовал условия мирного договора, которые на ландтаге в Вальке признала вся страна. Ему удавалось в течение десяти лет предотвращать внешнее вмешательство и заставить многочисленных иноземных правителей умерить аппетиты. Однако атмосфера торжества не ощущается ни в хрониках, ни в официальной переписке — деловой, будничной, наполненной сообщениями о новых проблемах и потрясениях.

Ливонский орден не достиг цели, к которой стремился на протяжении многих лет. Сохранение Ливонией status quo, закрепленного мирным договором 1492 г., означало, что ему не удалось объединить под своей властью ливонское сообщество. Попытка магистра Борха включить рижскую епархию в состав орденского государства закончилась столь же безрезультатно, как и усилия по дальнейшему ограничению городского самоуправления Риги. Добиться от вассалов беспрекословного повиновения в условиях военного времени также не было возможности. Спекулируя на несении военной службы, они вынуждали ландсгерров, и орден в том числе, к новым уступкам.

Победа далась дорогой ценой. «Прошедшие тяжелые и долгие войны, которые мы вели вплоть до этого времени, — писал верховному магистру фон Тифену в ноябре 1494 г. Вольтер фон Плеттенберг, — совершенно разорили нас и наших гебитигеров, и поскольку наши оброки и доходы чрезвычайно малы, мы не в состоянии никому [из солдат] платить жалованье»[206]. Эмиссары, которых верховный магистр в 1495 г. направил в Ливонию с поручением выяснить настоящее положение дел, полностью подтвердили эти сведения. Главу Немецкого ордена беспокоили снижение доходов и обветшание орденских замков. «Поскольку господин великий магистр узнал, что в Ливонии замки всюду, и даже на границе, совсем развалились… его высокочтимости просит его достопочтимость [магистра Плеттенберга], его гебитигеров и амтманов не допустить полного разрушения замков, особенно приграничных»[207]. Сокращение доходов Ливонского ордена стало также следствием нескольких неурожайных лет, чего, как пишет в одном из писем Плеттенберг, в Ливонии не случалось вот уже сто лет[208]. А ведь именно торговля зерном создавала основу материального обеспечения ливонских ландсгерров и их вассалов. Чума, о которой упоминают документы 1495–1496 гг.[209], завершила безрадостную картину разрухи, какую представляла собой Ливония к моменту осложнения отношений с Московским государством.

Не надо также забывать о внешнеполитической ситуации в целом. На протяжении всего XV в. страна не раз оказывалась в зоне пристального внимания трех крупных держав, чьи государи снискали широкую известность своими политическими амбициями. Польско-Литовское государство, Дания и Швеция создавали очаги напряженности на южной и северной границах Ливонии, а когда в конце 70-х гг. ее восточным соседом стало Московское государство, круг замкнулся.

При сложившихся к концу столетия условиях определенной гарантией сохранения Ливонией внешнего мира было то, что все три ее могущественных соседа занимались разрешением более значимых задач. Для Дании и Швеции первостепенное значение имела дальнейшая судьба Кальмарской унии, и, в то время как датские монархи настаивали на ее сохранении, в Швеции разворачивалась борьба за обретение суверенитета. В схватке оба государства задействовали все имевшиеся в их распоряжении внутренние ресурсы, а также возможности внешнеполитических династических и военных союзов. Шведы и датчане прекрасно представляли себе стратегическую значимость Ливонии, а потому их двусторонний конфликт не оставил ее в стороне. Датский король стремился к аннексии Северной Эстонии с Ревелем, шведский же правитель Стен Стуре хотел включить государства ливонского сообщества в зону своего влияния путем активного вмешательства в их внутриполитические конфликты.

Два великих князя — Московский и Литовский, оспаривая друг у друга право считаться «собирателем русских земель», учитывали Ливонию в своих стратегических расчетах. Иван III имел все основания опасаться, что Ливонский орден пополнит число противников его централизаторской политики. Литовские государи не могли допустить, чтобы их соперник усилился за счет Ливонии, особенно после присоединения им новгородских земель. Ливонским магистрам отказом от поддержки Орденской Пруссии удалось на время нейтрализовать враждебность Польско-Литовского государства, но не существовало гарантий стабильности такого положения. В противостоянии Литвы и Москвы ливонская территория выступала полигоном, на котором они демонстрировали друг другу военную мощь и политическую состоятельность. Ливонские интересы, разумеется, в расчет не принимались.

Внешнеполитическая ситуация, в которой оказалась Ливония к концу XV столетия, не была благоприятной. Страна так и не обрела политической централизации, не смогла достичь внутренней консолидации. От ливонских ландсгерров требовалось большие усилия по укреплению обороноспособность страны. Этому мешали не только раздробленность и послевоенная разруха, но и хозяйственный уклад Старой Ливонии со слабым развитием промышленного производства и зависимостью от внешнего рынка. Интерес к торгово-предпринимательской деятельности горожан и дворянства был не чужд ландсгеррам. Их конкуренция и деловое соперничество чрезвычайно тормозили реализацию общегосударственных задач, в т. ч. обороны страны. Наряду со средневековой правовой системой с характерным для нее культом сословной исключительности эти противоречия усиливали общую разобщенность, которая в своей основе определялась раздробленностью страны и борьбой ландсгерров за лидерство.

Состояние, в котором пребывала Ливония к концу XV в., позволяет утверждать, что с самого начала «битвы за Балтику» она вынуждена была занимать оборонительную позицию, поскольку сама не имела сил и возможностей осуществлять экспансию в соседние с ней государства. Это не означало, что в арсенале средств ливонских ландсгерров отсутствовало ведение боевых действий. События XV в. показали, что к ним ливонское руководство не прибегало без крайней надобности. Это может показаться странным, если вспомнить, что основной политической силой Ливонии являлся Ливонский духовно-рыцарский орден, военный характер которого не предполагал особого миролюбия. Можно, конечно, ограничиться воспроизведением широко известного приговора о вырождении и недееспособности этой организации, но гораздо более корректным будет обратиться к исследованию ее внутреннего состояния, поскольку только тогда выводы обретут приличествующую им убедительность.

Глава 2

Ливонский орден в XV в.

Ливонский орден, или, правильнее говоря, — Немецкий орден в Ливонии являлся одним из трех подразделений Немецкого ордена (Hospitale sancte Marie Theutonicorum Ierosolimitam, в немецких источниках — Spital sancte Marie des Dutschen huses von Jherusalem), который возник в Палестине в эпоху Крестовых походов. Видный теолог XII в. Бернар Клервоский узрел в их появлении знак рождения «нового рыцарства» («novae militiae»), смысл существования которого состоял в подтверждении своей верности Богу принятием монашеской аскезы и горячим желанием пролить во имя Его свою кровь.

На первых порах Немецкий орден мало чем отличался от остальных духовно-рыцарских орденов, однако его последующая история оказалась насыщенной событиями и полностью лишенной статики, в чем несложно убедиться, если познакомиться с книгой немецкого историка X. Бокмана. Она трижды издавалась в Германии, а ныне стала доступна широкому кругу российских читателей[210]. Особого внимания заслуживают главы, посвященные проблемам «орденских государств» ХІІІ–ХVІ вв. в Пруссии и Ливонии. Появление и развитие этих государственных образований сыграло определяющую роль в судьбе Немецкого ордена в период Средневековья, предопределив его функциональность и специфическую форму социализации.

Взаимосвязь Немецкого ордена и созданных им политических структур оказалась столь тесной, что историографическая традиция изучения Немецкого ордена, сложившаяся в европейской науке за последнее столетие, предполагала обращение к истории Орденской Пруссии, а не ордена как такового. По этой причине палестинские и итальянские баллеи (округа) Немецкого ордена, его имперское подразделение, равно как и Ливонский орден, особого внимания историков не привлекали. О Ливонском ордене речь, как правило, заходила в связи с Крестовыми походами немецких рыцарей в Прибалтику. Серьезные исследования в этой области появились недавно — во второй половине XX в. Это многотомное издание «История Крестовых походов» под редакцией К. Сеттона[211], монография датского историка Э. Христиансена[212], работы английского исследователя Д. Райли-Смита[213] и американского специалиста в области изучения Крестовых походов в Прибалтику У. Урбана[214].

Во второй половине 1980-х гг. Ливонский орден стал объектом самостоятельного исследования. Одним из первых, кто обозначил это направление в орденской тематике, был немецкий историк М. Хельман. В 1983 г. он выступил на Международной конференции «Роль рыцарских орденов в культуре Средневековья» в Торуни (Польша) с докладом, посвященным типологическим особенностям орденского государства в Ливонии, обусловленных особым социально-политическим климатом страны, присутствием независимого епископата и таких экономически сильных и политически активных «сословий», как рыцарство и города[215].

В 1985 г. к 450-летию со дня смерти магистра Вольтера фон Плеттенберга вышел в свет тематический сборник со статьями таких видных историков, как Н. Ангерман, М. Хельман и У. Арнольд. В их работах рассматривались ключевые моменты истории Ливонского ордена[216]. С того времени ливонская проблематика все чаще стала затрагиваться немецкими и польскими историками на конференциях «Ordines militares», организуемых Международной исторической комиссией по изучению Немецкого ордена и Университетом им. Николая Коперника в Торуни. Этим конференциям мы обязаны интересными наблюдениями, касающимися политической, военной, социально-экономической и культурной истории Немецкого ордена, что позволяет приблизиться к разгадке феномена этой средневековой корпорации, «оказавшейся настолько жизнеспособной, что она сохранилась до наших дней»[217]. Что касается Ливонского ордена, то на этих научных форумах получили освещение проблемы, связанные с его социальным составом[218], военной организацией[219], формами духовной жизни[220], его борьбой с ливонским епископатом[221], а также его местом в системе европейских международных отношений ХІV–ХVІ вв.[222] Чтобы повысить уровень внимания историков к Ливонскому ордену, заседания Международной исторической комиссии по изучению Немецкого ордена дважды, в 1991 и 1998 гг., проводились в латышском городе Цесисе, который некогда являлся резиденцией ливонских магистров, и были посвящены ливонскому магистру Вольтеру фон Плеттенбергу[223].

Проблема типологических особенностей Ливонского ордена и его государства вновь была затронута М. Хельманом в статье 1991 г в журнале «Zeitschrift für Ostforschung»[224], а также в критическом отзыве на нее другого специалиста в области изучения Немецкого ордена — Ф. Беннингхофена[225]. Тема взаимоотношений Ливонского ордена и городов отражена в работах К. Нейтмана и К. Милитцера, вошедших в сборник «Орден и город» из серии «Источники и исследования по истории Немецкого ордена» («Quellen und Studien zur Geschichte des Deutschen Ordens»)[226]. Важным событием в изучении Ливонского ордена стало появление двух фундаментальных трудов — каталога «Рыцари ливонской ветви Немецкого ордена», составленного группой немецких ученых под руководством Л. Фенске и К. Милитцера[227], а также монографии 3. Нейтмана[228]. Обе эти работы посвящены социальному аспекту истории орденского братства, в частности проблеме его социального и регионального замыкания в ХІV–ХV вв. Б. Йениг, долгое время занимающийся изучением архивов Немецкого ордена, опубликовал ряд исследований о борьбе Ливонского ордена с местным епископатом[229]. Важные стороны жизни ордена рубежа ХV–ХVІ вв. были освещены в статьях немецких и прибалтийских историков, которые вошли во второй тематический сборник, посвященный магистру Плеттенбергу[230]. В работах эстонского историка Юхана Креема Ливонский орден предстает в роли светского правителя (ландсгерра) средневековой Ливонии[231]. Ливонские экскурсы можно также обнаружить в трудах по истории Немецкого ордена, опубликованных за последнее десятилетие У. Арнольдом[232] и К. Милитцером[233].

Приходится лишь сожалеть, что к столь представительному перечню в настоящее время нельзя присоединить имена российских историков, поскольку в нашей стране в силу объективных причин изучение духовно-рыцарских орденов не получило развития, а Немецкий орден часто фигурировал в качестве объекта политических спекуляций. Правда, за последнее десятилетие появились интересные работы, посвященные Немецкому ордену и Орденской Пруссии, однако представленным в них наблюдениям «все еще далеко до систематичности»[234].

Итак, что же собой представляла, чем жила и как развивалась эта «незнакомая» корпорация, которая начала свое существование среди раскаленных скал Палестины, но затем волей судеб оказалась далеко на севере, в краю лесов, рек и озер, «на самом краю христианского мира», как назвал Ливонию средневековый хронист.

С момента своего появления в Ливонии Немецкий орден был обязан решать две взаимосвязанные задачи — покорение языческой страны и ее административно-хозяйственное освоение, в результате чего и оформилось то уникальное двуединство феодальных структур и монашеского общежития, которое составляло сущность орденского государства. В его основу был заложен принцип конвента — так именовалось братство рыцарей-монахов, проживавших в одном из орденских замков, «доме конвента» (Konventenhaus), каждый из которых образовывал центр подконтрольного братству округа, гебита (Gebiet). Конвенты возглавлялись комтурами и фогтами Ливонского ордена, которые одновременно выступали в качестве «окружных начальников» гебитигеров, и от имени ордена осуществляли управление подведомственного округа. Всего на территории Старой Ливонии располагалось девять комтурий: Доблен (Добеле), Дюнабург (Даугавпилс), Виндау (Вентспилс), Голдинген (Кулдинга), Мариенбург (Алуксне), Пернау, Ревель, Талькхоф (Курси) и Феллин (Вильянди) и 11 фогтств: Бауске (Бауска), Везенберг (Раквере), Гробин (Гробиня), Зельбург (Зайпилс), Зоннебург (Маазилинн), Йервен (Ярвере), Кандау (Кандава), Нарва, Нейшлос (Васкнарва), Розитен (Резекне) и Тольсбург (Тоолсе). Округа Венден и Тукум (Тукумс), к которым примыкали орденские владения в Риге, составляли область прямого подчинения магистру, а округа Ашераден (Эмбуте), Дюнамюнде (Даугавгрива), Зегеволд (Сигулда) и Митава (Елгава) передавались под управление ландмаршала ордена, второго после магистра человека в ордене.

Каждая комтурия, как и фогство, представляла собой замкнутый административный организм, который был связан с центральным руководством только через своего гебитигера. Тот получал от магистра инструкции, отчитывался об их выполнении, а также, случись нужда, просил совета и помощи главы ордена. Круг обязанностей комтура или фогта на вверенной его заботам территории был весьма велик: ему подчинялись все войсковые подразделения — гарнизоны замков и укрепленных местечек (острогов или хакенверков), ополчение вассалов и отряды военнообязанных крестьян; он же следил за организацией орденского хозяйства, распоряжался произведенной продукцией и финансами, обеспечивал необходимые запасы, взимал пошлины, осуществлял внутреннюю и внешнюю торговлю, заботился о производстве вооружения и строительстве укреплений. Местечковая замкнутость округов создавала определенную угрозу целостности орденского государства, однако существование внутрикорпоративной субординации, скрепленной буквой орденского устава, на протяжении длительного времени позволяло сохранять вертикаль власти и обеспечивать эффективную связь центра с округами.

Все руководство орденом было сосредоточено в руках магистра, который определял основные направления внутренней и внешней политики орденского государства, являлся верховным главнокомандующим и гарантом соблюдения законности, производил назначения на государственные должности и контролировал деятельность гебитигеров, распоряжался финансами ордена, обеспечивал функционирование курьерской службы. Главная резиденция ливонских магистров долгое время располагалась в Риге, но к концу XV в. окончательно переместилась в орденский замок Вендена, где проходили заседания капитула Ливонского ордена и совещания гебитигеров; там же помещалась канцелярия магистра. Местом нахождения казны ордена сначала служил замок Зегеволд, где хозяином был заместитель магистра, ландмаршал, а с середины XV в. она была перемещена в одну из самых мощных крепостей Ливонского ордена, в Феллин.

Управление орденским государством было централизованным, но не единовластным. Устав Немецкого ордена, как и других духовно-рыцарских орденов, предписывал магистру править, опираясь на совет собратьев; те же требования предъявлялись и гебитигерам, обязанным по всем важным вопросам совещаться с рыцарями своих конвентов. Принцип коллективного управления, явившийся логическим продолжением концепта о равенстве всех «братьев» ордена, реализовывался в руководстве орденом и орденским государством, а потому воплощением высшей власти и внутри корпорации, и в рамках государственных структур считался созываемый дважды в год капитул, на котором должны были присутствовать представители всех конвентов. На нем заслушивались отчеты гебитигеров, принимались постановления по управлению орденским государством и его внешней политике, производились ленные пожалования, разбирались тяжбы, расследовались должностные нарушения. В качестве совещательного органа при магистре действовал совет, состоявший из самых влиятельных гебитигеров — ландмаршала, комтуров Феллина, Голдингена, Мариенбурга, Ревеля и фогта Йервена. К высшему составу должностных лиц ордена принадлежал также ведавший финансами шеффер. Периодичность собраний и состав присутствующих не определялись Уставом — все решала воля магистра.

Управленческий аппарат орденского государства был чрезвычайно разветвлен. Его представляло множество администраторов как среднего звена — кумпаны, шефферкумпаны, маршалы, брифмаршалы, руненмаршалы, шенки, дросты, кемереры, так и низшего — шпитальмейстеры, кюхенмейстеры, келлермейстеры, корнмейстеры, мюльмейстеры, фишмейстеры и цольмейстеры. Все они возглавляли хозяйственные структуры ордена. Все должности занимали братья-рыцари Ливонского ордена. Братья-священники осуществляли богослужения и в качестве «literatis» («грамотеев») привлекались к канцелярской работе. Существовал также разряд братьев-сержантов, или «серых плащей», которые несли службу в качестве военных слуг, гарнизонных солдат или работников в замках. На них не распространялись привилегии ордена и белый плащ с черным крестом — почетный знак принадлежности ордену носить им не полагалось. Постепенно их положение сближается с положением орденских служащих (Diener), а потому во второй половине XV в. упоминание о них вовсе исчезает из орденской документации.

Ливонский орден был представлен рыцарским братством, которое за два века существования в Ливонии орденского государства превратилось в элитарное образование. Братья-рыцари монополизировали все государственные должности и имели все основания адресовать себе формулу «государство — это я». Высокое положение рыцарей ордена подчеркивалось новой формой обращения «господа», которая в XIV в. окончательно вытеснила каноническое «братья» (broder, gebroder).

На протяжении всего времени существования Ливонского ордена, вплоть до его секуляризации в 1562 г. прием рыцарей осуществлялся не в Ливонии или Пруссии, а в баллеях (округах), расположенных на территории Германии, в порядке целевого набора. Устав ордена требовал от кандидата достижения 14-летнего возраста, физического здоровья, стойкости в вере, свободного состояния, а также отсутствия обязательств перед женщиной, другим орденом или кредитором. Для отъезда к месту службы новичок должен был иметь при себе трех коней стоимостью по 20 гульденов или 60 гульденов наличными, а сверх того — еще 25 гульденов на экипировку и дорожные расходы. В случае отсутствия у него таких средств расходы по его переезду брала на себя та баллея, где его принимали в орден. Чтобы маленькие имперские баллеи не страдали из-за возможного отказа новобранцев следовать в Ливонию, от них требовали клятвенного заверения в том, что они не будут откладывать свой отъезд, «дабы никоим образом не обременять собою местную баллею»[235]. После обряда посвящения новобранец направлялся в Пруссию, а оттуда с рекомендательным письмом верховного магистра далее в Ливонию. Путь для большинства из них был дорогой в один конец, поскольку навсегда отрывал от родины и перемещал в новую среду.

При изучении немецкими историками Ливонского ордена был удачно применен разработанный М. Хельманом метод «персональной истории» (Personalgeschichte), который предполагает выявление социального и регионального происхождения братьев-рыцарей, а также их послужных списков, что позволяет исследователю создать коллективную биографию всей корпорации и проследить закономерности ее развития[236]. Это дало возможность установить такой факт: с начала XV в., после разгрома Немецкого ордена в Грюнвальдском сражении (1410), ряды его рыцарей начали заметно редеть, и только в его ливонском подразделении их число к концу XV в. увеличивается, что, по мнению К. Милитцер, объяснялось отсутствием спокойствия на русско-ливонской границе и активной работой руководства Ливонского ордена по пополнению его новыми членами[237]. Но и тогда в ливонских конвентах пребывало в целом не более 400–500 человек, причем братьев-рыцарей среди них могло быть еще меньше, поскольку названное количество включало и так называемых «пилигримов», которые не принимали рыцарских обетов и вливались в ряды ордена лишь на срок боевых действий[238].

Орден создавался как организация военная и религиозная одновременно, а потому при вступлении в него рыцарь, как того требовал устав, должен был произнести три монашеских обета — безбрачия, послушания и бедности — и в дальнейшем демонстрировать свое усердие в делах веры. Рыцарям вменялось в обязанность семь раз в году причащаться, выдерживать посты, сто раз на дню произносить «Pater noster», «Ave, Maria» и другие молитвы в память умерших и во здравие живущих членов ордена. Строго запрещалось использовать украшения, иметь дорогое оружие и особо ценного коня, без ведома главы конвента выезжать за пределы своего «дома», охотиться, общаться с мирянами, получать и отправлять письма, делать подарки, если только они не были изготовлены собственными руками. Эти и другие проявления монашеской аскезы, предписанные уставом Немецкого ордена, должны были служить «Божьим воинам» источником великой духовной силы, необходимой для свершения воинских подвигов и принятия мученичества на «пути Господнем».

Уже к началу XIV в. устав перестал оказывать на членов ордена изначальное влияние. Элементы мирского образа жизни все более проникали в упорядоченную повседневность рыцарских конвентов, постепенно видоизменяя саму ее сущность. К XVI столетию этот процесс стал необратимым. В 1579 г. в Антверпене вышла в свет книга протестантского пастора Тильмана Бракеля «Рассказ христианина о страшном разгроме в Ливонии», где была представлена картина безнравственности ливонского духовенства и братьев-рыцарей Ливонского ордена. О последних говорилось, что они содержат конкубин, роскошью своих одежд превосходивших порядочных женщин, имеют детей, проводят время в трактирах и публичных домах, играют в азартные игры, замечены в разбоях и даже в убийствах[239]. Вскоре после Бракеля грешное поведение ливонских рыцарей осудил хронист Бальтазар Рюссов[240], которому мы обязаны внедрением этого дискурса в массовое сознание. Переходя из одного исторического сочинения в другое, он служил непререкаемым аргументом в пользу вывода о деградации Ливонского ордена и бесперспективности его существования после Средневековья. Однако Бракель и Рюссов были далеко не беспристрастными протестантами-моралистами, особенно когда дело касалось католической организации.

Мы не располагаем надежными документами, отражающими повседневную жизнь орденского конвента XV — начала XVI в., однако некоторые ее стороны все же проявляются в деловых документах орденской канцелярии. Из этих маленьких фрагментов следует, что несовместимые с уставом элементы комфорта действительно проникали в быт орденских иерархов. Магистр Плеттенберг, человек довольно непритязательный, пользовался услугами стольника, кастеляна и личного врача[241]. В одном из писем верховному магистру упоминал о принадлежащих ему драгоценных предметах, украшавших его часовню и стол[242], хотя устав запрещал использование драгоценных металлов в личном обиходе даже верховному магистру. Сохранился автограф письма Плеттенберга с благодарностью верховному магистру Фридриху Саксонскому за присланные испанские и рейнские вина[243].

Образ жизни гебитигеров Ливонского ордена также был лишен монашеской скромности. Комтур Бауске, отправляясь с посольской миссией в Пруссию, пожелал взять с собой своего личного повара[244]. Фогт Йервена Иоганн Шталь фон Холштейн имел дом в Ревеле[245], который считал своим наследственным имуществом[246]. Мельхиор фон Гален, долгое время занимавший должность фогта Каркуса, в 1524 г. оформил покупку дома в Пернау для своей «хозяйки» — сожительницы Маргареты фон дем Берге[247]. Сохранилось упоминание о сыне, возможно незаконнорожденном, хаускомтура Вейсенштейна Иоганна фон Нойхофа[248], что, судя по реплике Тильмана Бракеля, не являлось единичным прецедентом. Однако следует признать, что проникновение мирского в личную жизнь ливонских гебитигеров не достигло такого масштаба, как это было при дворе верховного магистра в Пруссии, где к концу XV в. положения устава ордена были полностью вытеснены нормами придворного этикета[249].

О переменах в быту рядовых рыцарей данных еще меньше. Образец клятвы конца XV в., приносимой рыцарем при вступлении в орден, содержит меньший список духовных упражнений, чем это предусматривалось уставом[250], что подтверждает вывод современных исследователей о том малом значении, которое имели при зачислении рыцаря в орден его религиозность и моральные качества[251]. Существуют также свидетельства, что рыцари ордена XV — начала XVI в. могли наследовать собственность[252], выступали свидетелями в судебных разбирательствах по делу частных лиц[253], получали образование в университетах[254].

Если неукоснительно следовать букве принятого в XIII в. устава, то подобные новшества в жизни орденского братства воспринимаются как признаки разложения и деградации, но, когда при этом вспоминаешь, что они появлялись в то самое время, когда менялся весь общественный уклад и разрушались все средневековые поведенческие нормы, скепсис исчезает; вместо этого возникает ощущение, что новые реалии в жизни Ливонского ордена являлись не более чем велением времени. В этой связи следует заметить, что обмирщение духовного института скорее свидетельствует о его способности развиваться и переходить в другое качество, поскольку умение воспринимать новое всегда сопутствует прогрессу, а отсутствие этой способности являет собой тупиковый вариант существования. Было бы странным, если б обыденная жизнь людей кануна Реформации продолжала оставаться такой же, как во времена Штауфенов. К тому же некоторые вольности повседневной жизни рыцарей Ливонского ордена не исключали присутствия у них религиозных чувств, подчас довольно выразительных. Известен, к примеру, случай с рыцарем Конрадом фон Экстером, который принял обет 12 лет сражаться с русскими «схизматиками» и осенью 1501 г. во время прорыва войск Ивана III на территорию Ливонии спас из какой-то церкви крест, чтобы затем принести его в дар августинскому монастырю в Бломберге[255].

За последние четыре десятилетия зарубежные специалисты, изучающие социальные аспекты развития Немецкого ордена, много сделали для того, чтобы объяснить природу столь серьезной трансформации, которая происходила во всех трех подразделениях этого ордена на протяжении ХІV–ХV вв. и привела к почти полному изживанию его изначальной духовной сущности. К объяснению данной «перестройки» в 50-х гг. прошлого века вплотную приблизился Э. Машке[256], но детальная разработка вопроса была осуществлена тремя-четырьмя десятилетиями позже М. Хельманом, К. Милитцером, М. Бискупом[257] и другими историками «социального» направления[258]. Благодаря этим исследователям стало понятно, что многое из того, что происходило с Немецким орденом в позднее Средневековье, явилось следствием превращения его в ландсгерра.

Орденское государство в Ливонии, как и любое другое государственное образование, требовало разветвленного и сбалансированного аппарата управления. В силу своей организации, предусматривавшей существование центральной и местной администрации, их соподчиненность, наличие войска, домениального хозяйства и прочих административно-хозяйственных структур, централизованных и рассчитанных на широкий территориальный охват, Немецкий орден оказался чрезвычайно приспособленным для решения подобного рода задачи. Формирование орденского государства привело к тому, что структуры ордена из корпоративных превратились в государственные, а братья-рыцари, занимавшие в нем высшие позиции, образовали некую разновидность бюрократии. Сравнение, безусловно, смелое, требующее некоторых оговорок, ибо служба ордену не предполагала выплату жалованья, а поведение администратора регламентировалось не только должностными инструкциями, но и обычаями братства, к которому он принадлежал, и корпоративной дисциплиной. И все-таки для рыцаря ордена ХІV–ХV вв. обладание должностью составляло такую же большую значимость, как и для любого другого представителя бюрократической среды последующих времен. Из формы благочестивого служения, зафиксированного в уставе, должность превратилась в средство обеспечения материальных и социальных запросов рыцаря ордена, стала чем-то вроде его собственности и сосредоточения жизненных интересов.

Многофункциональные структуры орденских государств предлагали широкий спектр возможностей для небогатого немецкого рыцарства, которое в эпоху позднего Средневековья пребывало в поисках средств обеспечения своих материальных потребностей. Ливонский же орден обладал особой притягательностью. Одной из его особенностей являлось отсутствие в его рядах титулованной знати. С 1411 по 1535 г. среди его рыцарей в источниках зафиксированы имена только трех аристократов и шести бастардов из княжеских фамилий, в то время как подавляющее большинство его рыцарей из числа тех, чье происхождение удалось установить — примерно 73,1 %, — были выходцами из низшего дворянства[259]. В силу своей социальной гомогенности орден являлся для них великолепной стартовой площадкой, открывавшей путь к социальному восхождению, и отсутствие конкуренции со знатью привело к тому, что все должности высшего и среднего звена и значительная часть низших должностей в орденском государстве предоставлялись лицам хотя и благородного, но скромного происхождения, не отмеченным громкими именами и титулами[260]. В целом же все три подразделения Немецкого ордена в ХІV–ХV вв. превратились в настоящее «пристанище» (Spital) для представителей немецкого дворянства, которые приносили рыцарские обеты не в порыве религиозного рвения, а с расчетом обрести стабильное положение в рядах правящей элиты орденского государства.

В 1441 г. великий магистр Тевтонского ордена Конрад фон Эрлихсхаузен (1441–1449) издал постановление, согласно которому звание рыцаря ордена присваивалось лишь тем, кто принадлежал к рыцарскому сословию и мог предоставить капитулу свидетельство о четырех поколениях благородных предков[261]. К. Милитцер полагает, что и практика набора рыцарей для Пруссии и Ливонии в имперских баллеях, близ которых проживала семья новобранца, была вызвана необходимостью получать убедительные свидетельства об их происхождении и тем самым гарантировать орден от проникновения в его ряды людей недворянского происхождения[262]. Жесткий социальный отбор, который стал осуществляться при зачислении рыцарей в Немецкий орден, окончательно превративший его рыцарский контингент в относительно немногочисленную замкнутую элиту, был естественным результатом бюрократизации рыцарской службы. Если рыцарю-воину нужны новые собратья по оружию, тянущие вместе с ним походную лямку, то рыцарю-администратору, опасающемуся конкуренции и «подсиживания», переизбыток кадров сулил ненужные осложнения. Стабильность положения внутри ливонского орденского государства во многом зависела от соответствия численности рыцарского состава общему количеству имевшихся в нем административных должностей, которое трудно было соблюсти из-за большого наплыва желавших получить рыцарский плащ и тем самым устроить свою жизнь. Опасаясь переизбытка кадров, Ливонский орден старался не привлекать в свои ряды выходцев из семей своих вассалов и городского патрициата[263], не говоря уже о латышах и эстонцах, для которых доступ в орден был невозможен в силу их «ненемецкого» происхождения.

Должность — относительно хрупкая опора в жизни, поскольку человек, ее занимающий, не может не осознавать, что он является неотъемлемой частью единого монолита под названием «государство», которое всегда в состоянии подмять его под себя и даже уничтожить. Видимо, в этом и заключается причина тяги бюрократии к «кучкованию», созданию кланов, спаянных отношениями родства, свойства, землячества, знакомства, дружбы. Та же самая тенденция в XV в. проявила себя внутри Ливонского ордена. Она отчетливо прослеживается в высших эшелонах власти орденского государства и, скорее всего, не была редкостью и в низовых структурах. Рыцари превратили службу ордену в семейное предприятие, образовывая в нем родственные цепочки, скованные отношениями покровительства и взаимопомощи. Старшие опекали младших, помогая их продвижению по службе, и все вместе старались по мере возможностей обеспечить сохранение за своей фамилией как можно большего числа престижных должностей[264].

Вследствие всех вышеназванных изменений, которые произошли внутри Ливонского ордена в ХІV–ХV вв., он превратился в своеобразную бюрократическо-институциональную структуру, призванную обеспечивать жизнедеятельность орденского государства, но вместе с тем стал постепенно утрачивать черты военной организации. Еще в 30-х гг. XX в. А. Зенинг отмечал, что к концу Средневековья все меньше рыцарей ордена участвовало в военных действиях, предоставляя это занятие наемникам-ландскнехтам или вассалам; в поход они выступали главным образом в роли командиров ополченческих отрядов и зачастую не обладали хорошей военной подготовкой[265]. Таким образом, Ливонский орден XV в. лишь отдаленно напоминал то военно-духовное братство, которое в 1237 г. появилось в Ливонии для участия в постановке очередного акта драмы под названием «священная война» (sacrum bellum). Качественное перерождение ордена повлекло за собой полную смену его политических ориентиров. К началу XIV в. он в целом утрачивает завоевательный порыв, когда-то обеспечивший ему господство над значительной частью Ливонии, и если и продолжал воевать с Новгородом и Псковом, то лишь из-за спорных приграничных территорий, проявляя при этом агрессивности не больше, чем восточные соседи.

В XV в. руководство Ливонского ордена основное внимание уделяло внутренней политике, что определялось напряженной обстановкой в самом ордене и в целом по стране, которая не позволяла отвлекаться от разрешения внутриполитических задач. Степень их важности была такова, что от успеха или поражения Ливонского ордена зависело не только его благосостояние, но и дальнейшее пребывание в качестве ливонского ландсгерра. Утрата этого статуса для орденского государства была равносильна самоуничтожению, поскольку он не смог бы гарантировать членам рыцарского братства обладание государственными должностями, карьерный рост и жизненную состоятельность. В этом случае его существование лишалось всякого смысла, и тогда дни его были бы сочтены. То, что случилось с Ливонским орденом в ходе Реформации XVI в., могло произойти на сотню лет раньше, если бы руководство ордена на протяжении целого столетия не пыталось справляться с кризисными ситуациями.

Жизнь Ливонского ордена в XV в. протекала в обстановке непрекращающихся политических катаклизмов. К началу столетия ясно обнаружилась тенденция к закрытости ордена, которая неизбежно вытекала из потребности ограничить круг претендентов на административные должности. Социальный критерий, по которому первоначально производился отбор, был дополнен требованиями регионального порядка. Еще в XIII в. Ливонский орден пополнял свой состав главным образом уроженцами Рейнланда и Вестфалии[266], вследствие чего «вестфальцы» и «рейнцы» образовывали внутри Ливонского ордена соперничавшие группировки, которые повели борьбу за распределение ключевых должностей в управлении орденом и государством. Вместе с тем они тщательно заботились о предотвращении конкуренции со стороны уроженцев других немецких земель.

Ограничение доступа рыцарей в Ливонский орден не только придавало ему замкнутость, которая если и не предполагала полной его автономии к Орденской Пруссии, то способствовала развитию в нем сепаратистских тенденций. Они стали необратимыми в начале XV в. в условиях жесточайшего кризиса, последовавшего за Грюнвальдским сражением[267]. Чтобы приостановить обособление ливонского «ответвления», верховные магистры начали расширять внутри него круг своих сторонников и активно вмешиваться в борьбу «вестфальцев» и «рейнцев». Конфликт внутри Ливонского ордена развивался довольно быстро. Положение усугублялось еще и тем, что уроженцев Вестфалии в нем оказалось значительно больше, чем представителей других немецких земель, включая Рейнланд, а потому, чтобы избежать вытеснения с престижных должностей, «рейнцы» пошли на сближение с верховными магистрами.

После смерти ливонского магистра Конрада фон Витингофа (1401–1413) по указанию верховного магистра Генриха фон Плауэна (1410–1413) капитул Ливонского ордена представил ему на выбор имена двух кандидатов на замещение освободившейся должности — «вестфальца» и «рейнца», при этом второй кандидат получал должность ландмаршала. Плауэн выбрал вестфальца Дитриха фон Торка (1413–1415), а ландмаршалом и заместителем Торка стал «рейнец», имя которого неизвестно[268]. Верховный магистр пошел на этот шаг, поскольку рассчитывал на поддержку Ливонского ордена в борьбе против Польско-Литовского государства[269].

Он вскоре был отстранен от должности и не смог раскрутить маховик запущенного им механизма, но его усилия были продолжены его преемниками и обернулись для Ливонского ордена серьезным потрясением. Оно вошло в историю под названием «спор языков» — «Zungenstreit» т. е. вестфальского и гессенского (рейнского) диалектов участников конфликта. Благодаря поддержке верховных магистров «рейнская партия» существенным образом упрочила свои позиции в руководстве Ливонского ордена и сохраняла их в течение нескольких лет. Верховные магистры Михаэль Кюхмейстер (1414–1422) и Пауль фон Русдорф (1422–1441) неизменно ей покровительствовали и не могли поступать иначе, поскольку в ходе «партийного» противоборства на карту оказались поставлены не только распределение должностей между уроженцами разных земель, но и вопрос о сохранении единства Немецкого ордена. Рейнцы, как и следовало ожидать, выступали за сохранение тесных связей с орденом в Пруссии и оказание ему помощи в борьбе с Польшей, а также за соблюдение субординации в отношении верховных магистров и выполнение требований устава; их противники из рядов вестфальцев, напротив, взяли курс на обретение Ливонским орденом полной автономии, которая защищала его от вмешательства извне и обеспечивала вестфальской «партии» монополию на распределение должностей.

Особого накала конфликт достиг в годы правления верховного магистра гессенца Пауля фон Русдорфа, который поддерживал своих земляков в Ливонском ордене и выдвигал их на ключевые посты[270]. При выборе кандидатуры ливонского магистра из двух кандидатов он неизменно выбирал рейнца — Зигфрида Ландера фон Шпонхейма в 1415, Циссе фон Рутенберга в 1424 и Франка Кирсдорфа в 1433 г. Пропрусская политика последнего дорого обошлась Ливонскому ордену. Повинуясь воле верховного магистра, Кирсдорф (1433–1435) поддержал литовского князя Свидригайло в его борьбе против Сигизмунда Ягеллона за литовскую корону, в результате чего 1 сентября 1435 г. войско ордена понесло сокрушительное поражение в битве на реке Свенте. В сражении погиб сам магистр и несколько гебитигеров Ливонского ордена, главным образом из числа «рейнцев»; много рыцарей попало в плен[271]. Потери Ливонского ордена были столь велики, что ландмаршал Генрих Шюнгель фон Бёкенфёрде, взявший на себя руководство орденом после гибели его главы, просил верховного магистра срочно прислать ему войска, чтобы предотвратить возможное продвижение литовцев в глубь ливонской территории[272].

Ответственность за разгром вестфальское большинство, как и следовало ожидать, возлагало на верховного магистра[273]. В нарушение сложившегося за последние десятилетия порядка вестфальцы сами осуществили замещение образовавшейся после гибели Кирсдорфа вакансии, и 27 сентября 1435 г. на капитуле ордена, собравшемся в городе Вольмар, ливонским магистром был провозглашен ландмаршал Генрих фон Шюнгель (1435–1437). Об этом верховному магистру сообщил комтур Бранденбурга, которого он отправил во главе воинского отряда на помощь ливонцам: «От гебитигеров, страны, рыцарства, кнехтов и городов, в которых мы побывали, мы узнали, что ландмаршала следовало сделать магистром, и надеемся, что тем самым будут устранены все раздоры. Если же этого не случится, может произойти большое волнение (ergemis)»[274]. Русдорф, разумеется, не был в восторге от подобного самоуправства и более семи месяцев оттягивал утверждение своего нового «старшего гебитигера» в Ливонии[275].

После гибели или пленения значительного количества братьев-рыцарей на берегах Свенты новый ливонский магистр вынужден был закрывать большое количество вакансий, что позволило ему произвести назначения с учетом интереса вестфальцев, сохранив при этом лояльность в отношении верховного магистра. Однако после смерти Шюнгеля верховный магистр Русдорф предпринял попытку вернуть рейнцам утраченные позиции ив 1438 г. утвердил в должности ливонского магистра лидера этой партии Генриха фон Нотлебена Хейденрейха. Он явно не учел изменившуюся не в его пользу обстановку и силу оказавшихся в выгодном положении вестфальцев, которые пренебрегли волей верховного магистра и вынудили Нотлебена отказаться от должности в пользу Винке фон Оферберга (1439–1450). Воспротивившись воле верховного магистра, они обрели поддержку имперского магистра Эберхарда фон Зейнсхейма, который начал против Пауля фон Русдорфа кампанию неповиновения и, опираясь на оппозиционно настроенных орденских чинов и прусские «сословия», в 1441 г. принудил его к отречению[276].

Его преемник Конрад фон Эрлихсхаузен (1441–1449) действовал не в пример осторожнее. Он отказался от конфронтации с вестфальцами и положил конец опасному состоянию раскола, признав Винке ливонским магистром. К этому его подталкивала и крайне напряженная обстановка в Пруссии, где против власти ордена выступила мощная оппозиция во главе с вассалами ордена и городами и опиравшаяся на поддержку польского короля Казимира IV Ягеллона. В 1454 г. прусские «сословия» вступили с орденом в вооруженную борьбу, которая вскоре вылилась в Тринадцатилетнюю войну с Польско-Литовским государством (1454–1466). Словом, Конраду фон Эрлихсхаузену и его кузену Людвигу фон Эрлихсхаузену, который сменил его на посту верховного магистра (1450–1467), ничего другого не оставалось, как смириться с фактической независимостью Ливонского ордена. Во всяком случае, последний в 1450 г. без всяких возражений утвердил в звании ливонского магистра предложенного вестфальцами Иоганна Менгеде фон Остхофа (1450–1469).

Крах прорейнской политики верховных магистров положил конец «спору языков» в Ливонском ордене и знаменовал собой полное торжество вестфальской партии. После этого завершение его «регионального» замыкания оставалось вопросом времени. Во второй половине XV в. выходцы из Вестфалии стали составлять в Ливонском ордене абсолютное большинство, окончательно превратив его в «прибежище для вестфальского дворянства» («palestra nobilitatis Westfaliae»), как назвал его публицист Вернер Ролевинг, автор популярного в Нижней Германии трактата «О славе древней Саксонии, ныне называемой Вестфалия»[277]. Торжество вестфальцев и их гордость от сознания одержанной победы запечатлена в строках песни «рыцаря из старинного ордена», куплет которой сохранил на страницах своей «Хроники» Кристиан Кельх:

Wir haben einander wohl geheit

Und sind guten Landen querrt,

Habens niemand zu danken

Denn Baxern, Schwaben und Franken.

(«Мы поддерживали друг друга, а добрые [ливонские] земли находились под защитой, не будучи обязанными благодарить [зато] никого из баварцев, швабов и франков»)[278].

Общее региональное происхождение рыцарей Ливонского ордена обеспечило ему большую, чем прежде, консолидацию и вместе с тем способствовало дальнейшему его обособлению. Воспользовавшись поражением Немецкого ордена в Тринадцатилетней войне и подписанием 2-го Торуньского мира 1466 г., по условиям которого Орденская Пруссия признала вассальную зависимость от Польши и потеряла половину своих территорий, руководство Ливонского ордена окончательно закрепило за собой право определять направления кадровой политики. С 1470 г. право назначения ливонских магистров перешло к капитулу. Старинная процедура утверждения их кандидатур верховным магистром при этом сохранялась в качестве простой формальности.

Состоявшаяся автономия Ливонского ордена явилась отправной точкой активизации его борьбы за объединение ливонских территорий в единое государство. То, что центром притяжения для них предстояло стать именно ордену, не вызывает сомнений: орденское государство включало в свой состав более 60 % Ливонской земли, протянувшейся в виде своеобразного стержня через всю страну, с юга на север; государственные структуры Ливонского ордена располагали централизованным административным аппаратом и, что в условиях разгоравшейся «битвы за Балтику» представлялось особенно значимым, самыми крупными в Ливонии вооруженными силами и системой крепостей; на протяжении ХІV–ХV вв. орден осуществлял политику инкорпорации ливонских епископств и добился определенных успехов — два из пяти ливонских епископов, Ревельский и Курляндский, находились в прямой зависимости от его магистров; и, наконец, в силу своей природы и в соответствии со своими привилегиями, пожалованными ему еще в XIII в., он мог рассчитывать на поддержку императора Священной Римской империи германской нации и Римской курии.

Опыт государственного строительства в странах Западной Европы свидетельствует, что процесс образования централизованных государств в обязательном порядке предполагал концентрацию властных полномочий в руках государя. Подойдя к этому рубежу, Ливонский орден столкнулся с проблемой кардинальных внутренних преобразований, которые вызвали в нем серию новых внутренних потрясений. На этот раз речь шла о разрешении вопроса о новых формах управления орденом и орденским государством, поскольку те, что сложились в XIV в. и были основаны на принципах коллегиального правления, отживали свой век и должны были уступить место иным структурам власти, способным обеспечить ее жесткую вертикаль и тем самым способствовать централизации государства. Между тем статус ливонского магистра не предполагал его единоличного правления: круг властей предержащих в государстве Ливонского ордена, кроме него, включал еще целый ряд высших чинов, или гебитигеров. Ливонские магистры, как и прочие рыцари ордена, не имели ни громкого имени, ни титула, ни связей с европейскими аристократическими фамилиями; не обладая званием имперского князя, они проигрывали в этом рижским архиепископам, а также эзель-викским и дерптским епископам, которые обрели княжеское достоинство еще в XIII в. Да и сама социальная однородность орденской верхушки, обусловленная отсутствием в ее рядах титулованной знати, способствовала сохранению в Ливонии корпоративного правления, изначально присущего орденским государствам, но к началу Нового времени совершенно изжитого в Пруссии.

В силу этих причин процесс концентрации власти в руках ливонского магистра и превращения его в государя, как и само изживание характерного для Ливонского ордена корпоративного духа, не мог пройти для него безболезненно. Свидетельством тому стала судьба магистра-реформатора Вольтуса фон Херзе (1470–1471), который первым решился изменить структуру управления Ливонским орденом, но потерпел поражение. Стараясь укрепить свои позиции, магистр перенес свою главную резиденцию из богатой и беспокойной Риги в хорошо укрепленный Феллин, расположенный на стыке латгальских и эстонских владений ордена. Но и Ригу он не оставил без надзора, назначив своего брата Фридриха рижским комтуром. Чтобы расширить свои материальные возможности, Вольтус фон Херзе присоединил к комплексу округов, находящихся от него в прямой зависимости и питавших его казну, еще и феллинскую комтурию, а также два эстонских фогтства — Оберпален и Йервен; возможно, то же самое он проделал с фогтством Везенберг и рядом других орденских округов, но прямых свидетельств тому нет. Все эти мероприятия, идущие вразрез с традициями ордена, вызывали в кругу гебитигеров настороженность и протест. Когда же магистр настоял на том, чтобы решением капитула гебитигерам было запрещено при оставлении ими должности забирать себе запасы зерна и принуждать крестьян к досрочной выплате повинностей, которые опять же поступали в их личное распоряжение, он откровенно перегнул палку. Против него был составлен заговор, ив 1471 г. Иоганн Вольтус был отстранен от должности, брошен в тюрьму, где, как предполагается, погиб от рук убийц. Его реформы не получили дальнейшего развития, а вместе с тем Ливонский орден лишился шанса обрести дополнительную внутреннюю прочность накануне внутренних и внешних потрясений, которые принесли ему три последние десятилетия XV в.[279]

Новый магистр Берндт фон дер Борх (1471–1483), возведенный в должность участниками заговора, отменил все нововведения своего предшественника. Он вернулся в Ригу и стал управлять орденом совместно со своим «внутренним советом», состоявшим из самых высокопоставленных гебитигеров. Это сразу же отразилось на ослаблении центральной власти в орденском государстве и на обособлении окружных администраций, хотя вместе с тем распространенное представление о далеко зашедшем распаде орденского государства и девальвации орденской субординации, которые якобы наблюдались в то время[280], все-таки, по-видимому, является преувеличением. Из-за широких полномочий гебитигеров и их важной роли в системе управления орденским государством магистру было нелегко гарантировать их исполнительность.

Говоря о центробежных тенденциях внутри Ливонского ордена в 70-х гг., надо учитывать воздействие центростремительных факторов, которые тормозили процесс распада и не позволяли ему набирать такой же быстрый темп, как в Пруссии. Социально-региональное замыкание Ливонского ордена, превратившее эту организацию в «приют для бедного вестфальского дворянства», ослабляло его связи с ливонскими «сословиями» — вассалами и бюргерством и, как показала история ливонских усобиц второй половины XV в., обрекало его на противостояние земской оппозиции. Тем самым осложнялась борьба ордена за главенство в ливонской «конфедерации», которую он вел с прочими ландсгеррами, сужались перспективы развития орденского управления и карьерного роста рыцарей.

Нужно также учитывать, что в Ливонском ордене высоких должностей можно было достигнуть исключительно путем долговременного восхождения по служебной лестнице. Высшие управленцы, вступив в орден подростками или молодыми людьми, достигали высокого положения лишь по истечении 15–20 лет беспорочной службы. В результате подобной практики они, во-первых, становились опытными администраторами, преодолевшими несколько этапов службы разных уровней, а во-вторых, привыкали действовать в рамках служебной субординации. Карьера рыцаря Ливонского ордена, как свидетельствует составленный Л. Фенске и К. Милитцером каталог, всегда была сопряжена с территориальными перемещениями, что мешало формированию группировок и сохраняло у рыцарей приверженность ордену как единому целому.

Смена комтурами и фогтами подвластных им округов также не являлась редкостью. Значимость должностей гебитигеров не была одинаковой, а потому перемещение в другой округ зачастую означало повышение по службе (неписаная иерархия определяется порядком перечисления должностных лиц в государственных документах или частотой их упоминания в деловой корреспонденции). Это движение в среде братьев-рыцарей сообщало внутренней жизни ордена определенный динамизм и повышало его жизнеспособность. Активное участие в нем было залогом успешной карьеры, а широкая сеть административных должностей придавала осязаемость перспективе карьерного роста. У небогатого вестфальского рыцаря был стимул служебного рвения и гарантия добросовестной службы ордену. Деловая переписка магистров с инструкциями гебитигерам по юрисдикции, хозяйству, общению с городами и вассалами, военному делу, сообщения гебитигеров о положении дел в округах и о выполнении возложенных на них поручений не позволяют говорить о разрушении связей между представителями власти в центре и на местах как минимум до начала XVI в.[281]

Провал реформ Вольтуса фон Херзе создавал благоприятную почву для роста политической активности гебитигеров, которую магистру Берндту фон дер Борху приходилось нейтрализовывать. Как показала печальная история его предшественника, методы форсирования и прямого давления на гебитигеров в процессе их «приручения» являлись бесперспективными и опасными. Консолидации ордена могли способствовать их совместные усилия, направленные на разрешение каких-либо крупномасштабных задач, к числу которых относилось расширение прерогатив ордена как ландсгерра: борьба Ливонского ордена с епископатом. В ходе ее решался вопрос не только об объединении Ливонии, но и о концентрации всей полноты власти у одного из ландсгерров, на роль которого претендовал Ливонский орден[282]. Руководству ордена приходилось считаться с тем, что на этот раз его противниками окажутся не просто главы епархий Ревеля и Курляндии, но имперские князья — архиепископы Риги, епископы Дерпта и Эзель-Вика. Усилия того стоили: централизация властных полномочий в пределах ливонской «конфедерации» предоставляла широкие перспективы для модернизации и расширения административных структур и новые возможности для обустройства братьев-рыцарей в аппарате управления.

Превращение абсолютного большинства рыцарей ордена в администраторов, для которых ничего не было важнее динамичного продвижения по службе и восхождения к рангу гебитигеров, неизбежно вело и к утрате ими черт, присущих представителям средневекового военного сословия. По мере изживания традиций монашеского общежития и потере военных качеств ливонские рыцари все меньше и меньше напоминали тех «паладинов», которые когда-то прибывали на ливонский берег, горя желанием в бою с язычниками и русскими «схизматиками» «на пути Господнем» заслужить себе отпущение грехов. Многочисленные военные поражения Ливонского ордена XV в. начиная со сражения на Свенте 1435 г. и заканчивая печально известной Трейденской битвой 1484 г. явились прямыми последствиями далеко зашедшей девальвации воинской службы в системе жизненных ценностей рыцарей. Нельзя сказать, что Ливонский орден и его магистры преуспели в борьбе с внешними противниками. Русско-ливонская война 1480–1481 гг. завершилась полным поражением ордена. Его затяжной конфликт с рижскими архиепископами перерос в длительную войну с Ригой. С 1479 по 1491 г. орден не мог добиться решительного перелома в свою пользу, что свидетельствовало о его скромных военных возможностях.

Достаточно бросить взгляд на вооруженные силы Ливонского ордена к концу Средневековья. Их основу составляло феодальное ополчение, и орден, как один из государей Ливонии, имел право в случае войны созывать под свои знамена живущих на его земле и пользующихся его защитой. Магистр мог созвать ополчение со всех ее государств, заручившись постановлением ландтага. Тогда глава ордена выступал в поход «со всею землею Ливонской» («cum tota terra Livoniae»). В годы внутренних «файд» прочие ливонские государства в лучшем случае занимали нейтральную позицию, а в худшем использовали свои вооруженные силы в борьбе против ордена.

Ливонское войско состояло из нескольких соединений под подчинением своего ландсгерра и на его «коште». Служба в ополчении считалась государственной повинностью и, подобно налогам, была востребована с земельных держаний; подавляющее число военнообязанных составляли крестьяне. Э. Блюмфельд, изучивший порядок крестьянского призыва в Эстонии, полагал, что он зародился в период завоевания страны крестоносцами, когда ношение оружия и участие в военных действиях дозволялось только тем представителям местного населения, кто принял крещение[283]. Видимо, поэтому крестьянское ополчение вплоть до упразднения в XVI в. сохраняло древнее название «малевы» (malwea, malawe, malowe, malwę), хотя этот термин использовался и для вселивонского ополчения и пунктов сбора ополченческих отрядов.

Снаряжал крестьян землевладелец. От имени ордена этим занимались его гебитигеры, духовных ландсгерров представляли их фогты; на землях, переданных в ленное держание, вассалы. Еще в 1350 г. верховный магистр Немецкого ордена Генрих Дуземер (1345–1351) издал постановление для Гаррии и Вирлянда, согласно которому в ополчение следовало давать «с каждой сотни гаков (uncis) по три человека… одного настоящего немца (Theutonicum probum), молодого и здорового, хорошо вооруженного, и двух проживающих на земле (conterraneos), имеющих, по крайней мере, шлем и щит, на своих конях»[284]. Этот порядок сохранялся до Ливонской войны76. Расходы на вооружение ополченцев также несли землевладельцы, нередко жалевшие средства на хорошую экипировку. Во всех документах о сборе ополчения отмечалось, что кнехта следует направлять в войско хорошо вооруженным (in gutem rustung thosetten).

Призыв на военную службу крестьян не исключал выполнения этой повинности их господами из числа землевладельцев-вассалов. Как полагал А. Зеннинг, автор единственного на настоящий день объемного исследования по проблемам вооруженных сил Старой Ливонии, именно они составляли костяк ливонского войска. В случае необходимости вассалы имели возможность быстро собраться и во всеоружии выступить в поход и первыми принимали удар вторгнувшегося противника. Испомещение вассалов на землях ордена приобрело массовый характер только в первой половине XVI в., когда в остзейском краю и возникло две трети дворянских поместий[285]. Количество ленников, обязанных военной службой, в XV в. было крайне невелико, и его не хватало для проведения крупных военных операций[286]. Основа войска отводилась наемникам.

Как и в других европейских странах, орден, прелаты и города Ливонии вынуждены были заниматься вербовкой наемного воинства и его содержанием. Бой барабана сопровождал появление вербовщиков и раздавался чаще всего в городах, где среди скопления народа всегда находились желающие за вознаграждение поступить на военную службу. Вербовщик от имени ландсгерра или городской общины заключал с ними контракт, который затем зачитывался в присутствии других наемников и их командиров на «круге». Присутствовавшие свидетельствовали о состоявшемся договоре поднятием правой руки с вытянутым указательным пальцем.

В контракте оговаривался размер жалованья, зависевший в первую очередь от военной профессии и качества вооружения нанимавшегося. Самые высокие «зарплаты», до 12 гульденов в месяц, полагались пушкарям; тем же, у кого было на руках добротное оружие, например аркебуза, полагалось выплачивать в два раза больше, чем пикинеру или алебардщику, а потому его называли «двойножаловникамми» (Doppelsöldner). Обычная же оплата составляла 4 рейнских гульдена или 3,5 рижских марки в месяц. Во время боевых действий порядок выплат мог изменяться. Если предстоял штурм крепости или полевое сражение, то начисление жалованья возобновлялось с этого дня, вне зависимости от того, прошел ли месяц после предыдущей выплаты или нет. Перед штурмом полагалось выдать «штурмовые»; в случае пленения предполагались «выкупные». Если кнехт получал ранение, размер жалованья не сокращался. Калечные могли требовать пожизненную пенсию. Наниматель обязывался обеспечить солдата одеждой — парой рубах, штанами и плащом, а также продовольственным пайком и пивом[287]. Наем кнехтов в Ливонии конца XV в. был недешев.

Точных сведений о количестве наемников на службе у Ливонского ордена нет: источники, позволяющие составить картину их положения в системе орденского государства, относятся только к середине XVI в.[288] На рубеже ХV–ХVІ вв., когда практика использования наемников в Ливонии только утверждалась, их было не так много. Угроза войны нередко заставляла ливонских ландсгерров спешно доставлять кнехтов из Германии и изыскивать источники их финансирования.

Военное состояние ордена и Ливонии в целом на момент осложнения международной обстановки в Прибалтийском регионе в конце XV столетия было сложным. Реликтовый характер системы, основанной на сборе феодального ополчения, постоянно давал о себе знать. Реально орден мог располагать только частью, формирование которой шло в его округах. Для мобилизации сил всей страны требовалось привести в действие механизм принятия соответствующего решения ландтагом, что требовало дополнительных средств и занимало много времени. Многочисленность войску самого ордена придавали крестьяне, что не обеспечивало его боеспособность. Эффективнее было использование конных вассалов и наемников, которых было немного. Военного потенциала ордена хватало лишь на оборону собственных пределов или на краткосрочные рейды в глубь территории противника. Это обусловило постоянные поражения во внешних и внутренних войнах, а также тягу магистров Фрайтага и Плеттенберга к поддержанию мира с соседними государствами.

Слабость позиций магистров Ливонского ордена определялась и отсутствием эффективной внешней поддержки. Император Фридриха III и Римская курия, сыграв роль в разрешении конфликта с Ригой, не улучшили его финансовое состояние и не укрепили его военный потенциал. Деньги и солдат, которых так не хватало ордену во всех коллизиях XV столетия, могла бы предоставить ему богатая и могущественная Ганза. Однако ганзейские города, превыше всего ставившие интересы своей торговли, неизменно выступали на стороне Риги. От поддержки же Швеции магистр Фрайтаг счел благоразумным отказаться, справедливо полагая, что помощь северного соседа может стоить Ливонии слишком дорого. Войну с Ригой ордену пришлось вести в одиночку. После первой же крупной победы руководство ордена пошло на подписание мирного договора, который не увеличил объем его властных полномочий в отношении Риги и Рижского архиепископства по сравнению с довоенным уровнем.

Война со Псковом (1480–1481) и особенно внутренние усобицы 1480–1490-х гг. привели орден и Ливонию к кризису, преодоление которого во многом зависело от преемника Иоганна Фрайтага. Новым, 41-м магистром Ливонского ордена стал Вольтер фон Плеттенберг (1494–1535).

Глава 3

Магистр Вольтер фон Плеттенберг

Вольтер фон Плеттенберг относится к числу тех немногих политических деятелей, которых историки, принадлежавшие к различным конфессиям и обладавшие разными политическими пристрастиями, на протяжении нескольких столетий характеризовали преимущественно с положительной стороны. «Из всех, кто когда-то обладал властью в Ливонии, ни по мудрости, ни по величию деяний не выделяется так, как названный Вольтер», — писал о Плеттенберге в 1551 г. Томас Хорнер[289], и эту характеристику в дальнейшем не оспорил никто из ливонских хронистов, включая протестанта Рюссова, который «со страстным темпераментом проповедника-моралиста» осуждал развращенность и богопротивное поведение братьев-рыцарей Ливонского ордена. Кристиан Кельх в XVII в. возвел Плеттенберга в ранг самого выдающегося магистра Ливонского ордена, соединившего в себе «ум, смелость и счастье… храброго солдата и мудрого правителя»[290], это подтвердили и историки Просвещения, которым насыщенная событиями эпоха Плеттенберга давала богатый материал для придания убедительности их представлениям об идеальном правителе[291]. Немецко-прибалтийская историография XIX — начала XX в. восславила в нем героя, который «сделал для Ливонии не меньше, чем Аэций для Рима»[292]. Главной его заслугой признавалось сохранение немецкого присутствия в Прибалтике, которое уже тогда, в начале XV в., находилось под угрозой «нового славянского заселения». Балтийские немцы причисляли Плеттенберга к тем великим людям, которых почитают как «носителей божественной воли», и полагали, что его величие нельзя приуменьшить лишь потому, что он «выступал в то время, когда переживало закат старое рыцарство»[293].

К. фон Ширрен внес в разработку исторического портрета Плеттенберга дополнительные нюансы. Указав на важный вклад магистра в дело формирования ливонской государственности, он заметил, что тот в силу своей «осторожной мудрости» не пошел по пути преобразований, который открывала ему эпоха Реформации, и не сумел тем самым обеспечить в Ливонии торжество «свободы». «Превыше всего для него было спокойствие и единение в стране», поэтому он предпочитал ненасильственные действия ожесточенному противоборству и, как следствие, «противостоял обстоятельствам, не распоряжаясь ими»[294]. Под влиянием идей Ширрена позитивные оценки личности Плеттенберга стали дополняться непривычной нотой скепсиса. «Задачу, которая потребовала от него стать политическим преобразователем (Regenerator'ом) Ливонии, он так никогда и не выполнил»[295], — читаем мы отзыв Т. фон Шимана. «Сила и слабость его [Плеттенберга] натуры — в консервативности, — вторил ему Э. Зерафим. — Он сдерживал появление новых форм общественной жизни и стремился к решению вопросов мирными средствами, компромиссами»[296]. Место Плеттенберга-реформатора, превозносимого историографией XVIII в., занял Плеттенберг-консерватор, защитник средневековых форм государственного устройства и норм поведения. Историки второй половины XIX в. всячески подчеркивали верность Плеттенберга рыцарским обетам и орденской дисциплине[297], в чем они обнаружили слабость его внутренней политики.

В канун Первой мировой войны он окончательно превратился в кумира прибалтийских немцев. В 1914 г. мюнхенская газета представила ряд публикаций о выдающемся вкладе ливонского магистра-немца в борьбу с «русской угрозой»[298]. Ту же направленность обнаруживает биографическая справка многотомного энциклопедического издания «Ostsee und Ostland», вышедшего уже в ходе войны[299].

В 1920-х гг. Л. Арбузова создал один из лучших исторических портретов Вольтера фон Плеттенберга. Магистр предстает сложной и противоречивой натурой, но наделенной прекрасным политическим чутьем и умением придавать своей политике верную направленность. Именно ему Ливония была обязана «бескровной» Реформацией, отсутствием проявлений религиозного фанатизма и кровавых эксцессов «охоты за ведьмами»[300]. Концепция Л. Арбузова стала отправной точкой для многих прибалтийских и немецких историков 20–30-х гг. XX в. — В. Ленца, О. Поорта, П. Йоханзена, Ф. фон Клокке и др. Со времени выхода в свет очерка Г.-Ф. Блюнка начинается жизнь Плеттенберга в качестве героя исторических романов[301].

Качественно новый этап обращения историков к личности магистра Плеттенберга начался в середине 1980-х гг., когда по инициативе Н. Ангермана был опубликован специальный сборник статей. В нем помещены также фрагменты источников, хронологические таблицы, иллюстрации и карты. Кроме того, Ангерман выпустил небольшой биографический очерк[302]. O жизни и деятельности магистра было опубликовано также несколько статей[303]. Можно упомянуть и сборник 2001 г. под редакцией Н. Ангермана и И. Мисанса[304].

Исторический портрет Плеттенберга, создаваемый современными зарубежными историками, постепенно утрачивает форму политизированного стереотипа, характерного для немецко-прибалтийской историографии XIX — начала XX в., чего нельзя сказать об отечественной исторической школе. Политика магистра Плеттенберга, как и ливонское орденское государство, никогда не фигурировала в ней в качестве предмета непредвзятого изучения для выработки объективной оценки личности магистра, его вклада в развитие ливонской государственности и русско-ливонских отношений. Магистр Плеттенберг по-прежнему воспринимается как главный инициатор проводимой Ливонским орденом антироссийской политики, каким и подобало быть главе этой «феодальной» и «милитаристской» организации.

Каким же был Вольтер фон Плеттенберг, о котором историками сказано больше, чем о любом другом из ливонских магистров? Значительная часть его жизненного пути являла собой типичный пример карьеры брата-рыцаря Ливонского ордена. О начале его службы в ордене известно мало, поскольку имена рыцарей, не достигших положения гебитигеров, редко упоминались в орденской документации. Неоспоримо лишь одно — будущий магистр был одним из многих сотен представителей мелкого вестфальского дворянства, для которых орден в XV в. стал гарантированным пристанищем.

В 80-х гг. XIX в. желание видеть своего кумира «подлинным лифляндцем» подхлестнуло интерес к изучению его генеалогических корней. В 1891 г. в рижском Обществе по изучению истории и древностей прибалтийских губерний с докладом выступил известный краевед барон Г. фон Бруининг, который в замке Нордкирхен (Вестфалия) обнаружил несколько связанных с именем Плеттенберга реликвий. Находки дали ему основание усомниться в вестфальском происхождении Плеттенберга и считать его родиной Эстонию[305]. Вывод Бруининга не прияли немецкие историки[306], но главными ее противниками стали лифляндские медиевисты О. Штавенхаген, М. фон Шписсен, Л. Арбузов, группировавшиеся вокруг Генеалогического общества в Митаве. Их публикации в «Ежегоднике по изучению генеалогии, нумизматики и сфрагистики» 1890–1900-х гг. не оставили от построений Бруининга камня на камне.

Для изучения родовых корней Вольтера фон Плеттенберга огромное значение имела работа главного архивариуса Объединенного дворянского архива Вестфалии Фридриха фон Клокке. Стремясь обнаружить истоки «присущих ему [Плеттенбергу] элементов силы и важнейших личных мотивов, определявших его политику»[307], он воссоздал историю рода Плеттенбергов-Мейерихов, к которому принадлежал магистр, с 1300 г. и до XVI в., а также установил родственные связи этого семейства с вестфальскими и ливонскими дворянскими фамилиями. Определив место магистра Плеттенберга в паутине вестфальско-ливонских родственных, линьяжных, дружеских и служебных отношений, Клокке завершил давний спор историков по поводу места его рождения: «Ливонский магистр Тевтонского ордена Вольтер фон Плеттенберг принадлежит к числу великих вестфальцев… успехи его жизненного пути увеличили славу не только Ливонии, но и Вестфалии»[308]. Стало достоверно известно, что род вестфальских Плеттенбергов, чьи представители с XIV в. служили в качестве министериалов (мелких служащих) архиепископам Кельнским, не относился к числу богатых и влиятельных дворянских фамилий. Из-за частых разделов между наследниками родовые земли дробились, принося все меньше дохода владельцам, однако Бертольду фон Плеттенбергу, отцу будущего магистра, повезло — его удачная женитьба на Гостеке фон Лаппе принесла ему бург Мейерих с окрестными землями, расположенными близ городка Зёст в административном округе (амте) города Верля. В замке Мейерих около 1450 г. и появился на свет Вольтер фон Плеттенберг.

Семья Плеттенберг-Мейерих представляла собой типичную вестфальскую дворянскую семью, обремененную многочисленными детьми и тесно связанную с многочисленной родней. Старший брат Вольтера Иоганн унаследовал Мейерих, но, уступив его брату Бертольду, перебрался в Ливонию, где впоследствии играл заметную роль в окружении брата-магистра. Бертольд рано умер[309], и потому о нем почти ничего не известно. Был в семье и еще один брат — Вольтер-младший, родившийся предположительно после отъезда брата-тезки в Ливонию и по вестфальской традиции нареченный тем же именем. Позднее он также вступил в Ливонский орден, где дослужился до должности комтура Феллина (1512–1518). У магистра было как минимум три сестры, которые вышли замуж за ливонских дворян: Маргарета — за Иоганна фон Книппинга, Елизавета — за Альберта Торка[310], Регина (?) — за Никлауса фон Буттлара (Бутлера).

В округе Зёста, где проживали Плеттенберги из Мейериха, всегда активно вербовали рыцарей для Ливонского ордена[311], а потому среди их родственников и соседей было много тех, кто также связал свою судьбу с Ливонией. Конрад (Корд) Лаппе цу Кёнинген, родственник Плеттенберга по матери, имел в Ливонском ордене двоих братьев — Дитриха и Энгельберта. Другой его родич, возможно родной дядя по отцу, Годерт фон Плеттенберг в 1450–1461 гг. занимал должность ландмаршала[312]. И Дитрих фон Плеттенберг (фон дер Молле), которого Вольтер фон Плеттенберг в одном из своих писем назвал кузеном (vetter), тоже жил в Ливонии вблизи города Вольмара, в соборе которого был похоронен в 1496 г.[313] Широко представлены в ордене были родственники Плеттенберга по матери — члены семейства Лаппе цу Кёнинген[314] и его кузены Фюрстенберги[315]. Став рыцарем ордена, Вольтер продолжил старинную семейную традицию. Где и когда он вступил в его ряды, вряд ли возможно установить. Документы XVI в. свидетельствуют, что подавляющее большинство вестфальских рыцарей отправлялось в Ливонию через баллею Мюльхайм[316]; возможно, именно там уста юного отпрыска семейства Плеттенберг-Мейерих произнесли слова духовных обетов, а его плечи впервые покрылись белым рыцарским плащом. Было ему на ту пору около 14 лет. Много позже магистр упомянет, что детство свое он провел в Нарве, куда перебрался уже в звании брата-рыцаря Ливонского ордена, чтобы начать службу в ордене под опекой кого-то из дядюшек фон Лаппе.

Жизнь подростков в Ливонском ордене существенно не отличалась от жизни взрослых рыцарей, разве что в дополнение к служебным обязанностям им приходилось усваивать азы военного дела, административной практики и школьной науки, для чего в штате Ливонского ордена имелись учителя[317]. Впрочем, особой образованностью рыцари Ливонского ордена не могли похвастаться[318]. Вольтер фон Плеттенберг исключения, скорее всего, не составлял. Его скупая, но эмоциональная речь с вкраплениями вульгаризмов, отчасти сохраненная в строках постановлений ландтагов и донесений послов, свидетельствует о незаурядности, но в то же время об отсутствии рафинированности его натуры. Так, например, посланец эзель-викского епископа, в мае 1527 г. доставивший в Вендене неприятные для Плеттенберга известия из епархии, сообщал, что магистр был настолько возмущен, что в порыве гнева разорвал свои четки, ходил взад-вперед по комнате и при этом грубо ругался[319].

Главным в воспитании юных рыцарей Ливонского ордена оставалась их подготовка к исполнению административных обязанностей, а потому им уже в самом начале карьеры доверяли исполнение несложных поручений. Их довольно часто переводили из одного конвента в другой, справедливо полагая, что таким образом они скорее познакомятся с особенностями хозяйственно-административной деятельности на разных территориях орденского государства. Плеттенберг и здесь следовал общему правилу. Сохранилось сообщение о некоем шейке — низшем чине Ливонского ордена, исполнителе разовых поручений — по имени Плеттенберг, который в 1469 г. служил в замке Ашераден (Айзкраукле), но у нас нет достаточных оснований считать его будущим магистром[320]. Много лет спустя в письме вестфальскому родственнику Иоганну фон Фюрстенбергу Вольтер фон Плеттенберг вспоминал, что после вступления в Ливонский орден он находился под покровительством дяди адресата, по предположению Ф. Клокке, — комтура Мариенбурга (Алуксне) Веннемара фон Фюрстенберга в 1474–1483 гг., расположенного близ восточной границы орденского государства[321]. Вероятно, в 70-х гг. XV в., в начале карьеры, Плеттенберг числился именно в конвенте Мариенбурга. Его послужной список воспроизведен в хронике Иоганна Реннера: «В ордене он [Плеттенберг] с юных лет исполнял должности бакмейстера (ответственного за выпечку хлеба. — М. Б.), шенка, кухмейстера, унтеркапитана, капитана, хаускомтура, комтура до тех пор, пока не сделался магистром»[322]. Эти сведения не подкреплены документально, хотя Реннер, как служащий орденской канцелярии, вполне мог использовать предания о рыцаре Вольтере фон Плеттенберге, из которых следует, что начальные ступени карьеры будущего магистра составляли должности из разряда хозяйственно-административных (Hausämter).

Будущий герой сражений на Сирице и Смолинском озере изначально был неплохим хозяйственником, а потому в 1481 г. получил назначение на пост шеффера, финансового служащего в орденском замке Риги, который являлся одним из главных центров предпринимательской деятельности Ливонского ордена. Согласно инвентарной записи 1451 г., в рижском замке находилось 160 ластов предназначенного на экспорт зерна[323]. Хаускомтур рижского замка занимался торговыми операциями, а также контролировал ситуацию в Рижском порту, докладывая магистру о числе прибывших в порт торговых кораблей и характере их груза[324]. В этой должности Плеттенберг пробыл недолго, уже в 1482 г. получив назначение на должность фогта округа Розитен близ ливонско-псковской границы. Его предшественником на этом посту был Гервин (Эрвин) фон Беллингсхейм, который, по мнению Л. Арбузова, приходился родственником (возможно, дядей) Иоганну Фюрстенбергу, кузену Плеттенберга[325]. Новая должность ввела будущего магистра в круг гебитигеров ордена, хотя вынуждала покинуть богатую Ригу, отправиться в захолустье и принять ответственность за обороноспособность этой приграничной территории.

Новое назначение Плеттенберга совпало с завершением неудачной для ордена войны с Псковом 1480–1481 гг, в ходе которой предыдущий фогт приграничного Розитена Эрвин фон Белерсхейм, возможно, погиб: его имя после окончания военных действий в источниках не упоминается. Между Ливонским орденом и псковской «республикой» было заключено десятилетнее перемирие, в сохранении которого Ливония, переживавшая в это время пик внутренних неурядиц, была заинтересована в первую очередь[326]. Русские летописи в 1480-х гг. не зафиксировали никаких вторжений «немцев Вифляндской земли», но в ливонских источниках тех лет нередки упоминания о нападениях с русской стороны. Основной зоной приграничных конфликтов был округ Нарвы, хотя из этого не следует, что Розитен подобные напасти обходили стороной. Главная задача гебитигеров Ливонского ордена сводилась к тому, чтобы не спровоцировать войну, которая при наличии серьезной внутренней усобицы могла оказаться для Ливонии губительной.

Розитен являлся важным перевалочным пунктом псковско-ливонской торговли, и его фогты активно участвовали в торговых и финансовых предприятиях. Плеттенберг хорошо справлялся со своими администраторскими обязанностями. Посетившие в 1488 г. Розитен посланцы великого магистра, проводившие инспекцию ливонских конвентов, остались довольны. В итоговом документе, представленном верховному магистру Мартину Трухзесу, сказано: «Замок Розитена полностью оснащен всем необходимым, что положено иметь в замке, а фогтом там один благочестивый человек (eyn fromir man zcum voythe)»[327]. Немногие из ливонских гебитигеров удостоились персонального упоминания в «визитации», из чего следует, что Вольтер фон Плеттенберг сумел произвести благоприятное впечатление на прусских эмиссаров.

Обстоятельства получения Плеттенбергом в мае 1489 г. должности ландмаршала, очень туманны. Предшественник Плеттенберга Конрад (Корд) фон Герзенроде (1472–1488) в упомянутой выше «визитации» 1488 г. был отмечен как человек честный и добросовестный (eyn redelichir und eyn geordentter mann)[328], из чего следует, что повода для его отстранения вследствие служебного несоответствия не было. Вероятнее всего, в 1488 г. вскоре после визита прусских инспекторов, он добровольно оставил должность по причине старости или попросту умер[329]. Должность была предоставлена Плеттенбергу вразрез с орденской субординацией, поскольку фогты заштатного Розитена, занимавшие среди ливонских гебитигеров скромные позиции, никогда ранее не получали столь высокого звания. О. Кинитц полагал, что авторитет Плеттенберга резко возрос, после того как он продемонстрировал полководческий талант в битве при Трейдене 1484 г.[330] Хроника Г. Хелевега, содержащая рассказ о сражении, имени Плеттенберга не упоминает. Впрочем, после разгрома ордена под Трейденом и войны со Псковом 1480–1481 гг. в высших эшелонах орденского государства образовались внушительные прорехи, что способствовало продвижению администраторов среднего звена, к числу которых принадлежал и Вольтер фон Плеттенберг.

Г. Козак, Л. Арбузов, впоследствии также В. Ленц и Ф. Клокке полагали, что Плеттенберг стал быстро набирать политический вес в руководстве ордена, возглавив оппозицию гебитигеров, недовольных политикой магистра Иоганна Фрайтага фон Лорингхофена и образовавших в ордене «военную партию»[331]. В качестве одного из доказательств тому служат многочисленные кадровые перестановки, произведенные в кругу гебитигеров в 1489–1490 гг., когда с назначением нового ландмаршала были заново назначены фогт Йервена, комтуры Дюнабурга, Доблена, Митавы, Нарвы, Пернау и Розитена. Столь масштабных кадровых изменений орден не знал со времен свержения гебитигерами магистра Волыуса фон Херзе[332].

Однако назначения 1488–1489 гг. произошли после представления верховному магистру Немецкого ордена результатов «визитации» 1488 г. выявившей неисполнительность ряда должностных лиц. Связать кадровые перемены конца 1480-х гг. с существованием в Ливонском ордене оппозиции не представляется возможным.

В 1489 г. возобновилась война Ливонского ордена с Ригой. Пиетет немецко-прибалтийских историков XIX в. в отношении Плеттенберга не порождал у них сомнений в том, что именно он как ландмаршал ордена сыграл основную роль при подавлении сопротивления рижан и даже возглавил руководство Ливонским орденом вместо слабого и недееспособного магистра Фрайтага. Его полководческими талантами принято объяснять победу Ливонского ордена при Ноермюлене и восстановление власти ордена над Ригой в 1491 г.[333] Однако источники рисуют иную картину: магистра Фрайтага фон Лорингхофена нельзя было упрекнуть в пассивности и недееспособности, он сам командовал войсками ордена во время военных действий. В утраченной ныне хронике Юргена Гельма (Jürgen Helm), на которую ссылается лифляндский историк XVIII в. Г. Бергманн, упоминается эпизод времен войны ордена с Ригой, который характеризует магистра Фрайтага. После неудачной попытки штурма Риги войска ордена заняли передовые позиции рижан, вслед за чем магистр отдал приказ предоставить свободный выход находившимся там солдатам, а крестьян, вероятно строителей, «случайных зрителей», как их назвал хронист, приказал уничтожить[334].

Жестокость, непреклонность, граничащая с упрямством, определяли линию Фрайтага фон Лорингхофена в борьбе с Ригой. Сознавая недостаточность военных ресурсов ордена, магистр сделал основную ставку на экономическую блокаду города, которая ударила по его торговле и принудила к капитуляции на выдвинутых орденом условиях. В феврале 1490 г. была сделана попытка воспрепятствовать плаванию по Даугаве. В ее устье были сброшены ящики с камнями, однако удачи это не принесло[335]. Весной того же года Фрайтаг приказал построить в устье реки заставу Norderhaken[336], а годом позже на острове Парвальк, расположенном выше по течению, возвести крепость, которая окончательно «заперла» реку и полностью парализовала рижскую торговлю. О том, насколько строительство в Парвальке беспокоило власти Риги, сообщает Альберт Крантц, находившийся тогда в Ливонии с поручением от ганзейского руководства[337]. Об этом писал впоследствии и Иоганн Реннер: «Господин магистр спешно захватил Парвальк, расположенный между Ригой и Дюнамюнде, и расположился там, чтобы рижане не смогли проезжать ни в ту, ни в другую сторону»[338]. Во второй половине XVI в. ливонские хронисты строительство Парвалька и Нордерхакена ставили в заслугу уже исключительно Плеттенбергу.

Что же касается участия в боевых действиях Вольтера фон Плеттенберга, то рижский историограф Г. Хелевег, сведения которого до сего дня не подвергались сомнениям, сообщает, что в 1489 г. магистр Фрайтаг поручил ландмаршалу и комтуру Мариенбурга Весселю фон Штрункеде вести военные действия, поскольку сам должен был отправиться по делам в Ревель. За время его отсутствия они безуспешно осаждали Ригу со стороны Ноермюлена и Кирххольма, больше полагаясь на тайную интригу, чем на военный гений[339]. Известно также, что ландмаршал Плеттенберг находился в войсках в 1490 г.[340], когда орден не достиг особых успехов, а один из самых авторитетных прибалтийских историков XIX в. Т. Шиманн полагал, что в том году он терпел поражения[341].

Большинство ливонских хроник XVI в. упоминают о победе, которую Ливонский орден одержал над рижанами при Ноермюлене в начале 1491 г. что предопределило конечное поражение Риги. Сведения о битве скупы и не позволяют установить, кто командовал войсками ордена. Полагаться на позднейших ливонских историков, называющих имя Плеттенберга, вряд ли возможно. Вольно обращаясь с историческим фактом, они вполне могли отождествить военные действия близ Нойермюлена, в которых за два года до сражения действительно принимал участие ландмаршал Плеттенберг, с самим сражением. В хронике, составленной Б. Грефенталем в 30-х гг. XVI в., прямо сказано, что войска ордена под Ноермюленом возглавлял магистр Фрайтаг фон Лорингхофен[342].

Самое раннее сообщение о выдающемся вкладе Плеттенберга в разгром Риги содержит одна из малых орденских хроник, составленной, скорее всего, в правление последнего магистра Готтарда фон Кеттлера. «С городом Ригой он [Плеттенберг] вел войну, в которой он так их [рижан] ослабил, что они должны были восстановить принадлежавший ордену замок, который ранее разрушили»[343]. Пассаж затем почти дословно перешел в «Историю» Иоганна Реннера[344] и Бальтазара Рюссова[345], а оттуда — в сочинения прочих историков ХVІ–ХVІІІ вв. При этом Ф. Ниештедт и Т. Хьерн ничего не сообщают об участии Плеттенберга в сражении при Ноермюлене и подчинении Риги; по их представлениям, он, сделавшись магистром, лишь закрепил победу ордена над городом, заставив рижан вновь отстроить разрушенные ими орденский замок Риги и крепость Дюнамюнде[346]. Существует много оснований сомневаться в том, что войсками ордена при Ноермюлене командовал ландмаршал Плеттенберг. Но историки не спешат отказываться от штампа[347]. До сих пор над проемом внутренних ворот восстановленного рижского замка можно увидеть изображение магистра Плеттенберга в полном боевом облачении с мечом в руке, символизирующее его вклад в подчинение Риги власти ордена.

А каким остался в памяти поколений Иоганн Фрайтаг? Еще в начале XX в. в церкви Св. Иоанна в Вендене, где находится место его упокоения, можно было видеть надгробную плиту, на которой этот магистр изображен без пышной военной атрибутики, без доспехов и меча, но в длинном плаще рыцаря Немецкого ордена и с монашескими четками в правой руке. Глядя на портрет, репродуцированный в книге Г. Бергмана[348], трудно поверить, что этот смиренный монах на протяжении десяти лет возглавлял Орден, командовал его войсками и целенаправленно сокрушал сопротивление крупнейшего города средневековой Ливонии тисками экономической блокады. В. Ленц, автор посвященного этому магистру биографического очерка, заметил, что Иоганн Фрайтаг до сих пор пребывает в тени своего гораздо более известного преемника[349], хотя в настоящее время в научном мире уже не принято скептически отзываться о его военных и политических талантах[350].

Между тем стратегический расчет Фрайтага в отношении Риги, который предусматривал блокаду города и разрушение его коммуникаций, был совершенно правилен, так как давал возможность (в условиях нехватки у ордена военных и финансовых ресурсов) истощить противника и тем самым сломить его сопротивление. Однако подобный ход событий не вполне устраивал руководство Немецкого ордена в Пруссии, а именно верховного магистра Иоганна фон Тифена, в 1489 г. принявшего бразды правления после смерти Мартина Трухзеса. Главной целью, которой Тифен следовал на протяжении своего восьмилетнего правления, являлось укрепление престижа Немецкого ордена, сильно пострадавшего после подписания в 1466 г. 2-го Торуньского мира: по его условиям территория орденского государства в Пруссии значительно сокращалась, а сам орден попал в вассальную зависимость от Польско-Литовского государства.

Сразу же после возведения в должность Тифен известил краевых магистров и прочих высших должностных лиц ордена о своем намерении продолжить курс реформ, проводившийся его предшественником. С XIII в. в силу папской привилегии верховным магистрам Немецкого ордена принадлежало право вносить изменения в его Устав, хотя, по сути, они располагали лишь правом законодательной инициативы, с которой выступали на генеральном капитуле, — собрании представителей всех первичных ячеек ордена — конвентов, где в обязательном порядке должны были присутствовать краевые магистры из империи и Ливонии. В случае одобрения капитулом законопроект обретал юридическую силу и в качестве дополнения к уставу публиковался в своде орденских статутов (законов). Этим правом и воспользовался Иоганн фон Тифен, предложив руководителям имперского и ливонского подразделений созвать генеральный капитул для обсуждения проекта преобразований. По мнению верховного магистра, в этом заключалось единственное средство, которое могло бы спасти Немецкий орден от распада и полного краха[351]. Время было дорого, и потому верховный магистр намеревался провести капитул на следующий же год после своего избрания, осенью 1490 г. о чем сообщал в письме магистру Фрайтагу[352].

Проблема заключалась в том, что усобица в Ливонии делала невозможным участие в работе генерального капитула ливонского магистра. Средство, которое тот избрал для достижения победы над Ригой, было рассчитано на длительный срок, а глава Немецкого ордена долго ждать не хотел. Обращаясь с посланиями к магистру Фрайтагу, он, с одной стороны, рекомендовал ему действовать в отношении рижан более жестко[353], обещал свою помощь[354] и в июне 1490 г., чтобы усилить давление на Ригу, сам объявил ей войну. Тифен призывал ливонских прелатов также оказать Ливонскому ордену поддержку[355], но, с другой стороны, он прямо советовал ливонскому магистру отказаться от блокады города и, как только случится возможность, принять от него капитуляцию на любых условиях[356]. Этому в немалой степени должно было содействовать посредничество рижского архиепископа Гильдебрандта и главы Ганзейского союза Любека, к которым верховный магистр обращался с соответствующими просьбами[357].

Таким образом, желание Тифена как можно скорее завершить противоборство Ливонского ордена с Ригой, чтобы можно было привлечь его руководство к разработке проекта преобразований и проведению реформ, вполне понятно. Только Иоанн Фрайтаг по натуре своей был не из тех, кто легко поддавался внешнему влиянию. Он стал магистром в результате отстранения от власти своего предшественника Иоганна фон дер Борха в 1483 г. и до смерти последнего в 1485 г. не был утвержден в должности, считаясь всего лишь штатгальтером (исполняющим обязанности магистра)[358], а потому особого расположения к главе Немецкого ордена — как ранее к Мартину Трухзесу, так и к сменившему его Иоганну фон Тифену — не было. Это, в частности, проявилось в том, что в годы правления Фрайтага Ливонский орден, стараясь обеспечить себе поддержку на межгосударственном уровне, все больше стал ориентироваться на Священную Римскую империю и ее государей — Фридриха III и Максимилиана I Габсбургов, чем на Орденскую Пруссию[359]. Магистр Фрайтаг и не считал себя обязанным следовать рекомендациям верховного магистра, да и к его представителям, прибывавшим в Ливонию с деловыми визитами, он относился, как думается, без особого почтения. Во время «визитации» 1488 г. прием, оказанный им прусским инспекторам, был, вероятно, не слишком теплым, поскольку те дали ливонскому магистру нелестную характеристику — «жесткий человек и поистине упрямец» (harter mann tunc tenax)[360]. Вряд ли подобный отзыв вызвал большую симпатию к «старшему гебитигеру в Ливонии» у высшего руководства Немецкого ордена и внушил верховному магистру надежды на плодотворное сотрудничество с ним. Ливонский магистр неизменно отказывался от компромиссов, не поддавался на увещевания и убежденно отвечал, что в войне с Ригой отстаивает справедливость и не собирается городу ни в чем уступать[361]. Он даже не всегда находил нужным сообщать в Пруссию о ходе событий, на что и пенял ему в одном из писем верховный магистр[362].

При таком характере взаимоотношений главы Ливонского ордена с верховным магистром для осуществления контактов последнему был нужен доверенный человек, который придерживался бы его политического курса и оказывал ему содействие. Этим человеком вполне мог быть «благочестивый», как его квалифицирует «визитация» 1488 г., Вольтер фон Плеттенберг, который представлялся антиподом грубого, не поддающегося чужому влиянию Фрайтага фон Лорингхофена. В представлениях верховного магистра Тифена такое качество, как благочестие, воспринималось весьма своеобразно. Средневековье прочно соединяло понятие власти с религиозно-нравственными качествами государя, а потому и для верховного магистра благочестие рыцарей ордена, выступавших в орденском государстве в качестве коллективного государя, служило главным залогом исправного исполнения ими возложенных на них административных функций[363].

Вольтер фон Плеттенберг не мог не импонировать Тифену, поскольку являл собой единство благочестия и служебного рвения, о возрождении которых грезил верховный магистр. Из отчета прусских визитеров, приезжавших в 1488 г. с проверкой к Плеттенбергу (тогда еще фогту Розитена), Тифен мог узнать, что вверенный его заботам округ находился в очень хорошем состоянии и не вызвал у инспекции никаких нареканий. Думается, что и неожиданное производство розитенского фогта в ландмаршалы в начале 1489 г. было связано именно с результатами той проверки, а не с существованием мифической «военной партии», лидером которой считают Вольтера фон Плеттенберга.

Как уже было сказано, в 1489 г. Плеттенбергу как ландмаршалу и другому гебитигеру, комтуру Мариенбурга Штрюнкеде (возможно, и не ему одному) было поручено блокировать Ригу со стороны суши — они осаждали Ноермюлен, в то время как сам магистр действовал со стороны Даугавы, которую упорно стремился «запереть», что ему после взятия в феврале 1491 г. блокхауза на острове Парвальк все же удалось. Примерно за четыре месяца до этого события, в октябре 1490 г., верховный магистр Тифен написал ландмаршалу Плеттенбергу письмо, в котором давал приказания в отношении Риги, и особый упор делал на необходимости соглашения между городом и орденом; в нем же ландмаршалу разрешалось принять в орден двух новых членов[364]. Очевидно, присылка письма была связана с отправкой в Ливонию кумпана Бергродта[365], о миссии которого ничего не известно, хотя, по всей вероятности, полученные им инструкции совпадали с содержанием письма. Нам известно, что Плеттенберг вместе с комтурами Феллина и Ревеля, Веннемаром фон Дельвигом и Иоганном фон Зюммерном, сразу же после победы при Ноермюлене был уполномочен представлять орден на мирных переговорах с Ригой[366], но главная роль при решении этого важного вопроса отводилась все-таки ливонским прелатам[367]. Ни один источник конца XV в. не говорит о решающем вкладе ландмаршала Плеттенберга в подписание мирного договора Ливонского ордена и Риги, о чем верховный магистр узнал из письма Плеттенберга[368]. В конце того же 1491 г. через Плеттенберга верховный магистр узнает о нарушениях при выборах епископа Эзельского[369], хотя ландмаршал к выборам не имел отношения.

В целом у нас нет оснований говорить о выдающейся роли Плеттенберга в управлении Ливонским орденом на рубеже 80–90-х гг. XV в. Она была не больше и не меньше, чем то подобало заместителю магистра; вот разве что количество посланий, отправленных им верховному магистру, превышает обычную норму. Но в этом, как уже было сказано, не следует искать свидетельство его исключительного положения; здесь скорее просматривается внимание верховного магистра к Ливонскому ордену, а также то, что глава Немецкого ордена использовал Плеттенберга для получения информации о ливонских делах и противодействия «жесткому человеку» Иоганну Фрайтагу.

Если оставить в стороне героический флер, которым немецко-прибалтийская историография окутала образ Вольтера фон Плеттенберга, то окажется, что в «домагистерский» период его жизни ничего особенно выдающегося в его судьбе не происходило. Источники 80 — начала 90-х гг. XV в., когда происходило его возвышение, ничего не говорят ни о его особых боевых заслугах, ни о его лидирующем положении в руководстве Ливонским орденом. Весьма вероятно, что и другое утверждение явилось продуктом вымысла ливонских историков ХVІ–ХVІІ вв., которые произвели ретроспекцию магистерского периода биографии Плеттенберга (гораздо более им знакомого) на более ранние этапы его карьеры. Но вот с чем трудно спорить, так это со стремительностью его вхождения во власть, с которой он за семь лет из рижского шеффера стал ландмаршалом, предрешив тем самым свое дальнейшее продвижение к должности ливонского магистра.

В данном случае, думается, мы имеем пример того, как историческая ситуация создала оптимальные условия для быстрого выдвижения Вольтера фон Плеттенберга. Военные поражения Ливонского ордена первой половины 80-х гг. XV в. стоили ему значительных потерь, в том числе и командного состава. В руководстве ордена образовалось большое количество вакансий — их начали быстро занимать представители среднего административного звена, к которому относился и Вольтер фон Плеттенберг. Он стал ландмаршалом, когда ему не было и 40 лет, в то время как обычно званий высшего порядка гебитигеры Ливонского ордена достигали ближе к 60 годам[370]. Плеттенберг представлял поколение, которое к середине 80-х гг. стало доминировать в кругу орденских гебитигеров, хотя, как правило, не обладали большим опытом административной работы. Становится понятным неудовлетворительное состояние значительного числа ливонских конвентов, какое было обнаружено проверкой 1488 г., и назначение на освободившуюся должность ландмаршала — молодого, но расторопного гебитигера, которым и оказался Вольтер фон Плеттенберг.

Сделавшись заместителем магистра, он должен был ощутить недостаток накопленного опыта. Ранее он не занимал должностей высшего порядка и не входил в ближний совет магистра. Он был хорошим хозяйственником, что доказывает и его назначение шеффером в Ригу, и отличное состояние вверенного ему Розитена, но ему не хватало военного опыта, необходимого ландмаршалу, командующему войсками. Единственное достоверное упоминание об участии Плеттенберга в кампаниях 80-х — начала 90-х гг. связано с неудачной осадой Ноермюлена в 1489 г. (он осуществлял ее вместе с таким же молодым гебитигером, комтуром Мариенбурга Штрункеде), которую историки последующих времен ничтоже сумняшеся ассоциировали с победным сражением 1491 г.

Важным фактором, способствовавшим выдвижению Плеттенберга, стали его контакты с верховным магистром Немецкого ордена Иоганном фон Тифеном, которому пришелся по нраву благочестивый гебитигер, известный добросовестным исполнением служебных обязанностей. Плеттенберг устраивал его еще и потому, что в силу своего «невоенного» характера мог содействовать заключению мира ордена с Ригой, к чему стремился Тифен. И хотя конфликт завершился по сценарию магистра Фрайтага (после долгой блокады города и поражения рижан), но все время, пока он длился, проходило формирование Плеттенберга-политика. Два столь различных человека и государя, какими были верховный магистр Иоганн фон Тифен и ливонский магистр Иоганн фон Фрайтаг, в равной степени оказали воздействие на создание стиля правления магистра Плеттенберга, благодаря которому он обрел завидную историографическую судьбу. От Тифена он позаимствовал консерватизм, сумев оживить его осторожным обращением к новым формам административной практики орденского государства, потихоньку подстраивая ее к изменяющейся среде. Фрайтаг передал ему опыт использования силового воздействия, наиболее эффективного при благоприятном стечении обстоятельств. От себя он добавил незаурядные административные таланты и отличавшую его «осторожную мудрость», которая предопределяла еще одно качество Плеттенберга — стремление разрешать проблемы мирными способами.

Первые десять лет его правления прошли под знаком нараставших противоречий с Московским государством, которые завершились войной 1501–1503 гг. Но потом, оставаясь у кормила власти еще более 30 лет, подвластная ему Ливония ни разу не воевала (что примечательно само по себе), превратившись в «цветущую страну» («Blyfland»), о которой с ностальгией вспоминали ливонские хронисты конца XVI в.

Оценить значение деятельности Вольтера фон Плеттенберга для Ливонии можно лишь в контексте его времени, социально-политических катаклизмов предреформационного времени. Ливония, говоря словами Л. Арбузова, «поистине была предназначена для внутренних усобиц»[371], поскольку тот политический климат, который формировался в ней на протяжении трех столетий, более располагал к затяжным внутренним конфликтам, нежели к единению. Существование сразу нескольких ландсгерров, сложная система их соподчинения, зависимость от Священной Римской империи и Римской курии, экономическая зависимость от Ганзы, неопределенность внутренних и внешних границ, влиятельность городских общин и вассалов — все это усложняло политическую ситуацию в стране и затрудняло реализацию общегосударственных программ.

Противоречия стали приобретать особую остроту в тот момент, когда, по образному выражению К. Ширрена, «Реформация запалила небо и землю». Вскоре после 1521 г. реформационные идеи начали распространяться в ливонских городах и дворянской среде. Между сторонниками и противниками новых религиозных воззрений случались стычки, иногда сопровождавшиеся погромами католических церквей. Протестанты чинили препятствия католическому богослужению, закрывали монастыри, осыпали оскорблениями духовных лиц и, конечно же, принялись оспаривать имущественные права католического духовенства. Но все это, хотя и нагнетало обстановку в стране, по своей взрывоопасности не могло сравниться с той потенциальной угрозой, теми потрясениями, которые несла Реформация политическому устройству Старой Ливонии. Деструктивная часть многочисленных протестантских программ сводилась к уничтожению католицизма и всех католических институтов, в том числе епископата и духовно-рыцарских орденов, а потому по мере распространения в Ливонии реформационных идей возникало все больше оснований беспокоиться за дальнейшую судьбу орденского государства и прочих духовных княжеств, которые составляли композицию ливонской государственной модели.

В этих условиях в политической жизни Ливонии обозначилась новая тенденция, связанная с формированием у ливонских ландсгерров абсолютистских наклонностей, что было чревато накалом страстей. Так и получилось, когда епископ Эзсльский Иоганн Кивсль (1515–1527) и епископ Дерпта Иоганн Бланкенфельд (1518–1527, с 1524-го архиепископ Рижский) в 1518 г. произвели попытку увеличить за счет своих вассалов число домениальных земель и потребовали, чтобы ленные держания в случаях их продаж или передачи в залог возвращались ландсгерру. Ограничение прав дворянства вызвало его энергичное сопротивление, которое в Эзель-Викском епископстве вылилось в длительную усобицу; примирение же дерптского епископа с вассалами состоялось лишь в 1522 г.

В этом бурлящем котле возглавляемое магистром Вольтером фон Плеттенбергом орденское государство сохраняло гораздо большую стабильность, чем владения епископов, хотя и его не обошли стороной реформационное брожение. Сразу же после окончания войны с Московским государством магистр Плеттенберг предпринял шаги по укреплению экономики. Он добился от Римской курии предоставления субсидии в виде поступлений от продаж папских индульгенций. В 1503 г. папа Александр VI Борджа пожаловал Ливонскому ордену эту привилегию, которая была подтверждена следующим понтификом. Плеттенберг с присущей хозяйственной хваткой предписал заняться этим своему секретарю Кристиану Бомховеру. Побочным результатом его пропагандистской деятельности стала публикация в 1508 г. интересного памятника ливонской исторической мысли — «Прекрасной истории». В ходе мастерски проведенной Бомховером кампании орден получил значительные денежные средства[372].

Чтобы усилить эффект от поступления средств, Плеттенберг совместно с архиепископом Рижским Михаилом Гильдебрандтом начал денежную реформу, которая позволила ему установить контроль над значительной частью находившейся в стране денежной массы[373]. Папская привилегия предполагала усиление борьбы с «русскими схизматиками», однако магистр значительную часть средств направил на реконструкцию и оснащение замков. Многие ливонские замки имеют следы строительства, произведенного во времена Плеттенберга[374]. Он по мере возможностей закупал вооружение, а также налаживал его внутреннее производство[375]. Вероятно, часть средств была выделена и на развитие домениального хозяйства орденских округов, которое в первой половине XVI в. демонстрировало высокие показатели[376]. Плеттенберг также требовал гуманного отношения к крепостным крестьянам и выступил против их внесудебного наказания[377].

Магистр старался укрепить структуры ордена повысить его сопротивляемость внешним угрозам. Возглавляемые гебитигерами округа являлись эффективной и устойчивой формой территориального администрирования настолько, что и после крушения орденского государства смогли сохраниться под властью Речи Посполитой в виде старосте. Плеттенбергу не было нужды создавать новые управленческие структуры, а следовало лишь обеспечить их бесперебойное функционирование, подчинив воле магистра. Это предполагало отказ от коллегиального управления, которое определялось уставом духовно-рыцарских орденов и в силу отсутствия в рядах ордена знати сохранялось в нем дольше, чем в Пруссии. Верность подобным нормам в новых исторических условиях могла обернуться для ордена рассредоточением власти и торжеством губительной для орденского государства олигархии. Вместе с тем, как показала история орденских конфликтов XV в., откровенно авторитарное правление магистра вызывало противодействие гебитигеров, что в условиях общего осложнения внутриполитической обстановки в стране было чревато для нее фатальными последствиями. Плеттенберг, укрепляя власть, вынужден был действовать с особой осмотрительностью и добился успеха. Манипулируя нормами коллегиального управления, не гнушаясь канцелярской работой, используя родственные и дружеские связи, умело строя отношения с гебитигерами, он в 20-х гг. XVI в. сосредоточил в своих руках всю власть, сохраняя видимость коллегиального правления[378].

Можно уверенно заявлять об укреплении власти магистра в предреформационные годы. Публичная жизнь главы ордена обрела несвойственную ей ранее презентабельность. Парадные выезды Плеттенберга сопровождала свита в 100 (иногда и 450) вассалов ордена. Появились его портретные изображения, хотя согласно традициям изображения магистров помещались только на надгробиях. Плеттенберг пошел на отступление от правил, поскольку оно не влекло за собой тяжких последствий и одновременно позволяло ему исподволь внедрять в сознание подданных идею упрочения власти магистра. Если на первом дошедшем до нас портрете Плеттенберга, помещенном в 1508 г. на титульном листе «Прекрасной истории», он был изображен, как то предписывала традиция, в плаще рыцаря ордена, то на более поздних он предстает как светский государь — в доспехах и с обнаженным мечом вместо привычных четок в правой руке. Таковы изображения Плеттенберга в рижском замке (1515), отчеканенном им в 1525 г. талере, его надгробной плите.

Об увеличении объема власти магистра свидетельствует и новый порядок его титулования в официальной переписке: с 1513 г. окончательно утвердилось обращение к главе ордена как к «князю»[379]. Хронист Иоганн Реннер отметил, что при Плеттенберге уравнивающее обращение «брат» сменила пышная титулатура «Высокочтимый, могущественный князь и господин (hochwerdigen, grotmechtigen fürsten unde hem)»[380]. Замок Венден, где располагалась его главная резиденция, приобрел значение главного орденского замка (unsers ordens hovetsloth, principalis arx), в котором все чаще стали проводиться капитулы и совещания гебитигеров (с 1508 г., по-видимому, постоянно)[381]. Там же находилась главная канцелярия, о чем свидетельствует упоминание Вендена в качестве места составления подавляющей массы официальной орденской документации, и там же были сосредоточены основные продовольственные ресурсы ордена и запасы вооружения[382]. Одно время туда была перемещена из Зегевольда и казна ордена (1507–1513). По воле Плеттенберга Венден занял первую строку в списке орденских крепостей, которые уже в первые десятилетия XVI в. были перестроены в соответствии с последними требованиями фортификационного искусства.

Ранее статус государя-ландсгерра распространялся на орден в целом, а теперь олицетворялся конкретной фигурой его главы. Отсутствие нормативных документов, законодательно закреплявших авторитарный характер власти магистра, помешало историкам правильно оценить соотношение между коллективизмом и авторитаризмом, сложившееся в Ливонском ордене при Плеттенберге. Трудно сказать, почему магистр отказался от законотворчества. Возможно, он придерживался позиции: новации не должны были бросаться в глаза, чтобы не стать поводом для очередного раздора в ордене или в стране.

Программа Плеттенберга предусматривала усиление Ливонского ордена, который, по его расчетам, должен был стать гарантом сохранения спокойствия в стране и ее внешней безопасности. Но дееспособность ордена в этой области во многом зависела от его военного потенциала, чем объясняется то огромное внимание, которое Плеттенберг с первых лет своего пребывания у власти уделял совершенствованию вооруженных сил. Маленькая, небогатая страна, какой была Ливония, не могла позволить себе содержание большой регулярной армии. В период подготовки к войне с Русским государством Плеттенберг много сделал для того, чтобы развить у под данных чувство патриотизма, внедрить в их сознание идею совместного участия в организации обороны страны, но эти усилия на поверку оказались бесплодны. Широкого патриотического движения в Ливонии, живущей в условиях феодальной раздробленности, не получилось, а механическое соединение отдельных ополчений в единое целое принесло ограниченный успех. Концепция перестройки вооруженных сил ордена, разработанная Плеттенбергом, оказалась более продуктивной. Она предусматривала создание узлов обороны, которыми должны были стать замки ордена, где сосредоточивались основные контингенты наемников, запасы оружия и продовольствия. Магистр также увеличил численность кавалерии и артиллерии.

Массовое испомещение ленников на землях Ливонского ордена, начатое Плеттенбергом, также являлось частью его плана, обеспечивая людскими резервами вооруженные силы и низовую местную администрацию, а магистру давало возможность укрепить собственную власть, опираясь на зависимых от него экономически и юридически людей. Вассалы основного массива орденских владений, куда не входили номинально зависимые от Ливонского ордена эстонские территории, не были единым сословием. Влиятельные ленники первой категории немецкого происхождения, связанные тесным родством с рыцарями ордена, обладали обширными владельческими правами на свои держания, вели активную хозяйственную деятельность и привлекались руководством ордена к делам местного, а иногда и государственного управления. Мелкие вассалы ордена, которых становилось все больше и больше, — категория пестрая в этническом, профессиональном и социально-правовом отношениях. Повышенная мобильность в их среде и условия исполнения ими службы свидетельствуют о новом качестве отношений вассалов с орденом, предоставившим им держание. Их владельческие права, несмотря на оговорку о «ленном праве», содержащуюся в формуляре всех ленных грамот, были не защищены обычаем, и неисполнение службы влекло к расторжению поземельных отношений. Кроме этого, тексты грамот в той части, где речь идет о долге ландсгерра по отношению к его держателю, содержат исключительно материальные обязательства и ничего, что позволяло бы говорить о присущих Средневековью отношениях личного покровительства. Можно сказать, что вариант ленных отношений, который начал распространяться в орденском государстве во время правления Плеттенберга, был разновидностью договорных отношений, фиксировавших вознаграждение за труд, которые пришли в Европу вместе с Новым временем. Поскольку магистр являлся лишь одним из нескольких ливонских ландсгерров, он находился в невыгодном положении. Во внешней политике, в которой было нужно иметь дело с сильными соседями, и для разрешения внутренних проблем Плеттенберг не располагал большим запасом возможностей, однако благодаря своей активности и добросовестности, умению находить компромиссные решения, да еще большому авторитету, какой он смог завоевать среди населения Ливонии, ему все же удалось сохранить единство страны.

Огромное значение имело то обстоятельство, что Плеттенберг сумел без особых политических осложнений обеспечить Ливонскому ордену, продолжавшему пребывать в составе Немецкого ордена, полную автономию. Как всегда, он ловко использовал политическую ситуацию: когда верховный магистр Альбрехт Бранденбургский в 1519 г. начал войну с Польшей и в связи с этим сильно нуждался в деньгах, Плеттенберг предложил ему 24 тыс. гудьденов на следующих условиях:

1. Ливонский магистр наделяется правом без разрешения верховного магистра получить от императора княжеские регалии.

2. Выборы ливонского магистра должны быть признаны абсолютно свободными.

3. Верховный магистр отказывался от высшей юрисдикции в отношении Северной Эстонии, в составе которой находились области Гаррия и Вирлянд, а также Ревель, и передавал ее ливонскому магистру.

Поскольку стараниями магистра казна ливонского орденского государства была полна, выплата оговоренной суммы не составила большой проблемы, и в течение 1520–1525 гг. все перечисленные привилегии вступили в силу. Политическое чутье в который раз не подвело Плеттенберга, поскольку сделано это было на удивление вовремя. В январе 1525 г. Альбрехт Бранденбургский сложил с себя должность верховного магистра и, став первым герцогом Прусским, принес вассальную присягу польской Короне и если бы Эстония все еще оставалась в сфере юрисдикции экс-гроссмейстера, это могло привести к опасному польско-прусскому вмешательству в ливонские дела.

Поведение Плеттенберга в 20–30-х гг. XVI в. диктовалось не столько его личными качествами, сколько объективно сложившейся ситуацией, а именно тем кризисным состоянием общества, которое в нашем понимании увязывается с понятием «эпоха Реформации». Отказ магистра от реформ в духе протестантизма был в состоянии предотвратить в стране гражданскую войну и избежать раскола общества, который в условиях неспокойного внешнеполитического положения мог иметь для нее непредсказуемый исход. Сам Плеттенберг не изменил католической вере и отказался произвести секуляризацию ордена. Крупнейший специалист в области изучения ливонской Реформации Л. Арбузов расценил это как величайшую заслугу магистра, поскольку считал, что лишь благодаря этому Ливония избавилась от опасного состояния анархии, обрела внутреннюю стабильность, которая стала главной предпосылкой последующего экономического подъема, и сохранила свою государственную самостоятельность.

Терпимость Плеттенберга к протестантам противоречила положению главы духовно-рыцарского ордена. Магистр неизменно заявлял, что не чувствует себя вправе вершить суд в делах веры. Он разрешал протестантское богослужение при условии, чтобы проповедники не призывали к раздорам, не поливали грязью монахов и монахинь и не подстрекали крестьян к неповиновению господам. Его позицию хорошо характеризует послание, направленное в Ригу в ноябре 1524 г., в котором он критиковал рижские власти за решение запереть городской собор и прекратить католическое богослужение. Плеттенберг, стараясь воздействовать на них с позиций логики, заметил, что, раз даже в замковой церкви Виттенберга, этой «колыбели Реформации», все еще продолжают служить католические мессы, почему же в Ливонии должно быть иначе[383]. Подобная позиция импонировала гражданам Риги, а потому в середине 1524 г. они обратились к Плеттенбергу с просьбой пересмотреть условия Кирххольмского договора и стать единственным ландсгерром города. Соит вспомнить, что еще недавно в конфликтах между двумя государями, которые делили власть над городом, — орденом и архиепископом, Рига неизменно выступала на стороне своего духовного пастыря. Лестного предложения магистр не принял, поскольку не желал возобновления конфликта с архиепископом, некогда обернувшегося для Ливонии жестоким потрясением. Но когда рижане, дабы закрепить победу протестантизма в их городе, изъявили намерение прибегнуть к покровительству герцога Альбрехта Прусского, Плеттенберг, чтобы не допустить вмешательства в ливонские дела иностранного государя, изменил свое решение и 21 сентября 1525 г. принял от них присягу верности.

В 1525–1526 гг. города Рига и Ревель совместно с дворянством Гаррии и Вирлянда выдвинули предложение о передаче магистру всей полноты власти в стране. Примером для него должны были служить Пруссия и поведение верховного магистра Немецкого ордена Альбрехта Бранденбургского, который принял протестантизм и в начале 1525 г. объявил орденское государство герцогством, а себя — светским государем. И обстановка этому, казалось, благоприятствовала. В конце 1525 г. основной конкурент ливонского магистра, архиепископ Рижский, он же епископ Дерптский Иоганн Бланкенфельд, был захвачен своими вассалами, обвинившими его в предательском сговоре с русскими, и выбыл из политической игры. Однако, когда на ландтаге 1526 г. стало ясно, что за передачу магистру всей власти в стране выступает меньшинство присутствующих, Плеттенберг отказался от подобного плана, поскольку в стране могла начаться гражданская война и иностранное вмешательство. При этом магистру удалось достичь соглашения с другими ливонскими ландсгеррами, включая освободившегося из-под ареста Иоганна Бланкенфельда. 15 июня 1526 г. между ними было заключено так называемое «Вольмарское единение», по условиям которого епископы обещали признать в лице магистра защитника подчиненных им территорий и в случае начала военных действий передавать под его командование свои войска. Тем самым Ливонский орден благодаря Плеттенбергу получил правовое оформление своего политического главенства в ливонской конфедерации, а Ливония — относительную стабильность, которая обеспечила ей экономическое процветание в первой половине XVI в.

Роль магистра Плеттенберга для Ливонии оценил герцог Альбрехт Бранденбургский, который испытывал к нему неприязненные чувства. В письме конца мая — начала июня 1526 г. польскому королю Сигизмунду герцог сообщал о болезни Плеттенберга: «Поскольку этот человек стар, следует, вероятно, принять во внимание его скорую смерть; сословия, епископства, города и прочие места в стране (Ливонии. — М. Б.) находятся в разладе и вплоть до сего дня пребывают в состоянии покоя только из-за любви, которые они питают к господину магистру, и страха (перед ним, — М. Б.). Но когда наступит его смерть, всякий, без сомнения, станет править, как ему заблагорассудится».

Понимая, что в условиях напряженной международной обстановки спасением для Ливонии будет сильная внешняя поддержка, Плеттенберг в 20-х гг. стал склоняться к мысли о необходимости получения им регалий имперского князя. Он мог это сделать еще в 1495 г.: император Максимилиан I на рейхстаге в Вормсе пожаловал их верховному магистру Немецкого ордена и его «главному гебитигеру» в Ливонии. Но тогда империя пребывала в состоянии смут и не могла быть Ливонии особо полезной; к тому же Плеттенбергу совсем не хотелось, чтобы ливонское орденское государство стало объектом фискальных поползновений Габсбургов, благо попытки подобного рода имели место[384]. Однако Реформация изменила многое, и Плеттенберг желал предотвратить превращение Ливонии в разменную монету иноземных государей. 24 декабря 1526 г. им было принято решение о получении регалий, хотя реально это случилось лишь 26 июля 1530 г., когда император Карл V на рейхстаге в Аугсбурге вручил их представителям Ливонского ордена вместе с ленными правами на Ливонию[385]. Можно предположить, что виновником промедления являлся сам Плеттенберг, который не спешил возлагать на свою страну груз имперских налогов, тем более что экстренной нужды в помощи со стороны императора тогда не было.

Выжидал магистр еще и потому, что рассчитывал повысить свой статус иным путем, который открывался перед ним, после того как Альбрехт Бранденбургский сложил с себя звание верховного магистра Немецкого ордена. С полным основанием Плеттенберг полагал, что звание главы всего ордена будет предоставлено именно ему, так как второй претендент, имперский магистр Вальтер фон Кронберг (1525–1543) управлял лишь небольшими разобщенными баллеями на западе Германии, да и в отличие от своего ливонского «коллеги», 30 лет стоявшего у кормила власти, в должности магистра находился недавно. За назначение Плеттенберга высказывался и папа Климент VII, но, скорее всего, эта рекомендация только испортила дело, поскольку папа и император находились на тот момент далеко не в лучших отношениях. Кроме того, Кронберг ловко сумел использовать свое влияние при императорском дворе, что в силу удаленности от Германии не мог сделать ливонский магистр, а потому в конце 1527 г. обладателем высокой должности стал все-таки его конкурент[386].

Между тем события в Ливонии вновь потребовали к себе самого пристального внимания. В 1530 г. коадъютором — предполагаемым преемником рижского архиепископа, был избран маркграф Вильгельм Бранденбургский, младший брат Альбрехта Бранденбургского, прежде верховного магистра, а ныне герцога Прусского. С его появлением в Ливонии в кругу ландсгерров оказался амбициозный представитель древнего княжеского рода с весьма широкими династическими связями. Тайно приняв протестантизм, Вильгельм рассчитывал, опираясь на протестантский блок, создать в Ливонии светское государство, подобное тому, каким обладал его старший брат в Пруссии. Начало 30-х гг. Ливония провела в обстановке борьбы между орденом и Рижской епархией. Орден благодаря своему магистру справился с очередной проблемой, и побежденному маркграфу пришлось довольствоваться своим обычным положением[387].

Когда это произошло, магистру Плеттенбергу было уже за восемьдесят. 5 октября 1532 г. в письме папе он писал: «Со своей стороны, я, как бы ни сказывался возраст, слава Богу, все еще обладаю хорошим здоровьем, бодр и крепок как телом, как и духом, а потому должен надеяться, что ничто прискорбным образом не может помешать мне проявить послушание в отношении Вашего Святейшества, Его Императорского Величества и верности христианской религии, каковое соответствует моей должности». Сказано это было с целью разубедить папу в желании назначить престарелому магистру преемника-коадъютора, на роль которого претендовал сын силезского герцога Карла Мюнстенбергского. Плеттенберг не намеревался наряду с Вильгельмом Бранденбургским терпеть в Ливонии еще одного княжеского сынка, способного загубить на корню дело всей его жизни. Как подобает главе ордена и князю, наделенному всей полнотой власти, Плеттенберг сам назначил себе коадъютора[388]. В 1533 г. им стал ландмаршал Ливонского ордена Герман фон Брюггеней, годом позже утвержденный в этом звании верховным магистром Вальтером фон Кронбергом[389].

Плеттенберг умер 28 февраля 1535 г. в Вендене и был погребен в церкви Св. Иоанна, расположенной неподалеку от замка. На надгробной плите было помещено его изображение в образе светского государя — в доспехах, но без шлема, с мечом в правой руке, опущенным вниз, как у усталого воина, который с честью вышел из трудного сражения и с полным правом обрел покой. Ныне от большой плиты сохранилось лишь три фрагмента, которые помещены на северной стене внутри церкви Св. Иоанна. Только вот от портрета Плеттенберга остались три серых обломка, с которыми трудно увязать представление о самом значительном правителе «Старой Ливонии», благодаря которому она пережила расцвет перед своей гибелью.

Заслуги Вольтера фон Плеттенберга были оценены потомками. Бюст магистра работы Людвига фон Шванталера помещен внутри «Вальгаллы», грандиозного памятника, посвященного славе немецкого народа и его выдающимся представителям, который находится посреди Дуная на острове близ Регенсбурга. А на южной оконечности Африки существует мыс Плеттенберга, названный так колонистами, прибывшими с берегов Балтики, для которых имя 41-го магистра Ливонского ордена являлось символом их далекой родины.

Часть II

Война или мир?

Глава 1

Русско-ливонские отношения в 70–80 х гг. XV в.

Отношения Ливонии с Псковской и Новгородской вечевыми республиками нельзя назвать простыми — случалось всякое, но за длительный срок они устоялись и приобрели настолько законченные формы, что даже конфликты развивались упорядоченно и предсказуемо. Кризисы вне зависимости от причин сопровождались арестом иноземных купцов в русских и ливонских городах, затем прекращалась торговля, иногда следовала «малая война», после чего стороны спешили начать переговоры с подписанием очередного договора и возобновлением торговых отношений.

Подобное легко понять, если принять во внимание, что благодаря своему расположению на стыке православного и католического культурно-исторических пространств Ливония, Псков и Новгород образовывали единство. В его пределах ходом исторического развития сформировались условия для осуществления их продуктивного контакта: знание языка, обычаев, законов друг друга, взаимный интерес к торгово-предпринимательской деятельности, деловые и дружеские отношения, традиция заключения договоров, которые служили регуляторами не только экономических и политических, но и повседневно-бытовых отношений. И вот эта система начала рушиться. Политика собирания русских земель Ивана III обернулась для Ливонии территориальной близостью с Московским государством, для жителей Ливонии — опасной. Их пугали не столько размеры Московии, которые они вряд ли представляли, сколько ее непонятность и непредсказуемость. На протяжении длительного времени контакты ливонцев с «низовыми» русскими землями осуществлялись при посредничестве Новгорода и Пскова, и ливонцам не собирали сведения о московитах и не налаживали прямых отношений. Да и сделать это при обычае «гость да не торгует с гостем», который действовал как в ливонских городах, так и в Новгороде со Псковом, было затруднительно.

Информация о Московии попадала к ливонцам почти всегда через новгородцев и псковичей, которые с усилением их зависимости от великого князя имели основания поминать ее нелестным словом. Сведения о Москве и ее государе ливонцы получали также во время поездок в Литву, но услышанное там тоже не успокаивало их. Иван III заявил о претензиях на владения великих князей Литовских с русским православным населением, объявив их своей отчиной. Эти поползновения вызвали неприятие в правящих кругах Литвы и волну настороженных слухов среди простолюдинов. «Отъезды» на московскую службу литовской знати русского происхождения и переход их родовых земель «под руку» великого князя Московского утверждали и жителей Ливонии в обоснованности страхов.

Надвигавшаяся угроза заставила магистра Иоганна Вольтуса фон Херзе в начале 70-х гг. XV в. создавать антимосковскую коалицию с Польшей и Великим Новгородом. Сближению магистра с Новгородом содействовало обоюдное стремление воспрепятствовать окончательному подчинению республики Ивану III, но эти усилия оказались бесплодными. Проект союза не был продуман, возник спонтанно и страдал авантюризмом[390], что объясняется отсутствием у Ливонии и Новгорода опыта заключения военно-политических союзов и проведения совместных боевых операций. Во время похода Ивана III на Новгород в 1471 г. магистр Вольтус планировал военные действия на Псковщине, однако Шелонского разгрома предотвратить не сумел.

Отстранение и арест магистра Вольтуса изменили внешнеполитический курс орденского государства. Новый магистр Берндт фон дер Борх в кратчайшие сроки нормализовал отношения с Иваном III, которому не хотелось портить их в то время, когда оставалась нерешенной судьба Новгорода и был неясен исход его соперничества с Литвой. Дружеский нейтралитет Ливонии обеспечивал изоляцию его основных противников и давал возможность развивать дипломатические сношения с государствами Западной Европы. Маршрут от Новгорода и Пскова через ливонские земли в портовые города Германии позволял великокняжеским послам миновать опасные для них владения Ягеллонов. Именно через Ревель, Нарву и Псков осенью 1472 г. из Рима в Москву проследовала нареченная супруга Ивана III Софья Палеолог со свитой, что свидетельствовало о стабильности московско-ливонских отношений начала 70-х гг. XV в.

Но и тогда в районе псковско-ливонской границы сохранялся очаг напряженности. По условиям договора 1463 г. Псков получил область Пурнау, которая по русско-ливонскому договору 1224 г. считалась частью Ливонии. Ливонцы не смирились с ее утратой. В 1472 г. истек срок договора 1448 г., и на переговорах в Новгороде встал вопрос о его продлении. Орден от лица Ливонии потребовал возврата территории. Магистр Борх, возможно не без надежды на снисходительность великого князя, настаивал на аннулировании договора с Псковом и восстановлении первоначального рубежа границы. Непреклонность магистра в этом вопросе подпитывалась известиями из Пскова, где были арестованы его посланцы, прибывшие для разрешения очередного пограничного инцидента. В заточении они провели несколько месяцев, до Пасхи 1473 г. Г. Козак предполагал также, что Борх намеревался добиться от новгородцев и псковичей заключения не перемирия, а «вечного», т. е. бессрочного мира[391]. Возможно, именно это имел в виду псковский летописец, когда писал, что «князь местеръ со Псковом и перемирья не емлетъ по срочныхъ летехъ»[392].

Чтобы сделать ливонского магистра более сговорчивым, власти Пскова обратились за помощью к Ивану III, находившегося в Новгороде, но их просьба осталась без ответа. После вторичного обращения великий князь приказал передать, что поможет Пскову, но только в случае нападения ливонцев («аже васъ почнуть Немцы»); и лишь на третью попытку он ответил отправкой войска. Были направлены полки 22 русских городов — Ростова, Дмитрова, Юрьева-Польского, Мурома, Костромы, Коломны, Переяславля и др. под командованием князя Даниила Холмского[393], и их появление в Пскове решило исход прений. Страх перед московской силой заставил магистра Борха отказаться от всех претензий. 24 декабря 1473 г. в Псков прибыли посланцы Дерпта, а 2 января посольство самого магистра, которое выразило согласие принять условия псковичей. 7 января 1474 г. договор о 20-летнем мире Пскова и Ливонского ордена, названный в честь Даниила Холмского «Данильевым миром», был утвержден «на всей воле Псковской» и скреплен крестоцелованием[394]. 13 января власти Пскова подписали договор с Дерптом на 30 лет[395].

Заключение Псковом раздельных договоров с Орденом и Дерптом нарушало традицию[396] и, возможно, призвано было затруднить ливонским ландсгеррам — ордену и епископу Дерпта — военное сотрудничество[397]. Во всяком случае, в тексте псковско-дерптского договора значилось: «А по князи мистре честному бискупу Юрьевскому и посадникам Юрьевским и всим Юрьевцам не пособляти против Пскович людей своих не поддавати мистру на помоч и беглецов из мистровы державы в Юрьевскую державу не прыймати по крестному целованью»[398]. В случае войны Пскова и Ордена Дерпту возбранялось оказывать помощь магистру, а если воевать приходилось «юрьевцам», то тут уже магистру следовало держаться в стороне. Договор магистра с Псковом, скорее всего, содержал подобное положение, как и договоры 1481 и 1493 гг.[399]

У ливонцев не было основания торжествовать по поводу январских соглашений, но их соблюдение обещало сохранение спокойствия на русско-ливонской границе в последующие два-три десятка лет. Надежды оказались тщетными: через четыре года мир был нарушен. В 1478 г., во время очередного похода Ивана III на Новгород, его войска задели окраины Дерптской епархии. Рижский хронист Герман Хелевег был уверен, что нападения были произведены русскими по приказу великого князя, который узнал о начале «поповской войны» (Pfaffen-Krieg) (так ливонский хронист окрестил войну магистра Борха с рижским архиепископом Сильвестром) и захотел завоевать ливонские земли[400]. Мы склонны видеть в этом пассаже лишь горячее желание рижанина осудить опасную усобицу в Ливонии. Вторжение русских отрядов в 1478 г. вполне объяснимо малой управляемостью его воинства. Надо также учитывать татарскую конницу в русском войске, которую при перспективе грабежа не могла остановить граница.

Узнав о случившемся, дерптцы повели себя в соответствии с традицией — арестовали находившихся в городе псковских купцов[401] и совершили ответный набег на псковские земли. Вслед за этим последовало обращение псковских властей за помощью к великому князю[402]. Примеру граждан Дерпта последовали ратманы Риги и Нарвы, которые конфисковали товары русских купцов в счет возмещения ущерба, нанесенного русскими войсками ливонским землям[403], после чего ганзейские купцы, торговавшие в Новгороде, были взяты под стражу, а Немецкое подворье оказалось под замком.

Мирные соглашения 1474 г. повисли на волоске. Обсудить положение и принять решение должен был ландтаг, который предполагалось срочно (aufs schleunigst) созвать в Вальке. «По этому поводу было решено, — писал в хронике Хелевег, — незамедлительно отправить посольства к московитам и особенно (in Specie) к псковичам, которые принесли Ливонии большие беды, и это с ними обсудить. Тем временем каждые 10 крестьян должны снарядить и содержать одного воина (gewaffneten Mann), а ленники (lehnmann) — одного от 15 [принадлежавших им] дворов»[404]. Магистр Борх договорился с послами Риги, Ревеля и Дерпта об отправке ими в Новгород нового посольства для урегулирования наметившегося конфликта. Он предложил городам доверить ему арестованных русских купцов и их имущество, которых он намеревался удерживать в Нарве вплоть до исхода дела. Обо этом ливонские города дали знать в Любек, одновременно обратившись к нему с просьбой об оказании Ливонии помощи на случай войны[405].

Берндт фон дер Борх не отличался миролюбием, но для него несвоевременность вооруженного конфликта с Псковом и Москвой, на стороне которой теперь стоял и Новгород, являлась очевидной. Он был вынужден также считаться и с тем, что ему еще не удалось заручиться помощью Ганзы, а его потенциальные союзники — верховный магистр Трухзес и польский король Казимир IV — воевали друг с другом[406]. Главный мотив, заставлявший ливонского магистра весьма сдержанно реагировать на пограничные инциденты, был связан с подготовкой им решающего удара по сторонникам рижского архиепископа Сильвестра, который он произвел весной 1479 г. В начале года магистр искал мира с Псковом и даже, вероятно, предоставил свободу ранее арестованным псковским купцам. К июлю 1479 г. в Новгороде возобновилась деятельность Немецкого подворья, что могло случится лишь после освобождения пленных русских купцов[407].

Нормализация отношений с Новгородом и великим князем оказалась нелишней, когда в конце сентября 1478 г. земли дерптского епископа вновь подверглись нападению псковичей, которые таким способом стремились заставить дерптский совет отпустить задержанных купцов[408]. Это был очередной тур карательных мероприятий, которыми обменивались стороны. Они являли собой пример средневековой вендетты, когда даже незначительное насилие вызывало ответный удар, что прекращалось, когда стороны договаривались о перемирии либо одна из них выбывала.

Как показали решения ландтага, ливонская сторона, главным образом города, была не прочь решить дело миром, но тут под воздействием обстоятельств стала меняться позиция магистра фон дер Борха. Его конфликт с архиепископом Сильвестром достиг апогея, и перед магистром встала серьезная проблема реабилитации своего поведения в отношении главы ливонской церкви. Он пытался воздействовать на участников ландтага и расположить их в свою пользу, обвинив архиепископа в предательском сговоре с русскими схизматиками и развязывании внутренней файды в момент, когда страна оказалась на пороге войны. По сообщению Хелевега, Борх представил письма коменданта Выборга Эрика Аксельсона, в которых якобы содержались доказательства ведения архиепископом переговоров со Стеном Стуре о заключении военного союза[409]. Позиция магистра нашла понимание у ландтага, что позволило Борху перейти к решительным действиям. Владения архиепископа были быстро оккупированы войсками ордена, архиепископ взят в плен, командующий его войсками Хоенберг казнен. Вассалы архиепископа принесли магистру присягу на верность, и он вступил во владение Рижской епархией[410].

Эксплуатация «русской угрозы», которую в марте-апреле 1479 г. использовал магистр Борх, произвела ожидаемый эффект, а потому у него не было резона отказываться от нее в дальнейшем. Из Рима дошли тревожные слухи, что папа, раздраженный поведением ливонского магистра, решил отлучить Ливонский орден от Церкви. Борху срочно был необходим убедительный мотив для оправдания своей политики перед Святым престолом, и «русская угроза» оказалась тут весьма кстати. Еще в конце января 1479 г. Борх отправил верховному магистру Трухзесу письмо с расчетом довести его содержание до Римской курии, в котором предполагаемое присоединение Рижской епархии к орденскому государству подавалось как условие для воздействия на великого князя Московского и его перехода в католичество[411]. Это были только слова, которые должны были спасти ливонского магистра от карающей длани римского понтифика, но они содержали программу активной антирусской политики. Магистр Борх нуждался в «маленькой победоносной войне» с русскими, чтобы отвести угрозу интердикта и укрепить свой авторитет в стране. Последнее ему было крайне необходимо ввиду стоявшей перед ним грандиозной задачи — утверждения полновластия ордена над Ригой.

В это время великий князь Иван III был поглощен соперничеством с Литвой и готовился к отражению нового татарского нашествия. Борх не мог этого не знать, и более удобного момента для начала войны трудно было найти. Поводом стал отказ псковичей возвратить Пурнау и недавнее нападение на Дерптское епископство, что позволяло их представить как акт возмездия. На ландтаге в Вальке 25 июля 1479 г. магистр обрисовал положение и предложил начать войну с Псковом. Ландтаг счел доводы магистра убедительными и поддержал его. В письмах в Любек посланцы ливонских городов сообщали о предстоящей войне как о деле решенном и перечисляли меры подготовки к ней. Дерпту и Ревелю полагалось оснастить флотилию на Чудском озере с экипажем в 200 человек[412]. Предполагалось также привлечь к выплате военного налога заморских купцов, торгующих в Ливонии[413], торговля с русскими на время конфликта подлежала запрету[414].

Воевать ливонцы намеревались исключительно со Псковом, сохраняя мир с Новгородом[415] и с великим князем Московским. В письме Борха, направленном вскоре после ландтага верховному магистру, говорилось о намерении не причинять вреда новгородцам[416]. Фогту Нарвы было указано, чтобы он отпустил новгородских купцов, которых удерживал с 1478 г. и вернул им имущество. Сделано это было в расчете на то, что «немецкие купцы вместе со своими товарами также смогут беспрепятственно прибыть из Новгорода в Нарву». И чуть далее: «Там было также одобрено, чтобы ущерб причинялся не великому князю и не Новгороду, а одному лишь Пскову»[417]. Даже когда война уже началась, ливонцы во главе с магистром продолжали надеяться на невмешательство Ивана III и Новгорода[418].

Псков, казалось, пребывал в изоляции, поскольку помощи от великого князя не получал. В декабре 1479 г. псковичи узнали о скором приезде великого князя в Новгород и направили туда посольство. Под Новый год в Псков прибыли посланцы великого князя[419]. В Ливонии это восприняли с большой тревогой. В пограничной Нарве пошли разговоры о том, что вскоре русские войска вторгнутся в Ливонию и на нарвском направлении. Городской совет обратился к Ревелю с просьбой прислать кнехтов и вооружение[420].

Всю вторую половину 1479 г. магистр Борх готовился к войне и пытался склонить к поддержке Ливонского ордена верховного магистра, Литву и Ганзу. Особый характер носили его отношения со шведами. Поскольку нападениям русских войск в 1478 г. подверглись не только пограничные районы Ливонии, но и шведская Финляндия. Комендант Выборга Эрик Аксельсон обратился к фогту Нарвы Хайндриху Вальгартену с просьбой о посредничестве между ним и магистром Борхом для заключения союза против русских[421]. Поскольку отсутствуют дальнейшие сведения, из этого ничего не получилось. Борх не мог не знать, что большинство членов риксрата позицию коменданта Выборга не разделяло, а правитель Стен Стуре состоял в союзнических отношениях с его, магистра, врагом архиепископом Сильвестром. Основную ставку магистр вынужден был сделать на Литву, которая в 1478 г. также пострадала от вооруженных нападений русских отрядов. Магистр не сомневался в успехе. Летом 1479 г. он обратился к Литовской Раде с предложением заключить антирусский пакт[422] и вскоре получил убедительные доказательства ее согласия. В Литве боялись, что вслед за покорением Новгорода великий князь Московский выступит против них. Кроме того, литовцы не хотели участвовать в борьбе короля Казимира IV с венгерским королем Матвеем Корвином и Немецким орденом. Предполагаемая война позволяла Раде продемонстрировать королю самостоятельный внешнеполитический курс[423]. Видимо, этим и следует объяснять уверенность магистра Борха в реальности его союза с Литвой[424].

Летом 1479 г. завершился конфликт верховного магистра Трухзеса с польским королем, и у ливонского магистра появилась надежда получить помощь этих государей. Верховный магистр в качестве посредника в переговорах с могущественным польско-литовским государем был незаменим. О таком посредничестве магистр Борх просил главу Немецкого ордена Хаускомтур Кенигсберга письмом от 26 ноября 1479 г. Борху сообщает, что верховный магистр, только что вернувшийся из поездки ко двору польского короля, привез согласие Казимира начать переговоры с ливонским магистром о заключении союза против Москвы[425]. Реализацию проекта польский король доверил «гауптману» Жемайтии, который, судя по содержанию письма, считался заклятым врагом Ливонского ордена, что заставляет сомневаться в искренности желания короля содействовать ливонскому магистру в его опасном начинании.

Как и следовало ожидать, Борх отклонил предложение Казимира и продолжал переговоры с одной лишь Радой, поручив это родственнику, епископу Ревельскому Симону фон дер Борху и комтуру Голдингена Герту Малинкроду[426]. Верховный магистр не был в восторге от подобного решения и настоятельно рекомендовал Борху не отказываться от сближения с польским королем, сохраняя его в тайне от его подданных в Литве. В то же время следовало утаить от поляков контакты ливонского магистра с Радой, чтобы в случае достижения договоренностей с обеими сторонами объединить усилия и заключить единый польско-литовско-ливонский союз[427].

В конце 1479 г. верховный магистр Трухзес предложил Борху передать Ливонский орден под защиту польского короля, что, возможно, являлось завуалированным условием оказания ордену военной помощи Казимиром IV. Ливонский орден, хотя и являлся подразделением Немецкого ордена, не попадал под действия условий 2-го Торуньского мира и сохранял полную независимость от польской Короны. Так что король вполне мог воспользоваться идеей военного союза с орденом, чтобы на правах защитника потребовать признания вассальной зависимости. Борх оказался в затруднительном положении. Идти в подчинение Польше не собирался, но не хотел оскорблять ее отказом. Он дипломатично ушел от прямого ответа и попросил передать Казимиру, что обдумает его предложение после того, как польский король даст согласие на заключение оборонительного союза против русских[428]. Шансов на успех было немного, поскольку Казимира IV больше волновали проблемы Венгрии и Пруссии.

С руководством Ганзейского союза Борх также начал переговоры. 4 декабря он сообщил в Ревель, что обратился к Ганзе за помощью, и просил епископов и городской совет Дерпта, а также Ригу и Ревель последовать его примеру[429]. 29 декабря магистр получил известие, что ревельские власти собираются отправить в Любек ратмана. В канун нового 1480 г., когда началась Русско-ливонская война, о посольстве в Любек еще не было слуха[430].

Дипломатические усилия магистра фон дер Борха в канун Русско-ливонской войны 1480–1481 гг. успешными не стали, и создать единый фронт борьбы с русскими не удалось. Финансовой помощи и солдат он также не получил. Борх решил не отступать от планов и 31 декабря 1479 г. отдал приказ ливонскому войску перейти псковскую границу.

О событиях кампании сообщают русские летописи, которые удачно дополняются ливонскими источниками и письмом магистра в Пруссию вскоре после окончания похода[431]. Из него известно, что наступление началось со стороны Мариенбурга, откуда выдвинулись отряды гебитигеров Мариенбурга, Каркуса, Вендена, Зельбурга, Ашерадена, Дюнабурга, Розитена, Зонебурга и Кокенхузена, которые должны были занять «обидную» область Пурнау (pemow). 1 января 1480 г. ливонцы разрушили Вышегородок, «большую белую деревянную крепость, в которой было более чем 400 "очагов" (ffewr stete)», «сожгли до основания вместе со всеми старыми и малыми» и вдобавок разорили «множество деревень на две мили вокруг». После этого они сразу же повернули обратно, потеряв убитыми фогта Кокенхузена Андреаса Розена, шенка из Дюнабурга Госвина фон Шорлеборха и еще восемь «служителей» (Deyner)[432].

В то же время второе ливонское войско, включавшее отряды гебитигеров Йервена, Феллина, Ревеля, Пернау, Везенберга и Нарвы, а также ополченцев Ревеля и вассалов ордена из Гаррии и Вирлянда, переправившись через Чудское озеро, вторглось в Русскую землю и «нанесло этой стране большой ущерб»[433]. 20 января ливонцы приступили к осаде Гдова. Крепость они не взяли, но по округе прошлись огнем и мечом[434].

После нападения ливонских отрядов на Гдов псковичи вновь направили великому князю «силы просити на немцы». На сей раз помощь от великого князя пришла быстро. Московское войско под командованием князя Андрея Никитича Оболенского (Ногтя) 11 февраля прибыло в Псков и спустя три дня выступило в поход. 14 февраля под Изборском оно соединилось с псковским ополчением и в тот же день вторглось в Ливонию. Магистр Борх писал польскому королю, что большое русское войско проследовало по территории Рижской и Дерптской епархий, а также землям Ливонского ордена и везде чинило невиданные жестокости, разорения и грабежи[435]. После трехдневной осады русские заняли острог Кастер («костер Омовжу») в устье Эмбаха. Другая часть войска осаждала Дерпт (Юрьев) в течение суток[436]. Скорость, с которой русское войско преодолело расстояние от Изборска до Дерпта, можно объяснить тем, что его основную часть составляла конница, а для перемещения пехоты использовались сани[437].

Дерпт русские не взяли и 20 февраля вернулись в Псков «с множеством полона» и «с многым добытком». Спустя всего три дня московские полки ушли в сторону Москвы («три ночи ночовав, да прочь поехал и своим войском на Москву»). Князь Оболенский не поддался на уговоры псковичей, которые послали ему вслед гонцов и просили вернуться обратно[438]. Спешку вызвал мятеж братьев великого князя Андрея Большого и Бориса, грозивший государству новой феодальной смутой. Планы Ивана III в отношении Пскова отошли на второй план[439].

Действия ливонского магистра во время русского вторжения на первый взгляд не совсем понятны. В начале февраля он получил известие об угрозе, нависшей над Дерптом[440], но решительных действий в его защиту не предпринял. Возможно, в то время магистр занимался сбором войск для нового похода на псковские земли, который предполагал возглавить лично. Войско под его началом должно было выступить из Нойхаузена 23 января, однако Борх отложил наступление на 6-е, а потом и на 15 февраля[441]. По-видимому, январские походы орденских гебитигеров на Вышегородок и Гдов носили превентивный характер и призваны были создать условия для основной операции, осуществить которую намеревался сам магистр. Когда же началось русское наступление, Борх, скорее всего, занимался сбором войск, и 13 февраля, накануне появления русских войск в Ливонии, находился в центре орденских владений в замке Буртниек[442]. Получив известие о наступлении противника, он поспешил ему навстречу и даже попытался отрезать путь отступления, но потерпел поражение[443].

Оно не помешало магистру осуществить поход на Псковщину. 25 февраля, на 10 дней позже намеченного срока, возглавляемое им войско начало движение к Изборску. Крепость выстояла, но округа вплоть до Пскова была опустошена[444]. Со стен псковичи могли наблюдать всполохи огня и клубы дыма, которые отмечали продвижение противника, но к самому Пскову те так и не подступили («не дошед 10 верст сташа станы вся сила немецкая»[445]). Туда, к бивуаку ливонского войска, расположенному в районе Устьев, вышло псковское войско во главе с наместником Василием Васильевичем Шуйским. Крупного сражения, по-видимому, не произошло; ливонский передовой отряд совершил вылазку и нанес ощутимый урон псковской пехоте, изрубив 300 человек[446]. По мнению Ю. Г. Алексеева, виной поражения явилась плохая организация псковского войска, доверенного князю-воеводе Шуйскому[447].

Ливонский магистр также не сумел развить успех. Ревель и Дерпт не обеспечили действия ливонской флотилии на Чудском озере. Дерпт после осады был не в состоянии это сделать, а власти Ревеля посчитали, что исполнили свой долг, усилив гарнизон Нарвы, и не предоставили матросов для флотилии[448]. Псковичам о том, видимо, стало известно, и они, разместив часть войска на речных судах, вознамерились отрезать пути отхода выдвинувшимся в сторону Пскова ливонцам. 1 марта в Пецкой губе (Petzkaja Guba) произошло сражение, после которого магистр дал приказ об отступлении. По пути к границе 5 марта он занял и выжег Кобылий городок, жители которого были частично истреблены, частично угнаны в Ливонию[449].

Псков и Ливония выясняли отношения один на один. Новгород, хотя и объявил Ливонскому ордену войну, начинать действия не спешил[450]. Великий князь был занят подавлением восстания своих братьев, территориальными спорами с Литвой и организацией обороны южных рубежей от нашествия хана Ахмата. Псков был предоставлен собственной участи, но и Ливония не имела существенной внешней поддержки, чем и объясняется ограниченность действий ее воинства в 1480 г. Все, на что оно оказалось способно, — разорение сельской местности близ Изборска и Гдова, стычка с передовым отрядом русского войска да взятие не слишком укрепленного Кобыльего городка, который в ливонских источниках назван «хакенверком» — острогом. Ни на штурм Пскова, ни на полевое сражение с псковской ратью магистр не отважился.

Борх прекрасно понимал ограниченность своих возможностей, а потому по возвращении из похода вновь занялся поиском союзников. Зимой 1479/1480 г. он дважды писал епископу Виленскому и литовской знати, пытаясь узнать о сроках приезда польского короля в Литву, чтобы направить к нему посольство. После окончания Псковского похода в Дерпт пришел ответ, но магистр, находившийся тогда в Риге в тяжелой болезни, получил его только 26 марта. Король отвечал, что собирается отпраздновать Пасху в Вильно 2 апреля[451]; времени для отправки посольства у Борха не оставалось. 30 марта он все же написал Казимиру IV, что желает заключить с ним союз, и спросил, не будет ли его величество так великодушен, чтобы спустя одну-две недели после Пасхи принять у себя ливонских послов[452]. Король ответил, что станет ожидать его 21 мая, но не в Вильно, в Тракае[453], о чем ливонский магистр узнал лишь 5 мая[454].

Борх немедленно отправил посольство во главе с комтурами Голдингена и Дюнабурга и просил верховного магистра также прислать в Тракай представителей, однако тот не выполнил просьбу. Борх мог надеяться на успех, поскольку узнал, что польский король ведет тайные переговоры с Новгородом и мятежными братьями великого князя и даже собирает войско, чтобы в начале лета 1481 г. вступить в войну с Московией. Однако магистру следовало считаться с тем, что в случае захвата Казимиром Новгорода и Пскова Ливония окажется окружена владениями Ягеллонов[455]. На Троицу, 28 мая, посланцы магистра прибыли в Вильно и уже на следующий день были приняты королем. Казимир выразил радость по поводу их предложения, и это дало послам основание надеяться, что «вскоре они получат благоприятный ответ». До заключения союза дело так и не дошло.

Переговоры магистра Борха с Ганзой оказались чуть более успешными. В начале 1480 г. города единодушно поддержали отправку в Любек посольства. Магистр так торопился, что отклонил предложение Дерпта провести предварительное совещание в надежде, что к середине поста, 12 марта, ливонское посольство будет уже в Любеке[456]. 13 февраля ратманы Клаус Фельт из Риги, Генниг Румор из Ревеля и Генрих Ланге из Дерпта, которым было поручено вести переговоры с «заморскими» ганзейцами, прибыли к магистру в Буртниек за инструкциями[457] и подтверждением полномочий[458]. В Данциге, где они находились  с 10 по 17 марта, просьбы о помощи Ливонии отклика не получили[459]. В Любек послы прибыли 29 марта, но только 8 апреля смогли передать городскому совету просьбу о присылке 2 тыс. кнехтов, вооруженных, доставленных и содержавшихся за счет ганзейских городов[460]. Ливонским послам следовало также получить разрешение на обложение военным налогом ганзейских купцов в Ливонии[461]. Для ответа в Любек пригласили представителей шести вендских городов к 20 апреля. На приглашение отозвались лишь Росток, Висмар и Люнебург, которые не были полномочны принимать решения из-за отсутствия представителей Гамбурга[462]. На заседании 5 мая присутствовали представители Любека, Гамбурга, Люнебурга, Ростока, но уже не было никого из Висмара. Собрание отказало в посылке наемников, однако разрешило в течение пяти лет взимать для военных нужд «сотый пфенниг» с товаров, доставляемых в Ливонию гражданами четырех городов (предполагалось также привлечь к этой акции Данциг, Висмар и Штральзунд). Магистру было разрешено вводить военные налоги напрямую, без одобрения ганзетага[463].

К концу июля ливонские послы вернулись[464], и вскоре взимание «сотого пфеннига» было утверждено магистром и ландтагом[465]. Магистр Борх уже занимался подготовкой похода на Псков, завершив ее к середине августа 1480 г. Войско, более многочисленное, чем в начале года, собралось у Нейхаузена. Ревель и Дерпт оснастили большую флотилию на Чудском озере. По суше и водой ливонские войска должны были двигаться к Пскову, чтобы 21 августа соединиться и взять город[466]. 16 августа ливонцы пересекли границу, в течение двух дней осаждали Изборск «с помощью огня, стрел и прочих приспособлений, предназначенных для этого» («примет к стенам приношаху с огнем»[467]). Не сумев овладеть им, обошли его стороной. «Было решено, — писал магистр, — что дерптцы и ревельцы, которые находились на кораблях в Пейпус-озере (Чудском. — М. Б.), в одно время с нами — они по воде, мы по суше, одновременно подойдут к Пскову, а потому нам нужно было на этот раз обойти Изборск и двигаться к Пскову»[468].

20 августа ливонские войска были уже под стенами. Псковичи сожгли Завеличье[469] и затворились в городе. По признанию магистра, сразу приступить к штурму ливонцам помешали воды Модды (Великой), которые препятствовали эффективно использовать артиллерию, а потому они занялись разорением округи и «все на этом берегу Модды (в Завеличье. — М. Б.) на четыре мили вокруг — церкви, дома, постройки, люди малые и взрослые, зерно, скот — было полностью сожжено, разорено, захвачено, уведено и истреблено»[470]. 21 и 23 августа (по 2-й и 3-й Псковских летописях) в воду Великой вошли шнеки Дерпта и Ревеля из Чудского озера[471]. Они стали на якорь прямо перед кремлем. Его защитникам стало ясно, что уже ничто не помешает ливонцам форсировать реку. Псковичи направили к магистру парламентеров: «Они выслали знатных послов и от всего Пскова били нам челом (ere haupthe slan) и во многих словах предлагали нам вернуть Пурнау (Pörnow), а также произвести обмен пленными голова за голову, на что мы ответили, что, помимо этого, имеем еще и другие [требования]»[472]. Магистр, полностью уверенный в победе, посчитал уступки недостаточными.

Увлекшись переговорами, Борх не заметил, что псковичи «близ монастыря» (Снетогорского) должно быть под покровом ночи, перегородили Великую затопленными «лодками (loddigen) и прочими бревнами (sic!) от одного берега до другого так, что корабли не могли пройти». Прервав переговоры, магистр приказал начать штурм и десантирование на правый берег Великой, что из-за плотины сделать не удалось. Идти на приступ ливонцам пришлось с левого берега Великой, из Завеличья, под прикрытием артиллерийского огня и брандеров, однако ширина реки не позволила добиться результата. Ливонские пушки не смогли пробить стену, а высадившийся у подножия крепости десант был остановлен градом камней со стен и вылазкой защитников города. После неудачного штурма магистр Борх дальнейшую осаду счел нецелесообразной и приказал войску с наступлением ночи отходить («начаша скоро скручатися, и дождавше нощи побегоша… а шнеки свои пометаша»[473]). На пятый день у стен Пскова ливонское войско повернуло назад. 26 августа оно прибыло в Нейхаузен[474].

Еще во время похода магистра псковичи посылали просить помощи у мятежных братьев великого князя, стоявших в Великих Луках[475]. Те с войском прибыли в Псков лишь 3 сентября, но отправляться походом в Ливонию не пожелали. Десять дней князья провели в городе и, разоряя все по пути, покинули псковские владения[476].

Угроза Пскову сохранялась. В Ливонии готовились к новому походу. Срочно были нужны деньги, которые Борх попытался получить от верховного магистра и Ганзы. Предполагалось, что ганзейские города возьмут на себя часть расходов по вооружению нового войска. В Данциг и Любек выехал комтур Голдингена Малинкроде[477]. По пути ему следовало убедить верховного магистра вернуть Ливонскому ордену деньги, одолженные во время Тринадцатилетней войны 1454–1466 гг.[478]

Псков, чтобы предотвратить новое вторжение, поспешил начать переговоры о мире. 4 ноября 1480 г. они уже шли полным ходом[479]. 21 ноября к магистру и представителю епископа Дерптского в замок Руен прибыли псковские послы. Было решено, что спустя две недели магистр прибудет в пограничный Мариенбург, а Псков к тому сроку вышлет своих представителей в Изборск. Стороны совместно восстановят старую границу, существовавшую до 1458 г., что создаст условия для прочного мира. Магистр Борх мог быть доволен, поскольку задуманная им демонстрация возможностей Ливонского ордена прошла успешно. Он вышел победителем из схватки со «схизматиками» и мог больше не опасаться папского отлучения. Чтобы обеспечить покладистость псковичей, магистр приказал сохранять боевую готовность и предполагал привлечь к переговорному процессу новгородцев[480], у которых, как ему казалось, стремление к миру с Ливонией было не в пример сильнее, чем у Пскова. Однако с Новгородом Ливония формально осталась в состоянии войны[481].

Пока между Псковом и ливонским магистром велись переговоры, ситуация кардинально изменилась. И ноября 1480 г. завершилось Стояние на Угре, устранившее угрозу татарского нашествия на Москву. Весть об отступлении татар воодушевила псковичей и вернула им надежду на помощь великого князя. Надо было лишь затянуть переговоры с ливонцами. По настоянию псковичей встречу с ливонцами перенесли с декабря на 1 января 1481 г. К этой дате магистр приехал в приграничный Мариенбург, где провел совещание с гебитигерами и депутами от городов. Псковичи после двухдневного опоздания прислали лишь двух приставов, попросивших сопровождение для посольства. Спустя еще восемь дней оно появилось, но без необходимых полномочий. Псковичи затребовали письменный перечень претензий ливонской стороны, после чего, пообещав вернуться 13 января, отбыли.

В назначенный день послы не появились. Ливонцы, не веря, что Псков сознательно пошел на срыв переговоров, ждали. 17 января 1481 г. магистр получил достоверное известие, что великий князь замирился с татарами и к началу Великого поста (7 марта) должен прибыть в Новгород с 6-тысячной армией, объявив сбор новгородского ополчения. Прежде чем покинуть Мариенбург, ливонцы, пользуясь собранием широкого круга лиц, представителей ландсгерров и «сословий», приняли решение о подготовке страны к обороне, а также об обращении за помощью к верховному магистру[482] и, возможно, Ганзе[483].

16 января по приказу великого князя новгородская рать под командованием наместников Василия Шуйского и Ивана Зиновьева начала движение к Пскову[484]. Следом за ними 11 февраля в том же направлении двинулись московские войска во главе с Иваном Оболенским и Иваном Булгаком. В Пскове полки соединились и 19 февраля выступили в поход. Спустя два дня русское войско вступило на территорию Ливонии[485]. Оно двигалось в трех направлениях — на Мариенбург, Дерпт и на Вальк — пешим порядком (zcu fusse), на санях (sieten) и верхом. Вскоре были перерезаны все основные дороги, из-за чего, по признанию магистра, «мы не могли один другому ни помогать, как всегда это делали, ни даже направить письма или гонцов». Главная колонна, возглавляемая московскими воеводами и новгородским наместником Василием Шуйским, наступала на Вальк, чтобы нарушить сообщение северной и южной частями страны. Два других отряда обеспечивали ее продвижение с флангов — первый в Дерптской епархии, второй в округе Мариенбурга.

Магистр, собрав у Вейдена небольшое войско, двинулся на север для соединения с отрядами сильных в военном отношении орденских округов Эстонии и ополчением гаррийско-вирляндских вассалов, однако 28 февраля под Каркусом столкнулся с превосходящими силами противника и вынужден был, преследуемый отрядом князя Шуйского, вновь отступить к Вендену. На протяжении четырех недель русские войска хозяйничали в стране. 1 марта они взяли Феллин, который разграбили и обратили в пепелище. Только замок захватить не удалось, если верить русским летописям, из-за продажности московских воевод[486]. Вслед за Феллином пал замок Тарваст, хакенверки Каркуса и Руена. В своем отчете верховному магистру от 14 апреля 1481 г. магистр Борх среди округов, подвергшихся нападению русских, назвал Адзель, Вальк, Эрмес, Трикатен, Гельмет, Руен, Лаклус, Пайстель, Феллин, Мариенбург, Лудзен и Розитен, а во владениях архиепископа Рижского — Смилтен, Зубальг, Зесвеген, Кокенхузен.

В 1497 г. рижский архиепископ Михаил Гильдебрандт, вспоминая события тех дней, во всех бедах Ливонии винил магистра, не ждавшего нападения «из-за глубины снегов» («propter nimiam nivium profunditatem») той зимой[487]. Однако подлинная причина неподготовленности к отражению противника заключалась в излишней самонадеянности Борха, считавшего, что после его победоносной кампании августа 1480 г. русские способны только просить мира, и, вопреки очевидному, не хотел признать крах своей стратегии. Он питал надежду на продолжение переговоров и, даже получив известие о начале русского наступления, намеревался направить посланцев к великому князю, когда тот прибудет в Новгород[488]. Сделать это удалось только после ухода из Ливонии русских войск. Вести переговоры с позиции силы, как осенью 1480 г., при изменившихся обстоятельствах магистр не мог. Миссию в Новгороде он поручил нарвским ратману Тони Пеперзаку и фогту Иоганну Оверштеху, которые должны были узнать и доложить ему о готовности русских к ведению переговоров, но, поскольку новгородские наместники еще не вернулись из похода, начало переговоров пришлось отложить до 13 июля. После возвращения наместников послам сообщили, что переговоры начнутся, когда станет известна воля великого князя. Единственным результатом посольства стало соглашение о соблюдении перемирия до 8 сентября. Великий князь долго не давал знать о своем решении, и в Ливонии стали говорить о повторном нападении русских[489].

Магистру не оставалось ничего другого, как готовить страну к обороне. Он объявил сбор пешего и конного ополчения, а также потребовал у верховного магистра рассчитаться по старым долгам[490]. У Мартина Трухзеса денег не было, и он настойчиво рекомендовал ливонскому магистру не затягивать конфликт и подписать мир на условиях, предложенных псковичами и великим князем. По его мнению, Ливония должна была принять защиту от польского короля и просить его о посредничестве при переговорах с русскими[491]. Ганза также не была настроена оказывать помощь Ливонии. 16 сентября на ганзетаге, где был поднят вопрос о выплате шестью вендскими городами и Данцигом «сотого пфеннига» в пользу Ливонии[492], решения не приняли.

Налицо был грубый просчет Борха, который начал войну с Псковом для укрепления престижа ордена внутри Ливонии и в Европе. Но ему не удалось создать антирусскую коалицию и предотвратить выступление на стороне псковичей Новгорода и Москвы. План победоносной войны со схизматиками, которая облегчила бы инкорпорацию Рижского архиепископства в состав орденского государства и подчинение Риги, был авантюрен и не учитывал как сложность международного положения, так и ограниченность ресурсов Ливонии и ее военного потенциала. Из-за амбиций и легкомыслия Борха оказалось невозможным сближение Ливонии с Новгородом, Псковом и Московским государством, которое наметилось после подписания мирного договора 1474 г. и разрешения кризиса 1478 г. Страна оказалась ввергнутой в тяжелую войну и к концу 1481 г. мучительно ожидала решения своей участи. Спасло Ливонию лишь то, что великий князь Иван III не собирался ее завоевывать, хотя вероятность ее союза с Литвой не могла оставлять его спокойным. Такой союз представляется весьма вероятным: на рубеже 1470–1480-х гг. магистр Иоганн фон дер Борх вел активные переговоры с Литовской Радой и Казимиром IV. Да и предложение польского короля передать Ливонский орден под его покровительство и признать его «защитником» Ливонии, которое получил магистр Борх от верховного магистра Трухзеса, вряд ли пришлось по душе Москве.

Ивану III не следовало доводить ливонцев до состояния безнадежности, которая могла подтолкнуть их к объединению с его злейшим врагом. Выдержав длительную паузу, великий князь отдал приказ новгородским и псковским наместникам заключить договор о перемирии с Ливонским орденом, который был подписан в Новгороде 1 сентября 1481 г. Русскую сторону представляли Новгород и Псков, ливонскую — магистр Борх, от лица которого выступали вассал ордена Эвальд Майдель и бургомистр Нарвы Антон Пеперзак, а также посланцы епископа Дерптского Иоганн Вязов и Иоганн Кортенаке. Как и в 1474 г., было подписано два договора — ордена с Псковом и Пскова с Дерптом. Сохранился текст только последний[493], из которого известно, что стороны обязались соблюдать мир в течение десяти лет на условиях соглашений 1474 г. В Дерпте должны были также отпустить на свободу русских купцов, арестованных в 1478 г. Для урегулирования взаимных претензий предполагалось на Рождество 1481 г. провести встречу сторон в Нарве, а потом — еще две встречи, чтобы не позднее 1 сентября 1483 г. покончить со спорами. Если же к этому сроку противоречия останутся неразрешенными, то договор утрачивал силу, что было равнозначно возобновлению войны.

Ливонцы продемонстрировали готовность к выполнению условий. Об освобождении пленников дерптцами известий нет, но выплата 120 рублей серебром в счет изъятого у тех имущества магистром была произведена 1 сентября 1481 г. в русском Ямгороде при посредничестве Майделя и Пеперзака[494]. Видимо, и пленники к тому времени уже оказались на свободе, в противном случае переговоры в Нарве вряд ли состоялись. Они прошли без особого успеха: представители прибыли в Нарву с твердым намерением ни в чем не уступать оппонентам. Было решено вновь собраться для принятия окончательного соглашения 15 августа 1482 г.[495] Между тем Ливония ожидала новое русское вторжение. Прошел слух, будто Псков медлит с утверждением мирного договора, пытаясь убедить великого князя в необходимости новой военной кампании в Ливонии[496]. От лазутчиков и купцов гебитигеры приграничных округов знали о том, что в Пскове всерьез поговаривают о подготовке войны[497].

Опасность грозила Ливонии и с другой стороны. Переговоры в Нарве привлекли внимание Казимира IV, не желавшего укрепления связей Ливонии с Московским государством. Для него не являлось тайной, что Иван III создает систему межгосударственных альянсов, призванную облегчить победу над Польско-Литовским государством[498]. Вероятно, московский государь действительно предполагал воспользоваться поражением Ливонии и зависимостью от него, чтобы привлечь к антиягеллонскому союзу. В ливонских и русских источниках упоминается посольство во главе с доверенным лицом магистра Эрнстом Вольтусом, которое 22 августа 1482 г. по пути к великому князю посетило Псков, а 11 марта 1483 г. вернулось в Нарву[499]. Из посольского отчета явствует, что при дворе великого князя о заключении русско-ливонского союза прямо не говорили, но намекнули о «пока неопределенном деле», по поводу которого Иван III намеревался направить магистру послов. О таком посольстве известий нет, но сам факт поездки Вольтуса в Москву свидетельствовал о заинтересованности великого князя в сближении с Ливонией.

О пребывании ливонцев в Москве польский король услышал от верховного магистра Немецкого ордена Мартина Трухзеса, который, возможно не без нажима со стороны Казимира IV, указал Борху на ошибочность избранного им курса[500]. Трухзесу следовало демонстрировать лояльность польской Короне, поскольку он вызвал недовольство, попытавшись завязать дипломатические отношения с врагом Казимира венгерским королем Матвеем Корвином. Опасаясь присоединения Немецкого ордена к антиягеллонскому блоку, Казимир IV не преминул выразить свой гнев, и Орденская Пруссия, еще не оправившаяся от поражения 1470-х гг., вновь оказалась на пороге войны с Польшей. Верховному магистру оставалось лишь постараться умиротворить сюзерена.

Он отправился на заседание Литовского сейма в Тракай, куда должен был прибыть и польский король. По приказу Казимира IV верховного магистра продержали в Вильно 18 недель, а потом потребовали держать ответ за предательство — общение с венгерским королем и великим князем. На Тракайском сейме была затронута тема сношений Ливонского ордена и Москвы, которая рассматривалась в связи с созданием враждебной коалиции. Казимир IV, как и его противник Иван III, остерегался сильно давить на Ливонию, поэтому он выразил готовность предоставить Ливонии гарантии установления линии литовско-ливонской границы, соблюдения мира 1435 г., отказа короля от поддержки партии рижского архиепископа. Все это подлежало исполнению лишь при условии соблюдения Ливонским орденом дружеского нейтралитета в отношении Польско-Литовского государства и его отказа от контактов с Москвой. Чтобы не спровоцировать Ивана III на возобновление конфликта с Ливонией, ливонским ландсгеррам не разрешалось пропускать через свои владения «мастеров и всякие приспособления, которые могут быть использованы во время войны» из Европы в Москву. Верховный магистр от лица своего «старшего гебитигера» в Ливонии должен был подтвердить исполнение всех этих предписаний[501].

Решения Тракайского сейма и позиция верховного магистра, решившего за счет Ливонии спасти Пруссию от очередной войны, поставили Ливонский орден между двух огней. До 1 сентября он совместно с другими ливонскими ландсгеррами должен был, как предписывал договор от 1 сентября 1481 г., урегулировать споры ордена с Псковом, и невыполнение этого обязательства влекло возобновление Русско-ливонской войны[502]. С другой стороны, польский король требовал от магистра прервать отношения с Московским государством, угрожая в противном случае стать на сторону его врагов во внутриливонской политической борьбе.

На переговорах в Нарве, начавшихся 1 сентября 1483 г. и затянувшихся до октября[503], представители русской стороны заявили, что из-за соглашения Ливонского ордена с Польско-Литовским государством склонны считать Ливонию своим противником и более не желают установления длительных дружеских отношений. Ливонцы, чтобы не допустить возобновления войны, согласились на те самые жесткие условия, которые ранее считали неприемлемыми. Магистр уступал Пскову часть приграничных территорий, правда в счет архиепископских, а не орденских владений[504], получив согласие на продление сроков перемирия до 15 августа 1485 г.[505]

Теперь Ливонскому ордену следовало сделать реверанс в сторону польского короля, не разрушив при этом хрупкого русско-ливонского соглашения. Роль жертвы ради умиротворения бури политических страстей выпала ливонскому магистру, от имени которого заключались договоренности с Москвой. Идею пожертвовать магистром поддержал, а возможно, и предложил верховный магистр Мартин Трухзес, на которого польским правительством была возложена ответственность за исполнение Тракайских соглашений. В конце 1483 г. Берндт фон дер Борх был отстранен от должности, уступив ее Иоганну Фрайтагу фон Лорингхофену.

Внешняя политика нового ливонского магистра оказалась на удивление ровной. На 29 февраля 1484 г. в Нарве была назначена его встреча с посланцами Новгорода, но лично он участия в ней не принимал[506], возможно, по причине все тех же Тракайских постановлений, возбранявших ему близкие контакты с представителями московской администрации. Г. Козак предполагал, что Фрайтаг не поехал в Нарву, поскольку не ожидал особых осложнений[507]. Причина могла заключаться и в том, что обсуждалось возобновление международной торговли, который ливонского магистра напрямую не касался.

Переговоры о восстановлении Немецкого подворья в Великом Новгороде начались вскоре после заключения мирного договора. Летом 1484 г. об этом ходатайствовали перед наместниками великого князя и купеческими старшинами Новгорода посланцы Дерпта, «взять под защиту церковь и двор, чтобы придерживаться старины (upt olde)». Ответ новгородцев был получен в Дерпте 16 октября, после того как новгородцам стала известна воля великого князя. Текст самого документа утрачен, но из отзыва на него дерптских ратманов известно, что на их предложение восстановить «старину» (een alt herkomen) в отношениях новгородцы «восприняли иначе, чем мы написали»[508]. Полученный из Новгорода ответ, по-видимому, был неопределенным, и руководство ливонских городов решило вновь отправить посланцев к новгородским наместникам[509].

К началу 1485 г. переговоры о восстановлении Немецкого подворья прекратились. В Ливонии шла война ордена и Риги; магистр Фрайтаг неоднократно заявлял о предательском поведении рижан, затеявших смуту в то время, когда стране угрожают русские. Вряд ли эта угроза была реальной. Документальных свидетельств возобновления вооруженных столкновений на русско-ливонской границе в середине 80-х гг. XV в. мало: летописи молчат; в ливонских документах свидетельств тому немного, и они являлись плодами политических спекуляций.

21 мая 1485 г. папа Иннокентий VIII обратился к великому князю Московскому с призывом сохранять мир с Ливонией и Литвой. В преамбуле послания говорилось о нападениях подданных великого князя на земли дерптской епархии[510]; возможно, папа вспоминал события 4–5-летней давности. С начала своего понтификата Иннокентий VIII намеревался объединить христианскую Европу под знаменем Крестового похода против турок, но для устранения политических противоречий, раздиравших католический мир, его власти не хватало. К 1485 г. папа сделал основную ставку на польского короля Казимира, благо тот успешно утверждал свою власть в Молдавии, а в 1484 г. отбил у турок города Киликию и Аккерман. Король требовал гарантий безопасности восточных границ своего государства на время, пока он будет вести войну с «врагами Христовыми», от Ивана III. Надежда на то, что московский государь прислушается к призывам папы, в Западной Европе была: якобы он просил папу пожаловать ему королевскую корону[511].

Однако летом 1486 г. нападения на ливонские земли с русской стороны имели место. Обеспокоенный архиепископ Михаил Гильдебрандт созвал ландтаг, на котором обсуждалось обращение к верховному магистру в случае войны с русскими[512]. Глава Немецкого ордена, правда, предположил, что пограничные инциденты спровоцировали жившие на границе ливонцы. Он писал ливонскому магистру, что дважды получал сообщения о столкновениях ливонцев с русскими и знал, «что вашими [людьми] в настоящее время выдвигаются обвинения (oberfarung) против русских», которые нанесли ущерб ливонским землям, «а русские, возможно, как свидетельствуют присланные письма, имеют основание им возражать»[513]. Нельзя исключать, что он руководствовался нежеланием возвращать ему давно одолженные деньги, на чем настаивали ливонские магистры.

О «страшном нападении» («erschrekliche oberfarung») псковичей на орденские земли писал в августе 1491 г. ландмаршал Плеттенберг; по его словам, оно произошло в те годы, когда он сам занимал должность фогта Розитена (1482–1488)[514]. Поскольку конфликт 1486 г. был единственным, о котором мы имеем известия, можно предположить, что будущий магистр имел в виду именно его.

В 1486 г. стычки на русско-ливонской границе оставались повседневностью, но отношения Ливонии с Московским государством определяла перспектива возобновления русско-ганзейского торгового договора. Договоры между Новгородом и ганзейскими городами с XII в. и до 1470-х гг. основывались на представлении о равноправии сторон, что гарантировало взаимовыгодное партнерство. После 1478 г. в русско-ливонских и русско-ганзейских отношениях появился великий князь Московский Иван III в качестве нового и влиятельного фигуранта, и этот принцип оказался нарушен. Переговоры теперь зависели от воли московского государя, который не обладал опытом заключения торговых договоров с западноевропейскими странами, поскольку московская экономика развивалась на основе иных традиций, нежели Великого Новгорода и Пскова.

Иван III после присоединения Новгорода к Москве не чувствовал необходимости что-либо менять в содержании русско-ганзейских договоров и в 1478 г. ратифицировал новгородско-ганзейское соглашение 1472 г. В великокняжеской грамоте значилось: «Милостью Божией государь всея Руси, великий князь и государь Москвы, Новгорода, а также иных русских [земель], немецким купцам и купеческим детям (koplude kinder), которые били мне челом, и купеческому старосте (olderman der koplude) Гансу Харвигу пожаловал милость, по которой они могут с нами в нашей отчине Великом Новгороде свободно торговать по старине (upt olde) совместно со всеми [купцами] из Риги, Дерпта, Ревеля и семидесяти трех немецких [ганзейских] городов; и я им здесь в нашей отчине Великом Новгороде пожаловал милость приезжать по старине, когда им захочется, с любого рода товарами по воде и по суше для торговли в нашей отчине Великом Новгороде, а также выезжать из нашей отчины Великого Новгорода, когда им захочется, без всякого препятствия; если же в нашей отчине Великом Новгороде учиниться что-либо над немцем или же немец учинит что-то кому-либо, то пусть их рассудит и приговорит (recht geben) наш великого князя наместник (stedeholder) новгородский»[515].

Уступчивость Ивана III в отношении ганзейцев после присоединения Новгорода Н. А. Казакова объясняет нежеланием раздражать местную оппозицию, когда не было завершено объединение русских земель и Русь окончательно не освободилась от татарского ига[516]. Можно также вспомнить о стремлении Ивана III установить тесные отношения с европейскими государями и обеспечить надежные каналы для получения из Западной Европы вооружения, металлов, в том числе серебра, боевых коней, а кроме того, приглашать в Москву западноевропейских мастеров.

Гарантируя ганзейцам сохранение торговли «по старине» (upt olde), великий князь решил передоверить решение споров купцов Немецкого подворья с новгородцами своим наместникам. Этим он положил начало изменению характера русско-ганзейских отношений. То же значение имело желание великого князя получить от ганзейцев челобитье. Не говоря о том, что «челобитье» Западу не было знакомо (в немецком языке даже слова такого не существовало, и ганзейцам пришлось его изобретать[517]), оно противоречило принципу равенства сторон, заложенному в основу более ранних русско-ганзейских договоренностей. Но возражать великому князю ганзейцы в 1478 г. не стали.

Подписание нового торгового договора с Новгородом и восстановление ганзейской конторы стояли на повестке дня ландтага в Вольмаре 15 января 1486 г.[518] Для начала переговоров требовалось разрешение ганзейского руководства, но дерптцы, которые играли в управлении Немецким подворьем главную роль, при поддержке представителей Ревеля настояли на том, чтобы ливонские города начали решать эти вопросы[519].

К началу февраля 1487 г. был сформирован состав посольства для переговоров о русско-ливонском торговом мире. В него вошли бургомистр Тидеман Геркен и ратман Иоганн Хаке из Дерпта, а также бургомистр Иоганн Ротерт и ратман Людвиг Круфт из Ревеля[520]. 21 февраля они прибыли в Новгород, где оставались до 17 апреля. Ливонцы надеялись на участие в переговорах самого великого князя, но тот в Новгород не приехал[521]. Наместникам, которые его представляли, члены ливонского посольства предложили восстановить условия договора 1472 г., «чтобы церковь и [Немецкое] подворье обстроить и чтобы купцы… имели возможность (букв.: свой путь) торговать всеми товарами по старине, равным образом и новгородские купцы в [ливонских] городах»[522]. Из письма, направленного в те дни в Любек, можно почерпнуть сведения об основных пунктах, которые ливонцы хотели обсудить с русской стороной: «Во-первых, о свободе, которую новгородцы должны иметь в Нарве; затем о господине магистре; затем о завешивании в городах; затем о вывозе лошадей; затем о наказании за повреждение бороды; затем о проводниках; затем о торговле всеми без исключения товарами; затем о том, что дворовый кузнец не должен продавать [крепкие] напитки иначе как бочками; затем о Русском конце в Дерпте; затем о том, чтобы собраться вместе с городами на съезд в Нарве; затем о коротких [отрезах] и длине сукна; затем об упаковке сельди; затем о меде»[523].

Н. А. Казакова подробно анализировала программу[524], но следует отметить, что ее положения, за исключением пункта о «господине магистре», касались торговли ганзейцев с новгородцами и их повседневных связей.

Письмо с изложением этой программы посланцы Ревеля и Дерпта передали новгородским наместникам Якову Захарьичу и Юрию Захарьичу, а те переправили его в Москву. В ожидании ответа ливонские послы «ходили без дела», но, после того как 29 марта из Москвы вернулся гонец, переговоры возобновились. 1 апреля ливонцам вручили русский проект договора, из которого следовало, что великий князь одобрил идею сохранения русско-ганзейской «старины», но настоял на включении в текст пунктов, противоречивших традиции. Прежде всего послов смущало стремление Ивана III представить их инициативу как «челобитье» и ввести в преамбулу договора оборот «великий князь жалует милостью», что подчеркивало различие в положении сторон и зависимость ливонцев от милости московского государя.

И все-таки новгородско-ганзейский договор на 20 лет был подписан[525]. Его зачин соответствовал желанию Ивана III: «По воле Божьей и по повелению великого государя… приехали немецкие послы… и били челом… и докончали мир», но далее в тексте оговаривалось, что торговля ганзейских городов и Новгорода отныне будет вестись «по старине», «по старым грамотам и по этой грамоте, по старому крестоцелованию и по этому крестоцелованию, без всякой хитрости», как на том настаивала ганзейская сторона. При этом из договора исчезла ссылка на сохранение «старины» «обеими сторонами» («van beyden syden»)[526]. Это создавало лазейку для отклонения от традиционного порядка.

Новым было и то, что в случае войны Новгорода со Швецией, Ливонским орденом или Нарвой ливонские города должны были придерживаться нейтралитета и не оказывать никому помощи[527]. Таким образом великий князь ответил на просьбу ганзейцев, чтобы при возникновении военно-политических конфликтов не подвергать их репрессиям и установить различие между «делами земли» (государства) и «делами купцов». Утверждение подобного принципа вбивало клин между ливонскими городами и их ландсгеррами. Г. Козак предположил, что Иван III, заинтересованный в разобщении субъектов власти Ливонии и ослаблении ее военного потенциала, санкционировал подписание торгового мира 1487 г. исключительно ради этой цели[528].

Торговое соглашение с Ганзой для великого князя представляло большое значение, обеспечивая ему канал для импорта жизненно необходимых товаров, в том числе оружия, металлов, соли, предметов роскоши для двора.

Две статьи договора также содержали пункты, отсутствовавшие в ранних соглашениях. Они касались обязательств ливонских городов. Согласно статье 3-й, власти ганзейских городов обязались нести ответственность за причинение русским купцам ущерба на море — вершить правосудие или содействовать его осуществлению. Статья 4-я предусматривала, чтобы магистраты приморских городов осуществляли охрану выброшенных на берег кораблей и их груз, принадлежавший немецким и русским купцам, а также за распределение спасенного имущества между владельцами в соответствии с долей каждого на момент фрахта.

Оба этих пункта были направлены на улучшение условий балтийской морской торговли, однако не являлись бесспорными. Трудно было застичь пирата в просторах Балтики, а если учесть, что пиратством промышляли не только граждане ганзейских городов, но главным образом датчане, то меры, предпринятые против них, могли обернуться для ливонских городов и Ливонии серьезными внешнеполитическими осложнениями. Новгородские власти, отвечавшие за безопасность купцов в зоне собственной юрисдикции, были поставлены в более выгодное положение.

Вызывало сомнение требование уравнительного распределения спасенного товара между фрахтовщиками. Выражение «na partall» И. Э. Клейненберг отождествил с латинским «pro rata parte» («соответственно доли каждого») и связал его с новгородским обычаем пропорционального распределения[529]. Можно признать, что этот принцип справедлив, но при этом следует знать, что ганзейский морской закон, существовавший не одно столетие, гласил: «Пусть каждый сам несет свой убыток», а значит, из всего спасенного товара каждый купец мог забрать лишь то, что принадлежало лично ему.

5-я статья договора гарантировала купцам, находившимся в чужой земле, справедливый суд «по старине», т. е. судебное разбирательство по делу чужеземных купцов должно было вестись на основании местного права органами муниципального судопроизводства.

В 6-й статье предполагалось, что представители всех 73 ганзейских городов в период действия договора соберутся в Новгороде для обсуждения условий русско-ливонской торговли. Это вряд ли было осуществимо, поскольку ганзетаги проводились исключительно в ганзейских городах, — Новгород таковым не являлся. Возможно, Ивану III подобная ассамблея была нужна для налаживания прямых контактов с «заморской» Ганзой, о чем писал Э. Тиберг[530], и для демонстрации его могущества.

При утверждении договора новгородские наместники, следуя инструкциям великого князя, отказались скрепить его крестоцелованием и приложить к нему свои печати; вместо них это должны были сделать бояре и представители купечества[531]. Для ливонской стороны это было неприемлемым, поскольку по западноевропейской юридической практике договор, исполнение которого не гарантировалось официальными властями, считался профанацией. Ливонцы заявили о намерении прервать переговоры, если наместники не согласятся прикрепить к грамоте свои печати[532]. Тем пришлось согласиться.

Несмотря на эту уступку, представители Ревеля и Дерпта возвращались домой в удрученном состоянии. Прежде чем расстаться в Нарве, они направили в Любек отчет с описанием хода переговоров и содержания заключенного ими договора, в действенность которого не слишком верили. «Это мост, который нельзя перегружать, иначе он рухнет в воду»[533]. Эта фраза из их послания в Любек оказалась пророческой. Магистру, который просил Ревель предоставить доклад о результатах новгородской встречи, и прежде всего о решении политических вопросов, городские власти сначала не ответили и только в мае 1487 г. после очередного напоминания написали: «Эти самые посланцы нашего совета с указанными наместниками и боярами (hovetluden) великого князя обсудили также и дела, касающиеся вашей милости и всей страны (juwer gnaden gemene lantsake), и наилучшим образом все обговорили, высказав пожелание, чтобы те соблаговолили похлопотать перед великим князем о делах»[534]. Участники новгородских переговоров пообещали магистру представить более подробный отчет на ближайшем ландтаге, но рецессы ливонских ландтагов 1480-х гг. пока не опубликованы.

Возглавляемые Любеком ганзейские города были настроены более оптимистично, чем ливонцы. На ганзетаге в Любеке с 15 августа 1486 по 24 мая 1487 г. новый торговый мир был расценен как безусловный успех ганзейской политики[535]. Некоторый диссонанс внесло послание магистра Фрайтага и архиепископа Гильдебрандта, которые обратились к Ганзе с просьбой прислать им денег и солдат для противостояния русским[536]. От присутствующих на ганзетаге не укрылось назначение запрошенных субсидий. Посланцы ландсгерров принесли жалобу на Ригу, которая вновь пошла на обострение отношений с ними и проводила предательскую политику, игравшую на руку русским[537]. Столь щекотливой ситуации посвятили целое заседание, на котором делегация Риги предложили отвести от себя обвинения. 13 июня рижане заявили с высокой трибуны, что Ганзе не следует оказывать ордену финансовую помощь, поскольку русских вполне удовлетворит передача им Пурнау или денежная компенсация, на выплату которой вполне хватит сумм из архиепископской казны, захваченной некогда магистром Берндтом фон дер Борхом. Предоставление ордену солдат также излишне — пусть он лучше соблюдает условия мира с русскими, чтобы Ливония, пребывая в состоянии спокойствия, накапливала силы и, случись нужда, могла выступить во всеоружии без всякой внешней помощи. Рижанам, как никому другому, было понятно, что деньги и ландскнехты нужны Ливонскому ордену и его магистру не для противостояния «русской угрозе», а для укрепления своей власти в их городе, в чем, думается, они не ошибались. Так полагало и большинство на ганзетаге, которому пришлась по вкусу позиция Риги. Магистру и архиепископу в просьбе было отказано. Одновременно решение ганзетага предписывало всем ландсгеррам и городам Ливонии соблюдать мир[538]. O вероятности русского вторжения в ее пределы больше никто не вспоминал.

Пока в Любеке дискутировали о целесообразности оказания военной помощи Ливонскому ордену, по самой Ливонии бродили слухи о готовившемся нападении русских. 25 июня 1487 г. дерптский епископ писал магистру Фрайтагу, пытаясь объяснить свой отказ подчиниться указанию архиепископа Гильдебрандта и прибыть на ассамблею ливонского духовенства в Смилтен, расположенный в Рижской епархии, что, по мнению епископа, выглядело как знак его зависимости от Рижской церкви. Он неодобрительно отозвался об обращении Михаила Гильдебрандта, поглощенного борьбой с Ригой, к арбитражу Ганзы. Епископ утверждал, что не может отправиться в Смилтен, поскольку над его владениями нависла русская угроза. В подтверждение опасений он сослался на уведомление, полученное через служащего ганзейской конторы в Новгороде Керстена Хинкельмана. 2 июня 1487 г. тот отправил Дерптскому бургомистру Тидеману Херке письмо, в котором просил адресата на время переговоров в Нарве задержать выплату денег русским, которую Хинкельман обязался произвести. Свою просьбу коммерсант обосновывал сведениями, полученными в Новгороде: как только русские войска выполнят свою задачу в Казани, их перебросят в Новгород для действий против Ливонии. Купец сообщал, что пересылка корреспонденции из Новгорода в Ливонию прекращена по распоряжению наместников, но письмо он тайно передаст через новгородца, вероятно купца[539].

Епископу Дерптскому очень не хотелось ехать в Смилтен, чему он искал оправдание, но информация о положении дел в Новгороде заслуживает внимания. Переброску войск из-под Казани, которая покорилась Ивану III лишь 9 июля, можно признать домыслом, но изоляция только что открытого Немецкого подворья производит впечатление тревожного предзнаменования. Ганзейским купцам не объяснили, чем был вызван запрет на пересылку писем в Ливонию, а потому им легко было поверить в худшее. Они еще не могли понять, насколько изменился характер их общения с новгородскими властями: их пребывание в Новгороде зависело не от новгородской торговли или пограничных инцидентов, а политических расчетов Ивана III.

Чем была вызвана изоляция подворья, судить трудно. Возможно, это было связано с начавшимся выселением из Новгорода именитого купечества. Этим можно объяснить просьбу ганзейского купца не производить денежного расчета с русскими, поскольку адресат уже не мог их получить. Одно несомненно — ни летом, ни осенью 1487 г. военных действий между сторонами не происходило, да и сами отношения складывались вполне мирно. 27 сентября магистр Фрайтаг написал верховному магистру, что он ожидает русское посольство для переговоров по продлению мирного договора и обеспокоен его задержкой[540]. Особой тревоги ливонский магистр не проявлял и просил Мартина Трухзеса не отменять намеченную визитацию ливонских конвентов, но отложить ее до Рождества. Содержание другого его письма, от 8 ноября, дает понять, что к тому времени переговоры о продлении перемирия уже шли полным ходом и, возможно, дали позитивный результат[541]. Следующий их тур состоялся лишь осенью 1489 г. из чего следует, что в ноябре-декабре 1487 г. перемирие было продлено на два года.

В 1487 г. великому князю Ивану III было не до Ливонии. 24 апреля он начал войну против Казанского ханства, и 9 июля поверженная Казань простерлась у его ног. Затем последовало возведение «на царство» Мехмет-Амина, зятя крымского хана Менгли-Гирея, союзника великого князя. Еще в начале Казанской кампании Иван III принял решение оказать помощь Крыму в борьбе с Золотой Ордой. Окончательный разгром некогда могущественной державы обезопасил бы южные русские рубежи и ослабил позиции польского короля, традиционно поддерживавшего золотоордынских властителей.

После удара крымского войска, усиленного московскими полками, Золотая Орда пала. В конце лета — начале осени 1487 г. Менгли-Гирей начал войну с Польшей, которая закончилась для него не слишком удачно — 8 сентября сын короля Казимира Ян Ольбрахт нанес крымчакам поражение под Копустырино, и теперь ничто не мешало Ягеллонам ударить по великому князю Московскому. Возможно, в окружении Казимира IV всерьез думали над подобным планом, поскольку король через своих представителей добивался предоставления папой Польше права использовать деньги от продаж крестоносных индульгенций для финансирования борьбы с врагами веры Христовой, турками и схизматиками[542].

Усилению Польско-Литовского государства противился король Венгрии Матвей Корвин. Летом 1487 г. его отношения с Казимиром и вторым сыном польского короля Владиславом, утвердившимся на чешском престоле при поддержке папы, находились на грани разрыва. Готовясь к войне, венгерский король прислал осенью к Ивану III посольство для переговоров о совместном выступлении против Ягеллонов[543]. Тот от предложения не отказался и 23 октября направил к Менгли-Гирею посланца с указанием выступить всем войском в поход, укрепив союз с турецким султаном и Венгрией[544]. К осени 1487 г. приближение войны Московского государства с Польшей и Литвой уже давало о себе знать участившимися пограничными инцидентами. Она обещала быть тяжелой и затяжной, а потому Иван III не мог позволить себе конфликта с Ливонией.

В русско-ливонских отношениях, казалось, возобладали стабильность и приязнь. Подписание в 1487 г. русско-ганзейского торгового мира создавало условия для возобновления торговли. По первой воде в Новгород прибыли ганзейские купцы, и жизнь вернулась на Немецкое подворье. Правда, без былого размаха и ненадолго.

Еще в начале лета власти Новгорода приступили к выселению из города именитого купечества, на смену которому стали прибывать московские посадские люди[545]. Для ганзейцев депортация означала разрыв старых деловых связей, сокращение спроса на западноевропейские товары, ограничение закупок русской экспортной продукции и значительные убытки. Произошло резкое сокращение социального слоя, благодаря которому держались вся система новгородско-ганзейской торговли и ее «старина», в том числе правовая. Переселенцы не имели капиталов, достаточных для заключения сделок с ганзейцами, не обладали опытом ведения торговли с западноевропейскими странами, мало что знали о «старине» и зачастую не могли преодолеть настороженность к «латинянам».

Устранение прежнего купечества и наплыв людей «с Низу» создавали благоприятные условия для дальнейшего наступления на «старину». Уже в ноябре 1488 г. в нарушение положений недавно утвержденного торгового договора новгородские наместники распорядились, чтобы при закупках у немецких купцов соли, которая испокон веков продавалась мешками, теперь производилось завешивание. Мед ганзейцы должны были продавать не бочками, а также после предварительного взвешивания[546]. В 1487 г. при обсуждении условий договора русская сторона настаивала на введении в него пункта об обязательном взвешивании соли и меда, но окончательный вариант торгового мира 1487 г. этого пункта не содержал — как полагала Н. А. Казакова, из-за нежелания великого князя осложнять отношения с Ливонией в период подготовки похода на Казань[547].

Ганзейцы восприняли нововведения очень болезненно, поскольку посягательство на «старину», сопровождавшееся нарушением только что утвержденного договора, было для них беспрецедентным. Когда в конце ноября новость о том пришла в Ревель и Дерпт, магистраты обоих городов сочли необходимым срочно направить посольство к великому князю и от лица всей Ганзы просить управы на новгородские власти. В ганзейских городах виновниками считали местную администрацию, не понимая, что решение принимал московский государь. Для столь ответственной миссии дерптцы назначили старосту (хофескнехта) Немецкого подворья Ганса Хартвига, а Ревель — ратмана Томаса Хагенбека. Они встретились в Новгороде и отправились в русскую столицу. В феврале 1489 г. посольство прибыло в Москву, но до 19 марта уже вернулось в Новгород[548]. В одно время с ними в Москве находился новгородский наместник Яков Захарович Кошкин[549], активный проводник московской политики.

Посланцы передали Ивану III письмо ливонских городов с изложением жалоб на новый порядок торговли солью и медом, а также другие новшества, противоречившие старине[550]. Ганзейцы просили московского государя устранить их и пожаловать им разрешение торговать в Новгороде не только с новгородцами, но и с купцами из других русских городов. Просьбу они мотивировали тем, что купцы, которых «теперь в Новгороде не так много», не обладают средствами, достаточными для ведения торговли, и обитателям Немецкого подворья некому сбывать завезенный товар[551]. Из-за массового вывода новгородских купцов и дефицита дееспособных торговых партнеров обитатели подворья оказались в очень тяжелом положении. По этой причине Хартвиг и Хагенбек призывали великого князя воспрепятствовать торговле в Новгороде граждан городов, не входивших в Ганзейский союз[552]. Камень был брошен в сторону Нарвы, которая не являлась ганзейским городом, но к концу XV в. превратилась в один из самых процветающих городов Восточной Прибалтики.

Ответ великого князя был уклончив. В отношении взвешивания соли и меда Иван III велел передать, что намерен блюсти интересы русского купечества и, поскольку ганзейцы произвольно меняют емкость мешков и бочек, будет требовать взвешивания. При этом он слукавил, заявив, что это касается только их продажи новгородским купцам, а другие ганзейцы могут, как и прежде, продавать свои товары без взвешивания[553].

С остальными жалобами ливонских городов великий князь обещал разобраться лично во время предполагаемой поездки в Новгород. Хартвиг и Хагенбек должны были ожидать его там, «чтобы узнать, кто из двух сторон прав, а кто не прав (umme to weten, wol recht offte unrecht is van beiden syden)». Решение московского государя не подлежало обсуждению, и, приняв его, ганзейцы оказались в сложном положении. Намерение великого князя «приговорить» правого и виноватого в Новгороде создавало прецедент и означало, что отныне при разрешении конфликтов ганзейцев с новгородцами в качестве единственной, не признающей апелляций судебной инстанции будет выступать великий князь Московский. Трудно было вести речь о партнерстве, которое предполагалось стариной, ибо великий князь «жаловал» иноземных купцов своей милостью, воплощая ситуацию, которой ганзейцы старались избежать, отказываясь от включения в преамбулу договора 1487 г. формулу «челобитья».

После возвращения посланцев городской совет Дерпта связался с Ревелем и Ригой для обсуждения ситуации. Она показалась настолько сложной, что решили созвать ландтаг и отправить к Ивану III более представительное посольство[554]. Ревельские ратманы полагали в отношениях с великим князем проявить принципиальность и сопротивляться его давлению. Они предложили в соответствии со «стариной» в ответ на нарушение договора вывезти товары из Новгорода и закрыть Немецкое подворье[555]. Предложение не прошло, и о попытках давления ганзейцев на Ивана III неизвестно.

Ревельские власти раньше других осознали бесперспективность дальнейших переговоров с великим князем, а потому отказались участвовать в организации нового посольства в Москву[556]. Они решили обратиться к заступничеству Ганзы и просили совет Любека переговорить о затруднениях, которые испытывала ганзейская торговля в Новгороде, с московскими послами к императору Фридриху III[557]. Ратманы Любека выполнили просьбу, и из Любека к великому князю было отправлено послание, к которому ревельцы присоединили свое письмо[558], но эффекта это не произвело — московский государь лишь повторил решение «приговорить» по всем спорным вопросам в присутствии ганзейских представителей по приезде в Новгород[559].

Инструкции Ивана III послам в Европу предписывали им после вручения посольских грамот, которое нужно было производить стоя (из почтения к пославшему их государю), все переговоры с членами городских советов вести только сидя[560]. Когда бургомистр Ревеля принял грамоту великого князя, не поднимаясь со своего места, он тем самым несказанно того оскорбил[561]. Было ли это сделано намеренно, и если так, то с какой целью, судить трудно. Для Ивана III форма общения имела большое значение: указывая послам сидеть при переговорах с руководством ливонских городов, он тем самым подчеркивал их низкое положение. Возможно, ревельские власти, сохраняя верность традициям, в очередной раз хотели продемонстрировать Москве намерение вести переговоры на равных.

Летом 1489 г. русско-ганзейские отношения продолжали развиваться в сторону дестабилизации. Великий князь Московский в Новгороде так и не появился. Вместо этого в конце июля — начале августа 1489 г. существенно возросли «весовые деньги» (весчее) за взвешивание товара[562]. С помощью подобной меры власти города пытались как-то компенсировать падение доходов от «заморской» торговли, которая при сложившихся обстоятельствах — депортации купцов, нарушении старины, уменьшении числа иноземных купцов, приезжавших в Новгород[563], не переставала сокращаться. 18 августа об увеличении весчего узнали в Дерпте и Ревеле[564], после чего ревельцы повысили тарифы за взвешивание товаров русских купцов настолько, как в Новгороде. Ревельские власти полагали, что великий князь не преминет обратить на это внимание и остановит торговую войну, поскольку в Ревеле находились лично ему принадлежавшие товары[565]. Ситуация могла оказаться очень опасной, поскольку Иван III не прощал подобного обращения. Это отлично понимало руководство Ганзы, а потому из Любека в Ревель пришло письмо с предостережением и рекомендацией держаться с русскими как можно осторожнее и не давать повода еще более ухудшить условия пребывания ганзейских купцов в Новгороде[566]. Однако власти Ревеля продолжали стоять на своем. В конфиденциальном письме руководству Ганзы они даже предлагали обсудить целесообразность дальнейшего пребывания ганзейцев в Новгороде[567].

Вероятно, опасения Любека оказались напрасными. 1490–1491 гг. в русско-ганзейских и русско-ливонских отношениях оказались на удивление спокойными. Из документов тех лет мы узнаем, что морское сообщение между Любеком и Ревелем стало опасным из-за пиратов[568], о том, что новгородские гости переняли у Любека новый порядок судовождения и фрахта[569], но нет упоминаний о новых шагах московского правительства против Ганзы. В ганзейской переписке мелькали сообщения о посольствах великого князя, следовавших в Европу и обратно, о просьбах содействовать их передвижению, с которыми Иван III обращался к советам ливонских городов и Любеку, а также о расположенности ганзейцев, ливонских и «заморских», прислушиваться к подобным пожеланиям.

Создавалось впечатление, что период болезненной перестройки русско-ливонских отношений, неизбежный после включения Новгородской земли в состав Московской Руси, завершился.

У великого князя не было намерения завоевывать Ливонию, поскольку перед ним стояли задачи, связанные с собиранием русских земель и воссозданием его «отчины». Документы конца XV столетия не содержат свидетельств того, что он причислял к ней Ливонию, которая для него была законным владением магистра Ливонского ордена («князя мистра»). Это неточно отражало реалии политического устройства Ливонии, зато позволяет усомниться в существовании угрозы со стороны Москвы. Главное внимание Ивана III в 1470–1480-х гг. было приковано к поиску средств для окончательного освобождения Московского государства от унизительного подчинения Золотой Орде, а также присоединению Великого Новгорода (1478), Твери (1485), Казани (1487) и Вятки (1489). Это позволяло Ивану III именоваться «государем всея Руси» и претендовать на «цесарское» достоинство.

Ливония не вписывалась в круг этих задач. В русско-ливонских отношениях возникла несвойственная им ранее напряженность, вызванная соседством Ливонии с владениями великого князя, превращением последнего в ведущего фигуранта и негативным восприятием Москвы и ее государя, которое сложилось у ливонцев в процессе их общения с новгородцами, псковичами и литовцами. Слухи и страх неизвестности породили убежденность в злонамеренности Ивана III и его желании завоевать Ливонию. Также позже будут говорить о том, что государь готовится поработить ганзейские города и «немецкую нацию», и даже все католическое христианство.

К началу 90-х гг. русско-ливонские отношения обрели стабильность и имели тенденцию к поступательному развитию. Стоял вопрос о включении Ливонского ордена в состав антиягеллонской коалиции, над созданием которой усиленно работал Иван III, расширения экономических контактов Новгорода с ганзейскими городами Ливонии и Германии. А это могло осуществиться лишь при соблюдении сторонами договоров, и в первую очередь торгового мира 1487 г.

Глава 2

Москва и Ливония в большой европейской политике рубежа 1480–1490-х гг.

Жители Ревеля в марте 1489 г. стали свидетелями прибытия посольства великого князя Московского, направлявшегося на рейхстаг в Нюрнберг, где их ожидали император Фридрих III Габсбург и его сын, римский король Максимилиан. Нет сомнений, что отцы города устроили послам торжественный прием, а те вручили бургомистру богатые дары, а также послание московского государя с просьбой о содействии посольству при отправке его в Германию. Столь же несомненно, что возглавлявшие посольство московские бояре получили заверения в том, что ревельский магистрат будет всячески помогать и им, и прочим посланцам великого князя в выполнении столь ответственных миссий. Так при участии ливонских городов началось вхождение Московского государства в большую европейскую политику, которое самым серьезным образом повлияло на развитие русско-ливонских отношений конца XV в.

«Большая политика» составляла неотъемлемую часть международной обстановки начала Нового времени. В прошлом остался период противостояния империи и папства, но воплощенная в нем идея полновластия в пределах всего католического сообщества продолжила свое существование в династических притязаниях австрийских Габсбургов. Папство пыталось им противодействовать, однако главными противниками объединения Европы под скипетром австрийского дома выступили самые могущественные светские государи — короли Франции на Западе и польско-литовско-чешские Ягеллоны на Востоке. Борьба обещала быть ожесточенной и требовала от сторон тщательной военно-технической и дипломатической подготовки. С XIV в. европейские международные отношения предполагали формирование военно-политических блоков, от участия в которых зачастую зависел исход военных и дипломатических кампаний. Включение в большую политику того или иного государства означало его вхождение в одно из таких образований, а внешнеполитический успех государей во многом зависел от результативности возникшего партнерства.

В силу периферийного положения и скромных возможностей Ливония никогда не претендовала на участие в большой политике, но Московское государство по мере развития и территориального расширения стало проявлять к ней нескрываемый интерес. После освобождения от ордынского ига перед великим князем Московским вставала проблема определения своего статуса. У самого Ивана III сомнений не возникало — раз подвластное ему государство оказалось в состоянии сокрушить власть татарских «царей», значит, быть ему «царством», а ему, великому князю Московскому, — «царем». К тому же подводила его и вера в существование высшей, духовной эманации государственной власти, определяемой понятием «православная империя». Ее сущность определялась присутствием Божественной воли, направлявшей действия государя, отчего все проявления его политики воспринимались как реализация высшей воли. Таким качеством обладали византийские императоры, а после падения империи под ударами турок оно, как представлялось Ивану III, волей Всевышнего транспонировалось в Московскую Русь. В результате она превратилась в преемницу великой Ромейской державы, обретя статус царства. Великий князь Московский стремился добиться для себя права именоваться царем еще и потому, что тем самым повышались его шансы на успех в деле объединения русских земель и разрешении конфликта с главным противником Московского правящего дома королем Польским и великим князем Литовским Казимиром IV Ягеллоном.

Европа восприняла новый титул московского государя довольно спокойно. В западноевропейских документах Ивана III подчас именовали «императором» (Kaiser), принимая в расчет то обстоятельство, что он подчинил себе ряд государств и, располагая фактически неограниченной властью, являл собой, по представлениям европейцев, носителя императорского достоинства[570]. Единственный католический государь, который категорически возражал против признания императорского статуса «Московита», как и против желания Ивана III именоваться «государем всея Руси» — Казимир IV. Ягеллонам принадлежали значительные земли с православным русским населением с Киевом и Смоленском, и они также имели право использовать в титуле определение «русский», считая новое титулование великого князя Московского претензией на расширение за счет литовских владений. Оба государя именовались великими князьями, и поэтому дополнение в виде слов «государь всея Руси», а тем более «царь», на использовании которого настаивал московский государь, акцентировало его более высокое положение и вызывало раздражение великого князя Литовского. Закрепление за Иваном III нового титула предполагало тяжелую борьбу с литовскими государями, исход которой в конце XV в. еще не был ясен.

Иван III понимал, что ему противостоит сильная держава с большими материальными и людскими ресурсами, опиравшаяся на поддержку Польского королевства. Признание его Западом в качестве «императора» и «государя всея Руси» имело чрезвычайно важное значение. Добиться этого оказалось непросто. На протяжении длительного времени дипломатические контакты великих московских князей со странами Западной Европы ограничивались той же Литвой, Ливонией (при посредничестве Новгорода и Пскова), а с середины 80-х гг. XV в. — Венгрией. Европейские государи не спешили направлять послов к великокняжескому двору, поскольку Московская Русь находилась вне ареала их традиционных контактов, была им почти неизвестна и, вероятно, мало интересна[571]. Легко понять значение, какое могло иметь для великого князя Московского признание его высокого достоинства императором Священной Римской империи Фридрихом III. Случись такое, и вся католическая Европа узнала бы о Иване III как «государе всея Руси», законном преемнике золотоордынских царей и византийских басилевсов.

В 1486 г. при дворе великого князя стало известно о пребывании в Москве силезского рыцаря Николая Поппеля, который, по его словам, путешествовал по Европе частным образом, запасшись, однако, письмами императора Фридриха III[572]. Они-то, по-видимому, и привлекли внимание окружения великого князя. Поппеля в Москве приняли как подозрительную личность и даже литовского шпиона, но именно ему судьба судила стать у истоков дипломатических отношений Московского государства со Священной Римской империей. Начальный их период длился недолго, с 1489 по 1493 г., однако в силу своей неординарности оставил довольно заметный след в отечественной истории.

В начале 1489 г. Поппель вернулся в Москву уже как полномочный имперский посол[573]. Он сообщил великому князю о «большой милости и приятельстве» императора, а также передал предложение заключить брак одной из княжеских дочерей с племянником императора маркграфом («маркробием») Альбрехтом Баденским, а другой — с маркграфом Баденским Сигизмундом, старший брат которого был женат на дочери польского короля Казимира, или Иоганном Саксонским. Иван III посчитал, что такие брачные союзы низводят его до ранга имперского князя, и отклонил их[574].

Во время отпускной аудиенции великий князь пообещал направить к императору Фридриху посла для подтверждения «любви и дружбы». Поппель испросил позволения говорить с Иваном III с глазу на глаз и, когда удостоился этой милости, предложил ему стать «верным служебником» императора и получить из его рук королевский венец. Включение Московского государства в политическую структуру Священной Римской империи для Ивана III было неприемлемо, и через дьяка Федора Курицына он решительно отказался от подобной чести, подчеркнув при этом суверенность и божественное происхождение своей власти. «Мы Божьей милостью государи на своей земле изначально, от первых своих прародителей, а постановление имеем от Бога, как наши прародители… а постановления, как есми наперед сего не хотели ни от кого, так и ныне не хотим»[575]. Так был сформулирован принцип суверенитета России, исключавший любую форму зависимости Московского государства от иностранных держав. Отказ не означал разрыва отношений Ивана III с Габсбургами: великому князю был крайне необходим равноправный союз с западной империей, призванный подкрепить международный авторитет Москвы.

Прежде чем затронуть в разговоре тему величия и прерогатив императорской власти, Поппель выступил ходатаем за Ливонию, действуя, по его словам, в рамках поручения, полученного от магистра Ливонского («Вифляндского») ордена Иоганна Фрайтага фон Лорингхофена. Магистр, с которым имперский посланец, будучи проездом в Ливонии, имел разговор, просил передать великому князю свою жалобу на псковичей, которые захватили земли ордена (надо думать, речь идет о Пурнау) и продолжают совершать нападения на его страну[576]. Поппель, который не обладал ни особым умом, ни тактом, счел нужным сослаться на непререкаемый авторитет императора и объявил, что живущие во владениях Ливонского ордена «немцы Вифлянские земли подданни суть царству государя нашего»[577], а потому могут рассчитывать на его защиту. Претендовал ли в действительности император Фридрих на роль защитника Ливонии, мы не знаем, хотя все сказанное Поппелем вполне соотносится с политикой Габсбургов в отношении Немецкого ордена[578]. Не исключено, что имперский посланец действовал в рамках полученных инструкций, но при этом явно не учел, что в русско-ливонских отношениях великий князь никому не собирался уступать своих прерогатив. В желании сблизиться с императором Иван III был далек от признания за ним роли верховного арбитра в споре с ливонцами из-за пограничных рубежей. Разговор о «немцах Вифлянские земли» был прекращен, но эта произнесенная императорским посланцем реплика впервые с момента начала русско-имперских переговоров обозначила проблему Ливонии, которая будет в них постоянно присутствовать, то выступая на авансцену, то вновь исчезая в хитросплетениях политических расчетов.

Заинтересованность в установлении тесных отношений со Священной Римской империей проявила себя в поспешности, с которой Иван III подготовил ответное посольство. Не успел Поппель покинуть Москву, как 22 марта 1489 г. через Новгород, Ревель и Любек в Германию направились дипломаты Юрий Траханиот, Иван Халепа и Костя Аксентьев, которым надлежало завязать контакты с первыми лицами империи. Узловой темой должна была стать перспектива династического союза. «Верющая грамота» не содержала указаний о предложении военно-политического пакта, направленного против Ягеллонов. Послам было поручено передать Фридриху III, что единственным, кого Иван III желал бы видеть своим зятем, является сын императора, римский король Максимилиан Габсбург[579]. Подобное родство ускорило бы процесс признания высокого статуса московского государя, женатого на племяннице византийского императора, обеспечив ему укрепление авторитета внутри государства и политический вес в Европе.

Через Нарву и Ревель посольство проследовало в Любек, оттуда — в Кельн и далее во Франкфурт-на-Майне, где заседал рейхстаг. 25 июля 1489 г. послы великого князя были удостоены торжественного приема императором Фридрихом III, преподнесли ему и его сыну драгоценные подарки, уверив их в желании московского государя утвердить со Священной Римской империей «мир и любовь». Отдельное послание предназначалось Максимилиану: великий князь сообщал, что желает состоять с ним «в любви и приятельстве», основанных на прочных контактах[580]. Несмотря на некоторую произвольность обращения, Максимилиан предложением заинтересовался и поручил известному дипломату и специалисту по северным странам Георгу фон Турну (в русских документах — Делатор, от итальянского варианта написания фамилии фон Турна de la Torre)[581] обсудить с русскими послами возможность оформления альянса с великим князем. Римского короля не смутило даже то, что сам император после конфиденциального разговора с русскими послами от дальнейшего общения отказался и ответного посольства в Москву не направил.

Максимилиан не спешил, как отец, отказываться от переговоров с Иваном III. 22 июля здесь же, во Франкфурте, при посредничестве папского легата Раймунда Перуджийского он заключил мир с французским королем Карлом VIII, после чего его внимание сфокусировалось на Венгрии, где ожидали скорой смерти короля Матвея Корвина. Венгерский король, не имевший законных наследников, хотел передать корону своему внебрачному сыну Иоанну и тем самым предотвратить подчинение Венгрии иноземным государям, но кандидатура не нашла поддержки Римской курии. Максимилиан был не прочь занять освободившийся престол, но на него претендовал также старший сын польского короля Казимира король Чешский Владислав Ягеллон, имевший в Венгрии многочисленных сторонников. За Максимилианом стоял римский папа, ожидавший от своего протеже активной подготовки крестового похода против турок, но сыну императора нужна была помощь сильного союзника, способного предоставить войска для борьбы с могущественными Ягеллонами. Иван III на эту роль подходил идеально.

Курия идею такого союза не одобрила, и 1 августа 1489 г. кардинал Раймунд Перуджийский, получив соответствующие указания из Рима, как папский легат объявил о пожаловании индульгенции каждому, кто выступит в поход против турок. Привилегия имела силу в Германии, Скандинавских странах, Ливонии, Пруссии и в России[582]. Возможно, этот курьез явился следствием пребывания в Риме послов Ивана III — Мануила и Дмитрия Ралевых, которые прибыли к папскому двору осенью 1487 г. с известием о взятии Казани и просили у папы для великого князя, который, по их словам, являлся ревностным борцом против ислама, королевскую корону.

Для продолжения диалога Турн по распоряжению своего государя последовал с русскими послами в Москву. На пути из Германии посольскому поезду была предоставлена «зеленая улица»: у послов были письма Максимилиана Любеку. Любек, в свою очередь, осенью 1489 и весной 1490 г. предоставил им рекомендации для передачи ревельскому совету. Власти ганзейских городов были уверены, что великий князь будет благодарен за оказанную послам помощь и нормализует их торговлю в Новгороде[583]. Для русских посольств 1489–1494 гг. в Германию и Италию путь через Нарву, Ревель и Любек стал привычным.

Во время пребывания Георга фон Турна в Москве в июле-августе 1490 г. стороны обсудили представленный им проект договора об оказании Иваном III военной помощи римскому королю в борьбе за Венгерию. Турна интересовала также возможность предоставления великим князем войск для подавления мятежа во Фландрии и против короля Франции[584]. Обязательства имперской стороны при этом не оговаривались. Представители великого князя тактично оставили в стороне намерение Габсбурга использовать ресурсы Московского государства в династических интересах. Вместо этого Турну была передана «утвержденная грамота», в которой говорилось, что Иван III желает быть «в любви, и в братстве, и в единачестве» с королем Максимилианом против совместных врагов, — каких именно, не уточнялось. Новое русское посольство должно было доставить грамоту римскому королю, чтобы тот скрепил ее крестоцелованием, вслед за чем Иван III утвердит ее клятвой в присутствии имперского посла. Текст грамоты создавался в Москве, а на случай, если Максимилиану захочется внести в него изменения, их суть, изложенную на бумаге «русским письмом», надлежало довести до сведения великого князя через его послов[585].

Интерес московского государя к договору с Максимилианом подогревало то обстоятельство, что сын императора официально попросил руки великой княжны и даже уполномочил Турна вести переговоры о размере приданого. Последний вопрос остался без ответа. Турна Иван III пожаловал званием «золотоносна»[586], но, сославшись на русский обычай, не позволил увидеть невесту и настаивал на том, чтобы в случае заключения брака ее не принуждали принимать католичество, в чем ее предполагаемый супруг должен был присягнуть[587].

Турну были пожалованы богатые подарки. Не менее щедрым показал себя великий князь и в отношении Максимилиана, но императору Фридриху не отправил ни даров, ни послания. Турн указал Ивану III на упущение, но тот ответил, что ничем императору не обязан, поскольку император после приема послов во Франкфурте не послал ему, как подобало, ответного посольства[588]. Чувствовалось, что великий князь был сильно оскорблен и надолго запомнил обиду. Через несколько лет Николай Поппель пришлет Ивану III богатые дары, сопроводив их просьбой отправить в подарок императору пару оленей для зверинца, но великий князь даров не примет и просьбу не выполнит[589].

Летом 1490 г. предварительные переговоры о заключении брака Максимилиана с дочерью великого князя благополучно завершились. Турн покинул Москву, а Иван III, спеша претворить блестящий проект в жизнь, велел послам Юрию Траханиоту и Василию Кулешину собираться в Германию. Оригинал сопроводительного письма от 16 августа 1490 г. был обнаружен Г. Висфлекером[590]. Послы везли проект договора, который, в отличие от предлагавшегося Турном, содержал конкретные обязательства сторон. «А быти и нам с тобою на Казимера на короля и на его дети заодин и до живота; а тебе с нами бытии на Казимера на короля заодин и до живота». Иван III должен был поддержать Максимилиана, когда тот начнет «Угорского королевства себе доставати», и, в свою очередь, рассчитывал на помощь союзника в случае, если начнет воевать с сыном Казимира великим князем Литовским Александром за Киев[591]. Осторожность подсказала великому князю не уточнять ни размеры, ни сроки предоставления помощи. Если бы у Максимилиана по ходу переговоров возникли вопросы, послам не следовало на них отвечать, переадресовав их непосредственно московскому государю.

Конкретика в московском варианте договора появилась отнюдь не случайно. 6 апреля 1490 г. умер венгерский король Матвей Корвин, и смерть его, как и предполагалось, повлекла за собой тяжелую войну между Максимилианом Габсбургом и Владиславом Ягеллоном, на стороне которого выступил Казимир IV и его брат Ян Ольбрахт[592]. Сначала удача улыбнулась Максимилиану — 19 августа 1490 г. занял Вену, а 17 ноября во главе многочисленного войска овладел венгерской столицей Будой, но из-за недостатка денег не смог развить свой успех. Чтобы заручиться помощью имперских «сословий», Максимилиан собрал рейхстаг в Нюрнберге, куда 22 марта 1491 г. и прибыло новое московское посольство. О браке Максимилиана с дочерью великого князя русские послы на сей раз речь не заводили, поскольку уже знали, что «король обручал до их приезда у Бретанское кнеини дочерь»[593], — посватался к герцогине Анне Бретонской. Водоворот дебатов о финансировании венгерского предприятия, свидетелями которого они стали по приезде в Нюрнберг, помог им обнаружить «болевую точку» внешней политики Габсбургов и продолжить диалог по политическому сближению Ивана III с Максимилианом.

Контакты, которые великий князь еще в 1480-х гг. наладил с Венгрией и Валахией, позволяли ему быть в курсе положения дел в Восточной Европе, а потому предложенный им вариант русско-имперского договора, предполагавший ведение обоими государями совместных военных действий против Ягеллонов в Венгрии и Литве, был злободневен и давал возможность строить их отношения на взаимовыгодной основе. Это работало на идею равновеликости государей, привлекательную для великого князя Московского. Вместе с тем договор не обязывал великого князя предоставлять Максимилиану поддержку в его конфликтах с городами Фландрии и французским королем, что походило на помощь вассала сюзерену. И чтобы окончательно избежать такого уподобления и подчеркнуть равенство сторон, в дипломатической переписке тех лет Иван III именуется не просто «великим князем», а «государем всея Руси». Не исключено также, что именно тогда в употребление была введена печать великих московских князей с изображением двуглавого орла, заимствованного из западноевропейской имперской геральдики[594].

Расчет великого князя оправдывался: Максимилиан, крайне нуждавшийся в помощи и союзниках, принял предложенный ему вариант договора и 23 июня присягой утвердил докончальную грамоту, и московские послы с легкой душой отправились в обратный путь.

Мало кто тогда предполагал, что развитие дипломатических отношений московского государя с Габсбургами скажется на ситуации в Прибалтийском регионе и во многом предопределит отношение великого князя к Ганзе, ганзейскому присутствию в Новгороде и к Ливонии. Между тем Д. Феннелл в 1963 г. заметил, что период русско-имперских переговоров на удивление точно совпадает с благоприятным режимом, созданным великокняжеской администрацией для ганзейской торговли[595]. В марте 1487 г. был утвержден русско-ганзейский торговый договор. О затруднениях в торговле солью и медом, которые стали испытывать ганзейские купцы в Новгороде, ратманы Любека говорили с послами великого князя, когда они в 1489 г. проезжали через их город и те пообещали ганзейцам похлопотать перед Иваном III. Сделали ли они это, мы не знаем, но посольство ливонских городов, посетившее вскоре Москву, нашло милостивый прием.

Благоприятной ситуацией не преминул воспользоваться и ливонский магистр Фрайтаг, желавший продлить перемирие с русскими. В письме от 2 апреля 1489 г. Иоганну Тифену, штатгальтеру Немецкого ордена, исполнявшему обязанности главы вместо умершего верховного магистра Мартина Трухзеса, он сообщил, что вместе с архиепископом Рижским и епископом Дерпта намерен направить в Новгород посольство для продления мирного договора. Надежд на успех магистр не питал, поскольку неоднократно получал сведения о намерении русских начать войну с Ливонией. Фрайтаг заявил о своей готовности 25 июля прибыть в Кенигсберг на выборы верховного магистра[596]. Летом истекал срок русско-ливонского перемирия, и при реальной внешней угрозе его отъезд стал бы неоправданным риском. Русско-ливонские отношения в тот период отличались стабильностью. Утверждение о готовившейся агрессии можно объяснить приверженностью магистра к речевым штампам и отказом Ивана III откликнуться на просьбу, переданную через Николая Поппеля, пересмотреть условия договора 1463 г. о передаче Пскову ливонских земель. В сентябре 1489 г. Новгород заключил с Ливонией мир еще на два года; перемирие Пскова с Дерптом продлевалось на пять лет. 29 октября магистр Фрайтаг со спокойной душой мог отправиться в Пруссию на церемонию принесения присяги новым верховным магистром Немецкого ордена Иоганном Тифеном, назначенную на 10 ноября 1489 г.[597]

Благосклонность Ивана III в отношении Ганзы и Ливонии в конце 80-х — начале 90-х гг., вряд ли можно объяснить намерением великого князя расширять международные торговые связи Московского государства, поскольку как у него самого, так и у его ближайших преемников на престол отсутствовал вкус к экономике, который породил все формы европейского протекционизма ХVІ–ХVІІ вв. Причин этой необычной расположенности можно назвать много.

Во-первых, Ливонию в Московском государстве называли «Немецкой землей», а ливонцев-«немцами», «поддержавниками» императора (заявление о том Поппеля в 1489 г. в окружении Ивана III возражений не вызвало). Уже по этой причине в отношении их великому князю следовало проявлять внимание и «бережение», во всяком случае до тех пор, пока сохранялась надежда на получение дивидендов от тесного общения с Габсбургами.

Во-вторых, русско-ганзейская торговля, ключевые позиции в которой принадлежали ливонским городам, в значительной мере обеспечивала Московское государство многими стратегическими товарами. Готовясь к вооруженному противостоянию Ягеллонам, Ивану III нужны были если не дружеские, то ровные отношения с Ливонией и Ганзой.

В-третьих, Ливонский орден под руководством магистра Иоганна Фрайтага фон Лорингхофена на рубеже 80-х и 90-х гг. XV в. уверенно «шел в кильватере габсбургской политики к длительному союзу с Москвой»[598]. Вооруженное противостояние Московскому государству в 1480–1481 гг. взывал к осмотрительности. Орден же мог оказаться полезен великому князю в борьбе с Ягеллонами.

В-четвертых, уже с 70-х гг. XV в., раньше других, Ливония и Ганзейский союз, стараясь расположить к себе Ивана III и его сына-соправителя Ивана Молодого, признавали их «царями» и «великими государями»[599].

Наконец, по коридору Новгород — Нарва — Ревель — Любек в Европу и обратно следовали русские и имперские послы, избегавшие опасных маршрутов через подвластные Ягеллонам Польшу, Литву и Пруссию. По ливонским и ганзейским документам посольствам была предоставлена «зеленая улица». Руководство Ганзы, Любек, рассчитывая на благосклонность великого князя, принимало меры, чтобы дорога послов была безопасной и комфортной[600].

Задачи, которые стояли перед Иваном III, вынуждали его вести себя лояльно по отношению к Ганзе, Ливонии и Ливонскому ордену. Поздней осенью 1490 г. между орденом и новгородскими наместниками возобновились переговоры о продлении мира[601], который в связи с местом Ливонского ордена и его магистров в Ливонии, можно считать полноценным межгосударственным договором. После завершения Русско-ливонской войны 1480–1481 гг. условия русско-ливонских перемирий 1481, 1483, 1487, 1489 гг. орденом в целом соблюдались. Русские летописи не упоминают о нападениях «немцев Вифлянской земли» в эти годы на русские земли.

Магистру Иоганну Фрайтагу очень хотелось поскорее, до истечения срока перемирия, то есть до начала октября 1491 г. обеспечить Ливонию гарантией внешнего мира, поскольку орден все еще воевал с Ригой, а подвластная ему страна находилась в состоянии разрухи. В начале 1491 г. он направил к Ивану III посольство во главе с вассалом ордена Симоном фон дер Борхом («Семионом Варковым»), которое 15 февраля 1491 г. прибыло в Москву[602]. Великий князь оказался настроен милостиво и пообещал послам продлить мирный договор с Ливонией. Будущий магистр, а тогда ландмаршал ордена Вольтер фон Плеттенберг в письме верховному магистру Тифену расположение великого князя объяснял угрозой очередного татарского нашествия. По словам ландмаршала, татары нанесли Ивану III такое поражение, что он «чуть было не пустился в бегство» («halff upp de vlucht gesath hadde»)[603]. Г. Козак сомневался в достоверности иформации[604]. Казань уже покорилась великому князю, Золотая Орда не оправилась от поражения, которое годом ранее она потерпела от крымского хана. Татарские царевичи на московской службе хотя временами и своевольничали, но весной 1491 г. вместе с московскими полками готовились выступить в поход против Золотой Орды. Правильнее связать расположение Ивана III с переговорами с Максимилианом Габсбургом, достигшими кульминациии как раз тогда, когда посольство Симона фон дер Борха находилось в Москве.

Надеясь на военную помощь великого князя Московского, Максимилиан 22 апреля скрепил договор с ним крестоцелованием. Московскому государству и его союзникам — Крыму и Молдавии (Валахии) — наряду с Данией, Швецией, Ливонией и Пруссией предстояло стать звеном цепи, которой Габсбург намеревался опоясать владения Ягеллонов. Этот грандиозный проект не гарантировал сохранения государствами блока мирных отношений внутри него, Московского государства с Ливонией в том числе. Подобный расклад не пришелся по вкусу Ивану III, не признававшего ни за кем права вмешиваться в его отношения с Ливонией, но в 1490–1491 гг., когда его договор с Максимилианом, казалось, уже начал действовать, великий князь должен был считаться с тем, что правители Священной Римской империи наряду с папами со времен Крестовых походов считались защитниками Ливонского ордена и гарантами безопасности его владений.

Доброжелательный прием в Москве послов ливонского магистра в 1491 г. был только вершиной айсберга великокняжеской политики в отношении Ливонии. Скрытая же ее часть была сориентирована на недопущение распространения власти Габсбургов на Ливонию, близко расположенную к русским границам. Оптимальным вариантом решения проблемы для Ивана III могло стать исключение Ливонии из состава формирующегося альянса, что, однако, не должно было нарушить коммуникации, связывавшие Московское государство с Западной Европой. Еще перед отправкой посольства в Нюрнберг Иван III поручил его руководителям выяснить у римского короля, как он отнесется к тому, чтобы в дальнейшем русские дипломаты добирались к нему в обход Ливонии — через Швецию и Данию[605]. Обоснованием служили ссылки на произвол, который якобы творит орден в отношении послов великого князя[606]. Скорее всего, это был просто штамп, аналогичный «русской угрозе» магистра Фрайтага для получения от Ганзы денег на войну с Ригой. Максимилиан Габсбург с предложением великого князя не согласился[607] и поручил Георгу фон Турну содействовать установлению между Московским государством и Ливонией прочного мира, о чем послы по возвращении из Германии и сообщили своему государю[608]. Ивану III, чтобы не лишиться всех выгод русско-имперского союза, приходилось следовать сближению с Ливонским орденом.

Тем временем посланцы ливонского магистра во главе с Симоном фон дер Борхом отправились в Новгород, где нашли то же радушие, что и в Москве. Совместными усилиями был составлен текст мирного договора, который наместники отправили Ивану III для утверждения. Тот внес в него два новых условия, о которых раньше, во время пребывания ливонцев при великокняжеском дворе, речь не заходила, потребовав от Ливонского ордена обеспечить безопасность русских послов и купцов в Ливонии, а также защиту православных церквей и домов русских людей в ее городах. Посланцы магистра сочли, что утверждение подобных пунктов превышает их полномочия, прервали переговоры и отбыли из Новгорода домой[609].

Срок перемирия истекал в октябре, и Ливония рисковала быть втянутой в конфликт. Магистр Фрайтаг понимал опасность ситуации и 18 октября дал поручение своему переводчику (предположительно Генриху Рёмеру) снова ехать в Москву[610]. Вероятно, посланец магистра достиг соглашения о продлении русско-ливонского мирного договора. В середине ноября магистрат Нарвы уведомил Фрайтага, что в скором времени ожидает приезда новгородских наместников и коменданта «новой русской крепости в Ижорской земле» (Ямгорода), которые должны были выяснить намерения фогта и совета города в отношении дальнейшего соблюдения мира[611]. Вероятно, на встрече в Нарве было достигнуто соглашение о сохранении перемирия в течение последующих двух лет: в следующий раз переговоры возобновились лишь год спустя.

В то же время в большой политике произошли важные изменения. Борьба с королем Франции Карлом VIII ослабила интерес Максимилиана Габсбурга к Восточной Европе. В начале 1492 г. в Москве стало известно, что 7 ноября 1491 г. он подписал с королем Чехии Владиславом Пожонский (Пресбургский) мирный договор, уступив венгерскую корону в обмен на возврат захваченных австрийских земель, денежную выплату и право наследовать Венгрию в случае отсутствия у Владислава мужского потомства[612]. Договор фактически аннулировал все соглашения Максимилиана с Иваном III, ибо вне противостояния с Ягеллонами они теряли смысл.

Принять эту горькую истину великий князь смог не сразу. Георг фон Турн прибыл в Москву 20 ноября 1491 г., чтобы засвидетельствовать утверждение московским государем договора с Максимилианом, что внушало надежду на сохранение отношений. «Князь великий крест целовал перед королевским послом перед Юрьем», подтверждая тем, что будет исполнять союзнический долг и вступит в войну против Литвы[613], и делал вид, что не имеет представления о Пожонском мире. Трудно поверить, чтобы Турн был не в курсе последних политических шагов своего государя. Следует предположить, что его пребывание в Москве в 1492 г. преследовало определенную цель. Несохранившуюся инструкцию ему отчасти заменяет описание маршрута следования Турна и перечень лиц, с которыми он должен был встретиться по пути в Россию и возвращении. Выехав из Любека, где он беседовал с членами городского магистрата, Турн должен был посетить верховного магистра Немецкого ордена Иоганна фон Тифена, губернатора Швеции Стена Стуре, по прибытии и Ливонию провести переговоры с ратманами Ревеля и Риги, магистром Ливонского ордена Иоганном Фрайтагом и ландмаршалом Вольтером фон Плеттенбергом. Посол не должен был утратить расположение великого князя Московского, которого надлежало убедить в необходимости скорейшего мира с Ливонией и Швецией[614]. Вступая в противоборство с французским королем, Максимилиан Габсбург считал целесообразным сохранить блок государств Восточной и Северной Европы, который сдерживал Ягеллонов.

Чтобы прояснить ситуацию, в Германию спешно снаряжается новое русское посольство во главе с Юрием Траханиотом и сыном боярским Кляпиком Еропкиным. Великий князь приказал передать Максимилиану, что знает о его соглашениях с Владиславом, но намерен придерживаться условий договора, а если тот все же захочет вновь «доставати своего отечества Угорского королевства», окажет ему военную помощь.

Тем временем к Максимилиану обратились Гданьск (Данциг), Торунь (Торн) и другие города Поморья, дабы он их «принял под цесарство и держал, как и прочие городы неметские», и защитил от Казимира IV. Максимилиан через Турна предложил Ивану III «взять в свое соблюдение» эти города вкупе с прусским и ливонским подразделением Немецкого ордена[615]. Понять суть этого предложения трудно, поскольку немецкие документы отсутствуют, а пересказ посольских книг неясен. Скорее всего, речь шла о поддержке двух подразделений Немецкого ордена в борьбе с Польшей. Об этом свидетельствуют упоминания Гданьска и Торуни, которые ни при каких обстоятельствах не могли подчиниться Ивану III, а также слова Турна, что прусский и ливонский магистр «поддержавники» римского короля Максимилиана, а ливонские государства — «земли подсудные царства римского и моего государя». Турн выразил надежду, что великий князь Московский впоследствии присоединит к своим владениям новые земли, но с оговоркой — «кроме того места пречистыя госпоже нашей», т. е. орденского государства в Ливонии[616].

Ливония в качестве имперского лена Ивана III не устраивала, а потому он соглашался принять обоих магистров к себе «на соблюдение», но только в том случае, если они будут ему о том «бить челом»[617]. К. В. Базилевич и А. Л. Хорошкевич полагали, что в данном случае «челобитье» означало всего лишь символический жест или вежливую форму обращения[618], но поведение тех, к кому это требование было обращено, свидетельствует об ином. Турн просил великого князя именовать обращение магистров к нему прошением, что более соответствовало реальному статусу Пруссии и Ливонии, неподвластных Ивану III, но тот остался непреклонен. Сами магистры данное предложение вовсе оставили без внимания, хотя нуждались в помощи.

Георг фон Турн, стараясь привлечь Ивана III к союзу с Немецким орденом, допустил серьезную оплошность. Он предложил великому князю прислать представителей в Кенигсберг, где на Троицу 1492 г. предстояло собраться генеральному капитулу Немецкого ордена, чтобы рассмотреть московские обвинения государем и по возможности их удовлетворить[619]. Иван III не признавал коллегиальности власти и не пошел навстречу пожеланиям Максимилиана[620], а его ответ, данный Турну, был расценен в Ливонии как оскорбительный («frevele antworth»), за которым, по мнению магистра Фрайтага, могло последовать объявление войны[621]. Возможно, это обстоятельство побудило магистра сразу по возвращении Рензинга из Москвы созвать ландтаг[622]. В Иванов день (24 июня) 1492 г. ландсгерры и представители ливонских «сословий» прибыли в Вальк, чтобы решить вопрос нейтрализации угрозы, хотя никто не знал, решится великий князь на войну с Ливонским орденом или нет. Собрание приняло решение объединить усилия «сословий» с оговоркой, что Ливония вступит в войну с русскими только в крайнем случае[623].

Многое зависело от развития русско-имперских отношений, переживавших глубокий кризис. Максимилиан, предложив великому князю отказаться от борьбы с Литвой и выступить под эгидой Габсбургов против Польши как рядовому члену коалиции, не понимал своего союзника, его намерений и непроизвольно оскорбил, чье самолюбие уже было задето необязательностью в венгерских делах и брачных договоренностях. Признаки раздражения Ивана III вскоре можно было наблюдать воочию на русско-ливонской границе. Весной 1492 г. на реке Нарове началось строительство новой русской крепости Ивангорода. «В день Тела Господня [21 июня] [14]92 года, — повествует автор «Прекрасной истории», — был заложен первый камень в основание новой мощной крепости, названной Ивангородом, которую великий князь Московский, русский император (der russen keyser), приказал построить на пустом месте (af nуе), начиная с фундамента, и которую, как уже было сказано, приказал назвать своим именем. Эта крепость расположена на участке rusker (?) земли, где никогда прежде ничего не строили, и поскольку грунт там был каменистый, то в первую очередь там наломали камней и таким образом разом возвели стены и окружили крепость рвами. Расположена она прямо против города и замка Нарвы, принадлежащих благословенному Немецкому ордену в Ливонии, и настолько близко, что не будь реки по названию Нарова, расстояние между ними измерялось бы одним небольшим выстрелом аркебузы (armbostes schothe). Вопреки всем прежним договоренностям и перемириям… согласно которым ни одна из двух сторон не должна была [что-либо] строить или возводить вблизи [владений] другой, эту новую крепость начали [строить] и завершили с такими усилиями и с такой поспешностью, что в день Тела Господня были начаты подготовительные работы, а в день Вознесения [15 августа] того же лета она, укрепленная и обнесенная множеством башен, а также очень высокими, толстыми и прочными стенами, была готова»[624].

Версия о том, что строительством Ивангорода великий князь намеревался создать город-порт для осуществления прямых торговых контактов со странами Западной Европы, является устойчивым мифом отечественной историографии[625]. По ливонским источникам, ливонцев волновало лишь появление близ Нарвы мощной крепости. Это видно из ее первого описания в письме фогта Нарвы Корда (Конрада) Штрика: «Русский замок и палисад на русской стороне еще не закончены, но уже есть четыре башни, стены с зубцами высотой в 7 саженей и башни в 9 саженей высотой… есть четыре стены [образующие] четырехугольник, на каждом углу по башне. А еще, ваша милость, расстояние от палисада внутри замка 80 саженей»[626].

М. Мильчик убедительно объясняет строительство Ивангорода тем, что 6 ноября 1492 г. заканчивался срок русско-ливонского перемирия и «можно было ожидать столкновения с западными соседями»[627], — с той оговоркой, что Ливония и орден Московскому государству не угрожали. Более того: они вели переговоры о продлении мира с новгородскими властями. Между тем строительство крепости велось, как будто война грозила начаться с минуты на минуту, торопливо и не слишком продуманно. В середине августа строительство Ивангорода было прекращено, и крепость стояла безлюдной («теперь там никого нет, кто бы его (замок. — М. Б.) охранял, и он стоит пустой»). Фогт даже предложил магистру совершить вылазку и уничтожить крепость, что, по его мнению, можно было легко совершить — «разве что некоторое кровопролитие может быть с нашей стороны», но магистр согласия не дал.

О строительстве без должной подготовки свидетельствует нехватка строительных материалов. «Теперь они хотят там брать пошлину досками (tymmemn) весь этот год», — заметил все тот же фогт. Прокладка подъездной дороги к Ивангороду начнется лишь в конце 1495 г., а до этого стройматериалы и людей везли лодками по реке. Военного Штрика удивило, что в крепости не были оборудованы артиллерийские позиции («они не выстроили пока никакого укрепления или сруба, откуда могли бы стрелять пушки, что меня очень удивляет»). Этим гарнизон займется лишь в 1500 г.

Местоположение в нескольких сотнях шагов от Нарвы для крепости весьма странное: вся ее небольшая площадь оказывалась в секторе обстрела пушек Нарвского замка. Все наводит на мысль о демонстративном характере строительства. М. Мильчик отмечает, что Ивангородская крепость стала второй по счету после Новгородского кремля, возведенной по приказу Ивана III. Кремль отстраивался, чтобы «стать зримым оплотом власти московского князя в городе, только что присоединенном к Москве»[628]. Таким же символом на границе с Ливонией был задуман Ивангород.

Чтобы не потерять лица, Ивану III срочно понадобилось продемонстрировать Европе могущество и политическую состоятельность. Послам в Германии в 1492 г. надлежало выяснить, какое впечатление произвело в Нарве и Ревеле строительство Ивангорода, а также ужесточение условий торговли в Новгороде[629].

Сообщение о новой крепости от ливонцев попало на Запад. Из событий, имевших отношение к обострению русско-ливонских противоречий, в хронике Каспера Вайнрайха из Данцига отмечено только оно одно[630]; остальные, даже закрытие Немецкого подворья в Новгороде, хрониста не заинтересовали.

Смерть Казимира IV 7 июня 1492 г. стабилизировала обстановку. Королем Польши был провозглашен Ян Ольбрахт, а его младший брат Александр стал великим князем Литовским. Война с Литвой (ведшаяся с 1487 г.) вступала в завершающую стадию, и у Ивана III были основания опасаться, что противник пойдет на заключение союза с Ливонией. Его договор с орденом мог это предотвратить. В конце лета в Ливонии заметили признаки миролюбия русской стороны. Перед 12 августа были прекращены работы на строительстве Ивангорода, а расположенные в округе войска отведены от границы. В крепости остался лишь незначительный гарнизон. Фогт Нарвы, сообщивший об этом магистру Фрайтагу, полагал, что отвод войск был связан с тяжелым поражением московского войска от татар[631]. В это время внимание Ивана III было приковано к литовской границе, и можно предположить, что войска из-под Ивангорода были переброшены туда.

Летом 1492 г. между Москвой и Литвой вспыхнули боевые действия[632], но уже осенью стороны начали переговоры о мире и заключении брака литовского государя с великой княжной Еленой. Тогда в московской дипломатической корреспонденции Ивана III стали величать «царем всея Руси», а шокированным литовцам отвечали: «Кто о сем что-либо хочет узнать, пусть едет на Москву, там ему все разъяснят»[633]. Споры из-за пограничных земель и титулования тормозили переговоры, и мир был подписан лишь в конце 1493 г.[634]

Все это время Ливония ждала нападения. 15 ноября 1492 г. магистр Фрайтаг писал верховному магистру, что он не может понять, продлят русские мир или начнут войну[635]. Беспокойство магистра на сей раз следует признать обоснованным. В начале 1493 г. к Ивангороду стали подтягиваться войска, о чем сообщал 5 февраля епископ Або Стену Стуре и риксрату[636].

Можно предположить, что войска перебрасывались, чтобы заставить магистра подписать договор на русских условиях. Этот прием уже использовался при подписании мира 1472 г. Ивана III не могло не обеспокоить сближение Ливонского ордена с Литвой. В сентябре 1492 г. магистр Фрайтаг направил в Литву посольство, чтобы подтвердить новому государю свою приверженность мирному договору 1435 г., а также договориться о времени и месте проведения размежевания границы. Посольство, по сведениям литовского посла Миколая Петковича, было принято Александром в начале 1493 г. в Лиде. Встреча положила начало сотрудничеству сторон[637].

Но этот обмен посольствами зимой 1492/1493 г. вовсе не означал отказа магистра от мира с Москвой. В начале весны 1493 г. ливонское посольство прибыло на берега Волхова. Посланцами магистра были Иоганн Свартофф, Иоганн Хильдорп, Гартлеф Пеперзак, которого русские называли Артемием, и переводчик магистра Генрих Рёмер. Предполагалось также обсудить условия продления мирного договора между Дерптской епархией и Псковом, для чего в Новгород прибыли вассал дерптского епископа Отто Буксхофден и ратман Дерпта Бертольд Эльзен[638]. Ревель, как ганзейский город, в отношениях с русской стороной руководствовался условиями торгового мира 1487 г., а потому на этот раз отказался от участия в переговорном процессе. Магистр Фрайтаг предполагал, что в качестве гарантов нового мирного договора наряду с ним выступят представители Дерптской епархии и города Дерпта, однако новгородские власти в этом ему отказали. Предлогом послужил все тот же договор 1487 г., который был скреплен печатью дерптского магистрата; что же касается епископа Дерпта, то с ним предполагалось заключение особого договора. Немецкий историк Л. К. Гётц, досконально изучивший содержание русско-ливонских торговых договоров, высказал предположение, что процедура подписания раздельных договоров, несколько различавшихся по содержанию, инициирована Иваном III, старавшимся раздробить силы ливонского государственного сообщества и тем самым затруднить их совместное выступление в случае вооруженного конфликта[639].

Содержание нового договора Ливонского ордена с Новгородом, подобно торговому миру 1487 г., рисует новый порядок русско-ливонских соглашений, возникший после присоединения Великого Новгорода к Московскому государству. Магистр Фрайтаг настоял на исключении из текста челобитья, но не смог удалить статью, запрещавшую оказывать Дерптской епархии военную помощь в случае ее войны с Псковом[640]. Поддавшись давлению со стороны великого князя, он согласился также утвердить три новых пункта. Первый касался безопасности православных церквей в ливонских городах. Мирный договор 1481 г. Пскова и Дерпта его уже содержал, и теперь следовало распространить на всю Ливонию, сделав его гарантом Ливонский орден. Условие это было фактически невыполнимо, поскольку в договоре 12-летней давности речь шла об одном лишь Дерпте, государем которого был епископ, имевший правовые основания для исполнения такого обязательства. Властные полномочия магистра Ливонского ордена в пределах всей страны были ограниченны. В 1491 г., когда великий князь впервые выдвинул требование относительно православных церквей, магистр Фрайтаг, сомневавшийся в своей правомочности решать подобные вопросы, обратился к совету Ревеля, который наотрез отказался признать законность нововведения. В марте 1492 г. представители города с магистром вновь отвергли это предложение, а 31 мая сделали это в третий раз[641]. Подобное упорство нельзя считать проявлением религиозной нетерпимости: православная Никольская церковь в Ревеле пребывала в порядке[642]. Позиция ревельцев объясняется убежденностью в том, что дела, находившиеся в ведении городской общины, не подлежали внешнему вмешательству. Отказ Ревеля поддержать магистра при заключении соглашения о гарантиях православных церквей показал неизбежность затруднений, которые ожидали главу Ливонского ордена при выполнении данного условия.

Второе требование русской стороны было связано с обеспечением безопасности послов великого князя и его подданных не только в пределах Ливонии, как это значилось в договоре 1481 г., но и на море. Осуществление его также сопровождалось осложнениями потому, что Ливонский орден не имел своего флота, чтобы эскортировать корабли и бороться с пиратством. Столь же трудным, на сей раз с юридических позиций, являлось для главы Ливонского ордена выполнение третьего условия. При совершении подданными великого князя криминальных преступлений на территории Ливонии магистр должен был поставить в известность новгородских наместников, чье мнение следовало учитывать при вынесении приговора. Если же ливонские купцы совершали противоправные деяния в Новгороде, то наместникам следовало уведомить магистра. При этом сохранялся пункт договора 1487 г. о том, что уголовные преступления иноземцев подлежали ведению местных судебных инстанций. Уместно заметить, что «совершать обсылку» из Новгорода было не в пример легче, чем из ливонских городов, поскольку в соответствии с грамотой 1478 г. все юридические казусы, связанные с ливонцами, разбирались исключительно новгородскими наместниками. Городские же суды Риги и Ревеля действовали автономно, и там не существовало обычая ставить ландсгерра в известность по всем криминальным делам, а у того не было юридических оснований требовать отчета. Вероятность того, что магистр окажется в курсе всех приговоров по уголовным делам, была мала. Судебные органы епископского Дерпта также были вне ведения орденской юрисдикции.

Условия, на которых настаивал Иван III, содержали в себе скрытую опасность, потому что магистр, на которого возлагалась основная ответственность по их исполнению, в силу специфики ливонской правовой системы не мог этого сделать. Магистр Фрайтаг понимал это, но, желая сохранить для Ливонии мир, вынужден был признать волю великого князя и принять три сомнительных пункта, рассчитывая, возможно, заручиться поддержкой других субъектов власти, которые могли бы разделить с ним бремя ответственности. В частности, он настоял, чтобы договор ордена с Новгородом скрепил печатью и епископ Дерпта, но привлечь к числу гарантов выполнения договора Ревель ему не удалось. Представители города не участвовали в ратификации договора Ливонского ордена с Новгородом, которая состоялась 18 мая 1493 г. в Вендене, и не совершили крестоцелования[643]. Вслед за магистром клятву по соблюдению договора принес рижский архиепископ Михаил Гильдебрандт, который тем самым выразил готовность оказывать ордену содействие в деле сохранения мира. Однако отсутствие гарантий со стороны Ревеля, от которого напрямую зависело исполнение всех трех условий, выходивших за рамки новгородско-ганзейской старины, существенно ослабляло позицию ордена и создавало условия для возникновения конфликтных ситуаций.

В договоре Новгорода с Ливонским орденом 1493 г. было еще больше опасных для Ливонии моментов, чем в тексте торгового мира 1487 г. Проявив пренебрежение к ливонской правовой системе, которая была Ивану III незнакома или непонятна, он навязал магистру Фрайтагу несколько трудноисполнимых обязательств, которые позволяли ему держать главу Ливонского ордена «на коротком поводке». После вступления договора в силу великому князю не составляло особого труда в любой момент найти повод, чтобы шантажировать ливонцев угрозой войны. Пройдет полтора года, и два из трех заложенных в договоре 1493 г. «запала» сработают. Вряд ли великий князь Московский всерьез собирался воевать с Ливонией до той поры, пока не добьется перелома в войне с великим князем Литовским Александром и окончательно не «умиротворил» Казань, однако держать ее под контролем ему было необходимо, чтобы ни страна, ни орден не выступили на стороне Литвы.

Магистр Фрайтаг не сумел противостоять давлению великого князя и принял условие, которое сам же отклонил двумя годами ранее. Его уступчивость объяснялась тяжелым состоянием страны по завершении длительной борьбы ордена с Ригой и уверенностью, что Иван III действительно готовит войну. 10-летний мир давал возможность вывести страну из кризиса и продолжить преобразование ее политической структуры, остановленное внутренней усобицей и внешними осложнениями.

Тем временем в Москве с нетерпением ожидали возвращения из Германии послов Юрия Траханиота и Михаила Кляпика Еропкина. 15 января 1493 г. они прибыли к Максимилиану в город Колберг и приступили к очередному туру переговоров (их описание хранится ныне в Венском государственном архиве). Послы сообщили римскому королю о желании великого князя оказать ему помощь в борьбе за его «отцовскую землю Венгрию». Максимилиан ответил, что теперь он ведет войну с королем Франции, а потому не намерен нарушать условия Пожонского мира и хочет, как потом было зафиксировано в посольских книгах, оставить «Венгрию в противозаконном обладании». Разговор, по-видимому, получился весьма напряженным. Максимилиан оказался недоволен тоном послов. Заявив, что не намерен больше проливать христианскую кровь, он предложил русскому посольству передать своему государю его предложение о присоединении к антитурецкой коалиции, что, по его расчетам, должен был сделать и великий князь Литовский Александр[644]. Это обстоятельство делало предложение неприемлемым. Русские послы оставили его без внимания и, еще раз напомнив римскому королю о поддержке, которую тот получит в случае возобновления войны с Ягеллонами, покинули его резиденцию.

Годом позже Максимилиан, всерьез думавший о привлечении Московского государства к борьбе с турками, намеревался направить к великокняжескому двору еще одно посольство[645], но, по-видимому, отказался от этого намерения.

Подписание мирного договора с Москвой осложнило внешнеполитическое положение Ливонии. Великий князь Литовский был уверен, что за ним последует совместное выступление русских и ливонцев против Литвы, и для выяснения ситуации направил к магистру Фрайтагу посла Миколая Петковича. В случае, если магистр уверит литовского посла в своих мирных намерениях, Петкович должен был потребовать от него подтверждения «вечного мира» с Литвой[646]. Одновременно второй посланец Александра Добергаст Нарбут держал путь ко двору верховного магистра, чтобы довести недовольство литовского государя политикой его «старшего гебитигера» в Ливонии. Нарбут заявил, что орден вступил в переговоры с Москвой и вопреки соглашению о мире с Литвой заключил союз с Москвой. Верховный магистр попытался его успокоить словами о вынужденном характере русско-ливонского соглашения[647]. Неизвестно, принял ли Александр это объяснение, но не преминул попросить у верховного магистра прислать ему солдат на случай войны с Московским государством[648]. Можно спорить об обоснованности опасений литовского великого князя: Литва, по свидетельству русских летописей, располагала во владениях московского государя разветвленной шпионской сетью[649].

Обеспокоенность Александра нашла отклик у его старшего брата польского короля Яна Ольбрахта. Тот начал давить на главу Немецкого ордена после принесения им присяги в июне 1493 г. чтобы тот совместно с ливонским магистром выступил на стороне Литвы. Установление протектората великого князя Московского над орденами в Пруссии и Ливонии, некогда подсказанное Максимилианом, могло стать способом противодействия Ягеллонам. В Ливонию и Пруссию отправились послы Ивана III Василий Асанчук Заболоцкий и Василий Третьяк Довлатов для встречи с обоими магистрами[650]. Содержание их бесед с Иоганном Фрайтагом неизвестно; мы знаем, что московские послы передали просьбу великого князя «скрытно» посадить их на корабль, да еще то, что беседовали они с ливонским магистром сидя, как приказывал им их государь[651].

О том, как повели себя русские послы у верховного магистра Тифена в Кенигсберге, сведений нет[652], но великий князь наказал передать ему следующие слова: «Некоторое время тому назад сын императора Максимилиан, римский король, через своего посла Георга фон Турна нашему господину велел передать, что наш господин магистра Прусского и магистра Ливонского должен взять под свою защиту; и наш господин через того же посла Георга велел отвечать: коли вы по этому делу направите своих послов нашему господину, то наш господин соблаговолит взять вас под свою защиту… И он ждал посольство от вас, однако ваше посольство по сю пору не появилось перед нашим господином. Но если ты желаешь, чтобы наш господин вступился за вас и вас защитил… то незамедлительно направляй к нему своих послов»[653].

Реальность установления зависимости обоих подразделений Немецкого ордена от московского государя представляется более чем сомнительной. Помехой служили и их католический характер, и то, что они создавались для борьбы с «язычниками» и «схизматиками», о чем в конце XV в. руководство ордена стало все чаще вспоминать в связи с проблемой сохранения привилегий ордена. Согласно своему правовому статусу, Немецкий орден зависел от римского папы и императора, и переподчинить его великому князю в ответ на челобитье магистров, не получив на то санкции Святого престола и императора, вряд ли бы удалось. Видимо, не случайно русские послы начали столь важный разговор с упоминания о римском короле Максимилиане, которому вскоре предстояло занять имперский престол, что не помогло. В ответе верховного магистра в вежливой, но не допускающей сомнения форме было дано развернутое объяснение невозможности перехода Немецкого ордена под защиту великого князя[654].

Трудно сказать, понимал ли Максимилиан парадоксальность и правовую несостоятельность своего предложения: речь шла не просто о духовных княжествах, но о политических образованиях, которые к концу XV в. уже обладали всеми атрибутами государственного суверенитета. Подчинить православному государю католические духовно-рыцарские ордена было невозможно. Понадобилось еще 300 лет, чтобы мощный импульс религиозной индифферентности, порожденный эпохой Просвещения, и воля Наполеона заставили признать российского императора Павла I гроссмейстером Мальтийского ордена.

Попытки Ивана III распространить влияние на оба подразделения Немецкого ордена обеспокоили магистров, и они приняли решение как можно скорее наладить отношения с Литвой, по возможности не вступая в открытый конфликт с Москвой. Верховный магистр Тифен направил в Ковно (Каунас), где с конца июля до 10 августа находился великий князь Александр, хаускомтура Рагнита Людвига Зансхейма, чтобы тот объяснил литовскому государю причины отказа верховного магистра от предоставления Литве войска для войны с русскими[655]. Одновременно в Вильно прибыло большое ливонское посольство во главе с комтуром Феллина Веннемаром фон Дельвигом, которое стало дожидаться возвращения великого князя Александра[656]. И хотя недоверие Александра к ливонцам, возникшее при получении известий о русско-ливонском мирном договоре, еще не вполне его оставило, подтверждение «вечного мира» между Литвой и Ливонией было достигнуто. Вскоре в Венден отправилось литовское посольство, которое 6 октября приняло участие в церемонии утверждения нового литовско-ливонского договора ливонским магистром[657].

1 ноября верховный магистр Тифен с удовлетворением сообщил имперскому магистру Андреасу Грумбаху, что теперь Ливонский орден находится в мире со всеми своими тремя соседями — Литвой, Россией и Швецией[658], хотя, как показали дальнейшие события, мир оказался ненадежным. Уже в начале 1494 г. великий князь Литовский, вопреки только что утвержденному «вечному миру» с Ливонией, попытался распространить на нее свою власть. В инструкции послам, которые вели переговоры о мире с Московским государством, предписывалось согласиться с претензиями московского государя на Новгород лишь в том случае, если тот признает право Александра на обладание Ливонией. Если же Иван III отклонит это, послам следовало поставить под вопрос признание его прав не только на Новгород, но и на Тверь[659].

Александру очень хотелось разрушить русско-ливонский альянс и гарантировать содействие Ливонии. Посольские книги по этому поводу содержат запись: «Да говорили [литовцы] о Новегороде и о Ноугородских волостей доходах, и о Пскове, и Тфери да иные многие речи говорили. И бояре ему Новгорода и волостей Новгородских доходы и Псков и Тферь отговаривали речми»[660]. Вскоре после приема литовского посольства великий князь Московский отправился в Новгород, Псков и Тверь, продемонстрировав, что для их владения он не нуждается ни в чьем согласии[661].

Ливонию к тому времени уже стали наводнять тревожные слухи. В письме епископа Або Магнуса, направленном рижскому архиепископу Михаилу Гильдебрандту: «В эту зиму нам стало известно из разговоров со многими [людьми] и из некоторых писем, будто Литовский князь заключил брак с дочерью великого князя Московского и что этот государь пообещал и заверил грамотой со своей печатью (sigillaverat), что отдаст в приданое литовскому князю… Новгород…, Ливонию… и Финляндию… Мы не в состоянии поверить в вероятность того, что это так и есть, и надеемся, что вы, отче, уже давно знаете об этом больше нашего»[662]. Все это так и оставалось достоянием досужих разговоров, если бы сведения не подкреплялись шагами Ивана III, которые не свидетельствовали о его расположении к Ливонии.

Сопоставляя политику Ивана Васильевича в отношении Ливонии и Ливонского ордена рубежа 1480–1490-х гг. и второй половины 1493 г., трудно не заметить разницу. Желая расположить Максимилиана Габсбурга милостивым отношением к «поддержавникам» империи, Иван III с конца 1489 по начало 1492 г. существенно смягчил натиск на новгородскую старину, а также пошел на сближение с руководством Ливонского ордена. Изменение политического курса Максимилиана сказалось на характере русско-ливонских отношений. Неудачный исход переговоров для великого князя, сделавшего ставку на тесные, паритетные, скрепленные династическим браком отношения с Габсбургами, был крайне неприятен. Его «закадычный враг», а ныне родственник, великий князь Литовский Александр Ягеллон со своей стороны не упустил случая посыпать соль на рану. В тексте договорной грамоты, где говорилось об его обручении с великой княжной Еленой, в титулатуре великого князя, оказались пропущены не только слова «всея Руси», но и определение «великий государь». Впоследствии, с 1494 по 1499 г. литовские послы называли Ивана III просто великим князем[663]. К середине 90-х гг. начинают сказываться также неудачи на южном, молдавском направлении его внешней политики, которые отчасти также были связаны с изменением внешнеполитического курса Максимилиана.

Своеобразной компенсацией за неудачный исход русско-имперских переговоров стало для Ивана III подписание в 1493 г. договоров с Литвой и Данией, условия которых — династический брак и военный союз — повторяют основные положения его нереализованных договоренностей с Максимилианом. Союз Московского государства с Литвой выглядел вполне оправданным, поскольку положил конец войне 1487–1493 гг. и сопровождался присоединением новых территорий, но победе великого князя в титулатурных баталиях он содействовал мало, поскольку в тексте русско-литовского договора 1493 г. Иван III был титулован только великим князем.

Из-за перемены позиции Максимилиана Иван III к началу 1492 г. оказался выведен за пределы «большой политики», о существовании которой он теперь точно знал благодаря усердию своих послов. Великому князю пришлось осознать, что мираж европейского признания, который манил его все эти годы, стал рассеиваться. В новом политическом раскладе, предложенном Максимилианом, московскому государю отводилась роль второго плана: от него требовалось поддерживать мир с Ливонией и Швецией, чтобы те были в состоянии следовать курсом внешней политики Габсбургов.

С осени 1493 г., после возвращения последнего посольства, которое Иван III отправлял к Максимилиану, и отказа верховного и ливонского магистров принять его покровительство, великий князь начал демонстрировать Европе свое раздражение. Его европейская политика вновь была ограничена узким пространством сопредельных стран — Литвой, Пруссией, Ливонией и Швецией.

Свое раздражение Иван III выместил на государствах, за которых ранее ходатайствовал Максимилиан Габсбург, — Швеции и Ливонии. Осенью 1493 г. новгородская торговля ганзейцев, большинство которых были подданными империи, вновь стала испытывать затруднения. В ноябре он заключил договор с Данией, направленный против Швеции.

Обнаружив, что равный союз с империей невозможен, Иван III перестал искать с ней контактов и начал воплощать в жизнь идею московского державного суверенитета. Изображение двуглавого орла как знака суверенитета России и ее конкуренции с Империей было использовано великим князем Московским при заключении договоров с Данией в 1493 г. и Великим княжеством Литовским в 1494 г. С 1497 г. этот символ обрел место на государственной печати[664]. Сформировавшаяся чуть позже теория «Москва — третий Рим» существование Священной Римской империи совершенно не учитывает.

Глава 3

Русско-ганзейская торговля 1490-х гг. и посольство ливонских городов к Ивану III

Развитие русско-ганзейской торговли начала 90-х гг. XV в. в целом протекало в обстановке спокойствия и стабильности, гарантированной благосклонностью великого князя Московского к ганзейским городам Германии и Ливонии, пока в нем жила надежда на установление близких отношений со Священной Римской империей. После подписания в 1487 г. русско-ганзейского торгового мира в Новгороде стало возрождаться Немецкое подворье, десятилетие пребывавшее в запустении. Когда там вновь появились ганзейские купцы, оказалось, что многие постройки, в том числе и церковь Св. Петра, сильно обветшали и нуждались в капитальном ремонте. В 1488–1489 гг. эта проблема обсуждалась в переписке Ревеля и Дерпта; речь шла о присылке каменщиков, плотников, выделении строительных материалов — камня, извести. Ремонтные работы требовали значительных средств, а потому ревельский рат советовал обитателям подворья некоторое время обходиться без священника и, сэкономив на его жалованье, использовать деньги на восстановление подворья. Предложение было принято[665]. По всему видно, что они собирались прочно обустроиться на берегах Волхова и продолжать торговлю на основе «старины».

Но даже в период относительного благополучия ганзейские купцы испытывали чувство тревоги. Слова ревельских ратманов о шаткости мира 1487 г. многим не давали покоя. В разгар работ на подворье они с горечью писали в Дерпт, что «даже если подворье и будет задумано обычной величины, купцов, как в старину, там не соберется»[666]. Пессимистический прогноз оправдался. Спустя полгода, в начале весны 1490 г. ревельцы констатировали, что торговля является обременительной[667].

Стремясь понять суть перемен, ломавших старину русско-ганзейской торговли, граждане ганзейских городов, и в первую очередь ливонцы, всю ответственность возлагали на великого князя Ивана III, государя непонятного и неприятного — «тирана». Таким он предстанет в «Прекрасной истории» Кристиана Бомховера, а вслед за тем и в более поздних ливонских хрониках. В этом восприятии отразилась известная настороженность западноевропейцев в отношении русских людей, что было вызвано существенной разницей в общественном развитии Московской Руси и католической Европы, а также малой информированностью сторон. Политика великого князя с позиции ганзейцев была пагубной, потому что во всех основных проявлениях сопровождалась последовательным разрушением «старины», которая веками обеспечивала развитие русско-ганзейских деловых отношений. Даже в периоды политической стабильности ливонские и «заморские» немцы охотно верили в наличие у московского государя скрытых коварных замыслов и полагали, что «великому князю нельзя верить».

Граждане ганзейских городов не могли понять, что деструктивный импульс, подрывавший старину, исходил не столько от русского «тирана», сколько предопределялся изменениями в самой русско-ганзейской торговле.

П. Йохансен одним из первых обратил внимание на радикальную перемену ассортимента продукции, закупаемой русскими и ганзейскими купцами в XV столетии. На протяжении всего Средневековья ганзейцы приобретали на русском рынке дорогие меха, являвшиеся обязательным элементом костюма знатного человека, а также воск для освещения грандиозных романских и готических соборов. Йохансен отмечал, что купец, доставивший такой товар в западноевропейские страны, даже если и не получал большого барыша от их продажи, мог надеяться на благосклонность правителей и получение привилегий, помогавших при любых обстоятельствах не остаться внакладе[668].

С началом Нового времени европейский спрос на русском рынке претерпел серьезные изменения. Ганзейского купца стали все больше интересовать сырье и продукты питания, вследствие чего лес, лен, пенька, смола, деготь, поташ, хлеб, сало превратились в основные статьи русского экспорта[669]. Увеличивалось число торговых контрагентов, благо для подобной торговли не требовалось крупных капиталов. Деловую активность задействованных в русско-ганзейской торговле не могли больше сдерживать ни крепкий тыл Немецкого подворья, ни традиции старины, ни политические амбиции московского государя. Сотни русских купцов устремлялись с товарами в приграничные ливонские города, выбирая те, где пошлины были ниже и регламентация городских властей была слабее, чем в крупных ганзейских городах. Нарва, Пернау и более мелкие города — Цесис, Мариенбург и другие к концу XV в. превратились в торговые центры обмена. Организация русско-ливонской торговли стремительно утрачивала жесткую локализованность и осуществлялась всюду, где возникали условия. Не только Немецкое подворье в Великом Новгороде, но и Ревель с Дерптом страдали от необычного порядка и безуспешно пытались покончить с ним.

Ганзейская торговля столкнулась с трудностями в предложении товаров. Русская знать предпочитала восточные ткани — шелка, парчу, атлас, Дамаск, хлопок. Многое могла бы дать ганзейскому купцу продажа в Россию европейского оружия, металлов и металлических изделий, благо спрос на них всегда и везде был велик. Однако сказывались различия в типах вооружения: на Руси отдавали предпочтение опять же восточным образцам — сабле, кольчуге, круглому шлему с бармицей, а не рыцарскому доспеху. Польско-литовские государи и Ливонский орден тщательно следили за тем, чтобы не происходило укрепление военно-технического потенциала вероятного противника. Ограничивался, а то и полностью запрещался ввоз в Россию оружия, металлов, пороха, серы, селитры. Поставка мелких металлических изделий — ножей, ножниц, цепей, проволоки, швейных игл, замков, ключей, посуды не имела особого спроса, поскольку существовал местный развитый кузнечный промысел[670].

В ганзейской торговле XV в. возник существенный дисбаланс: импорт значительно превышал предложение, что доказал Артур Аттман, обратившийся к серьезному статистическому исследованию таможенных книг ганзейских городов[671]. Ганзейские корабли на запад плыли почти всегда с полной загрузкой, а на восток часто шкиперы брали на борт балласт. Решением стал увеличивавшийся ввоз в Россию серебра в виде слитков или монет, йоахимсталлеров, которые шли на чеканку русских денег[672].

Недостаточность объемов экспорта стала причиной злоупотреблений в расфасовке товара, к которым прибегали ганзейцы, чтобы создать видимость большего объема поставок. С начала XV в. от русских купцов все чаще стали поступать жалобы на длину ткани поставов, меньший, чем полагалось, размер бочонков с медом и вином, неправильную расфасовку сельди в бочках и, особенно часто, на уменьшение емкости мешков с солью. Среди «неправд» назывались также слишком большие куски воска, которые ганзейцы безвозмездно забирали себе при колупании, или количество шкурок, которые они же требовали в виде «наддач» к партии мехов.

Встречалась также неуплата за поставленный товар, что иногда допускали купцы из ганзейских городов, предпочитавшие отказаться от своих обязательств перед русским партнером и скрыться с приобретенным товаром.

Русские купцы также временами обходились бесчестно со своими ганзейскими «коллегами», только их злоупотребления касались чаще качества товара. По этой причине ганзейцы настаивали на своем праве брать наддачи к мехам для компенсации шкурок некачественной выделки или меньшего размера. Столь же незыблемой считали они другую привилегию — колупать воск для проверки качества. На Немецком подворье имелось устройство для плавления воска, позволявшее установить наличие в нем посторонних примесей и так называемый «проверщик» (wastfinder). Обычаи наддач и колупания не были вызваны приниженным положением русского купца в системе ганзейского товарообмена. М. П. Лесников, изучивший торговые книги семейства Фекштуден и Немецкого ордена, доказал, что в начале XV в. русские купцы зачастую сами диктовали немецким купцам условия товарообмена[673].

Число конфликтов в русско-ганзейской торговле в течение XV в. неуклонно возрастало, и большинство их происходило в ливонских городах. Ошибкой было бы полагать, что рост воровства или убийств с целью ограбления русских купцов был связан с политикой ландсгерров или городских властей. Мы имеем дело с оборотной стороной возрастания торговой активности наших соотечественников и большого спроса на ввозимую из России продукцию. Преступлений в Ливонии происходило больше, чем в новгородских и псковских землях, по той причине, что именно эта страна в XV в. стала главной площадкой русско-ганзейской торговли. Русских купцов в ливонских городах становилось все больше, а доставленные ими товары всегда можно было сбыть с рук или припрятать, поскольку воск, смола, лен, зерно отличались «безликостью» и легко могли затеряться в потоке однородных товаров. С этим были связаны затруднения ливонских властей при поиске украденных товаров. В связи с увеличением численности иноземных купцов в Ливонии они не всегда могли справиться с возросшим числом совершаемых преступлений и предоставить удовлетворение пострадавшей стороне вне зависимости от национальности.

Опасности купцов подстерегали и на море, поскольку каперство являлось непременным спутником средневековой торговли. Балтийская акватория в XV столетии кишела пиратами. Ганзейские города и государства региона вели с ними борьбу, порой успешную, но иногда и использовали. История «виталийских братьев» служит тому наглядным примером. Подобное отношение снижало эффективность борьбы с пиратством, а потому каждый купец, поднимаясь на борт корабля, должен был готовиться к возможной встрече с морскими разбойниками. Если товары попадали в их руки, золотое правило «авантюрной» торговли, гласившее «Пусть каждый сам несет свой убыток», предписывало ему смириться с утратой и не требовать возмещения понесенных убытков от посторонних лиц или инстанций.

Русские купцы, которых манила перспектива получения высоких прибылей на Готланде, в Данциге и немецких городах, пересекали балтийские просторы на ганзейских кораблях и подвергались риску ничуть не больше прочих. Однако, не будучи хорошо знакомыми с нормами балтийского морского права, они требовали для себя гарантий безопасности, что было принципом торговли сухопутной — ответственность государя, в зоне юрисдикции которого осуществлялась торговля. Морские просторы, исключая прибрежные воды, никому не принадлежали, а потому ни ливонские ландсгерры, ни ганзейские города не несли ответственности ни за бесчинства пиратов, ни за последствия бурь. Это имел в виду магистр Ливонского ордена, когда на требование предоставить «чистый путь за море» новгородским купцам ответил: «В море моей власти нет»[674].

Изменявшиеся и усложнявшиеся условия русско-ганзейской торговли уже к середине XV в. потребовали от всех ее участников оформления требований, которые они могли бы предъявить торговым партнерам для выработки компромиссного решения. Всякий раз, когда дело доходило до такого обсуждения, ганзейцы прочно стояли на позициях старины, принятой издревле и зафиксированной в предыдущих договорах, и старались обеспечить контроль качества товара. Русские стремились подправить старину, требуя устранить произвол при взимании наддач к мехам и колупании воска и предоставить им чистый путь по морю. Несмотря на различие, эти две программы давали сторонам возможность предоставления друг другу частичных уступок, что помогало разрешать конфликты. Правила игры не предусматривали удовлетворения всех требований партнера, поскольку это создало бы дисбаланс в отношениях, и содержание русско-ганзейских договоров 40–70-х гг. XV в. оставалось неизмененным. Ошибочно полагать, что Новгород до вхождения в состав Московского государства не мог защитить интересы своей торговли[675]. Он так же, как это позже сделает Иван III, мог осуществлять политическое давление на Ганзу, но это привело бы к осложнению отношений и подрыву торговли с Западной Европой, что для экономики Новгорода было равносильно самоубийству. Новгородские и ганзейские купцы, несмотря на противоречия, старались сохранять паритетную основу соглашений.

Конец 70-х и 80-е гг. XV в. не внесли серьезных изменений в сложившуюся систему русско-ганзейских взаимоотношений, хотя появление в них нового фигуранта в лице великого князя Московского давало о себе болезненно знать. Вспомним последствия, которые имела для торговли Новгорода депортация купечества и боярства. Но в начале 1490-х гг. Иван III как никогда был склонен к принятию компромиссных решений. Переговоры с Максимилианом Габсбургом заставляли его учитывать мнение европейцев о нем и его политике. Послы великого князя в Европе обязаны были улавливать витавшие там настроения и по мере сил содействовать распространению доброй молвы о московском государе. Вопрос о нарушении новгородскими властями старины поднимался во время пребывания в Ревеле и Любеке первого русского посольства, отправленного Иваном III к императору Фридриху III весной 1489 г. Городские советы обращались к послам с просьбой заступиться перед великим князем за ганзейцев и содействовать урегулированию торговых противоречий. Просьбы возымели действие, поскольку начиная с 1489 г. ситуация с торговлей стала понемногу стабилизироваться, и надобность обращаться к московским дипломатам отпала. Только в конце мая 1494 г., когда отношение Ивана III к Ганзе изменится, власти Ревеля снова побеспокоят членов русского посольства просьбами о содействии.

В Москве считались с тем, что послам великого князя в Ревеле и Любеке станут задавать вопросы об условиях ведения торговли в Новгороде, и давали им соответствующие инструкции. Одна из них, датированная 6 мая 1492 г. сохранилась в составе посольских книг[676]. Из нее следует, что послам особо внимательно нужно было отнестись к разговорам о введении в Новгороде обязательного завешивания соли и меда. Послы должны были объяснять введение новшества уменьшением объема тарных мешков и бочонков, в которых продукты доставляли из Ревеля. Насколько точно эти слова отражали действительное положение, судить сложно. Стоит отметить, что рост соляной торговли в Пскове[677], где традиционный порядок продажи этого ходового товара не был нарушен, свидетельствует о его приемлемости для русских купцов. Выше уже выдвигалось предположение, что введение обязательных завесов соли и меда при совершении торговых сделок в Новгороде и взимание весчего были связаны с фискальными соображениями новгородских властей: они старались восполнить сокращение поступлений в казну Но введение новых правил торговли лишь увеличивало отток купцов из Новгорода, что заставляло власти изыскивать новые способы решения финансовых проблем. Мало знакомые с правилами ведения международной торговли, великокняжеские наместники не могли придумать иного, как повышение размеров весчего, что в письмах недовольно отмечали ганзейские купцы.

Но самый большой вред русско-ганзейским торговым отношениям наносили правовые споры и та линия поведения, которая была избрана руководством Ревеля в начале 1490-х гг. Наступление на новгородско-ганзейскую старину великого князя в конце 1480-х гг. побудило ревельский магистрат занять оборонительную позицию. Недоверие к политике Ивана III подпитывало приверженность ливонцев к старине, которая воспринималась в качестве панацеи от осложнений в торговых делах. Роль ревнителей обычаев вынуждала ревельцев отказываться от компромиссов и не оставляла оппоненту иного пути, кроме давления. Упрямство ревельцев было особенно заметным на фоне благосклонности великого князя к ганзейцам.

Ссылаясь на торговый мир 1487 г. и привилегию 1478 г., которые предписывали местной администрации действовать по старине, власти предоставили городскому суду полномочия разбирать все криминальные дела, совершаемые в пределах городской округи русскими людьми, и выносить приговоры на основе норм городского права. И делать это без согласования с русской стороной, хотя русско-ливонский договор 1493 г. требовал, чтобы в разборе уголовного дела участвовал представитель государства, подданным которого являлся обвиняемый. Ревель же отказался признавать положения 1493 г. и продолжал руководствоваться процедурой, утвержденной в 1487 г. В ноябре 1490 г. ревельский суд осудил русского купца Василия Сарая на казнь кипятком за распространение фальшивых монет[678], что впоследствии негативным образом сказалось на характере русско-ливонских отношений.

В том, что указанное преступление имело место, сомнений нет. Сведения об изготовлении в Пскове и Полоцке фальшивых ливонских монет содержатся в документах, датированных еще 1422 г.[679] В конце XV в. этот криминальный промысел процветал, нанося серьезный ущерб как ливонским городам, так и ВКЛ. Подсчитано, что только в одном литовском Полоцке было изготовлено к тому времени свыше 800 тыс. фальшивых серебряных монет, что, вероятно, вызвало в Ливонии падение курса шиллинга[680]. Советы Ревеля и Нарвы пытались доступными средствами бороться, надеясь на содействие русских властей. Ревель при посредничестве бургомистра Нарвы Иоганна Менгеде и ратмана Генриха Штуббелова обратился к новгородскому наместнику с просьбой уничтожить гнездо фальшивомонетчиков в Ямгороде. Просьба была исполнена, были схвачены соучастники Василия Сарая, некие Ортныс и Андрейка. Вместе с тем новгородский наместник настаивал на невиновности самого Сарая (возможно, человека знатного и известного), опротестовав тем самым решение ревельского суда. Рат Нарвы высказал опасение, что из этого дела может произойти «magna causa»[681], которое оказалось пророческим. В 1490 г. дело Василия Сарая широкой огласки еще не получило, поскольку в это время ни великому князю, ни его наместникам не было нужды затевать разбирательство по делу казненного купца и ссориться с ливонскими городами.

Но расследования Ревелем уголовных преступлений, жертвами которых становились русские купцы, не всегда проходило гладко. Из писем, которыми летом 1491 г. обменялись Новгород и Ревель, нам известно, что за этот год несколько русских купцов подверглись нападениям пиратов в Финском заливе[682]. В конце года в Ревель прибыли посланцы новгородского купечества, которые потребовали от городских властей содействия в поимке и наказании преступников. Торговый мир 1487 г. давал им подобное право, хотя тем нарушался принцип «каждый пусть сам несет свой ущерб». Ревельский рат, участвовавший в утверждении этого договора, тем не менее заявил о своей приверженности старому обычаю и отказался дать удовлетворение по представленному иску. Основанием для отказа послужило то, что все эти грабежи были совершены вне городской юрисдикции.

Отказ ревельцев вынудил новгородцев обратиться к комтуру Ревеля Иоганну фон дер Рекке, который пошел им навстречу. Что он собирался сделать, неизвестно, но ревельские ратманы отправили послание магистру Фрайтагу, в котором решение орденского чиновника принять участие в урегулировании новгородско-ганзейских проблем резко осудили как противоречившее положениям Новгородской шры («старины»). Помимо этого, ревельский рат извещал главу Ливонского ордена, что в знак протеста он намеревается запретить торговлю с русскими не только в Ревеле, но и в орденской Нарве. Об этом намерении стало известно из писем, адресованных в Ревель, а также магистру Фрайтагу и составленных от имени городского совета Нарвы, который пытался опротестовать произвол ревельских властей и найти на них управу в высших эшелонах власти орденского государства[683].

Неуступчивость ревельского руководства в декабре 1491 г. при разрешении проблемы пиратства на Балтике подлежит объяснению только в контексте событий той поры.

Как раз в те дни начинался новый тур переговоров о продлении мира между Новгородом и Ливонским орденом, в ходе которых новгородские наместники от лица великого князя потребовали ввести в проект договора несколько пунктов, противоречивших старине, и в том числе положение об ответственности ливонских властей за последствия морских разбоев, жертвами которых становились русские купцы. Ревельцы категорически отказались признать законность нового порядка, о чем и заявили магистру Фрайтагу со ссылкой на обычай. Понимая сложность положения магистра, вынужденного искать компромиссные решения русско-ливонских проблем, ревельские ратманы высказали надежду, что их принципиальность не станет причиной войны с Московским государством[684].

Непреклонность членов ревельского совета была продиктована нежеланием создавать прецедент, который русское правительство могло бы использовать в нарушении старины. Думается, что и в других случаях нежелание идти навстречу русской стороне (а претензий великого князя к городу было немало) мотивировалось теми же соображениями. Отсутствие в поведении ревельцев гибкости лишь усугубляло русско-ганзейские противоречия, вызывая недовольство не только великого князя, но и руководства Ганзы в Любеке[685], которое, как и магистр Фрайтаг, было склонно к поиску компромиссных решений.

Но далеко не всегда обращение русских купцов к ревельским властям с просьбой о наказании пиратов оставалось без ответа. В первой половине 1494 г. пятеро преступников захватили на ганзейском корабле товары русских купцов — воску 2 «корабельных фунта» и 27 коробов с мылом (zeppen), а их самих выбросили за борт. Иск по этому делу был подан в ревельские инстанции, и ему был дан ход. Разбойники были схвачены в Данциге, после чего ревельские ратманы стали просить своих заморских «коллег» не вершить суд над ними до приезда самих истцов («тех злодеев попридержать на некоторое время, чтобы они (истцы. — М. Б.) смогли либо сами приехать в ваш город, либо предъявить иск этим преступникам через своих представителей»[686]).

Бездействие властей в случаях явных правонарушений имело место и с русской стороны. В 1492 г. ревельцы просили новгородских наместников разобрать дело об ограблении в устье Наровы лодий с товарами, принадлежавшими их согражданам. Выброшенные непогодой на русский берег, суда подверглись нападению местных крестьян, которые забрали груз и повредили корабли. Желая помешать командам отвести их от берега на безопасное расстояние, злоумышленники проломили борта, повалили мачты и обрубили канаты[687]. Жалоба осталась без ответа. В декабре того же года съезд представителей ливонских «сословий» обратился к Ивану III и наместникам в Новгороде с целым перечнем жалоб на случаи мошенничества подданных великого князя в отношении ливонских ганзейцев, по которым те длительное время не могли получить удовлетворения. Собравшиеся просили также восстановить право старосты, хофескнехта, держать на территории Ганзейского двора питейное заведение. Поскольку по Новгородской шре хофескнехт не имел права заниматься торговлей, продажа хмельных напитков являлась для него единственным средством содержания.

Три письма (Ивану III, наместникам и в Немецкое подворье) были отправлены в Новгород, вероятно, в конце декабря 1492 г. потому что 17 января 1493 г. купцами Немецкого подворья уже был составлен ответ. «Поскольку посланцы городов в Валке недавно написали нам письмо, а еще одно к великому князю, а третье — к здешним наместникам по поводу некоторых ущербов (gebreken), причиненных [ганзейским] купцам, а также о питейном заведении (croge) и 10 гривнах (stuckken), которые прежде выплачивались хофескнехту, мы то письмо вручили наместникам, равно как и письмо, [предназначенное] для великого князя, однако они меж собой порешили его не отсылать, а вернуть нам. Вместо ответа нам было кратко сказано, что питейное заведение восстановить невозможно, даже если мы напишем про то сто писем, а как было решено, так все и останется. А по поводу всего того, о чем мы им прежде приносили жалобы, мы не получили никакого удовлетворения (genes rechtes)». Авторы письма посчитали, что ливонским городам следует снова обратиться к великому князю и его наместникам и умолять их, «чтобы они с нами поступали по старине». Если же этого не случится, то хофескнехт не согласится остаться на подворье «без дохода», да и купцам станет там «совершенно нестерпимо пребывать, если [подворье] Св. Петра будет не так, как прежде»[688]. Но русские власти не пожелали удовлетворить эту просьбу.

Осенью 1493 г. после того как Иван III окончательно утратил перспективу в отношениях с Максимилианом Габсбургом и осознал неосуществимость планов в отношении Немецкого ордена, сообщения о притеснениях немецких купцов в России стали появляться все чаще. И как ранее, камнем преткновения стала новгородско-ганзейская «старина». Зимой 1493/1494 г. Ревель на случай возможного конфликта с русскими властями, желая заручиться содействием Ганзы, направил в Любек ратмана Иоганна Геллинкхузена, который должен был обрисовать серьезность положения. Совет нашел его доклад обоснованным и направил ратам всех вендских городов приглашение принять участие в ганзетаге в Любеке 13 марта 1494 г. До этого момента ливонским городам предоставлялось право самим определять характер действий и, если случится возможность, вести переговоры с русскими властями от имени всей Ганзы[689], чтобы «после того, как они разузнают все обстоятельства, устроить все во благо» всему Ганзейскому союзу[690].

Ливонцы должны были действовать на свой страх и риск. Благосклонность Ивана III, к которой они успели привыкнуть за последние годы, заставляла предполагать, что напасти являлись результатом злоупотреблений новгородских властей и могут быть устранены великим князем. Уже в апреле 1494 г. ревельский совет предложил ратманам Дерпта направить в Москву посольство от всех ганзейских городов и просить Ивана III об устранении нарушений в Новгороде[691]. Ригу также поставили в известность, но там сразу дали понять, что проблемы новгородской и псковской торговли их волнуют мало, поскольку главным полем их торговой деятельности были Смоленск и Полоцк. На совещании представителей ливонских городов 7 мая 1494 г. в городе Ваве представители Риги не присутствовали. Собрание решило отправить посольство в Москву[692]. 25 мая 1494 г. ганзетаг в Бремене подтвердил полномочия послов и их право выступать от имени всех ганзейских городов, а чтобы придать посольству больше веса, постановил ограничить торговлю с землями великого князя вплоть до разрешения противоречий[693].

Между тем напряженность русско-ганзейских и русско-ливонских отношений возрастала. Письма, направленные в мае 1494 г. в Ревель и Дерпт купцами, жившими в то время на Немецком подворье в Новгороде, говорят, что русские вновь принялись ущемлять их привилегии. Авторы писем просили своих корреспондентов воздействовать на руководство Ганзы и заставить его принять ответные меры, предупреждая, что в противном случае Ганза потеряет свою новгородскую контору[694].

Прекрасную иллюстрацию недоверия к русским властям и тревожного ожидания эскалации напряженности представляет письмо купца Иоганна фон Ункеля, отправленное им из Новгорода в Ревель 29 мая 1494 г. «Да узнает Ваша мудрость, что скоро прибудет к вам из Любека один человек по имени Варфоломей Готан, который тайно отправился в путь и себя оторвал от благословенного города Любека; он уехал сам и взял с собой в путь много благочестивых людей, и среди них Германа Дорзо, Генриха Бастерауфа, Ганса Пабста, Ганса Буссо и, помимо них, еще многих других благочестивых людей. Этот самый Варфоломей душой и телом предался великому князю Московскому и епископу Новгородскому на весь срок своей жизни и доставил с собой 3 или 4 служителей, которых он хочет таким же образом погубить и совратить. В присутствии мастера Николая Бюлова из Любека и моего брата Эверта я держал в руках и читал письма, на которых стояла его печать. Он помогал греку Мануилу вербовать корабелов, которые умеют строить галеры (galleon), итальянцев из Венеции, и одного человека, который умеет днем и ночью в море проходить по 6–8 миль пути и уничтожать огнем корабли на воде в ночное время. Кроме того, я тайно узнал на епископском подворье и на подворье воеводы (hovetman) Якова [Захарьича Кошкина], что великий князь хочет по всей Ливонии деревни предать огню, бедный люд угнать в полон, а после чего [подвергнуть нападению] города один за другим. Для того он и хочет отдать приказ о строительстве галер, чтобы можно было плыть под парусами и по ветру и против ветра, и с галеонами он это, вероятно, сумеет сделать; и он желает также таким образом добиться господства на море, чтобы вы не могли получать помощь. Кроме того, меня заботит то, что следует опасаться, как бы у вас, не приведи Господь, не появился опасный сосед в лице короля Дании. В связи с этим вам следует взять и содержать у себя под охраной [этого] человека [Готана] и дать знать об этом почтенному городу Любеку: он должен вам написать в ответ, как вам поступить с этим искусителем христиан. Проследите также, чтобы грек Ману ил не обманул бы вас в ваших делах, как он должен делать, ведь грекам нельзя доверять: они предали свою собственную страну и были изгнаны оттуда. Я могу о том говорить, ведь я был в их стране. Поэтому, ваша мудрость, будьте настороже и молите Всемогущего Бога, чтобы он в будущем не допустил подобного злодейства»[695].

Варфоломей Готан, о котором идет речь в письме Ункеля, личность крайне интересная. О его деятельности, к сожалению, известно мало — только то, что он был одним из тех, кто способствовал распространению в Европе книгопечатания. Основанные им типографии находились в его родном Магдебурге, а также в Любеке и Стокгольме. Московские послы Мануил и Дмитрий Ралевы, которые в мае 1493 г. отправились по поручению Ивана III в Венецию, пригласили его на службу к великому князю Московскому. Готан принял предложение, хотя в русскую столицу не поехал, а остался при дворе архиепископа Новгородского Геннадия, известного своей образованностью и той большой ролью, которую он сыграл в деле развития новгородской культуры рубежа ХV–ХVІ вв. В Новгород Готан привез отпечатанный им в Любеке «Диалог между Жизнью и Смертью», который вскоре был переведен на русский язык и превратился в одно из наиболее популярных переводных изданий Московской Руси[696].

Варфоломею Готану, а также Иоганну фон Ункелю, поведавшему об обстоятельствах его приезда в Россию, мы обязаны возникновением легенды о намерении Ивана III построить русский флот и превратить Ивангород в морской порт. Приватное письмо Ункеля, в котором он пересказывает бытовавшие в Любеке слухи, является единственным документом, где об этом говорится прямо, хотя пересуды людей, пребывавших в напряженном ожидании агрессии, — свидетельство не слишком надежное. Среди специалистов, которых Иван III намеревался пригласить на службу, упомянуты и корабелы, но у нас нет свидетельств, что они действительно приехали в Московию и приступили к постройке кораблей. Особенно близ Ивангорода. Если бы там велось корабельное строительство, то и фогт, и городской совет Нарвы отметили это в своих донесениях магистру, благо все происходившее возле «новой русской крепости» со стен Нарвы было видно как на ладони. Но к Ивангороду прибывали лишь парусно-весельные речные суда, лодьи подобные тем, что плавали по Чудскому озеру, Даугаве и Эмайыге еще в начале XX в. На таких кораблях, построенных скорее в традициях новгородского ушкуйничества, чем европейского кораблестроения, русские люди совершали речные и морские военные походы в 80–90-х гг. XV в. А за море русские купцы предпочитали везти товар за море на ганзейских коггах и шнеках[697].

Намерение Ивана III завоевать города «заморской» Ганзы, о чем писал Ункель, нельзя воспринимать иначе, как риторический штамп, призванный усилить воздействие тезы о «русской угрозе», которая неизменно присутствовала в ганзейской переписке второй половины 1490-х гг. Позже о желании великого князя Московского поработить ганзейские города писал автор «Прекрасной истории»[698], который, возможно, видел письмо Ункеля. Далее легенда о планах великого князя покорить Балтику собственным флотом начала путь по страницам исторических трудов.

Проблемы русско-ливонской торговли резко обозначились в 1494 г. Посольство Мануила и Дмитрия Ралевых на обратном пути в Москву в мае 1494 г. проезжало через Ревель. Ревельский совет внял предупреждению Ункеля, но по старой памяти решил воспользоваться оказией, чтобы обратиться к великому князю через его послов: они должны были расположить своего государя к просьбам ганзейцев и тем самым облегчить задачу выезжавшего следом ливонского посольства. Послов в Ревеле встретили радушно. Запись в расходной книге городского совета сообщает, что за счет города им было выдано два бочонка пива, по две бутылки романеи («романа»), «бастарда» и мальвазии на общую сумму 6 марок и 2 шиллинга[699].

Для передачи новгородским наместникам и великому князю ревельцы составили прошение из пяти пунктов, а еще два пункта Ралевым следовало передать великому князю устно[700]. Не слишком полагаясь на обещания великокняжеских послов, ревельцы дали им в сопровождение купца Яспера Пеперзака, которому надлежало проводить послов до Новгорода, присутствовать на вручении ревельского прошения наместникам, а потом, получив ответ, вернуться назад. «После того как мы… приняли во внимание слова купца Немецкой Ганзы [Ункеля] о направляющемся в Новгород греке, посланце великого князя Московского, — сообщали они в Дерпт в 20-х числах июня, — мы послали [с Ралевыми] одного молодого служителя, чтобы он по возвращении привез ответ, нас обнадежили торжественные клятвы и убедительные речи этих самых послов, но они повели себя по-другому, а не так, как было [на самом деле]. А молодой служащий возвратился назад без разрешения и без ответа из Новгорода, [поскольку] они хотели заставить его ехать с собой в Москву»[701].

Действия московских послов не вполне понятны. Зачем было нужно обещать ревельскому разу содействие при великокняжеском дворе, если уже по приезде в Новгород они стали действовать по-другому? И с какой стати они принудили ревельца ехать с ними до Москвы, да так, что тот спешно покинул Новгород, не выполнив поручения? В каком качестве они его собирались использовать? Если как источник информации, то какой? Если свидетеля или лжесвидетеля, то чего? Если заложника, то для каких целей? Любезность послов и расточаемые ими обещания еще можно объяснить желанием получить от ревельских властей разрешение на проезд западных мастеров, навербованных во время поездки в Европу Варфоломеем Готаном, которых предлагал задержать в Ревеле Ункель. Возможно, речь шла о сделке, которая предусматривала получение такого разрешения в обмен на передачу великому князю прошения ревельцев, — в конце концов, ведь Готан все же оказался в России и поступил на службу к новгородскому владыке. Да и в тоне приведенного письма ревельцев явственно проступает горечь обманутых надежд. Но вот какая роль отводилась Ясперу Пеперзаку — загадка.

Единственный вывод, который сделали из всей этой истории ратманы Ревеля, был: «Наше мнение таково: следует при первой возможности посредством собственного посольства представить дело и чем скорее, тем лучше»[702]. Совет Дерпта мнение ревельцев полностью разделял. «После того как мы предварительно все старательно обсудили, — сообщалось в его ответном послании, — мы решили, что посольство надо отправлять и готовить, а также что посольство надлежит отправлять совместно по всей чести, обеспечив его всеми необходимыми вещами, предусмотрев столько подарков и даров, сколько будет нужно и сколько брали в старые времена ради блага купцов и всеобщей пользы»[703].

Вопрос о посольстве решался оперативно. В конце июня Ревелем было внесено предложение о созыве совещания представителей двух городов на полдороге между ними (обычно встречи осуществлялись в городе Ваве), чтобы обсудить его организацию и составить послание с изложением жалоб ганзейцев[704]. В конце июня или начале июля встреча состоялась, а в середине июля ревельский совет избрал для отправки в Москву ратмана Готшалька Реммелингроде (Риммлинкроде), а Дерпт — советника Томаса Шрове.

Поручение было чрезвычайно ответственным. Во-первых, они представляли весь Ганзейский союз; во-вторых, от их поездки зависела вся русско-ганзейская торговля и сохранение Немецкого подворья; в-третьих, миссия была связана с расходованием крупных денежных сумм. Каждый на протяжении всего путешествия вел записи, в которых фиксировали события и расходы. Впоследствии были составлены отчеты послов со счетами по оплате дорожных и представительских расходов. Все документы являются обстоятельными свидетельствами посольства и позволяют проследить события осени 1494 г. в восприятии их непосредственных участников.

В конце июля Шрове и Реммелингроде выехали в Нарву. Для Шрове и спутников понадобилось восемь лошадей, а у его ревельского коллеги эскорт был и того больше. В числе спутников ревельского посла названы Матиас Хинкельман и Тилеман Херзевельт, а также купец Петер Биис из Франкфурта. Счет на оплату расходов посольства подтверждает, что были закуплены одежда, повозки, кони, упряжь, седла, шпоры и т. п. Кроме того, им выделялись крупные суммы на дорожные расходы. Послы позаботились о внешнем виде всех участников, а потому Шрове только на закупку английского сукна на пошив кафтанов свиты потратил около 80 талеров. Зная о приверженности русской знати к напиткам, послы взяли с собой изрядный запас вина и закупили в Нарве 14 бочонков пива.

4 августа Шрове встретился в Нарве с Реммелингроде. 7 августа посольство выехало из Нарвы и перебралось через Нарову. На русской стороне приставы должны были проводить его до Новгорода. «Когда господин Готшальк пересек реку, Иван Гундор (Гундоров. — М. Б.) вытребовал у него шесть рейнских гульденов», — было отмечено потом в перечне расходов послов. Пошлина показалась чрезмерной, и по прибытии в Москву они пожаловались великому князю. Действия пристава были признаны незаконными, и послов заверили, что деньги будут возвращены[705]. Этот эпизод получил огласку лишь потому, что дошел до слуха великого князя. Вместе с тем он служит иллюстрацией мздоимства русской администрации, жертвами которого становились купцы — как ганзейские, так и русские.

12 августа послы прибыли в Новгород и остановились на постой на Немецком подворье, уплатив за то хофескнехту 30 талеров. На другой день по обычаю они предстали перед новгородскими наместниками Яковом Захарьичем и Петром Михайловичем и вручили им богатые подарки. В счете Реммелингроде, представленном городскому совету его женой Гертрудой уже после его смерти, говорилось: «В Новгороде дано в подарок первому боярину три короба фиников, три коробки сладостей, каждая по 2 фунта, а его жене — 1 короб фиников и коробка со сладостями весом в 1 фунт. Петру Михайловичу и его жене — то же самое… Епископу Новгородскому 3 короба фиников, 3 коробки сладостей по 2 фунта каждая. А еще Якобу, Петру и епископу послано каждому по большой бутыли вина»[706]. Затем последовало долгое ожидание проездных документов. Можно предположить, что ливонцы пытались ускорить выдачу необходимых бумаг испытанным способом — проставляясь, для чего им понадобилось выписать из Нарвы еще 9 бочонков пива. Это мало помогло, и они смогли продолжить свой путь лишь 3 сентября, проведя в Новгороде более 3 недель. За проездные документы послы заплатили наместникам 9 венгерских гульденов или 27 марок серебром. Позже в Москве они указали на большие суммы, которые им пришлось платить за право проезда, хотя по условиям договора 1487 г. ливонские послы должны были пользоваться правом беспрепятственного пути. Мы не знаем, взымалась ли подорожная плата с великокняжеских купцов, проезжавших по территории Ливонии; в противном случае ливонцев не задели бы так порядки в России.

Перед отъездом из Новгорода у послов по распоряжению наместников забрали всю документацию, включая перечень жалоб, которые они должны были передать великому князю, и полученные ими инструкции, а когда ее вернули, оказалось, что многие документы, в том числе послание великому князю, исчезли. Тем не менее ни возвращаться назад, ни задерживаться в Новгороде послы не захотели и, спустя две недели, «в четверг в канун дня св. Матфея [18 сентября]», прибыли в Москву. Только через 15 дней их принял великий князь. За это время они надеялись найти переводчика, который помог бы им перевести на русский язык прошение великому князю, но, несмотря на обещания окружавших их должностных лиц посодействовать в этом вопросе, по-видимому, его так и не предоставили. Текст послания пришлось восстанавливать по памяти: «Мы изложили коротко своими словами содержимое обращения, составленного от имени 73 городов Немецкой Ганзы, поскольку в Новгороде все наши бумаги, на составление которых ушло много времени, у нас забрали перед отъездом»43.

И в Москве ливонские послы не считались с затратами, чтобы расположить нужных людей. Благодаря немецкой скрупулезности нам известно, что за две недели ожидания приема у великого князя Реммелингроде и Шрове в качестве подарков передали князьям Ивану Юрьевичу (Патрикееву?) и Дмитрию Владимировичу (Ховрину?) отрезы дорогого багряного сукна и финики на сумму 14 талеров, дьяку Федору Курицыну — два золотых изделия и 4 фунта редких сладостей; пятеро других бояр рангом пониже получили по фунту лакомства. Послы выставили княжеским приближенным на 17 талеров красного заморского вина[707].

Наконец, 2 октября Реммелингроде и Шрове предстали перед великим князем. Их обращение соответствовало принятому при московском дворе этикету: «Наисветлейший, высокородный великий князь Иван Васильевич, сын Василия, мудрый царь (wiit keiiszer) и государь всея Руси. Наши старейшины, бургомистры и ратманы 73 заморских городов и городов, расположенных по сю сторону моря, почтительно приветствуют тебя и желают здравия». Видимо, подарки и «неформальное» общение ливонских послов с приближенными великого князя не прошли даром, и их обращение к Ивану III включило оба принципиально важных для того титула — «царь» и «государь всея Руси».

Послы обратились к великому князю с просьбой вернуть им их переводчика. Они предполагали передать московскому государю пункты прошения ганзейских городов устно, чтобы, как потом написал Реммелингроде в своем отчете, не допустить их непреднамеренного или умышленного перетолкования[708]. Иван III ответил отказом, заявив, что у него есть свои переводчики, но ливонцы к их услугам прибегнуть не решились. В результате обращение Ганзы было передано лишь в письменной форме.

Грамота с жалобами состояла из 18 пунктов, впоследствии воспроизведенных в отчетах послов: «Во-первых: твои наместники и купцы в Новгороде хотят, чтобы отпускали по весу, что не соответствует обычаю, скрепленному крестоцелованием. — 2. Мед тоже отпускать по весу, а не как по старине, поскольку у них есть свои мера и вес. — 3. Они не хотят по старине позволять колупать воск. — 4. Также они не хотят давать наддачи к горностаю, ласке, кожевенным изделиям, как это соответствует крестоцелованию, поскольку нам нельзя покупать miit redenn, как и по другим пунктам. — 5. Когда ваши с нашими торговали и между ними вышел спор, они представляют маклера (mekeler), а именно приказчика подворья к начальству (vor en hovet), и тот, в соответствии с крестоцелованием, должен подтвердить, каждый со своим главой (hovetmanne). — 6. Когда наши с вашими пришли искать правды к наместникам, на них напали, бросили в тюрьму, заковали в цепи, наместники же их ограбили, что совсем не соответствует крестоцелованию. — 7. Наше подворье (unse have) должно оставаться среди свободного пространства, как следует по старине. Их же обстраивают вокруг, что противоречит твоему скрепленному печатями указу — 8. Когда наши корабли в русле Наровы выбрасываются на берег, то приходят твои крестьяне, обрубают канаты и прорубают корабль, забирают груз и не хотят по старине брать законные "охранные деньги" (barchgel). — 9. Когда наши и русские купцы совместно везли свои товары на одном корабле и корабль затонул, то русские захотели забрать весь товар, который удалось спасти. — 10. Когда затонул один корабль в Нарове и удалось спасти 6 ластов сельди, которую перевезли в Новгород, то Яков (Захарович) не по праву взял 2 ласта. Осталось 150 ластов соли, около 70 ластов соли, меда, квасцов, а также тимиана, большую часть которых забрали и припрятали крестьяне. — 11. Один из наших людей вез в Новгород 10 ластов соли; по дороге он продал (их) русским, но те деньги не отдали. — 12. Приставы, извозчики и носильщики обирают наших, а не берут по старине. — 13. Приказные (hovetlude) в Нишлоте [Ямбурге] с одной баржи из Ревеля забрали 2 лодки с рожью, пленили людей и устранили (их), чтобы никто не узнал, где они остались. — 14. После чего этот же приказной забрал у наших на Нарове и присвоил 2 прекрасных жеребца. — 15. Эти boiiegeiide наместнику должны были выплатить и мы в размере 6 гульденов, прежде чем мы могли пуститься в дорогу, что не соответствует старине, ведь послы должны иметь свободный путь по крестоцелованию. — 16. Наши старейшины из городов написали тебе письмо, а Яков [Захарович] его скрыл и не дал хода. — 17. Кроме того, последующие 2 пункта касаются самого господина Готшалька и другого человека по имени Матиас. Господин Г[отшальк] пожаловался на Якова и настоятеля Юрьевского монастыря, поскольку тот участвовал в этом наряду с другими. — 18. А Матиас [принес жалобу] по поводу своего брата, который тогда был брошен в тюрьму и ограблен»46. Это лишь то, что Реммелингроде и Шрове смогли вспомнить по памяти.

Заметна разница между характером преступлений, совершаемых в Ливонии в отношении русских купцов, и деяний, жертвами которых становились приезжавшие в Россию ливонцы. В первом случае это были почти исключительно разбои и грабежи, а во втором преобладали обирательство, взяточничество и превышение власти, совершаемые должностными лицами, начиная с мытников и приставов и заканчивая новгородскими наместниками. Каждая из жалоб ливонской стороны вполне конкретна, причем по двум эпизодам истцами и свидетелями выступали участники посольства — сам Готшальк Реммелингроде и его спутник Матиас Хинкельман.

За прочтением приведенного документа последовало вручение великому князю даров. «От [ганзейских] городов 3 куска прекрасного английского сукна, а господин Готшальк от своего имени передал 2 красивых серебряных кувшина, сплошь покрытых прекрасной позолотой и рисунком, ведро вина и один большой ларец, наполненный сладостями; Матиас предоставил один кусок английского сукна, 10 коробов фиников и прекрасное зеркало; я, Томас, передал кусок английского сукна, ведро вина и 5 лиспунтов (ливонских фунтов. — М. Б.) конфет», — значилось в отчете Шрове[709]. Ответные дары великого князя были гораздо более практичными: «В знак уважения к городам он послал нам один говяжий бок, двух овец, 20 куриц, две бочки меда, семгу и осетра, 4 вязанки сена и 2 меры овса, и каждому из нас беличий мех, в общей сложности до 5000 шкурок»[710]. Щедрый дар. Но, как писал Г. Гильдебрандт, «нам все же не следует прославлять царское великодушие, прежде чем мы узнаем, что наши друзья со своими сокровищами благополучно пересекли границу»[711].

Послам оказали честь, пригласив их за великокняжеский стол.

На второй день после торжественного приема начались переговоры. «В воскресенье на Михайлов день (3 октября. — М. Б.), — продолжает Шрове, — к нам прислали двух человек из совета великого князя, а именно Федора Курицына и Андрея Майкова, которые имели при себе одного писца, и они зачитали нам наши пункты, которые мы [накануне] передали, спросив, правильно ли все записано. Мы подтвердили. После чего они начали зачитывать свои статьи и жалобы, в которых обвиняли города, расположенные как за пределами земли [Ливонии], так и внутри нее, в том, что было изложено в жалобах великому князю относительно ограбления его послов, кораблевождения и фрахта, убийств и многих других вещей, причиненных его людям, послам и купцам во всей этой земле. Поскольку давать ответы на все это нам не было приказано, мы, как это и следовало, сказали, что они должны будут направить послов в города и изложить (там) свои жалобы; так следовало добиваться управы. Это чтение длилось целый день примерно до 4 часов»[712].

На следующий день Реммелингроде и Шрове вновь были приглашены на княжеский двор к тем же двум боярам, в разговоре приняли участие посланцы из Пскова, представившие ливонцам встречный иск по поводу плохого отношения к их соотечественникам в ливонских городах. В ответ на обвинения Реммелингроде и Шрове заявили, что псковичи сами действуют не по праву и не соблюдают «крестоцелования», хотя в Ливонии пользуются гораздо большими льготами, чем в своей собственной земле, и продолжили атаковать своих оппонентов, как сказал Шрове, «со многими другими словами»[713]. Но псковичи «не пожелали ничего слушать».

5 октября ливонских послов вновь пригласили к великому князю. «Мы принесли огромную благодарность за его дары, а он благодарил нас за наши, на что мы вновь ответили благодарностью. Затем он принял наши слова, записанные на бумаге, и соизволил разобраться; он пожелал отправить документы в Новгород своим наместникам в его отчине к Якову и Петру, которым следовало дать нам ответ и придерживаться крестоцелования; то же самое надлежало делать и нашим старшинам»[714]. Получив от великого князя разрешение на отъезд и обещание дать сопровождение, Реммелингроде и Шрове более не собирались задерживаться в русской столице, но уехать сразу им не удалось. По словам Реммелингроде, их «продержали еще десять дней, до дня Св. Галла (16 октября. — М. Б.)». В этот день они получили приглашение явиться к дьяку Федору Курицыну, у которого застали Мануила и Дмитрия Ралевых, всего несколько месяцев назад по пути из Европы в Москву проезжавших через ливонские города. Теперь они принесли своему государю жалобу по поводу обид, которые во время последнего путешествия они якобы претерпели в Ревеле, где «их обобрали и обокрали, и сумма нанесенного им ущерба составляет 360 венгерских гульденов». От лица великого князя Курицын потребовал от Реммелингроде как от представителя ревельских властей компенсировать грекам моральный и материальный ущерб, выплатив им 374 венгерских гульдена, и дал сутки сроку. В противном случае с ним угрожали поступить «как с московитом», что означало, как запишет его сотоварищ Шрове, «быть избитым, закованным в цепи и брошенным в тюрьму»[715]. Никаких возражений представители русских властей слушать не стали, поднялись со своих мест и ушли.

Такой суммы у ревельского посла не было. Путешествие из-за постоянных проволочек продолжалось дольше, чем это предполагалось. Представительские расходы, подарки и взятки, плата за изготовление новых грамот взамен тех, что исчезли в Новгороде, за услуги переводчиков после того, как у послов забрали их толмача, — все это опустошило его кошелек. Если судить по счетам расходов, Реммелингроде осуществлял основные траты[716], и он не кривил душой, заявляя дьяку об отсутствии денег.

Далее рассказ Шрове детален и обстоятелен: «Поскольку мы были потрясены до глубины души (uth der mathenn) и не знали, как получить совет на нашем подворье, то послали к мастеру Альбрехту фон Веттеру и Штефану Хиллебеке и просили пересказать им все это. Они смиренно сообщили, что хотят ехать к Федору Курицыну и взять господина Готшалька на поруки и просить о его выдаче до воскресенья (19 октября. — М. Б.). Так и получилось. В пятницу (17 октября. — М. Б.) рано утром мы вместе с ним поехали к Федору [Курицыну], господин Готшальк передал ему свои подарки и, поскольку денег для выплаты у него вообще не было и он не надеялся их выплатить, а платить было необходимо, и долго просил, чтобы ему их позволили отдать в Новгороде. Он (Курицын. — М. Б.) ответил, что должен доложить об этом великому князю и в полдень передаст ему ответ через пристава. После полудня пришел пристав и сообщил, что великий князь сказал: "Ты должен выплатить сей же час 429 венгерских гульденов. Если нет гульденов, то ты должен дать за каждый гульден по 18 алтын (altinen), иначе ты будешь иметь дело со мной". А ведь один гульден в Московии стоит по самому высокой цене 16 алтын. Господин Готшальк сказал: "Так много, как мне вчера сказали, я не смогу дать". На это он сказал: "Так распорядился князь, вот его предписание". Господин Г[отшальк] продолжал: "Федор Курицын передал меня на поруки мастеру Альбрехту и Штефану до воскресенья (19 октября. — М. Б.)". На что пристав [сказал]: "Будь по сему, но чтобы ты деньги приготовил в наилучшем виде". Потом мастер Альбрехт и Штефан за это время нашли возможность одолжить господину Готшальку эти деньги, и в понедельник (20 октября. — М. Б.) мы поехали на княжеский двор. Там были греки, и они взяли деньги по счету, а сверх того он должен был дать 3 венгерских гульдена в качестве наддачи. Эти деньги господин Готшальк должен был отослать в Москву из Новгорода. Когда князь про это услышал, то повелел мастеру Альбрехту взять [их] с нас залог (pandt). Тот должен был так сделать, поскольку в последующие дни ничего не приходилось ожидать, ему отдали 2 куска прекрасной золотой парчи стоимостью большей, чем [одолженные] деньги, и сверх того короб с нашими подарками, поскольку так хотел князь»[717].

Только благодаря помощи проживавших тогда в Москве немецких мастеров Реммелингроде сумел выплатить затребованную пеню, которая возросла до 429 гульденов, после того как великий князь произвел произвольный перерасчет и вместо 16 алтын за гульден потребовал 18. Он приказал кредитору забрать принадлежавшую Петеру Биису ткань, стоимость которой равнялась 850 гульденам[718], в два раза превышая задолженность. У послов отобрали даже подаренный великим князем беличий мех.

31 октября ливонские послы получили разрешение уехать и, заплатив Андрею Майкову 10 венгерских гульденов за подорожную, на следующий день поспешили оставить Москву. Их сопровождал пристав, которому послы оплатили коня 8 золотых гульденов за услуги. Посольский поезд ехал быстро, чтобы поскорее прибыть в Новгород, откуда было недалеко до родной стороны. Еще в начале октября ревельские ратманы предложили собрать совещание представителей трех главных ливонских городов для обсуждения постановлений Бременского ганзетага от 25 мая 1494 г. и определиться с действиями в отношении русских властей, которые не соблюдали условия договора 1487 г. и нарушали старину. Встречу следовало провести после возвращения из Москвы их послов 19 октября[719], — они не предполагали, что посольство надолго задержится в русской столице.

У ливонских послов было основание торопиться. Реммелингроде, вероятно, предполагал, что ему придется задержаться на Немецком подворье до тех пор, пока он не соберет и не отправит в Москву одолженную ему сумму. Наверное, он даже прикидывал, у кого из обитателей Немецкого подворья сможет ее перезанять и как будет переправлять деньги в русскую столицу. Мы не знаем, обратил ли он внимание на гонцов, которые во весь опор скакали к Новгороду. 14 ноября на подъезде к Бронницам в 5 милях от Новгорода ревельский посол увидел на дороге ожидающий их отряд из 200 всадников. Посол, Томас Шрове и все члены ливонского посольства узнали, что с этой минуты являются пленниками великого князя. На Немецком подворье их никто не ждал: к тому времени оно неделю как пустовало, а все его обитатели — купцы, их приказчики, ученики, хофескнехт Хартвиг и священник Петровской церкви томились в «порубе» на владычном дворе.

«За что?» — этим вопросом будут задаваться в ближайшие годы ливонцы и граждане ганзейских городов. «То знает Бог да наш государь» — такими словами ответит воевода Ивангорода, когда его спросят о причинах прекращения торговли русских с ливонцами в городе. Реплика может служить лейтмотивом всего того, что случилось в Новгороде в ноябре 1494 г., и перемен в русско-ливонских отношениях, которые определялись волей великого князя.

Все, что было связано с посольской миссией Реммелингроде и Шрове, свидетельствует о продуманности и подготовленности новгородской акции. По дороге в Москву послов на три с лишним недели задержали в Новгороде, да вдобавок отобрали предназначенные для великого князя бумаги с изложением жалоб ганзейцев. Можно предположить, что это было сделано для того, чтобы нарочным послать эти бумаги в Москву и там сумели подготовиться к появлению посольства. В Москве великий князь долго не приглашал послов к себе, а после аудиенций и разрешения всех вопросов им долго не позволяли уехать. В затяжках нельзя обнаружить смысла, если не предположить, что в это время уже готовилась новгородская акция, и не помнить, что на конец октября — начало ноября на Немецком подворье приходилась «пересменка» «летних» и «зимних» гостей. К окончанию морской навигации церковь Св. Петра заполнялась товарами, и проводить задержание ганзейцев раньше резона не было. Как покажут дальнейшие события, Реммелингроде надлежало стать заложником, а Шрове передаст в Ливонию официальное известие о закрытии подворья. А раз так, то их нужно было удерживать в Москве. Судя по суммам на подарки и посулы для московских бояр, затягивание пребывания ливонцев в Москве служило средством выманивания у них денег.

Мануил и Дмитрий Ралевы, прибывшие в Москву в июне 1494 г., вспомнили о причиненных им в Ревеле «обидах» только к концу пребывания ливонского посольства в столице, в середине октября, когда у тех не осталось больше крупных денежных сумм, и требование выплатить пени поставило Реммелингроде в затруднительное положение. Что касается обид, якобы причиненных великокняжеским послам в Ревеле, то они представляются сомнительными: ревельцы за свой счет выставили им большое количество дорогого заморского вина. Да и то, что горожане обратились замолвить за них слово при дворе великого князя, также не вписывается в представление о серьезных трениях. Ревельцы предположили, что московские послы попросту растратили казенные деньги, а чтобы избежать ответственности, заявили, что их ограбили[720]. Вспомним и эпизод с ревельцем Яспером Пеперзаком, которого великокняжеские послы хотели заставить ехать с собой в Москву еще в мае. Может, ему уже тогда была уготована роль ответчика за причиненные послам «обиды», которая потом в несколько изменившемся «сценарии» досталась Реммелингроде?

Непонятно, почему Ревелю сначала предъявили лишь обвинение в оскорблении послов, заставив Реммелингроде выплатить крупную денежную сумму, а после того, как он это сделал, представили целый перечень обвинений и потребовали огромную сумму 900 новгородских рублей, собрать которую в Москве послу было явно не под силу. И почему Реммелингроде не вручили, как он просил, самый обвинительный документ, такой длинный, что он не смог запомнить его содержания? Не потому ли, что посол, выплатив пеню, чего, по расчетам княжеского окружения, не должен был сделать, невольно лишив великого князя одного из его козырей, позволявших ему разыграть партию с закрытием Немецкого подворья и арестами ганзейских купцов, после чего и понадобился второй акт «сцены с обвинениями»? Идти на попятный московский государь не мог, поскольку, как правильно заметил в своем отчете Реммелингроде, на момент присутствия ливонского посольства в Москве приказ о задержании обитателей Немецкого подворья великим князем уже был отдан.

О продуманности плана, связанного с закрытием Немецкого подворья, свидетельствуют также события, происходившие в то время, когда Реммелингроде и Шрове обивали московские пороги в сентябре и октябре 1494 г., на русско-ливонской границе. К концу лета там опять стало неспокойно. Новый магистр Ливонского ордена Вольтер фон Плеттенберг, заступивший место умершего Иоганна Фрайтага, неоднократно писал об этом верховному магистру в Пруссию. Из ответного письма главы Немецкого ордена следует, что он вполне разделял опасения старшего гебитигера Ливонии и соглашался, что «русские снова враждебным образом вознамерились угнетать и причинять вред Ливонии, а также и нашему ордену в целях устранения и истребления христианства. То, что Всемогущий Господь заставил ваш совет и гебитигеров, как мы это поняли, направить к псковичам [посланцев] для продления мира и безопасности, возможно, приведет ко благу»[721]. Обстановка на псковской границе, видимо, складывалась напряженная, раз магистр собрал совет гебитигеров и принял решение направить посольство в Псков, чтобы добиваться от города еще одного подтверждения мира, хотя псковичи должны были соблюдать условия договора 1493 г. в течение десяти лет.

Верховный магистр Иоганн фон Тифен со своей стороны рассчитывал на приезд ливонского магистра на генеральный капитул в сентябре для обсуждения программу реформ Немецкого ордена. Он понимал, что при обострении обстановки присутствие ливонского магистра на капитуле станет невозможным[722]. Пытаясь склонить Плеттенберга к поездке в Пруссию, Иоганн фон Тифен обещал ему финансовую помощь и пригласил приехать в Кенигсберг, чтобы «в вашем присутствии мы могли посоветоваться о том с нашими прелатами, страной и городами»[723]. Это предложение положило конец колебаниям ливонского магистра, и он отправился в путь. По дороге Плеттенберг остановился в замке Тукум (Тукумс). «Следуя на капитул, — напишет потом верховный магистр, — в Тукуме он (Плеттенберг. — М. Б.) получил письмо комтура Мариенбурга, что разведчики (kuntschaffter) передают ему достоверные известия, будто русские намерены перебросить к Новгороду войска (gerust) в большом количестве [и использовать их] против Ливонии. Поэтому он (Плеттенберг. — М. Б.) вернулся и должен находиться с войском на границе»[724]. Обо всем этом Плеттенберг писал верховному магистру, а тот содействовал распространению новости в католической Европе. «[Орден] в настоящее время должен всеми своими силами оказывать помощь в организации сопротивления русским схизматикам, которые определенно намереваются напасть на христианскую Ливонию, — написал Иоганн Тифен прокуратору Немецкого ордена в Риме, — о чем известил нас недавно избранный главный гебитигер (Плеттенберг. — М. Б.). Мы в наших письмах уже дали знать об этом его святейшеству папе и достопочтенным кардиналам, а посему они уже могут представить себе плачевное положение дел земли Ливония и нашего ордена на границах с русскими… из-за чего наш орден в Ливонии в настоящее время должен постоянно держать близ Нарвы и на других участках границы вооруженных дворян (gewopente hoffelewte) и по мере возможности защищать [Ливонию] от неверных русских насколько это возможно. Вместе с тем мы посылаем Вам письмо архиепископа Рижского, прочитав которое, вы представите себе… (лакуна в тексте. — М. Б.) написали вновь избранному верховному гебитигеру и ландмаршалу»[725]. Можно с уверенностью сказать, что все сведения этого письма Иоганн фон Тифен почерпнул, как обычно, из посланий Плеттенберга. Из документа видно, что архиепископ Рижский так же был обеспокоен концентрацией русских войск близ границы.

Верховный магистр пытался склонить главу имперского подразделения ордена Андреаса фон Грумбаха к оказанию помощи Ливонии. «Надлежит позаботиться о том, — писал Тифен, — чтобы была оказана значительная помощь христианству на границах, поскольку не только один наш орден, но вся немецкая нация терпит от русских ущерб и позор… Поскольку они при посредничестве злонамеренных беглых немецких мастеров получили и приказали построить такие приспособления для военных нужд, о которых мы раньше и не слыхивали и не знали. [Ими] была отлита пушка, в три раза превышающая обычные размеры. Благодаря штурмовым приспособлениям (stigkczewge), стенобитным машинам (brechczewge) и прочему, что только можно отнести к военным машинам (czewge), они имеют большую власть и богатство. Их господа так страшатся великого князя и так [ему] покорны, что если государь говорит своему [подданному]: "Иди повесся", он тотчас же должен это сделать. [Совершаются] и другие жестокости, которые невозможно и описать»[726]. Магистр указывает, что техническое переоснащение русской армии — закупки европейского оружия осуществлялись не без участия ливонских городов.

Переброску войск в конце лета — начале осени 1494 г. нельзя связать с подготовкой русско-шведской войны во исполнение обязательств перед датским королем Юханом: она начнется лишь осенью 1495 г. и сбор войск будет производиться в августе-октябре 1495 г.[727] Присутствие московских полков на ливонской границе осенью 1494 г. имело смысл. Подготовка закрытия Немецкого подворья, арест ганзейских купцов и членов ливонского посольства могло повлечь разрыв всех русско-ливонских договоренностей — торгового мира 1487 г. и мирного договора с орденом 1493 г. Иван III должен был подготовиться к возможной войне.

Готовил ли московский государь наступательную операцию в глубь ливонской территории, сказать трудно. На протяжении 15 лет после присоединения Новгорода отношения между Иваном III и Ливонией балансировали на грани войны. Шла болезненная притирка государств, которые ранее разделялись буферной Новгородской землей. Оптимальным путем создания новой системы отношений могли стать взаимные уступки и компромиссные решения, чего, к сожалению, не случилось. Ливонцы, в особенности Ревель, не хотели поступиться стариной в ведении торговли, признать изменение границы, произошедшей благодаря успехам псковской внутренней колонизации, смириться с утратой области Пурнау.

Проблемы порождал стиль правления Ивана III, который был мало способен к уступкам, поскольку видел в них умаление его суверенитета. По отношению к Ливонии проявлялось представление Ивана III о политической целесообразности, которое предписывало заниматься в первую очередь наиболее значимыми проблемами. Пока не были решены задачи собирания русских земель, покорена Казань и заключен выгодный мир с Литвой, проблема Ливонии находилась на периферии его политического интереса. В середине 1490-х гг. многое переменилось.

П. Йохансен метко назвал Ливонию «витриной», на которой Запад демонстрировал все, что мог и желал предложить Руси, — заморские диковины, вооружение, новые приемы фортификационного и гражданского строительства, достижения западноевропейских мастеров разного профиля, книгопечатания, медицины, геологии, судостроения. Она являлась порогом Европы, что для Ивана III, отправившего на рубеже 80–90-х гг. в Европу не одно посольство, стало очевидным фактом. Но Ливония великому князю была нужна еще и в качестве площадки для демонстрации Западу своего могущества. Для подобных целей он мог бы использовать и Литву, но у Ивана III не было возможности одолеть Ягеллонов. Иное дело раздираемая усобицами и не имевшая серьезной внешней поддержки Ливония. Сломить ее, как полагал великий князь, будет не слишком сложно. Особенно если в качестве главного аргумента станут фигурировать войска, расположенные вдоль всей линии ливонской границы.

Но тогда зачем Ивану III понадобилось разыгрывать спектакль с ливонским посольством и искать поводы для начала репрессий в отношении ливонских городов? При ответе на этот вопрос не следует забывать, что великий князь воспринимал свою власть как воплощение Божественной санкции, его поступки должны были соответствовать критериям высшей справедливости, особенно когда дело касалось нарушения международных договоров и, что особо значимо, присяги, скрепленной крестоцелованием. Великому князю Московскому следовало выступать в качестве судьи,

призванного «приговаривать» и взыскивать с людей за обиды и неправды. Ливонское посольство подоспело как нельзя кстати, чтобы сыграть роль ответчика в спектакле, закулисная подготовка к которому — стягивание войск к ливонской границе и приказ о закрытии подворья — к тому времени уже шла полным ходом.

Часть III

Ни мира, ни войны

Глава 1

И еще раз о закрытии Немецкого подворья

«Еще раз о закрытии ганзейского двора в Новгороде» — так назвала статью Н. А. Казакова[728], представив свою версию ликвидации в Великом Новгороде ганзейской конторы в День св. Леонарда, 6 ноября 1494 г.

Новгородское Немецкое подворье, или, как его называли ганзейцы, Петров двор (Petershof), являлось одной из четырех контор-факторий, расположенных по Великому ганзейскому пути — в Лондоне, Брюгге, Бергене и Великом Новгороде. На протяжении трех столетий Немецкое подворье исполняло роль незримого моста, связывавшего русские земли с Западной Европой, а также центром распространения экономических, правовых, культурных и бытовых традиций, влиявшим на формирование того уникального явления, каким был Господин Великий Новгород.

Немецкие купцы появились в Новгороде во второй половине XII в. Первое время они располагались на Готском дворе, который находился на берегу Волхова недалеко от пристани и Торга, но уже в 1192 г. основали собственное поселение рядом с католической церковью Св. Петра, несколько поодаль от речного берега[729]. К сожалению, от Немецкого подворья не осталось и следа. Ныне территория, которую он некогда занимал, плотно застроена жилыми домами, что сильно затрудняет проведение археологических раскопок, подобных тем, что были произведены в 1968–1970 гг. на месте Готского двора. Основным источником сведений о подворье, его устройстве и функционировании является Новгородская шра, или устав ганзейской конторы, который регламентировал ее жизнедеятельность на протяжении XIII–XVII столетий. Благодаря семи ее редакциям мы имеем уникальную возможность проследить изменения в жизни подворья и окружавшей его городской среды на протяжении столетий[730]. Великолепный материал предоставляют многолетние археологические исследования новгородских древностей, в частности находки с Готского двора. Нет сомнений, что Немецкое подворье застраивалось по тому же принципу, а потому обнаруженные там остатки жилых, хозяйственных и оборонительных построек наряду с археологическими артефактами и письменными свидетельствами помогают довольно полно воссоздать облик новгородской конторы Ганзы, маленького островка Западной Европы на берегах Волхова[731].

Центром Немецкого подворья являлась каменная Петровская церковь, в которой хранились наиболее ценные товары, казна подворья, церковная утварь, архив конторы и ее печать. Церковь строго охранялась, ключ даже запрещалось показывать русским, посещавшим подворье по торговым делам. На ночь церковь запирали и передавали под охрану двух стражников из числа ганзейских купцов.

На территории ганзейского поселения находились деревянные жилые здания со спальнями (hus), дом для руководства и почетных гостей (herberg), нижний этаж которого служил господской столовой, а также склады, ветряная мельница, пекарня, которую обслуживали по очереди обитатели подворья, пивоварня, баня, больница и даже тюрьма, куда помещали нарушителей шры. Е. А. Рыбина предполагает, что в его границах существовало и кладбище[732]. Новгородцев на территорию подворья допускали не слишком охотно и только в дневное время суток; они могли зайти попробовать пива, купить штаны или плащ или переговорить через переводчика с кем-то из купцов о торговых делах. Случались, правда, и курьезы: документ 1416 г. сообщает о предосудительном поведении молодых купцов, которые «забавлялись» в бане с русскими женщинами.

Подворье являлось маленькой крепостью. Как и Готский двор, который в конце XV в. арендовался ганзейской конторой, оно, следует предположить, было обнесено мощным палисадом из толстых бревен (диаметром 60–70 см), имело сторожевую башню и массивные ворота. На ночь они запирались на засов, так же как окна и двери в жилых помещениях — за незакрытое окно полагался штраф в одну серебряную марку, за незапертую дверь — 10 марок. Во избежание стычек с горожанами на бытовой почве, которых при длительном проживании трудно было избежать, им предписывалось жить только на подворье, хотя в отдельных случаях допускалась аренда помещений в домах новгородцев. За проживание и хранение товаров купцы вносили плату, которая наряду со штрафами за нарушение шры, являлась основным источником пополнения конторской казны. Средства расходовались на оплату священника, ремонт помещений и палисада, организацию торжеств, представительские нужды.

Чтобы как можно большее число торгового люда могло воспользоваться услугами конторы, долгое проживание в Новгороде возбранялось. Каждый из них мог посетить город на Волхове лишь раз в году — летом или зимой, откуда и возникло деление торгующих в Новгороде купцов на «летних» и «зимних гостей». Прибывали они водным путем, который вел от балтийского побережья через Неву (Ню), Ладожское озеро, Лугу, либо посуху — через земли ливонских ландсгерров, обязанных, согласно договорам, обеспечивать «чистый путь»[733]. В первой половине XV в. численность купцов в сезон достигала 150–200 человек, не считая обслуживающего персонала, учеников и священнослужителя.

Новгородская шра запрещала купцу привозить товара более чем на 1 тыс. любекских марок. Запрет действовал вплоть до закрытия подворья в 1494 г., что позволяло поддерживать высокие цены на товары. При переизбытке на новгородском рынке местной продукции это создавало выгодный для ганзейцев баланс. Поэтому поездки в Новгород, несмотря на все трудности, оставались прибыльным делом[734]. Ограничение предпринимательской активности ганзейцев в Новгороде сказалось также в запрещении предоставлять новгородцам кредит или, наоборот, одалживать у них деньги и товары. Это было вызвано опасением осложнений, которые могли возникнуть в случае неуплаты долга или мошенничества. Поскольку запрет приходилось часто повторять, немецкие купцы их не особо придерживались[735].

Руководил конторой староста, хофескнехт, который назначал в помощники четырех «мудрейших». Первоначально на должность выбирался кто-либо из прибывших на подворье гостей, но с начала XV в. она стала постоянной, что позволило замещавшим ее лицам сосредоточить в руках все управление конторой. Хофескнехт председательствовал на общем собрании купцов, которое называлось «штебен» (нем. Staub — горница, место заседаний), осуществлял судейские функции и представлял интересы конторы при общении с новгородскими властями. Собрание оказывало существенное влияние на внутреннюю жизнь подворья вплоть до середины XIV в., когда главную роль в управлении конторой стали играть ганзейские съезды и городской совет Любека. Большим авторитетом среди обитателей подворья пользовался священник Петровской церкви, который также исполнял обязанности канцеляриста, поскольку, в отличие от прочих ганзейских контор, Немецкое подворье в своем штате такового не имело. Каждая из сезонных смен сначала привозила с собой своего священника, но потом эта должность стала постоянной. Священников, как и хофескнехтов, первоначально назначали в Любеке, а с XV в. этим стали заниматься раты ливонских городов, главным образом рат Дерпта.

Любек и другие вендские города были не прочь сохранить контроль за Немецким подворьем, однако расстояние до берегов Волхова препятствовало этому. Функционирование конторы требовало оперативного разрешения проблем, возникавших как в сфере торговли или политики, так и на бытовом уровне. Руководство Немецкой Ганзы все чаще стало передоверять их разрешение ливонским городам — Риге, Дерпту и Ревелю, которые по соседству с русскими землями более подходили для этой роли[736].

Одна из главных задач руководства подворья состояла в предотвращении и урегулировании конфликтов его обитателей с новгородцами. Такие случаи заканчивались для ганзейцев печально: на вече принималось решение об аресте обитателей Немецкого подворья вместе с товарами, закрытии самого подворья и прекращении торговли. После этого никто из новгородцев не смел оказывать содействие немецким купцам, если те пожелали покинуть город или вывезти из него свои товары без разрешения новгородской господы. В 1421 г. горожанин был повешен на воротах подворья лишь за то, что попытался передать в Ливонию письмо от ганзейского купца, находившегося в заточении вместе со своими товарищами[737].

В случае ареста русского купца в ганзейском городе обитатели Немецкого подворья превращались в заложников вплоть до получения Новгородом затребованного удовлетворения. При этом им разрешалось свободно передвигаться по подворью и даже выходить в город в сопровождении приставов для закупки продовольствия. Иногда условия содержания ганзейцев ужесточались, и тогда их помещали в тюрьму и даже заковывали в цепи. Неизменным ответом на аресты немцев в Новгороде оказывался захват русских купцов в ливонских городах, после чего стороны начинали переговоры об удовлетворении взаимных претензий и освобождении заложников сторон. Как правило, конфронтация не затягивалась, поскольку участники переговоров проявляли заинтересованность в скорейшем урегулировании конфликта и возобновлении торговли.

Происходившее на Немецком подворье в ноябрьские дни 1494 г. не казалось экстраординарным. «Послал князь велики в Новегород в велики диака Василия Жоука да Данила Мамырева, и велел поимати в Новегороде гостей немецких да и товар их переписати и запечатати», — сообщает об этом летописная строка 1495 г.[738], не содержащая намека на причины произошедшего. Когда в 1514 г. по указу Василия III подворье было восстановлено, в предисловии к новой редакции Новгородской шры была представлена официальная ливонская версия закрытия подворья. «Да будет известно всем тем, кто сейчас, а также в последующие времена прочтет или услышит следующую запись, о восстановлении конторы и торговли в Новгороде, которая 20 лет находилась под запретом вследствие того, что в году 1494 в день св. Леонарда (6 ноября. — М. Б.) ровно в полдень немецкие купцы в Новгороде были вывезены с Немецкого подворья русскими старостами (olderluden) Фомой Zelara (?) и Иваном Жидовиным (Zydone), да дьяками великого князя Данилой Мамыревым (Vylnrarone), Василием Жуком (Zuth) и Иваном Zamerock (Сумороком Вокшериным?), сказавшими хофескнехту: "Ганс Хартвиг и вы, немецкие купцы, вы становитесь пленниками великого князя и царя всея Руси Ивана Васильевича до тех пор, пока его купцам не будет возмещен ущерб, причиненный, как они полагают, в [ганзейских) городах". Они обыскали их и забрали себе ключ от церкви, в которой [находилось] имущество купцов и их товары стоимостью в 96 тыс. марок, как русские записали со слов нескольких немецких купцов». Кроме этого, проводившие арест забрали много ценной церковной утвари, колокола, кувшины с вином для причащения, «а также другие ценности и деньги (dennynge), которые не были включены в опись». «Позже вечером купцы были доставлены в Новгород на (архи)епископский двор, после чего они находились в тюрьме в кандалах до [14]98 года»[739].

Благодаря ливонским и ганзейским источникам мы имеем возможность существенно расширить наши представления об обстоятельствах ликвидации новгородской конторы Ганзы в ноябре 1494 г. Из хроники Раймара Кока из Любека нам известно, что купцы, проживавшие в ноябре 1494 г. на Немецком подворье, являлись гражданами примерно 30 городов. Их было 45 человек, 17 происходило из Любека; много было вестфальцев — по 1–3 человека из Дортмунда, Кёсфельда, Зеппенраде, Шверте, Мюнстера, Лемго, Унны и Брекерфельда. В большой группе ливонцев особенно много было граждан Дерпта и Ревеля, но ни одного рижанина или жителя Нарвы[740]. Граждан Риги с последних десятилетий XIV в. больше интересовала торговля по Даугаве и с Псковом. Жители Нарвы, не будучи членами Ганзейского союза, останавливались на постой в домах новгородцев. При арестах 1494 г. их, по-видимому, не тронули.

На Немецком подворье были задержаны староста Ганс Хартвиг из Дерпта и священник церкви Св. Петра. У последнего служащие великого князя забрали ключи от церкви, находившиеся там товары и утварь были переписаны и переданы под охрану приставов. Это подтверждается описью церковного имущества, составленной вскоре после событий кем-то из ганзейцев[741]. Зимний сезон, когда производилась закупка ценных мехов, сулил гораздо больше прибыли[742]. «Зимние гости» располагали большим количеством товара, припасов и денежных средств, которые к началу ноября еще не успели перейти их русским партнерам. Огромная сумма в 96 тыс. рижских марок, которую, по свидетельству ливонцев, выручил великий князь на новгородских реквизициях, не вызывает сомнений.

Среди задержанных оказались несколько подростков, которые изучали в Новгороде русский язык, — «языковых учеников» (sprakelerers). Они жили в домах состоятельных горожан, где не только изучали язык и местные обычаи, но и обрастали полезными знакомствами. Раймар Кок, писал, что «высокопоставленные люди из Любека и других городов имеют обыкновение посылать своих детей в Новгород»[743]. При закрытии конторы было задержано около 17 таких учеников, среди которых были дети из влиятельных любекских купеческих фамилий: Граве, Касторпов, фон Туненов, Бромсе, Керкингов, Плесковов и Варендорпов[744].

14 ноября в Бронницах близ Новгорода были задержаны послы ливонских городов Готшальк Реммелингроде и Томас Шрове с сопровождавшими их людьми. Их доставили в Новгород, где Реммелингроде отправили в заточение вместе с прочими обитателями подворья, а Шрове разрешили вернуться домой. Шрове и доставил в Ливонию официальное сообщение о событиях в Новгороде.

Его отчет о поездке в Москву и обстоятельствах закрытия Немецкого подворья был составлен в начале декабря, вскоре после возвращения в Дерпт, на основе записей, которые велись в ходе путешествия. На сегодняшний день он является самым ранним свидетельством закрытия Немецкого подворья в 1494 г. и ареста ганзейских купцов. Повествующий о нем фрагмент довольно пространен. Поскольку на русском языке он никогда не воспроизводился, нелишне представить ту его часть, где идет речь об интересующем нас событии.

«В пятницу в день Св. Мартина (14 ноября. — М. Б.) мы приехали в Бронницы, что в 5 милях от Новгорода. Там мы нашли присланный из Новгорода отряд в 200 человек и нашего пристава с 60 верховыми, что обернулось для нас большой неприятностью. Чины из Новгорода были Somorache (?), Фома Szolar (?) и один торговый староста (coplude olderman), и они сказали: кто тут Готшальк и Матиас. Оставайтесь здесь с вашими слугами, а ты, посол из Дерпта, поезжай с вашим приставом туда, куда он тебя доставит. Печальным образом случилось так, что одни ничего не знали о том, где пребывают другие. Я вместе со своими [сопровождающими] был доставлен на какое-то подворье; потом ко мне подошли указанные чиновники, потребовали ларец с украшениями, деньгами и прочими ценностями, и у них от него был ключ, взятый у господина Готшалька; они сказали, чтобы я забрал оттуда то, что мне принадлежит, и не покушался на чужое добро, иначе со мной поступили бы так, как уже обошлись с господином Готшальком. И я отдал им ларец. Как мы там ели, пили и проводили ночи, не имея известий о том, жив ли он (Реммелингроде. — М. Б.) со своими людьми или мертв, про то знает Господь на небесах. Утром рано (15 ноября. — М. Б.) нас препроводили в Новгород, и при мне был пристав. Когда мы прибыли на Новгородское озеро (Ильмень. — М. Б.), я увидел Матиаса и Петера Бииса, стоявших в стороне без господина Готшалька; Тильмана с Бартольдом я тоже не видел, хотя русские приехали на их лошадях. Потом пристав довез меня до Готского двора и доставил меня туда, и там русские мне сказали, что господина Готшалька с его людьми доставили на Немецкое подворье. Вечером они отвезли и меня на Немецкое подворье к церкви, откуда выбросили мне мое сукно, но не все. Я тоже не мог ходить в одиночку. Когда на другой день (16 ноября. — М. Б.) я заговорил о своих седлах (sedele) и утвари (gerede), они отвечали, что в сокровищницу великого князя доступ открыт не всегда. В понедельник (17 ноября. — М. Б.), как мне сообщили русские, они (пленники. — М. Б.) были доставлены в тюрьму на епископском подворье, и я не мог их видеть. Во вторник (18 ноября. — М. Б.) прислали ко мне [наместники] Яков и Петр приглашение прибыть к ним. Я так и сделал и сказал им, поскольку они меня не останавливали: "Почтенные наместники, как вы знаете, мы были у великого князя с посланием от 73 городов, и в качестве ответа он направил вам послание, чтобы вы всегда с нами поступали справедливо, по крестоцелованию". Они ответили: "Все, что ты говоришь, правда. Купцы арестованы из-за того, что в Ревеле и в вашей земле купцы из владений великого князя облагались поборами, были ограблены и избиты, у них отбирали имущество и их притесняли. За счет товаров, которые находятся в церкви, великий князь произведет выплаты тем своим [подданным], которые приносили жалобы, а посол Готшальк арестован за то, что в Ревеле несправедливо сожгли одного московита, за что великий князь хочет с него взыскать. Это скажи своим старшинам вместо ответа, ты можешь отправляться в путь". Тогда я попросил Якова, Петра и всех бояр, которые там сидели, чтобы они оказали милость и выдали бы мне на руки господина Готшалька, священника, [хофескнехта] Хартвига и всех купцов… Тут Яков ответил, что великий царь (grotę keiiszer) не давал такого указа отдавать их на поруки. Тут я попросил, чтобы мне позволили с ними переговорить, чего они мне не разрешили. В среду (19 ноября. — М. Б.) послал я к Якову просить дать мне подорожную и пристава провожатым до нашей земли, тогда он послал меня к Гансу Бекеру, и я должен был отослать ему и Петру за подорожную 9 венгерских гульденов, поскольку князь приказал, чтобы ни золотых, ни серебряных денег мне в дорогу взять не разрешали. В четверг (20 ноября. — М. Б.) я послал ему 3 нобля и 3 венгерских гульдена. Потом он послал мне пристава, которому я был должен дать 1 серебряную монету, иначе он не смог бы выехать из города. Я так и сделал. Утром в субботу (22 ноября. — М. Б.) епископ послал ко мне приглашение к нему на обед. Я пришел к нему и благодарил его, в первую очередь, за все благодеяния, которые он оказал нам раньше, когда мы ехали в Москву, за сено, дрова, напитки, хлеб и рыбу. И очень просил его, поскольку он хорошо знал, что господин Готшальк арестован, а он был ему большим другом, чтобы он соблаговолил просить за него и помочь ему выйти из тюрьмы. Он кратко ответил, что господин Готшальк является его большим другом, однако он в настоящее время не может ему помочь, даже если бы и хотел. Но если в его силах окажется поспособствовать ему и всем купцам продуктами питания, напитками и тому подобным, он всегда охотно это сделает ради [ганзейских] городов. В воскресенье (23 ноября. — М. Б.) я выехал из Новгорода и по дороге, пока я добирался до Нишлота (Ямгорода. — М. Б.), пристав вытянул из меня еще 4 марки, которые я должен был ему отдать; в среду (26 ноября. — М. Б.) вечером я прибыл в Нарву, где меня ожидали». Из Нарвы Шрове отправил сопровождающего его человека в Ревель, чтобы тот привез туда новость о горькой участи купцов Немецкого подворья, Готшалька Реммелингроде и прочих членах ревельского посольства[745].

В Ревеле к тому времени уже все знали. «Благодаря письмам некоторых купцов из Нарвы, написанным купцам нашего города, — читаем мы в письме членов ревельского городского совета, отправленного в 20-х числах ноября в Дерпт, — мы узнали, что купцы в Новгороде подверглись жестокому преследованию, что их товары описаны, церковь и дома отобраны, а наши послы, которые находились в дороге, задержаны, но по каким соображениям — нам все еще не понятно (уn wath meyninghe is uns noch nicht biigekamen). В ответ на это мы задержали русских, [находившихся] в нашем городе, и их товары до тех пор, пока мы не получим про то точных известий»[746].

Городские власти, как это бывало и раньше, отдали приказ о задержании русских купцов вместе с товарами, не понимая, что действуют в пику не новгородцам, а великому князю Московскому. То же самое произошло и в Риге. В Дерпте русских не арестовали, хотя среди новгородских пленников было несколько граждан этого города. Если принять во внимание, что жители Дерпта, вопреки указаниям руководства Ганзы, не прекратили торговлю с русскими купцами, можно допустить, что подданным Ивана III позволили покинуть город ради сохранения торговых отношений.

Составители документа выразили полное непонимание причин, побудивших Ивана III закрыть ганзейскую контору в Новгороде. В те же дни ревельцы сообщили в Любек, что намерены содержать русских купцов в заключении до той поры, «пока мы не услышим, в чем обвиняют наших купцов»[747]. Противоречивые объяснения событий ливонских и ганзейских источников также свидетельствуют о растерянности. Для ганзейских городов в Ливонии и Империи ликвидация подворья означала грубое и безосновательное нарушение договора 1487 г., который гарантировал существование ганзейской конторы в Новгороде, безопасность купцов, что неизбежно влекло за собой осложнения в торговле, расторжение деловых договоренностей, невозможность реализовать товары на местном рынке, крупные убытки, сомнения по поводу перспектив торговли с русскими.

Ливонцам и гражданам ганзейских городов Германии все это представлялось очень серьезным, нуждалось в объяснении хотя бы с точки зрения политического расчета. Одна из версий была изложена ревельскими ратманами в приведенном выше письме: «Есть у нас достоверные сведения от людей, недавно прибывших из Москвы, что великий князь с высокородным государем королем Датским заключил договор по поводу этой страны (up dit lant) и что Якоб Хуннингхузен, который сейчас должен быть там и которого великий князь щедро одарил землями, которые ему покорятся (mit liggenden gründen), должен будет предоставить средства для дела (mede to warke); кроме того, этот самый князь всерьез запасается пушками, шлангами (легкими полевыми орудиями. — М. Б.) и военными механизмами, так что следует опасаться, что это все [предназначено] не для чего другого, а против этой бедной страны»[748].

В Ливонии было хорошо известно о союзном договоре осени 1493 г. Ивана III и датского короля Юхана II, что естественно соединилось с сообщениями с границы, куда летом-осенью 1494 г. подтягивались русские войска. Ливонцы полагали, что великий князь готовит нападение, и новгородские события органично вписывались в подобное объяснение. В этой связи примечательно упоминание пирата Якоба Хуннингхузена на службе датского короля. Занимаясь каперством, он содействовал необъявленной войне с ганзейским флотом. Сам Якоб никаким образом не мог оказаться в Москве, что не помешало слухам о том, что он предоставит великому князю каперскую флотилию, за что получит ливонские земли. Позже в Ливонии пойдут пересуды, что Юхан Датский по случаю обручения своего сына с дочерью великого князя Московского обещал будущему свату передать Финляндию и Ливонию[749]. Иного объяснения случившемуся в Новгороде ливонцы не могли найти.

От них слухи о готовящемся нападении русских на Ливонию стали распространяться в городах «заморской» Ганзы, Пруссии, Риме, при дворах немецких государей. Огромную роль в этом сыграли послания, которые отправляли на Запад раты городов и ландсгерры Ливонии, в первую очередь Вольтер фон Плеттенберг. Новый магистр хорошо представлял себе слабость Ливонии, которая еще не преодолела последствия кризиса 80-х — начала 90-х гг., а потому не хотел втянуться в войну с Московским государством. Плеттенберг должен был с ее возможностью считаться и изыскивать финансовую и военную помощь. Нуждаясь в деньгах, он в обращениях к верховному магистру, руководству Ганзы и прочим адресатам использовал в качестве мотива идею «русской угрозы», хотя до откровенной спекуляции ею никогда не опускался. Он не мог не писать о готовившемся вторжении, поскольку слухами о том была наполнена Ливония. Магистра волновало сосредоточение русских войск на границе, а не закрытие Немецкого подворья.

Первым оставил письменное свидетельство о закрытии подворья Томас Шрове, ганзейский посол в Москве, которого вместе с Готшальком Реммелингроде арестовали 14 ноября 1494 г. у Бронниц. Шрове также не имел представления о причинах задержания ганзейских купцов. Ему не дали переговорить с узниками, находившимися на владычном дворе в полной изоляции, и услышать от них подробности. Новгородские наместники приняли его и представили свою версию. Как справедливо заметил П. Йохансен, в ней закрытие подворья и арест Реммелингроде представлены как два разных события, обусловленные разными обстоятельствами[750]. Если немецкие купцы лишились свободы из-за обид, нанесенных подданным Ивана III в ганзейских городах, то посол оказался в тюрьме по причине казни «какого-то русского» по приговору ревельского суда. Именно эту версию Шрове должен был донести в Ливонию.

Не менее интересной и значимой была встреча Шрове с архиепископом Новгородским Геннадием (1484–1504), который мог бы многое рассказать дерптскому ратману, тем более что относился к нему с явной симпатией. Однако речи о причинах закрытия подворья и арестов во время беседы не заходило. Вместе с тем он не повторил и объяснений наместников. Его молчание, а также сочувственное отношение к пленникам, которым он обязался поставлять еду, питье и все необходимое, скорее опровергают обвинения представителей светской власти[751].

Наместники, желая усилить эффект от посредничества Шрове, использовали для переправки в Ливонию кроме собственной (вернее, великого князя) версии новгородских событий еще их описание, данное Готшальком Реммелингроде. Вплоть до освобождения пленников в 1497 г. этот ревельский ратман, человек образованный и уважаемый, возглавлял небольшое сообщество новгородских пленников и от их имени вел переписку с ливонскими городами и магистром с позволения властей. 20 декабря 1494 г. он написал письмо бургомистру Ревеля Иоганну Рутерту, в котором, как и Шрове, изложил рассказ о своей поездке в Москву и аресте[752].

Готшальк поведал, что, после того как по приказу великого князя выплатил его послам Мануилу и Дмитрию Ралевым пеню за «плохое» обращение с ними в Ревеле, дьяки прочли ему длинный список жалоб, подданных великого князя в адрес граждан Ревеля. Сам документ, несмотря на просьбы Реммелингроде, ему не предоставили, а потому по прошествии времени он не мог воспроизвести все пункты обвинений. Тем не менее, со слов представителей великого князя, бывший посол пишет, «что все наши купцы приговорены выдать и выплатить подателям жалоб 900 новгородских рублей (stucke Nowerdes), которые они взыскали с нас одних (up unsz alien gesaketh hadden)». При этом Реммелингроде по-своему вполне определенно заявляет: «Тогда в Москве еще не имели известия о сожженном человеке, которого вы заслуженно приговорили к сожжению. Весть пришла в Москву только вечером на Сираона и Иуду (27 октября. — М. Б.). А коли доставят вам или кому-либо другому иное известие от кого-нибудь, кто был с нами в Москве, либо от кого-то другого, будто несчастье, что купцов со мною вместе здесь арестовали и заковали, случилось из-за сожженного человека, то вы не верьте. Если бы он не был сожжен, то меня бы не задержали; но купцы были осуждены, как я уже писал, задолго до того, как известие о [сожженном] человеке пришло в Москву»[753].

Самым важным в письме Реммелингроде является прямое указание на то, что приговор ганзейским купцам новгородской конторы был произнесен еще во время его и Шрове пребывания в Москве, до того как там стало известно о казни в Ревеле русского купца. Когда ему в Москве зачитывали пункты обвинений ганзейцев в причинении «обид», об этом инциденте речи не шло. Сверх того, что Реммелингроде уже заплатил за «обиды» великокняжеских послов, ганзейцы, в соответствии с приговором Ивана III, должны были выплатить крупную сумму 900 новгородских серебряных рублей или 12 600 рижских марок жалобщикам, круг которых неясен. Природу причиненного материального и морального ущерба можно было бы установить из перечня, зачитанного ревельскому посланцу, но до нас этот документ не дошел. Как то предписывала процедура западного судопроизводства, установленная еще в XIII в., Реммелингроде хотел получить текст обвинения на руки, но напрасно. Дело было решено, приговор великого князя оглашен и пересмотру не подлежал. Мы сталкиваемся с коллизией различий судопроизводства и права Западной Европы и Московского государства, хотя вполне можно допустить преднамеренность действий великокняжеской администрации.

Собственные несчастья Реммелингроде связывал с казнью в Ревеле русского купца. Такое объяснение он, как и его коллега Шрове, услышал от представителей новгородской администрации и, будучи юридически грамотным человеком, каким и подобало быть ратману крупного города и дипломату, настаивал на недопустимости смешения двух случаев — ареста обитателей Немецкого подворья в Новгороде и своего задержания. Н. А. Казакова полагала, что «это указание было продиктовано… стремлением Готшалка обелить власти родного города и снять с них ответственность за судьбу, постигшую ганзейских купцов в Новгороде»[754]. Возможно, Реммелингроде действительно боялся, что теперь «шишки будут падать» главным образом на его сограждан, однако о преднамеренном разграничении двух случаев речи быть не может: второй ливонский посол, уроженец Дерпта Томас Шрове, в своем отчете также проводил различие между «новгородской акцией» и арестом членов ревельского посольства.

Арестованный ратман, благо речь шла о его судьбе, решил сам заняться разбирательством. В письме в Ревель он просил сограждан выслать ему в Новгород выписку (eyne scriffte) из судебных протоколов, чтобы точно знать, «когда и каким образом русский был казнен»[755]. Обращался он и к городскому совету Дерпта и умолял его засвидетельствовать, что казнь преступника была произведена с соблюдением всех положений закона[756]. Судьба плененных ганзейцев стала объектом длительных переговоров, которые вели магистр Плеттенберг и ганзейские города с Иваном III с конца 1494 по август 1497 г. Чтобы оправдаться от обвинений, власти Ревеля произвели настоящее расследование — результатом его стал обстоятельный документ, переданный русской стороне на переговорах в Нарве в феврале 1498 г. который предоставляет дополнительную информацию о предыстории закрытия Немецкого подворья[757]. В нем сообщалось о казни Василия Сарая (Wassylie Scharaye) из Ямгорода, который по приговору ревельского суда был осужден на казнь кипятком за изготовление фальшивых монет. Ревельский совет сообщал еще об одном русском по имени Василий Захарьин (Wassilie Zacharie), который был обвинен в содомском грехе и на основании действовавшего в Ревеле законодательства приговорен к сожжению. Сведения представлены обстоятельно и дают основание предполагать, что при их изложении были использованы судебные протоколы. В Таллинском городском архиве хранится тетрадь конца XVI в. с копиями протокольных записей ревельского суда, в т. ч. с подробным рассказом о предосудительном поведении русского купца Василия, который 4 октября 1494 г. был казнен в Ревеле за содомию[758]. Казнь фальшивомонетчика была совершена значительно ранее — в октябре или в ноябре 1490 г. и не могла являться непосредственным поводом для закрытия Немецкого подворья в 1494 г.

Казни преступников по приговору суда казались ливонцам и их корреспондентам в Европе незначительным поводом для нарушения мирных договоров, что поставило отношения между Московией и Ливонией на грань войны, как это сделал великий князь Московский. Эту мысль высказал в своем письме к Плеттенбергу верховный магистр Тифен в сентябре 1496 г.[759] В ганзейских рецессах можно найти своеобразное оправдание Ивана III: там говорится, что того обманули недоброжелатели ганзейцев, и «тогда из-за злой ссоры и наветов дурных людей Иван Васильевич, государь вся Руси, несмотря на данный купцам договор, подтвержденный крестоцелованием, задержал их вместе с товарами и приказал заковать их в цепи»[760]. Похожую версию представил на страницах «Вандалии» и А. Крантц, который, как подобало образованному европейцу, был уверен, что воздаяние за преступление, совершенное по суду и на основании закона, не могло служить причиной принятия великим князем решения о прекращении деятельности подворья. Поэтому он посчитал, что к роковым последствиям привела не сама казнь, а некорректное поведение члена ревельского городского совета, который якобы заявил, что и великого князя, если бы тот в их городе совершил такой же грех, как казненный преступник, «сожгли бы, как собаку» («modo canem concremarent»). Когда великому князю передали эти слова, он пришел в ярость и отдал приказ о закрытии подворья[761].

Десятилетия спустя ливонский хронист Бальтазар Рюссов (1578) предположил, что Иван III просто получил неверную информацию о казнях от проживавших в Ревеле русских купцов, сообщивших, что их товарищи были осуждены без вины. Это и вызвало гнев на город[762]. Рюссов был ревельцем, и было логичным ожидать от него стремление обелить город. Однако и в хронике Франца Ниенштедта, уроженца Дерпта, ставшего потом рижским купцом, сказано, что «Петров двор» в Новгороде подвергся репрессиям «по ничтожному, случайному поводу» («aus geringen, liederlichen Ursachen»)[763].

А. Селарт в интересной статье об обстоятельствах закрытия Немецкого подворья предлагает рассматривать ревельские казни в контексте повседневной культуры европейского Средневековья. Зоофилия, пишет он, в те времена была довольно распространена, а потому ей немало места отводилось в «покаянных книгах» — пособиях, которыми пользовались священнослужители при исповедовании; упоминается она временами и в документации раннего Нового времени. В западноевропейском законодательстве за нее полагалась смертная казнь, животное при этом также умерщвляли. Русская церковь тоже считала ее тяжким грехом и предусматривала суровые кары, которые, однако, были мягче. Устав Ярослава Владимировича, правовой памятник конца XII в., который перерабатывался вплоть до конца XIV в. и был в ходу до рубежа ХV–ХVІ вв., карает зоофилию лишь выплатой 12 серебряных гривен епископу или митрополиту в качестве искупления. Не случайно жестокая казнь Василия Захарьева показалась русским людям несправедливой и жестокой[764].

А. Селарт обратил внимание и на то, что после выводов из Новгорода именитого купечества в сфере русско-ганзейской торговли и в управленческих структурах Новгорода появилось много новых людей, не знакомых ни с традициями старины, ни с правовой системой Ливонии и не имевших элементарного опыта общения с европейцами. Эти люди «находились вне наследия межгосударственного и межчеловеческого общения, а существовавшую ранее практику не признавали и не понимали»[765]. Отсюда происходили многочисленные жалобы и наветы на ливонские власти, которые использовались великокняжеской администрацией для обвинения ливонцев. Ревельские источники ХV–ХVІІ вв. знают еще несколько случаев осуждения за содомию ливонцев[766], поэтому случай Василия Захарьева, как и Василия Сарая, казненного за изготовление фальшивых монет, нельзя считать свидетельствами русофобии в Ливонии.

При закрытии ганзейской конторы русской стороной не было сделано официального заявления (если не считать уведомления, полученного Томасом Шрове). Обвинение в адрес ганзейцев впервые было сформулировано лишь в августе 1496 г. в ходе переговоров по освобождению граждан ганзейских городов и выдаче их имущества. Переводчик магистра Плеттенберга и ливонский дипломат Гартлеф Пеперзак был принят «канцлером» великого князя Московского, от которого узнал, что его государь принял решение освободить языковых учеников. «А как же посланцы 73 городов (Реммелингроде и его сопровождение. — М. Б.) и другие немецкие купцы?» — задал вопрос ливонский дипломат, на что его собеседник ответил так: «Посол князя магистра, что прежде тут был [Иоганн Хильдорп], а также посол города Дерпта, по имени Томас Шрове (Grove), благодаря ответу великого князя полностью поняли, что для великого князя представляется достаточным, что был казнен один человек, которого ревельцы сожгли, хотя тот был невиновен»[767]. Ревельская казнь превратилась в основной пункт обвинения всем ганзейцам.

В 1497 г. вскоре после окончания Русско-шведской войны, русская сторона представила третью интерпретацию новгородских событий. При освобождении ганзейских купцов московский «канцлер» сообщил ливонскому послу Пеперзаку, что великий князь отпускает послов, задержанных ранее за то, что «наших людей в Ревеле облагали поборами, а также наши люди подвергались нападениям и насилию со стороны ревельцев вопреки крестоцелованию, а также договору о мире»[768]. Среди освобожденных находился и Готшальк Реммелингроде, но четверо его сограждан остались в заключении, поскольку опалы с города великий князь не снял. «В Ревеле наших людей безвинно сжигали и в котлах варили и руки [им] отрубали. И когда князь магистр (Плеттенберг. — М. Б.) злодеев, которые подобное с нашими людьми творили… собственной персоной к нам пришлет, мы прикажем нашим наместникам тех четверых ревельцев отпустить». В залоге у великого князя должно было остаться и все имущество ганзейцев[769]. В Летописном своде 1497 г. к словам редакции 1495 г. «велел поимати… гостей немецких» было прибавлено: «колыванцов»[770]. Эта оговорка не соответствовала истине, поскольку в Новгороде репрессиям подверглись граждане многих ганзейских городов, и число ревельцев среди них было не так велико. Составителям редакции важна была не достоверность, а идея сконцентрировать всю мощь удара на гражданах и совете Ревеля.

В ответе «канцлера» упоминание о казнях акцентировано употреблением множественного числа и указано на «отрубленные руки», хотя ни то ни другое не подкреплено ссылками на источники информации. В ходе подготовки переговоров в Нарве (февраль-март 1498 г.) ливонской стороной было проведено расследование русских обвинений, причем представители русских властей от сотрудничества отказались — просьба ливонцев о предоставлении им сведений о конкретных случаях осталась без ответа. Расследование выявило только два случая казни русских людей в Ревеле — фальшивомонетчика и содомита. Что касается отрубленных рук, то, согласно положениям действующего в Ревеле любекского права, так карали за воровство. Русские люди в ливонских городах вполне могли, как и ливонцы, совершать это правонарушение и подвергаться установленному наказанию.

После 1497 г. версия окончательно обрела статус официальной и представлена на страницах летописей XVI в. — Софийской 1-й по Царскому списку (Свод 1508 г), Софийской 2-й и Львовской (Свод 1518 г), Уваровской (ок. 1518 г), Воскресенской и Никоновской[771]. Ее пространная редакция гласит: «Послал князь великий в Новгород к наместником дьяка Василья Жюка да Данила Мамырева и велел поимати в Новегороде гостей немецких, колыванцов, да и товар их, переписав привести в Москву, за их неисправление, про то, что они на Колывани великого князя гостем новгородцем многиа обиды чиниша и поругание самоволие, а иных людей великого князя в котлех вариша, без обсылки великого князя и без обыску; тако же и послом великого князя от них руганье бысть, которые послы ходили в Рим, и во Фрязскую землю, и в немецкую, да и старым гостем великого князя новогородцем от них много неисправление бысть и обида, и розбои на море: за то князь велики Иван Васильевич опалу свою на них положил, и гостей их велел в тюрьмы посажати, и товары их спровадити к Москве, и дворы их гостиные в Новегороде старый, и божницу велел отняти»[772]. При всем обилии русских летописей XVI в. мы не найдем в них разночтений в объяснении причин закрытия Немецкого подворья в 1494 г. Это свидетельствует о существовании центра распространения информации, об ее официальном характере.

Версия возникла спонтанно, уже после того, как князь приступил к ликвидации Немецкого подворья. Толчком послужило известие о казни в Ревеле Василия Захарьина, который, возможно, принадлежал к числу влиятельных москвичей, переселенных в Новгород после «выводов» — не зря новгородские власти послали гонца в Москву. Первоначально эта статья обвинения использовалась великим князем только против Ревеля. Тем самым Иван III мог отплатить гражданам города и его совету за вызывающее поведение на протяжении нескольких лет.

Но сводить проблему к уязвленной гордости московского государя неправильно. Обвинения в адрес Ревеля способствовали осуществлению еще одной задачи — ослаблению военно-технического потенциала Швеции, с которой князь собирался воевать. Готовясь к решающей схватке со Стеном Стуре, Юхан Датский не мог не учитывать вероятность оформления военного союза Швеции и Ливонии в качестве противовеса его альянсу с Иваном III. Для этого существовали серьезные предпосылки. К концу XV в. контакты Ливонии и Швеции отличались разнообразием и носили в целом дружественный характер. У стран не было общей сухопутной границы и территориальных претензий друг к другу. Зона контактов шведов и ливонцев была невелика и представляла собой морской коридор, соединявший Выборг и Ревель. Благодаря ему производилась поставка шведскому правительству оружия, вербовка солдат, денежные кредиты. Комтура Ревеля Иоганн фон дер Рекке с наместником Финляндии Сванте Никельсеном и комендантом шведского Выборга Кнутом Поссе обменивались стратегической информацией[773]. Нельзя было также исключать возможность осуществления ими совместных боевых операций[774]. Это дало основание шведскому историку Э. Тибергу предположить, что стойкое раздражение Ивана III в отношении Ревеля было вызвано посредничеством в предоставлении Швеции военной помощи[775]. Готовясь к войне со Швецией, великому князю следовало нейтрализовать опасную активность города.

В 1508 г., когда на страницах 1-й Софийской летописи появилась пространная редакция повествования о закрытии Немецкого подворья, в Кельне вышло в свет историко-публицистическое сочинение, известное как «Прекрасная история», в котором тема «русской угрозы» Ливонии и всему католическому миру впервые получила развернутое отображение. Одна из глав посвящена описанию событий в Новгороде 6 ноября 1494 г. их предыстории и последствий. Мы посчитали возможным привести ее полностью.

«О несправедливом и суровом задержании купцов немецкой Ганзы и о причиненных им убытках

Теперь надо сообщить, что некогда купцы торгового сообщества так называемой Немецкой Ганзы, или 73 городов, основывали стапеля и конторы, чтобы иметь возможность пользоваться чрезвычайно большими вольностями и привилегиями. Одна контора в настоящее время располагается в Брюгге во Фландрии, вторая — в Лондоне в Англии, третья — в Бергене в Норвегии. То же самое было устроено и в Великом Новгороде в России, поскольку обыкновенно вся дорогостоящая чудо-продукция (woderwarck), а именно соболя, куницы, выдры, белка, горностай, ласка, а также множество воска и других дорогостоящих товаров — доставлялась [именно] туда, а потом уж через Ливонию в немецкие и прочие земли так, чтобы посредством [подобных] сношений повышалось благоденствие всех стран, городов и людей. Далее следует рассказать о том, что в то же самое время, как новая крепость, названная в честь великого князя, как о том было сказано ранее, незаконно (vor gewalth) была закончена, в День св. Леонарда (6 ноября 1494 г. — М. Б.) великий князь Московский, русский император, вопреки всем договоренностям и законам приказал немецких купцов, которые находились тогда в Новгороде, вместе с их священниками и капелланами, всего числом 48 человек, малых и старых, арестовать, лишив имущества, сорвать с них одежду и обувь, заковать в цепи и бросить в смрадную жуткую темницу, где они пребывали в заключении одни по три, а другие по девять лет, а также отобрать все их имущество, оцениваемое во много тысяч рижских гульденов. И хотя высокочтимый господин ливонский магистр направил много посланий и предпринял много трудов, чтобы освободить указанных купцов, чьи жизни и имущество прискорбным образом подверглись насилию, это оказалось невозможным, поэтому-то они и провели так много времени в суровом заключении. Как бы их ни хранила сила Господня, они все же не смогли вызволить свое имущество, о котором до сего дня хлопочут, но получают отказы. Помимо всего прочего, с того самого времени обычному пребыванию и торговле всех немецких купцов в Новгороде чинят препятствия, равно как и всякой другой торговле с русскими, в силу запрета их великого князя и императора. И хотя указанный господин магистр, приложив много старания и серьезности (ernstes), пытался [это] изменить, его в окружении названного великого князя не захотели выслушать, ведь тираны считают себя вправе попирать доброе отношение и доверие земли и городов таким невиданным образом, так что Ливония смогла представить себе (перспективу) противостояния, смерти, уничтожения (dadurch de Tyranen vermeynen als sich in der Wahrheit befindet, de merynge und Wohlmacht der Lande und Stedte so unvermarckt zu krenken, dar Livland Trost Ende Entsetzung sie von haben mochte). Причины, из-за которых немецкие купцы в Новгороде по приказу великого князя Московского, русского императора, отменившего мирные крестоцеловальные грамоты, скрепленные его собственными печатями из чистого золота, попали в описанное положение, помимо всего прочего, заключались в том, что в ганзейских городах одного русского схватили якобы за малый проступок и бросили в тюрьму. Его следовало судить по немецкому праву, поскольку существует решение, что в подобных случаях немца, если он за какую-либо вину и преступление будет взят [под стражу] и помещен в тюрьму, равным образом следует судить по русскому праву. Случилось так, что в городе Ревеле в Ливонии один русский, который изготовлял фальшивые ревельские шиллинги, после расследования его преступления в соответствии с городским правом был сварен в кипятке. Затем в том же городе другой русский, именитый купец знатного происхождения, был уличен в противоестественном сношении с кобылой и за это в соответствии с городским правом был сожжен. Несмотря на то что многие города, земли и antwyuel (?) сожалели, если бы подобное оставалось безнаказанным, прочие русские купцы, которые были в то время там (в Ревеле. — М. Б.), посчитали большим преступлением, что за такой будто бы малый проступок с уважаемым человеком обошлись столь недостойно, и вce заявили в открытую, что в их стране лучшие из знати или кого-то еще имеют обыкновение разбирать такие дела. Глумясь над правдой, они совершенно пренебрегали наказанием таких преступников или наказывали их недостаточно строго, а поэтому вкупе со многими другими выдумками, наветами и жалобами, которые все противоречили истине и закону, другие русские доставили то [известие] императору, великому князю Московскому, и просили отомстить за то, что в ганзейских городах, а именно в Ревеле, некоторых из них сварили и сожгли якобы совершенно без вины. Поэтому, тот великий князь строго приказал поместить в тюрьму немецких купцов, находящихся в Новгороде, арестовать их имущество и прекратить торговлю, как о том уже говорилось. Кроме того, он очень сурово и настойчиво потребовал от ливонских государей выдать ему нескольких бургомистров, ратманов и судебного фогта города Ревеля, которые осудили тех самых преступников, дабы те своими мучениями успокоили бы его свирепый гнев. Был в то время там один бургомистр, который вместе с тем, о чем сказано выше, был обвинен еще и в том, что вскрыл письмо указанного русского императора, сидя за столом и не проявив должного почтения. Однако в этом случае тиран не сумел осуществить свое намерение, поскольку господа и города Ливонии, взявшие на себя совместное обязательство спасти землю от крайней беды и гибели, пожелали отказать сумасбродному тирану в подобном произволе. Между тем тот же тиран так возгордился, что приказал город и замок Ревеля, прочный, прекрасный и хорошо укрепленный, вместе с башнями и стенами изобразить на серебре и выставить среди прочей серебряной посуды на своем столе, чтобы на него смотреть и размышлять, как ему одолеть эту крепость, из чего каждый разумный человек может узнать, насколько опасны и заносчивы злобные русские в своей глупости, пороках и сумасбродстве»[776].

Последний пассаж отнюдь не случаен, поскольку в силу парадоксальности представленной в нем ситуации служил автору отличной иллюстрацией «русской угрозы» (Rusche gefahr), лежащей в основе сочинения. Однако предыстория закрытия ганзейской конторы в русских летописях и этом «нижненемецком пропагандистском листке», как назвал «Прекрасную историю» Р. Виттрам, изложена практически одинаково. В обеих версиях в качестве главной предпосылки названы казни русских купцов в Ревеле. Абсолютного тождества нет: в русской версии употреблена формулировка, указывающая на множественность подобных случаев, в ливонском сочинении названы два прецедента с точным, подтвержденным другими источниками описанием. В отличие от своих соотечественников и современников автор «Прекрасной истории» готов был это объяснение принять, поскольку оно совпадало с его представлением о греховности, жестокости, коварстве и непредсказуемости «русских схизматиков»[777].

Сходство изложения событий русских летописей XVI в. и «Прекрасной истории» не может служить доказательством их объективности, поскольку было обусловлено происхождением версии из единого источника. Автор «Прекрасной истории» секретарь Плеттенберга Кристиан Бомховер в силу должности имел доступ к архивам Ливонского ордена, а как дипломат Римской курии в Нижней Саксонии и Вестфалии был знаком и с ганзейской корреспонденцией. Он использовал материалы переговоров об освобождении арестованных ганзейцев, которые шли в 90-х гг. XV в. Документы — с русской стороны обвинительные, с ливонской оправдательные — строились главным образом вокруг темы «ревельских казней», которые по воле Ивана III превратились в главное обвинение в адрес ливонской стороны. Бомховер последовал по пути, проложенному составителями русских летописей, и невольно стал популяризатором версии московского государя. Видение проблемы Немецкого подворья, запечатленное в «Прекрасной истории», впоследствии было воспринято ливонскими хронистами, а позже в качестве свидетельства экспансионистских устремлений Москвы перешло в труды немецко-прибалтийских историков XVIII — начала XX в.

Несмотря на историческое несоответствие летописных сведений, они вписались в представления о чинимых Ганзой препонах, мешавших русской торговле проникать на европейский рынок, и великокняжеской антиганзейской политики. Наиболее полно этот взгляд выражен в статье Н. А. Казаковой «Еще раз о закрытии ганзейского двора в Новгороде», название которой мы позволили себе использовать для данной главы. Рассказы летописей об «обидах» и «разбоях», причиненных в ливонских городах послам великого князя и иным его подданным, исследовательница выборочно дополнила данными иноземных источников-ливонских, ганзейских, шведских. Между тем ливонские источники позволяют увидеть совсем иную картину: ни один из них не содержит четкого представления о причинах, побудивших Ивана III упразднить новгородскую контору Ганзы. Это свидетельствует об отсутствии серьезных экономических, территориальных и политических разногласий Новгорода и Ливонии. В противном случае ливонцы и граждане ганзейских городов точно знали, в каком направлении искать корень зла.

Н. А. Казакова полагала, что решение о закрытии подворья Иван III принял внезапно, после получения известия о казни в Ревеле русского купца, что переполнило чашу терпения и заставило принять решительные меры против произвола ливонских властей[778]. Приведенные данные показывают необоснованность этого умозаключения.

Пришедшая из Новгорода весть о казни в Ревеле русского купца оказалась для самого Ивана III неожиданной и своевременной, дав возможность шантажировать Ревель, чтобы предотвратить его помощь Швеции. Возможно, князь понимал, что раздувание истории с наказанием за содомию мало способствует облику справедливого судьи, а сама история не могла служить убедительным мотивом нарушения мира, ареста купцов и прекращения торговли.

Действия городского суда не выходили за рамки торгового договора 1487 г. и мирного договора 1493 г. предусматривавших осуждение преступника местным судом и на основании местного права. Н. А. Казакова предположила, что нарушением закона было совершение казни без уведомления великокняжеских наместников[779]. Это требование включено только в договор 1493 г.[780], к которому ни Ревель, ни другие города Ливонии отношения не имели. Их магистраты руководствовались положениями русско-ганзейского договора 1487 г. скрепленного их печатями, а в нем такого пункта не было.

Следует согласиться с выводом А. Селарта, осуществившего наиболее детальный анализ обстоятельств «ревельских казней» и считающего, что они «являлись для великокняжеской дипломатии скорее подходящим поводом, чем истинной причиной» ликвидации ганзейской конторы в Новгороде[781]. Вопрос же о подлинных мотивах Ивана III до сих пор остается объектом научной полемики.

Трудно понять этот шаг накануне войны со Швецией, поскольку Ганза немедленно прекратила поставки в Россию металла и оружия. Во время похода русского войска в Финляндию Ливония могла, сославшись на нарушение великим князем договора 1487 г., выступить на шведской стороне. Ивану III пришлось бы вести войну на два фронта, при этом опасаясь Литвы и активизации новгородской оппозиции.

Закрытие Немецкого подворья могло иметь непредсказуемые последствия, для него нужно было обладать очень серьезными мотивами. Подавляющее число историков, и среди них С. М. Соловьев, Г. В. Форстен, Т. Шиман, Л. К. Гётц, П. Йоханзен, К. В. Базилевич, А. Л. Хорошкевич, солидарны с ливонцами-современниками событий, которые связали новгородскую акцию с заключением Москвой союзного договора с Данией[782].

Еще в июне 1493 г. датский король Юхан направил в Москву пробста из Росскильде Ганса Клауссона с предложением союза против Швеции и нашел отклик при дворе. В июле был составлен проект датско-русского союза, доставленный королю послами Дмитрием Ралевым и Дмитрием Заяцовым. 8 ноября 1493 г. тот скрепил его крестоцелованием, а в начале 1494 г. датский посол Давид принял крестоцелование Ивана III. Московские власти заявили о намерении восстановить старую границу со Швецией, которая существовала до Ореховецкого (Нотеборгского) мира 1323 г. Это предполагало согласие датского короля на отторжение от Швеции, которую он считал своим наследным владением, южной Карелии с погостами Саволакс, Яскис и Эйреня. Планировалось, что великий князь начнет войну со шведским губернатором Стеном Стуре.

Дания также обязалась оказать помощь великому князю в борьбе с Александром Ягеллоном и обеспечить его послам «чистый путь» через Данию и Швецию. Соглашение предоставляло подданным обоих государств свободу торговли, хотя, скорее всего, на этом пункте настояла датская сторона. Для Ивана III большее значение имело разрешение беспрепятственного проезда его послам по владениям датского короля — Финляндии, Швеции, Дании и Норвегии. Еще в 1491 г. в Нюрнберге послы великого князя пытались добиться от Максимилиана согласия на перенос маршрута следования русских посольств в Европу из Ливонии в Скандинавские страны и Данию. Дания была важна для Ивана III как поставщик оружия. Возможно, что в ходе переговоров с датским посольством в октябре-ноябре 1493 г. в Москве было достигнуто соглашение и о помощи датского флота русскому войску во время похода в Финляндию.

О мерах против Ганзы в тексте русско-датского договора ничего не говорится. Но проблема существовала: между Швецией и Ганзой имелся договор о взаимопомощи, и Стен Стуре надеялся в случае войны с датским королем получать от ганзейских городов деньги, оружие и солдат. Король Юхан знал толк в способах давления ничуть не меньше, чем его русский союзник, — в 90-х гг. XV в. он ограничивал ганзейские привилегии в своей державе, а также попустительствовал датским пиратам, грабившим в водах Балтики ганзейские корабли. Погром Немецкого подворья соответствовал логике поведения датского короля и являлся лептой Ивана III в общее дело разрушения шведско-ганзейских отношений. Именно это обстоятельство обеспечило «датской версии» большое число приверженцев среди историков. Однако следует иметь в виду, что можно говорить лишь о гипотезе, логически безупречной, но не подтвержденной документально. Уязвимость концепции вынудила предположить существование секретного пункта, дополнявшего русско-датский договор, в котором говорилось о ликвидации Немецкого подворья, но убедительных доказательств тому до сих пор не найдено.

Столь же гипотетична версия Н. М. Карамзина. Он полагал, что закрытие ганзейской конторы и арест купцов были вызваны горячим желанием государя всея Руси полностью сокрушить новгородскую автономию[783]. На такой же позиции стояли Л. К. Гётц и Ф. Доллинже[784]. С этим можно было бы согласиться, но к концу XV в. в связи с переносом значительного объема русско-ганзейской торговли на ливонские города деятельность ганзейской конторы в Новгороде неуклонно уменьшалась, и, как предполагает Н. Ангерман, участь ее была экономически предрешена[785].

Парадоксальность шага великого князя отмечается в исторической литературе. Н. С. Борисов, автор биографии Ивана III, отнес закрытие Немецкого подворья к его числу «сомнительных предприятий», заметив, «что не следует лишать московского князя права на ошибки»[786].

Основные версии, будь то «датская» или «антиганзейская», предполагают, что балтийское направление во внешней политике великого князя играло самостоятельную и важную роль. Не стоит забывать, что вплоть до середины XVI столетия важнейшей задачей для Московской великокняжеской династии оставалось объединение под своей властью всех земель с русским православным населением, которые уже с XIV в. определялись не иначе как «наша отчина».

Иван III ближе своих предшественников приблизился к реализации этой цели. После присоединения Великого Новгорода, Твери и Пскова перед ним встала задача распространения власти на ту часть русских земель, которая входила в состав ВКЛ. Являться «государем всея Руси» для Ивана III означало право также требовать отношения к русским людям вне зависимости от мест их проживания. Не простое упрямство заставляло его из раза в раз требовать от ливонских городов разрешения строить печи в прилегавших к православным церквям домах, «управы» на тех, кто чинит обиды русским купцам, и «чистого пути» за море, «влезая со своим уставом в чужой монастырь», чего в своей державе никому не позволял.

Ивану III трудно было заставить великих литовских князей — Казимира, а потом и его сына Александра — принять эту концепцию потому, что она шла вразрез с европейской традицией восприятия светской власти, предписывавшей государю осуществлять властные полномочия лишь в пределах его территории. Великий князь Московский оказался перед проблемой особой значимости и сложности, ибо на этот раз ему предстояло противоборство с правителями крупного государства, которые к тому же были связаны узами династической унии с еще более могущественными польскими государями. Но решать эту проблему было необходимо. Русские в Литве, не в пример Ливонии, составляли значительную часть населения, и, пока великий князь Московский не включил их в сферу своего влияния, он не мог считать свою «отчину» воссозданной.

Наступление на Литву не могло быть легким, и Иван III с 1470-х гг. тщательно к нему готовился. Даже Новгород и Тверь попали под его удар главным образом потому, что имели тесные связи с Литвой. Среди наиболее важных превентивных мероприятий, посредством которых великий князь рассчитывал подготовить свой успех в борьбе с польско-литовскими Ягеллонами, значилось создание в Восточной Европе антиягеллоновской коалиции[787], а также его «титулатурно-терминологические» споры с литовскими государями, чему в немалой степени могли поспособствовать его дипломатические сношения с Габсбургами и предполагаемое родство с императорской фамилией. Но эти планы не осуществились. В 1489 г. император Фридрих III не проявил интереса к развитию контактов с московским двором и не отправил в ответ на великолепные подарки и послание, присланные ему Иваном III, ни посольства, ни письма. Великий князь затаил обиду и годом позже, отправляя подарки Максимилиану Габсбургу, не почтил даром императора. Каким же должно было быть его раздражение, когда с Максимилиан поманил его миражом равноправного и взаимовыгодного договора, а потом за ненадобностью отставил.

Среди присущих Ивану III черт характера Н. С. Борисов особо отметил мстительность, которая была вопросом принципа[788]. С этим можно согласиться. Чтобы сохранить лицо, великий князь должен был произвести ответный удар, причем такой мощи, чтобы он эхом отозвался по Европе. Новгородское подворье и Ливония были единственными болевыми точками «Немецкой земли», которые оказались в его власти и на которые он мог оказать воздействие.

А. А. Зимин не случайно причислял Ивана III к политикам, «которые отличаются методичностью в решении поставленных задач»[789], и подготовка им новгородской акции подтверждает эту характеристику. Он тщательно подготовился. Союз с датским королем обеспечивал его послам путь за море через Скандинавские страны, минуя Ливонию.

Инициатива русско-датского договора исходила от датчан. У короля Юхана был отличный флот, но небольшая численность армии затрудняла действия против Стена Стуре, намеревавшегося покончить с зависимостью Швеции от Дании. Иван III, претендуя на возвращение трех карельских погостов, имел возможность организовать поход в глубь шведской территории, ослабить или даже полностью разбить непокорного шведского правителя, после чего датский король мог пожинать плоды его успехов. Юхан, по-видимому, предложил заключить брак между своим сыном и дочерью Ивана III. Условия русско-датского договора 1493 г. — военный союз и династический брак — напоминали русско-имперский договор 1491 г. и стали для Ивана III своеобразной компенсацией за неудачу русско-имперских переговоров, позволив сохранить присутствие в большой политике в качестве равноправного союзника и родича короля сильной европейской державы.

В Европе были уверены, что именно Юхан Датский спровоцировал московского государя на войну со Швецией. Имперский магистр Грумбах в 1496 г. в переписке с верховным магистром Тифеном позволил себе высказать предположение, что «Его Величество (император Максимилиан I. — М. Б.) более склонен не к шведскому правителю, а к королю Дании, который, как говорят, снова возбуждает русских против шведов (die Rewszen wider die Sweden uffgeweget habe)»[790]. Если принять во внимание, что Грумбах с 1494 г. являлся имперским князем и советником императора, то его высказывание следует рассматривать как позицию имперской политической элиты. О роли датского короля говаривали и в Ливонии.

До появления летом 1493 г. при великокняжеском дворе датских послов Иван III о войне со Швецией не помышлял. Еще в 1491 г. во время переговоров с Максимилианом великий князь продлил мир со шведами до Рождества 1493 г., после чего стал думать о более длительном соглашении. На Рождество

1492 г. он направил к шведской границе своего уполномоченного для ведения переговоров[791], в ходе которых именно его послы сделали шведской стороне предложение не ограничиваться двумя годами, как раньше, а продлить перемирие на десять лет[792]. Проблема «трех погостов» тому, видимо, не была помехой. Швеция, впрочем, предложением не воспользовалась и согласилась продлить мир лишь до лета 1495 г.[793] Но не прошло и года, как великий князь стал требовать означенные погосты и готовиться к войне.

Внешнюю политику Ивана III нельзя привязывать к проблемам территориальным, правовым, а уж тем более экономическим. Как нельзя привязывать к конкретной территории понятия «Русь», «империя», «цесарство» или «Рим», которыми начиная с 70-х гг. XV в. оперировал этот государь. Провозгласив Москву «новым Константинополем», он отнюдь не собирался отвоевать Царьград у турок и воцаряться в нем. Великий князь «не видел», «не замечал» межгосударственных границ, поскольку его власть в том ее качестве, как он это понимал, должна была присутствовать там, где Богу угодно было поселить русских православных людей и тем самым отметить сферу его, «государя всея Руси», юрисдикции. Ее границы не были очерчены ни правовыми документами, ни договорами и соглашениями, а волей Всевышнего. С этим связана и та легкость, с которой он нарушал подписанные договоры, немало шокируя тем непривычных к такому поведению европейцев, и его нежелание воспринимать доказательства обратного, которые приводили ганзейцы.

Три карельских погоста, из-за которых Московское государство оказалось втянутым в войну со Швецией, представляли собой обычные ясачные территории, населенные карелами, где не было русского населения. Их можно было назвать «отчиной» великого князя лишь потому, что они некогда принадлежали Великому Новгороду. Тем не менее великий князь завершив конфликт с Литвой, «почему-то решил, что настало время потеснить шведов»[794]. И это притом, что «русско-шведская граница оставалась неизменной с 1323 г. и у Москвы, в сущности, не было оснований требовать ее пересмотра»[795].

Какими миражами поманил Ивана III король Юхан, чтобы тот перебросил войска с литовской границы под Псков и Новгород, да еще так, что) го заметили ливонцы? Зачем в действительности понадобились эти три богом забытых погоста? Получить их в ходе Русско-шведской кампании не удалось, и про них благополучно забыли. Ни он сам, ни его сын и преемник Василий III (1505–1533) о них не вспоминали.

Ивану III нужен был союз с Данией, чтобы состояться в качестве участника большой политики. Война со Швецией, как и закрытие Немецкого подворья в Новгороде, стала еще одним способом продемонстрировать Европе свои силовые возможности. То, что все это имело отношение к Ливонии и Ганзе, «поддержавникам» Максимилиана Габсбурга, который в 1493 г. занял императорский престол, придавало его действиям вид мести за несбывшиеся надежды или за совершенное этим государем предательство. Ливония и Швеция были предметом забот Максимилиана во время переговоров с Иваном: он просил московского государя сохранять с ними добрые отношения. Когда от вожделенного союза с Империей у великого князя осталась только горечь воспоминаний, Ливония и Швеция должны были стать ареной демонстрации его властных возможностей.

Заключение союза с Данией (1493) и подписание мирного договора с великим князем Литовским (1494) создали Ивану III условия для начала действий по всем трем направлениям, вернее двум, поскольку Ганза и Ливония имели равное отношение к Немецкому подворью и выступали как единое целое. Однако возникновение сразу двух очагов напряженности могло привести к неприятным последствиям, и поэтому Иван III решил разыграть эти карты последовательно. Он заявил, что не начнет войну со Швецией раньше, чем истечет срок перемирия с ней, что должно было случиться летом 1495 г., а до этого времени полагал расправиться с подворьем и прижать к ногтю ганзейцев.

До осени 1494 г. ликвидация Немецкого подворья и удар по Ревелю казались ему преждевременными, поскольку по коридору Любек — Ревель — Новгород должны были проследовать послы Мануил и Даниил Ралевы, возвращавшиеся из поездки в Италию и Данию; вероятно, они вернулись в Москву в июне 1494 г. По этому же коридору должны были приехать в Москву столь нужные великому князю европейские специалисты, включая тех, которые были навербованы в Любеке Варфоломеем Готаном, — об их скором появлении предупреждал совет Ревеля Иоганн фон Ункель. Возможно, вняв его предупреждениям, ревельские власти с лета 1494 г. стали чинить препоны проезду западных мастеров. Известно, что в 1493–1495 гп Иван III активно искал другие пути для переправки мастеров из Европы, которые позволяли им миновать Ливонию, и пытался использовать для этой цели расположение господаря Валашского Стефана и крымского хана Менгли-Гирея, но столкнулся при этом с большими сложностями[796].

После того как Ревель прекратил или ограничил пропуск специалистов, участь ганзейской конторы в Новгороде была решена. Но великий князь ждал наиболее удобного момента, чтобы получить от закрытия Немецкого подворья еще и материальные выгоды. Он дождался смены там сезонных «гостей»: купцы, торгующие на подворье летом, уехали, а вместо них появились гораздо более богатые «зимние гости», которые заполнили церковь Св. Петра своими товарами и еще не успели растратить средства, припасенные ими для долгого зимнего пребывания в Новгороде.

Не меркантильные расчеты великого князя, а его политические амбиции предопределили участь ганзейской конторы в Великом Новгороде. Великий князь хотел произвести впечатление на Европу, которая в лице императорской фамилии так бесцеремонно дала ему понять, что в европейской политике он может рассчитывать лишь на роль статиста. Его желание в полной мере осуществилось. После 6 ноября 1494 г. вслед за Ливонией и ганзейскими городами во всей Германии и за ее пределами заговорили о «русской угрозе», нависшей над католическим миром.

Глава 2

Торговля с Ливонией и Ганзой после закрытия подворья (1494–1500)

Изучение русско-ливонской и русско-ганзейской торговли в российской и немецкой историографиях имеет давнюю традицию. Фундаментальные исследования историков рубежа ХІХ–ХХ вв. М. Н. Бережкова, А. И. Никитского, Г. Гильдебранда, Р. Хаусманна, П. фон дер Остен-Сакена, М. Гурланда, Г. Холина и Л. К. Гётца[797] хорошо известны каждому, кто занимается исследованиями «русской Ганзы»[798].

Советские и современные российские историки стали достойными продолжателями этой традиции. Работы М. П. Лесникова[799] и А. Л. Хорошкевич[800], посвященные структуре ганзейско-русской торговли, не утратили научной ценности. Огромное значение имели археологические раскопки в Новгороде. Е. А. Рыбина, в 1968–1970 гг. участвовавшая в исследованиях части Готского подворья, обобщила их результаты с данными письменных источников и изложила свои наблюдения в монографиях по новгородской торговле[801], и очерке по истории иностранных подворий, некогда существовавших в Великом Новгороде[802].

Говоря о достижениях зарубежной историографии послевоенного периода в области изучения «русской Ганзы», следует указать на ставшие классикой статьи П. Йохансена[803]. Ученый первым оценил значение, которое имели для развития ганзейско-русской торговли ливонские города. Из современных западных исследователей, занимающихся проблемами русско-ганзейского товарообмена, можно назвать имена У. Киршнера, П. Жанена, Н. Ангермана, Ю. Йенша, В. Дорошенко, В. Павуланса, X. Пиримяэ, Ю. Кивимяэ, А. Аттмана, Э. Хардер-Герсдорф[804] и др.

Наряду с товарообменом внимание современных исследователей привлекает изучение торговой практики и механизма получения прибылей в торговле западноевропейских стран с Великим Новгородом. Из отечественных специалистов в этой области работали И. Э. Клейненберг[805] и Н. А. Казакова, которую особенно занимала проблема русской торговой политики. Объектом ее исследований стали русско-ливонские конфликты, переговорные процессы и содержание договоров XIV — начала XVI в. Ганзы и ливонских ландсгерров с Новгородом, Псковом и Московским государством[806]. О позднем периоде в развитии ганзейско-русской торговли интересные наблюдения сделал шведский историк Э. Тиберг[807].

Между тем успехи исследователей далеко не исчерпали тему торговых контактов Великого Новгорода с Ганзой. В одной из своих статей Н. Ангерман обратил внимание коллег на то, что до сих пор нет серьезного исследования торговой деятельности русских за рубежом — в странах с ганзейским присутствием, прежде всего в Ливонии. Немецкий историк также сожалеет о малом количестве исследований, посвященных представлениям ганзейцев о русских людях, что многое могло бы прояснить в природе их экономических и политических контактов. Недостаточно известно также о торговле оружием и стратегическим сырьем, хотя к концу XV в. в условиях разгоравшейся «битвы за Балтику» она стала приобретать исключительно важное значение в ассортименте ганзейско-русской торговли[808]. Многие из названных проблем хорошо освещаются ливонскими и ганзейскими источниками смутных лет конца XV в.

Закрытие Немецкого подворья в 1494 г. нарушало условия торгового договора 1487 г. Новгорода и Пскова с ганзейскими городами, но самого договора не устраняло. В истории новгородско-ганзейских отношений не раз обитатели Немецкого подворья оказывались под арестом, а само оно под замком, но вскоре все возвращалось на круги своя. Инцидент 1494 г. произвел на современников шокирующее воздействие внезапностью, к которой присоединилось полное непонимание причин произошедшего. Закрытие подворья на этот раз в сознании ливонцев ассоциировалось с угрозой тяжелой войны: слухи о ней распространялись по стране и, учитывая передвижение русских войск вдоль границы, казались обоснованными. Уже нельзя было гарантировать скорого урегулирования конфликта, поскольку это зависело от великого князя Московского и его политической стратегии. Ведение переговоров Иван III доверил новгородским наместникам, которые согласовывали с ним свои действия, что приводило к их затягиванию.

Иван III не аннулировал торговый договор 1487 г., предоставив Ганзе самой решать его участь. Возможно, он ждал ответной реакции, чтобы определить свои дальнейшие действия. Самым неприятным для него могло стать вступление ганзейцев в войну на стороне Швеции[809], однако руководство союза на это не пошло. Вряд ли обеспокоенность судьбой новгородских пленников сыграла тут решающую роль. Как показали дальнейшие события, «заморские» ганзейцы проявили не слишком много усилий в деле их освобождения. Сообщение о происшедшем в Новгороде было отправлено любекским ратманам из Ревеля уже 20 ноября, как только там узнали об аресте своего посла и купцов Немецкого подворья[810]. Любек, как глава Ганзейского союза, созвал съезд представителей вендских городов, который должен был определить стратегию в создавшихся условиях, однако он начал работу только 8 апреля 1495 г. Его результатом стала директива, разосланная во все ганзейские города. В ней говорилось следующее:

«Спешим вас уведомить, что после переговоров мы здесь тщательно обсудили много разных дел, касающихся общего блага и купечества немецкой Ганзы, и приняли во внимание, какие притеснения, плач и скорбь выпали на долю вашим послам и купцам немецкой Ганзы, в полном спокойствии проживавшим в Новгороде, и ученикам, [которые] будучи невиновными, без всякого обвинения, без закона и вопреки всякой справедливости, будто настоящие язычники, без уважения и объяснений были схвачены, лишены их [товаров] и ввергнуты в темницу; и если можно что-либо благое сделать для того, чтобы избавить этих пленников от их мучений и освободить, то мы к этому абсолютно готовы. Однако мы посчитали за лучшее и единодушно одобрили, чтобы купцы из наших городов, ведущие торговлю в Ливонии, не везли бы и не посылали своих товаров в Нарву и на Неву; к тому же мы хотим написать гражданам Данцига, Дерпта и Риги, чтобы те из них, кто торгует в Ливонии, таким же образом отказались бы от этого; мы изъявили желание воздерживаться от этого столь долго, пока не разрешится дело с этими безвинными людьми. А еще мы очень хотим дружески вас просить, чтобы вы это дело при случае тоже тщательно рассмотрели и ради блага несчастных пленников и общей пользы соизволили серьезнейшим образом проследить, чтобы среди ваших купцов никто не отвозил бы в Нарву или на Неву каких-либо товаров, придерживаясь того мнения, что в этом, возможно, заключено единственное праведное средство, благодаря которому ваши послы и плененные купцы смогут покинуть темницу и им будет возвращено их имущество»[811]. Любекский съезд подтверждал постановление Бременского ганзетага 1494 г. о временном запрете на торговлю с русскими землями для ганзейских городов, как «заморских», так и ливонских. Условием ее возобновления стали освобождение задержанных в Новгороде немецких купцов и возврат их имущества.

Руководство ливонских городов и купечество не могли столь долго бездействовать. Освобождение пленных требовало оперативных шагов. К тому же до завершения навигации в портовые города Ливонии были доставлены большие партии товаров для торговли с русскими землями. Следуя запрету на прямую торговлю «заморских» ганзейцев с русскими купцами в ливонских городах, ливонцы закупили все завезенные товары, что сулило громадные убытки. Вендские города при этом особо не страдали — они уже получили свою долю от зимнего сезона в русской торговле и могли позволить себе не проявлять особого рвения.

Товары для Новгорода приходили большей частью в порт Ревеля, откуда переправлялись в сторону русской границы — в Дерпт, Нарву и более мелкие города, которые и стали основными заложниками ситуации. Ревель для импорта мог использовать связи с Выборгом, откуда ревельские товары переправлялись в Швецию и Финляндию, а вот пограничным Дерпту и Нарве нужно было срочно искать пути сбыта импортных товаров. Уже в начале января 1495 г. Дерпт и Ревель, добиваясь освобождения пленников и восстановления нормальных условий торговли, стали искать прямые контакты с новгородскими наместниками, которые были готовы к ведению переговоров. Ревель настаивал на том, чтобы до освобождения купцов прекратить торговлю с Новгородом и Псковом[812].

Иную позицию заняли Дерпт и Нарва. Прекращение торговли могло иметь для них очень тяжелые экономические последствия, а потому, невзирая на постановления ганзейского руководства и мнение Ревеля, они искали возможности для маневров, позволявшие им продолжать торговлю с их основным партнером — Новгородом. Ревельцы считали, что такое поведение вредит делу освобождения пленных, срывая торговую блокаду Руси. В январе 1495 г. городской совет Ревеля осудил поведение граждан Дерпта: «Однако, дорогие господа и друзья, мы не можем придумать, каким образом вызволить [задержанных в Новгороде] послов и купцов из подобной беды и скорби, если это вообще возможно, пока в Нарве и у вас [в Дерпте], как в эту зиму, обеими сторонами [ливонской и русской] ведется беспрестанная и активная торговля, вопреки шре и запрещению, [установленному от имени] всех [ганзейских] городов. По этой причине, как бы нам в ответ на ваши просьбы ни казалось необходимым и целесообразным вновь разрешить торговлю в Нарве и в вашем городе, мы не можем в ближайшее время пойти на это без разрешения городов, поскольку все труды, которые можно предпринять ради освобождения купцов, по нашему мнению, полностью бесполезны, пока купцы через жителей Нарвы в городе предоставляют свои товары на продажу новгородцам, а новгородцы продолжают вести торговлю через псковичей с вашими купцами»[813].

В новгородско-ганзейской торговле возникла нестандартная ситуация. Ливонские купцы опасались отправляться в Новгород, ганзейским руководством в 1494–1495 гг. были введены запреты на торговлю с русскими. Основными центрами русско-ливонского и русско-ганзейского товарообмена стали города в непосредственной близости от границы — Дерпт, Нарва, Пернау[814]. В ливонских источниках все чаще стало встречаться выражение «необычная торговля» (ungewonlicke kopenschopp), содержавшее оттенок незаконности и предосудительности. Торговый мир 1487 г. (как и другие русско-ганзейские договоры второй половины XV в.), был утвержден Ригой, Ревелем и Дерптом. Он предполагал их главенствующее место в русско-ганзейской торговле, но после закрытия Немецкого подворья и введения санкций обмен сконцентрировался в ливонских городах среднего уровня, не являвшихся правовыми гарантами русско-ганзейской торговли и не обремененными «неудобными» обязательствами, запретами и требованием Новгородской шры о прекращении торговли с русскими после арестов купцов на Руси.

Ригу, не торговавшую с Новгородом, это правило не волновало. Дерпт обладал особыми договоренностями с Новгородом и Псковом. Основная ответственность за выполнение установки шры и санкций «заморских» городов возлагалась на Ревель, традиционно связанный с новгородскими поездками и имевший прямое отношение к установлениям торгового мира 1487 г. Его власти не могли допустить, чтобы Дерпт и особенно Нарва, которые являлись не только деловыми партнерами их города, но и конкурентами, воспользовались ситуацией и упрочили позиции в новгородской торговле. «Заморские» ганзейцы, не желавшие терять барыши от торговли с Новгородом, без особой огласки обходили порт Ревеля и доставляли товары водным путем прямо в Нарву или Ригу, чтобы потом посуху доставить в Дерпт. Обо всех проявлениях этой «необычной» торговли можно узнать из жалоб городского совета Ревеля руководству Ганзы, поскольку они не имели возможности воздействовать на «штрейкбрехеров».

Несколько месяцев спустя последовала еще одна жалоба: «Незадолго до этого мы писали Вашей чести о необычной торговле с русскими, [которая ведется] в Дерпте и Нарве в то время, когда наши послы и купцы находятся в Новгороде в суровом заключении, вопреки старине и рецессу, принятому городами на последнем съезде в Бремене, и, особенно, в нарушении права и купеческой шры, возбраняющей во время, когда купцы находятся в Новгороде под арестом, кому бы то ни было отправляться для торговли в Россию ни сухопутным путем, ни по воде; в соответствии с положением, извлеченным из шры, мы подтвердили содержащиеся в нем наказания и штрафы для тех, для кого, как вы по прочтении [этого письма] поймете, это делается. Суровость этого положения и удерживает не одного доброго человека, который смог найти пути и возможность на время воздержаться [от торговли]; однако большинство [купцов] забыли о помощи бедным узникам, не обращают на это внимания и ведут торговлю с русскими, что, без сомнения, приведет к более длительному и суровому заключению послов и купцов, чем этого хотелось бы. Таковых преступников и нарушителей купеческого права и шры мы решили наказывать и штрафовать, но особенно мы желаем выступать против правонарушения, чтобы неизменным оставался обычай, [по которому] Дерпту и Нарве следует использовать для торговли надлежащие места, а не запрещенные законом, поскольку положения шры пользуются признанием и в вашем городе, и в других городах. Далее, дорогие друзья, хотя это и не зафиксировано в принятом городами рецессе и противоречит старине, не следует вести с гражданами Нарвы никакой торговли, поскольку в результате может пострадать русская торговля; тех же, кто ведет там такую торговлю, мы держим в сфере нашего внимания и пристального наблюдения, которое мы в связи с этим осуществляем и всегда осуществляли во имя общественного блага и процветания торговли; следует также разузнавать про тех ваших граждан, чьи товары, как поговаривают, перевозятся на кораблях при посредничестве кого-нибудь из граждан Нарвы, прибывших [в Любек] для этой цели»[815].

Жалобы Ревеля на граждан Нарвы и Дерпта позволяют воспроизвести усложнившуюся механику товарообмена между ганзейскими городами и Новгородом. Для осуществления «необычной» торговли Нарва подходила идеально, поскольку не являлась членом Ганзы и запрет торговли на нее не распространялся. Дерпт членству в Ганзейском союзе противопоставлял наличие у него особого договора с Псковом, который формально считался независимым от Московского государства. Именно на это обстоятельство делали упор, когда отклоняли выдвинутые Ревелем обвинения: «Почтенные господа и друзья, хотя и получилось так, что ваши люди смогли добиться у господина магистра запрета на торговлю в Нарве, которую, однако, мы ведем большей частью с Вашего согласия, следует во имя блага всей страны все эти установления и запреты согласовать с нами, поскольку у нас одних есть с псковичами договор и мы не желали бы получить ничего другого. Помимо этого, как мы недавно узнали из предписания господина магистра (Плеттенберга), присланного нашему почтенному господину [епископу], его милость [магистр] желает, чтобы наш почтенный господин и мы совместно с псковичами, с которыми у нас имеется особый мирный договор, [позволяли] любому человеку в пределах обеих областей — Дерптской и Псковской — [свободно] проходить и проезжать по старине. То же самое, т. е. поддержание мира в стране, следует соблюдать и в Нарве, дабы мы могли жить в мире так долго, сколько Господь Всемогущий в милосердии Своем и сколько мы с Его помощью сможем [этот мир] хранить. Уместно также заметить, что если по какой-либо причине мы захотим повести дело по-другому и не пожелаем дать псковичам разрешение на торговлю, свободный проход и проезд, то нам следует о том хорошо подумать, ибо, если будет нарушен мир, ничего хорошего из этого не последует; а если потом они [псковичи] первыми начнут причинять [нашей] стране поношение, для нас это добром не кончится, вот почему господа прелаты и ландсгерры, поскольку совсем не готовы к нападению, не хотят дать им к тому повода»[816].

Дерптцы не ограничивались ссылками на договор с Псковом, который истекал только в 1504 г. но одновременно апеллировали к их ландсгерру, епископу Дерпта Теодориху (Дитриху) и главе ливонского государственного сообщества магистру Ливонского ордена. Упоминание в жалобах ревельцев Новгородской шры, которая регламентировала торговлю и которую нарушали граждане Дерпта, Нарвы и других ливонских городов, косвенно подтверждает, что «необычная» (незаконная) торговля ливонских городов по-прежнему была ориентирована в основном на Новгород. Об этом свидетельствует и обеспокоенность Ревеля, именовавшегося «стапелем новгородской торговли»[817], возросшей активностью конкурентов. В силу географического положения Дерпт был тесно связан с Псковом, однако по мере развития «необычной» торговли он обратился к новгородскому рынку, благо что Ревель терял там позиции. Их проникновение было заметно еще до закрытия Немецкого подворья. Не случайно среди арестованных в Новгороде 47 купцов они составляли семь человек; уроженцами Дерпта были также староста подворья Ганс Хартвиг и священник Петровской церкви.

О Нарве вообще говорить не приходится: «ворота» Ливонии всегда привлекали русских купцов, которых стало еще больше после постройки Ивангорода. Последний привлекал их своим месторасположением, позволявшим использовать его в качестве приграничной фактории для складирования товаров в относительной безопасности и на близком расстоянии от рынка Нарвы. Новгородские купцы часто приезжали в Нарву и даже поставляли информацию нарвскому фогту — думается, из соображений чисто прагматических. Между новгородскими купцами и гражданами Нарвы завязывались тесные деловые отношения, которые, правда, не обходились без неприятных казусов.

Об одном неприятном случае свидетельствует жалоба нескольких русских купцов на ревельского бюргера Генриха Фегезака, заключившего с ними сделку по обмену воска на сукно[818]. Вскоре после получения им товара Ивангород подвергся нападению шведов, во время которого русский купец Флор (Floro) попал в плен, а его компаньоны Лука (Luco) и сын Флора бежали в Новгород. Фегезак со своим доверенным лицом Людвигом Клофтом нашел доступ на шведский корабль, где содержался Флор, и спросил у того, кому следует отдать сукно, чтобы оплатить доставку воска. Русский назвал имена граждан Нарвы Людвига и Фредерика Корфов, которые должны были доставить сукно компаньонам Флора в Новгород. Фредерик Корф часто бывал в Новгороде и имел возможность выполнить поручение. Новгородские купцы пытались через совет Нарвы взыскать со своего должника, уехавшего из Нарвы и не расплатившегося с ними. С позиции нарвского рата Фегезак поступил с русскими партнерами «не по обычаю», т. е. нечестно. Слово «ungewonlick», которое в ливонской документации часто использовалось в словосочетании «необычная торговля», без сомнения, передает представление о незаконности происходящего. Использование этого определения свидетельствует, что торговля ливонских городов вопреки запрету ганзейскими властями воспринималась как явление предосудительное, равнозначное мошенничеству.

Ливонские источники свидетельствуют, что русско-ганзейская торговля не прерывалась, но переместилась к русско-ливонской границе, а также на Неву и Лугу. Власти ливонских городов не всегда могли контролировать стихийно развивающуюся «необычную» торговлю, подчас противоречившую не только старине, но и нормам городского права. «Здесь находится один купец из Риги по имени Тони, — читаем мы в письме членов дерптского совета в Ревель в начале декабря 1498 г. — который сговорился с одним русским [купить] некоторое количество воска (wasse) взамен определенного количества сукна (laken). Воск был взвешен на весах у русских (uppe de Russchen waghe), а потом привезен в наш город; сукно же вопреки старине было вывезено из города [и положено] рядом с воском не берегу (аn den strant), и воск завесили на наших весах. Если бы все так произошло, то они совершили бы незаконную торговлю, чего мы не хотели допустить. А случилось это из-за одного маклера (mekeler), и маклера мы здесь призвали к порядку (angerichtet)»[819]. Очевидно, что власти города взволновал не сам факт противозаконной сделки, а то, что она производилась за пределами городских стен, на берегу реки Эмайыги, без выплаты пошлин. Упоминание о маклере-посреднике косвенно свидетельствует о широком распространении такого рода сделок.

В то время, когда «необычная» торговля все шире охватывала города Ливонии, доступ в Новгород для ливонских купцов также не был закрыт. Об этом мы узнаем из одного курьезного случая, связанного с засылкой в Новгород орденского шпиона, который должен был под видом нарвского купца оставаться на протяжении длительного времени[820]. Другой уроженец Нарвы, уже упоминавшийся купец Фредерик Корф, зимой 1495 г. легально жил в Новгороде и даже общался с представителями новгородских властей[821]. Можно предположить, что после ноябрьских событий 1494 г. торговать в Новгород ездили в основном граждане неганзейской Нарвы, которые могли, как и раньше, сколь угодно долго оставаться на постое в домах новгородцев.

Русско-ливонский товарообмен после закрытия Немецкого подворья мог существовать только в условиях активности русского, прежде всего новгородского, купечества. Массовый приток купцов в ливонские города прекрасно иллюстрирует психологическую сторону русско-ливонских торговых отношений, отсутствие у русских людей страха перед путешествием в земли латинян. Он неизбежно поселился бы в их душах в случае массовых притеснений, которые вменялись ливонцам в вину московским правительством. Власти ливонских городов были заинтересованы в приезде русских купцов, обеспечивали им «чистый путь» и давали возможность торговать по старине. Случаи нечестных сделок не влияли на характер отношений.

Отношение ливонских ландсгерров к русским купцам также оставалось лояльным. В июне 1495 г. епископ Дерптский публично заявил, что «во имя общего блага и земского мира» не хочет запрещать торговлю с русскими в Дерпте, чтобы не раздражать русские власти и осложнять ситуацию[822]. Магистр Плеттенберг также не препятствовал торговле своих подданных в Нарве, Пернау и других городах орденского подчинения. Более того, он старался устранить саму причину введения торговых ограничений и добиться освобождения новгородских пленников. На ландтаге 29–31 марта в Вальке он и представители ливонских «сословий» заслушали отчет дипломата Иоганна Хильдорпа, который еще в начале зимы был направлен к Ивану III, а по возвращении из Москвы сообщил, что великий князь намерен соблюдать с Ливонией мир и для его подтверждения вскоре пришлет к ливонским ландсгеррам посольство[823].

Послы прибыли в главную резиденцию магистра Венден 28 апреля 1495 г., но ситуацию в торговле прояснить не смогли. «Когда же мы, со своей стороны, через нашего переводчика Иоганна Хильдорпа один, два или три раза пытались выяснить у послов, не имеют ли они от великого князя какого-либо указания относительно пленных купцов, благодаря которому купцов можно было бы освободить из тюрьмы и вернуть им их имущество, чтобы купцы с обеих сторон могли приезжать, перемещаться, покупать и продавать [свои товары]. Послы же велели нам сказать, что у них относительно пленных купцов от великого князя нет никакого приказания; то, по их словам, знает Бог и великий князь»[824]. Для восстановления торговли послы не располагали полномочиями.

По инициативе Ревеля и Дерпта было созвано совещание по вопросу русско-ганзейской торговли 21 июня 1495 г. в городке Ваве, расположенном на полпути между этими городами. Рига участия в нем не приняла, но, по-видимому, ее отношение к проблеме согласовалось с позицией дерптцев. Представители городов «основательно обсудили [проблемы] пленных послов и купцов, а также общественного блага и приняли решение, чтобы, во-первых, относительно их [«заморских» городов] желания приостановить торговлю в Дерпте и Нарве и прекратить отправку товаров кораблями по Нарове и Неве, мы признали за лучшее то, что торговлю в настоящее время останавливать нецелесообразно, поскольку нужно опасаться, что пленные послы и купцы окажутся в более тяжелом, нежели сейчас, притеснении, унижении и содержании под стражей, поскольку великий князь Московский пренебрегает упадком торговли и не обращает внимания на убытки, которые терпят в настоящее время его подданные, о чем мы имеем известия; кроме того, эта страна [Ливония] и, особенно, епархия достопочтенного господина [епископа] Дерптского из-за этого могут быть втянуты в войну, а посему его милость [епископ Дерптский] не хочет утверждать прекращение торговли в городе Дерпте во имя всей страны и всеобщего блага, а также ради сохранения мира». Постановление, принятое ливонскими городами, было направлено в Любек[825]. Одновременно города обратились к Плеттенбергу с просьбой послать в Москву еще одно посольство за счет купцов, чтобы добиться освобождения пленников и устранить препоны для восстановления торговли[826].

Между тем 8 июля в Ливонию из Любека направили строгое предписание о неукоснительном соблюдении торговых санкций и осуждающее обходные маневры: «Мы… на этот раз признали наилучшим, что полезно и совершенно необходимо всем воздерживаться от такой необычной и неподобающей торговли, купцам же, проживающим в наших городах и имеющим дела в Ливонии, [следует] на этот счет самым серьезным и строгим образом запретить под страхом наказаний, определенных в соответствующем пункте шры, отправлять русским товары, а также вести дела или торговлю с кем-нибудь из новгородцев, московитов, псковичей и прочих, кто является подданными великого князя, до тех пор, пока дело с пленными купцами и их товарами не будет идти другим, более успешным и лучшим образом. Кроме того, нашим настоятельным пожеланием является, чтобы вы в силу имеющейся у вас власти серьезнейшим образом приказали купцам, проживающим в ваших городах, воздерживаться от этой необычной торговли под страхом тех же самых строжайших наказаний и оповестили всех, чтобы они воздержались от этой непривычной торговли, а также не отвозили бы никаких товаров в Нарву и не привозили бы ничего оттуда ни по воде, ни посуху»[827].

Вероятно, это послание ганзейского руководства было отправлено раньше, чем в городах Немецкой Ганзы, получили известие о совещании в Ваве. У городского совета Ревеля, на который возлагалась основная ответственность по проведению в Ливонии ганзейской политики, оказались две взаимоисключающие директивы, но он справился: «…после получения письма от вас и других городов [от 8 июля] мы, страстно желающие того же, запретили нашим купцам, в соответствии с их суровым волеизъявлением, торговлю с русскими, и на основании этого запрета товары, которые уже были завезены в Нарву, а также и те, которые хотели переправить в Дерпт, задержали и арестовали». При этом было отмечено, что поскольку магистр Плеттенберг организует в Москву новое посольство, совет пошел на уступки. «Мы подумали, что в период отправки посольства разрешение торговли, которое, возможно, может принести несчастным пленникам еще больше гнета и печали, осталось не замеченным великим князем и его под данными, и приказали, чтобы купцы, доставившие товары в Нарву и Дерпт, могли там их продавать и хранить». Дерпту в результате была предоставлена возможность легально продавать русским купцам уже завезенные в город товары; Нарва и Пернау, вероятно, пользовались таким же разрешением. Дальнейшая судьба торговли с Новгородом и Псковом ставилась в зависимость от исхода переговоров в Москве: «Когда потом во время осуществления посольства станет ясно, как обстоит дело с пленными послами и купцами, тогда можно будет решать, как дальше быть с торговлей»[828].

Переписка членов ревельского совета лета и начала осени 1495 г. дает исчерпывающее представление о восприятии политики запретов магистром Плеттенбергом. В одном из писем говорилось: «Письмо вашей милости, отправленное к нам с нашим служащим Германом [Хагеном] и содержащее, среди прочего, сообщение, что ваша милость недовольны тем, что мы запретили вести товары в Россию… мы получили и со смиренным почтением прочли. По этому поводу мы почтительно спешим сообщить вашей милости, что то, что вашей милости представляется несправедливым, а именно что мы запретили торговлю, а также отправку товаров в Россию, о чем по приказу вашей милости должен был передать нам на словах посланец нашего совета господин Дитрих, было нами запрещено по строгому приказу и предписанию вендских городов, уполномоченных на то всеми [ганзейскими] городами, которые были переданы Данцигу, Риге, Дерпту, Пернау и нам и которые нас никоим образом не могли обойти». Сославшись на директиву «заморской» Ганзы, ревельцы поспешили заметить, что уже разрешили свободно торговать с русскими в Нарве и Дерпте нераспроданными товарами. Вместе с тем они сообщали: «…но что касается товаров, находящихся у нас в городе, которых, впрочем, не так много, поскольку после введения запрета в страну ничего не поступало, мы запретили обогащать ими русских и вывозить их к ним»[829]. Той же теме было посвящено письмо ревельского рата дипломату Иоганну Хильдорпу, которому предстояло ехать с посольской миссией в Москву[830].

Оправдываясь перед магистром и демонстрируя желание продолжать свободную торговлю, власти Ревеля между тем пытались помешать развитию торговли Дерпта и Нарвы. Есть упоминание о случае, когда они, ссылаясь на распоряжение Ганзы, не позволяли вывозить из своего города товары, закупленные бюргерами этих городов для продажи в России. «Вы недавно нам написали, — значилось в их письме в Нарву, — чтобы мы оставили у себя в городе ваши и ваших граждан товары и позаботились [о них], дружески желая, чтобы ваши граждане и их товары оставались свободными… Сообщаем вам, дорогие друзья, что мы ваших граждан или ваши товары не удерживали, но все купеческие товары, как наши, так и ваши, в соответствии с приказом и настоятельной просьбой заморских городов, дошедшими до нас, мы арестовали, и не в силах это никоим образом преодолеть и вопреки приказу городов разрешить [переправку] в ваш город какого-либо товара»[831].

В августе Любек обратился к вендским городам с предложением отозвать решения ганзетага от 8 апреля и разрешить купцам вести торговлю с русскими в городах Ливонии, поскольку ливонцы, которых эти запреты касались в первую очередь, их все равно не соблюдают[832]. 17 августа 1495 г. запрет на торговлю с русскими городами был окончательно снят; сообщая об этом, власти Любека особо отметили, что пошли на этот шаг под воздействием решения в Ваве. Хотя основное требование Ганзы об освобождении плененных не было выполнено, Любек разрешил «как прочим вендским городам, так и нашим гражданам и купцам совершать новгородские и ливонские поездки»[833].

В Ливонии с нетерпением ждали этого решения. «До нас дошла весть, — писали городские власти Дерпта в Ревель, — будто бы наши друзья, господа из Любека, в утешение пленным послам и купцам отнеслись с согласием и одобрением к принятому в Ваве постановлению не запрещать торговлю с русскими и сверх того даже разрешили в пределах всей страны [проводить] корабли и [провозить] товары; письма о том и их ответ, адресованные Вашей чести и нам, без сомнения, [уже] дошли; если это так, то нам хотелось бы сразу получить [о том] уведомление». В этом письме есть также, как в вышеприведенной корреспонденции, упоминания о запрещении вывозить товары из Ревеля в места, где осуществлялась «необычная торговля». «Поскольку вы [ревельцы] не желаете давать разрешение на вывоз из вашего города товаров, — жаловались граждане Дерпта, — а именно соли, грядущей осенью мы можем испытать в ней недостаток, а посему мы предполагаем ввести запрет на продажу русским соли и думаем соблюдать его в городе повсеместно вплоть до той поры, пока не получим ответ ваших милостей. Достопочтенные господа и добрые друзья, наша дружеская просьба состоит в том, чтобы вы, в соответствии с решениями, принятыми, одобренными и утвержденными в Ваве и Вендене нашими представителями во благо пленных послов и купцов, а также ради общего благополучия, как о том мы уже писали любекцам, отнеслись к ним благосклонно и свободно пропускали товары, чтобы можно было бы осуществлять торговлю вплоть до того времени, когда понадобится принять другое решение»[834]. Из приведенного следует, что запретительные меры Ревеля были направлены на снижение предпринимательской активности конкурентов из числа ливонских городов. В то же время последние по причине сокращения подвоза товаров из ревельского порта вынуждены были ограничивать русский экспорт.

Соль являлась важной статьей ганзейского экспорта в русские земли. Значительная ее часть предназначалась Пскову, поскольку Новгород обеспечивал свои потребности за счет солеварен Старой Руссы. Собственные запасы не исключали интереса новгородских купцов к закупкам соли из Европы. Русская соль была грубой и с примесями, в то время как соль люнебургской Салины или с берегов Травы отличалась белизной, тонким помолом и отсутствием инородных добавок. Новгородская элита предпочитала именно ее и была готова платить за это значительные суммы[835]. Важную роль, которую соль играла в торговле Великого Новгорода, подтверждается тем, что условия ее продажи стали предметом серьезных разногласий с ганзейцами в 1488–1489 и 1493–1494 гг. Требование русской стороны о ее завешивании вызвали протест поставщиков, а руководство Ганзы приняло решение о недопустимости торговли на таких условиях.

Сокращение легального вывоза способствовало распространению контрабанды. Как-то на русском берегу у стен Ивангорода были повешены трое рыбачивших на Нарове ливонцев, что привело в негодование крестьян и горожан на ливонской стороне. «В тот самый момент, — докладывал фогту Нарвы замещавший его на тот момент хаускомтур, — приблизился к валу один новгородский купец, у которого было 4 ласта соли, 18 пфеннигов и немного серебра, а крестьяне напали на русского и сразу же захотели изрубить его на мелкие кусочки. Я почувствовал опасность и запретил им это под страхом смерти. Отпустить его крестьяне не хотели и доставили в замок. Я забрал его у крестьян, чем и спас его шею»[836]. В том же письме тема соляной торговли была продолжена: «…сюда прибыл один шкипер, который ездил на Неву с солью и прочим товаром из Ревеля» — эти слова хаускомтура Нарвы указывают на еще одно место продажи прибыльного товара — на Неве, вероятно, в каких-то торговых местечках, хорошо известных шкиперам ливонских кораблей.

Из документа видно, что должностные лица Ливонского ордена реагировали на «необычную торговлю» спокойно и не препятствовали ей. Фогт Нарвы Штрик писал магистру: «Спустя некоторое время я тоже позволил другому русскому вывезти из города в Россию повозку с солью». И далее: «Поскольку крестьяне за валами снова схватили какого-то новгородского купца, прошу Вашу честь написать мне, что мне надлежит делать с ним и его добром, если крестьяне за валами не расправятся с ним, что я им, впрочем, запретил под страхом смерти»[837]. Нападения ливонских крестьян на новгородских купцов, особенно тех, кто торговал контрабандно, были вызваны жестокими расправами с ливонскими рыбаками-браконьерами. Остановить браконьерство было трудно, поскольку до постройки на берегу Наровы Ивангорода ливонские и русские крестьяне, имевшие довольно неопределенное представление о границе, рыбачили относительно свободно на реке. Власти новой русской крепости жестокими мерами пытались пресекать подобную практику. Орденское руководство также наказывало за браконьерство, но гораздо мягче, что казалось ливонским крестьянам несправедливым и порождало самосуд.

Процветание незаконной торговли солью в Ливонии свидетельствовало о широком спросе на нее в Новгороде и других русских городах. Можно предположить, что велась она на основе «старины», т. е. без предварительного завешивания, на чем продолжали настаивать новгородские власти — в противном случае факты завешивания были бы отмечены в ганзейской переписке. О том, что русская сторона не собиралась уступать, когда речь шла о порядке соляной торговли, свидетельствуют документы конца 1497 — начала 1498 г. связанные с подготовкой к переговорам в Нарве. Городской совет Любека потребовал от сограждан, направлявшихся в Нарву, не отступать от старины при обсуждении порядка соляной торговли[838].

Ганзейская деловая переписка сообщает о цветных металлах, которые через ливонские города ввозились «заморскими» ганзейцами в Новгород. Их импорт имел большое значение для развития новгородских ремесел[839]. Современные исследователи выяснили, что только небольшая часть меди и олова поступала из русских пределов (с Камы)[840].

Ливонские ландсгерры запретили вывоз металлов в Россию. Это произошло еще до закрытия Немецкого подворья, поскольку в письме 1495 г. говорится, что запрет действовал в Дерпте на протяжении длительного времени. Можно предположить, что его ввели в 1492 г., когда из-за строительства Ивангорода русско-ливонские отношения дали трещину. Граждане Дерпта указывали, что «русским не разрешается продавать медь (capper), свинец (blіі), металлическую посуду (grapengudt) и проволоку (drat) или… подобное, что может причинить вред христианству». Помимо нужд церкви цветные металлы шли на производство оружия и при обострении отношений подлежали исключению из экспорта. Заявив о готовности прекратить их поставки, дерптцы просили ратманов Ревеля прояснить вопрос о продаже олова (tiine), вывоз которого продолжал осуществляться[841].

Цветные металлы поступали в Россию в виде лома и готовых изделий. В декабре 1497 г. члены дерптского рата сообщили ревельским корреспондентам: «…мы в нашем городе запретили русским продавать медь, старую и новую, а также всякого рода металлическую посуду, свинец, порох, селитру, серу, клавант (elavant) или железную проволоку, пушки, вооружение (harnisch), доспехи (pantezer), коней и всякого рода оружие и конскую сбрую (resscopp), чтобы можно было защитить христианство; однако разрешили олово и оловянные кувшины, латунный лом (geslagen missinck), латунные котлы, противни и маленькую латунную проволоку (cleiin missinges drath)»[842].

Продажа верховых лошадей в русские земли возбранялась решением ливонского ландтага от 30 марта 1495 г.[843] Запрет на продажу оружия действовал в Ливонии постоянно, но при этом поток его контрабанды никогда не прекращался. О торговле оружием и боеприпасами, к сожалению, мало известно[844], поскольку она производилась без излишней огласки и оставляла лишь слабый след в ливонской документации. О ней можно узнать из инструкции, которую вручили своей делегации в мае 1498 г. на ганзетаг в Любек члены городского совета Данцига. Его представители должны были заявить, что из-за «нападений великого князя Московского» и ввиду «просьб ливонского магистра» «дело не может быть изменено так, чтоб купцам разрешили торговать мушкетами до тех пор, пока обстоятельства не приобретут другой вид». При этом оговаривалось, что граждане города могут осуществлять их продажу в Литве, коронных польских землях и «нашей земле» в Любеке[845]. Инструкция подтверждает, что ранее ручное огнестрельное оружие попадало на вооружение войска Ивана III из Данцига через ливонские города и Новгород.

Тем же путем поступала и сера для изготовления пороха. В Ревеле поставками занимался и бургомистр Иоганн Ротерт. В 1500 г. он рассказал членам ревельского совета, будто в 1494 г. поручил своему приказчику Тидеману Больтену отвести в Нарву 8 бочонков серы (swevels), которые тот передал гражданину этого города Гансу Кохелену. Из 8 бочонков 4 отвез в Новгород Герман Зварте, «когда торговля этим и прочими товарами, ныне запрещенными, еще была свободной». В числе обитателей Немецкого подворья Зварте был арестован новгородскими властями, а спустя годы оказался одним из четырех ревельцев, которых продолжали удерживать в заключении после освобождения большинства пленников. В тюрьме он умер, а четыре бочонка оставались в Нарве у Ганса Кохелена. После смерти последнего, когда в связи с подготовкой к войне поездки в Новгород прекратились, бургомистр Ротерт дал распоряжение Хайцу Паттинеру забрать эти бочонки у вдовы Ганса. Об этом узнали фогт и нарвский рат, которые изъяли у Паттинера серу, но одновременно пошли разговоры, что Паттинер эти 4 бочонка собирался продать русским. Это и заставило бургомистра объяснять совету их происхождение[846]. Правдивость повествования трудно и подтвердить, и опровергнуть; неоспоримым является наличие канала доставки в Новгород стратегического сырья.

Власти Ревеля старались обуздать предпринимательскую активность Дерпта в «незаконной» торговле. Подобную же политику ревельцы проводили и в отношении Нарвы. Его считали «русскими воротами» Ревеля, но к концу XV в. этот небольшой пограничный городок (stedeke) стал быстро развиваться и претендовать на самостоятельность, с чем не мог смириться его «старший брат». Нарва не входила в Ганзу, и на нее не распространялись запреты, из-за чего она стала главным центром «необычной» торговли, но и не могла рассчитывать на участие союза в разрешении споров с Ревелем. Помощь пришла с другой стороны: ограничивая нарвскую торговлю, Ревель ослаблял ее обороноспособность, чего не мог допустить магистр Плеттенберг. «Бургомистр и совет города Нарвы с горечью уведомили нас письмом, — писал он в Ревель в октябре 1495 г., — что вы запретили гражданам Нарвы торговлю в вашем городе, которую жители Нарвы имеют обыкновение вести, чтобы [себя] содержать и поддерживать, сообщив нам, что таким запретом жителям Нарвы причиняется заметный ущерб, и если дело и далее так пойдет, то такое отношение приведет к упадку этого городка (stedekes)». Нарва была нужна как крепость, и магистр принял меры, чтобы ее граждане, лишившись доходов от торговли, не покидали город и не лишали его защитников[847].

Политика ревельского руководства была связана с тяжелым положением, в котором к началу 1496 г. оказался сам город. Таможенная книга Любека за 1492–1496 гг., в которой регистрировались все проходящие через его порт корабли, свидетельствует о резком сокращении плаваний ганзейских кораблей (и грузопоставок) в Ревель[848]. Г.-Ю. Фогтхер подсчитал, что если в 1495 г. общая стоимость вывезенных из Любека в Ревель товаров исчислялась в 15 538 марок, то годом позже она равнялась лишь 2594 маркам[849]. Немецкий историк предполагает, что более чем пятикратное сокращение грузопотока в Ревель было связано с поразившей город чумой и Русско-шведской войной 1495–1497 гг.[850] Однако сами ревельцы объясняли это введением экстраординарной пошлины с поступающего в Ревельский порт импорта. По расчетам руководства Ганзы, полученные средства должны были покрыть расходы на переговоры магистра Плеттенберга с Иваном III об освобождении ганзейских купцов.

Введение пошлины привело к тому, что «заморские» ганзейцы, привозившие в ливонские города товары, изменили маршруты следования и стали пользоваться портом Риги, из-за чего Ревель оказался на голодном пайке. Граждане Ревеля не раз заявляли о своем недовольстве ситуацией. «Кроме того, — говорится в письме ревельских ратманов, направленном в Дерпт в конце мая 1497 г., — что касается слишком большого убытка, ущерба и денежных расходов из-за пошлины, взимаемой с купеческих товаров для пересылки [средств] пленным купцам, о чем вы и посланцы прочих вендских городов недавно писали нам, то лишь Господь Благословенный в силах избавить [от этого]. Как вам не безызвестно, происходит и еще будет происходить так, что дерптские товары, которые провозят через всю страну в Ригу, а из Риги в ваш город (Дерпт. — М. Б.), должны освобождаться от этой пошлины, о чем сообщается в Ваших письмах, чем мы, вроде бы, должны быть довольными, однако нам подобное представляется недопустимым, учитывая то, что мы у себя в городе, в соответствии с предписанием купеческой шры и справедливостью, сами, неся немалые убытки, в отместку за плененных немецких купцов, продолжаем вызывать недовольство русских купцов, не допуская их [в город], и сами же первыми оказываемся в дураках, поскольку в то же самое время они и ваши [граждане] из того, что вы разрешаете русским приезжать в ваш город, полной мерой извлекаете прибыль и пользу. А поскольку мы еще и требуем пошлину с купеческих товаров, мы тем самым… отваживаем от себя купцов и уступаем их Дерпту, и в результате там торговля с русскими осуществляется в гораздо больших размерах, нежели в Нарве; ведь чтобы уберечь товары от пошлины, их без огласки отсылают оттуда через всю страну в Ригу. Это приводит к ущербу и убыткам не только для нас одних, но и для всего купечества, из-за чего также, вероятно, происходят дурные и ложные представления, будто бы пошлина дорого обходится, а посему желательно, чтобы купцы вместе с вами приняли решение по поводу [вашего] города, который вместе с нами должен быть обложен пошлиной»[851].

Когда в феврале 1497 г. магистр Плеттенберг дал ревельскому руководству указание направить в Нарву людей для защиты, ревельцы ответили, что для них это «совершенно невыносимо, поскольку мы с городом Нарвой имеем дел не больше (nicht mer to to donde hebben), чем другие купцы, которые через своих приказчиков (gesellen) ведут там гораздо большую торговлю, чем мы». Они полагали, что к оказанию помощи Нарве следует привлекать также Ригу и Дерпт. Ревельцы жаловались, что в их городе в настоящее время «торговля всяким товаром между русскими и немецкими купцами ослаблена»[852]. Сведения Таможенной книги Любека подтверждают достоверность этих слов.

Распространение в Ливонии «незаконной торговли», не поддающейся контролю и регламентации, волновало руководство Ганзы. Успех переговоров в Нарве, которые должны были начаться 2 февраля 1498 г., мог привести к ликвидации торговых санкций и восстановлению легальной торговли, однако они закончились провалом. После этого ганзетаг в Любеке в мае и июне 1498 г. принял решение в ближайшем будущем рассмотреть возможность переноса ганзейской конторы из Новгорода в другой город. Предполагалось также распространить запрет торговли с русскими на Ригу, Дерпт и Ревель, которые попустительствуют «необычной» торговле и тем самым ослабляют позиции Ганзы в отношениях с русскими[853]. Решение по столь важному делу полагалось принять после его внимательного рассмотрения в советах всех вендских городов, но до этого не дошло. Возможно, причина в позиции Плеттенберга по отношению к «заморским» ганзейцам: вместо многочисленных просьб об оказании Ливонии финансовой и военной помощи в его корреспонденции обозначились жесткие условия. «Господин ливонский магистр, — писали в связи с этим власти Любека, — те [ганзейские города], которые не окажут стране [Ливонии] помощи, утешения и содействия, возможно, обложит тяжелой пошлиной»[854].

Вопросы русской торговли рассматривались и на ливонском ландтаге июля 1498 г. в Валке. На нем был установлен перечень запретов на продажу русским, включавший цветные металлы и изделия из них, повторявший наименования 1495–1496 гг., но с добавлением: «Малый латунный прут (cleiin missinges drath) не запрещен, однако не следует купцам разрешать продавать его в Нарве»[855]. Тогда же выяснилось, что металлами торгуют не только граждане Нарвы, но и рижане, которые, вопреки запрету, сбывали малые партии меди псковичам[856]. В рецессе июльского ландтага 1498 г. содержится еще одно любопытное замечание: «Если у русских с датским королем дела будут обстоять так же [хорошо], то русские из его земель (uth synen landen) получат достаточно меди»[857]. Здесь содержится намек на поставки цветных металлов из Дании, но, к сожалению, более подробных свидетельств существования «датского» канала поставок вооружения и стратегического сырья ливонские документы не содержат.

Вопрос о вывозе из Ливонии в Россию цветных металлов поднимался еще раз на собрании представителей ливонских городов 10 сентября 1499 г. Среди запрещенных товаров вновь фигурировали «медь, старая и новая, котлы, металлическая утварь, старая и новая, свинец, железная проволока, доспехи (panser), оружие (harnisch), пушки (bussen), самострелы (armburste), порох, сера и все прочее вооружение»[858]. Один из пунктов рецесса посвящен лошадям, которых, вопреки запрету 1495 г. «продают в Нарве, Риге и Ревеле и вывозят из Вика (северо-западной части Эстонии. — М. Б.) чем ослабляют страну»[859]. Повторяемость запретов на вывоз из Ливонии лошадей, вооружения и сырья, используемого для его изготовления, является доказательством несостоятельности подобных постановлений. Можно добавить, что еще один запрет такого рода присутствует в рецессах январского ландтага 1501 г.[860], собравшегося накануне войны с Россией.

Даже Ревель, который ранее выступал ярым сторонником политики запретов, под воздействием резкого сокращения подвоза товаров из Германии к концу 90-х гг. втянулся в «необычную торговлю». После неудачных попыток блокировать нарвскую торговлю в 1495–1496 гг. ревельцы перешли к открытому сотрудничеству с нарвскими бюргерами, чтобы вместе с ними столкнуться с новой проблемой. Участившиеся нападения русских вооруженных отрядов на ливонскую территорию и отсутствие реакции новгородских властей заставили магистра Плеттенберга запретить торговлю в Нарве. Чтобы представить себе вынужденный характер решения, следует вспомнить, что в предыдущие годы магистр настаивал на необходимости там продолжать торговлю и призвал к порядку Ревель, вознамерившийся ее блокировать. На этот раз Ревель тоже не разделял позиции ливонского магистра. Ревельские ратманы писали Плеттенбергу в марте 1500 г: «Все купцы Немецкой Ганзы, ведущие торговлю в Нарве, пишут нам, что им там мешают торговать с русскими и чинят препятствия вопреки земскому миру, в соответствии с которым русские по всей стране в городах и селениях пользуются разрешением торговать и перемещаться. А по какой причине там [в Нарве] торговля ограничивается больше, чем повсюду в других местах страны, многим непонятно, и они не знают, что им следует предпринимать. Поэтому мы со всеми купцами почтительно просим Вашу милость позволить купцам вести торговлю с русскими в Нарве подобно тому, как это происходит в других местах»[861].

Отметим, что даже в предвоенном 1500 г. русские купцы в Ливонии, за исключением Нарвы, имели полную свободу торговать и перемещаться, как то предписывал договор 1487 г. «Чистый путь» — этот неотъемлемый элемент русско-ганзейской старины — признавался ливонскими ландсгеррами и был ограничен только в одном пункте и при этом только на определенный срок. Доказательством служит ответное письмо Плеттенберга в Ревель от 18 марта 1500 г. «Вы нам писали, что от купцов Немецкой Ганзы, торгующих в Нарве, вам пришла жалоба, в которой они сообщают, что внутри и за пределами страны чинят препятствия их свободной торговле с русскими, в то же время названным русским разрешено свободно торговать по всей стране в городах, селениях и деревнях, за исключением Нарвы; и то, что они не знают и не понимают, по какой причине торговлю в Нарве следует ограничивать больше, чем в других местах, как о том вновь излагается и сообщается в тексте вашего письма, которое мы по прочтении большей частью восприняли и во всех отношениях осознали. Любезные подданные, мы не сомневаемся в вашей осведомленности относительно того, что творили безжалостные русские схизматики не протяжении всей этой зимы вопреки земскому миру в округах Нарвы и Нишлота, что они разорили, разграбили 9 прекрасных деревень, принадлежащих нашему ордену, мужчин, женщин, детей и все, что при этом нашли, забрали с собой. Все это совершили и сотворили новгородцы, которые обыкновенно имеют свои склады и ведут торговлю в Нарве. Новгородские посадники обещали приступить к осуществлению правосудия в связи с таким насилием и нападениями, [совершенными] вопреки действующему земскому миру, и возвратить все, что они в эту зиму забрали у двух наших гебитигеров в Нарве и Нишлоте, — людей, имущество, скот и прочее. Поэтому-то мы и запретили купцам вести торговлю и дела с русскими в Нарве до того времени, пока полностью не будет восстановлено право и возвращено награбленное, как они обещали, о чем было написано ранее. Для этого мы направляли в Нарву нескольких добропорядочных людей, которые с представителями русских должны провести переговоры по поводу этих дел. Мы предполагаем, что они восстановят справедливость согласно своему обещанию. Мы написали об этом фогту Нарвы и распорядились, чтобы в случае, если это произойдет, он опять разрешил русским находиться в самой Нарве и ее окрестностях и торговать по старине. Зная это, никто не должен задавать вопросы и удивляться тому, что русским запрещено торговать в Нарве. Поскольку они нанесли ущерб нашим гебитигерам и нашему ордену, а также стране и людям, грабили и совершали нападения в условиях мира вопреки Богу, чести и справедливости, нам нестерпимо [думать], что мы обязаны их принимать и [позволять] им заниматься своими делами в городе [у нас] под носом в поношение и насмешку нашему ордену и фогту. Что же касается вас, то вы сами должны хорошо знать, хотите ли вы терпеливо подобное сносить, если это, конечно, вас занимает. Однако вам нравится думать, что такого рода запрет и прекращение торговли, по причине которого вы становитесь чуточку беднее, направлены против вас или всех купцов Немецкой Ганзы. Мы же считаем, что, кроме того, что выше изложили, ничего другого нельзя предпринять и придумать»[862].

Не только магистр, но и русские власти в случае нужды обращались к торговым запретам. «Почтительно доводим до сведения вашей милости, — сообщали магистру из Дерпта в апреле 1500 г. что в день составления данного письма сюда в город прибыло для торговли несколько новгородцев с тяжелым товаром, которые вынуждены были задержаться в Пскове у псковичей полных четыре недели, поскольку псковичи не хотели их пропускать, пока не отправили [запрос] великому князю и не получили от него ответ о том, нужно ли их вместе с товарами пропускать»[863].

Подводя итоги, можно отметить, что традиции взаимовыгодной торговли оказались настолько прочными, что сумели преодолеть и последствия волевых решений московской администрации, и парализующее воздействие торговых запретов, принятых руководством Ганзы. После закрытия Немецкого подворья ливонские города по-прежнему продолжали исполнять роль посредников в новгородско-ганзейских экономических отношениях, а русские купцы в большом числе приезжали по торговым делам в Ливонию, что в целом позволило сохранить товарообмен, правда, в рамках «необычной торговли».

Среди русских купцов, втянутых в 90-х гг. XV в. в «необычную торговлю», ливонские источники часто называют новгородцев. После закрытия в Новгороде ганзейской конторы и фактической отмены торгового договора 1487 г. это была единственная возможность сохранить за городом положение главного русского контрагента Ганзы и не допустить перехода этого статуса к Пскову, чье географическое положение делало его гораздо более приспособленным к условиям «необычной торговли». Отношения ливонцев и новгородцев сохраняли спокойный и деловой характер, который не могли изменить отдельные случаи мошенничества. Развитию торговли отнюдь не мешало то, что она велась на условиях новгородско-ливонской старины, хотя обстоятельства располагали к ее нарушению. В ливонских источниках нет ни одного указания на то, что русских купцов не устраивал традиционный порядок продажи соли — без завешивания, мешками. Наоборот, объемы ее продаж и связанное с тем частое упоминание в ливонских документах свидетельствуют об отсутствии серьезных претензий покупателей и продавцов друг к другу. Это представляется весьма весомым подтверждением искусственного происхождения проблемы завешивания соли, которая возникла в конце 80-х гг. XV в. и была создана новгородскими властями по указанию великого князя в политических или фискальных целях.

Глава 3

Судьба пленных ганзейских купцов

Ливонские города и Новгород в равной степени страдая от разрыва торговых связей, начали искать выход из создавшегося положения, стараясь не позволить конфликту достичь критической стадии.

В Новгороде ранее этим занимались посадники, тысяцкие, кончанские старосты. В качестве полномочных представителей Ганзы выступали раты ливонских городов, и в первую очередь Ревеля и Дерпта. Во-первых, именно эти города, самым тесным образом связанные с русской торговлей и Немецким подворьем, больше прочих членов союза были заинтересованы в их скорейшем возобновлении; во-вторых, близость расположения к русским землям позволяла им оперативно реагировать на изменение обстановки, упрощая и удешевляя процесс общения сторон; в-третьих, именно ливонские города скрепляли торговые договоры с Новгородом и Псковом, а потому, что естественно, должны были выступать в качестве блюстителей старины; в-четвертых, чины ливонских городов, на которых обычно возлагалась ответственность по ведению переговоров с русскими, прекрасно разбирались во всех тонкостях тогдашнего «международного права», а потому могли в случае разногласий в кратчайшие сроки находить оптимальное решение; и, наконец, постоянное общение граждан ливонских городов с русскими купцами и администрацией русских городов, как и частые поездки в Россию, требовали от ливонцев знания языка, обычаев и психологии русских людей, что делало переговоры более эффективными.

В руководстве Ганзы это прекрасно понимали, а потому на протяжении второй половины XV в. (предположительно с 1442 г.) поручали ливонским ганзейцам организовывать и осуществлять посольства в Новгород и Псков, вести переговоры и подписывать очередной торговый договор[864]. Однако нельзя утверждать, что «заморские» города полностью самоустранились. Ревель, в обязанность которого входило поддержание постоянной связи с Любеком, сообщал главе Ганзы о ходе переговоров и получал рекомендации, весьма напоминавшие директивы.

В 1494 г. судьбу подворья, а вместе с тем и русско-ганзейской торговли решила воля московского государя, руководствовавшегося политическими мотивами, суть которых даже современники не вполне понимали. Нетипичной была и реакция ливонских городов, которые продолжили торговлю в еще больших масштабах.

Изменился переговорный процесс продолжавшийся до февраля 1498 г. Они решались в контексте не экономических, а политических и межгосударственных отношений. Представителями сторон теперь выступали московский государь и магистр Ливонского ордена.

К разрешению кризиса «заморские» ганзейцы приступили лишь в марте 1495 г. когда начал свою работу Любекский ганзетаг. Подтверждение запретов на торговлю с русскими показывает, что ганзейские власти не представляли произошедших в Новгороде изменений и не понимали, что теперь судьба ганзейских «новгородских поездок» определяется не экономическими интересами новгородского боярства и купечества, а политической стратегией великого князя Московского, на которого невозможно было воздействовать торговыми санкциями. Политическая подоплека не осталась не замеченной ливонцами, которые все же понимали, что на сей раз замешана политика. Ливонские ландсгерры испытывали затруднение при определении реальности и степени угрозы со стороны Ивана III. Их особенно волновало, что великий князь внезапно и без видимой причины нарушил договоры и крестоцелование, что в восприятии европейца считалось признаком надвигавшейся войны.

Известие о закрытии Немецкого подворья и аресте в Новгороде ганзейских купцов пришло к магистру в Венден, по-видимому, как и в Ревель, незадолго до 20 ноября, и оказалось для Плеттенберга столь же неожиданным, как и для его подданных. За подробностями он направил в Новгород известного дипломата Иоганна Хильдорпа, который и ранее принимал участие в переговорах с московскими властями (в разработке условий мирного договора 1493 г). Хильдорп готовился ехать в Псков для разрешения проблемы пограничных стычек, но магистр предписал ему срочно отправиться в Новгород и Москву. Плеттенберг предлагал ревельским ратманам направить с посольством свое послание к новгородским наместникам и великому князю[865].

29 ноября, получив инструкции от магистра, Хильдорп выехал из Бендена. В этот же день Плеттенберг написал письмо верховному магистру Немецкого ордена Иоганну фон Тифену, описав положение и прося оказать Ливонскому ордену помощь в случае войны[866]. Скорее всего, Плеттенберг разделял общую уверенность в неизбежности вооруженного конфликта. Он знал, что страна слаба экономически, не имеет сильных союзников, не преодолела последствий политических кризисов. В случае вполне предсказуемого поражения вся вина ложилась на ливонского магистра как главнокомандующего объединенными силами Ливонии и нес ответственность за ее оборону. Его предшественниками Иоганну Вольтусу фон Херзе и Иоганну фон дер Борху просчеты во внешней политике стоили должности, а магистру Вольтусом и самой жизни.

Эффективной могла оказаться демонстрация поддержки Ливонии Немецким орденом, Ганзой, императором, имперскими князьями, папством, к которым за поддержкой обращался Плеттенберг. Это могло ослабить агрессивный настрой великого московского князя. Финансы были необходимы и для преодоления последствий гражданской войны: на восстановление и оснащение орденских замков, плачевное состояние которых отметил эмиссар верховного магистра верховный кумпан Драхенфельс, посетивший Ливонию с инспекционной поездкой в 1495 г.[867]

Решением проблемы могло стать освобождение арестованных купцов и членов ревельского посольства во главе с Готшальком Реммелингроде, после чего возобновление легальной торговли стабилизировала бы новгородско-ганзейские отношения. В списке основных корреспондентов Плеттенберга значилась влиятельная и богатая Ганза, которая могла предоставить все, чего катастрофически не хватало, — денег, солдат, вооружение. Однако с ганзейцами не было официальной договоренности, гарантировавшей Ливонии поддержку. Их нельзя было тронуть декларациями об угрозе со стороны схизматиков, поскольку они вкладывали деньги лишь в те предприятия, которые сулили им реальную выгоду.

Освобождение купцов, большинство которых были гражданами городов «заморской Ганзы», находилось на пересечении ганзейских и ливонских интересов и могло заставить ее активнее помогать Ливонии. Участь сограждан не оставила ее полностью равнодушной. Магистр получил письмо от проживавших в Ревеле купцов Немецкой Ганзы, которые через Хильдорпа отправили новгородским наместникам и великому князю свое послание. В нем они умоляли Ивана III освободить пленников и тем самым содействовать восстановлению торговли, а также просили магистра начать хлопоты по решению столь болезненного вопроса[868].

Об усилиях магистра Плеттенберга в конце XIX в. писал 3. Фегезак, который отмечал заслуги магистра, старавшегося защитить Ливонию от агрессии и восстановить справедливость[869].

Поздней осенью 1494 г. Плеттенбергу и его подданным было чего опасаться. 21 ноября ратманы Нарвы направили письмо в Ревель: «Да будет вам доподлинно известно, что русские день за днем подходят к Русскому замку [Ивангороду], а мы ежедневно получаем сообщения о русских, а посему нам [также] надо потягивать [силы] к нашему городу. Также поговаривают, что в День св. Николая (6 декабря. — М. Б.) они (русские, — М. Б.) думают напасть на [нашу] страну, храни ее Господь. Поэтому для нас было бы необходимо иметь у себя в городе наемников (fromet folck), поскольку мы… без них (букв.: в одиночку) чрезвычайно слабы»[870]. Это сообщение содержалось в документе, подобном множеству других, при помощи которых власти Ливонии координировали действия. Характерное отсутствие нарочитости и декларативности заставляет с особым вниманием относиться к его сведениям. Надвигавшаяся война вынудила граждан Нарвы просить ревельцев приехать для охраны своих товаров — в противном случае нельзя было ручаться за их сохранность. Магистрат Нарвы намеревался направить в Новгород «немца и нашего гражданина», «чтобы тот все разузнал и прислал сообщение»[871].

В Ливонии пытались узнать реальное положение дел в русских землях. Этим занималась разведывательная служба ордена, собиравшая данные через лазутчиков (vorspeer, vorspiers, spaher, kundschafter, exploatores). Города «заморской Ганзы» требовали от магистра и ливонских городов проверенных сведений со ссылкой на их происхождение, в том числе и на разведданные — упоминания о них остались на страницах деловой документации в протокольных записях ганзейских съездов.

Как наблюдательный пункт Нарва была незаменима. В поле зрения человека, стоящего на ее крепостных стенах, находилась «новая русская крепость» Ивангород и его округа. Купцы и шкиперы ганзейских кораблей, побывавшие на русской территории, предоставляли сведения ливонским властям, поскольку сотрудничество обеспечивало информатору возможность торговать и получать льготы и послабления, крайне полезные в условиях «необычной» торговли.

Ливонские инстанции опрашивали путешественников, и при помощи агентуры. Магистр Плеттенберг хорошо понимал возможности нарвского фогта, поэтому вскоре после закрытия Немецкого подворья настоятельно советовал тому обзавестись лазутчиками (vorspeers), о чем упоминает ответная депеша: «Затем, дорогой господин магистр, относительно вашего ко мне предписания выслать нескольких лазутчиков, [сообщаю], что последую ему со всем усердием, тем более что у меня уже один есть и он доставляет мне достоверные известия. У меня есть еще несколько осведомителей, которые сообщают мне то, что узнают»[872].

Фогт Нарвы Конрад Штрик в письмах магистру неоднократно ссылался на донесения осведомителей, каждый раз, когда близ Новгорода и Пскова производилась передислокация русских войск, он знал об этом. Ему было известно и о случаях созыва ополчения «бояр» (bejaren), под которыми подразумевались испомещенные на Новгородской земле дворяне, и о сборе «сошников» (sesnycken) — крестьянского ополчения, о прибытии в Новгород московских полков, о формировании ополчения в Пскове. Для него также не представляли секрета количество лодий, прибывавших водным путем к Ивангороду по Нарове, случаи закупок новгородскими властями больших объемов продовольствия для снабжения войска, наличие у противника конницы, строительство дорог и наплавных мостов, отправка из Новгорода в Москву и обратно курьеров с важными известиями, а подчас и содержание этих посланий.

Основным сосредоточением оперативной информации являлся Новгород. Туда прибывали гонцы от великого князя с указами и распоряжениями новгородским наместникам. Там останавливались воеводы, которым поручалось командовать новгородским войском. В городе и его округе дислоцировались московские полки «с Низу». Надежным каналом передачи сведений были купцы. Они занимались этим всегда, что и дало основание В. Ленцу, автору книги о внешней политике магистра Плеттенберга, назвать Немецкое подворье в Новгороде «центром ливонского шпионажа»[873].

В феврале 1495 г. одно из главных лиц Ливонского ордена, комтур Феллина Веннемар фон Дельвиг обратился к руководству Ревеля с конфиденциальным письмом: «Поскольку дела между государствами [ливонской конфедерации] и русскими схизматиками в настоящее время, увы! — находятся в неопределенном состоянии и все купцы, да поможет [им] Всемогущий Боже, пребывают в Новгороде в тюрьме, и государства эти не могут ни от кого получить известия или правдивого сообщения, то мы поручили и доверили это дело осведомителю (bewiser), в настоящее время принятому к нам на службу, чтобы он во благо нашего ордена и всей страны собирал сведения (wettenn) и добровольно, уповая на помощь единого только Господа, скрыто направился в Новгород. Уважаемые, возлюбленные, дорогие друзья, ради того, чтобы эта страна и ваша честь имели надежные сведения о своих купцах и вовремя получали известия о поступках и намерениях русских, очень настоятельно и убедительно просим вас позволить этому нашему служителю в вашем городе привозить и увозить, покупать и продавать свои товары. После того как он сможет воспользоваться нашей дружеской просьбой, он сумеет, не вызывая подозрений, бывать в Новгороде». Речь шла о внедрении тщательно законспирированного агента. Не случайно в конце письма комтур Феллина пишет: «Да соблаговолит Боже Всемогущий посодействовать более счастливому осуществлению [его миссии] в течение долгого, как ожидается, времени»[874].

Торговля ливонских городов с Новгородом и Псковом, продолжавшаяся даже в чрезвычайно напряженной обстановке, обеспечивала Ливонскому ордену надежные каналы переброски на русскую сторону агентуры. Позволяло им выполнять подобную миссию прежде всего знание русского языка и обычаев, прочные деловые и человеческие контакты с новгородцами, существование которых отражено в т. ч. в богатом лексиконе немецко-русских разговорников XVI — начала XVII в.[875]

Сведения о таком купце-осведомителе сохранились в ливонских источниках. Посол Иоганн Хильдорп, следовавший по поручению магистра Плеттенберга в Москву, остановился по пути в Новгороде и, пользуясь случаем, отправил магистру письмо с полученными известиями. Курьером служил нарвский купец Фредерик Корф, добавивший к посланию Хильдорпа свои наблюдения. Корф говорил о созыве новгородскими наместниками ополчения «бояр» и «сошников» в Ижорской земле и округе Новгорода. Многочисленность русского войска, которая пугала ливонцев начиная с осени 1494 г., обеспечивалась большим количеством собранных крестьян. Далее Корф сообщал магистру: «И все коменданты крепостей (herbergers) между Новгородом и Москвой получили от великого князя Московского уведомление, чтобы все сено (hoe), дрова (haver) и продовольствие (vitalie) из окрестных погостов (kerspelen) доставляли в крепости. Сюда в Новгород должны вскоре прибыть из Москвы четверо воевод (heregreven) с большим войском (folke), и большая его часть в это время должна быть уже в Новгороде. В Новгород из Москвы к войску уже пришло два послания, а теперь и третье письмо от князя Московского [с приказом], чтобы войско было готово следовать к Пскову, и должно прибыть [туда], чтобы по приказу (meth der bifiith) двигаться в Литву. Там войско должно развернуться так, чтобы с этого направления ударить через епископство Дерптское на Ревель. И также скрыто в Новгороде говорят, что он думает и псковичей заставить вступить в войну (in felt to brengende) и хочет, чтобы они стали так же угнетены, как и новгородцы, а потом будто хочет предпринять поход на Ревель. И это должно произойти на первой неделе поста [8–14 марта]; они хотят расположиться перед Ревелем, думают его штурмовать и полагают взять. Зерно, которое там окажется, они задумали забрать и таким образом оставить страну без него. Ведь хорошо известно, что в Ревеле пост, а кроме того, все отлично знают, что в Ревеле в этом году было много кораблей и они загружены большим количеством зерна»[876]. Корф сообщил также, что новгородские наместники отдали приказ с трех погостов (krespelen), названия которых не упоминаются, «взять по 10 человек, которые к Дню Тела Господня [2 февраля] должны были быть в Новгороде»[877]. От себя фогт Нарвы добавил, что, по донесениям его лазутчиков, «здесь близ Наровы на русской стороне говорили, что пожитки (mich) надо убирать с дороги (uth dem wege brengen) и прятать»[878].

Сведения были получены из грамот великого князя, доставленных в Новгород московским боярином, который по неосторожности позволил хитрому ливонцу ознакомиться с их содержанием. 15 января великая княжна Елена стала великой княгиней Литовской, и Иван III мог получить разрешение на использование литовской территории для нанесения удара по Ливонии. Атаковать ливонскую границу с новгородской территории было затруднительно из-за Наровы, которая затрудняла широкое наступление дворянской конницы, и Нарвы. Со стороны Литвы граница была укреплена не так тщательно. Обстоятельства косвенно свидетельствуют о достоверности сведений Корфа. Во-первых, в районе Новгорода осенью-зимой 1494/1495 г. наблюдалось сосредоточение русских войск, в состав которых входили московские полки и местное ополчение. Во-вторых, угроза Ревелю в 1495 г. выглядела правдоподобной в свете обвинений великого князя в адрес его граждан. Наконец, магистр Плеттенберг, получив предупреждение, отнесся к нему очень серьезно и уже к началу февраля собрал совет высших орденских чинов, который принял решение о созыве ландтага и, что особенно важно, — о сборе ливонского ополчения (ufffastinge)[879]. Тогда же магистр предписал Ревелю направить в расположенный близ границы Дерпт отряд конных и пеших кнехтов[880]. Приказ был выполнен в сжатые сроки, и в конце февраля ревельский отряд вместе с орденскими отрядами, находившимися в подчинении комтуров Ревеля и Везенберга уже прибыли в город[881]. Похоже, что Плеттенберг и вправду был уверен в русском наступлении, причем в направлении Дерпта, как о том писал Корф.

Магистр Плеттенберг тем не менее продолжал готовить посольство в Новгород и Москву. В феврале Иоганн Хильдорп прибыл в Новгород, где наместник Яков Захарьевич дал ему понять, что без повеления государя не может ни освободить пленников, ни смягчить режим их содержания[882].

Миссия Хильдорпа, видимо, внушала ливонцам мало надежды. Ревельцы откровенно не верили в успех и предлагали прочим ливонским городам обратиться за помощью к великому князю Литовскому — зятю московского владыки. Идея пришлась по вкусу ратманам Дерпта и Риги, архиепископу Рижскому Гильдебрандту и дерптскому епископу Теодориху. Послание ливонских ландсгерров и городов в Вильно повез ревельский ратман Иоганн Геллинкхузен[883]. Первоначально Плеттенберг не собирался привлекать Александра к делу освобождения ганзейцев и на предложение ревельцев уклончиво ответил, что дождется из Москвы Хильдорпа, «а уж потом можно будет действовать в соответствии с обстоятельствами»[884]. В конечном итоге он присоединился к городам, полагая, что заступничество Александра поможет Хильдорпу во время его поездки в Москву[885]. Одновременно ревельцы искали подход к Александру через его брата, польского короля Яна Ольбрахта, через магистрат подвластного тому Данцига[886]. Великий князь Литовский к ходатайству отнесся благосклонно и отправил Ивану III послание с просьбой об освобождении ганзейских купцов[887], оставшейся без ответа.

Епископ и городской совет Дерпта отправили два посольства на Русь с просьбой проявить милосердие к арестованным: одно во главе с Дитрихом Хагеном (Хаге) в Москву; а второе, с Г. Эльферингхаузеном, в Новгород[888].

3 апреля 1495 г. Немецкая Ганза от имени граждан 73 городов также обратилась к великому князю Московскому с просьбой освободить пленников, вернуть их товары и тем самым устранить препятствия для восстановления торговли «по старине»[889], но особой настойчивости не проявила — ее участие в разрешении проблемы сводилось главным образом к торговым санкциям. Еще в самом начале эпопеи любекский совет предложил рижскому архиепископу, епископам Ревеля и Дерпта, магистру Плеттенбергу и магистратам крупных ливонских городов самим делать все возможное и добиваться освобождения ганзейских купцов. «Мы расположены очень далеко от России, а вы ежедневно можете получать известия и посольства из России, Новгорода и других областей»[890] — так обосновывал Любек желание переложить хлопоты и расходы по переговорам на ливонские города.

Таким образом, магистр Плеттенберг был далеко не единственным, кто добивался от Ивана III скорейшего освобождения купцов. Ревельскому городскому совету удалось завязать переписку с новгородским наместником Яковом Захарьевичем. «Мы направили к тебе, как писали ранее, Генриха Тиммермана, — говорится в адресованном ему письме, — чтобы выяснить, почему наши послы и купцы, как при этом говорят, по твоему распоряжению, находятся в заключении». Посланник Ревеля передал на словах, что его сограждане предлагают организовать встречу в пограничном пункте: «Наше самое большое желание, — писали далее члены ревельского совета, — чтобы наши [посланцы] могли бы дружески сойтись по этому делу с вашими, но, зная об участи наших послов, направлять посланцев на вашу сторону границы мы не согласны; однако мы хотим, чтобы ваши [посланцы] прибыли в Дерпт, поскольку они имеют чистый путь туда и обратно, чтобы продавать и покупать, да и нам легко будет добираться, а кроме того, он [Дерпт] вместе с нашим городом входит в Ганзу. Нам было бы желательно послать туда трех-четырех собратьев из нашего совета, столько же, сколько и вы пришлете с вашей стороны, чтобы заслушать и представить все жалобы. Если случится, что в Дерпте этого нельзя будет достигнуть, пришлите своих [людей] в город Нарву, куда мы совместно с Дерптом охотно направим своих посланцев. Однако наша дружеская просьба и горячее желание, чтобы послов и купцов на это время можно было бы выдать на поруки и содержать под стражей на [Немецком] подворье. И если великому князю или тебе это понравится, мы хотели бы поскорее получить ответ»[891]. Новгородские наместники от предложения Ревеля отказались, поскольку участь арестованных зависела лишь от великого князя, а потому переговоры оказались бы бесполезны.

Плеттенберг это также понимал, а потому в переговорах ориентировался лишь на великого князя. В конце зимы и в начале весны 1495 г. он с нетерпением ожидал возвращения из Москвы Иоганна Хильдорпа.

Однако тот долго не давал о себе знать, что казалось магистру тревожным знаком[892], заставлявшим его с особым вниманием следить за сообщениями Корфа. Между тем Хильдорп в Москве имел разговор с кем-то из высокопоставленных лиц и вновь услышал, что ганзейские купцы были арестованы по причине опалы великого князя на ганзейские города, в которых его послы и прочие подданные встречали плохой прием, при этом никакой враждебности в отношении членов ливонского посольства проявлено не было. Столь же спокойно, если не сказать дружелюбно, посла Плеттенберга встретили в Новгороде на обратном пути. Ему даже разрешили повидаться с Готшальком Реммелингроде, в чем, возможно, ливонцам посодействовал архиепископ Геннадий, на подворье которого содержались пленники. Владыка, если верить Томасу Шрове, называл себя другом Реммелингроде и вполне мог ходатайствовать перед наместниками о подобной поблажке. Пользуясь случаем, Реммелингроде передал через Хильдорпа отчет о поездке ко двору великого князя в 1494 г. и обстоятельствах ареста, позже доставленный в Ревель.

В конце зимы 1494/1495 г. условия содержания арестованных купцов были улучшены, о чем писали в благодарственном письме Иоганну Хильдорпу ратманы Ревеля: «Мы хотим еще по дружески вас попросить, добрый друг Иоганн, чтобы вы и господин Готшальк [Реммелингроде] ради купцов прилагали упорство, старание и труды в общении с великим князем или новгородскими наместниками, чтобы можно было вызволить несчастных людей из такой беды. И нас об этом поставили в известность, а кроме того, выяснили, как они содержатся. Как мы узнали, идут разговоры, будто русские [пленные купцы] в нашем городе содержатся дурно и в отвратительной тюрьме, что не является правдой. Содержатся они в хорошем, удобном, теплом месте, свободными и не в оковах (букв.: несвязанными), со всеми необходимыми вещами; мы бы хотели, чтобы и наши [послы] и купцы имели бы хоть малую часть удобств. Мы ставим вас о том в известность, дабы вы могли отвечать на этот счет совершенно правдиво»[893]. Приведенный пассаж явно свидетельствует о желании ливонцев произвести приятное впечатление на русские власти.

В конце марта 1495 г. Плеттенберг объявил о созыве ландтага, на котором предполагалось обсудить проблемы русско-ливонских отношений. 29 марта собрание начало работу в Валке, куда прибыл Иоганн Хильдорп из Москвы. 1 апреля ландтаг заслушал его отчет, после чего в Любек было отправлено следующее послание: «Спешим довести до вашего сведения, что высокочтимый господин ливонский магистр в День св. Екатерины [25 ноября 1494 г.] срочно направил по этому делу к великому князю Московскому свое посольство, которому уважаемый совет Ревеля передал также свое прошение относительно пленных послов и купцов. Оно [посольство] потом долго находилось в пути и добиралось, так что мы не могли получать известий. По этому поводу мы все это время много раз высказывали свою большую озабоченность, а на этом ландтаге даже возносили скорбную молитву. Почтенные господа, по предписанию всех ландсгерров, — государей прелатов и высокочтимого и могущественного господина ливонского магистра, — в День вхождения в Иерусалим [29 апреля] в Вальке по поводу русской проблемы был созван общий ландтаг, и в тот же день из Москвы возвратились отправленные туда послы и наряду со многими другими известиями, о которых будет сказано ниже, сообщили всей стране, что великий князь Московский намерен соблюдать скрепленный крестоцелованием десятилетний мир… Потом оно [посольство] еще сообщило о пленных купцах, что по приказу высокочтимого и могущественного господина магистра очень усердно старалось выхлопотать у великого князя освобождение вышеназванных купцов вместе с их товарами. В этом им не удалось преуспеть, однако особо было замечено, что ради высокочтимого и могущественного господина магистра купцы были избавлены от тяжелого заключения, ходят ногами [не закованы] и переведены на чужое подворье, откуда не могут выйти, чтобы самим обеспечивать себя всем необходимым. Молодые ученики переданы на поруки их хозяевам из числа горожан. А вот имущество пленных купцов все еще находится под арестом в церкви… Кроме этого, со стороны грозных рыцарей и верных вассалов было внесено предложение: чтобы достичь успеха в деле немецких купцов и сделать великого князя более покладистым, почтенным советам городов Риги и Ревеля следует передать пленных русских купцов в руки высокочтимого господина магистра. Мы на то не были уполномочены, однако сразу же сообщили о том нашему руководству и предоставили высокочтимому господину магистру ответ. Обсудив между собой все, что содержится в вашем письме к великому князю, мы в качестве наилучшего признали, что нет необходимости идти на такой шаг. От выше упомянутых послов мы также узнали, что все купцы в настоящее время здоровы и живут сносно»[894].

3. Фегезак предположил, что благосклонность, с которой встретили в русской столице посольство Хильдорпа, была вызвана обилием дорогих даров, врученных от имени магистра русскому государю[895]. По счету на их оплату, который три года спустя известный своей рачительностью Плеттенберг переслал ревельским властям, цена была немалой[896]. Думается, что сказался сам факт обращения магистра Плеттенберга к Ивану III, желавшему вести переговоры с государем «Лифляндской земли». Магистр Ливонского ордена воспринимался русскими как государь всей Ливонии, именовавшейся в летописях «мистровой землей». Ни ливонский епископат, ни тем более города не казались Ивану III достойными диалога.

Доклад Хильдорпа на ландтаге должен был внушить некоторый оптимизм, хотя недоверие к русским и страх перед их угрозой после событий 1494 г. так до конца и не исчезли. Об этом можно судить по письму Плеттенберга, отправленному вскоре после ландтага: «Мы хотим сообщить о действиях, недавно предпринятых русскими, а именно о том, что в прошедшую зиму ливонские государства находились в состоянии значительной опасности, из-за чего эти государства с большим ущербом [для себя] собрали ополчение (uffrastinge). Не считаясь с большими тратами и денежными расходами, мы направили посольство к великому князю Московскому, которое потом долго не возвращалось. Но поскольку мы ожидали его возвращения из Москвы, то на четвертое воскресенье Великого поста [29 марта] мы созвали ландтаг. Туда-то и прибыли наши послы, сообщившие нам и всем ливонским землям помимо прочего, что великий князь Московский приказал им сказать о том, что новгородцы и псковичи обязаны соблюдать мир, для чего к нам будет направлен их епископ; но поскольку великий князь чрезвычайно коварен, а его действия крайне обманчивы, то от лица всех сословий [ливонским] государствам было предписано проявлять доверие к этому [заявлению] и собираться с силами и возможностями [для организации обороны]. И хотя эти государства не могли выказать подозрений, однако от лица всей страны и всех ее сословий было решено от имени господ прелатов, гебитигеров, рыцарства и городов прямо сейчас направить за солдатами и обеспечить их содержание, а кроме того, позаботиться о пушках, боеприпасах, лошадях и вооружении. Таким образом эти государства подготовятся к оказанию серьезного сопротивления великому князю, о чем мы уже писали его милости [верховному магистру]»[897]. Неверие Плеттенберга в добрые намерения Ивана III было искренним и обусловленным безосновательным, с точки зрения ливонцев, нарушением договоров. Решения ландтага касались организации обороны Ливонии, но не наступательных операций.

Во время первого посольства Иоганна Хильдорпа великий князь продемонстрировал намерение нормализовать ситуацию и даже обещал направить к магистру послов. Вскоре в Нарву прибыл гонец из Новгорода с письмом наместника Якова Захарьевича нарвскому фогту и письмами пленных в Ревель. Фогт писал магистру: «Я его спросил, разве он не знает, что теперь ревельцы и русские держат заложников друг от друга, и если ревельские купцы его не отпустят в Новгород или причинят ему вред, он придет потом жаловаться на меня, что я его, дескать, не предупредил. Но я охотно могу поклясться [в его безопасности] там, где простирается моя область». Фогт хотел узнать, что ему следует делать с этим посланцем и теми, кто еще может появиться в будущем[898]. Возможно, мы имеем дело с завязкой диалога между Ревелем и Новгородом. Магистр дал разрешение на проезд гонца до Ревеля[899], и тот, видимо, справился с поручением.

Наблюдавшееся весной 1495 г. потепление в отношении Ивана III к Ливонии, возможно, было связано с тем, что летом заканчивался срок русско-шведского перемирия 1493 г. вслед за чем следовало ожидать начало войны Московского государства со Швецией. Ливония могла выступить на стороне Швеции, и тогда перед русскими войсками, которым предстояло действовать в Финляндии, встала бы проблема ведения боевых действий на два фронта. Да к тому же в преддверии войны Иван III не мог не почувствовать нехватки металла, пороха, селитры, лошадей — всего того, что давала его государству торговля с ливонскими городами.

На переговорах зимой и ранней весной великий князь впервые четко обозначил Иоганну Хильдорпу условие предоставления пленным ганзейцам свободы: в знак доброй воли Рига и Ревель были обязаны отпустить русских купцов. Плеттенберг предполагал подобное, и зная об упорном сопротивлении ревельских властей любому внешнему давлению, еще на мартовском ландтаге попытался сделать так, чтобы русские заложники были переданы в его, магистра, распоряжение, и просил представителей ливонских «сословий» доверить ему все полномочия по ведению переговоров с великим князем. Его предложение было одобрено, только посланцы Ревеля заявили, что не пойдут на такой шаг без санкции Любека, продолжая рассчитывать на содействие великого князя Литовского[900].

Ревельцы остались в меньшинстве, и ландтаг возложил всю ответственность за ведение переговоров с Москвой на плечи магистра[901]. В ожидании великокняжеских послов Плеттенберг старался избегать резких заявлений и провоцирующих действий, способных вызвать гнев Ивана III. Видимо, по этой причине в рецессе ландтага 1495 г. нет упоминаний ни о серьезности положения, ни о мерах по укреплению обороны страны, которые, как это известно из сопутствующих ливонских документов, тогда были приняты. Мы не найдем там ни перечня запрещенных товаров (кроме лошадей), ни слов о пленных купцах. Заявление же вендских городов о временной приостановке торговли с русскими магистр Плеттенберг, как было сказано, счел несвоевременным и наряду с прочими ливонскими ландсгеррами проявлял терпимость в отношении «необычной» торговли его подданных.

28 апреля 1495 г. в Венден прибыло посольство великого князя, однако, вопреки ожиданиям тщательно подготовившихся к встрече ливонцев, решения вопросов об освобождении пленников, нормализации торговли и продлению мира между Россией и Ливонией достигнуто не было. «[Вопрос] же о судьбе ваших послов и пленных купцов они совсем не стали обсуждать и затрагивать. Когда же мы, со своей стороны, через нашего переводчика Иоганна Хильдорпа один, два или три раза пытались выяснить у послов, не имеют ли они от великого князя какого-либо указания относительно пленных купцов, чтобы купцов можно было бы освободить из тюрьмы и вернуть им их имущество и чтобы купцы с обеих сторон могли приезжать, перемещаться, покупать и продавать [свои товары], послы же велели нам сказать, что у них относительно пленных купцов от великого князя нет никакого приказания; то, по их словам, знает Бог и великий князь» — так описал встречу с великокняжескими послами магистр Плеттенберг[902]. Для принятия решений послы Ивана III не обладали полномочиями, и поэтому их приезд в Ливонию оказался бесполезным. Было ли это связано с желанием великого князя затянуть ход переговоров или прощупать обстановку в Ливонии, установить трудно. Учитывая близость Ливонии к Швеции, и то и другое для него имело смысл.

Хотя добиться освобождения купцов не удалось, Плеттенберг поддержал решение городов о продолжении торговли с русскими и потребовал соблюдения мирных договоров с Новгородом и Псковом. В начале лета дерптским ратманам было доставлено еще одно письмо от узников Немецкого подворья, которое гласило: «Вам, почтеннейшие, хорошо известно, в какой нужде, горе, убытками ущербе мы все без вины оказались, а потому не нужно вновь об этом сообщать. Однако нас, прежде всего, удивляет то, что вплоть до сего дня, точнее в течение 33 недель, вы нас оставляете без утешения, и если б дело обстояло так, что милостивый господин ливонский магистр не отправлял посольства, то многие из нас, без сомнения, были бы и сегодня телесно (вероятно, имеются в виде оковы. — М. Б.) и в смысле проживания прискорбным образом ущемлены… Мы узнали здесь от русских, что для нас было бы очень полезным [новое] посольство господина магистра»[903]. Пленники настаивали, чтобы решение их участи было предоставлено Плеттенбергу, и умоляли его отправить в Москву еще одно посольство. Магистр, которому первое посольство «влетело в копеечку», тем не менее откликнулся на просьбу и уже 30 мая сообщал в Пруссию о намерении вновь послать своих дипломатов к великому князю[904].

На том же настаивали власти Ревеля и Дерпта, утверждавшие, что «здесь в стране мы не знаем никого [другого], кто мог бы добиться чего-либо доброго с помощью посольства»[905]. Получив от городов этот своеобразный «мандат» на единоличное ведение переговоров с великим князем, магистр стал добиваться участия городов в оплате дипломатических расходов[906], а чтобы повысить шансы новой миссии, предложил «заморской» Ганзе отправить к великокняжескому двору своих представителей. Совет Любека предложил Плеттенбергу самому заняться организацией посольства, пообещав принять участие в оплате расходов[907]. Великому князю Московскому от имени 73 ганзейских городов было направлено еще одно послание[908], которое, как и предыдущее, особого эффекта не произвело.

В начале августа 1495 г. Иоганн Хильдорп вновь оказался в Москве. Будучи опытным дипломатом, он прекрасно понимал, что при разрешении проблемы пленных камнем преткновения станут русские заложники в Риге и Ревеле. Магистр Плеттенберг и архиепископ Гильдебрандт весной 1495 г. выступили против их освобождения, чтобы во время переговоров с великим князем не лишиться столь важного козыря; их поддержал магистрат Ревеля[909]. Однако мартовский ландтаг постановил выполнить условие великого князя и отпустить русских купцов[910]. 22 июля 1495 г. Плеттенберг написал в Ревель, что после многих размышлений и обсуждения вопроса с городами переменил точку зрения и отныне считает необходимым отпустить заложников, не дожидаясь отправки нового посольства в Москву[911]. Ревельцы отказались следовать этой рекомендации, но, чтобы несколько сгладить впечатление от своего отказа, направили Хильдорпу «1 лиспунд конфет и 2 бочонка рейнского вина» в надежде, что они помогут тому расположить к себе русских[912].

Вскоре после посещения Новгорода Хильдорпом Готшальк Реммелингроде прислал письма в Ревель и Дерпт. «Сообщаю вам, почтенные, что Иоганн Хильдорп был здесь у нас и мы от него, а также от людей здесь в России узнали, что великий князь единственно желает заполучить своих [купцов] сюда в город [Новгород], и, как только они освобожденными прибудут сюда, нам сразу же в знак любви и милости (bussen Іуѵе unde gnade) позволят отсюда уехать. Также мы просили совет Дерпта вам об этом написать, прося и желая, чтобы вы это сделали и передали их нашему господину магистру, чтобы он их доставил сюда, к своим, нас же забрал отсюда. Почтенные друзья, он [великий князь] не желает в этом деле ничего другого, а потому я прошу вас обоих сделать это»[913].

Таким образом, поездка Иоганна Хильдорпа в Москву осенью 1495 г. свелась к тому, что условием освобождения ганзейцев является освобождение подданных великого князя Ригой и Ревелем. Ревельцы не хотели отпускать заложников без совета Любека[914]. Вопрос об их выдаче надо было решать оперативно, поскольку в городе вспыхнула чума и, несмотря на указание Плеттенберга городским властям тщательно заботиться о заложниках[915], несколько человек умерло. 9 ноября Плеттенберг срочно призвал к себе в замок Руен представителей ливонских городов, и, используя поддержку Дерпта, безуспешно постарался добиться общего решения по выдаче заложников[916].

Между тем с началом Русско-шведской войны положение стало осложняться. Сам великий князь с двумя сыновьями в ноябре прибыл в Новгород[917]. Чтобы обсудить обстановку, Плеттенберг 5 января 1496 г. вновь пригласил к себе представителей городов, и на сей раз все они, включая ревельцев, оказались сговорчивее. Вероятно, на руководство Ревеля повлияли военные приготовления по ту сторону границы, а может, опасение, что на него будет возложена ответственность за гибель русских заложников в охваченном эпидемией городе. Требование великого князя было решено удовлетворить[918].

Секретарь и переводчик магистра Гартлеф Пеперзак, сопровождавший заложников из Ревеля, доставил их в Нарву, откуда ему следовало препроводить их в Новгород для передачи русским властям[919]. Заложники, отпущенные Ригой, 14 февраля 1496 г. прибыли в Дерпт. Им было возвращено имущество, а испортившиеся товары компенсированы деньгами. Далее всех их следовало сопроводить в Новгород, но тут случился очередной казус. «Мы направляем… пленных русских вместе со всем их имуществом, как было постановлено в Вендене. За те их товары, которые были подвержены порче, — шкурки выдры (otteren), бобров и бочки (видимо, с продуктами питания. — М. Б.), с продавцами был произведен полный расчет в соответствии с их стоимостью. Кроме того, было дано строгое распоряжение взять с них расписки за возвращенные товары, с помощью чего вы, дорогие господа, в случае необходимости смогли бы наилучшим способом дать отчет в том, что все то, что было нами арестовано, а также стоимость подверженных порче товаров нами возвращено, но они не пожелали этого сделать. А то, что потеряли много времени, так это их вина, поскольку часть своих товаров они обратили в деньги, [на которые] купили сани и лошадей для отъезда»[920].

Гартлеф Пеперзак, столкнувшийся с этой проблемой, оказался в сложном положении. «Тогда указанный Гартлеф попросил нас написать вам вместе с ним в письме, — сообщали по этому поводу из Нарвы в Ревель, — что он очень торопится и завтра должен пуститься в путь, а потому не представляет, что он должен говорить во время своего путешествия; поскольку содержание его речей вы ему не сообщили. И потом, как значится в вашем письме, вы об этом вышеизложенном деле уже написали милостивому господину магистру. А потому указанный Гартлеф считает, что это дело не должно затягиваться, и полагает, что милостивый господин магистр в этом не может ничего посоветовать. А потому он желает получить ответ от вас, почтенные… как со всем этим он должен поступать, поскольку он [уже] имеет приставов (prysstaffen) и должен совершить спешную поездку; вы должны поразмыслить о том, чтобы из этого не получилось бы вреда»[921]. Пеперзак, как следует из этого письма, должен был по распоряжению магистра доставить освобожденных русских купцов в Новгород, где находился Иван III, чтобы получить от него обещанное разрешение на освобождение ганзейских купцов. Посол уже имел на руках проездные документы, прибыл пристав, чтобы сопровождать его до Новгорода, но тронуться в путь дипломату помешало нежелание бывших узников выдать расписки за возвращенное им имущество. Торопиться было необходимо, потому что со дня на день ожидался отъезд великого князя из Новгорода, и в этом случае для продолжения переговоров Пеперзаку пришлось бы следовать за ним в Москву.

Требование получить расписки исходило от самого Плеттенберга: «В соответствии с недавним рецессом, принятым и одобренным полномочными представителями городских советов в присутствии высокочтимого господина магистра по поводу того, что наилучше всего пленных русских освободить и отпустить вместе с их имуществом в обмен на предоставление расписок, что дает защиту как господину магистру, так и нам, наш добрый совет объявляет это… желательным. Уважаемые господа и добрые друзья, мы полагаем, а также желаем, чтобы одобренное недавно в присутствии господина магистра… не изменялось ради утешения и блага наших плененных послов и купцов»[922]. В Дерпте с заложниками, прибывшими туда из Риги, случилось то же самое. «Уважаемые господа Риги, наши добрые друзья, отослали нам содержавшихся у них пленников и их имущество, — так начинается письмо ратманов Дерпта, — но не так, как было решено в Вендене, а без всяких расписок… По этой причине мы их удерживаем и будем удерживать до тех пор, пока ваша уважаемая мудрость, а также ваш уважаемый совет не сообщите нам ответ высокочтимого господина магистра, как вам, по их мнению, следует поступать с вашими пленниками, после чего мы и будем действовать»[923].

Отказ русских заложников выдать расписки противоречил решению, принятому на совещании у магистра в Вендене. Плеттенберг настаивал на получении расписок, чтобы подстраховаться на случай возможных кривотолков, которые могли бы сказаться на безопасности Ливонии. Любек, а вслед за ним и Ревель также считали недопустимым освобождать русских заложников и их имущество без юридического оформления[924]. Под влиянием Любека ревельцы стали подумывать о том, чтобы использовать возникшее затруднение и вернуть русских купцов обратно в город, о чем тайно сообщили в Дерпт[925]. Причины отказа бывших заложников выдать расписки трудно понять — возможно, компенсация показалась им недостаточной, однако отказ грозил обернуться серьезным конфликтом.

Время для очередного осложнения русско-ливонских отношений было явно неподходящим. Шла Русско-шведская война, и срыв переговоров мог ухудшить внешнеполитическое положение Ливонии. Пеперзак, который тем временем побывал в Новгороде, сообщал магистру о дислокации близ города многочисленных русских войск, и тот, как он писал в Ревель, допускал их вторжение на ливонскую территорию[926]. Плеттенбергу очень хотелось решить проблему пленных ганзейцев и устранить повод для конфликта с Московским государством. Демонстрируя добрую волю, магистр послал письмо великому князю, в котором заверил того в намерении выполнить выдвинутое условие и высказал надежду, что и великий князь выполнит свое обещание и отпустит пленников.

Стараясь не упустить момент расположения великого князя, Плеттенберг использовал все свое влияние, чтобы преодолеть сопротивление Любека и Ревеля и добиться от них постановления об отпуске заложников без предоставления расписок. Ревель передал русских магистру. Несмотря на разногласия, ратманы признавали заслуги Плеттенберга и не раз благодарили за «тяжелые труды, хлопоты и большое усердие», которые тот проявил при освобождении их сотоварищей[927].

7 марта Пеперзак с освобожденными русскими купцами выехал из Нарвы и двинулся в сторону Новгорода, рассчитывая застать там Ивана III и предоставить ему столь весомые доказательства верности ливонского магистра взятым обязательствам, однако опоздал. «Особо хотим довести до сведения Вашей чести, — писал позже по этому поводу Плеттенберг верховному магистру, — что великий князь в понедельник по прошествии первой недели поста [14 марта] выехал из Новгорода в Москву, повелев объявить новгородцам и псковичам, что теперь не может вершить у них суд, но поскольку намеревается с наступлением осени вновь приехать в Новгород, то тогда и присудит по всем спорным делам. В начале этого поста [после 6 марта] мы опять отправили свое посольство к великому князю для решения вопроса о пленных немецких купцах, пребывающих в Новгороде и с одобрения городов, а также по просьбе тех самых немецких купцов с этим нашим посольством мы отпустили домой выживших русских купцов, которые были задержаны в Ревеле, вместе с их добром в надежде, что и он, возможно, в свою очередь, также отдаст нам и отпустит домой пленных немецких купцов, поскольку немецкие купцы [с Немецкого подворья] пишут нам, чтобы мы вернули великому князю и отправили домой арестованных в Ревеле русских купцов со всем их добром, ибо от этого зависит, отпустят ли их вместе с их имуществом или же нет, поскольку они узнали, что их не освободят, пока русские купцы не будут первыми отпущены на свободу и отправлены к великому князю. Наши послы затем написали нам, что в понедельник после Вербного воскресенья [28 марта] они нагнали великого князя на пути из Новгорода в Москву»[928].

Ливонский посол прибыл в русскую столицу, ожидая ответного шага великого князя и освобождения пленных ганзейцев. Но этому не суждено было сбыться. Послов долго держали в изоляции, из-за чего магистр, в течение месяца не получавший от них известий, стал опасаться, что их также превратили в заложников. Он предполагал, что это было связано с пребыванием в Москве датского посольства, которому предстояло возвращаться домой через территорию Ливонии. Ливонских дипломатов могли использовать как гарантию безопасности датчан[929].

Тем временем в Ливонии ждали вестей из Новгорода. Нарвский фогт Корд Штрик пытался хоть что-то разузнать в близлежащем Ивангороде. «Я посылал к коменданту еще и потому, что к нему прибыл гонец из Новгорода, — сообщал он о своих попытках магистру, — и сказал, будто купцов отпустили вместе с их имуществом, и Гартлеф [Пеперзак], который будет их сопровождать, должно быть находится в пути между Москвой и Новгородом»[930]. Время шло, а об ответе великого князя ничего не было слышно. Новости с русской стороны приходили все более тревожные. Магистр получал сообщения о том, что на ливонскую территорию проникают русские вооруженные отряды, что дороги перекрыты, граница с русской стороны заблокирована, плаванию ливонских кораблей по Нарове чинят препятствия, а русские купцы, торговавшие в Ливонии, отбыли на родину вместе со всем своим добром[931]. Русско-шведская война вступала в решающую стадию, и ливонцы очень опасались, что она не обойдет их стороной.

Только в начале августа 1496 г. Плеттенберг мог сообщить в Ревель нечто определенное: «Наш переводчик с русского по имени Гартлеф Пеперзак, которого мы посылали к великому князю по вопросу об освобождении бедных немецких купцов, в настоящее время прибыл из Москвы и сообщил нам, будто великий князь через своего главного канцлера и одного высокопоставленного боярина приказал дать ответ, который звучит так: "Этот самый князь магистр просил великого князя, императора всех русских, выдать и отправить их в его отчину его купцов со всеми их товарами, которые были [задержаны] не по праву и без вины, поскольку он [свое обязательство] полностью исполнил. И великий князь на это соизволил снова дать пояснения. А на дружескую просьбу твоего господина, князя магистра Ливонского, великий князь выдал ему немецких учеников". Наш переводчик на то ответил: "А как же посланцы 73 городов и другие немецкие купцы?" Канцлер ответил так: "Посол князя магистра, что прежде тут был [Хильдорп], а также посол города Дерпта, по имени Томас Шрове (Grove), благодаря ответу великого князя, полностью поняли, что для великого князя представляется достаточной та причина, что был казнен один человек, которого ревельцы сожгли безвинно; таким образом, ему было разъяснено, что те, кто его приговорил, отяготил себя преступлением, а не выдали его из Ревеля государю великому князю, чтобы тот приказал произвести в отношении его расследование надлежащим образом". С таким ответом тот наш переводчик и вернулся к нам вместе с 8 учениками, из которых двое из Любека, и один из них является сыном господина Люкена фон Тунена, кроме этого, [среди них был] сын Ганса Кунце из Гамбурга, третий Ганс Дегинг из Дортмунда, четвертый из Ревеля — сын Маркварта Бретхольда, прочие из других городов. Убежденность в правоте и верность своей позиции, а особенно смиренная и жалобная просьба бедных узников… нас побудили к тому, что мы сразу же по получении этого письма самым наилучшим образом, насколько это возможно, начали снова готовить представительное посольство и, снабдив его всем необходимым, направили его в Новгород, чтобы попытаться, спасти несчастных пленников с их добром и вызволить [их] оттуда»[932]. Таким образом, вместо того чтобы отпустить всех пленников вместе с имуществом, как это полгода назад сделали ливонцы, великий князь позволил новгородским наместникам отпустить только восемь подростков из числа «языковых учеников». Пеперзак забрал их с собой, когда на обратном пути проезжал через Новгород[933]. И тут не обошлось без проволочек, из-за чего посол магистра, который прибыл в Новгород 8 июля[934], оказался в Вендене только 4–5 августа.

Возврат учеников не решал проблемы, поэтому сразу же после встречи с Пеперзаком Плеттенберг стал обдумывать следующий шаг. 13 августа ревельцы сообщали совету в Любеке: «Магистр после Вознесения [15 августа] должен отправить новое посольство, а если и оно окажется безрезультатным, то, возможно, даст свое согласие на встречу с русскими»[935]. Глава Ливонского ордена, как следует из этого письма, мало надеялся на благополучный исход миссии, а потому был готов в качестве следующего хода лично участвовать в переговорах. Плеттенберг большую часть времени проводил в своей резиденции Венден и, заняв должность магистра, никогда лично не участвовал в переговорах, отчего решение можно считать экстраординарным.

Руководителем нового посольства Плеттенберг вновь назначил Иоганна Хильдорпа; во второй половине августа 1496 г. тот был уже в Новгороде[936]. Пока он добирался до русской столицы, шведы взяли Ивангород. Крепость была разграблена и разрушена, а население перебито. Вскоре до слуха великого князя Московского дошло, что в штурме Ивангорода участвовали жители Нарвы — то ли наемники, то ли горожане, привлеченные возможностью поживиться. Силу раздражения Ивана III, вызванного падением русской твердыни, названой его именем, почувствовали новгородские пленники. Обращение с ними вновь ухудшилось, о чем сообщил магистру Хильдорп, который 14 октября возвратился из Новгорода и был принят Плеттенбергом в замке Кирххольм. Он рассказал, что и на этот раз узников ему не выдали, но позволили передать их письма, адресованные магистру, Ревелю и Любеку. Пленники благодарили Плеттенберга за участие в их судьбе, просили и в дальнейшем не оставлять усилий вызволить их из плена, а кроме того, сообщили о новом условии своего освобождения, которое выдвинул великий князь: «Также мы поняли, милостивый государь, что нас отсюда не освободят, пока этот князь не будет признан (mede erkant) всеми [ганзейскими] городами»[937]. В письме, направленном в Ревель и Любек, говорилось примерно то же: «Впрочем, это обстоятельство [ухудшение обращения] мы понимаем не иначе, как желание этого князя быть признанным (erkant wesen) городами и он жаждет также признания (erkantnisse) со стороны всех городов. И дело обстоит так, что если ему этого не предоставят, то у нас не будет надежды в ближайшее время выбраться отсюда»[938]. Несчастные умоляли пойти навстречу пожеланиям великого князя Московского и выполнить и это его требование.

Глагол «erkennen» в современном немецком языке, помимо прочего, означает дипломатическое признание. Э. Тиберг высказал предположение, что таким образом великий князь стремился выйти на прямой дипломатический контакт с ганзейским руководством в обход ливонских городов[939]. Против этого возражать трудно, однако следует заметить, что в Московском государстве прием посольства при великокняжеском дворе предполагал церемониал, который включал подношение великому князю богатых даров и «челобитье», которое призвано было продемонстрировать согласие иноземных представителей воспринимать достигнутые договоренности как государеву милость. Еще в 1487 г. Иван III настаивал на включении формулы челобитья в текст договора с ганзейцами, но не добился желаемого. Теперь же он возвращался к этому вопросу и требовал признания уже от всех городов «заморской» Ганзы. Вероятно, ему важно было добиться признания именно от них, подданных Максимилиана Габсбурга, когда-то довольно легкомысленно отнесшегося к союзу с московским государем. Магистр Плеттенберг не мог не понимать значения этого жеста, поскольку не так давно Иван III требовал челобитья от его предшественника, магистра Иоганна Фрайтага[940], однако ему по душе пришлась сама идея участия всех ганзейских городов вместе с его послами в разрешении проблемы новгородских пленников, о чем он поспешил уведомить Любек[941].

В письме ревельским властям, написанном вскоре после встречи с Пеперзаком, магистр Плеттенберг упомянул еще какие-то сведения, видимо столь важные, что он решил послать в Ревель его самого для конфиденциального их изложения. Выслушав посла, ревельские ратманы срочно составили письмо в Любек, содержание которого дает возможность оценить всю серьезность полученных известий. «Доводим до Вашего сведения, что… переводчик могущественного господина магистра Гартлеф Пеперзак, который был послан [с поручением], касающимся пленных купцов, теперь вернулся из Москвы и предстал перед нашим высокочтимым господином магистром. Он доставил с собой из России к нашему господину магистру 11 «языковых учеников», но, к сожалению, не сумел добиться освобождения [всех] пленных купцов, хотя арестованные здесь в городах [люди] великого князя, как сами лично, так и их имущество, были освобождены и выданы; в связи с этим мы пребывали в большой надежде, что наши послы и купцы также будут освобождены, чего, к сожалению, не случилось; здесь в городе мы одного русского присудили к казни на костре за его несказанно ужасный грех на основании его собственного признания и очевидности произошедшего. Крестоцелование (торговый договор 1487 г. — М. Б.) также предписывает судить их (русских. — М. Б.) в соответствии с нашим правом, которое подобно вашему, а кроме того, Бога следует больше бояться, чем великого князя. А тот великий князь не намерен освобождать пленных немецких купцов, пока ему не будет явлено правосудие и удовлетворение за казнь русского, его [подданного], а именно пока не выдадут тех, кто казнил того русского, после чего он соблаговолит надлежащим образом и по справедливости отнестись к пленным купцам и послам, о чем также более подробно сообщает письмо нашего милостивого господина магистра. Нас очень страшит, что это не является [истинной] причиной, почему наши послы и пленные купцы не получили свободы, поскольку, добрые друзья, прошлой зимой, когда посланцы городов Риги, Дерпта и Ревеля находились у господина магистра, Иоганн Хильдорп, который прибыл туда из Москвы, ничего не сообщал про то, что великий князь затрагивал тогда [вопрос] о казненном русском, но [только] о своем единственном пожелании освободить пленных русских купцов, которые в то время находились тут, вместе с их имуществом, что и было [нами] сделано. Ведь если бы мы хоть что-то подобное заметили, мы бы и не подумали отпустить на свободу их купцов. Итак, почтенные друзья, наш милостивый господин магистр этим летом самым наилучшим образом, [снабдив их] всем необходимым, подготовил послов в Новгород, чтобы еще раз попытаться вызволить наших послов и пленных купцов вместе с их имуществом; однако нам дали понять, что протестами, направленными в адрес великого князя, мы не сможем ничего осуществить и достичь хорошего [результата], но что нам следует назначить и установить другой съезд (eynen anderen dach), чтобы продолжать хлопоты из-за купцов. По поводу этого его милость [магистр] просил нас прислать письменное уведомление. В ответ на это мы, хорошо это обдумав, сообщили в письме его милости, что согласны с тем, чтобы послы его милости прекратили [переговоры], и что надо согласовать [проведение] нового съезда (eynen nigen dach). Для нас было бы благом и удачей, если бы он произошел и был назначен в удобном для нас и безопасном месте, поскольку мы не слишком хотим въезжать в земли великого князя, пока наши послы и купцы содержатся в заключении, а безрезультатно отправлять одного посла за другим и нам представляется невыгодным (nicht dregelick)»[942].

Из приведенного следует, что новое условие Ивана III заключалось в требовании выдать ему на расправу судей, которые в Ревеле приговорили к смерти его подданного. Такое поведение великого князя породило в Ревеле горькое ощущение обмана. Ратманам оставалось только сетовать на уловку московского государя, сумевшего освободить своих подданных без всяких гарантий и при этом не собиравшегося выполнять своих обещаний. Авторам письма, как, наверное, и всем ливонцам, стало казаться, что великий князь выдвигал одно условие за другим, чтобы не отпускать пленных.

Великий князь вновь поставил Плеттенберга перед невыполнимой задачей: вмешиваться в юрисдикцию городских властей у магистра не было правовых оснований. Он специально послал Пеперзака в Ревель, чтобы власти города из первых уст могли услышать неприятную новость и обсудить ее. Те не придумали ничего лучше, как запросить мнение Любека. Возможно, этот ход был подсказан через Пеперзака самим магистром. Тот склонялся к необходимости добиваться от руководства Ганзы большей активности в освобождении пленников, и, поскольку оно упорно отказывалось участвовать в организации посольств к великому князю, у магистра возникла идея проведения встречи представителей двух сторон — ливонско-ганзейской и русской — «в удобном и безопасном месте».

Желание Ивана III видеть у себя в Москве представительство городов «заморской» Ганзы было магистру на руку. По приезде Пеперзака из Новгорода он сообщил в Любек, что вновь, «не считаясь с расходами, подготовил самым наилучшим образом, насколько это только было возможно, и отправил к новгородским наместникам наше новое очень представительное посольство, [оснастив его] всем необходимым», но дело с мертвой точки так и не сдвинулось. Посланцы магистра вернулись из Новгорода, доставив короткий ответ наместников, что «в общении с ними они на сей раз добились очень малого и даже совсем ничего… и посредством своего усердия в ведении переговоров не смогли доставить свободу бедным несчастным людям».

Послы привезли магистру письмо Реммелингроде и прочих узников, моливших не оставлять их в тюрьме без помощи, чтобы не пропали «тяжелый и большой труд, усилия, затраты и расход денег, затрачиваемые на протяжении долгого времени ради этой [цели]». Ревельские ратманы просили членов совета Любека обдумать положение и дать им совет по дальнейшим действиям. «И если вы в совете примете решение, что городам следует готовить свое посольство к великому князю наряду с нашим [посольством], как о том пишут купцы, нужно будет предварительно запросить сопроводительную грамоту (gleyde); возможно, вы не хотите в этом положиться на дурные слова, но великому князю нельзя оказывать доверия (men dan nenen gloven an den grotforstenn mach stellen), что он много раз доказывал и в настоящее время еще доказывает. Поэтому необходимо, чтобы послы городов были обеспечены надежной сопроводительной грамотой в обе стороны пути, чтобы, подобно нашему посольству, они могли бы беспрепятственно приходить, проезжать, провозить и путешествовать… мы хотели бы отослать к великому князю наше небольшое посольство, чтобы получить от него клятвенное заверение (hantstreckinge) и прочную, сильную, надежную, скрепленную печатями сопроводительную грамоту»[943].

Желание магистра привлечь вендские города к переговорам было настолько большим, что он сам и за свой счет собирался заняться оформлением необходимых для проезда ганзейского посольства сопроводительных документов, однако этого не понадобилось. Ганзейцы ответили Плеттенбергу, что они «все обстоятельства тщательно и честно взвесили, долго в них разбирались и, следуя необходимости, дело, насколько это было в их силах, обсудили, однако не смогли обнаружить и выявить из числа государей и друзей лучшего, чем Ваша милость, а также ни одного более удачного пути и средства, чем те, что Ваша милость все это время использовала». Они заявили, что согласны, не считаясь с расходами, отправить послов к великому князю и признать великого князя, как он того желал, но «по причине многих важных обстоятельств» вынуждены отказаться[944].

Ревель и Рига пытались убедить вендские города присоединиться к переговорам, упирая на необходимость нормализовать торговые отношения с Россией[945]. В переписке с ливонскими городами «заморские» ганзейцы напрямую заявляли о нежелательности для них больших затрат, неизбежных при организации посольства в далекую Московию[946]. Писали они и о том, что для такой миссии нужны люди, хорошо знающие русский язык и обстановку, которых легче найти в Ливонии, а потому их совет заключался в том, чтобы ливонские города совместно с магистром Плеттенбергом избрали двоих «подходящих людей» и, снабдив их «людьми, платьем и пропитанием», направили бы в приграничный пункт, лучше всего в Нарву, для встречи с представителями великого князя и принятия совместного решения по спорным вопросам. Отправлять же послов в Новгород и Москву руководители Ганзейского союза больше не советовали, что фактически означало дипломатичный отказ признать великого князя и почтить его челобитьем. Встреча представителей сторон избавляла их от этого щекотливого момента. Магистр от себя мог послать человека в Москву, но лишь затем, чтобы узнать о согласии великого князя на такую встречу и обговорить ее время и место[947].

С купеческой смекалкой в Любеке решили и финансовую проблему. Все расходы на организацию переговоров было решено возложить на купцов, торгующих с русскими городами; часть их предполагалось покрыть за счет арестованных в Новгороде ганзейских товаров, выдав их владельцам заемные письма. В случае достижения договоренности и легализации торговли эта операция обещала любекцам солидный доход: они давали деньги на освобождение пленных купцов в соответствии со стоимостью их товаров на рынке Любека, а после разрешения торговли могли их продать уже от своего имени по новгородским ценам (с учетом затрат на транспортировку в Новгород). Это был циничный грабеж, поскольку осуществить его предполагалось под прикрытием благого дела. Ганзейские города на освобождение пленников ничего не тратили, пообещав Плеттенбергу и ливонским бюргерам за усердие награду от Всевышнего[948].

В октябре 1496 г. Дерпт предложил ливонским городам 3 ноября собрать представителей на совещание в Валке, но Ревель, сославшись на то, что еще не получен ответ Любека, отказался. Ревельцы заявили, что согласятся, если наряду с проблемой пленников на встрече будут обсуждаться «многочисленные нарушения в торговле»[949], на что граждане Дерпта не соглашались.

Пока продолжалась переписка, Русско-шведская война обернулась для Ливонии серьезной угрозой. После того как шведы отступили от Ивангорода, Иван III потребовал от магистра выдать ему тех, кто в августе принимал участие в штурме и разграблении. Вряд ли Плеттенберг мог выполнить подобное требование, поскольку оно касалось, скорее всего, ливонских наемников на шведской службе. О наемниках, доставивших взятую в Ивангороде добычу в Ревель для выгодной продажи, говорят ливонские документы[950]. Они находились вне юрисдикции магистра, но, даже если они были гражданами Нарвы, магистр не мог привлечь их к ответу без санкции городского совета.

Зима 1496/1497 г. прошла относительно спокойно. По настоянию магистра 15 января 1497 г. в Вендене состоялся съезд представителей городов, на котором было принято решение о посылке в Новгород посольства, чтобы выяснить отношение великого князя к встрече в Нарве. «Наш переводчик Пеперзак, — писал Плеттенберг, — по общему желанию добился свободного проезда на Новгород. Дай Бог в добрый час»[951]. 3 марта завершилась Русско-шведская война, что внушило магистру надежду на успех миссии Пеперзака. Плеттенберг требовал от своего посланца крайней осторожности, чтобы тот своими действиями случайно не дал русским властям повода для очередной отсрочки решения по делу «новгородских пленников»[952]. Примерно 20 марта 1497 г. Пеперзаку через московского «канцлера» было вручено повеление великого князя: «Государь наш Иван Великий, милостивый император всех русских (gnaden keyser aller Rewssen) и великий князь повелел тебе сказать, как ты молил и просил нас от имени твоего государя, князя магистра Ливонского, чтобы ему выдали послов и немецких купцов вместе с их имуществом и добром, так пусть же этот князь магистр узнает то, что мы ему не один раз уже (передавали. — М. Б.) и что через это посольство повелеваем передать. Наш наместник новгородский арестовал купцов, поскольку многих наших людей в Ревеле также облагали поборами, кроме того, наши люди подвергались нападениям и насилиям со стороны ревельцев вопреки крестоцелованию, а также мирному договору. Поскольку ты от имени князя магистра просил нас отпустить купцов, находящихся до сего дня в Новгороде, вместе с их имуществом и указать также нашим новгородским наместникам назначить день для разрешения дела, так наш государь повелел тебе сказать: князь магистр не единожды бил нам челом (das heubt zu schlagen) по поводу послов и купцов. И поскольку под конец о тех же самых послах и купцах просил нас наш зять великий князь Литовский Александр, который сказал, что к нему посылали бить челом люди из Любека, чтобы он помог им вызволить тех [пленников], мы, вняв мольбам князя магистра и его челобитью, соизволяем приказать нашим новгородским наместникам выдать ему купцов и Готшалька из Ревеля, отпустив их таким образом, и, чтобы их можно было забрать, назначить день, когда князь магистр должен к ним прислать [для этого своих представителей]. И такого рода встречу они должны предпринять и назначить в том месте, в такое время и в такой день, как того пожелает князь магистр. После этого пусть князь магистр нашим людям, которые принесли жалобы на его [подданных], прикажет в тот же день свершить правосудие. А товары купцов пусть останутся в Новгороде, и в тот самый день, когда нашим [людям] по их жалобам учинено будет правосудие, товары следует возвратить купцам. Кроме того, мы приказали нашим наместникам из тех купцов четверых удерживать [в заключении] по той причине, что в Ревеле наших людей без вины сжигали, варили в котлах и отрубали им руки. Если потом князь магистр тех злодеев, которые учинили подобное бесчинство в отношении наших людей, буде он их найдет, вышлет нам собственной персоной, тогда мы соизволим приказать нашим штатгальтерам тех четверых ревельцев также освободить. Кроме того, мы хотим узнать, намерен ли князь магистр свершить суд над жителями Нарвы, которые помогали, как враги, завоевать наш замок [Ивангород] и забрали у наших [подданных] их добро. Нарва не так велика, а потому правосудие можно свершить и злодеев разыскать»[953].

В документе много примечательного. Во-первых, Иван III добился, чтобы обращение к нему считалось челобитьем, что подразумевало для магистра признание более низкого статуса или зависимость от него. Чтобы сделать свое торжество более впечатляющим, Иван III «присвоил» Плеттенбергу княжеский титул, которым тот не обладал[954], заявив, что освободить пленников его склонили не столько хлопоты магистра, сколько обращение великого князя Литовского. Между тем именно Плеттенберг был главным инициатором переговорного процесса. За три года он направил в Новгород и Москву семь посольств, на которые потратил 2065 серебряных рижских марок[955]. Сумма не включает затраты на подарки и взятки высокопоставленным должностным лицам, услуги русских писцов и переводчиков, а также траты послов на представительство и личные нужды. Плеттенберг проводил совещания с представителями ливонских городов, а также вел оживленную переписку — проблема пленников в ней всегда занимала одно из первых мест. Отдавая предпочтение великому князю Александру, Иван III определенно грешил против истины.

В документе впервые на официальном уровне представлена русская версия новгородских арестов. В нем говорится, что ганзейцы были задержаны в Новгороде из-за многочисленных притеснений под данных великого князя в Ревеле. Пока злодеи, по вине которых в Ревеле русские были «сожжены, сварены, лишились рук», не будут великому князю выданы, он намерен удерживать имущество арестованных в Новгороде ганзейцев, а также четырех граждан Ревеля. Кроме этого, он требовал наказать жителей Нарвы, участвовавших во взятии Ивангорода, но это требование по категоричности уступало предыдущему.

Между тем Гартлеф Пеперзак отправился из Москвы домой. В Новгороде ему позволили забрать обитателей подворья, за исключением ревельцев. 31 марта 1497 г. освобожденные прибыли в Нарву, а 11 апреля были приняты магистром Плеттенбергом в Вендене[956]. Не успел магистр насладиться радостью, как из Новгорода пришло печальное известие: «Бедные несчастные немецкие купцы, [которых] удерживают в Новгороде в заточении, написали нам недавно, что сразу же после того, как Гартлеф Пеперзак, наш переводчик с русского, вместе с прочими освобожденными купцами выехал из Новгорода, их снова поместили в тюрьму и заковали в цепи, а потому они смиренно и в своих письмах взывают к нам и молят нас, чтобы мы вместе с вами, достопочтенные, не оставляли бы их без утешения. А потому мы думаем… следуя [этой просьбе] и также последнему постановлению, как можно скорее подготовить нашего переводчика Гартлефа (Пеперзака. — М. Б.) и послать его в Россию, чтобы разузнать, можем ли мы бедных пленников также освободить или, по крайней мере, [добиться], чтобы их снова, как было до недавнего времени, вновь вывели из тюрьмы без цепей [букв.: на ногах]. Этот наш переводчик в пятницу на день папы Бонифация (?) будет выезжать в Нарву. Если вы пожелаете дать ему какое-либо указание, вы можете прямо сейчас [туда] написать, чтобы он в Нарве сразу же мог [это послание] найти». Магистр действовал оперативно, и его переводчик, только вернувшийся с берегов Волхова, вновь отправился в Новгород с поручением разузнать, «можем ли мы тех бедных пленников также освободить или снова добиться для них лучшего, чем ныне содержания за пределами тюрьмы»[957].

Судьба освобожденных узников оказалась печальной. Еще осень не наступила, как умер Готшальк Реммелингроде, посол Ревеля, некогда обласканный при дворе Ивана III, а потом брошенный им в тюрьму. Он оставил огромные долги, которые не могла оплатить его вдова Гертруда. Можно предположить, что долгий плен и потеря товаров сказались на материальном положении и прочих ганзейцев, которые вынесли тяготы плена.

Подробности об участи освобожденных «заморских» ганзейцев можно найти в хронике Раймара Кока из Любека: «Московит (Иван III) отпустил пленных немецких купцов, большинство из которых были богатыми людьми, а также детей ("языковых учеников") и подручных, которые в 94 г. были посажены в тюрьму, а теперь освобождены. Они очень радовались этому обстоятельству, и весь город вместе с ними. Эти купцы пожелали вместе [ехать] в Любек и зафрахтовали корабли, а Господь послал ветер. И вот, наконец, [под звуки] труб и барабанов и другие проявления радости, как если бы они уже были на рыночной площади Любека, они взошли на корабли, однако Господь Бог не пожелал, чтобы они достигли Германии [букв.: иметь их в Германии]. 29 августа [1497 г.] все корабли — два торговых и один военный отправились в плавание, а 14 сентября они попали в шторм при мощном северо-западном ветре, который целый год потом вызывал сильные шторма… Этот шторм бушевал 2 дня и 3 ночи, он захватил почти все корабли, которые вместе с людьми, по воле Божьей, погибли, а те, что еще оставались, имели поломанные мачты и такелаж»[958].

Глава 4

Ливония между Швецией и Москвой

История Ливонии была нераздельно связана с судьбами Швеции, Дании и Руси. В XIII в. все они в той или иной степени приняли участие в соревновании за долевое участие в ее феодальном освоении. В начале Нового времени Ливония вновь оказалась на пересечении интересов этих государств, хотя их борьба теперь велась за их политическое и экономическое присутствие на побережье Балтики. В конце XV в. вокруг Ливонии завязался узел международных проблем, включавший противоборство Дании и Ганзы, а также Швеции и Дании, и на этом фоне стал развиваться русско-ливонский (московско-ливонский) конфликт[959]. Эта связь отчетливо проявила себя вскоре после закрытия в 1494 г. ганзейской конторы в Великом Новгороде. Vox populi прочно связал это событие с подписанием русско-датского союзного договора, направленного против Швеции. Сначала об этом заговорили в Ливонии, а потом и в Западной Европе.

Договор, заключенный 8 ноября в Ивангороде представителями датского короля Юхана и великого князя Московского Ивана III, предусматривал вступление государств в войну со Швецией. Эта страна из-за периферийного положения не участвовала в «большой политике», из которой ее все труднее стало исключать к концу XV столетия. Будучи частью объединенного датско-норвежско-шведского королевства, Швеция во главе со Стеном Стуре (Старшим) все явственнее тяготилась условиями Кальмарской унии, которые ставили ее в зависимое от Дании положение.

Стремление Швеции обрести суверенитет вызывало противодействие датских королей Ольденбургской династии, сначала Кристиана I, а потом его сына Юхана, которые пытались сдержать развитие сепаратистских настроений, грозившее лишить Корону Швеции и Финляндии. Датчане заблокировали Балтийское море, чтобы отрезать Швецию от европейского рынка, лишив подвоза жизненно важных товаров и сбыта ее основного богатства, пользовавшегося спросом, — металлов и изделий из них. Чтобы блокада стала более действенной, король Юхан пытался воздействовать на Ганзу посредством ограничения ганзейских привилегий в датских владениях. Такие меры способствовали развитию датской торговли и предпринимательства.

Летом 1494 г. у датского короля появилась прекрасная возможность привлечь на свою сторону Московское государство, которое могло создать для Швеции серьезную проблему на ее восточной границе. Претензия Ивана III на карельские погосты Эйрепя, Яскис, Саволакс неизбежно вела к русско-шведской войне, которая ослабила бы военный потенциал Шведского королевства и, учитывая напряженные отношения правителя с членами шведского Государственного совета, спровоцировала бы смуту.

Юхан Датский не мог не учитывать вероятность шведско-ливонского альянса, призванного нейтрализовать последствия их с Иваном III совместных усилий. В период ливонской усобицы 1480-х Стен Стуре поддержал врагов Ливонского ордена, но в новых условиях вероятность их союза нельзя было сбрасывать со счетов. У Ливонии и Швеции не было общей сухопутной границы и территориальных претензий. Зона контактов шведов и ливонцев была невелика и представляла собой коридор между Выборгом и Ревелем. Через Ревель в Швецию попадали европейские товары, оружие, наемники, денежные кредиты. Постоянно и тесно взаимодействовали военные структуры: комтур Ревеля Иоганн фон дер Рекке и комендант Выборга Кнут Поссе обменивались стратегической информацией[960].

Ревель являлся главным звеном в системе шведско-ганзейских отношений. В 1493 г., когда между Ганзой и Стеном Стуре был заключен договор о взаимопомощи, посредническая роль отводилась Ревелю.

В конце XV в. Ливония могла поддержать Швецию в борьбе против Дании, поскольку та претендовала на принадлежавшие Ливонскому ордену эстонские области Гаррия и Вирлянд. Также обе страны ожидали враждебных действий Московского государства. В конце лета и осенью 1494 г. стали поступать известия о подготовке военных действий на русской стороне ливонской и шведской границы. Об этом писал Стену Стуре епископ Упсальский Якоб Ульфсон, выражавший надежду, что при новом магистре Ливония останется таким же добрым соседом Швеции, каким была прежде, и вскоре вступит в войну с русскими[961]. Это письмо является одним из первых свидетельств планов шведского правительства совместного выступления против Москвы.

С наступлением весны 1495 г. полным ходом шла подготовка Иваном III войны против Швеции и шведская сторона стала активно искать сближения с ливонцами. 24 марта 1495 г. риксрат направил рижскому архиепископу Михаилу Гильдебрандту, магистру Плеттенбергу и всем гебитигерам Ливонского ордена предложение прислать в Стокгольм представителей 28 мая. Предполагалось обсудить ситуацию и решить, «что же необходимо делать в отношении этих немилосердных (unmilden) русских, которые увеличивают свои силы против этого государства (Швеции. — М. Б.) и страны ваших милостей, и чтобы мы могли бы вступить в переговоры вместе с вами, а вы вместе с нами и предотвратить великий урон, который русские задумали [нанести] вам и нам, подобно тому, как в прошедшие времена вели переговоры наши и ваши послы»[962]. Члены риксрата полагали, что теперь, когда правительства обоих государств в равной степени обеспокоены проблемой русской угрозы, целесообразно заключить между ними союз. Можно предположить, что во время стокгольмской встречи шведы намеревались склонить ливонских ландсгерров к военному договору, Их первым совместным выступлением должно было стать появление на ассамблее представителей государств Кальмарской унии 24 июня: «Вы должны сказать датчанам и подданным Норвегии, что вы очень хотите оказать помощь ради общего блага»[963], т. е. своим поведением продемонстрировать выступление Ливонии на стороне Швеции. Чтобы привлечь внимание архиепископа и магистра к кальмарской встрече, им было обещано обсудить борьбу с пиратством. От датских пиратов сильно страдала ливонская торговля, да и магистр Плеттенберг в соответствии с положениями договора 1493 г. должен был гарантировать русским купцам «чистый путь» за море.

В том же послании говорилось, что ливонские послы найдут в Швеции радушный прием, — словом, делалось все, чтобы тесное сотрудничество с ливонскими ландсгеррами, за которое выступал шведский риксрат, начало осуществляться. Известие о предполагаемом приезде ливонцев в Стокгольм было передано шведами в Данциг, Кенигсберг и другие ганзейские города[964], что должно было произвести хорошее впечатление на руководство Ганзейского союза и побудить его оказать помощь Швеции против Дании и союзной ей Московии. Однако в Любеке были уверены, что датский король останется непреклонным и станет действовать с позиции силы, для чего он «ежедневно готовится и вооружается, чтобы на это собрание явиться во всеоружии», кроме того, не преминет продемонстрировать мощь своего флота, и «море на то время все будет охвачено огнем (gewlomet worde)»[965]. Бесчинства датских пиратов с приближением Русско-шведской войны становились все масштабнее.

Появление шведов и ливонцев в Кальмаре как союзников должно было произвести впечатление на короля Юхана, чтобы отвратить от вторжения в Швецию. Угроза войны с Москвой отпала бы, поскольку в Европе были уверены, что московского государя настраивает против Швеции именно датский король. Однако ни архиепископ Гильдебрандт, ни магистр Плеттенберг представителей в Стокгольм не прислали.

Шведское правительство не спешило отказаться от идеи союза с Ливонским орденом. Не дождавшись ливонской делегации в Стокгольме, риксрат направил Плеттенбергу посольство. В конце мая 1495 г. оно прибыло в Венден[966], но отсутствие в переписке подробностей встречи с магистром свидетельствует о его неудаче. У Плеттенберга появляется иная надежда избежать войны: вернувшийся из Москвы Хильдорп передал слова Ивана III о желании сохранить мир и добрососедство и скором прибытии русского посольства. Переговоры со шведами могли разгневать великого князя, и магистр не стал рисковать.

Лето 1495 г. прошло относительно спокойно, но ближе к октябрю в Ливонию стали поступать сведения о начале Русско-шведской войны (1495–1497). По летописям, она началась в конце лета или осенью 1495 г. походом на Выборг объединенной московско-новгородско-псковской рати Данилы Васильевича Щени, новгородского наместника Якова Захарьича и псковского князя Василия Федоровича Шуйского[967]. Верховный магистр Иоганн фон Тифен получил известия от Плеттенберга в конце ноября[968], и, если учесть месячный срок, за который корреспонденция из Ливонии попадала в Кенигсберг, можно смело утверждать, что тревогу ливонцы ощутили примерно в середине октября. «Мы посылаем также… — сообщал Тифен прокуратору ордена в Риме, — копию письма господина ливонского магистра, прочтя которое вы узнаете и однозначно поймете, какая беда и забота (not und sorge) тревожат наш орден и христиан на границах [Ливонии]. Следует опасаться, что если Господь на небесах не окажет содействия своим христианам, то русские схизматики начнут [осуществлять] в Ливонии такое же стенание, бесчеловечную жестокость, убийства и пожары, как о том излагалось в [14]81 году в жалобах, направленных господам из Любека и прочих ливонских городов магистром Берндтом фон дер Борхом, а сейчас поведаны на королевском собрании в Вормсе всему [имперскому] собранию»[969]. Верховному магистру положение казалось очень опасным, а потому он сообщил адресату, что намерен просить о содействии Римскую курию и прусский ландтаг.

17 ноября великий князь с сыном Юрием и внуком Дмитрием прибыл в Новгород. Вскоре началась осада Выборга, которая закончилась 4 декабря неудачей и отступлением русских войск[970]. Спустя две недели из Нарвы в Ревель было отправлено письмо: «Дружески доводим до вашего сведения, что мы разослали лазутчиков, одного в Новгород, где он пробыл четыре дня и сообщил нам, что великий князь с двумя сыновьями находится в Новгороде и что он объявил сбор своего войска на Неве со всем необходимым для похода; от своего имени он отправил на Москву 80 гонцов (jegers) собирать войска и доставлять их в Новгород. Куда он со своим войском намеревается следовать, мы не знаем, но лазутчик доносит, что великий князь намерен бросить все свои силы против города Ревеля, да не допустит этого Господь, мы же опасаемся того, что он и нам (Нарве. — М. Б.) угрожает. Тот же лазутчик доносит, что он приказал прокладывать и расширять дорогу так, чтобы 12 всадников в ряд могли бы проехать к новому Русскому замку (Ивангороду), куда, как говорят, он сам должен прибыть. Поэтому нам представляется необходимым обеспечить себя всем, что нужно (для обороны города). Кроме того, уважаемые господа и друзья, мы отправляли лазутчика в Швецию; он побывал в войсках и сообщил нам достоверное известие о том, что русские со всеми своими силами подошли к крепости Выборг и штурмовали [ее], но Господь помог, они были разбиты и, потеряв немереное число убитыми, отступили к Новгороду и Пскову»[971].

Ливонский источник подтверждает, что после возвращения войска в Новгород великий князь восполнил его личный состав. По-видимому, понесенные русскими потери были довольно велики, отсюда и большое количество гонцов, посланных великим князем за подкреплением «на Москву». Москвой ливонцы тогда называли все русские земли, которые не относились к землям Новгорода и Пскова, так что точно определить район, откуда под Новгород были переброшены войска, не представляется возможным. В любом случае их переброска потребовала бы «более чем двухмесячную оперативную паузу после отступления от Выборга»[972], но, по сообщению ливонского информатора, великий князь действовал очень оперативно и отправил за подкреплением еще до возвращения войска в Новгород. Письмо было написано 18 декабря 1495 г., а войска прибыли в Новгород не раньше чем на 20–25-й день отступления от Выборга, т. е. 24–29 декабря[973]. К началу нового похода «на Корелу да к Новугородку немецкому на Гамскую землю», который начался 17 января 1496 г., у Ивана III уже были подкрепления. Хотя ливонцам было известно, что великий князь планирует начать наступление с берегов Невы, а оттуда в Карелию, их очень испугало намерение Ивана III построить дорогу из Ямгорода в Ивангород, из-за чего пошли слухи о русском наступлении на Нарву и Ревель. Дорогу же если и строили, то не слишком торопясь, поскольку осенью 1496 г. она все еще не функционировала, и при восстановлении разрушенного шведами Ивангорода стройматериалы везли водой.

Поход к Нишлоту (Улофсборгу, Гамецкому городку, Новугороду Немецкому) отличался стремительностью. 3 февраля русское войско разбило шведов под Улофсборгом, потом совершило рейд по области Тавасгуст, диоцезу Або (Абоскому лену), а затем повернуло к Неве, пройдя не менее 500 км[974]. Все это пространство подверглось страшному разорению. Стен Стуре, несмотря на все усилия, не сумел организовать оборону территории — «из-за тяжелой зимы и снега», — напишет он впоследствии[975]. Во время рейда по Карелии, возможно, вооруженные отряды заходили и на ливонскую территорию[976].

Благодаря лазутчикам, которые проникли даже в русское войско, магистр Плеттенберг был неплохо информирован о ходе Русско-шведской войны. «Великий князь сейчас в Швеции со своими [войсками], которым он приказал все вокруг опустошить, сжечь и учинить там всюду много насилия над христианским людом. Слух идет, что господин правитель Стен [Стуре] должен был их преследовать, но у него только пехотинцы, а русские прибыли все верхом, а потому он не сумел многого добиться; пусть Господь на небесах придет ему на помощь»[977], — писал он в Пруссию 7 марта 1496 г. Великого князя с войском в Швеции не было, и командование осуществляли воеводы, но Плеттенберг понял причину мобильности русского войска — русский рейд на Гамскую землю совершала дворянская конница, за которой не поспевало шведское пешее ополчение.

Плеттенберг просил герцога Померанского, известного поставщика наемников, «против русских прислать ему конников (reisich volick), так как нам было бы очень важно, чтобы его [люди], если возникнет необходимость, могли бы прибыть сюда в страну верхом». И далее: «Если бы шведский правитель в настоящий момент имел больше всадников, чем у него есть, он бы теперь, пожалуй, добился равновесия, а возможно, сумел бы много больше преуспеть, чем, к сожалению, он сделал теперь»[978].

Документ прямо объясняет причину отказа шведам в заключении союза: «Шведы в настоящее время прислали к нам посольство и желают получить помощь и утешение от нашей страны, в которых мы все же с большим основанием, чем прежде, отказали. Знает Бог, мы бы охотно это сделали, однако безопасность этой страны (Ливонии. — М. Б.) препятствует тому». Плеттенберг объясняет отказ в помощи Швеции: «Мы направили в Новгород посольство по поводу освобождения немецких купцов, но из-за указанных обстоятельств можем ничего в этом не добиться»[979]. В начале марта 1496 г. Плеттенберг напряженно ожидал реакции Ивана III на освобождение русских заложников в Риге и Ревеле и надеялся, что государь возвратит свободу ганзейским купцам. Для переговоров со шведами и оказания им военной помощи время было явно неподходящим. Магистр, который уже затратил на переговоры много сил и средств, не хотел их сорвать.

Война все ближе подступала к ливонской границе. «Смиренно довожу до сведения вашей высокой чести, — сообщал фогт Нарвы 29 апреля 1496 г., — что в соответствии с пожеланием вашей чести направил к воеводе (howethman) новой Русской крепости [Ивангорода] несколько посланий. В этих посланиях я задавал ему вопрос, почему и из-за чего торговля находится под запретом и не производится как обычно, согласно содержанию крестоцеловальных грамот, и что служит тому помехой. На что тот ответил, что сам ничего об этом не знает, а знает лишь его государь и что запрет будет длиться так долго, пока на то будет его воля, хотя сам он надеется, что все закончится хорошо». Орденский чиновник хочет понять, почему русская сторона нарушает договор, на что воевода отвечает: «Воля государя».

«Здесь поговаривают, — продолжает фогт, — да и сами русские дают про то знать, что великий князь замышляет перекрыть Нарову таким образом, чтобы туда могли заходить только русские лодьи, что было бы плохо для Нарвы, ведь если такое случится и русские отгородят свой берег, то и наши берега будут отрезаны; в связи с этим почтительно прошу Вашу честь также скорейшим образом прислать мне указание, которого я намерен строго придерживаться, по поводу того, как мне в подобном случае следует поступать, ведь было бы нехорошо позволить русским это [сделать]»[980]. Намерение Ивана III заблокировать Нарову нарушало договор 1448 г. о разделе реки по стрежню, т. е. по середине русла, и о праве каждой из сторон пользоваться своим берегом. Теперь речь шла о границе, что могло привести к неприятным последствиям. Достаточно вспомнить, сколько крови стоил и русским и ливонцам перенос границы в волости Пурнау на 3 мили в 1463 г.

В докладе магистру фогт Штрик обращал его внимание на то, что русские не собираются прекращать войну со шведами: «Сюда дошло известие, что псковичи вместе с новгородцами собирают очень большое войско, говорят также, что по первой воде они намерены выступить к Выборгу и осадить его с моря и с суши. Таковы слухи, и что за ними стоит, можно будет вскоре узнать»[981]. Одновременно Штрик писал, что «в Ревель, а также сюда, в Нарву, дошло известие, будто шведы активно собираются с силами и замышляют по первой открытой воде войти в русло Наровы, чтобы захватить новый русский замок (Ивангород. — М. Б.) и разорить Ижорскую землю; возможно, потом шведы вступят или вторгнутся на нашу сторону, пожелают войти в город [Нарву], закупать пиво или продовольствие, посему почтительно прошу вашу высокую честь соблаговолить дать мне указания по поводу того, как мне надлежит поступать в подобном случае»[982].

Из письма следует, что уже весной орденские чины знали о намерении шведов ударить по Ивангороду. Вместе с тем положение Ливонии становилось крайне опасным. Война стояла у порога, поскольку Нарва, отделенная от Ивангорода неширокой рекой, являлась главными воротами Старой Ливонии со стороны русских земель. Страна теперь оказалась меж двух огней: следовало сохранять мир с великим князем и одновременно не давать повода шведам к недружественным действиям.

Еще большее беспокойство вызвало сообщение нарвского фогта об отъезде из Ливонии русских купцов. «Русские купцы, которые имеют обыкновение вести торговлю в этой стране, все поголовно уехали из нее в Россию и забрали с собой все, что у них было; и будто бы существует приказ контролировать приграничные территории, дороги перекрыть и строго следить за тем, чтобы никто из купцов или прочих [людей] с нашей стороны к ним не мог [пробраться]»[983]. Несмотря на освобождение русских заложников, свободы пленным ганзейцам Иван III не предоставил.

Между тем Стен Стуре пытался получить помощь ганзейских городов. «Мы просим к лету оказать нам помощь, — писал он в Данциг, — поскольку широко известно, что они [русские] воздерживаются от ухода [из Карелии], чтобы к тому, что они уже заимели, с помощью силы одержав победу, подчинить себе Финляндию, а потому следует опасаться, что они смогут завладеть Ливонией и другими близлежащими странами, принадлежащими христианам»[984]. Шведский правитель направил просьбу руководству Ганзы о помощи «в соответствии с договором, единением и союзом между этим самым государством и [ганзейскими] городами»[985]. Послание доставило в Любек возглавляемое Антоном Кельре шведское посольство. Глава церковного диоцеза Або пробст Хеминг Гат также побывал в Любеке и расскал об ужасах зимнего нашествия русских. Он передал обращение Стена Стуре и риксрата ко всем католикам Германии, Ливонии и соседних государств выступить на борьбу со «схизматиками»[986].

Такие же обращения были направлены папе Александру VI. Ответом стало послание папы ко всем католикам Швеции и Ливонии, которое начиналось рассказом о русском походе на Карелию в феврале-марте 1496 г., позаимствованном из писем Стуре и шведских епископов. Описание разгрома, которому подверглась большая часть диоцеза Або, было выполнено в духе средневековой церковной традиции, с эмоциональностью, которая считалась уместной при изображении страданий «христиан»-католиков, претерпеваемых ими от иноверцев. Описание ужасов русского вторжения в Гамскую землю призвано было оттенить главную идею документа, заключавшуюся в призыве главы католической Церкви к христианам Швеции и Ливонии организовать совместное сопротивление «врагу истинной веры» и предотвратить великие беды, готовые обрушиться на католический мир: «Если не будет найдено быстрое и подходящее средство, то все в диоцезе Або, а потом и Шведское государство вместе с Ливонской землей и провинциями, к ней прилегающими, так и будут пребывать в страхе, что эти схизматики их поработят»[987].

Благодаря усилиям Стена Стуре и шведского духовенства, предопределившими содержание папской буллы, конфликт обрел вид противостояния поборников истинной веры с ее врагом, угрожающим поработить католический мир. Пропагандистский прием в «ганзейской» Германии, Швеции и Ливонии упал на благодатную почву неведения и страха, послужив оформлению идеи «русской угрозы», позже представшей на страницах «Прекрасной истории».

Стен Стуре полагал, что папское послание поможет получить помощь соседей, но надежды не оправдались. Ганзу больше волновала безопасность ее флота на Балтике, и она старалась лишний раз не раздражать короля Юхана. Некоторые вендские города неплохо наживались на предоставлении стоянок датским кораблям, постройке, оснащении и снабжении[988]. Ситуацию иллюстрирует письмо августа 1496 г. из Гамбурга в Люнебург, в котором говорилось о «шведском послании» гамбуржцам (вероятно, одном из писем Стена Стуре), в котором содержался рассказ о вторжении русских в Карелию и просьба об оказании финансовой помощи. О том же гражданам Гамбурга писали из Любека, но они не посчитали нужным ответить на послания, объяснив так: «В будущем от имени всех вендских городов на них [послания] дадут ответ, так что нет необходимости вам [Люнебургу] и нам отвечать на них по отдельности»[989].

Не отреагировал на папское послание и Вольтер фон Плеттенберг. Он опасался спровоцировать великого князя Московского. Магистру к тому же было известно, что «заморская Ганза» не проявляет особого рвения помочь Стену Стуре. Знал он и то, что на сторону Дании склоняется император Максимилиан I[990] и некоторые из немецких князей (например, архиепископ Магдебургский)[991]. В военном отношении магистр считал шведскую сторону слабее русской и опасался делать ставку на заведомо слабую сторону. К тому же великий князь в августе 1496 г. все же отпустил из плена языковых учеников и согласился продолжить переговоры об освобождении прочих. Уже обсуждался проект встречи сторон в Нарве с участием «заморских» городов, и у ливонцев в связи с этим вновь окрепла надежда на мирное разрешение конфликта с Москвой.

Верховный магистр ответил отказом на послание Стена Стуре, мотивировав это крайне тяжелым положением ордена. При этом особо отмечалось, что верховный магистр, как и магистр Ливонского ордена, не доверяет миролюбивым инициативам русских и поэтому дает разрешение командиру отряда наемников Конраду фон дер Ватлау «во благо королевства [Швеции] вывести кнехтов и служилых людей из наших владений, хотя мы сами здесь в них очень нуждаемся»[992].

В конце лета 1496 г. пал Ивангород, что могло опрокинуть все расчеты умудренного опытом ливонского магистра. «Примерно в день св. Варфоломея (24 августа), — говорится в шведской хронике, — наши осадили один чрезвычайно сильный замок (fortissimum castrum) под названием Нарва[993] и за 6 часов взяли [его], истребив всех захваченных в этом замке и забрав добычу, затем с великой радостью отступили и привели с собой в наше королевство множество знатных русских людей (multos nobiles de illis Rutenis)»[994].

Событие отразилось в летописях[995], ему посвящена отечественная литература[996]. Интереснее обратиться к свидетельствам ливонских внимательных наблюдателей. Можно быть уверенным в том, что в те августовские дни все население Нарвы стояло на ее стенах, устремив взор на противоположный берег Наровы, где разыгрывался страшный спектакль. Никто из ливонцев тогда не знал, чем может для них закончиться падение русской твердыни.

«Всемогущий Господь дозволил шведам захватить Русский замок и перебить его население, а также пленить женщин и детей и забрать все, что там внутри было, о чем ваша мудрость, наверно, уже слышали, — было сказано в письме, отправленном из Нарвы в Ревель 31 августа. — Шведы остаются в устье [Наровы], ждут ветер и хотят выйти в море. А нашему городу и нашему месту станут грозить русские; если шведы уйдут, то русские захотят приступить к нашему городу и этому месту, да не допустит этого Господь, и, должно быть, снова будут в бешенстве (yn dem vure), как уже бывало. Также мы получили правдоподобное известие, что псковичи движутся на своих гребных судах (roeboten) водой и по суше и хотят быть у Ивангорода через 2–3 дня и проследуют дальше вдоль берега вплоть до устья, где расположились [шведские] корабли. В связи с создавшейся чрезвычайной ситуацией мы просим позволения призвать на помощь Нарве купцов, чьи товары находятся в городе»[997].

В Ревеле сообщение заставило власти спешно готовить город к обороне и начать ремонт крепостных стен[998]; оттуда известие было передано в «заморские» города[999]. В Пруссию новость привез посланец Плеттенберга хаускомтур Риги Дитрих фон Линнеп. Верховный магистр нашел положение Ливонии серьезным и с пониманием отнесся к решению ливонского магистра отказаться от личного участия в генеральном капитуле, который должен был состояться осенью в Кенигсберге. В письме имперскому магистру Иоганн фон Тифен пересказал то, что ему поведал ливонский посланец: «Стен Стуре, рыцарь и правитель королевства Швеция, задумал большими силами выступить против русских, которые в прошедшую зиму грабежами, пожарами, убийствами, уводом множества людей в плен сотворили в королевстве много бед, чтобы им отомстить… Он послал 70 кораблей с 6 тысячами вооруженных людей на реку под названием Нарова к новой крепости, расположенной против принадлежащего нашему ордену города Нарвы в Ливонии, которая была возведена великим князем со стенами, башнями, эркерами, крепкими постройками и городом при ней за четыре года до того. Потом они [шведы] вышли на сушу, начали штурмовать крепость, применяя огонь [артиллерию] и прочие приспособления, и вечером в День св. Варфоломея в семь часов в виду 2000 русских, которые находились недалеко оттуда, но не оказали помощи, взяли ее штурмом, сожгли; коменданта (hauptmann) и его жену вместе с 300 людьми убили и выбросили за стены и оставили крепость обезлюдевшей и ограбленной.

Эту потеху (schertcz) комтур нашего ордена в Нарве в то время наблюдал своими глазами»[1000].

Картина взятия шведами Ивангорода, воспроизведенная в ливонских источниках, существенно дополняет показания русских летописей. В Уваровской летописи это событие датировано 19 августа, в 1-й Псковской — 26 августа, в то время как в ливонской корреспонденции без всяких расхождений сообщается, что трагедия произошла в День св. Варфоломея, 24 августа. Русские знали, что нападение произведено по приказу Стена Стуре («Стенктура»), что шведы прибыли на 70 кораблях (бусах) и «начаша ко граду вборзе приступати с пушками и с пищальми, и дворы и граде зажегоша, огнем стреляя», а после взятия города подвергли его жестокому разорению, — то же самое мы находим и в ливонских источниках. Подтверждается и то, что вблизи Ивангорода находилось довольно большое войско (по сведениям ливонцев, в 2 тыс. человек, которыми командовали князья Иван Брюхо и Иван Гундоров), но оно не пришло на помощь («стояху близко град и видящее град пленяем от Немец, но ко граду в помощь не поидоша»).

Расхождения в русских и ливонских источниках касаются судьбы защитников цитадели и возглавлявшего ее оборону князя Ивана Бабича. В Уваровской летописи Бабич представлен как «удалой воевода», который «наполнився духа ратного и храбра», но неожиданно «нимало супротивясь супостатам, ни граждан окрепив, но вскоре устрашился и побеже из града»[1001], причем «княгиню свою наперед выправил»[1002]. В русской литературе малодушие Бабича не подвергалось сомнению, однако ливонские источники позволяют усомниться в достоверности такой трактовки. Фогт Нарвы, наблюдавший падение Ивангорода, прямо заявляет, что «комендант» вместе с женой и трехстами защитниками цитадели были убиты, а их тела переброшены через стену (den haupmann und seyn weip mit 300 mannen erslagen und obir mawren gewuffen haben). Это позволяет утверждать, что воевода принял неравный бой и вместе со своими людьми держал крепость, пока это было возможно. Когда возникла необходимость объяснить, почему крепость не вынесла первого удара, погибший воевода оказался очень кстати. Обвинив его в предательстве, можно было закрыть глаза на бездействие русского войска, не оказавшего помощи. Возможно, воеводы не решались действовать без приказа великого князя, поскольку нападение шведов было внезапным, осада длилась не более пяти дней, и нельзя было получить директиву не только из Москвы, но даже из Новгорода.

Что касается уведенных в плен «многих знатных людях» (multos nobiles), о которых сообщает шведский источник, то упоминание о них, как и о неприступности крепостных укреплений Ивангорода, призвано было подчеркнуть мощь шведского оружия и повысить значимость победы. Пленники у шведов действительно были. В одном из ливонских документов сохранилось упоминание о новгородском купце Флоре, который прибыл в Ивангород со своими товарами перед нападением шведов и попал в плен[1003]. Можно предположить, что и другие пленные «nobiles» являлись состоятельными купцами, за которых шведы рассчитывали получить хороший выкуп. Было ли их действительно 300, неизвестно. Цифры средневекового нарратива никогда не вызывали у исследователей особого доверия.

Получив известия о падении Ивангорода, Плеттенберг поспешил уведомить о том ревельского комтура Иоганна фон дер Рекке, которому следовало «самым тайным образом» (upt heymlikeste) обсудить новость с руководством города и, по-видимому, начать подготовку Ревеля к обороне. Об этом ливонский магистр писал в Пруссию: «Как мы недавно сообщали в письме к вашей высокой чести, шведы взяли новый Русский замок, и [шведские] воеводы (hovetlude) были чрезвычайно склонны передать его во владение нашей возлюбленной Госпоже [Деве Марии] и нашему ордену, по поводу чего мы направили фогта Нарвы с двумя нашими служителями к [этим] командирам, чтобы уяснить их позицию, как ваша милость поняли из наших последних писем. Но когда эти наши служители прибыли в Нарву, шведы вот уже два дня как покинули устье Наровы на кораблях. Замок они полностью сожгли, разграбили и отступили от него, и стало понятно, что фогту Нарвы и нашим служителям разговаривать не с кем»[1004].

Предложение было сделано наместником шведской Финляндии Сванте Никельсеном Стуре и комендантом Выборга Кнутом Поссе. В «Прекрасной истории» по этому поводу сказано следующее: «Впоследствии шведы при поддержке нескольких немецких наемников захватили упомянутую крепость и предложили ее государям Ливонии, указанные государи не захотели ее принять и даже не препятствовали вышеописанному строительству [восстановление крепости русскими], поскольку не желали из-за нарушения перемирия, согласованного и закрепленного мирными договорами, испытать тяжкое бремя мести Господней в виде чумы вкупе с огнем и мечом, а кроме того, [они не хотели] дать русским вместе с их императором (eremkeyser) повод использовать всю их сокрушительную мощь против Ливонии, поскольку страна в одиночку тогда была совершенно неспособна и бессильна оказать сопротивление»[1005].

Однако вопреки утверждениям ливонских хронистов, Плеттенберг согласился принять крепость, выслав в Нарву представителей. Первый случай, когда магистр отозвался на шведскую инициативу, должен был привести к немедленному началу войны с Московским государством. Понимал ее неизбежность, Плеттенберг пришел к необходимости совместных действий против России, а получение Ивангорода орденом становилось залогом их союза. Служащие, посланные им в Нарву, прибыли туда после ухода шведов, и передача не состоялась. Иван III про эту шведско-ливонскую интригу, к счастью для Ливонии, не узнал.

Скорость, с которой русские восстанавливали Ивангород, наряду с донесениями о военных приготовлениях на русской стороне, внушали магистру тревогу, которой он делился с верховным магистром: «Тут мы стали получать одно сообщение за другим, и даже на момент составления этого письма фогт Нарвы вновь пишет нам, будто вечером дня Водружения Креста (13 сентября. — М. Б.) к новому русскому замку подошли два воеводы из Москвы с 2 или 3 тысячами солдат и множеством крестьян и думают его снова занять; день за днем они подвозят и подтаскивают строительный материал и прочее для восстановления ворот, башен и помещений, день за днем к ним подходит все больше народа; слух идет, будто еще полторы сотни лодий с людьми и прочими припасами находятся в пути между Новгородом и Нарвой и войдут в Нарову, а оба новгородских посадника набирают в Ижорской земле близ Нарвы огромное ополчение (malve). Говорили даже, что псковичи направляют в Нарову целых 50 лодий с людьми и прочими припасами, и псковичи на своем берегу Наровы оповестили своих крестьян, чтобы те увозили и прятали свое добро, а уж те крестьяне, со своей стороны, наших (ливонских крестьян. — М. Б.) предупредили, чтобы они равным образом увозили, прятали и убирали подальше от дороги свое достояние, поскольку русские, собрав ополчение и войска, вскоре должны напасть на нашу страну, храни ее Господь, в чем они поклялись на кресте»[1006].

Псков действительно выслал войско на подмогу. Никто не знал, чем закончится его поход под Нарву, а потому понятны действия псковских крестьян, старавшихся припрятать пожитки. Сработала и своеобразная крестьянская солидарность, благодаря которой крестьяне на ливонской стороне Наровы о скором начале военных действий, а уж от них весть через фогта Нарвы достигла магистра. Псковское войско действительно покинуло берега Великой 1 сентября, на десятый день прибыло к руинам Ивангорода и оставалось там около 12 недель[1007]. Но нападений на ливонскую территорию, чего ожидали и страшились ливонцы, судя по молчанию источников, не произошло. Что же касается мобилизации новгородцев, то, скорее всего, речь шла не об ополчении (которое к тому времени уже не собиралось[1008]), а о наборе людей для проведения в Ивангороде восстановительных работ. Возможно, что псковичей в Ивангороде также задействовали на строительстве.

Имперский магистр Грумбах «от всего сердца радовался» падению Ивангорода, поскольку «нашему ордену на границе лучше и утешительнее иметь соседство со шведами, чем с этими неверными русскими схизматиками»[1009]. А вот ливонскому магистру и его гебитигерам было в те дни не до радости. Уже в сентябре Плеттенберг стал всерьез опасаться, что «великий князь Московский станет их (ливонцев. — М. Б.) подозревать, что шведы нанесли ему урон при их содействии и помощи»[1010]. Фогт Нарвы сообщал, что русские направили великому князю жалобу на ливонцев, помогавших шведам штурмовать и грабить город[1011].

Обеспокоенность магистра еще больше возросла, когда он узнал, что население покидает Нарву, и распорядился направить туда из Ревеля отряд с пушками и боезапасом под командой опытного капитана. Особо оговаривалось, чтобы кнехты по дороге к Нарве вели себя тихо и не привлекали к себе внимания[1012], скрыв факт их переброски и не дав великому князю повода для насильственных акций. «Хотя между обеими сторонами, великим князем и Ливонией, существует утвержденный и действующий в настоящее время мир, они (ливонцы. — М. Б.) совершенно не могут доверять русским, поскольку достаточно ничтожного повода, чтобы стали доказывать свою неверность христианству»[1013], — писал он. Магистр имел в виду вооруженные нападения на ливонские земли, сопровождавшиеся грабежом, за которыми могла последовать полномасштабная война. Плеттенберг отдал приказ о всеобщей боевой готовности, за которым ожидался второй — о начале боевых действий. Об этом мы узнаем из письма верховного магистра Тифена: «Из Ливонии ежедневно приходят известия, что очень много судов со стороны Новгорода, а также от Пскова прибыли в Нарову, они готовятся напасть на страну и нанести ей урон, а потому вся Ливония находится в [состоянии боевой] готовности, но в пограничных замках и городах народу мало»[1014]. Верховный магистр ничем помочь не мог: прусское войско, совершавшее по приказу польского короля поход в Валахию, потерпело поражение, а сам Иоганн фон Тифен серьезно заболел.

Осенью 1497 г. война против Ливонии не началась, и ливонцы этого не понимали: «Можно предположить, что он [великий князь] стал бы жаждать мести и начал притеснять христиан на границах, а может быть, и совершил нападения вглубь [страны], если бы татарский хан (Tatterisch keyszer) не опоздал [прибыть] на место», — писал верховный магистр Тифен[1015], воспроизводя данные Плеттенберга. Отряды касимовских и казанских татар вполне могли появиться у границ Ливонии по зимнему первопутку, но осень с размытыми дорогами не подходила для татарской конницы. Вероятнее, Ивана III удержали известия из Швеции, где Стен Стуре собирал новое войско и готовился к зимнему походу во владения великого князя[1016]. Шведы надеялись, что после успеха под Ивангородом ганзейские города все же пришлют солдат для продолжения войны с великим князем[1017]. Плеттенберг также отметил, что «Стен Стуре стягивает силы к Выборгу и думает защититься от нападения и снова отбить у русских Новый замок, что против Нарвы, который его капитаны отдали»[1018].

Долго пребывать в относительном спокойствии Ливонии не удалось. В январе 1497 г. фогт Нарвы вновь уведомил Плеттенберга, «будто русские собрали в Новгороде большие силы и думают уже в наступающем месяце вторгнуться сюда в страну»[1019]. Вновь магистр дал указание Ревелю прислать в Нарву для укрепления ее гарнизона отряд кнехтов[1020] и призвал на совет в Венден гебитигеров. В их числе находился и фогт Нарвы Штрик. Его заместитель, хаускомтур, остававшийся в городе, получил столь весомое доказательство военных приготовлений русских, что сразу же послал нарочного в Венден. Когда его депеша попала к магистру, тот, не теряя времени, принял решение «дать предписание, чтобы вся страна была готова выступить в поход (thor hervaert) со всем необходимым на войне (myt alien nottroffiigen dingen unde krichafftigenn)». О содержании приказа, который получил каждый из присутствовавших на совете гебитигеров, нам известно из письма Плеттенберга верховному магистру: «Вместе с ополчением своего округа (myt zineme volck), расквартированным неподалеку от [границ] России, отступить к нам (к Вендену?), чтобы мы могли соединиться вместе и с Божьей помощью отбросить их [русские войска][1021].

В том же письме ливонский магистр поясняет причину подготовки русскими наступательной операции, о чем ему сообщил нарвский хаускомтур. «Мы неукоснительно придерживаемся мира с ним (великим князем. — М. Б.), и сам князь нам приказывал сказать, что хочет до конца сохранять его (мир. — М. Б.), потом же они захотели что-то сотворить (tho donde willenn hebbenn) с этими [ливонскими] странами, и намереваются обвинить эти страны в том, что их крепость была захвачена шведами… Поэтому-то мы должны пребывать в таком сильном напряжении… и ежедневно и ежечасно ожидать их нападения»[1022]. В одном из писем верховному магистру Плеттенберг посетовал, что в то время, как он заботится, чтобы «русские не нашли нового повода [обвинять] нас в том, будто мы первыми нарушили мир и крестоцелование», жители Нарвы «этого, к сожалению, не приняли во внимание»[1023]. Судя по всему, обвинение в адрес граждан Нарвы имело под собой основание.

По русским летописям, весной 1497 г. Иван III действительно готовился выступить в поход, но на Швецию. Неточность известий, полученных магистром Плеттенбергом от его служащих в Нарве, скорее всего, объясняется ограниченностью возможностей разведки. Она предоставляла ордену качественную оперативно-тактическую информацию о положении дел в приграничной части новгородских и псковских земель. Однако отсутствовала постоянная и эффективная резидентура в Москве — там не было повседневного общения русских и ливонцев, а также антимосковского настроя части населения. Сведения из столицы поступали только через посланников, которые использовали для их сбора случайные возможности. Вот почему мы не можем с уверенностью, присущей зарубежной историографии, утверждать, что в конце XV в. Иван III действительно замышлял войну против Ливонии. Плеттенберг был неплохо осведомлен о положении дел на русско-ливонской границе, но, не имея источника в русском политическом и военном руководстве, при оценке ситуации опирался на данные тактической разведки и свое собственное восприятие. Между тем надо учитывать, что в конце 90-х гт. XV в. внимание великого князя Московского было приковано и к другим проблемам — как внутриполитическим (семейный заговор 1497 г., коронация внука Дмитрия в 1498 г., передача прав наследования стола княжичу Василию), так и международным (обострение отношений с великим князем Литовским Александром, очередная «замятия» в Казанском ханстве). Что же касается концентрации русских войск близ ливонской границы, то она соответствовали политике давления, которая являлась основой стратегии Ивана III при разрешении внешнеполитических задач. Испомещение в Новгородской земле многочисленного московского дворянства создавало условия для ее осуществления. Слухи о готовящемся вторжении русских в Ливонию могли распространяться новгородской оппозицией, поскольку атмосфера страха перед «русской угрозой», воцарившаяся в Ливонии, обеспечивала ей в лице ливонских ландсгерров потенциальных союзников против Москвы. Впрочем, это соображение лишь гипотеза.

Тем временем русско-шведский конфликт близился к завершению. Зимой 1496/1497 г. шведы не смогли произвести нападение на русскую территорию, как было задумано, — Стен Стуре не собрал необходимого войска[1024]. Однако и Ивану III не суждено было очередной раз пройти по шведской территории огнем и мечом. В Казани «шибанский царь Мамук со многою силою» при поддержке мурз сверг московского ставленника Мехмет-Амина, и туда пришлось перебросить часть войск из-под Новгорода. Вместо Даниила Щени главнокомандующим был назначен новгородский наместник Яков Захарьевич, но так и не выступил в поход. В марте 1497 г. Московское государство и Швеция заключили мир. По мнению Плеттенберга, «произошло это, вероятно, из-за большого нашествия татар (durch grossen betrangk der Tattern), захвативших Казань (Casannd), Нижний Новгород (Nyzenawgarden) и Вятку (Vettky), которые они либо удерживают, либо сожгли и разрушили»[1025]. Все, что происходило вдалеке от русско-ливонской границы, доходило до Ливонии в искаженном виде. «Далее следует побеспокоиться о том, — продолжал ливонский магистр, — что Русский закончит дело с татарами, как это произошло со шведами, чтобы потом отправиться в эту страну (Ливонию. — М. Б.) и исполнить замышленное в отношении ее»[1026].

Но великий князь не думал о войне с Ливонией. В марте он отдал приказ об освобождении ганзейских купцов, которых с 1494 г. содержались в Новгороде. Только четверо граждан Ревеля были оставлены в качестве заложников. Примерно в это же время началась открытая война между Швецией и Данией. В апреле 1497 г. король Юхан направил имперским князьям, верховному магистру Немецкого ордена Тифену и ганзейским городам послания, в которых заявил о желании начать войну со Стеном Стуре за возвращение «своей отчины» (veterlich erbe) Швеции; особо он упирал на то, что шведская аристократия выступает на его стороне и «господин Стен Стуре, старый господин, не может больше продолжать вести дела по своей воле»[1027]. Любек счел своим долгом предупредить Ревель о серьезности намерений датского короля, который «по первой воде» выслал на Балтику насколько кораблей с наемниками (ruteren), и настоятельно советовал ревельцам отправлять торговые корабли только караваном и под надежным эскортом[1028].

Датско-шведская война повлияла на обстановку на русско-ливонской границе. В письме начала июня 1497 г. хаускомтура Нарвы Бертрама (Берта) фон Лёвенвольде непосредственному начальнику, нарвскому фогту Конраду Штрику сообщается: «Сюда прибыл один шкипер, который ездил на Неву с солью и прочим товаром из Ревеля, где было несколько шведских кораблей с товарами. Когда же русские спросили шкипера, откуда он к ним прибыл, не из Ревеля ли или из Нарвы, шкипер и другие шкиперы говорили, что прибыли из Выборга. Если бы они сказали, что прибыли из Ревеля или Нарвы, у них бы забрали и корабль и товар, а самих их повесили. Там находилось многочисленное войско, и вдоль всей Невы люди со множеством лодий, как в деревнях, так и в чистом поле. Они передвигались в открытую и говорили, будто хотят [идти] на Нарву, а оттуда вторгнуться в страну [Ливонию], да не допустит этого Господь. У них много пушек с большим боезапасом. Тогда тот шкипер, как только Бог послал ему ветер, поставил паруса и вчера прибыл сюда в Нарву. А господин Иоганн Менгеде [бургомистр Нарвы] доставил его ко мне. И шкипер дал мне устные показания о том, что он там видел и слышал. Помимо этого он прямо заявил, что, если хочет сберечь свою жизнь, должен отсюда убираться. Шведам же они (русские. — М. Б.) вреда не причиняют, поскольку между ними теперь мир»[1029].

Несколько дней спустя в письме ратманам Ревеля магистр сообщил не менее тревожное известие: «Когда мы составляли это послание, то получили письмо от фогта Нарвы, в котором он убедительно повествует о том, как русские в России около Нового замка (Ивангорода. — М. Б.) на земле изготовляли широкие мосты, которые можно соединить из отдельных частей при помощи скоб, как это делается в Пскове. Они намереваются их перебросить через Нарову и вторгнуться здесь в страну (Ливонию. — М. Б.), да смилуется над ней Господь Всемогущий»[1030]. Тревожные сведения с границы заставили ливонского магистра приказать гебитигерам приграничных округов безвыездно находиться там и готовиться к отражению вторжения («пусть вся страна собирается со всеми силами и будет наготове, чтобы в случае… нападения русских на эту страну можно было б собраться и сообща оказать [им] сопротивление настолько, насколько это будет возможно»[1031]). Похоже, что к тому времени Плеттенберг уже не верил в возможность мирного исхода русско-ливонского конфликта, не сомневаясь в неизбежности войны.

Плеттенберг вынужден был привлекать наемников, что было очень дорого для небогатой страны, и он шел на это только под давлением обстоятельств, тем более что в условиях датско-шведской войны этот рынок сократился, а цены сильно выросли. «Всюду ходит слух, — писал он в Ревель мае 1497 г. — будто датский король имеет [для похода] на шведов много кораблей с кнехтами для плавания через море и что он день ото дня принимает все больше и больше кнехтов и солдат. В связи с этим мы здесь пребываем в тревоге и заботе, поскольку, случись необходимость, мы не сможем получить из немецких земель достаточно кнехтов и людей и вести войну, если, как о том свидетельствуют слухи, очень многие кнехты, чтобы получать [высокое] жалованье, покинут нас и наших гебитигеров — одна часть [отправится] в Данию, другая в Швецию, а третья — в немецкие земли, а мы не сможем вопреки их воле удерживать их в стране»[1032]. Проблему создавал и Стен Стуре, который вербовал солдат прямо в Ливонии. Короля Юхана это крайне раздражало, и он требовал пресечь такого рода «козни» (anslege), «чтобы наш враг посредством их не смог бы получать подкреплений из Вашей страны и областей»[1033]. В конце июня магистр рекомендовал Ревелю, Риге и Пернау задерживать наемников, направлявшихся в Швецию и Данию, и предлагать службу в Ливонии, «поскольку эта страна находится в состоянии очевидной опасности». «Когда прибудут корабли с наемниками, вы должны задержать этих людей вместе с кораблями… чтобы они помогли защищать эту страну, а то в ней совсем нет кнехтов (gantz bloth itz van volcke)», — писал магистр в Ревель, предлагая «отцам города» договариваться с наемниками по-хорошему, но в случае отказа «изыскивать иные средства»[1034].

В мае-июне 1497 г., судя по письмам магистра, Ливония вновь ожидала начала войны с русскими. Только к концу июня напряжение спало. В письме Плеттенберга от 23 июня 1497 г. исполняющему обязанности главы Немецкого ордена (штатгальтеру) Вильгельму фон Изенбургу сообщалось, что вскоре после публикации приказа о всеобщей боевой готовности магистр получил хорошие вести, из которых следовало, что нападения на этот раз не предвидится[1035]. Он даже позволил Ревелю отозвать из Нарвы своих кнехтов, хотя его продолжало беспокоить скопление русских войск в районе Невы[1036]. Между тем дело, скорее всего, обстояло следующим образом: зимой Иван III собрал войска для нового этапа войны со шведами (ливонцы полагали, что он готовил новый поход на Выборг), но был вынужден заключить мир, вследствие чего армия оказалась не у дел. Распускать его ввиду начавшейся датско-шведской войны великий князь не спешил, памятуя о том, что датский король являлся его союзником, хотя присутствие большого количества русских войск близ границ Ливонии плохо сказывалось на обстановке. Вполне возможно, что и на этот раз пограничные инциденты являлись результатом самодеятельности военных, прекрасно умевших воплощать в жизнь принцип «война войну кормит».

Великий князь не планировал нападения на Ливонию, о чем свидетельствуют и освобождение ганзейских купцов, и согласие начать переговоры в Нарве, и то, что вторая половина 1497 г. для Ливонии прошла спокойно. Спокойствие на русско-ливонской границе можно объяснить отводом войск в сторону Литвы — отношения с Александром ухудшились настолько, что грозили переродиться в войну. Да и в Москве обстановка была крайне напряженная, на 1497 г. пришелся пик династического кризиса[1037], потребовав присутствия армии в непосредственной близости от столицы.

До полного спокойствия в приграничной полосе было далеко. За предыдущие годы люди по обе стороны пограничного рубежа настолько ожесточились друг против друга, что стычкам, зачастую кровавым, не было конца. Несколько подобных случаев упоминаются в письме нарвского хаускомтура его непосредственному начальнику, фогту Штрику: «Почтительно довожу до вашего сведения, что вчера после полудня русские бояре и сошники (beyaren und sesnicken) пришли к устью Пильке, близ которого в Нарове рыбачили пятеро крестьян вашей чести; русские позвали крестьян, чтобы те подплыли к ним и перевезли их через Пильке. Но как только крестьяне на своей лодке приблизились к ним и трое из них вышли на берег, они сразу же их схватили, засунули во рты кляпы и уволокли в замок [Ивангород]. На следующий же день рано поутру их повесили на дереве прямо напротив Квеппенберга (Queppenbergk), да так, чтобы отсюда [из Нарвы] с вала можно было видеть всех троих. В тот самый момент приблизился к валу один новгородский купец, у которого было 4 ласта соли, 18 пфеннигов и немного серебра, и крестьяне напали на русского и сразу же захотели изрубить его на мелкие кусочки. Я почувствовал опасность и запретил им это под страхом смерти. Отпустить его крестьяне не хотели и доставили его в замок. Я забрал его у крестьян, чем и спас его шею. Я посадил его в камеру; должен ли я его отпустить или удерживать, как того желала Ваша честь, надлежит решать Вашей чести»[1038].

Не менее интересно письмо, которое по этому поводу отправил магистру ордена фогт Штрик: «Почтительно довожу до сведения вашей чести, что на три дня покидал замок [Нарвы], чтобы готовить округ к обороне. Мой хаускомтур написал мне прилагаемое здесь письмо, которое ваша честь пусть прочтет и обдумает. Я же не могу понять, как все это произошло. А случилось так, что незадолго до Троицы (до 14 мая. — М. Б.) один русский рыбачил на нашем берегу по названию Sicsare, тогда я приказал своему управляющему (landtknecht) доставить этого русского в городскую тюрьму за браконьерство, а потом отпустил. Спустя некоторое время я же позволил другому русскому вывезти из города в Россию повозку с солью. После того как они (члены городского совета. — М. Б.) узнали, что русский рыбачил на моей территории и мой управляющий захватил его, они пошли к моему хаускомтуру и заявили, что хотят схватить какого-то русского во владениях нашего ордена. Хаускомтур не знал, что тот [браконьер] уже был задержан, [подумал, что речь идет о нем] и сказал: если он вор, буду этим весьма доволен. Услышав это, они выбежали из города, схватили другого русского [торговавшего солью] и на другой день повесили. Утром того дня, когда они хотели его повесить, я посетил [городской] совет, порекомендовал не торопиться и добавил, что не хочу быть замешанным в том, что они делают, поскольку он (русский. — М. Б.) был задержан и арестован во владениях нашего ордена. И хотя у ратманов я потерпел неудачу, я собирался искать поддержку у города, однако они его все-таки повесили. Русские же прогнали моего управляющего и стали по ночам [нападать] на его крестьян, так что заниматься рыбной ловлей там стало невозможно. Спустя некоторое время на Троицыной неделе я задал вопрос городскому совету, почему они поторопились с русским и приказали его повесить без [судебного] обвинения. На это они ответили, что обвинением ему якобы служило имперское право. На это я смог заметить, что тех троих [рыбачивших на Пильке] ливонских крестьян [русские] повесили в отместку. Не мешкая я прибыл в замок [Нарвы] и теперь думаю отправить к [русскому] начальству запрос, за что они без разбирательства и суда приказали повесить крестьян, принадлежащих нашему ордену… И еще: поскольку крестьяне за валами снова схватили какого-то новгородского купца, прошу вашу честь написать мне, что мне надлежит делать с ним и его добром, если крестьяне за валами не расправятся с ним, что я им, впрочем, запретил под страхом смерти; это их удержит лишь на время, вот почему я нуждаюсь в ответе вашей чести. Как видно из этого сообщения, следует опасаться того, что ничего хорошего впереди нашу страну не ожидает… И еще: дорогой господин магистр, русский комендант [Ивангорода] присылал ко мне по поводу повешенного русского и требует по этому поводу суда; могу заметить, что они хотят возмездия»[1039].

Представленные письма дают нам уникальную возможность бросить взгляд на обстановку в 1497 г. на границе в районе Нарвы и Ивангорода, обретшего уже хронический характер конфликта. Этот срез не был отмечен никакими политическими установками, в нем не содержалось религиозного подтекста; ни конфигурация границы, ни условия ведения торговли для конфликтующих сторон равным образом не имели никакого значения.

Основными поводами столкновений служили условия занятия рыбным промыслом местного населения и разграничение угодий.

Желание великого князя воочию обозначить свое присутствие на берегах Наровы привело к тому, что Ивангород был построен в непосредственной близости от сильной крепости. Не говоря о том, что при таком расположении крепости трудно было скрыть подготовку боевых операций, Нарва, благодаря правовой защите, долгое время перехватывала у Ивангорода торговую инициативу. Русские купцы, которых в Ивангороде обитало много, использовали его лишь для складирования товаров, а торговали в Нарве. В ганзейской документации не удалось найти свидетельств того, что Ивангород мешал торговле граждан Нарвы. Нет свидетельств о кораблях с ганзейскими товарами, которые причаливали бы к русскому берегу. Построй Иван III крепость ближе к устью Наровы, торговля Ивангорода стала бы развиваться быстрее.

И с рыболовством проблем у сторон было бы меньше. При отсутствии строгого разграничения пограничного рубежа, которого не было на Нарове вплоть до появления Ивангорода, браконьерство было поместно распространено на обоих берегах. С появлением русской крепости все изменилось, поскольку ивангородское начальство ливонских крестьян за ловлю рыбы в неположенном месте стало карать сурово, как это предписывала московская практика. При этом орденские власти на ливонском берегу, стараясь не давать русским властям повода для осуществления недружественных акций, с браконьерами и контрабандистами, как это видно из представленных документов, поступали гораздо мягче. Ливонские крестьяне считали такой порядок несправедливым и в ответ на расправы над их товарищами вершили самосуд над русскими браконьерами и купцами.

Касаясь отношения ливонских властей к датско-шведскому конфликту и позиции, занимаемой Плеттенбергом и руководством Немецкого ордена, нельзя пройти мимо переписки штатгальтера Вильгельма фон Изенбурга. Граф фон Изенбург, будучи верховным комтуром Немецкого ордена в Пруссии, в 1497 г. исполнял обязанности главы ордена, поскольку верховный магистр Иоганн фон Тифен вынужден был отправиться вместе с польским королем Яном Ольбрахтом на войну в Валахию, где он тяжело заболел и 25 августа 1497 г. умер[1040].

Резкого изменения политического курса в период правления Изенбурга не наблюдалось. По-прежнему уделялось большое внимание положению Ливонии. Из писем, которые получал штатгальтер от ливонских гебитигеров, в частности от хаускомтура Феллина Германа Овелакера, он узнал, что датский король два раза обращался к ливонскому магистру с предложением заключить союз против Стена Стуре, но получил отказ. Изенбург написал Плеттенбергу, что одобряет его позицию, хотя для Ливонии и Немецкого ордена было бы лучше, если бы в отношениях датского короля со шведским правителем воцарился мир. Это станет возможным, если Стен Стуре «ежегодно станет получать от короля определенную сумму денег в качестве содержания и мирно уступит ему королевство Швецию; или же, если обе стороны сочтут это более приемлемым, пусть господину Стену Стуре отдадут замок или область в пределах королевства, где они с женой могли бы пребывать в почете до скончания дней»[1041]. Союз Дании и Швеции, по мнению штатгальтера, позволил бы Ливонии присоединиться к нему, после чего этот «триумвират» сможет действовать «во благо ваше [Ливонии]». Вместе с тем Изенбургу представлялось опасным, если датский король «силой завоюет и получит Шведское королевство», поскольку в этом случае «он, возможно, составит государствам Ливонии плохое соседство и станет добиваться Гаррии и Вирлянда, что для нашего ордена окажется слишком тяжелым [обстоятельством]». Поэтому следовало предотвратить окончательное крушение Стена Стуре, а в качестве крайнего средства предусмотреть, «чтобы ваша честь [магистр Плеттенберг] принял бы губернатора с женой и деньгами в Ливонии и передал ему замок для проживания, на тех условиях, что все это и то, что он оставит после себя [после своей смерти], все перешло бы нашему ордену и осталось у него»[1042].

Плеттенберг полностью разделял линию штатгальтера, понимая, что с падением Стена Стуре Ливония окажется по соседству с двумя сильными державами — Данией и Московией, связанными. Руководство Ливонского ордена беспокоило то, что такое соседство спровоцирует обострение датско-ливонского конфликта из-за Гаррии и Вирлянда. По этой причине Плеттенберг стал склоняться к мысли о союзе со Швецией. Возможно, что в контексте подобной перспективы Стен Стуре, живущий «на хлебах» во владениях Ливонского ордена, воспринимался им как козырная карта, которую можно было разыграть в случае обострения отношений с Данией.

Тем временем Изенбург всерьез занялся реализацией проекта датско-шведско-ливонской коалиции. В письме императору Максимилиану I он критиковал короля Юхана, вступившего в союз с «врагом всех христиан» Иваном III, который подверг разгрому Швецию и грозит войной Ливонии. Из этого же послания мы узнаем, что ливонский магистр одобрил идею заключения Данией и Швецией мира, но при этом считает необходимым соблюсти ряд условий: «… чтобы господин губернатор Стен Стуре вместе с советом Шведского королевства написали королю, что после его смерти тот без всяких проволочек и изъятий сможет взять себе Шведское королевство»; если же датскому королю не захочется «вступать на этот путь», то «посредники должны будут уговаривать господина Стена Стуре принять к сердцу то, что христианство в обоих королевствах [Швеции и Дании] находится в состоянии раздора и отсутствия единства, и согласиться мирно (friedsam) уступить королю и его законным наследникам королевство Швецию взамен сохранения за собой и своей женой какой-нибудь области или замка в пределах королевства с правом пожизненного владения, что, поскольку у господина нет наследника, приведет к удовлетворению обеих сторон»; если же датский король «из-за ожесточенности» не захочет терпеть присутствия врага в своих владениях или сам Стен Стуре пожелает их оставить, «ему следует выдать или отписать определенную сумму денег в качестве отступного», имея которую тот сможет обосноваться в Ливонии[1043]. Только после этого ливонский магистр сможет «утвердить и заключить вечный союз (ewig verbuntnisz) с датским королем против русских схизматиков (abgesunderten Rewszen) ко благу обоих королевств, Дании и Швеции, ливонских государств, всех тех, кто граничит с русскими, и всего христианства»[1044]. Если же эти условия не будут выполнены и король Юхан продолжит действовать с позиции силы, то, по мнению Плеттенберга, поддержанному штатгальтером Немецкого ордена, завоевав Швецию, он «составит ливонским государствам плохое соседство». Если мира между Данией и Швецией не будет, то и для Швеции, и для Ливонии сохранится угроза русского вторжения, которое, «храни Господь, впоследствии распространится на христианские и немецкие земли к большому для них вреду (schedlich)»[1045]. Изложив эти доводы, Изенбург просил императора воздействовать на датского короля и шведское правительство и обязать их начать переговоры о заключении мира.

Для окончания датско-шведской войны, урегулирования всех связанных с ней проблем и создания антирусской коалиции требовалось немало времени, а потому штатгальтер Изенбург всячески поддерживал намерение Плеттенберга временно соблюдать мир с великим князем, однако в прочность мира с русскими не верил. «И хотя, — писал он Плеттенбергу, — временный мир с ними заключен по необходимости и вопреки христианскому долгу, он нарушается ими по ничтожному поводу (leichtfertige ursach), как только им это покажется выгодным. Они не придерживаются справедливости, и все из-за того, что им прекрасно известно об отсутствии единства и о разногласиях между христианскими королями, князьями, господами и землями, благодаря чему они усиливаются и вдохновляются на причинение все больших и больших бед всему христианству и особенно землям, которые с ними граничат, что, надо опасаться, не прекратится»[1046].

Историки потом назовут это «планом Изенбурга» по созданию анти-московского военно-политического блока для предотвращения его экспансии в католические страны. Сомнение в его оборонительном характере вызывает заявление Изенбурга: «Много лучше и более необходимо было бы оказать русским вооруженное сопротивление, вторгнуться в их страну и принудить их принять христианскую веру, как была принуждена Пруссия нашим орденом с помощью христианских князей, государей и властей Любека»[1047]. Эта фраза обычно акцентируется отечественными историками, старающимися придать вес выводу о готовившейся экспансии, направленной против русских земель[1048]. Однако указанный пассаж использовался автором письма, чтобы придать всему проекту сходство со священной войной, что диктовалось сугубо прагматическими целями.

Объединение Дании, Швеции и Ливонии в противостоянии Московскому государству импонировало Плеттенбергу. Вероятно, именно он подсказал Изенбургу основные условия, которые следовало учесть при заключении этого альянса, и среди них в первую очередь примирение Дании и Швеции. Ливонский магистр отказался поддерживать датского короля в борьбе против Швеции, поскольку лишь в рамках тройственного равноправного союза Ливония могла рассчитывать на поддержку шведской стороны, обеспечивая Ливонии защиту от претензий датского короля на Гаррию и Вирлянд. В случае же победы Юхана Датского над Швецией и превращения ее в бесправный придаток Дании союз этих государств оказывался бессмыслен и даже вреден. Датский король становился слишком опасным соседом Ливонии, который вряд бы признал ее равноправным партнером. Не пройдет и двух лет, и Юхан Датский своим поведением в отношении Ливонии подтвердит обоснованность опасений Плеттенберга и Изенбурга.

Тогда же, в 1497 г. штатгальтер Изенбург постарался воплотить свой план в жизнь, но датский король, который был близок к окончательной победе над Стеном Стуре, не был склонен к компромиссам. План Изенбурга нуждался в корректировке, а потому в конце 1497 г. вместо датского короля на роль союзников Швеции и Ливонии стали выдвигаться польский государь Ян Ольбрахт, брату которого Сигизмунду предлагалась шведская корона, и ганзейские города. «Следуя по этому пути, — говорилось в послании штатгальтера к Стену Стуре, — королевства Польское и Шведское, земли Пруссии, Ливония со всеми ганзейскими городами достигнут союза и взаимопонимания и будут достаточно сильны, чтобы оказать сопротивление неверным (ungloubigen) русским, татарам и туркам, а также прочим их врагам»[1049]. Этот вариант более соответствовал интересам Орденской Пруссии, чем Ливонии, и поэтому Плеттенберг остался к нему равнодушен. Единственное, что ливонский магистр мог приветствовать, — осуждение датского короля за союз с великим князем Московским «против христианства, что не подобает делать христианскому королю»[1050].

Оценивая позицию магистра Плеттенберга в отношении Швеции, следует сказать, что его осторожность, обусловленная желанием предотвратить втягивание Ливонии в войну, и его отказ от своевременного заключения оборонительного союза со Швецией, который мог бы стать противовесом русско-датскому союзу, стали серьезной ошибкой его внешней политики. Швеция была единственным государством, реально заинтересованным в равноправном и действенном политическом сотрудничестве с Ливонией. После 1497 г. Швеция вынуждена была следовать в русле датской политики, а потому к 1499 г., когда ливонский магистр вплотную начал подготовку к войне с Московским государством и стал искать союзников, уже не могла оказать ему никакого содействия.

Глава 5

Переговоры в Нарве

Осень 1497-го и начало зимы 1497/1498 г. в Ливонии прошли в подготовке переговоров с русскими, которые предполагалось провести 2 февраля в Нарве. Не в первый раз новгородцы и ливонцы съезжались на берег Наровы для обсуждения взаимных претензий и выработки решений. Теперь ситуация складывалась совершенно иной: великий князь Иван III, определяя ход встречи, руководствовался политическими расчетами, подчас противоречившими не только потребностям экономики, но и традициям международного общения, сформировавшимся в Северо-Западной Руси за предыдущие три столетия.

Основным вопросом встречи было требование великого князя выдать ему на расправу судей, приговоривших в Ревеле русского купца к смертной казни, что являлось основным условием возврата конфискованного в 1494 г. имущества, восстановления легальной торговли и освобождения четырех ревельских граждан. Условие ставило Плеттенберга в затруднительное положение. У него не было оснований вмешиваться в сферу городской юрисдикции, а тем более привлекать к ответу судей, вынесших приговор строго в соответствии с городским правом и положениями русско-ганзейского договора 1487 г. Вмешательство спровоцировало бы бурю не только в Ревеле, но и Риге, находившейся в сеньориальной зависимости от Ливонского ордена. Страна вновь погрузилась бы в смуту, подобную недавно пережитой.

Оказавшись между гневом Ивана III и перспективой внутреннего конфликта, магистр ухватился за идею нарвских переговоров и сделал все возможное, чтобы ливонская сторона предстала на них во всеоружии. На помощь ему пришли ливонские дипломаты, доставлявшие из России последнюю информацию о намерениях и действиях великого князя. Гартлеф Пеперзак, осенью 1497 г. в очередной раз побывавший в Новгороде, оказал магистру огромную услугу, когда по своим каналам получил информацию, что на предстоящих переговорах в роли главного ответчика по выдвинутым обвинениям предстояло выступать Ревелю. Дипломат настоятельно рекомендовал магистру как можно лучше подготовиться к встрече с русскими. «Недавно, — писал магистр ревельцам, — мы направили к наместнику в Новгород нашего переводчика с русского и верного слугу Гартлефа Пеперзака по поводу переговоров, которые мы в настоящий момент с разрешения и одобрения вашей чести полномочных представителей назначили для переговоров и запланировали на Сретенье [2 февраля 1498 года], и в момент составления этого письма он уже вернулся к нам и сообщил, что великий князь одобрил проведение переговоров. Согласно положениям рецессов [ландтага] и нашим постановлениям, которые мы посылаем здесь вашей чести вместе с копией ответа [великого князя], переведенного с русского на немецкий, а также в соответствии с мнением вашей чести, от новгородского наместника следует запросить письменный текст [выдвинутых] русскими обвинений, с тем чтобы у них не возникло желания сверх этого изготовить еще один какой-либо документ на русском языке, который они пожелают предъявить суду во время переговоров. Копию этого документа на русском языке мы вашей чести также вышлем, чтобы вы, прочитав ее, хорошо вникли в ее суть, а чтобы эти документы не внесли какого-либо конфуза и разлада, нам представляется правильным запросить их уже теперь»[1051]

Для недоверия у магистра были все основания, поскольку в ходе их длительного общения великий князь неоднократно нарушал данное слово и не придерживался договоренностей. Возможно, Плеттенберг помнил печальный опыт Готшалька Реммелингроде, которого застали врасплох, обрушив на него поток обвинений в адрес ревельцев, но письменного их перечня не предоставили. Поэтому магистр считал необходимым еще до начала переговоров получить от русской стороны обстоятельный перечень претензий к Ревелю и Ливонии на русском языке, чтобы не дать возможности в ходе переговоров сослаться на неточность перевода.

Ревельские ратманы должны были обеспечить надежную документальную базу своей позиции. «Наш настоятельный совет и доброе пожелание состоят в том, — продолжал магистр, — чтобы ваша честь совместно с другими [ганзейскими] городами соблаговолили лично прибыть сюда в страну на эти переговоры, а если у вас есть письма, послания, свидетельства и другие документы, которые могли бы послужить вам во время переговоров с русскими, то привезите их с собой. В частности, нам представляется крайне необходимым, чтобы, прибыв с Божьей помощью к нам [в Венден], вы привезли с собой вашу крестоцеловальную грамоту [с текстом договора 1487 г.], откуда можно было бы взять статьи, которые послужили бы вам на переговорах с русскими»[1052].

Следующая фраза определяла суть стратегии, которой этот умудренный опытом политик предлагал придерживаться в ходе переговоров: «Ведь если мы ведем переговоры с Новгородом или Псковом и придерживаемся договора, то и осуждать нас следует в соответствии с этой крестоцеловальной грамотой»[1053]. Лучший ход вряд ли можно было придумать. Плеттенбергу любым способом надлежало увести корабль ливонской внешней политики от опасных «рифов», которые таил договор 1493 г. и расположиться в относительно спокойной «гавани», предоставленной ей торговым миром 1487 г. По его замыслу переговоры следовало свести к конфликту между городами — ливонскими во главе с Ревелем, с одной стороны, Новгородом и Псковом — с другой. В этом случае участники переговоров были бы вынуждены обратиться к соглашениям 1487 г. поскольку к подписанию мира 1493 г. ливонские города не привлекались.

Участие в нарвских переговорах представителей «заморской» Ганзы, не имевших никакого отношения к договору 1493 г. гарантировало подобный ход дела, и поэтому Плеттенберг с самого начала настаивал на отправке Любеком в Нарву представительной делегации: «Наряду с этим письмом мы также написали шести уважаемым вендским заморским городам, чтобы они обсудили вопрос о скорейшей присылке своего посольства на этот съезд и позаботились о том, чтобы это посольство за месяц или три недели до начала переговоров прибыло сюда»[1054]. Но привлечь к переговорному процессу «заморскую» Ганзу магистру не удалось. Ни Любек, ни прочие вендские города не проявили активности в разрешении ливонских проблем и ограничились письменными заявлениями. Магистр не замедлил высказаться. «Никакие послания, — писал он руководству Любека, — не могут заменить представительной делегации Ганзы. У великого князя мало доверия к ливонским городам, которые он обвиняет в попустительстве тем, кто притесняет его подданных»[1055]. Только присутствие на переговорах «заморских» ганзейцев и их свидетельства в пользу ливонцев, считал он, помогут отклонить возведенные на них обвинения, однако ушлые ганзейцы продолжали стоять на своем. Отправка в Ливонию представительного посольства казалась им дорогостоящей затеей. Мало веря в благополучный исход переговоров, они опасались политических последствий провала и не желали делить с ливонцами ответственность за соблюдение неудобных пунктов русско-ганзейских соглашений[1056].

Отсутствие заинтересованности в успехе переговоров городов Нижней Германии явилось также следствием обособления ливонцев внутри Немецкой Ганзы. Вендские города без особого для себя ущерба сумели отмежеваться от ливонских сотоварищей при наличии альтернативных вариантов торговли с русскими землями. Если бы ливонская магистраль оказалась перекрытой, русско-ганзейский грузопоток переместился на территорию Пруссии и Литвы[1057].

Переговоры в Нарве Ганза фактически саботировала. Лишь Любек направил ратманов Тидемана Берка и Генриха Витте, а также синдика Матиаса Пакебуша, которым предписал всячески уклоняться от обязательств по оказанию Ливонии материальной помощи, а если ливонский магистр станет на том настаивать, отвечать, что этот вопрос не может быть разрешен до тех пор, пока все города Ганзы не определят свою позицию[1058].

От ливонской делегации магистр хотел добиться четкости и согласованности действий, для чего начиная с мая 1497 г. провел серию консультаций с представителями Ревеля, Риги и Дерпта. Подобные совещания организовывались в Ливонии с XIV в. и играли столь заметную роль в судьбе страны, что заслужили у историков название «ганзетагов малого масштаба»[1059]. В преддверии встречи, на которой ливонцам и «заморским» ганзейцам предстояло выступить сплоченными рядами, такого рода съезды обрели особое значение. Последний из них магистр собрал в Вендене за две недели до начала переговоров, 20 января 1498 г.; во время его работы самому пристальному изучению подверглось содержание всех договоров Ливонии с Новгородом и Псковом за предыдущие сто лет[1060]. Затем последовало совещание в Ревеле, в котором участвовали посланцы Любека[1061].

Переговоры с русской стороной начались в Нарве 2 февраля. Благодаря документированию ливонской стороной (по установке педантичного Плеттенберга), мы имеем возможность представить содержание взаимных претензий. Дополнением к официальным документам служит хроника Раймара Кока из Любека. Русские летописи на этот счет молчат: дела торговые вершились без монаршей воли и мало интересовали летописцев, и что 2 февраля посланцы ливонских городов прибыли в Нарву. Ревельскую делегацию представляли бургомистры Иоганн Ротерт и Иоганн Коллерт, ратманы Маркворт Бретольд и Иоганн Геллинкхузен. Из Дерпта были направлены ратманы Никлас Фикенхузен и Томас Шрове, который, будучи непосредственным участником событий 1494 г., мог оказаться полезным в качестве свидетеля. Из Риги прибыли два бургомистра, но они, как и посланцы Любека, особой активности в ходе переговоров не проявили. Интересы Ливонского ордена должны были защищать комтур Феллина Веннемар фон Дельвиг, комтур Ревеля Иоганн фон дем Рекке, фогт Везенберга Людвиг Кренгель и фогт Нарвы Корд Штрик. Съехавшись в замке Нарвы, гебитигеры провели последнее совещание с представителями городов и, как заметил Кок, «обговорили, как надлежит действовать»[1062].

Состав новгородской делегации неизвестен. Псков был представлен на самом высоком уровне: в Нарву прибыли князь Александр Владимирович, оба посадника и по два боярина от каждого городского конца. Возможно, делегация от Новгорода была не менее внушительной и возглавлялась обоими наместниками. Косвенно это подтверждается хроникой Кока: «Из России на границу в районе острова по названию Кифхольм (Kyffholm) прибыли два высокопоставленных господина в сопровождении 50 всадников»[1063]. Упоминание острова Кифхольм, где испокон веков ливонцы вели переговоры с новгородцами, заставляет думать, что любекский хронист имел в виду именно новгородское представительство.

В официальном отчете ливонской стороны говорится, что орденские гебитигеры предложили русским прибыть в Нарву для обсуждения вопроса об освобождении четверых граждан Ревеля и возврата имущества, конфискованного в 1494 г., но те категорически отказались, сославшись на то, что обычно такого рода встречи производились на острове Кифхольм. Предложение ливонцев, считавших необходимым сначала решить дело с возвратом конфискованного имущества ганзейцев, а потом приступать к разбору взаимных претензий, русской стороной также было отклонено. Решение дела отложили до приезда любекцев, появившихся в Нарве только 4 февраля, после чего русские предложили ливонцам встретиться на Кифхольме в День св. Доротеи (6 февраля). Стороны должны были представить по 60 человек, однако орден насторожило, что их партнеры по переговорам не захотели назвать точное число людей из сопровождения. «Комтуры ордена, — пишет по этому поводу Кок, — не пожелали этого разрешить, поскольку знали корысть (nuсkе) и хитрость русских и поскольку ордену стало известно, что русские хотят всех (немецких. — М. Б.) посланцев пленить и увести в Россию. По этой причине орденские чины категорически отказались начать переговоры на острове под одной крышей с русскими»[1064]. Те времена, когда Кифхольм казался ливонцам безопасным, прошли. Общение с Иваном III и печальная судьба ревельского посла Готшалька Реммелингроде, которого не защитили от плена и разорения охранные грамоты, научили их осторожности. Опасаясь засады или провокации, ливонцы наотрез отказались от встречи вне своей территории, русские же не захотели ехать в Нарву. Каждая делегация оставалась на своем берегу Наровы, а связь поддерживали, вероятно, служащие ордена и русские приставы. Стороны только обменивались документами, что чрезвычайно затрудняло тщательное обсуждение обвинений против ганзейцев.

Мы не знаем, удалось ли получить Плеттенбергу список обвинений до начала переговоров. Известно лишь, что 9 февраля в 8 часов утра в Нарву была доставлена пространная грамота с перечнем жалоб русской стороны. Доставившие ее приставы «ничего не захотели слушать в оправдание, а напоследок сказали, что даже если они и выслушают, то ничего не передадут»[1065]. Лишь спросили, когда прийти за ответом; им сказали, что срок будет определен после изучения документа секретарями Риги, Дерпта и орденскими гебитигерами. Перевод на немецкий язык русских жалоб был помещен в ганзейском отчете:

«Магистр Ливонский посылал к новгородским наместникам [просить] нашего государя разрешить созвать съезд по поводу пленных послов и немецких купцов и отобранного у них имущества и о закрытии подворья; так и случилось.

И если Рига, Ревель и Дерпт совместно с другими 70 городами состоят с новгородскими наместниками нашего государя в мире и придерживаются крестоцелования, то равным образом и господин ливонский магистр и вся Ливония, [включая] Ригу, Ревель, Дерпт и Нарву и другие города, состоят с наместниками нашего государя и с его "отчиной" Великим Новгородом в мире и придерживаются крестоцелования. А между тем в Риге, Дерпте и Ревеле и прочих городах наши греческие церкви подвергаются насилию, "Русские концы" разоряются, а над купцами нашего государя творят произвол; вопреки крестоцелованию и мирному договору многих убили и избили, многим отрубили руки, вырвали бороды, а также обирали вопреки закону. А более всего творилось насилия над купцами нашего государя в Ревеле, где людей варили в котлах, не позволяли нашим [людям] освятить церковь и жить в их домах (in oren huszeren), а также ставить в них печь (аvеn).

И наместники нашего государя не один раз посылали к ним [в Ревель], однако они им в этих делах удовлетворения не дали (neyn recht gedan); в прошедшие времена [в 1489 г.] у нашего государя великого князя побывали послы Томас Хагенбеке и Ганс Хартвиг, и наш государь указал этим послам передать 73 городам, что они должны сотворить правосудие по всем жалобам новгородских купцов.

А кроме всего того, граждане Ревеля сотворили преступное деяние: в прошедшие времена они возвели вину на одного купца нашего государя Василия Зубарева без всякого основания, арестовали его и сожгли на окраине города. И когда они станут поступать в соответствии с мирным договором и по всем делам свершат правосудие, тем самым они искупят свою дерзость (spoth).

По той же причине наместники нашего государя приказали схватить ваших ольдерменов и хофескнехта с их сотоварищами, а имущество опечатать; они приказали арестовать Готшалька Реммелингроде с его людьми, поскольку он был из Ревеля, а большинство бесчинств в отношении людей нашего государя творится в Ревеле.

И когда прибыли к нашему государю от имени 73 городов Томас из Дерпта и его спутник Готшальк, так дерптского посла наместники нашего государя приказали отпустить подобру-поздорову вместе с его спутниками и имуществом. А почему были схвачены Готшальк из Ревеля и купцы, так то они 73 городам растолковали при посредничестве Томаса [Шрове], чтобы довести до их сведения, почему он был арестован. После того как господин магистр много раз посылал к нашему государю [просить] за пленных купцов и Готшалька, наш государь ради просьб магистра приказал новгородским наместникам выпустить купцов, а также Готшалька, что и было исполнено.

А вы должны осуществить правосудие по всем этим делам, поскольку вы даете удовлетворение согласно крестоцелованию: в соответствии с крестоцел ованием, содержать в чистоте Божьи церкви нашей греческой веры и Русские концы в ливонских городах, в Риге, Дерпте, Ревеле и других городах, и не чинить над ними насилия.

И что из церквей взято, вы должны возвратить и деревни (dorpe) при церквях очистить, церковь в Ревеле позволить освятить и ставить печи в горницах (in de dornitzen) и в них жить. И выдать злодеев, которые в Риге, Дерпте, Ревеле и Нарве и других городах Ливонии людей великого князя сжигали и в котлах варили и убивали и отрубали [им] руки и [виновны] в других делах, поскольку вы не давали управы, согласно крестоцелованию и мирному договору. Вы во всех этих делах свершите правосудие и по всем жалобам людей великого князя дадите удовлетворение. И как только вы во всех этих делах свершите правый суд и выдадите злодеев, тогда и мы вашим людям во всех делах дадим удовлетворение и освободим четырех ревельцев, которые все еще находятся в Новгороде в заключении, вместе с товарами»[1066].

Как следует из документа, ливонской стороне не удалось вести разбирательство в правовом поле мира 1487 г. Послы великого князя заявили, что считают ливонские города ответственными за соблюдение договора 1493 г., утвержденного магистром от имени всей страны. Н. А. Казакова предполагала, что для русской стороны эта ссылка имела принципиальное значение представить жалобы русских как продуманную, целевую и стратегически безупречную программу, направленную на создание благоприятных условий для развития русской торговли на Балтике[1067]. Уделив большое внимание «ноте протеста» русской делегации, она лишь схематично передала ответные реплики представителей Ревеля, Дерпта и Риги. «Отговорки», «уклончивые ответы» — все то, что Н. А. Казакова воспринимала с предвзятостью и скептицизмом, являлось результатом многомесячного кропотливого расследования советов ливонских городов по требованию Вольтера фон Плеттенберга.

Во избежание кривотолков ответ на жалобы русской стороны был произведен ливонцами в письменной форме. Впоследствии его текст также включили в отчет. Представители ливонской стороны старались вести дебаты в рамках договора 1487 г. и заявляли, «что придерживаются той крестоцеловальной грамоты, которую они сотворили и докончали (gemaket und geendiget) в Новгороде в [14]87 году, а вот к крестоцелованию и мирному договору, которые состоялись между странами [Московским государством и Ливонией в 1493 г.], купечество отношения не имеет»[1068]. Вряд ли в этом следует видеть проявление городского эгоцентризма или нежелание Ганзы принимать на себя обязательства по выполнению условий русско-ливонских договоров[1069], так как именно на таком варианте переговорного процесса настаивал магистр Плеттенберг. Линия поведения, которую демонстрировали в Нарве представители городов, вырабатывалась на совещаниях ливонской стороны накануне переговоров по настоянию и в присутствии самого магистра.

Одним из первых был рассмотрен вопрос православных церквей в ливонских городах. «Посланцы Риги, — сказано в отчете, — ответили, что в их городе ни московиты, ни новгородцы, ни псковичи не имеют церквей, но только люди из Полоцка[1070], Витебска и Смоленска, поскольку епископ Полоцкий имеет обыкновение присылать туда своих священников (kerckhemn) и содержать с ними вместе по старине. Дерптцы же ответили, что церковь в их городе насилиям не подвергается и не притесняется, а также никто не мешает ее освящать, но как новгородцы, так и псковичи в настоящее время, как и прежде, держат свои церкви по старине; спор же с новгородцами произошел по поводу того, где следует святить — внутри нее или во всех местах, что к ней относятся, — помещениях (woninge), где имеют обыкновение жить священник (prester) и дьяки (diaken). Ревельцы тоже ответили, что по поводу церквей жалоб к ним не поступало и что русские пользуются церквями так же, как это повелось со старины»[1071].

Интерес русских властей к православным церквям Ревеля, Дерпта и Риги был далеко не случаен. При отсутствии в ливонских городах особых подворий они служили для хранения товаров, являясь административно-хозяйственными центрами и местом сбора православной общины, объединяя всех русских, живших на чужбине. «Добиваясь во время Нарвских переговоров принятия Ганзой обязательства "держать чисто" русские церкви и "не чинить насилий", великокняжеское правительство стремилось обеспечить не только свободу отправления религиозного культа, но и неприкосновенность складских помещений и свободное проявление тех форм жизни русского купечества, которые были связаны с церквами», — писала в этой связи Н. А. Казакова[1072]. Это не вызывало бы возражений, если бы существовали доказательства чинимых над церквями насилий, которые тут приняты как данность. Но даже если усомниться в правдивости заявлений ливонских бюргеров, единогласно утверждавших, что им подобные случаи неизвестны, небывалый ранее приток русских купцов в ливонские города трудно соотнести с обвинениями в насильях над русскими. Если в Ливонии покушения на православные храмы действительно имели место, то составители псковских и новгородских летописей не преминули бы это отметить, однако вплоть до 1497 г. они безмолвствовали.

Тезу о поругании русских церквей, которая со времен Нарвских переговоров 1498 г. стала превращаться в устойчивый летописный топос, следует рассматривать в контексте идеологических программ, уже сформировавшихся при великокняжеском дворе. Великий князь Московский должен был явиться Европе в ореоле поборника православия, как это было при подписании мирного договора с литовским князем Александром в 1494 г.

В спорах вокруг вопроса о русских церквях в ливонских городах был только один реальный момент, и он касался постройки в них печей. Впервые эта проблема была затронута при обсуждении положений русско-ливонского мира 1493 г., что, по предположению И. Э. Клейненберга, было связано с расширением русской торговли в Ливонии, продолжительностью пребывания русских купцов в ливонских городах и необходимостью решить вопрос об отоплении церквей и прилегавших помещений в зимний период[1073]. Во время нарвских переговоров требование было предъявлено лишь Ревелю; во всяком случае, только ревельцы сочли нужным высказаться на этот счет, и ответ их был весьма определенен: «По поводу освящения церквей ревельцы ответили, что церкви внутри их города как стояли с незапамятных времен, так и до сего дня стоят, и никаких жалоб на их счет они не слышали. А строительства в них печей в старину в них не бывало, и они не хотели бы разрешать заводить в них какие-то печи под предлогом, что это, дескать, необходимо, и хотят, чтобы все оставалось по старине»[1074] или, как было сказано в другом документе, «как было в те времена, когда эти церкви были построены»[1075].

То, что вопрос о строительстве печей адресовался главным образом к магистрату Ревеля, вполне объясняется тем, что в приграничном Дерпте русские купцы надолго не задерживались, а в Риге, где городской рынок плотно освоили выходцы из Полоцка, Смоленска и Витебска, купцов из числа подданных великого князя Московского было не так много. Но вот почему необходимость в печах вообще возникла? Вряд ли можно было расположить под крышей церковных помещений всех русских купцов, приезжавших по делам в Ревель, — во всяком случае, подобных «купеческих общежитий» русская торговая практика не знала. В помещениях при православных церквях всегда обитали только несколько человек из числа церковного причта, о чем упоминали в своих ответах ревельцы. Православные церкви стояли в Ревеле веками и печами не отапливались. Священнослужители обеих конфессий могли себе позволить в холодное время года только переносные жаровни. Производить отопление купеческих церквей было бы абсурдным в силу того, что в них хранились товары, в том числе и скоропортящиеся, что предполагает сохранение в помещении скорее низкой, чем высокой температуры. Да и пожар в отапливаемой церкви мог вспыхнуть в любую секунду от любой ненароком вылетевшей из печи искры, и тогда вместе с деревянной церковью обратились бы в прах надежды на барыш многих десятков русских «гостей». Любой пожар в крупном средневековом городе, где дома тесно жались друг к другу, мог обернуться катастрофой, но «русские деревни» находились на окраине, и угроза для самого города исходить не могла. Власти Ревеля отказ строить печи в православных церквях сопровождали ссылками на старину, которую они не хотели нарушать даже в мелочах.

С позиции ливонцев курьезным выглядело требование великокняжеской администрации «держать в чистоте» «Русские концы» и не подвергать насилию их обитателей. Рижане и ревельцы в ответ заявили, что про случаи притеснения русских людей, проживавших в их городах, не знают. Дерптцы же на этот счет дали самый пространный ответ: «Дома и помещения (woninge), расположенные непосредственно при русской церкви в самом городе, принадлежат их гражданам (oren borgeren), а также то, что их [дома] никто никому по настоящему не уступал, иначе это было бы записано в городскую книгу. В настоящее же время там проживает несколько русских людей, которые по обычаю снимают у наших граждан дома, прилегающие к русской церкви. Поэтому-то место в их городе и стало называться "Русским концом", подобно тому как в Пскове существует Немецкий берег (Dudesche strant) по имени располагающихся там немцев; но если немец туда приезжает, он обязан платить своему хозяину, в доме которого он остановился, плату по найму»[1076].

В ливонских городах дома русских купцов не пользовались правом экстерриториальности, поскольку купцы лишь арендовали помещения, как и прочие гости, прибывавшие из «заморских» ганзейских городов, Пруссии, Данцига, Швеции, Литвы, Дании. За исключением случаев, когда в ливонских городах по постановлению городского совета производились аресты русских купцов, все покушения на их жизнь и имущество воспринимались как преступления, подлежащие ведению городских полицейских и судебных служб. Это пытались объяснить представителям великокняжеской власти посланцы ливонских ратов во время переговоров в Нарве, но для тех это вряд ли было понятно. Она казалась лишь злонамеренной отговоркой.

После того как ливонские представители сформулировали ответ по вопросу о печах, они перешли к главным обвинениям русской стороны, которые касались городской юрисдикции. «Следом за тем была затронута статья о том, что будто купцам великого князя, [приезжающим] из Великого Новгорода, вопреки крестоцелованию, чинят большое насилие с убийствами, отрубанием рук, вырыванием бород и обирательствами, на что господа посланцы ратов ответили: в статье совершенно не обозначено, с кем обошлись подобным образом, и они не могут на это ответить ничего определенного, пока перед их глазами никто не предстал [с жалобой]. Но если кто-либо представит иск и жалобу, тому сразу же в городах, где подобное случилось, согласно крестоцелованию, будет дано удовлетворение»[1077].

Отсутствие в русских обвинениях конкретики представляется странным, особенно если учесть, что речь в русской жалобе шла о массовых случаях. Все конкретные случаи насильственных действий в ливонских городах в отношении русских купцов изложены в ответе Ревеля.

Ревельцы же не отрицали, что прискорбные случаи имели место. «Было такое, что в предшествующие времена был убит [каким-то] моряком некий слуга по имени Маленький Фома (cleynen Fomen), из-за чего они сразу же тогда замкнули свой город и приказали искать на всех кораблях, и если бы русские тогда посодействовали, то злодея (quaden man), которого предупредили и которому дали уйти, там бы нашли и судили как преступника, согласно крестоцелованию»[1078]. Восемь дней спустя злодея изловили и доставили в суд (уn den staven). Оказалось, что им являлся брат пострадавшего. Второй случай, который можно озаглавить как «дело об отрубленных пальцах», был связан с потасовкой, завязавшейся на ревельском мосту между шведом и русским, во время которой последний и потерял свои пальцы. «Поскольку, как это бывало и прежде, — говорили ревельцы, — жалоба дошла до фогта, они приказали разыскивать преступника на кораблях, и если бы смогли его найти, то судили бы его, согласно крестоцелованию». По фактам выдергивания бород ревельские власти ничего не смогли установить, однако заверили русскую сторону, что, «если поступит жалоба, они осуществят суд на основании любекского права»[1079]. Речь шла о преступлениях на бытовой почве — убийстве и членовредительстве в результате драк. Ситуация банальная и для крупного портового города весьма правдоподобная.

Гораздо больше внимания потребовали случаи казней русских людей по приговору ревельского суда, с позиции русской стороны проведенные без должного основания. Исследование судебных документов, выполненное по просьбе Готшалька Реммелингроде и настоянию магистра Плеттенберга, позволило ревельским властям выявить только два таких случая. Первым делом речь шла о казни кипятком: «В Ревеле был сварен человек по имени Василий Захарьев из Ямгорода, фальшивомонетчик, согласно указанию господина магистра, данному Ревелю. Он [этот преступник] купил у одного жителя Пскова, по имени Андрейка, литвина, 8 марок за 14 новгородские деньги, привез их с собой и распространял внутри и за пределами Ревеля, выдавая их за настоящие (букв.: хорошие) деньги. А потом еще стало известно, что в их компании в Ямгороде был еще один, по имени Ортус, который вместе с ними также принимал участие в распространении [фальшивых] денег. Поэтому названный Василий обвинялся по закону, и за свое злодеяние, как это и полагается по любекскому праву, был казнен кипятком»[1080]. В другом документе содержится дополнительная информация: «Обо всем том рат Ревеля обращался с посланиями к наместнику великого князя в Новгороде Якову Захарьевичу и посадникам (borgermesters) в Пскове, чтобы они тех преступных людей также должны судить; как они с этим поступили, то знает лишь Бог да их души»[1081].

«Затем на статью о сожженном русском, по имени Василий, которого граждане Ревеля якобы безвинно сожгли в пригороде, посланцы городского совета ответили, что тот был казнен за его нехристианское, порочное, злостное преступление, о чем пойдет речь ниже, а именно за то, что он в Ревеле во дворе одного извозчика, который должен был вывезти из города его товары, сношался (behalvet und boslagen) с кобылой… И прежде чем совершить преступное деяние, он спрятал в шапку свою святыню (нательный крест или иконку. — М. Б.)… Поскольку это преступление тут же было обнаружено, его за это арестовали. Ревельцы не могли пройти мимо этого, но обязаны были его за такое нехристианское и противоречившее природе деяние с кобылой предать его суду по всем Божеским и человеческим законам, как это принято во всем святом христианском мире, чтобы осуществилось возмездие Господне»[1082]. Во время последующего разбирательства ревельцы продолжали настаивать на правомочности города самому вершить суд по таким делам и на законности вынесенного смертного приговора[1083].

Ревельцами были представлены две сходные ситуации, касавшиеся высшей юрисдикции городских властей Ревеля. В обоих случаях приговор, вынесенный ревельским судом на основании городского права двум русским купцам, обрекал их на мучительную смерть. Он приводился в исполнение одними и теми же исполнительными органами и фиксировался в судебных записях. И все это с неумолимой жестокостью средневековой пенитенциарной системы. Судьба фальшивомонетчика Василия Зубарева русскую сторону заинтересовала гораздо меньше, чем страшный конец его тезки-содомита. Преступление Зубарева вошло в общий поток «плюрализаций», а дело Василия Сарая стало главной статьей обвинений ревельцев. Чем это было вызвано, сказать трудно. Возможно, дело заключалось в социальном положении казненного. По «Прекрасной истории», это был человек знатный (van grothem gesiechte)[1084], и, вероятно, знакомый великому князю.

Но, возможно, что эпизод с Василием Сараем произошел именно тогда, когда великому князю понадобилась деталь, которая могла бы придать законченность картине насилия в отношении его подданных. Нужен был мотив, в отсутствие которого события производили впечатление либо мести подданным империи за отказ Габсбургов от русско-имперского союза, либо произвола. Несостоятельность ливонского правосудия на Нарвских переговорах 1498 г. выступала в качестве главной черты русских жалоб. Однако при отсутствии указаний на конкретные прецеденты обвинения не производили на ливонцев, воспитанных в европейской традиции, впечатления. Власти ливонских городов не уставали повторять, что «они во все времена отправляют правосудие по всем жалобам; если же кому-либо еще следует получить удовлетворение по жалобе, пусть он заявит о том в городе, где он должен добиться правосудия, и ему его следует предоставить, согласно крестоцелованию»[1085].

И последний аккорд ливонского оправдательного документа: «Как могущественный господин магистр разрешил этот настоящий съезд по поводу пленных послов, купцов и их имущества, так и посланцы [городов] гарантируют, что по этим жалобам [русской стороны] будет дано удовлетворение, как только четверо людей вместе с имуществом купцов, конфискованным тогда, будут освобождены и выпущены. Ведь Иоганн Хильдорп передал могущественному господину магистру [слова] великого князя Московского, что если он своих купцов, содержавшихся в заключении в Риге и Ревеле, получит в Великом Новгороде, что и было сделано, то он, великий князь, сразу же ответит тем же»[1086]. Ливонцы, до этого момента просившие великого князя о милости, впервые откровенно заявили о том, что считают действия великого князя Московского незаконными и будут продолжать переговоры только в случае исполнения им своих обязательств по освобождению четверых граждан Ревеля и возврата изъятого имущества.

Эта мысль красной линией прошла через все жалобы ливонских городов, включению в текст итогового документа. Первая претензия касалась незаконного ареста в 1494 г. ливонских послов Реммелингроде и Шрове, которые были направлены ганзейскими городами в Москву «для ведения переговоров, являя тем самым ничего другого, кроме как намерение соблюдать мир, любовь и дружбу с великим князем, в соответствие с крестоцеловальными грамотами», и которых тот, «возможно, по наущению злых людей, невзирая на печать, грамоты, крестоцелование, доброе доверие, в условиях полного мира… приказал схватить и учинить бесчестье (unerliken handelen lathen)… невзирая на то, что послы во все времена, у всех народов и у всех государей, как во время мира, так и в условиях объявленной войны, пользуются свободным проездом туда и обратно». Нарушением крестоцелования провозглашался также арест купцов, «языковых учеников», священника и хофескнехта Немецкого подворья, «будто они были ворами, разбойниками и убийцами». Особо отмечалось, что в заключении «многие купцы так тяжело заболели, что их жизнь подвергалась опасности», а Готшальк Реммелингроде и вовсе умер по возвращении. Указывалось также, что во время пребывания посольства в Москве Реммелингроде, Шрове и их переводчика (tolk) «обобрали вопреки Господу и праву». По всем этим жалобам ливонская сторона надеялась получить удовлетворение: «Полномочные послы 73 городов высказали дружеское пожелание, чтобы четверых купцов, которые еще томятся в тюрьме, с имуществом прочих купцов, которые принадлежат общинам 73 городов, все еще находящимся под арестом, были оттуда освобождены и отпущены, после следует дать удовлетворение на все вышеописанные жалобы, после чего обеим сторонам надлежит дать удовлетворение по всем прочим жалобам, ими полученным и им предоставленным»[1087]. Выдвигая русской делегации претензии, ливонцы продолжали надеяться на диалог, которого быть не могло. От русских послов требовалось довести волю великого князя и содействовать ее претворению в жизнь, даже если для этого понадобится в очередной раз оказать давление на города и ландсгерров Ливонии.

Ливонцы в Нарве продемонстрировали несвойственный им ранее напор и чувство собственного достоинства. Их обвинения теперь были адресованы самому московскому государю, на которого они возлагали ответственность за безосновательные аресты и длительное заключение ганзейских купцов, языковых учеников и служащих Немецкого подворья, а также изъятие их имущества. Именно с него потребовали отчета за нарушение общепринятых норм обращения с послами, которым следовало обеспечивать свободу передвижения даже во время войны, ответа за пленение Готшалька Реммелингроде, а также ограбление его и Томаса Шрове. Наконец, великому князю в безапелляционной форме напомнили, что он давал обещание освободить пленников в обмен на русских купцов, задержанных в Риге и Ревеле, но, когда его требование было выполнено, отказался от своего слова.

Представители городов выполняли указания главы ливонской конфедерации, а их поведение на нарвской встрече отражало глубокие перемены, происходившие в настроении магистра, постепенно убеждавшегося в бесполезности поиска компромисса с великим князем Московским. Еще до начала переговоров, в январе 1498 г. штатгальтер Вильгельм фон Изенбург, принявший бразды правления после Иоганна фон Тифена, получил от Плеттенберга письмо с предсказанием провала предстоящей встречи, после чего Ливонии придется вступить в тяжелую войну. При таком исходе и он сам, и ливонские «сословия», чьи позиции ливонский магистр узнал во время превентивных совещаний, намерены защищать страну от агрессии с оружием в руках[1088].

На этом фоне слова ливонское заявление в Нарве звучит как манифест нового подхода к разрешению русско-ливонских противоречий, гораздо более жесткий и бескомпромиссный, нежели ранее. Русские потребовали от ливонцев полного удовлетворения своих претензий, но никаких гарантий выдачи четыре пленников и имущества не предоставили. Ливонцы, наученные горьким опытом безрезультатных уступок, приняли решение покончить с этим. Перемены в поведении ливонцев не предусматривались инструкциями русской делегации от государя, что и стало причиной срыва переговоров. Как сказал по этому поводу Раймар Кок: «Переговоры закончились безрезультатно, и каждый поехал восвояси»[1089].

Иван III отреагировал на это с сильным раздражением, что ощутили пленные ревельцы. Вскоре их перевели из Новгорода в Москву[1090], и условия содержания вновь ужесточились. В русскую столицу не доходили денежные и продуктовые передачи, которые доставлялись в Новгород родными и земляками; их полностью изолировали от общения с внешним миром. Лишь временами от доброхотов из числа стражников да от случайных посетителей, которых из каких-то своих соображений иногда допускал к ним в темницу великий князь, они узнавали новости о положении дел на родине и в ганзейских городах. Об этом они сообщили в письме, которое удалось переслать в Любек: «Из Литвы и из Швеции мы узнаем, что нас, бедных и несчастных людей, все позабыли, а также нам говорили и русские и литовцы, которые приезжали сюда из Литвы и побывали недавно в городе Данциге, как вы это должны знать, что вы пребываете в подготовке к морскому походу с подобающими припасами и солдатами. О, Господи! Слушать это нам было прискорбно, и плохая весть, которую мы никак не предполагали от вас [получить], что вы таким ужасным образом должны были нас позабыть, а мы здесь достойным сожаления образом оставлены среди этих псов (manck dussen hunden) в тяжелых оковах, тюрьме и унижении. А ведь мы, несчастные люди, находимся здесь и провели здесь уже четыре года не сами по себе, а за всю Ганзу. И если никто из Ганзы, как мы слышим, не предполагает [сделать] больше того, что должен [сделать] милосердный Господь, то нам самим следует придумать, как нам отыскать другой способ сохранить наши жизни и достояние»[1091].

Это письмо явно не подвергалось перлюстрации, из чего можно заключить, что до адресатов оно добиралось с оказией, скорее всего через тех самых литовцев, с которыми пленникам удалось свидеться. В нем содержалось и печальное известие: «Один наш собрат, а именно Герман Зварте (Swartow), почил в Бозе, да смилуется над ним Господь». Осуждая действия руководства Ганзы, которое их «забыло», пленники вместе с тем продолжали надеяться на его содействие: «Кроме всего, если так случится, что вы будете отправлять послов [к великому князю], ради Господа, не забудьте о нас, о чем мы вас просим»[1092]. Но помощи от Ганзы они так и не получили. После провала Нарвских переговоров магистр Плеттенберг также утратил к ним интерес. Отчасти его извиняет то, что с весны 1498 г. обострилось положение на русско-ливонской границе и он занялся подготовкой страны к надвигающейся войне. Можно предположить, что после переговоров в Нарве он точно знал, что судьба граждан Ревеля ганзейское руководство не слишком волновала, а потому не могла служить мотивом для получения им от «заморской» Ганзы финансовой помощи. Надо также учитывать, что переговоры с русскими оказались для магистра чрезвычайно дорогостоящими. Еще в 1495 г., в самый разгар кампании по освобождению пленных ганзейцев, Плеттенбергу удалось получить от Ревеля и Дерпта обязательства взять на себя расходы по организации посольств, но получить деньги оказалось не в пример труднее. В 1498 г. магистр напомнил Ревелю о данном обещании и даже выслал городскому совету счет на оплату своих расходов, напомнив, что следует также оплатить услуги дипломатов Хильдорпа и Пеперзака, сыгравших важную роль в деле освобождения ганзейских пленников. Ревель сделал попытку переадресовать просьбу магистра «заморской» Ганзе, сославшись на собственную неплатежеспособность[1093]. Не только желания, но и возможности продолжать тягостные и бесперспективные хлопоты по поводу пленников у магистра Плеттенберга в 1498 г., по-видимому, не стало.

Как за последнюю соломинку хватались узники за случайную надежду. В последнем письме, обращенном к согражданам в Ревеле, они предлагали перехватить посольство, которое, как им стало известно, великий князь намеревался отправить «к наисвятейшему папе и наисветлейшему государю римскому королю». Они умоляли ратманов «во имя Господа задержать послов на время, чтобы нас освободили»[1094]. Никакого посольства к императору Максимилиану великий князь посылать не собирался, но, если бы подобное случилось, власти Ревеля вряд ли осмелились бы выполнить то, о чем их просили узники. Трем пленникам свободу предоставили лишь после окончания Русско-ливонской войны 1501–1503 гг.; имущество же ганзейских купцов так и не было возвращено.

После окончания Нарвских переговоров ганзейские города фактически отстранились от решения ливонских проблем. Это было обусловлено как начавшейся в 1498 г. датско-шведской войной, которая сделала Балтийское море зоной повышенной опасности, так и коммерческим эгоизмом, нежеланием тратить средства на укрепление экономических позиций ливонских городов, конкурировавших с городами «заморской» Ганзы в прибыльной торговле с русскими землями. Однако магистр Плеттенберг не оставлял попыток получить от ганзейцев финансовую поддержку. Воспользовавшись приездом в Ливонию посла верховного магистра Фридриха Саксонского комтура Кобленца Вернера Шписа фон Булленсхейма, он предложил ему на обратном пути посетить ганзетаг в Любеке и попросить вынести на обсуждение вопрос об оказании Ливонии материальной помощи. Комтур Кобленца выполнил возложенное на него поручение. Прибыв в Любек, он выступил перед представителями ганзейских городов и зачитал письмо ливонского магистра, в котором говорилось о громадных усилиях, затраченных Ливонским орденом при завоевании Ливонии и сохранении ее под властью католических государей во имя блага «немецкой нации» и Ганзы; после этого комтур просил высокое собрание удовлетворить ходатайство ливонского магистра и помочь Ливонии[1095]. Особого впечатления на собравшихся это, однако, не произвело: участники ганзетага ограничились тем, что приняли решение поблагодарить магистра Плеттенберга за его вклад в разрешение проблемы пленных купцов и просить его, памятуя о четырех оставшихся в неволе ревельцах, продолжить хлопоты по их освобождению. Что же касается денег, то тут ганзейцы изъявили намерение еще раз обдумать этот вопрос, ибо дело это, по их словам, слишком щепетильное и неосторожные действия могут нанести вред их торговле с Россией[1096]. Как и следовало ожидать, раздумья эти затянулись надолго, и Ливония от Ганзейского союза никакой ощутимой поддержки так и не получила.

Индифферентность «заморской Ганзы», публично продемонстрированная в ходе Нарвских переговоров и на Любекском ганзетаге, не была неожиданной, особенно для такого умного и осторожного политика, как Вольтер фон Плеттенберг. Его обращение к Ганзе при содействии комтура Кобленца стало последней попыткой договориться. Чуть позже он уже не просил, а требовал от ганзейцев, торгующих в Ливонии, оказания содействия при разрешении ее внешнеполитических проблем, угрожая ввести санкции, установив высокие пошлины на ганзейские товары. Тогда ганзейцы призадумались, а Любек произвел опрос вендских городов, чтобы выяснить, согласны ли те принять требования магистра[1097].

Мы вновь обращаемся к причинам резких перемен в политике магистра Плеттенберга к началу 1498 г. Даже «заморские» ганзейцы почувствовали решимость и бескомпромиссность, которые стали отчетливо проступать в поступках Плеттенберга. Магистр на протяжении 1494–1497 гг. всеми силами старался снизить степень напряженности в русско-ливонских отношениях и не доводить дело до вооруженного конфликта, теперь приступил к подготовке войны. Ему требовалось мобилизовать ресурсы всех государств ливонской конфедерации, а потому три последних предвоенных года оказались для него чрезвычайно напряженными.

Вместе с тем он оставался все тем же Вольтером фон Плеттенбергом, чью «осторожную мудрость» восславил Карл Ширрен, который никогда не решился бы на резкую перемену своего политического курса без веского на то основания, без тщательного анализа создавшегося положения и благоприятных обстоятельств, суливших надежду на успех[1098].

Где же искать причины разительных перемен в поведении магистра Плеттенберга к началу 1498 г? На чем строились теперь его расчеты? От Ганзы многого ожидать не приходилось. Швеция в 1497 г. признала королем Юхана Датского, связанного союзническими отношениями с Иваном III и в новом качестве вряд ли могла быть полезна Ливонии. Несмотря на решение об оказании Ливонии помощи, принятое на Вормском рейхстаге в 1495 г., никакой особой поддержки со стороны германской нации ливонские ландсгерры не имели. Большого прока от Немецкого ордена и папства ливонскому магистру также не было. Верховный магистр Иоганн фон Тифен как вассал следовал приказу польских королей и участвовал в походах против турок, крымских татар, господаря Валахии Стефана и не имел возможности эффективно поддержать своего главного гебитигера в Ливонии. Папа Александр VI Борджа, полностью поглощенный «большой» европейской политикой и угрозой нового турецкого натиска на Европу, ограничил свою помощь публикацией буллы, призывавшей католических государей оказать содействие Швеции и Ливонии в их противостоянии «русским схизматикам» (1496), и на несколько лет отошел от ливонских проблем.

В связи с необходимостью противодействовать экспансии турок возник проект радикальной реорганизации Немецкого ордена и его передислокации на Дунай для борьбы с иноверцами. Впервые он был оглашен еще на Констанцском соборе 1414–1417 гг. План был инициирован польскими королями, заинтересованными как в безопасности южных границ, так и в ликвидации орденской Пруссии. В 1494 г. епископ Ермандландский Лукас Ватценроде не только предложил переместить Немецкий орден ближе к Балканам, но и оспорил его права на многочисленные привилегии, пожалованные императорами и папами. Демарш епископа снискал одобрение польского короля Яна Ольбрахта и прусской оппозиции[1099]. Чтобы сохранить свои привилегии и статус ландсгерра Пруссии, ордену требовалось доказать свою идентичность братству «воинов Христовых».

Верховный магистр Иоганн фон Тифен, который не мог решиться на открытую борьбу с польской Короной, предпринял усилия для нейтрализации врагов Немецкого ордена. Им была разработана программа реформ по укреплению дисциплины братьев-рыцарей, возвращения их на путь старинного благочестия в соответствии с уставом, а также повысить ответственность должностных лиц и улучшить отношения членов ордена с его подданными[1100]. В апреле 1492 г. Тифен представил эту программу прусскому капитулу, но лишь в 1494 г. ему удалось заручиться согласием ливонского и имперского магистров, Вольтера фон Плеттенберга и Андреаса фон Грумбаха, на участие в работе генерального капитула, который должен был ее утвердить. Последний так и не состоялся, поскольку из-за сложной обстановки Плеттенберг не смог приехать в Пруссию. Но мысль о созыве генерального капитула не покидала верховного магистра все оставшиеся ему годы. В ожидании столь важного для ордена события Тифен старался возобновить практику «визитаций» и в 1497 г. распорядился об инспектировании ливонских конвентов[1101].

Римская курия оказалась главным узлом обороны ордена от нападок его врагов, а потому Тифен изо всех сил старался усилить позиции прокуратора ордена, представлявшего его при папском дворе, но ему не хватало денежных средств. Симпатии иерархов папского окружения стоили весьма дорого. Верховный магистр обращаться к Плеттенбергу и к имперскому магистру Грумбаху с просьбой внести свою лепту в содержание прокуратора, на что те неизменно отвечали вежливым отказом[1102]. Денег у Плеттенберг не было, хотя он относился к Тифену с чувством уважения.

Бедность орденов в конце XV в. отнюдь не являлась измышлением их руководителей[1103] и оказывала парализующее воздействие на орден, делая невозможным противостоять проискам его врагов в Римской курии, проводить внутренние реформы и активизировать внешнюю политику, что позволило бы ему подтвердить статус защитника католического мира. Вместе с тем конец столетия внушил руководству ордена надежды. Предстоял юбилейный 1500 год, в честь которого ожидалось распространение большим тиражом индульгенций. Папа Александр VI, вдохновляемый идеей Крестового похода против турок, собирался придать им особый статус, чтобы каждый, кто их покупал, мог считать себя участником борьбы с неверными. Распространение индульгенций доверялась обычно одному из светских государей, который мог воспользоваться значительной частью полученной прибыли. Подобная честь должна была выпасть государю, доказавшему ревность в делах веры. Первым в ряду претендентов стояли Ягеллоны, что было нежелательно для Немецкого ордена. Реализация индульгенций позволила бы ему справиться с безденежьем и сохранить привилегии. Вряд ли кто-то стал оспаривать права ордена на статус защитника веры, если сам наместник св. Петра признал это[1104].

Между тем в Немецком ордене произошли серьезные изменения. В 1497 г. умер верховный магистр Иоганн фон Тифен, и власть до выборов нового главы перешла к штатгальтеру графу Вильгельму фон Изенбургу, человеку жесткому, решительному и бескомпромиссному. Именно он осенью 1497 г. предложил заключить союз между Данией, Швецией и Ливонией для противостояния русской угрозе. Плеттенберг, нуждавшийся во внешней поддержке, разделял основные положения «плана Изенбурга», однако опасался авторитаризма Юхана Датского и его стремления прибрать к рукам Гаррию и Вирлянд. Поражение Швеции в датско-шведской войне оставляло Ливонию один на один с сильным и амбициозным союзником, который в любой момент мог превратиться в опасного противника.

В начале 1498 г. новым главой Немецкого ордена стал Фридрих Саксонский (1498–1510), представитель одной из самых влиятельных европейских аристократических фамилий. Несмотря на молодость, светское воспитание, отсутствие административного опыта и аристократические амбиции, которые впоследствии не раз будут раздражать ливонского магистра, новый верховный магистр занимал видное положение в иерархии европейских государей, вследствие чего орден обрел реальный шанс на получение доходов от крестоносных индульгенций. Провозглашение борьбы с врагами веры в качестве приоритета внешней политики Немецкого ордена в тот момент обрела особый смысл. Орден в Пруссии уже давно утратил черты воинского братства, сражающегося во имя интересов Католической церкви, главными его врагами являлись католические государи Польши и Литвы, а среди перспективных союзников числился православный великий князь Московский. Ливонский орден со своими внешнеполитическими проблемами тут оказался как нельзя кстати. Все, что происходило с ним и с Ливонией в 80–90-х гг. XV в., могло служить убедительным доказательством необходимости сохранения Немецким орденом его изначальной крестоносной сущности. Вместе с тем для Ливонского ордена и Ливонии начинался новый раунд политической игры, ставкой в которой для них стало обретение финансовой помощи и влиятельных союзников из числа европейских государей, что являлось условием разрешения русско-ливонских противоречий при вооруженном противостоянии двух государств.

Именно это имел в виду штатгальтер Изенбург, когда предлагал Плеттенбергу заключить союз с Данией и Швецией против Московского государства, и тот принял условия этой опасной и непредсказуемой «игры». Но принял без всякого энтузиазма, под давлением обстоятельств, из-за отсутствия перспектив продолжения переговоров с Иваном III. Необязательность великого князя, которую тот проявлял при соблюдении достигнутых договоренностей, неисполнимость выдвигаемых им условий, нежелание или неспособность искать компромиссные решения и, главное, откровенная склонность к политическому давлению, которую тот проявлял все четыре года, пока длился переговорный процесс, должны были в конце концов вызвать реакцию отторжения. Плеттенбергу открывался иной вариант решения проблемы русско-ливонских противоречий, и он попытался его реализовать.

Часть IV

На пути к войне

Глава 1

«Только объединившись, мы защитим эту страну…»

После провала Нарвских переговоров русско-ливонский конфликт начал стремительно развиваться. На всем протяжении ливонской границы с русской стороны стали совершаться вторжения вооруженных отрядов, сопровождавшиеся грабежами, убийствами, насилием, уводом людей в плен. «По донесениям разведки, — сообщал Плеттенбергу в июне 1498 г. фогт Нарвы, — русские хотят, как доносит разведчик, вторгнуться в страну [Ливонию], да не допустит этого Господь; вдоль всей границы, как новгородской, так и псковской, наблюдается большое скопление [войск]. В ближайшую среду [27 июня] пехотинцы из России должны совершить вылазку (herschowing) около старого замка [Ямгорода]; поэтому мой разведчик на то время хочет также там быть… Кроме того, они [русские] очень сильно измываются (spoden sich) над крестьянами»[1105].

Позже ливонский автор «Прекрасной истории» воссоздал его красочную картину. «Вопреки перемирию для несчастных христиан начались бесчисленные разбои, поджоги, убийства и другие злодеяния; среди прочего некоторых мужчин они нагими привязывали к деревьям и без всякой жалости выпускали по ним множество стрел, а их мужские органы либо перетягивали нитками и шнурами, либо отрезали и затыкали их в рот; некоторым мужчинам и женщинам они отрезали носы, губы, уши и груди, отрубали руки, а в раны вкладывали издевательские пасквили и в таком виде колючими прутьями и плетьми гнали в сторону ливонцев; другим вспарывали животы, вытаскивали внутренности и, чтобы повеселиться, прикрепляли один их конец к дереву, заставляя [несчастных] бежать так долго, пока они вытягиваются»[1106].

К разгулу насилия на ливонском пограничье основная масса коренных новгородцев и псковичей отношения не имела. Слишком многое связывало их с жителями Ливонии, и изменять традициям добрососедства основания у них не было. Поведение псковских крестьян, годом ранее предупредивших ливонских соседей о скором вторжении, говорило о их доверии друг к другу. Как и в случае с двумя русскими, которые в конце 1494 г. тайно прибыли в Ливонию с двумя немецкими женщинами и детьми, спасенными из плена, в надежде, что им разрешат поселиться в чужой земле[1107]. В этой связи можно вспомнить и о жителях Ивангорода, за вознаграждение, но с риском для жизни спасших пленных парламентеров Нарвы в 1500 г.[1108]; или русских купцов, которые по приезде в ливонские города сообщали ливонским властям важные сведения о положении дел по ту сторону границы[1109]. Подобное вряд ли было возможно, если бы отношение русских к ливонцам не отличалось миролюбием.

В реальности же и те и другие страдали из-за того, что новгородские и псковские приграничные земли на протяжении многих лет использовались московскими властями для дислокации вооруженных сил для действий против Швеции и Литвы. Они комплектовались испомещенными московскими дворянами. Заметны признаки «казацкой войны», оперативно-тактическая самостоятельность, слабая связь с командованием и жестокость к противнику[1110] в действиях войск, размещенных великим князем вдоль всей границы с Ливонией. В сознании ливонцев, не делавших особого различия между коренными жителями приграничных территорий и пришлыми людьми, Русская земля стала ассоциироваться с исходившей оттуда опасностью и беспричинным, а потому несправедливым насилием. Пройдет всего несколько лет, и в Русско-ливонской войне ливонцы начнут обращать в пепелища псковские пределы, грабить и истреблять мирное население, пребывая в уверенности, что свершают возмездие за жертвы предыдущего десятилетия[1111].

Летом 1498 г. от нападений русских отрядов страдали орденские округа Нарва, Нейшлос, Розитен, Лудзен, Пернау и Мариенбург, земли рижского архиепископа и Дерптской епархии. По сообщению «Прекрасной истории», вторжение осуществлялось на глубину 70 миль[1112], что говорит об использовании дворянской конницы. Масштабность военных предприятий 1498–1500 гг, бездействие новгородских и псковских властей, которые Плеттенберг убеждал навести порядок в пограничье, выдают организующее начало великокняжеской власти. Но чем был вызван взрыв насилия весной-летом 1498 г.? Вряд ли причиной являлось вызывающее поведение городских общин на Нарвских переговорах, поскольку для них у Ивана III имелись другие методы — ужесточение условий торговли в Новгороде или торговая блокада. Да к тому же от приграничных инцидентов ливонские коммуны особо не страдали.

Ответ следует искать в шагах Немецкого ордена, приступившего при поддержке ливонского магистра к созданию антирусской коалиции Дании, Швеции и Ливонии. Датский король Юхан, получивший через герцога Саксонского Альбрехта предложение прусского капитула, казалось, заинтересовался ролью защитника Ливонии с перспективой обрести предлог для отчуждения у ордена Гаррии и Вирлянда. Его союз с Москвой не мог служить препятствием. К тому времени датский король уже добился победы над Стеном Стуре и возложил на себя шведскую корону; ему предстояло во исполнение союзного договора 1493 г. уступить великому князю часть карельской территории, но он не спешил это делать. Торговых санкций со стороны московского правительства Юхан Датский, видимо, не опасался. При наличии торговых ограничений, введенных Ганзой и ландсгеррами в ливонских городах, великий князь Московский не имел возможности запретить своим подданным вести торговлю с датчанами и шведами, доставлявшими ему металлы и современное вооружение.

Оформление союза Немецкого ордена с Данией и Швецией против Москвы представлялось вероятным. Иван III вряд ли хотел вновь оказаться на положении отставленного. Он попытался заставить Ливонию отказаться от участия в коалиции. Без ее участия крестоносная идея альянса исчезала. К тому же к союзу с Ливонией проявил интерес великий князь Литовский, что было не по нраву Ивану III.

Пока в дипломатической игре назревала новая партия, Ливония принимала на себя основной удар. За волной вооруженных нападений лета 1498 г. отчетливо просматривалась перспектива полномасштабной войны, о чем регулярно сообщали Плеттенбергу гебитигеры приграничных округов, наблюдавшие сосредоточение крупных сил русских у Новгорода[1113]. Тревогу вызвало послание Гартлефа Пеперзака из Новгорода, где тот безуспешно пытался добиться наведения порядка на границе. К дипломату тайно пришел человек, долгое время находившийся в услужении у пленных ганзейских купцов Немецкого подворья, и сообщил, «что они [русские] хотят вторгнуться в страну со всей силой в Ильин день, который будет через три недели после Петрова дня». Пеперзак полагал, что «сказанное им должно быть правдой», и обещал через осведомителей узнать подробности[1114]. Фогт Нарвы предоставил магистру данные разведки, что вдоль всей границы с Новгородом и Псковом сосредотачиваются русские войска, а в Ивангороде вскоре ожидают прибытия ландскнехтов, направленных великим князем. Далее следовала приписка: «Русские говорят и объявляют городу Нарве, что хотят его сжечь, чтобы… открыть дорогу [в Ливонию]; крайне необходимо, чтобы в городе оказалось побольше людей, поскольку они в скором времени будут здесь»[1115].

К тому времени стало ясно, что ни Нарва, ни любой другой приграничный город не смогут в одиночку отразить противника, и магистр Плеттенберг отдал приказ о созыве ополчения[1116].

Ополчение составляло основу вооруженных сил Старой Ливонии, и право его созывать принадлежало магистрам, хотя инициатором мог выступить любой из ливонских ландсгерров, получивший известие о готовящемся нападении. Приказ магистра означал, что военнообязанным следовало подготовить вооружение и провиант, городам — сформировать отряды наемников-кнехтов, вассалам — произвести сбор крестьянских отрядов, которые им полагалось выставить по существующей разнарядке, орденским гебитигерам — проследить за их подготовкой, а также подготовить к обороне вверенные им замки. Все вместе пребывали в состоянии полной боевой готовности. Для выступления в поход полагалось «второе послание», одобренное ландтагом. Сроки между приказом магистра и «вторым посланием» не оговаривались и могли исчисляться несколькими неделями. Если же обстоятельства поджимали, то «второе послание» могло появиться, как это было в мае 1530 г., и на второй день после приказа магистра[1117].

«Второе послание» определяло место сбора отрядов или предполагаемого сражения[1118] и являлось в Ливонии объявлением войны. Оно тиражировалось и доставлялось каждому, кто имел отношение к формированию армии — епископам для оглашения в приходских церквях, каждому гебитигеру, городам орденского подчинения, рыцарству Гаррии и Вирлянда, амтманам, в обязанности которых входило оповещение вассалов.

Сборы, как правило, производились медленно, что снижало эффективность обороны Ливонии, подвергавшейся нападениям мобильных конных отрядов. Тем большее значение имела армия Ливонского ордена, основу которой составляли конные подразделения братьев-рыцарей и орденских «служителей» (Diener). В военное время они выступали в поход, а в мирное — обеспечивали охрану орденских замков и острогов (Wildhäuser, Hacken). Не многие европейские государи ХІV–ХV вв. могли похвастаться столь внушительным войском, как Ливонский орден. Крупнейший специалист по военной и политической истории Немецкого ордена Ф. Беннингхофен не случайно считал орденские войсковые структуры самой перспективной военной системой европейского Средневековья[1119]. Однако к концу XV в. военный потенциал ордена перестал быть достаточным. Неуклонно сокращалась численность братьев-рыцарей, вновь вступившие в орден задействовались в управлении. «Наступала эра наемников». Главной фигурой в войске Немецкого ордена и Пруссии и Ливонии стал завербованный в Германии наемник-кнехт[1120]. Предшественники Вольтера фон Плеттенберга не раз обращались к Ганзе, исправно поставлявшей этот ходовой «товар» в страны Балтийского региона[1121].

В Ливонии не было недостатка в готовых за плату поступить на военную службу. К тому времени Ревель, Рига и Пернау превратились в перевалочные пункты наемников из Германии в Данию и Швецию, выяснявших отношения между собой при помощи импортного «пушечного мяса». Кое-кто из городских тузов даже сумел превратить вербовку наемников в коммерческое предприятие[1122]. Проблемой для магистра была дороговизна содержания наемной армии. В немецких княжествах численность постоянных наемных отрядов возрастала на время войны, а в мирное время была невелика. Во время войны сохранялся обычай созывать феодальное ополчение, что позволяло ландсгеррам снижать расходы на содержание войска[1123].

По этому пути вынужден был следовать и магистр Плеттенберг. Обстановка складывалась крайне напряженная, поэтому еще 31 мая 1498 г. он разослал уведомление о созыве ландтага, который должен был в случае необходимости принять решение о публикации «второго послания». Ландтаг начал работу в Вальке 3 июля[1124].

Около 7 часов утра в церкви орденского замка состоялось торжественное открытие ландтага. Первым к собравшимся обратился архиепископ Рижский, который заявил, что уже давно и к нему, и к господину магистру «от добрых друзей из России, из Швеции, от лазутчиков, [засланных] некоторыми гебитигерами, а также от комендантов крепостей (borchgreven), вассалов и послов» поступают многочисленные сведения, «не содержащие ничего хорошего, а лишь [сообщения] о притеснениях, убытках и нападениях», чинимых в отношении ливонцев русскими. Чтобы прекратить нападения, ландсгеррам следует получить солдат и деньги, а потому «всякий и каждый по своим возможностям и положению (macht) должен попасть под обложение налогом и быть обложен (sick sathen unde gesatet weszen) на случай нападения». На этот раз от «сословий» не требовалось согласия на публикацию «второго послания»; им предлагалось в обход обычая принять решение о введении в стране экстраординарного военного налога. Инициатором законопроекта выступал магистр Плеттенберг, который крайне нуждался в деньгах для оплаты наемников и должен был искать их внутри страны. Ландсгерры предложили обсудить вопрос по куриям[1125]. На следующий день предполагалось провести совместное заседание для выработки общего решения.

В послеобеденное время того же дня состоялись раздельные заседания. На совещание представителей трех «коммун» по личному указанию магистра незваными явились пернаусцы, которые представляли интересы городов орденского подчинения. Представители городов заявили, что обычай предписывает при оглашении «второго послания» выставить в поход ополчение, но не выплату военного налога и не содержание наемников (ruters). Они согласились бы и с тем и с другим, если бы в том возникла потребность, «однако, следовало далее, — никакое введение налогообложения городов и другого какого отягощения не является насущной необходимостью (drehliek), а потому невозможно (nicht mechtich)»[1126]. Эту позицию на общем заседании представил Иоганн Хольтхузен из Риги, которого поддержали представители Ревеля и Дерпта.

Упорное сопротивление ливонских городов введению военного налога в какой-то мере было оправданно. Запреты на вывоз из страны зерна, металлов и изделий из них, а также селитры и серы существенно сокращали их доходы; кроме того, горожане и так уже в течение нескольких лет должны были содержать наемников, закупать оружие и боеприпасы, ремонтировать крепостные сооружения. Но главным было нежелание создавать прецедент введения экстраординарного налога, который в дальнейшем мог обернуться безудержной эксплуатацией городских ресурсов ландсгеррами. Печальный опыт Ревеля дал о себе знать. Ранее город согласился на дополнительные пошлины для компенсации завтрат на переговоры по освобождению пленных купцов, но это привело лишь к резкому сокращению его торговли. Вот почему города, невзирая на реальность угрозы войны с Россией, посчитали невозможным сразу согласиться с предложением ландсгерров.

Далее горожане переключились на вопросы, которые волновали их нисколько не меньше. О экспорте зерна и о вывозе из Дерпта меди, «которую потом продают в Риге, Нарве, в городах внутри страны и деревнях по всей стране». Было решено предоставить помещикам (havelude), главным поставщикам зерна на городской рынок, свободу продажи при условии, что те станут придерживаться «справедливости» и, помня о неурожаях и недостатке хлеба в стране, не станут выгребать из амбаров все подчистую. Лимита продаж зерна собрание не предусмотрело. Только граждане Ревеля, пребывавшие в состоянии хронического конфликта с окрестным рыцарством, заявили о своем нежелании полагаться на волю помещиков[1127].

Продажа русским меди, чем исподволь промышляли горожане, по-прежнему возбранялась, хотя собравшиеся прекрасно сознавали, что союз великого князя Московского с датским королем обеспечивал канал поставок из Дании и Швеции[1128].

На следующий день в 7 часов утра горожане оповестили депутатов от рыцарства о принятом решении. Отказ одобрить военный налог они мотивировали необходимостью предварительного согласования с городскими старшинами (siinen oldissten). Рыцари же идею нового налогообложения одобрили, заметив, что не вполне понимают, «в какой форме это должно осуществиться». Поэтому решение бюргерства им пришлось не по душе, и они не упустили случая добавить яду в обращенное к тем пожелание не обособляться от страны в столь тяжелое время.

В 9 часов сословия изложили ландсгеррам свои соображения. Обсуждению подлежало только решение рыцарства. Ландтагу требовалось решать вопрос о размере квот. Рыцарство высказало пожелание платить с каждого принадлежащего помещику крестьянского двора (гезинде) по 1 рижской марке. Архиепископ Рижский и магистр Плеттенберг возразили, что требуется содержать в течение года 4 тыс. наемников, а для этого надлежит взимать с каждого подворья не менее 4, а то и 6 марок. Требование ландсгерров показалось представителям рыцарства непомерно большим, и они выразили намерение еще раз обсудить положение[1129].

Особым патриотизмом гаррийско-вирляндское рыцарство никогда не отличалось. На обложение военным налогом оно согласилось, почувствовав для себя прямую выгоду. Старый обычай требовал от них предоставления крестьянских отрядов для объединенного ливонского ополчения, что означало значительное сокращение в поместьях рабочих рук. Землевладельцы и так страдали от крестьянских побегов, что было причиной хронического конфликта между вассалами и городами, а поэтому отправка на военную службу крепких молодых парней являлась серьезной проблемой. Тем более теперь, когда города санкционировали торговлю зерном. Эта весть представителями эстонского рыцарства была встречена с воодушевлением. Выплата незначительной суммы была предпочтительнее предоставления рекрутов, но больших расходов во имя страны нести они не собирались.

На утреннем заседании 5 июля архиепископ Гильдебрандт выступил первым. Он попросил высокое собрание забыть о своем первоначальном предложении и предписать вассалам дать на оборону только то, «что они всегда предоставляли господам прелатам и господину магистру с его гебитигерами», т. е. крестьянские отряды. Делать этого рыцарству не хотелось, поэтому Ганс Майдель от эстонских вассалов ордена сделал встречное предложение: рыцари «от себя лично, от своих жен и детей ради блага всей страны» соглашались на обложение каждого крестьянского подворья военным налогом в 1 марку, кроме того, с каждых 15 гаков принадлежащей им земли обязались направлять в войска по «одному доброму кнехту», а с каждой усадьбы (have) по одному всаднику. Кто же не сможет выставить кнехта, платит отступного по 20 марок за каждого[1130]. Но тут ему возразили вассалы Рижской и Дерптской епархий, заметившие, что величина гаков, которой определялся размер поместий в Гаррии и Вирлянде, существенно отличалась от принятой в Латгалии, и отвергли предложенный принцип начисления повинностей[1131].

Против компенсации в 20 марок вместо поставок рекрутов категорически возразил магистр Плеттенберг, заявивший, что «одними лишь деньгами противника отразить нельзя»[1132]. Но дискуссия уже шла своим путем. Спорили о том, к какому сроку надлежит производить выплаты и у кого хранить собранные суммы, но, как сказано в рецессе, «по всем этим [вопросам] ничего не было решено». Представители ордена (heren) и вассалы бросили в лицо горожанам, что «не из-за них, а по милости купцов страна стоит на пороге войны, а что они при этом соизволили сделать ради себя, своих детей, друзей и имущества?»[1133], после чего прения стали напоминать свару. Кто-то из рыцарей прокричал: «Ведь сейчас и ребенку нужно давать имя [лишь для того], чтобы его можно было бы спросить, а что ты соизволил сделать ради этого [обороны страны]?» Далее рецесс краток: «Одними словами они не удовольствовались»[1134]. Но ничто не могло поколебать решимости ливонских горожан. На все нападки они неизменно отвечали, что не могут ничего прибавить к ранее сказанному. Чтобы умиротворить разбушевавшихся оппонентов, они объявили о свободе продажи зерна, а когда бальзам подействовал и собрание успокоилось, заметили, что «страна совсем не по их милости оказалась на пороге войны, а совсем по другим причинам, о которых долго было бы писать»[1135].

Наблюдавший эту потасовку Плеттенберг решил, что ему вновь пора вмешаться, и, подхватив на лету брошенную горожанами фразу, призвал собрание к тишине и заговорил об обстановке на русско-ливонской границе, о нападениях, которым ныне подвергаются не только местность Пурнау, которую Рижская епархия и Псков вот уж полвека не могли поделить между собой, но и орденские округа, другие земли рижского архиепископа и владения епископа Дерпта. «Согласно крестоцелованию, — говорил он, — если возникла угрожающая ситуация (sake driie) и по ней не было дано управы, то в ответ следует осуществить возмездие (wedderumme wrake don). Поэтому он [магистр] в этой опасной обстановке направил в Псков [послов], но справедливости не смог добиться, а в последний раз получил оскорбительный ответ, который гласит: "Разве он [магистр] не знает, что господин великий князь является самым великим и самым могущественным государем под солнцем, что он покорит заморские города (stede… aver de sehe), а мы все в Ливонии сидим как свиньи в свинарнике; страна [Ливония] будет принадлежать ему, а всех [ее] бояр (havelude) он прикажет выгнать из страны плетьми". В связи с этим его [магистра] воля состоит в том, чтобы вассалы совместно с городами обсудили это и дали ему добрый совет, что он в таком случае должен предпринять, совершать возмездие или нет»[1136].

На этот раз сословия проявили солидарность: «После обсуждения [слов магистра] рыцарство и города сообщили, что в настоящее время неразумно осуществлять возмездие, поскольку страна еще не готова к сопротивлению, а осуществление возмездия может привести страну к войне»[1137]. На это магистр возразил: «А если случится… что русские начнут войну прежде, чем вы соберете достаточно кнехтов и не подготовитесь, захотят ли [ливонские] земли оказать друг другу содействие при сопротивлении. А если случится, что наступление начнется не в одном, а в двух или трех направлениях, как поступит каждый [из вас]. На это ему ответили: если магистр от своих лазутчиков получит какие-либо известия, что страна должна подвергнуться нападению русских, то пусть господин магистр будет готов со всей силой поскорее выступить во всех направлениях; а потому ни одна часть [страны] не должна обороняться в одиночку, если вслед за тем должен произойти единый поход (yntoch), но только после его предписания и прочих известий все части страны обязаны со всеми силами выступить под командованием [букв.: при] господине магистре в [составе] единого войска, чтобы можно было, с Божьей помощью, ударить по ним [русским], поскольку одна часть или епархия в одиночку против русских слишком слаба и не нанесет им поражения. Однако если нужно будет оказывать сопротивление русским на одном направлении или, согласно полученным сведениям (na irkantnisse), в этом не будет нужды, то страна объединять свои силы [букв.: стягиваться] не должна»[1138].

Половинчатость принятого сословиями решения слишком многое оставляла на волю случая, что вывело магистра из спокойного состояния. Под его горячую руку попались «господа из Ревеля», на которых он «также кричал» (reppede) и «нападал» (angande), причем со «множеством горячих слов». Им он припомнил отказ выполнить его распоряжение и произвести набор конного отряда, что они собирались сделать только после оглашения решений Любекского ганзетага, а также возникшая по их милости проблема Нарвы, торговлю которой ревельцы успешно «глушили». Резкие выпады магистра в адрес ревельцев зафиксированы в рецессе почти стенографически: «Они в угоду ганзейским городам по-прежнему устраивают так, что в Нарву и проехать невозможно, причиняя вред купцам и бедному городку (slediken), который во благо купцов и страны жителями был хорошо отстроен и улучшен. Они же не разрешают жителям Нарвы торговать; и если так останется и дальше, то они могут этот городок потерять, чего в интересах купцов не должно случиться»[1139]. Ревельцы ответили разгневанному ландсгерру, что участвуют в подготовке обороны и лишь недавно приняли решение о содержании за свой счет наемников (solners), правда лишь до «открытой воды». Они утверждали, что не имеют возможности в одиночку защищать Нарву, а уж торговать с ней или нет — решать ревельскому магистрату. Разрешение же Ганзы на торговлю с русскими касается лишь ганзейских городов, к числу которых она не принадлежит[1140].

6 июля ландтаг завершил работу. Его решения были зафиксированы в восьми пунктах, пять из которых нашли отражение в тексте рецесса:

1. В случае острой потребности в деньгах для оплаты наемников вассалы обязались в качестве налога дать по 1 марке с каждого заселенного эстонского рижского подворья или латгальского гака.

2. С каждых 15 подворий в Эстонии им следовало выставить для службы в войске по одному «доброму немецкому кнехту» и предоставить ему полное содержание; то же самое следовало дать с каждой усадьбы. В менее плотно населенном «Леттланде» одного кнехта предоставляли каждые 20 подворий.

3. Граждане Риги, Дерпта и Ревеля обязаны были обсудить вопрос о военном налоге, после чего уведомить своих ландсгерров, «что города решили дать в качестве налога» и каков вообще будет их взнос в общее дело обороны страны.

4. Ревелю более не следовало препятствовать проезду в Нарву купцов; для защиты же «городка» ему надлежало направить туда солдат (volk).

5. Был принят пункт об объединении (vorsammelinge) военных ресурсов всех ливонских государств и ведении совместных военных действий: «На случай, если страна подвергнется нападению безжалостных русских и потребуется ее объединение, уважаемыми господами рыцарями и вассалами было решено, что [войска] всех частей страны должны оттянуться (torugge fcheen) к границе, чтобы они смогли присоединиться к архиепископу и господину магистру и потом, с Божьей помощью, по обычаю, ударить по ним [русским]…»

Обращение магистра к созыву феодального ополчения стало не только реакцией на серьезность создавшегося положения, финансовые трудности и медлительность тех, к кому магистр обращался за финансовой помощью, но и элементом концепции, плодом его политических расчетов, произведенных с учетом ливонской специфики. Историки отмечали своеобразный консерватизм Плеттенберга, его осторожный подход к любым новшествам, приверженность традициям, что являлось действенным инструментом в руках этого искушенного политика[1141]. Он не спешил отказываться от традиционных государственных институтов, что способствовало укреплению власти магистра в государственном сообществе. Командование объединенным ополчением предоставляло главе ордена полномочия, преодолевавшие местечковый эгоизм властей Старой Ливонии.

Созыв ополчения обеспечивал концентрацию вооруженных сил и создавал условия для военных действий на более высоком оперативно-тактическом и стратегическом уровне, нежели тот, что могло обеспечить каждое из ливонских государств. Оправданность этого иллюстрируют случаи, имевшие место за год-полтора до упомянутого ландтага. Когда во время Русско-шведской войны возникла угроза переноса военных действий на ливонскую территорию, Плеттенберг потребовал от властей Ревеля срочно переправить в Нарву, прикрывавшую уязвимый участок границы, солдат и оружие, но те отказались исполнить приказ: Нарва не рассчиталась за ранее поставленное вооружение, а посылка солдат не соответствует городским привилегиям[1142]. После того как обстановка под Нарвой еще более усложнилась, магистр повторил свое распоряжение, но ревельцы заявили, что помогут Нарве, «если только магистр и вся Ливония не вступят в войну, и тогда город будет обязан предоставить отряд, который магистр будет вправе использовать по своему усмотрению»[1143].

Все усилия на ландтаге магистра Плеттенберга преследовали цель мобилизовать население страны на отражение внешней агрессии. Серьезность положения заставила магистра, обычно немногословного, неоднократно брать слово и убеждать в целесообразности предлагаемых им мер. И хотя его обращение было адресовано исключительно ливонским немцам и не касалось представителей коренного населения, «ненемцев» (Undeutsche), это было первым случаем, когда руководство страны в лице магистра ордена обратилось к патриотическим чувствам ливонцев, рассчитывая превратить оборону страны во «всенародное дело».

В немецко-прибалтийской историографии XIX в. созыв магистром ливонского ополчения в годы Русско-ливонской войны представлен чрезвычайно эмоционально. В Плеттенберге видели «рыцарственного защитника Ливонии», который сумел «морально объединить» ливонские «сословия» перед лицом надвигающейся опасности[1144]. Подобные заключения мало соответствуют историческим реалиям. Обособленность ливонских политических структур, межсословные и внутрисословные противоречия, которые отчетливо проявились на июльском ландтаге 1498 г. оказались непреодолимым препятствием на пути «национального» единения. Разнохарактерность политических субъектов, использовавших ландтаг в качестве трибуны для манифестации своих требований, соревновательный характер их социального общения, а также автономность их существования в рамках государственной системы привели к тому, что ни одна из представленных на ландтаге позиций не объединила общество.

Горожане в условиях «необычной» торговли желали использовать выгодную рыночную конъюнктуру. Война же сулила ливонскому бюргерству не только крупные расходы на оборону, но и затруднения в торговле. После завершения работы ландтага городские власти всячески затягивали реализацию его постановлений, включая выплату военного налога[1145]. Процветала контрабанда. Ревель, как и прежде, не спешил с оказанием военной помощи Нарве[1146]. От военного налога магистр получил лишь 2,2 тыс. рейнских гульденов вместо 14–15 тыс. запланированных[1147], что покрывало менее половины затрат Русско-ливонской войны 1501–1503 гг.[1148]

Рыцарство, озабоченное перспективой рекрутских наборов и резкого сокращения числа рабочих рук в поместьях, повело себя неоднозначно. Вскоре после завершения работы ландтага его представители съехались на сословную ассамблею (мантаг) и ратифицировали принятые на ландтаге постановления. Вместе с тем они высказали пожелание руководству страны о скорейшем возвращении направленных в войско крестьян[1149]. Недовольство вассалов определило тональность послания рыцарства Плеттенбергу в дни работы мантага. Его внимание обращалось на то, что «сами они [вассалы] пашни не обрабатывают, а значит, не смогут последовать за господином магистром в поход, когда это станет необходимо, поскольку в этом случае они не сберегут своих крестьян»[1150]. Реплика содержит прозрачный намек и на дефицит рабочей силы в поместьях, который усугублялся бегством крестьян в города, и на ответственность магистра за разрешение конфликта между вассалами и с городскими властями.

Ландтаг 1498 г. фиксировал круг взаимоотношений, в центре которого помещалась фигура ландсгерра, осуществлявшего патронат подданных. Эта средневековая модель предполагала прямую зависимость между их поведением и его сеньориальной состоятельностью. Интересы ливонских сословий, которые они продемонстрировали на заседаниях ландтага, были слишком различны и не укладывались в рамки задуманной Плеттенбергом политико-идеологической акции. Магистр попытался обратить внимание на Ливонией внешнюю опасность, пробудив у соотечественников чувство патриотизма, что позволило бы ему объединить внутренние силы страны для организации отпора. Однако социальная специфика Старой Ливонии не позволила ему осуществить мобилизацию «ливонской нации», которая существовала лишь в позднейшем немецко-прибалтийском сознании.

К зиме 1498/1499 г. обстановка на границе стала угрожающей. Магистру снова стали поступать сведения о подготовке русскими нападения на Ливонию. «Хотим дружески довести до вашего сведения, — писали в Ревель ратманы Нарвы, — настораживающее известие из России, что послы нашего милостивого господина магистра все еще остаются в Новгороде и, пока новгородские старшины направили гонца к великому князю Московскому, послы томятся и ждут ответа. Великий князь приказал со всех сторон своей земли направить на помощь большое число народа, а псковичам приказано с каждых 6 гаков («сох») предоставить по коню и всаднику, которые должны быть готовы к тому времени, как придет его грамота. Господин Иоганн Менгеде велел нам крепить оборопу (werenen) с помощью посланий, а тем временем пришло сообщение, которое доставили нам лазутчики, что великий князь намерен отдать приказ об осаде Дерпта и Нарвы силами двух войск, в то время как третье должно проследовать через всю страну, грабя и сжигая все на своем пути. По этой причине, почтенные господа, мы, помятуя о нашей дружбе, почтительно и смиренно просим вас переговорить с купцами, которые имеют обыкновение держать здесь [в Нарве] свои товары, чтобы они побеспокоились о солдатах, которые могли бы защитить и уберечь их добро»[1151].

Слухами и предположениями дело не ограничивалось, хотя, судя по содержанию ливонской корреспонденции, новый этап массированных набегов начался лишь летом 1499 г. В начале июня обеспокоенный магистр в очередной раз объявил в стране всеобщую боевую готовность («первое послание»), и вся Ливония вновь замерла в тревожном ожидании. «Мы из года в год вместе с несчастным народом должны пребывать в таком смятении и страхе, что, с одной стороны, не знаем, как нам со всем этим быть, а с другой — не в состоянии, опираясь на доверие (nach geloven), поддерживать прочный мир, — сетовал Плеттенберг в письме к верховному магистру. — В соответствии с этим мы должны заниматься пустяками (der dinge nicht tho geringe vorslaen) и жить в абсолютной уверенности относительно их гнусного, коварного предательства (erer snoden achterlistigen vorrederie), а потому предписали всей стране находиться настороже (wachhafftich) и в боевой готовности, чтобы, коли допустит Господь и они [русские] этим летом нападут на страну, мы сумели соединить все силы, которыми располагаем, отбросить их и с помощью Всемогущего Господа выбить за пределы страны»[1152].

Спустя три недели в послании в Пруссию Плеттенберг дополнит картину: «Как вашей милости известно, мы вынуждены были писать великому князю Московскому, чтобы положить конец многочисленным нападениям и насилиям, которые причиняются нашим [подданным], поскольку терпеть подобное больше невозможно, и таким образом, имея серьезную причину для возмездия, мы все-таки пытались избавиться от этого посредством многочисленных посланий и посольств. Но все это нам не помогает; города настаивают на свершении правосудия по всем подобным делам. Но как бы нам ни хотелось того, мы должны будем соблюдать условия мирного договора еще три года, пока не минует юбилейный год, когда мы сможем обратиться за помощью к Римскому престолу, а тем временем мы обеспечим себя всем необходимым для ведения войны. Только потом мы осуществим над ними возмездие, что должно предполагать открытую войну против них, к которой мы, да смилуется над нами Господь, к сожалению, еще не готовы, поскольку страна бедна, а недостаток в хлебе таков, какого не бывало за последние сто лет. Но чтобы страна к моменту истечения срока мирного договора не подверглась нападению безжалостных русских, нужно добиваться заключения союза между наисветлейшим королем Датским и нашим орденом, чтобы впоследствии с помощью его королевского величества и Швеции мы бы избавились от опасности, оказывая один другому дружескую помощь»[1153].

Плеттенберг был твердо намерен начать войну с Московским государством, но не собирался следовать по стопам магистра Берндта фон дер Борха, без должной подготовки развязавшего в 1480 г. войну с Псковом, которая затем дорого обошлась и Ливонскому ордену, и Ливонии. «Осторожная мудрость» Плеттенберга требовала тщательно взвесить шансы на успех, и выводы, которыми он поделился с главой Немецкого ордена, его явно не утешали. Ливония была не готова начать боевые действия, а потому магистр полагал необходимым, продолжая подготовку к войне, изо всех сил сохранять хотя бы видимость мирных отношений с Московским государством вплоть до истечения срока действия десятилетнего мирного договора 1493 г. Вместе с тем он опасался, что беспокойный сосед не даст ему возможности завершить задуманное и, как следует из вышепредставленного письма, вплотную занялся поиском союзников.

Глава 2

Дипломатия Плеттенберга в 1499–1501 гг.

Вольтер фон Плеттенберг продолжил линию предшественников на обеспечение Ливонии внешней поддержки. Берндт фон дер Борх обращался к Швеции и Литве, а Иоганн Фрайтаг фон Лорингхофен пытался сблизиться с Империей, хотя и понимал, что в политике Габсбургов Ливонскому ордену и Ливонии уготована роль разменной монеты. Плеттенберг возлагал надежды на поддержку Ганзы и верховного магистра Иоганна фон Тифена, однако к концу 90-х гг. их тщетность стала очевидной. Через руководство Немецкого ордена магистр обратился к Римской курии, но получить право продажи крестоносных индульгенций не удалось. Последней ставкой магистра остался проект 1497 г. альянса балтийских государств.

Осуществить этот план в одиночку Плеттенбергу было не под силу. Круг правителей, с которыми он в 1494–1498 гг. вел переписку, не отличался широтой: кроме великого князя Московского Ивана III, в него входили лишь великий князь Литовский Александр и наместник Швеции Стен Стуре. Субординация предписывала ливонскому магистру обращаться к папе, императору и наиболее могущественным из европейских государей только через главу Немецкого ордена. Удачей для него оказалось то, что новый верховный магистр Фридрих Саксонский полностью разделял замысел Изенбурга и имел возможности его осуществить.

Шел к концу 1498 и начинался 1499 г. Близился юбилей, а потому Фридрих Саксонский обратился к своему отцу герцогу Альбрехту Саксонскому с просьбой направить к датскому королю посольство и посодействовать сближению Дании и Ливонии. В ответ старый герцог выразил сомнение в успехе подобной затеи, о чем верховный магистр сообщил Плеттенбергу. «Поскольку мой милостивый господин герцог Альбрехт знает, что этот самый король [Дании] и Русский [государь] находятся в хороших отношениях (in gutem willen sein) и полном взаимопонимании, — значилось в письме верховного магистра, — он опасается отказа. Однако указанному посольству все же следует над этим поработать и проявить усердие при [дворе] его королевского величества Датского [короля], чтобы его королевское величество не воспрепятствовал или даже советом поспособствовал тому, чтобы подвести файду и противостояние главного гебитигера [ливонского магистра] и Русского к прочному договору о мире. Как предполагает его княжеская милость герцог Альбрехт, его королевское величество будет склонен это сделать и подобающими средствами приведет длительную файду к примирению и миру (in sunę und freed)»[1154]. Альтернативное решение верховному магистру пришлось по душе, и он поспешил узнать о нем мнение Плеттенберга, чтобы сразу же уведомить о том герцога и не задержать начало важных для ордена и Ливонии переговоров. Весной 1499 г. в план Изенбурга по созданию антирусской коалиции были внесены существенные коррективы. Юхану Датскому Предлагалось использовать свое влияние на Ивана III для посредничества в переговорах между Россией и Ливонией.

Плеттенберг выразил признательность верховному магистру и герцогу Саксонскому, но от прямого ответа воздержался. По его мнению, «в этих делах существуют некоторые препоны (etlige gebrechen), которые мы не можем открыть вашей милости в посланиях так же хорошо, как это требуется»[1155], и они не позволяют ему принять предложение главы Немецкого ордена без предварительного согласования. Плеттенберг не хотел доверять свои мысли бумаге и решил направить в Пруссию посольство, которое ожидалось там ко Дню св. Георгия (23 апреля 1499 г.). Ливонский магистр настаивал, чтобы Фридрих Саксонский просил отца задержать отправку посольства в Данию до приезда ливонцев[1156]. Принять датское посредничество Плеттенберг был не готов.

Фридрих Саксонский обратился к старшему брату Георгу, готовившему посольство в Данию, с просьбой дождаться ливонского посольства[1157]. Только в мае из Ливонии выехал декан ревельского капитула Лаурентиус Маттеи, чтобы изложить главе Немецкого ордена позицию Плеттенберга[1158].

Между тем в конце апреля 1499 г. король Юхан Датский направил Плеттенбергу послание с сообщением о своем прибытии в Швецию и намерении в ближайшее время отправить посольство в Москву. Но прежде датский государь считал необходимым обсудить положение дел в Швеции и Ливонии с посланцами ливонского магистра, которых следовало прислать в Стокгольм «ради пользы и блага всех подданных этого нашего королевства, а также вашей страны и ваших людей, чтобы укрепить у них хорошее управление, а кроме того, поддерживать их в мире и согласии (bestände und eindracht)»[1159]. Для конфиденциальной беседы с Плеттенбергом был направлен «служитель» (dener) короля Бранд Бернер, что указывает на наличие у датского короля серьезного интереса к сближению с Ливонией.

Узнав о скором приезде посланцев короля, Плеттенберг задержал отъезд Маттеи, чтобы передать в Пруссию известия из Дании и «избежать двойных расходов»[1160]. Король Юхан к тому времени уже дважды обращался к ливонскому магистру с предложением совместного ведения войны против Швеции, но каждый раз получал отказ. Плеттенбергу стало известно, что к возобновлению переговоров в Москве короля подталкивает предстоящая война со Стеном Стуре[1161]. Позиция ливонских ландсгерров не могла не интересовать датского государя, и сближение с ними могло обеспечить как минимум их благожелательный нейтралитет. Плеттенберг понял, что король не может диктовать свои условия, а его послы к великому князю Московскому не станут действовать «во вред Ливонии и всему христианству»[1162]. Магистр решил не отказываться от переговоров и оповестил верховного магистра о намерении отправить в Швецию представителей[1163].

Летом 1499 г. фогт Зонебурга Рупрехт Шталь фон Хольштейн и секретарь магистра Корд Симонис выехали в Стокгольм. Текст полученной их инструкции примечателен. После приветствий и слов благодарности августейшей особе им следовало строго следовать предписаниям магистра, для монарших ушей не предназначенных.

«Если его королевское величество задаст вопрос о том, имеют ли они полномочия заключить союз или мирный договор, им следовало отвечать: "…Мы прибыли, имея на руках верительные грамоты (credentien) к его королевскому величеству, как принято прибывать послам, согласно королевскому письму и пожеланию, чтобы высокочтимый и могущественный государь наш милостивый господин магистр вручил бы нам некоторые полномочия, но его милость ничего не знал о том, в чем будет необходимость.

Если его величество заговорит о заключении союза против русских, послам следует ответить утвердительно (geme annemen toruggetobringen) и всеми силами добиться от его величества сообщения о том, что, если так случится и союз будет заключен, какая помощь ожидается от обеих сторон и на какой срок, после чего все-таки уйти от этого вопроса. Затем, если его королевское величество все же будет настаивать на заключении мира с русскими, послы должны сообщить его величеству, что у ливонцев мир с русскими уже существует, посетовав на великие убытки и насилия, которые в последнее время сотворили русские в Пурнау, в округе Розитен и в Нарве, и, не заключая мира, оставить этот вопрос. Если его величество соблаговолит заговорить о заключении вечного мира между Россией и Ливонией, послы также должны уйти от ответа, однако напомнить его королевскому величеству, что подобный ход вряд ли возможен до тех пор, пока русские не воспримут истинную веру и не подчинятся Его Святейшеству папе. Во всех вопросах послам не следует принимать решений, но уходить от ответа. Если его королевское величество затронет вопрос о Гаррии и Вирлянде, его величеству надлежит напомнить с предоставлением доказательств (mit guider beleidinge) об уступке (vorlatinge) этой страны. Пусть его величество знает, что земли Гаррия и Вирлянд были предоставлены ордену Девы Марии на основании заверенных печатями грамот за большую сумму денег, полностью выплаченную, что потом было утверждено могучими, великими, прекрасными грамотами со стороны нашего святого отца папы и римского императора. После такого разговора, в чем наш высокочтимый и милостивый господин магистр сомневается, его королевское величество этим удовольствуется. Если же его величество скажет, не могут ли они или не хотят ли они заключить в настоящее время мир на 10 или 20 лет, послам следует ответить, что высокочтимому господину магистру ради блага страны подобного очень бы хотелось, но русские грабят ливонцев и вытесняют их с их земли [букв.: их границ] большим кровопролитием, чего ни наш милостивый господин, ни ливонцы не могут терпеть". Если же его величество скажет: "Я намерен заключить союз с русскими, а потому не смогу оказывать вам никакой помощи и другое такое же, но хочу отправить свое посольство вместе с вами или на том же корабле", послам надлежит это стерпеть и позволить им отплыть на их собственном корабле, но необходимо самым тщательным образом предварительно оформить это документом, чтобы по этому поводу не возникло никаких подозрений»[1164].

От претензий на Гаррию и Вирлянд датские монархи спустя полтора столетия после их продажи Немецкому ордену не спешили отказаться — вот что заставляло магистра Плеттенберга с большой настороженностью относиться к датским инициативам. «Ни на что не соглашаться, от всех предложений уходить» — эти слова, красной нитью проходящие через инструкцию, слабо соответствуют представлению о Плеттенберге как об инициаторе заключения датско-ливонского союза, направленного против России[1165]. Плеттенберг лишь следовал в русле событий. Новое выступление Стена Стуре против датского владычества и возобновление переговоров Юхана Датского с великим князем Московским грозили Ливонии очередными проблемами на границе. Союз с Данией при всей непредсказуемости последствий мог уберечь Ливонию от русского вторжения.

Эти соображения и заставили Плеттенберга направить к Юхану Датскому послов, которые не имели полномочий на заключение договора. Не исключено, что это был демонстративный акт, призванный оповестить католический мир о намерении Ливонии вести борьбу с «русскими схизматиками»[1166]. Вопрос о «крестоносных индульгенциях» ко времени отправки ливонского посольства в Данию еще не был решен.

Реплика Плеттенберга, сомневавшегося в оправданности мирных соглашений с русскими до их обращения в католичество, служила советским историкам доказательством его антирусских настроений[1167]. При этом упускалось из вида, что магистр не являлся принципиальным противником сотрудничества ливонцев с православной Русью (история русско-ливонских переговоров 1494–1497 гг. и долгие годы его правления после войны 1501–1503 гг. тому свидетельство) и не верил в реальность их перехода в католическую веру. Заявление Плеттенберга — риторическая конструкция, призванная подчеркнуть «крестоносную» направленность его внешнеполитического курса в эпоху турецкой экспансии. Иная интерпретация реплики чревата искажением мотивов и целей прагматичного главы Ливонского ордена при отправке послов. Полученная ими тайная инструкция не оставляет сомнений, что Плеттенберг старался не допустить участия короля в судьбе Ливонии, особенно в качестве благодетеля и миротворца. Юхан Датский не преминул бы использовать ситуацию для вмешательства во внутренние дела ливонских государств или для покушения на Эстонию.

30 июня в Стокгольме посольство магистра Плеттенберга было принято членами шведского риксрата в составе архиепископа Упсальского, Стена Стуре и других представителей шведской знати, которым король доверил ведение переговоров. Они заговорили о намерении их государя, пекущегося о сохранении спокойствия своих подданных, придерживаться мирных отношений с великим князем Московским, что, однако, не могло служить препятствием его союзу с ливонскими ландсгеррами. Благодаря отчету, который ливонские послы впоследствии предоставили Плеттенбергу[1168], мы имеем возможность воспроизвести ход диалога и констатировать точность исполнения ими полученных от магистра указаний. На предложение заключить датско-ливонский союз ливонские дипломаты ответили, что не имеют соответствующих полномочий, и выразили обеспокоенность по поводу тесных отношений датского короля с великим князем Московским, которые вредят интересам Ливонии и всего христианства. Послы вспомнили также, что Ливония, много лет подвергающаяся угрозе русского завоевания, неоднократно обращалась ко всем католическим государям за помощью, и король Юхан был в числе обещавших содействие. Затем последовала основная часть переговоров. Партнеры, искусно манипулируя ретроспективными и перспективными планами одного и того же политического контекста, пытались при наименьших ставках обрести как можно больше козырей.

«Датская сторона: "Вы говорите, что мир [с русскими] наносит вред христианству, но, если мой милостивый король не станет заключать мир и его королевство Швеция подвергнется нападению русских, какую помощь и поддержку получит мой милостивый господин король от господина магистра?"

Ливонская сторона: "Мы руководствуемся королевскими посланиями, в которых о том не было никакого упоминания; но вот если бы послания такое упоминание содержали, то наш милостивый господин магистр, без сомнения, дал бы на то ответ».

Д. с.: "Вы говорите, что не имеете приказа обсуждать заключение договора, благодаря которому обе страны обезопасят себя от русских? Наш милостивый господин король склоняется на сторону Ливонии, а вы знаете положение дел в стране, так посоветуйте нам, что необходимо предпринять».

Л. с.: "Мы не можем нечего королю советовать, но мы просим его королевское величество как друга христианства действовать во благо [Ливонии]".

Д. с.: "Поскольку вы с этим таким образом обращаетесь к моему милостивому господину, его милость не сможет узнать о взаимных гарантиях (dan dat sich… toszamen verwyszenn) обеих стран при оказании помощи друг другу".

Л. с.: "Мы не получали такого приказа, но от этого [договора] не отказываемся, и потому нам следует знать, буде такое произойдет, как союз должен будет состояться, как будет соблюдаться, когда начнет действовать, как и когда будет оказана помощь".

Д. с.: "В соответствии с посланием моего милостивого господина короля, господин магистр должен был прислать послов, с которыми можно было бы принять решение, дабы обе страны пребывали в мире".

Л. с.: "Мы очень желаем ответить тем же, однако нам представляется необходимым, чтобы по этим вопросам его величество отправил своих послов к господину магистру, чтобы его милость совместно с господами прелатами, советниками, рыцарством и городами смог это рассмотреть и направить его величеству ответ".

Д. с.: "Его королевское величество полагает ненужным направлять послов, но желает, чтобы вы взяли с собой такого рода послание для предоставления господину магистру и незамедлительно доставили его королевскому величеству его ответ. Вы также желаете знать, как велика должна быть помощь, как и в какие сроки она будет предоставлена, так это зависит от господина магистра; как только он даст по этому поводу удовлетворение (sich derbuyt), его королевское величество сделает то же самое".

Л. с.: "Ввиду того, что его королевское величество не оставляет нам ничего, что мы должны были бы доставить [магистру], просим, чтобы все нам [сказанное] предоставили в письменной форме".

Д. с.: "В этом нет нужды, пусть все будет на полном доверии (volickomen gloven heddenn); но мы желаем, чтобы вы сообщили господину магистру, чтобы он поскорей сообщил его королевскому величеству в письме, думает ли господин магистр заключать союз и, если он также к этому склонен, прислал бы свое полномочное посольство в Копенгаген ко дню св. Мартина, за 14 дней до или после него".

Л. с.: ". однако его королевское величество должен себе представлять, что, поскольку дело такого рода важное и тяжелое, мой милостивый господин магистр в нем не властен без обсуждения его со всей страной, для чего потребуется много времени. С другой стороны, он обязан обо всем этом в надлежащее время письменно сообщить его королевскому величеству"»[1169]. Датская сторона согласилась с этим вариантом, обратив внимание послов, что письменное уведомление о перспективах датско-ливонского союза магистр Плеттенберг должен был представить датскому королю как можно скорее — это позволило бы Юхану избежать внушительных расходов на содержание большого (в 50–60 человек) московского посольства, прибытия которого ожидали в Копенгагене. Обменявшись изъявлениями приязни, участники переговоров расстались.

Послы сдержали слово. Отчет о стокгольмской встрече попал к магистру Плеттенбергу, после чего он провел совещание с гебитигерами и объявил о созыве ландтага, чтобы оценить перспективу заключения военно-политического союза с Данией 8 сентября 1499 г. Задолго до этого срока, в июле, Плеттенберг занялся подготовкой нового посольства в датскую столицу. В послании к верховному магистру он высказал сомнение в целесообразности предприятия, а также сожаление по поводу больших и неоправданных расходов на его осуществление[1170]. Ливонскому магистру хотелось разделить бремя ответственности с главой Немецкого ордена, а потому отметил, что его послы проследуют в Данию через Пруссию и, если верховный магистр почтит их своим вниманием, они смогут подробно проинформировать его о развитии датско-ливонских отношений и выслушают его рекомендации. Зная о неопытности верховного магистра, Плеттенберг настоятельно просил его в ожидании ливонских послов проконсультироваться с имперскими князьями, прежде всего с герцогом Саксонским, и по своим каналам разузнать о возможных происках датчан. Если о том станет известно, верховный магистр в ответ на просьбу Плеттенберга должен был удержать ливонских послов от продолжения пути[1171].

В ответном письме Фридрих Саксонский, ссылаясь на мнение герцога Саксонского, одобрил решение своего «старшего гебитигера» и постарался внушить ему уверенность в скором разрыве русско-датских отношений, которые казались католической Европе главной помехой оформления датско-ливонского союза. Он даже подумывал о том, чтобы переслать в Копенгаген и Москву послание папы Александра VI, содержащее резкие выпады по поводу «нечестивого альянса» датского государя со «схизматиком», который в недавнем прошлом доставил много бед его шведским подданным. Верховный магистр полагал, что папское послание, опубликованное в Дании, может послужить Юхану Датскому формальным предлогом для окончательного разрыва с Москвой, в вероятность которого Плеттенберг верил с трудом. В силу своего рационализма и богатого политического опыта ливонский магистр рекомендовал не спешить с оглашением папского послания, опасаясь взрыва негодования упомянутых в нем государей и последствий, которыми оно могло обернуться для Ливонии[1172].

Папское послание наряду с письмом Юхана Датского и отчетом ливонских послов, побывавших в Дании, было заслушано на ландтаге, который состоялся в Вальке 9–12 сентября 1499 г. На этот раз ливонские ландсгерры и сословия продемонстрировали единодушие и без проволочек постановили заключить союз с Данией против Московского государства на три, два или полтора года, с тем чтобы в предстоящей войне осуществлять скоординированные боевые действия: датчане (вернее, шведские подданные датской Короны) в пределах новгородских земель, а ливонцы — на Псковщине[1173].

Ведение войны на вражеской территории сводило к минимуму разорение собственной страны, деморализовывало противника, а при удаче сокращало расходы на содержание собственного войска, использовавшего трофейное продовольствие, оружие, одежду, транспортные средства. Решения ливонского ландтага не предполагали оккупацию ливонцами русских земель. В рецессе четко сказано, что в ходе предстоящей войны «должно быть возвращено только то, что было отторгнуто у господина магистра, его достойного ордена и господ прелатов»[1174], т. е. Пурнау. Не случайно в том же рецессе содержится заявление рижского архиепископа о принадлежности рижской церкви более 35 расположенных там подворий или хуторов (гезинде)[1175].

Надвигавшаяся война повлияла на настрой всех участников ландтага. Ландсгерры от своего имени и имени подданных поклялись соблюдать внутренний мир на весь срок действия датско-ливонского соглашения, чтобы смуты не мешали ведению войны[1176].

Заручившись поддержкой епископов и сословий, магистр Плеттенберг 3 октября отправил в Данию комтура Пернау Эверта Верминкхузена, своего старшего брата и вассала ордена Иоганна фон Плеттенберга и секретаря Корда Симониса[1177]. 24–25 октября они прибыли в Кенигсберг[1178], но верховного магистра там не застали. Заместитель хаускомтура Кенигсберга Бертольд фон Альтмансхофен предложил им проехать несколько миль до его резиденции в Тапиау (Гвардейске), однако послы отказались, поскольку по плохой осенней дороге могли опоздать к назначенному сроку — Дню св. Мартина (11 ноября) в Копенгаген. Да и смысла в аудиенции они не видели, все вопросы с главой Немецкого ордена уже были согласованы[1179].

Загоняя лошадей, ливонские послы спешили в датскую столицу, надеясь на хороший прием. Каково же было их удивление, когда по прибытии туда 25 ноября им от имени датского короля вручили список новых требований, о которых не говорилось на предварительных переговорах. «Во-первых, почтенным послам следует передать господину магистру, что господин магистр и вся его страна по старому обычаю и традиции обязаны признать его королевское величество защитником и хранителем (beschermer und beschulter) ливонских государств подобно тому, как это делалось в отношении его королевской милости предков, королей Дании и Швеции». В случае согласия с этим условием датский король соглашался «во имя возвеличивания святой христианской веры, помощи обеим частям королевства [Дании и Швеции], странам и народам и для общего блага, согласно просьбе (begeringe) господина ливонского магистра, принять и осуществить этот союз». Магистру также вменялось в обязанность ко Дню Иоанна Крестителя (24 июня) следующего года прислать на Готланд, в Стокгольм или Кальмар своих полномочных представителей для подписания союзного договора, предварительно уведомив датского короля письмом о своем принципиальном согласии. «И когда союз обеими сторонами вышеописанным способом будет одобрен и принят к исполнению, одна сторона обязалась другой в любой усобице (feyde), войне (krig) и конфликте (orloge), где, в каком размере и с кем они бы ни случились, всеми силами помочь оказать сопротивление. Однако одна сторона без соизволения, уведомления и согласия другой не должна ни с кем вступать в усобицу или войну или договариваться [об этом]; если кто-либо подобное совершит, другая сторона не будет обязана оказывать в том помощь или содействие»[1180].

О последовавшем мы знаем из записок прусского канцлера Пауля Ватта, с которым послы Плеттенберга встречались в Кенигсберге на обратном пути. Он подробно записал все претензии датской стороны, изложенные в королевской грамоте, которую послы везли Плеттенбергу, и с их слов добавил то, что осталось за строкой документа. После оглашения королевской воли шокированные ливонцы, вероятно, попытались напомнить королю Юхану о задолженности в 40 тыс. гульденов, которые были предоставлены Ливонским орденом Дании в «Прусскую войну»[1181] за то, чтобы датчане помогли Немецкому ордену одолеть мятежный Данциг: «Их он взял, но ничего не сделал». Расчет ливонских послов не оправдался. Датский государь не изъявил желания вернуть сумму, но заявил, что «желает столько же иметь и получать ежегодно за осуществление справедливости (für ein gerechtikeit)»[1182]. Король Юхан вовсе не стремился к заключению равноправного союза с Ливонией, предпочитая видеть ее в числе своих сателлитов, и дал почувствовать это ее представителям. Тем не оставалось ничего другого, как отправиться восвояси.

В Кенигсберге ливонцы задержались, хотя встретиться с Фридрихом Саксонским им вновь не удалось. В разговоре с канцлером Ваттом они сообщили, что привезли верховному магистру в подарок от его «старшего гебитигера» коня, а также 200 гульденов на оплату расходов прокуратора ордена в Риме, о чем верховный магистр неоднократно напоминал Плеттенбергу. При этом было высказано пожелание, «чтобы его княжеская милость больше магистру и гебитигерам о деньгах не писал, поскольку по причине больших расходов и трат из-за русских они ими не располагают». Посланцы просили главу Немецкого ордена помочь Ливонии в сложившейся серьезной ситуации. Получив подробный отчет о переговорах своего канцлера с ливонским посольством, Фридрих Саксонский испытал раздражение и бросил в сердцах: «Как время обеда, так они вспоминают о столе (es sei essen zeit und sie bei sich ob tisch behalten)». Он собирался отказать ливонцам в их просьбе, но по прошествии недолгого времени успокоился, созвал членов своего совета и приказал передать послам, что вскоре сам напишет Плеттенбергу и даже направит к нему свое посольство. И, уж конечно, не оставит Ливонию без поддержки[1183]. Ливонским послам сообщили о совещании прусских гебитигеров, на котором было решено рекомендовать Плеттенбергу не торопиться с окончательным ответом датскому королю и дождаться приезда в Ливонию посольства верховного магистра во главе с великим кумпаном[1184].

Опасения Плеттенберга, изначально не верившего в успех датской миссии, полностью оправдались. В письме верховному магистру, которое он отправил по возвращении послов, он прямо указал, что Ливония не может принять условия датского короля, который хочет использовать союз с ней не только против русских, но против любого врага (т. е. Стена Стуре), да к тому же намерен извлекать из нее значительные средства. Принять покровительство на подобных условиях Ливония не могла, поскольку рисковала оказаться в полной зависимости от Дании и повторить печальную участь Орденской Пруссии[1185].

Плеттенберг хорошо понимал, что несостоявшийся союз может обернуться для Ливонии неприятными последствиями. Он всерьез опасался происков датского короля, который мог дискредитировать Ливонский орден и его руководство в глазах папы, императора и ганзейцев, и те откажут Ливонии в поддержке против русских. По этой причине, писал ливонский магистр, формулировка отказа должна быть очень корректной, и во избежание ошибки он предполагал обсудить ее на совете гебитигеров и заручиться рекомендациями верховного магистра[1186].

Еще больше тревоги вызывала у Плеттенберга ситуация в Эстонии. Из-за угрозы войны и других неотложных дел он не мог вовремя выехать туда для принятия присяги на верность населения Ревеля и вассалов ордена. Понимая, что датский король, желая вернуть Гаррию и Вирлянд, не преминет воспользоваться любой его оплошностью, Плеттенберг решил больше не медлить и как можно скорее выехать в Ревель для проведения церемонии присяги[1187]. Зимой среди эстонского рыцарства началось брожение, вызванное желанием значительной его части присягать не ливонскому магистру, а главе Немецкого ордена. Было ли это инспирировано датскими властями, неизвестно, но оба магистра испытывали тревогу. Чтобы разрядить обстановку, Фридрих Саксонский был вынужден обратиться к дворянству Гаррии и Вирлянда с посланием, в котором пояснял правомочность Плеттенберга, представлявшего в Эстонии власть Немецкого ордена, принять у них присягу[1188].

Послание верховного магистра доставил в Ливонию его посол Ганс фон Хохштейн, в задачу которого входила также координация усилий руководства прусского и ливонского ответвлений Немецкого ордена в отношении Дании. Ему предписывалось сохранять режим строгой секретности[1189], поскольку полученные им инструкции в случае оглашения могли серьезно повредить прусско-датским отношениям. Верховный магистр советовал Плеттенбергу отказаться от союза с Данией и вполне определенно заявлял, что предложения датского короля, переданные ливонскому магистру через его послов, неприемлемы, так как в корне противоречат интересам Немецкого ордена. Датский король не имеет права считаться защитником и хранителем Ливонии, потому что эта прерогатива принадлежит ливонскому магистру. Этот последний, со своей стороны, не может оказывать датскому государю военную помощь против всех его врагов, ибо тем самым он уподобляется обыкновенному наемнику. Между тем ливонскому магистру, как суверенному государю, следовало придерживаться собственной политической линии и искать союзников для борьбы с одними лишь русскими. Верховный магистр полностью разделял теперь позицию Плеттенберга и предлагал поскорее принять присягу Гаррии и Вирлянда[1190].

Провал датско-ливонских переговоров грозили обострением русско-ливонских противоречий. Зима 1499/1500 г. принесла с собой новую волну вооруженных нападений в районе Нарвы и Нойшлоса, о чем сообщали Плеттенбергу их фогты. «Исходя из этого, — сообщал ливонский магистр Фридриху Саксонскому, — мы дали распоряжение некоторым нашим гебитигерам совместно с подданными земель Гаррия и Вирлянд, принадлежащих нашему ордену, на протяжении всей границы близ Нарвы создавать земскую оборону (lanndthode) и, пока существует опасность, быть готовыми отражать многочисленные вторжения подлых нехристей. И еще: если те вздумают напасть на владения нашего ордена, то тогда мы, объединившись со всеми сословиями этой страны и собравшись со всеми силами, выступим против них и встретим их лицо к лицу, чтобы с помощью Всемогущего Бога отбить, выдворить их из страны, а потом преследовать, нанося в отместку столь большой урон, какой только сможем»[1191].

Один из инцидентов на русско-ливонской границе в конце 1499 г. отражен в «Прекрасной истории»: «Русские из этой крепости [Ивангорода], искушаемые множеством своих орудий, из озорства стреляли большими камнями и ядрами в сторону Нарвы прямо по церквям, домам и другим постройкам, прямо как на настоящей войне. Несколько уважаемых людей, в том числе бургомистр Нарвы Иоганн Менгеде и многие другие, включая священника, посланные к ним, чтобы выслушать объяснение по поводу стрельбы, были сильно избиты крепкими дубинками и палками. А когда по тому же делу к ним вновь были направлены несколько других достойных людей и священников, их бросили в зловонную тюрьму и заковали в тяжелые кандалы. Освободились они лишь чудом, благодаря помощи Всемогущего Бога»[1192]. Достоверность этого случая подтверждается корреспонденцией Плеттенберга[1193].

На сей раз дело касалось не просто пограничного инцидента, который можно было списать на самовольство воевод и их отрядов, на свой страх и риск промышлявших грабежами на Ливонской земле. Артиллерийский обстрел Нарвы, повлекший разрушение построек и гибель граждан этого далеко не самого последнего орденского города, как и захват должностных лиц Нарвы, прибывших в Ивангород для ведения переговоров и превратившихся в заложников, не могли совершиться без ведома и одобрения ивангородского начальства. Вот почему все, о чем написал Плеттенбергу фогт Нарвы, показалось ему тревожным знаком, и он в поисках справедливости вновь обратился к новгородским наместникам. «…Мы направили в Сочельник к новгородским наместникам небольшое посольство, чтобы узнать, произошло ли столь серьезное нападение и насилие по вине наместника нового русского замка или с их ведения и одобрения, после чего потребовать суда. Это посольство мы ожидаем со дня на день, но оно пока еще не вернулось. Очень боимся, что с ним произойдет нечто похожее, из-за чего вскоре мы можем оказаться в опасности»[1194].

Только в феврале 1500 г. ситуация несколько прояснилась: «Мы послали нашего переводчика [Пеперзака] к новгородским наместникам, чтобы получить управу в связи со случаями вооруженных нападений, грабежей, увоза людей, имущества и добра, совершаемых в округах Нарвы и Нейшлоса злонамеренными русскими, из-за которых мы были вынуждены, идя на большие затраты сил и средств, собрать войско и ополчение (lanthauwe und malve), а затем вместе со всей страной пребывать в ожидании и полной боевой готовности; упомянутый переводчик недавно возвратился к нам и поведал, что сказали ему указанные наместники по приказу великого князя Московского, и среди прочего, что такие вторжения, нападения, насилия и разорения совершаются не с его ведения, соизволения и приказа, а из-за злонамеренных людей, обосновавшихся на границе, которые не должны остаться безнаказанными; наш переводчик также видел, как некоторых из их числа в оковах увозили в Москву, чтобы там учинить суд, а чтобы в этом деле была восстановлена справедливость, он даже вынужден был обещать произвести возмещение ущерба и соблюдать мир. Если бы это осуществилось, мы со временем обрели [бы] гарантию [мира]»[1195].

Это был один из немногих случаев, когда новгородские власти среагировали на многочисленные жалобы ливонцев и продемонстрировали готовность прекратить произвол на границе. Уступчивость великокняжеских наместников показалась ливонскому магистру столь неординарной, что, задумавшись о ее причинах он пришел к выводу, что «все дело заключается в том, что в настоящий момент великий князь Московский слишком занят [конфликтом] с великим князем Литовским (Александром Ягеллоном), а недавно захватил [его] города, замки, землю, чтобы вернуть себе свою дочь (Елену Ивановну, супругу Александра); было б это не так, мы в настоящее время, вероятно, стояли у него на пути»[1196]. Думается, что Плеттенберг был прав. Литовское направление внешней политики Ивана III всегда играло приоритетную роль, а потому к 1500 г., когда русско-литовская война вступила в решающую стадию, у московского государя вновь проснулся интерес к сохранению мирных отношений с Ливонией.

«Мы также узнали, — продолжает магистр, — что великий князь Московский находится в ссоре со своим сыном [Василием] из-за того, что он предпочитает видеть на своем месте в качестве великого князя сына своего сына (внука Дмитрия Ивановича), чего не хотят допустить его сыновья, которых он имеет от гречанки. Этот раздор и недовольство отвлекают великого князя [от Ливонии], иначе он бы уже давно напал на нашу страну»[1197]. Из сообщений ливонских дипломатов и разведки Плеттенберг знал также о трениях, которые возникли в 1499 г. между великим князем и Псковом: «Великий князь Московский своего старшего сына (Василия), рожденного от гречанки (Софьи Палеолог), который участвовал в заговоре против него, сделал господином над Новгородом и Псковом, а псковичи не очень-то хотят иметь его господином; по этой причине великий князь посадил в тюрьму двух самых влиятельных бургомистров из Пскова, которые в качестве послов были направлены к нему в Москву, псковичи же ради их освобождения отправили в Москву еще одно представительное посольство с большим количеством подарков и подношений и должны были дать согласие на принятие его [Василия Ивановича] в качестве своего государя»[1198]. Возможно, Плеттенберг постарался использовать сложности такого рода и вбить клин между Новгородом и Псковом, для чего направил в Псков посольство, которое, впрочем, успеха не имело[1199].

В конце февраля 1500 г. Плеттенберг предписал гебитигерам распустить ополчение (малеву) и сообщил в Пруссию о намерении соблюдать мир с русскими, которое было одобрено верховным магистром[1200]. На время основной очаг напряженности переместился южнее — к русско-литовской границе, и Ливония могла пребывать в относительном спокойствии. В мае Иван III объявил ВКЛ войну, которая обернулась для литовцев сокрушительным поражением при Ведроши (14 июля). Военные действия были перенесены в глубь литовской территории, и московские войска один за другим принялись занимать северские города — Мценск, Брянск, Мосальск, Трубчевск, Гомель, Путивль, Чернигов, Любеч, Новгород-Северский, Стародуб, Рыльск. Угроза нависла над Смоленском, Витебском, Полоцком, окрестности которых подвергались разорению[1201].

Александр также пребывал в поиске союзников, и Ливония вполне могла оказаться в их числе. Еще в 1495 г. ливонские города просили Александра замолвить слово перед его тестем Иваном III за арестованных в Новгороде ганзейских купцов и заручились его содействием, хотя Плеттенберг к литовскому государю за помощью лично не обращался. Возможно, в его душе посеяли сомнение слова его начальника и давнего покровителя, верховного магистра Иоганна фон Тифена, который предупреждал его, что в случае поражения Ливонии в войне с русскими литовцы «воодушевятся и смогут причинить [ливонским] землям большой ущерб»[1202]. Когда же отношения Литвы и Москвы стали стремительно ухудшаться, великий князь Литовский забыл о претензиях к Ливонии. В 1498 г. он направил на ганзетаг в Любек посольство, которое должно было передать Ганзейскому союзу, и в первую очередь представителям ливонских городов, предложение о заключении союза против русских. Поскольку ливонцы к тому времени уже покинули Любек, руководство Ганзы обязалось сообщить о предложении литовцев в Ригу, Ревель и Дерпт[1203]. Большого энтузиазма по поводу возможного союза с Литвой в ливонских городах не наблюдалось. В корректной форме они ответили Александру, что без одобрения магистра и ландтага не могут решиться на столь ответственный шаг[1204], фактически отклонив его предложение. Любек также дал понять, что идея совместного выступления против русских Ганзу не интересует[1205].

Ведя переговоры с ганзейскими городами, Александр не терял надежду склонить на свою сторону и ливонского магистра. Еще в начале 1498 г. он обращался к Плеттенбергу с предложением союза[1206], но вряд ли нашел понимание — сведениями о переговорах мы не располагаем. В июне 1500 г. великий князь вновь просил Плеттенберга заключить союз с Литвой и направил в Венден посла Юрия Костевича[1207]. Ответы магистра на запросы литовского дипломата остались уклончивыми («geyne toverletige richtige antwort»): он обещал обсудить предложение литовского государя с сословиями на ландтаге, после чего дать ответ. Но глава орденского государства к тому времени твердо решил воздержаться от вмешательства в русско-литовский конфликт — «ввиду ранее полученного печального опыта», как он потом написал верховному магистру. Свое решение Плеттенберг обосновал со всей откровенностью: «Поскольку из-за этих и подобных вторжений и конфликтов эта страна [Литва] в настоящее время испытывает большие расходы и отягощения, нас немало беспокоит, что она при всех этих обстоятельствах не сможет быть нам полезна и ничем не сможет нам послужить (wes urnis hirinne na allr gelegenheit to doinn ader laten nutte und denlich syn wille): вместе с тем мы опасаемся, как бы эта страна полностью не проиграла (geyn gruntlich verlaten sye), а мы тем самым не оказались бы вовлеченными в файду и войну, оставшись без всякой помощи и вспоможения»[1208]. Кроме того, Плеттенберг указал верховному магистру на еще одно важное обстоятельство: «Чем оживленней (willichte) будет между обеими этими [странами] подобное недоброжелательство и файда, тем с большим основанием мы можем не опасаться их нападения, и в этом нет сомнения (mosten wii eres overfals sunder twiefel destemer befart weszenn)»[1209].

Поражение литовцев в Ведрошской битве и летней кампании 1500 г. не способствовало перемене позиции магистра. В середине августа прусский канцлер Ватт отметил в своих записях: «Ливонский магистр написал его княжеской милости [верховному магистру], что получил совет поддерживать мир с московитами и не оказывать великому князю [Литовскому] никакой помощи»[1210]. Фридрих Саксонский, старавшийся заручиться поддержкой Ивана III в борьбе против польского короля Яна Ольбрахта, полностью одобрил решение Плеттенберга, хотя война на Литовской земле и сопровождавшие ее набеги татар, грозившие в любой момент затронуть владения Немецкого ордена, доставляли ему большое беспокойство[1211].

Великий князь после возвращения Юрия Костевича из осажденного Смоленска направил Плеттенбергу довольно резкое послание, в котором отвергал надуманные предлоги уклонения от военной помощи Литве. То, что магистр, несмотря на многочисленные провокации, продолжает уповать на сохранение мира с Москвой, представлялось Александру гибельным («esse caduca»). «Ваша милость возлагает маленькую надежду на продление мира с московским герцогом (cum Moskovyensi duce), который посредством такой терпимости, надежды на мир и видимости мира замышляет войной нанести урон владениям вашей милости… Поэтому, милостивый государь, нам кажется, что вашей милости следует поискать для себя более надежное условие [сохранения] мира с московским герцогом, чем per treugas, и предпочтительнее было, чтобы мы, милостивый государь, обменявшись помощью, объединенные советом и будучи военными союзниками (consiliis uniti et confederati armis), добились бы от врага славного и самого надежного для нас мира»[1212].

В конце осени, — «в понедельник накануне св. Мартина», 9 ноября — в главную резиденцию ливонского магистра от Александра Литовского прибыло еще одно посольство, которое также обратилось к главе орденского государства с просьбой об оказании помощи в борьбе против русских. Обсудив ситуацию на совете гебитигеров, Плеттенберг счел необходимым объявить о созыве ландтага. В послании верховному магистру, отправленному вскоре после отъезда литовцев из Вендена, он обосновал свое решение, во-первых, той «огромной тревогой и опасностью, в которой, как писал Плеттенберг, окажемся мы вместе с этими [ливонскими] и другими, граничившими с ними землями», если Литва «попадет под власть Московита», а во-вторых, скорым окончанием срока перемирия с Московским государством, после чего реальность войны с ним для Ливонии еще более возрастет[1213]. Кроме того, магистр призывал главу Немецкого ордена вспомнить о непрекращающихся нападениях, которым подвергаются ливонские земли даже в условиях мира. «Русские схизматики уже давно наносят невосполнимый ущерб нам и нашему ордену, совершая разбои, убийства, грабежи и угон людей, не оставляя какой бы то ни было надежды на правосудие и возврат [награбленного], то же самое они постоянно [совершают] и в отношении достопочтенного духовного отца и господина рижского архиепископа, от чего он хотел бы защитить свою епархию, они вторгаются в наши округа Пурнау и Мариенбург, где совершают разбои, пожары, убийства, производят неподобающее людям пролитие невинной христианской крови и преступным образом намереваются снова всеми силами, упаси Господь, ударить по этой стране [Ливонии], о чем мы получаем много сообщений, а посему мы вынуждены, пойдя на тяжкие расходы, организовать земскую оборону в округе Мариенбурга, а архиепископ Рижский — у Шваненберга. Мы также предписали, чтобы все эти [ливонские] земли были обеспечены и снабжены всем необходимым для войны и находились в состоянии готовности [ «первое послание»], чтобы мы, пребывая в ожидании нападения на эту страну, в любой день могли бы выступить в поход и пребывать в боевой готовности»[1214]. Угроза, нависшая над Ливонией, представлялась магистру тем более ощутимой и реальной, поскольку совсем рядом с ее южной границей — близ Смоленска, Витебска и Полоцка, «расположенных на Дюне [Даугаве] (?) и граничащих с нами»[1215] — велись активные военные действия, которые в любой момент могли перекинуться на ливонскую территорию. «А потому мы, — продолжил свою мысль ливонский магистр, — после всех размышлений не можем придумать ничего другого для сохранения безопасности этой страны, как, будучи принуждаемыми к тому крайней и суровой необходимостью, вступить с ними в открытую войну (in oppenbarenn oirlech to ergevenn)»[1216].

Плеттенберг хорошо понимал, что камнем преткновения может стать политика верховного магистра Фридриха Саксонского, который был настроен на сближение с Москвой и надеялся на мирное урегулирование русско-ливонских противоречий при посредничестве императора Максимилиана I. Еще в августе прусские послы, которые получили возможность предстать перед императором на Аугсбургском рейхстаге, передали ему просьбу верховного магистра помочь Ливонии, которая, хотя и не принадлежала к наследственным землям Габсбургов, но была вправе рассчитывать на милосердие самого могущественного из католических государей. Вместе с тем императору следовало было поддержать Немецкий орден в борьбе с его недоброжелателями, в первую очередь с польским королем, поскольку отношения между Польшей и орденом, которые сложились после его поражения в Тринадцатилетней войне, противоречили не только интересам Орденской Пруссии, но также империи и немецкой нации[1217]. Ответом на этот призыв стало постановление рейхстага, в котором заявлялось о намерении императора взять под свою защиту Немецкий орден, поскольку его прусские и ливонские владения рассматривались как неотъемлемые части Священной Римской империи германской нации, а верховный и ливонский магистры признавались имперскими князьями. Им надлежало в ближайшее время прибыть в Нюрнберг для принесения императору присяги верности и обретения княжеских регалий[1218].

Вскоре после завершения Аугсбургского рейхстага стали говорить о посольстве, которое император собирался направить к Ивану III для его привлечения к борьбе против турок. Многим хотелось верить, что имперские послы при великокняжеском дворе найдут удобный момент и постараются отвлечь великого князя от враждебных планов в отношении Ливонии, в существование которых в Западной Европе верили безоговорочно.

Надежды оказались тщетными: Максимилиан I Габсбург счел начало второго раунда русско-имперских переговоров нецелесообразным[1219]. Вместо этого он предложил свой вариант решения проблемы путем реорганизации Немецкого ордена, который должен был объединиться с орденом иоаннитов и рыцарским орденом св. Георгия, основанным отцом Максимилиана императором Фридрихом III. Немецкому ордену предстояло стать одним из «династических» рыцарских орденов, которые в изобилии рождала эпоха Позднего Средневековья, и служить орудием политики Габсбургов. Императору идея пришлась по душе, и он, чтобы подвести под нее правовую и историческую базу, затребовал у верховного магистра копии орденского Устава и хроник. Верховный магистр понял, что попал из огня да в полымя, и, рискуя вызвать недовольство императора, под надуманным предлогом отказал в просьбе — сохранность-де статутов и хроник слишком плохая, а потому переслать их императору невозможно[1220]. Позже Фридрих Саксонский осмелится заметить, что не видит насущной необходимости в реорганизации орденов[1221]. Император, которого в тот момент больше интересовали проблемы итальянской политики, согласился отложить вопрос об объединении орденов, заметив, что должен все же изучить орденскую документацию, чтобы облегчить вхождение Немецкого ордена в состав империи и воспрепятствовать покушениям польского короля на Пруссию и Ливонию[1222].

В том, что император при благоприятных обстоятельствах не упустит возможности подчинить Немецкий орден и распространить влияние в пределах орденских государств, ни Фридрих Саксонский, ни Плеттенберг не сомневались. Последний не хотел связывать себя с Максимилианом клятвенными обязательствами, а потому княжеские регалии принял из рук его преемника лишь в 1526 г. Плеттенберг слабо верил в императорское посредничество в разрешении русско-ливонских проблем и обращал внимание верховного магистра на то, что великий князь Московский не держит обязательств по отношению к союзникам[1223].

Однако положение главы Немецкого ордена летом-осенью 1500 г. было настолько сложным, что он помимо своей воли оказался в зависимости как от благосклонности императора, так и от расположения к нему Ивана III. Все началось с того, что 22 мая 1500 г. булла папы Александра VI возвестила католическому миру, что римский понтифик принял решение о пожаловании новой привилегии — права на распоряжение десятиной с доходов церковных вотчин польскому королю Яну Ольбрахту и его брату чешско-венгерскому государю Владиславу. Предполагалось, что эти средства пойдут на организацию нового Крестового похода против турок[1224]. Верховный магистр имел серьезные опасения относительно новых демаршей, которые Польша, получив столь серьезное финансовое вливание, может теперь предпринять против Немецкого ордена и Орденской Пруссии. По этой причине ему крайне необходим был союз с Московским государством, который отчасти позволял ему сковать политическую активность Ягеллонов и гарантировать стабильность положения Пруссии.

При таком раскладе сближение Ливонского ордена с Литвой, с которой Иван III вел тяжелую войну, могло нарушить все расчеты верховного магистра. К тому же Фридрих Саксонский рассматривал ослабление ВКЛ как позитивный момент, облегчавший освобождение Немецкого ордена от унизительного польского сюзеренитета. Он рассчитывал, что польский король, тронутый бедственным положением своего младшего брата, великого князя Литовского Александра, не откажет ему в помощи и тем самым ослабит политику жесткого прессинга в отношении Орденской Пруссии. Наметившееся сближение ливонского магистра с Литвой не могло снискать одобрения верховного магистра и грозило серьезно ухудшить отношения руководителей двух основных орденских подразделений. Плеттенберг сильно рисковал, поскольку лишь благосклонность и поддержка верховного магистра обеспечивала ему выход на широкую дипломатическую арену, контакты с Империей, Римской курией, имперскими князьями, датским королем. Провалы во внешней политике ухудшили бы его положение внутри страны, что ни ландсгерры, ни «сословия» ливонским магистрам не прощали.

Ситуация, в которой оказался Плеттенберг, была не из легких, но в высшей власти Орденской Пруссии у него нашлись высокопоставленные сторонники во главе с верховным маршалом (главнокомандующим) Немецкого ордена графом Вильгельмом фон Изенбургом. Недавний штатгальтер принадлежал к числу наиболее влиятельных орденских вельмож, чье мнение руководство ордена не могло игнорировать. Политические пристрастия верховного магистра и Изенбурга не всегда совпадали: последний полагал, что укрепление отношений верховного магистра с православным государем Московии в момент, когда решается судьба привилегий Немецкого ордена, его статуса и в конечном итоге самого его существования, вредит ордену, поскольку работает на разрушение его изначальной идентичности. Такого рода соображения заставили верховного маршала выступить в 1497 г. с планом создания антимосковской коалиции Дании, Швеции и Ливонии, а по прошествии трех лет высказаться по поводу предполагаемого союза Ливонии и Литвы.

В письме к канцлеру Паулю Ватту, написанном Изенбургом в конце 1500 г. он обратил внимание начальника орденской канцелярии, через которую проходила основная часть прусской дипломатической корреспонденции, на сложность и неоднозначность «литовской проблемы». «Если помогать Литве, — размышлял он, имея в виду руководство Немецкого ордена в целом, — и тем самым полностью пренебречь расчетами римского короля [Максимилиана I] в отношении русских и нанести ущерб нашему милостивому государю [верховному магистру] и нашему ордену в окружении его королевского величества, то мы будем полностью лишены поддержки Священной Римской империи. Если же оставить великого князя Литовского без помощи, то надо опасаться, что из-за этого будет нанесен урон всему христианству». И далее: «Русский — сильный государь, и, когда большая часть русских и их единоверцев [в Литве] увидят, что их князь не в состоянии их защищать, возникнет угроза того, что они захотят ради долговременной безопасности полностью предаться Московиту». Так же может поступить и сам великий князь Литовский, после чего он, опираясь на Москву, «захочет посчитаться с орденом, а московский князь будет смотреть на это сквозь пальцы»[1225].

Чтобы подобного не случилось, Изенбург предлагал, во-первых, убедить ливонского магистра не вступать в союз с литовским государем, поддерживая с ним при этом дружеские отношения (mit erbiethongh und fhmtlichen hendeln); затем верховному магистру следовало бы просить своего брата Георга Саксонского направить посольство в Данию, чтобы получить у датского короля согласие на посылку в Ливонию наемников, которая воодушевила бы население Ливонии и Литвы. Верховный магистр, опасаясь непредсказуемого последствиями конфликта с Польшей, серьезной помощи Ливонии предоставить не мог, однако, как полагал верховный маршал, он должен был показать, что стоит на ее стороне и в случае необходимости готов за нее заступиться. Что касается императора, то ему не следовало бы демонстрировать свое расположение к Литве, что могло быть расценено как одобрение антиорденской политики тесно связанной с ней Польши, однако он мог «во благо христианству» использовать свое влияние для сближения Дании, Литвы и Ливонии[1226].

Таким образом, план Изенбурга образца 1500 г. предусматривал создание нового тройственного союза с Литвой вместо Швеции. Приверженность верховного маршала к подобного рода конструкциям не была ни данью случаю, ни продуктом однажды захватившей его иллюзорной идеи — напротив, она базировалась на глубоком осмыслении реальных ситуаций и событий. Логика построения трехчленной модели антимосковского альянса с Ливонией в качестве одного из элементов предопределялась слабостью ее политического потенциала, что исключало состояние равноправия и доверия в случае двусторонних отношений этой страны с какой-либо из более сильных держав. Присутствие же третьего участника усложняло композицию и создавало возможность для маневрирования, которое при благоприятных обстоятельствах могло обеспечить союзу устойчивость. Дания и Литва имели к Ливонии вполне определенные претензии, но не хотели допустить усиления друг друга и нарушить шаткий политический баланс Балтийских государств, существовавший вследствие их равновеликости.

Противопоставление католических государств Москве, которое предложил Изенбург, было призвано ослабить противоречия внутри союза (договор датского короля с Иваном III его не смущал). Возможно, он не верил в прочность русско-датских отношений и предполагал, что их расторжение по инициативе датской стороны — вопрос времени. Король Юхан явно не хотел возвращать великому князю Московскому обещанные в 1493 г. три карельских погоста, да и династические браки между представителями датского и московского домов, намеченные в начале года, не состоялись. Опыт недавнего общения с датским монархом не позволял ливонскому магистру разделять подобные надежды, но новый «план Изенбурга», гарантировавший ему понимание и поддержку в кругу высшего руководства Немецким орденом, позволял без оглядки на верховного магистра активизировать переговоры с Литвой.

Александр, со своей стороны, решил в первую очередь найти подход к верховному магистру (возможно, это было подсказано ему Плеттенбергом). В начале 1501 г. он направил в Кенигсберг представительное посольство из 60 человек во главе с маршалом Станиславом Глебовичем, который от имени «наисветлейшего Александра, милостью Божьей великого князя Литвы, Руси и Жемайтии» должен был просить Фридриха Саксонского оказать тому военную помощь в войне с Иваном III. Осторожность и нежелание лишний раз раздражать московского государя вынудили верховного магистра отказаться от прямого общения с литовским послом. Обращение посла, высказанное канцлером Ватта, а затем изложенное на бумаге, 4 января было передано верховному магистру; 7 января тем же путем через канцлера последовал ответ. Глебович жаловался на безосновательное нарушение великим князем Московским договора о дружбе и вечном мире, который тот и его зять Александр Казимирович некогда скрепили крестоцелованием, а также на бесчинства русских войск, занявших значительную часть владений Александра. Посол выразил просьбу «во имя давней дружбы и доброго соседства» Литвы с Немецким орденом оказать великому князю Литовскому «помощь и спасение» (произнося эти слова, литовский посол не допустил ни тени иронии). При этом литовцы обещали в случае нужды в свою очередь оказывать ордену всяческую поддержку. Фридрих Саксонский в ответном слове приказал передать, что крайне опечален тяжелым положением дружественной Литвы и намерен укреплять с ней мирные отношения, как это делали его предшественники, и принял от литовского посла богатые дары, поднесенные в знак дружбы и приязни[1227].

Впрочем, торопиться с оформлением союза верховный магистр не собирался, намереваясь первоначально обсудить этот вопрос с прусскими гебитигерами и скоординировать свои действия с руководством Ливонского ордена. И хотя либерализация политики верховного магистра в отношении Литвы в первую очередь обусловливалась несостоятельностью расчетов на посредничество Максимилиана I, позиция магистра Плеттенберга также сыграла далеко не последнюю роль. К началу 1501 г. глава Ливонского ордена окончательно покончил со своими колебаниями и взял курс на заключение военно-политического союза с Александром Ягеллоном. Другого пути у него просто не было. Большая война, полыхавшая близ границ Ливонии, уже опаляла ее своим огнем. Провокации следовали одна за другой, вследствие чего магистр в течение одного 1500 г. дважды — в январе и июле — вынужден был объявлять сбор ополчения и тратить большие средства на его содержание, равно как и на вербовку наемников. При этом финансовой поддержки он не получал. С надеждой на поступление крупных денежных сумм от продажи «крестоносных» индульгенций также пришлось распрощаться, поскольку решение об их публикации в 1500 г. еще не было принято. Что же касается папской милости, дающей право на получение десятины от доходов церковных вотчин, то ею была облагодетельствована не Ливония, а Польша.

Союзников у Ливонии по-прежнему не было, а потому предложение о заключении договора, последовавшее от великого князя Литовского, предоставляло Ливонии единственный шанс в предстоящей войне не оказаться в полной изоляции. Все эти соображения, а также поддержка некоторых высокопоставленных орденских чинов позволили Плеттенбергу произвести атаку на верховного магистра, чье сопротивление проекту литовско-ливонского альянса к тому времени уже было поколеблено невниманием императора Максимилиана I к прусским и ливонским проблемам. В ответ на очередную серию увещеваний и рекомендаций отказаться от союза с Литвой Плеттенберг задал верховному магистру прямой вопрос: какую помощь он, верховный магистр, собирается предоставить Ливонии в случае начала войны? Ответа не последовало, но отныне у ливонского магистра руки были развязаны.

Фридриху Саксонскому ничего не оставалось, как негласно санкционировать предстоящее соглашение Ливонии и Литвы. 9 января, через день после окончания переговоров со Станиславом Глебовичем, из Кенигсберга в Ливонию выехал фогт Бранденбурга Ганс фон Габелентц[1228]. От лица верховного магистра он должен был переговорить с Плеттенбергом до открытия ландтага и доверительно передать тому, что верховный магистр не возражает против его союза с Александром, но просит использовать расположение литовского государя и склонить к сотрудничеству с Пруссией, которое будет служить гарантией от проявлений враждебности со стороны Польши.

17 января 1501 г. в Вольмаре начал работу ландтаг. Представители Риги и Ревеля, чьим ландсгерром являлся Ливонский орден, были приглашены в замок, где их принял магистр в окружении наиболее влиятельных гебитигеров. Плеттенберг представил собранию проект договора о союзе с Александром[1229] и при этом указал указал на незначительную степень надежности литовско-ливонских соглашений в годы правления отца Александра Казимира IV. Вместе с тем он попросил собрание оценить опасность настоящего положения. Московские войска оказались на ближних подступах к южной ливонской границе, глубоко вклинившись в территорию ВКЛ. Одновременно разведка заметила большое стечение войск близ Пскова, откуда вскоре они начнут выдвигаться в сторону Дюны (Даугавы). Наступление противника сразу с двух операционно-тактических направлений, как и полное поражение литовцев, может иметь для Ливонии самые тяжелые последствия, а потому магистр предлагал ради блага страны одобрить проект договора и санкционировать вступление Ливонии в войну с «московитами» на стороне великого князя Александра.

На вопрос о полномочиях, позволявших представителям бюргерства решить этот вопрос, рижане ответили утвердительно, в то время как верные себе ревельцы допустили оговорку: при условии сохранения городских привилегий. Ответ заставил Плеттенберга измениться в лице (in vorkerden antiate annam), а присутствовавшие там же гебитигеры обрушили на ревельцев лавину гневных реплик: «Самое время сейчас, когда страна и христианство на пороге гибели, ссылаться на старые привилегии!», «Раз нет полномочий, так и сидели бы дома!». Вероятно, более резкие выкрики не вошли в протокол. Решение отложили на следующий день[1230].

Утром представители городов собрались в доме посланцев Дерпта, чтобы прийти к единому мнению. Опять начались препирательства, поскольку никто не хотел соглашаться на выплату военного налога, и только необходимость союза с Литвой возражений не вызвала. В итоге порешили одобрить предложенный магистром проект договора, но указать, чтобы города облагались военными повинностями соразмерно их возможностям, ибо, если «деньги и добро растратятся, дважды умереть никто не сможет»[1231].

В то же самое время вассалы ливонских ландсгерров, обсудив перспективу грядущей войны, постановили, что примут в ней участие лишь в том случае, если военные действия будут вестись в пределах псковских земель. Воевать с русскими в Литве они наотрез отказались. Затем «сословия» собрались вместе, чтобы выслушать речи архиепископа Рижского и магистра. Михаил Гильдебрандт, который открыл совместное заседание, указал на скорое начало военных действий и потребовал определить точную дату поступления военного налога. С развернутой программой действий от лица магистра выступил его секретарь Иоганн Хильдорп. Он был предельно конкретен: «Не может быть и речи о том, чтобы уже этой зимой заключить с литовцами союз и начать войну, поскольку страна еще не имеет опыта и не готова[1232]. Однако войну нельзя откладывать долее, чем до лета, иначе следует опасаться, что литовцы потерпят окончательный разгром. Вендские города, хотя и пообещали помочь, вряд ли окажут большое содействие, а потому все самое тяжелое придется выносить самим. Как ни гадай, но без иноземных солдат начинать войну нельзя. Если принять на службу от двух до трех тысяч человек, помесячная оплата обойдется слишком дорого, так как их следует содержать, по меньшей мере в течение года. Целесообразнее всего было определить годовое жалование, а именно по 10–12 рейнских гульденов, продовольственный паек и право на добычу для каждого. Теперь надо бы обсудить, не будет ли слишком дорого вербовать всю эту команду через Любек и вести оттуда в Ливонию. Не лучше ли будет в приморских городах держать наготове корабли, а наемников по мере их прибытия отправлять на них группами 100–300 человек. Также не следует, чтобы в Ливонию они прибывали все вместе. Их следует разделять и распределять всякому по его возможностям. На Якоба (25 июля) было бы хорошо собрать их воедино и вместе с ними двинуться во вражескую страну. Магистр предполагал начать военные действия в августе, поскольку тогда во вражеской стране можно было в избытке найти продовольствие и корм для лошадей»[1233].

22 января в сопровождении блистательной свиты в Вольмар прибыл посол Литвы маршал Альберт Яневич, который привез с собой текст договора, уже скрепленный печатью великого князя Литовского. Грамота была передана магистру послом в отсутствие третьих лиц и лишь наутро оглашена на общем собрании, состоявшемся в городской ратуше. Проект договора, что оговаривалось особо, содержал в себе положения, сходные с теми, что были изложены в договоре, который планировалось подписать с датским королем и который был утвержден «сословиями» осенью 1499 г. Обратив внимание участников ландтага на данное обстоятельство, магистр, вероятно, рассчитывал ускорить процесс утверждения договора с литовским государем, и это ему отчасти удалось. Договор, равно как и введение военного налога, не встретили возражений, но горожане, даже при чрезвычайных обстоятельствах не желавшие поступиться своими привилегиями, потребовали отложить его подписание до его утверждения магистратами, чем вызвали новый всплеск раздражения у ландсгерров и дворянства.

26 января Яневича пригласили на заседание ландтага, где магистр вручил ему ответ на предложение великого князя Литовского. После выражения сожалений по поводу обрушившихся на его подданных бедствий Плеттенберг приказал передать, что, к сожалению, «на этот раз не может дать определенного ответа, однако для заключения союза в промежуток между настоящим днем и началом поста [21 февраля] направит к великому князю свое посольство»[1234]. После этого литовское посольство покинуло Вольмар. Ландтаг также закончил свою работу. Что же касается окончательного оформления договора с Литвой, то его, как и решение прочих проблем, связанных с подготовкой к войне и разработкой плана ведения боевых действий, предстояло осуществить магистру Плеттенбергу.

Магистр в феврале 1501 г. направил в Вильну комтура Дюнабурга[1235], и уже 3 марта во время торжественной церемонии договор об оказании военной помощи был скреплен печатью великого князя Литовского и клятвой, которую принес от имени магистра Ливонского ордена его полномочный представитель[1236]. Договор был рассчитан на десять лет и предполагал совместное ведение войны против Московского государства. Обе стороны обещали без обоюдного согласия не начинать войну и не заключать мир, а главное — в короткие сроки произвести мобилизацию, собрать войска и одновременно вторгнуться во вражескую страну. Если за это время одна из сторон подвергнется нападению со стороны русских, другая была обязана начать боевые действия на Русской земле. Территории, которые будут при этом захвачены, подлежали разделу между странами — участницами пакта. Договор считался действительным до смерти одного из государей, заключивших его. Помимо обязательств, связанных с войной против Московского государства, договор границы и решение территориальных претензий, а также гарантии безопасности для Орденской Пруссии, на которых настаивал верховный магистр.

В случае, если владения Немецкого ордена подвергнутся нападению со стороны Польши, Ливония могла отказаться от вступления в войну с Москвой на стороне ВКЛ. Включив в текст договора эту оговорку, Плеттенберг определенно пытался побудить Александра Казимировича использовать свое влияние на польского короля и отвратить его от недружественных действий в отношении ордена. Литовский государь выразил согласие с позицией ливонского магистра и заверил его, что будет способствовать урегулированию споров между братом и орденом, и даже подготовил и направил Яну Ольбрахту свое посольство[1237].

Ратификация договора великого князя Литовского и Ливонского ордена потребовала времени. 15 мая он был утвержден в Вильне, после чего Александр отправил к Плеттенбергу очередное посольство для участия в его ратификации ливонской стороной. Оно должно было сообщить магистру о готовности Литвы к войне и о предоставлении союзникам помощи со стороны Польши, Чехии и заволжских татар, которой обязался заручиться великий князь Александр. Ему же надлежало согласовать сроки начала военных действий и место соединения литовских и ливонских войск во время наступательной операции[1238].

21 июня 1500 г. договор о военно-политическом союзе Ливонии и Литвы был ратифицирован в Вендене[1239]. Вместе с тем для Ливонии закончился период балансирования на грани мира и войны, в котором она пребывала в течение последних двадцати лет.

Заключение

Выявление предпосылок и природы русско-ливонского конфликта конца ХV–ХVІ вв. породило объемную библиографию. Методологический подход зарубежных и отечественных исследователей в подавляющем большинстве случаев предопределялся политико-идеологическими установками, приводя к искажению исторических реалий. Такой подход предполагал четкую расстановку акцентов в определении правого и виноватого, агрессора и жертвы, носителя прогресса и поборника реакции, что осуществлялось отбором показаний источников. Между тем европейские конфликты Нового времени, в изобилии возникавшие на фоне стремительно менявшейся геополитической обстановки, невозможно рассматривать в плоскости исключительно двусторонних отношений. Все они, как правило, являлись производными сложного сочетания предпосылок, зачастую не подлежащих классификации в поле относительных понятий, как «позитив» и «негатив».

Процесс формирования современной Европы к началу XVI в. перешел в активную стадию, представлял собой двуединство разнонаправленных тенденций — дезинтегрирующей, связанной с размежеванием границ национальных государств, и интегрирующей, которая проявлялась в утверждении сфер политического влияния могущественных европейских монархов и создании единых экономических пространств.

Старая Ливония на рубеже ХV–ХVІ вв. находилась в стадии активного государственного переустройства, но еще не преодолела своего средневекового, «лоскутного» состояния и в силу географического положения оказалась в зоне совмещения обеих форм интеграции, вследствие чего нестабильность ее международного положения и достигла уровня экстремальности. Соревновательный характер отношений государств Балтийского региона был обусловлен разделом «ганзейского наследства» и перспективами развития балтийской торговли. Механизм масштабных интеграционных подвижек приводился в действие политическими амбициями европейских государей: правителей Польско-Литовского государства, датских королей, императоров Священной Римской империи и великого князя Московского.

Положение Ливонии оказалось неблагоприятным, поскольку в непосредственной близости от ее границ располагались три крупных государства, объединенные Кревской и Кальмарской униями, и Московская Русь, которая уже тогда идентифицировалось как империя. Сама же Ливония, хотя и была генетически связана с двумя самыми мощными институциями европейского Средневековья — империей и папством, из-за своего периферийного положения не сумела стать их полноценным компонентом. Государство Ливонского ордена, самое крупное из числа ливонских сеньориальных структур, обладало широкой автономией внутри Немецкого ордена, фактически являясь суверенным. Еще более прочными узами Ливония была связана с Ганзейским союзом, служа посредником между «заморскими» ганзейцами и их русскими партнерами — главным образом Новгородом и Псковом. Однако и тут поступательное развитие деловой активности ливонских городов и сосредоточение основного объема русско-ганзейской торговли в руках их граждан привели к тому, что города Нижней Германии утратили интерес к проблемам Ливонии, предпочитая искать обходные пути — через Данциг, Пруссию и Литву. Оставшись вне сфер средневековых интеграционных образований, за обладание Ливонией спорили участники «битвы за Балтику».

Сама же Ливония в конце XV в. не имела возможностей для осуществления масштабной внешней экспансии. Преобладание аграрного характера ее экономики и зависимость от промышленного импорта обусловили ее довольно низкий экономический потенциал, что вкупе с малой плотностью населения, ярко выраженными сословными и этническими противоречиями, обилием субъектов власти и напряженными отношениями между ними предопределило нестабильную обстановку внутри страны и ее не слишком большой политический вес в европейском мире. Ливонский орден к концу XV в. окончательно утратил свою первоначальную духовно-рыцарскую природу и превратился в административную структуру, образующую костяк ливонского орденского государства. Вот почему укрепление военно-политического положения Ливонии и ее обороноспособности потребовало от ливонских ландсгерров больших организаторских способностей и материальных затрат, но по причине многочисленных внутренних и внешних конфликтов, которые на протяжении всего XV в. поглощали ее скудные материальные и людские ресурсы, ни один из них, включая магистров Ливонского ордена, не мог гарантировать ее безопасность. При таких обстоятельствах единственным выходом из создавшегося положения являлось обретение опоры на внешнюю поддержку, и та активность, которую проявляли ливонские магистры в поисках союзников и кредиторов, вполне понятна. Вместе с тем подобная политика в любой момент могла обернуться для Ливонии либо территориальными потерями, либо зависимостью от «защитника», либо ролью марионетки в его внешнеполитической игре. Если Ливония и могла быть опасна для своих соседей, то только в этом своем качестве, однако магистр Вольтер фон Плеттенберг, опытный и осторожный политик, который с 1494 г. возглавлял ливонское государственное сообщество, понимал пагубность подобного исхода и старался его избежать, равно как и втягивания Ливонии в какой бы то ни было вооруженный конфликт.

В подобном контексте и надлежит рассматривать проблему русско-ливонского противостояния, не забывая при этом о ситуации, которая возникла в конце XV в. к востоку от рубежа, разделявшего Ливонию и русские земли. Теория противостояния двух «миров», католического и православного, которая зародилась в немецко-прибалтийской историографии XIX в. и в виде поливалентных рецепций сохраняется в зарубежной и отечественной историографии вплоть до настоящего времени, нуждается в ряде уточнений. Во-первых, следует иметь в виду, что Московская Русь являлась далеко не единственным и не самым опасным потенциальным противником Ливонии. Были еще Дания, претендовавшая на Северную Эстонию, и Польско-Литовское государство, правители которого не прочь были видоизменить конфигурацию ливонско-литовского пограничного рубежа, укрепить свои позиции в бассейне Даугавы, а при удачном стечении обстоятельств включить в сферу своего политического влияния Ливонский орден, уподобив его Немецкому ордену в Пруссии. Между тем военно-политическое противостояние Ливонии русским землям, отмеченное флером религиозной розни, воспринималось современниками и историками как приоритетное. Многократно воспроизведенное на страницах западноевропейских хроник и русских летописей, а также в официальной переписке, суждение бросалось в глаза, запоминалось, обретало гранитную монументальность стереотипа. Присутствие в Ливонии и русских городах многочисленных «чужаков», чьи религия и обычаи отличались от общепринятых, были не всегда понятны обывателю и осуждались на уровне коллективного восприятия. Это привносило в русско-ливонские отношения атмосферу напряженности, которая, в свою очередь, способствовала распространению по обе стороны границы тревожных слухов и возникновению конфликтных ситуаций.

Однако при всем несовпадении образа жизни людей, проживавших по обе стороны русско-ливонской границы, они не были полностью изолированы друг от друга, а их сосуществование не было отмечено непреодолимым антагонизмом, исключавшим диалог. Свидетельством тому является длительное сотрудничество в сфере торговли, которое связывало ганзейские города Нижней Германии и Ливонии с городами Северо-Западной Руси. Оно определило формирование особой новгородской (а также псковской) общественной модели, в которой просматривается приближенность ряда ее элементов (вотчины, фискальной системы, права административной организации, культуры) к западноевропейским образцам. Это позволяло преодолевать дезинтегрирующее воздействие политико-правовых и культурно-бытовых различий, а также церковных установок, возбранявших православным людям близкие контакты с «латинянами», что делало Новгород привлекательным и доступным для уроженцев католического Запада.

Таким образом, Новгород и Новгородская земля наряду с Псковом на протяжении ХІІ–ХV вв. образовали между православным и католическим культурно-историческими пространствами нечто вроде «буфера», в пределах которого самим ходом исторического развития этих двух наделенных ярко выраженными типологическими особенностями «миров» были созданы объективные условия для их продуктивного контакта. Даже при таких обстоятельствах полностью избегать конфликтов не удавалось. В основном они предопределялись хозяйственной деятельностью приграничного населения в условиях сложного ландшафта (леса, болота, озера) и «прозрачности» границ, а также коллизиями торгово-предпринимательской практики русских и ливонских городов. Пограничные стычки сопровождались проявлениями насилия и жестокости сторон, но, как правило, были кратковременны и не приводили к существенным переделам границ.

В первой половине XV в. в связи с успехами псковской внутренней колонизации обстановка на границе стала стремительно накаляться. Возникла «проблема Пурнау», оказавшаяся неразрешимой из-за обоюдных претензий на эту область Ливонского ордена и Пскова. Орден, ослабленный войнами с Литвой и внутренними потрясениями, не имел возможности отстоять свои интересы и воспрепятствовать освоению приграничных территорий псковскими крестьянами, но и Пскову не удавалось заручиться действенной поддержкой соперничавшего с ним Новгорода и предотвращать рейды ливонцев в пределы его новых владений. Баланс оказался нарушенным, когда власти Пскова обратились за помощью к великому князю Московскому Ивану III и нашли в нем государя, способного защитить интересы псковичей в обмен на признание за ним статуса сюзерена. Последовавшая вскоре победа Пскова над Ливонским орденом и договор 1463 г. повлекли за собой первый после 1224 г. существенный передел линии границы, и Пурнау, ставший частью псковских владений, на много десятилетий превратился в арену ожесточенных русско-ливонских столкновений, где не было пощады ни правому, ни виноватому.

Обстоятельства, сопровождавшие укрепление власти Ивана III над Псковом, послужили прелюдией к тем глобальным изменениям, которые произошли после вхождения Великого Новгорода в 1478 г. в состав Московской Руси. Государство Ивана III, чьи границы теперь простирались вплоть до границ Ливонии, представляло собой совсем иную, нежели Новгород, «модель» общественного состояния. А потому вскоре после подчинения его Москве все то, что было связано с традициями новгородской «старины», стало последовательно разрушаться представителями великокняжеской администрации. Тем самым специфическая контактная зона православного и католического миров оказалась на грани уничтожения. Вместе с тем был нарушен тот самый баланс, который обеспечивал относительную стабильность международного положения Северо-Западной Руси и Ливонии с XII до середины XV в.

Осуществляя «подгонку» общественного уклада Новгорода к московскому «стандарту», Иван III вряд ли покушался на Ливонию. Он хорошо представлял себе экономическую и стратегическую значимость этой страны и понимал, что в условиях ограничения международных контактов Новгорода именно ей предстояло стать тем звеном, которое соединяло Московию со странами Западной Европы. К тому же все помыслы великого князя были заняты завершением собирания русских земель, покорением Казани и борьбой с Великим княжеством Литовским. А потому единственное, чего он мог серьезно опасаться, касалось возможности объединения его главных противников, польско-литовских Ягеллонов с ливонскими ландсгеррами.

Несмотря на известного рода сдержанность Ивана III в отношении Ливонии, политика жесткого нивелирования, осуществляемая его именем в «волховской метрополии», болезненно сказалась не только на новгородцах, но и на ганзейцах, уроженцах Нижней Германии и Ливонии, в сознании которых уже к началу 1480-х гг. возник образ грозного московского тирана. В этом символическом образе выразился их страх, обусловленный непонятностью и непредсказуемостью ситуации, когда рушился мир привычных отношений и ему на смену приходило нечто новое, сущность которого ни ливонцы, ни тем более «заморские» ганзейцы себе не представляли. Им, хорошо знакомым с укладом жизни и характером новгородцев и псковичей, порядки «московитов» были почти неизвестны. Представления о них формировались рефлекторно, в процессе внезапно образовавшихся контактов, которые, как правило, порождали исключительно негативные оценки новой власти. Да и как еще могли ливонцы воспринимать происходившие в Новгороде перемены или нападения, производимые русскими вооруженными отрядами на приграничные районы Ливонии в 1478 г., которые сопровождались всевозможными проявлениями насилия. Ливонцы не углублялись в анализ происходящего, а потому не понимали, что эти набеги не имели ничего общего со стратегическими расчетами великого князя и являлись прямым следствием сосредоточения в районе псковской и новгородской границ большого количества военного люда со слабой дисциплиной, способного ради легкой добычи на сомнительные подвиги.

Впрочем, воевать с Москвой ливонцам не хотелось. Ливонский орден, преодолевший серию кризисов XV в. и в том числе последствия неудавшихся реформ магистра Вольтуса фон Херзе 1470–1471 гг., пребывал не в лучшем состоянии, а кроме того, ему предстояла тяжелая борьба с архиепископами Риги. Разгоравшаяся в стране жестокая усобица не предполагала активизации внешней экспансии. Война 1480–1481 гг., которую магистр Берндт фон дер Борх начал с Псковом, явилась откровенной авантюрой и была вызвана не столько внешнеполитическими проблемами Ливонии, сколько внутренней политикой магистра, заинтересованного в легитимизации подчинения Рижского архиепископства ордену и стремившегося победами над «русскими схизматиками» снискать благосклонность Римской курии. Благодаря поддержке, оказанной Пскову Московским государством, война закончилась для Ливонского ордена сокрушительным поражением, вслед за чем начинается длительный переговорный процесс, направленный на подписание и продление мира с Московским государством. Диалог Ливонии и Москвы и заметная, хотя и небесперебойная нормализация их отношений в 80-х гг. XV в. определялись многими причинами: позицией магистра Иоганна Фрайтага, стремившегося избегать внешнеполитических конфликтов, мешавших ему покончить с внутренней «файдой» и подчинить мятежную Ригу; заинтересованностью в судьбе Немецкого ордена императора Фридриха III и его сына Максимилиана Габсбурга, с которыми великий князь Московский намеревался установить дружеские контакты; опасениями Ивана III по поводу вероятного союза Ливонии с польско-литовскими Ягеллонами; потребностью Московского государства в надежных коммуникациях со странами Западной Европы и, наконец, заключением серии русско-ганзейских и русско-ливонских договоров, которые создавали правовую основу мирного сосуществования обоих государств.

Условия договоров 1481, 1483, 1487, 1491, 1493 гг. не предусматривали территориальных аннексий или установления зависимости Ливонии от великого князя Московского, что могло послужить катализатором напряженности в их отношениях, и в основе своей сохраняли традиции новгородско-ганзейской «старины». Однако Иван 111, который при выработке стратегии общения с Ливонией руководствовался не экономическими, а политическими соображениями, да к тому же был мало знаком с практикой заключения международных торговых договоров, не мог отказаться от корректировки устоявшейся правовой традиции. Тот комплекс правовых норм, который включал в себя понятие «старины», был создан на базе обычая и полностью исключал присутствие великокняжеской воли. Ганзейцы настаивали на сохранении «старины», которая ассоциировалась с законностью, а также соблюдением сторонами традиционных форм торговли и договоренностей, заключенных на условиях делового партнерства, равенства сторон, взаимной выгоды и сотрудничества. Все это на протяжении нескольких веков служило гарантией урегулирования взаимных претензий и, судя по отсутствию ганзейско-новгородских торговых войн, действовало весьма эффективно.

Подобное восприятие права, сложившееся в рамках западноевропейской городской юрисдикции и по ганзейским каналам транспонированное в Новгород, было совершенно чуждо Московской Руси. Отсюда и происходил тот жесткий диктат, который Иван III использовал при выработке условий русско-ливонских договоров 80-х- начала 90-х гг. XV в., укрепив в европейцах представление о тираническом характере его правления. Потребовав от ливонской стороны при обращении к нему «бить челом», великий князь дал понять о качественном изменении в русско-ливонских отношениях, откуда устранялся принцип равенства и равноправия договаривающихся сторон, подмененный принципом монаршего всевластия. Иван Васильевич, ставивший свое «цесарское» достоинство на недосягаемую высоту, не мог снизойти до партнерских отношений с ливонскими ландсгеррами и городами, но полагал, что те обязаны обращаться к его милосердию, «бить челом» и внимать его воле.

Обращенные к ливонским городам требования, как то: обеспечить безопасность плавания русских купцов по Балтийскому морю, ввести новый порядок распоряжения спасенным при кораблекрушении товаром, позже — обустроить православные церкви и поселения купцов в ливонских городах, корректировать городскую юрисдикцию, отказ «колупать» воск, давать «наддачи» к партиям пушнины, завешивать соль и мед и произвольное повышение весчего, — противоречили «старине». Каждое из этих требований в силу его расхождения с ливонскими правовыми нормами таило в себе скрытую угрозу и в любой момент могло послужить поводом к возникновению кризисной ситуации. По этой причине вскоре после подписания русско-ганзейского торгового договора 1487 г. который заложил фундамент принципиально нового правового поля русско-ливонских торговых отношений, ливонцы усомнились в надежности предоставляемых им гарантий, поскольку он создавал прецедент изменения традиционной торговой практики волевым решением великого князя Московского. Гарантий от подобного произвольного вмешательства больше не существовало.

Новгородцам, которые никогда не знали городского права, но привыкли подчиняться решению высших инстанций, будь то вече, «господа», архиепископ или же великий князь, воспринять новую установку было не в пример легче. Ответ «То знает Бог да наш государь», который они давали ливонцам на их вопросы о причинах тех или иных новшеств, в их устах звучал совершенно естественно. Ганзейцам же, с их представлениями о городском праве и богатыми традициями торгового партнерства, трудно было понять, что отныне главным фактором, оказывающим воздействие на их торговлю с Новгородом, будет не рыночная конъюнктура, не жажда высоких прибылей и даже не строка закона, а одна лишь воля великого князя Московского. Потому они и восприняли торговые нововведения московских властей с чувством глубокого неудовольствия. Мы имеем здесь дело с любопытнейшей и до сих пор недостаточно изученной коллизией, состоявшей в столкновении двух разнородных правовых концепций — западноевропейской, представленной кодифицированным городским правом, и зарождающейся российской, в основе которой лежало представление о способности «государя всея Руси» сообщать своим подданным и всем прочим людям закон наивысшего, Божественного порядка. Конечное торжество второго принципа привело к тому, что действенность документально заверенных договоренностей, которые долгое время регламентировали отношения Новгорода и Пскова с католическим Западом, существенным образом ослабела.

Подписание в 1487 г. торгового мира и возобновление деятельности Немецкого подворья в Новгороде, которая была временно прекращена в 1478 г., не привнесли стабильности в русско-ливонские отношения, поскольку из-за последовавшей вскоре массовой депортации из Новгорода богатых купцов и именитого боярства оказалась разрушена социальная среда, на которую были сориентированы новгородско-ганзейская торговля и положения «старины». Целевая направленность и целесообразность столь радикальных мер продолжают оставаться предметом дискуссий, но в любом случае, уничтожив традиционную структуру новгородской экономики, Иван III не сумел или не пожелал создать ее альтернативный вариант, способный поддерживать экономический и политический престиж великого города. Фактически сведя на нет международную торговлю Новгорода, он добился лишь того, что его подданные стали все активнее отправляться для торговли во все еще формально независимый от Москвы Псков и соседнюю Ливонию, обеспечив тем самым расцвет ее экономики в первой половине XVI в., и осуществляли там коммерческие сделки на основе проверенной временем «старины».

Фронтальное наступление Ивана III на традиции новгородско-ганзейской торговли, как и тяжкие метаморфозы общественного уклада Великого Новгорода, привнесли в русско-ливонские отношения 1480-х гг. драматический оттенок, являли собой скорее политико-идеологическую, но никак не экономическую акцию и предопределялись логикой иного рода, нежели та, что диктовалась развитием товарно-денежных отношений. Иван III тяготел к глобальному моделированию подвластного ему пространства и при всей метафизичности восприятия собственной власти воплощал его в конкретное политическое действо. Результатом Божественного промысла, реализовавшегося в его, великого князя, усилиях, должна была стать идеальная государственная система без признаков дихотомии — его «империя», в пределах которой воля богоизбранного государя являлась для его подданных альфой и омегой, а сам самодержец облекался великим служением, выражавшимся в защите православия и его приверженцев в пределах ойкумены. Иными словами, мы имеем дело с рецепцией античного понятия «via regia» с присущими тому сакрализацией политики или политизацией религии. Такой стиль правления на столетия стал характерным для Московского правящего дома.

Великий князь полагал, что, подобно тому как власть Всевышнего не имеет пределов, так и ответственность великого князя за защиту всех «истинно верующих» не должна была ограничиваться подвластными ему землями и людскими договоренностями, а потому, будучи человеком верующим и убежденным в правильности своих суждений, он с великим рвением взялся за защиту православных, будь то казанские пленники, русские подданные великого князя Литовского или купцы, отправлявшиеся по торговым делам в Ливонию или «за море». По-другому и быть не могло, ибо критерий состоятельности православного государя, с точки зрения Ивана III, определялся тем, способен ли он защитить всех, кто исповедует «правильную веру». При этом грозящая им опасность проистекала из того простого обстоятельства, что они пребывали вне владений великого князя, что, впрочем, не означало, что там они не могли рассчитывать на его защиту. Такая концепция власти существенно расходилась с западноевропейскими политико-правовыми традициями и в любой момент могла обернуться конфликтом, поскольку, во-первых, она мало учитывала факт существования государственных границ, во-вторых, оправдывала вмешательство московского государя во внутренние дела соседних стран и, в-третьих, фактически девальвировала правовые аргументы и межгосударственные договоры.

Желая в поступках своих полностью соответствовать указанной идеальной модели, Иван III не делал особого различия между реальностью и иллюзией, чем поражал приверженных казуистике европейцев. Не будем также забывать, что это было как раз то самое время, когда западноевропейская государственная практика и идеология подвергались интенсивной секуляризации, а секретарь Флорентийской республики Николо Макиавелли уже начинал вынашивать замысел своего «Государя», а потому мотивы поступков великого князя Московского, концептуально более религиозные, чем политические, для носителей европейской культуры оставались тайной за семью печатями. Его же манера строить международные отношения казалась им не чем иным, как проявлением варварского деспотизма, от которого трудно ожидать адекватности, опасной в силу своей непонятности и непредсказуемости. В итоге, отказавшись от рационалистических оценок политики Ивана III, ливонцы и ганзейцы также перешли к эмоциональной рефлексии. Все то, что происходило в сфере русско-ливонских отношений, сначала ими переживалось, а уж потом осмысливалось, причем в контексте тезы «русской угрозы», возникшей на уровне эмоционального восприятия. Никто из субъектов власти Старой Ливонии, кто поминал о ней в своей корреспонденции, не кривил душой и не преследовал целью нагнетание межгосударственного конфликта, но каждый из них, включая магистра Плеттенберга, в индивидуальном порядке выражал то коллективное переживание страха и неуверенности в завтрашнем дне, которое распространилось в Ливонии вскоре после присоединения Новгородской земли к домениальным владениям великого князя Московского, дало крен в сторону тенденциозности и уже в таком виде оказалось зафиксированным в ливонском и ганзейском нарративе.

Между тем Ивана III трудно упрекнуть в осуществлении сознательной конфронтационной политики в отношении с Западом. Напротив, великий князь Московский пытался войти в «большую» европейскую политику в качестве ее активного участника, что нашло выражение в серии русско-имперских контактов рубежа 1480–1490-х гг. Их на первый взгляд вполне объективная картина, воссозданная в трудах отечественных и зарубежных историков, требует, однако, дополнительного осмысления, причем в нетрадиционном религиозно-идеологическом контексте. Рационализм и тщательно выверенный внешнеполитический расчет, без которых любой из европейских государей вряд ли сумел бы ориентироваться в быстро изменявшейся геополитической ситуации, были свойственны и Ивану III. Но не следует забывать, что он правил в стране, представлявшей принципиально другую политическую модель, нежели государства Западной Европы, да к тому же еще находившуюся на начальном этапе конституирования имперской государственности. Та интенсивная саморефлексия Ивана III, происходившая сквозь призму религиозного восприятия и проявлявшая себя во всех направлениях его внутренней и внешней политики, была призвана идентифицировать и легитимизировать властные претензии великого князя Московского и определить место Московского государства в иерархии европейских государств или, что больше соответствовало стилю мышления этого государя, — в созданном волею Всевышнего миропорядке. Последнее должно было продемонстрировать миру сопричастность молодой России двухтысячелетней истории Европы.

Римская империя — древняя и средневековая — наряду с папством была высшей политической институцией европейского Запада и в восприятии «московитов», мало склонных воспринимать рационалистический (гуманистический) теизм эпохи Возрождения, представлялась функцией трансцендентного начала, сообщавшего земному государю способность властвовать. В образе западной империи Московская Русь могла обрести важнейшую историческую парадигму, что наряду с заимствованием военного и культурного опыта Западной Европы упрочило бы ее внутреннее и международное положение. Поэтому великого князя Московского чрезвычайно заинтересовала перспектива развития плодотворных контактов с императорской фамилией, которые, во-первых, гарантировали признание за ним статуса «государя всея Руси» и «великого государя», а возможно, и императорского («цесарского») достоинства, а во-вторых, могли оказаться решающим фактором в достижении им победы над Великим княжеством Литовским. Впрочем, Иван III был далек от раболепного преклонения перед Габсбургами и, представив им в ходе переговоров многозначительный образ собственных властных полномочий, выразил желание достичь с ними политического компромисса и добиться от них признания равновеликости его и их достоинств.

Сомневаться в искренности Ивана III, стремившегося к сближению с империей, не приходится, а потому благосклонность, проявленная им на рубеже 1480–1490-х гг. в отношении ливонских государств, которые, как считали в Москве, были связаны с Габсбургами отношениями сюзеренитета («поддержавники»), выглядит вполне естественной. Однако великий князь не мог себе представить, что взгляды западноевропейцев на природу его власти существенным образом отличались от его собственных. Даже титул великого князя Московского в западных источниках воспроизводился по-разному, в зависимости от политической ситуации — «император», «король», «герцог», «великий князь». Что же касается его персоны, то Иван III в принятой на Западе иерархии государей стоял ниже императора. Сложные маневры, которые по ходу переговоров московский государь и Максимилиан Габсбург предпринимали в отношении друг друга, предусматривали использование риторических конструкций, призванных акцентировать их равенство («братство»), что, однако, не стало гарантией неизменности данных обязательств. Перемена политического курса Максимилиана Габсбурга, ради своей итальянской политики отказавшегося от соперничества с Ягеллонами, роковым образом сказалась на характере русско-ливонских отношений. Как союзник Иван III римскому королю был больше не нужен, но, считаясь с возросшей силой Московского государства, счел целесообразным включить его в систему блокировки, призванную сдерживать влияние Ягеллонов в Восточной Европе, и предложил великому князю авантюрный проект установления московского протектората над ливонским и прусским подразделениями Немецкого ордена. Руководство ордена в лице магистра Иоганна фон Тифена воспротивилось осуществлению этого плана, и его провал лишь усилил горечь разочарования Ивана III, лишившегося видов на выгодный политический альянс и тесное родство с императорской фамилией.

Оказавшись по милости Максимилиана Габсбурга за пределами «большой политики», великий князь не преминул продемонстрировать Европе свое раздражение, используя новгородское Немецкое подворье.

Заключив договор с датским королем, Иван III предусмотрительно отсрочил начало войны со Швецией, завершил войну с Александром Казимировичем и начал подготовку «новгородской акции». Рассчитанная на внешнее восприятие и широкий общественный резонанс, она проводилась очень тщательно еще и потому, что для ее реализации сложно было найти убедительный — разумеется, с точки зрения западноевропейца — правовой аргумент. Если бы дело касалось только русских людей, безоговорочно признававших самодостаточность великокняжеской воли, Иван III обошелся бы без таких мер, но «новгородскую акцию» предполагалось широко продекларировать в Ливонии и «за морем», без чего задуманный великим князем план терял смысл. В сентябре 1494 г. в Москву прибыло посольство ливонских городов, возглавляемое Г. Реммелингроде и Т. Шрове, которое подоспело как нельзя кстати, чтобы обеспечить великому князю исполнителя роли ответчика и вестника в задуманном им «спектакле». Его закулисная подготовка — переброска войск к ливонской границе и отправка в Новгород приказа о закрытии Немецкого подворья — к тому времени уже шла полным ходом. Еще более удачным совпадением стало получение великим князем известия о казни русского купца в Ревеле, которое прекрасно вписалось в общую тональность обвинений, выдвинутых Иваном III в адрес ливонских ганзейцев.

Официальная московская версия закрытия Немецкого подворья в ноябре 1494 г. которая сводила суть проблемы к произволу и беззакониям, будто бы совершаемым в ганзейских городах в отношении послов и прочих подданных великого князя, отличалась схематизмом, тенденциозностью, бездоказательностью, но при этом прекрасно вписывалась в образ защитника православия, каким видел себя великий князь. Все это наводит на мысль о надуманности такого рода обвинений или, что более вероятно, о сознательном преувеличении их числа и искажении характера инцидентов. Тем не менее эти обвинения легли в основу историографических штампов, повествующих о дискриминации русской торговли и русских купцов в ливонских городах. Вместе с тем ливонская документация 1490-х гг. демонстрирует факт небывалого ранее притока русских купцов в города Ливонии, который противоречит данным высказываниям и позволяет утверждать, что обвинения московских властей, рефлекторно воспринятые ливонскими и ганзейскими источниками, служили всего лишь камуфляжем истинных, скрытых пружин политики великого князя Ивана III.

После закрытия Немецкого подворья, ареста ганзейских купцов в Новгороде, последовавшего за ним задержания русских «гостей» в Риге и Ревеле, а также из-за ганзейских запретов на торговлю с русскими купцами русско-ливонская торговля не могла более сохранять свои традиционные формы. Вопреки положениям Новгородской шры, которые предписывали в случае закрытия подворья и ареста в Новгороде ганзейских купцов прекращать торговлю с русскими вплоть до устранения конфликтной ситуации, ни ливонская, ни русская сторона торговать не прекращали. Наиболее посещаемыми местами товарообмена теперь стали населенные пункты, расположенные в непосредственной близости от русско-ливонской границы, — Дерпт, Нарва, Пернау, а также русские села вдоль устьев Луги и Невы. Примечательно, что русские не прекратили совершать торговые поездки в Ливонию, хотя после закрытия Немецкого подворья и ареста ганзейцев, после которых условия торгового мира 1487 г. могли считаться аннулированными, у них были основания во время пребывания в этой стране опасаться за свои товары, свободу и даже жизнь. Однако предпринимательские интересы и жажда барыша оказались сильнее, да и ливонские ландсгерры, среди которых первое место занимал магистр Ливонского ордена Вольтер фон Плеттенберг, не препятствовали развитию «необычной» торговли, справедливо полагая, что она поможет предотвратить дальнейшую эскалацию русско-ливонского конфликта. В результате купцы из русских городов вплоть до начала в 1501 г. Русско-ливонской войны по приезде в Ливонию пользовались правом «чистого пути», пребывая под защитой городского права и орденских чинов. Последнее, впрочем, не исключало печальных инцидентов, когда русские купцы становились жертвами мошенничества или разбойных нападений, которые носили криминальный характер и не имели ничего общего с торговой дискриминацией. Число такого рода эксцессов возрастало, что было обусловлено расширением русско-ливонской торговли. Вместе с тем все эти прискорбные случаи имели эпизодический характер, вызывали адекватные действия ливонской администрации и фактически не влияли на развитие русско-ливонских торговых связей.

Спокойно русские купцы воспринимали и торговые ограничения в Ливонии в конце XV в. — «гость да не торгует с гостем», возбранявшее прямые торговые сделки иноземных купцов друг с другом. Отношения к дискриминации русской торговли оно не имело, поскольку касалось также и «заморских» ганзейцев. Политику запретов на торговлю с русскими людьми, побудительным мотивом которой являлось стремление ослабить своих торговых конкурентов — Дерпт и Нарву, осуществлял Ревель. Те же, в свою очередь, из-за искусственного дефицита товаров, спровоцированного Ревелем, и по причине резкого сокращения экспортируемой из Любека продукции также вынуждены были ограничить или прекратить вывоз товаров в русские города. Постоянный запрет на продажу оружия тоже вполне понятен с учетом конфронтации. Осложнение международной обстановки вынуждало ливонских ландсгерров вводить запреты на вывоз в Россию цветных металлов и изделий из них, металлического лома, пороха, серы, селитры — того, что подходит под определение «стратегическое сырье», а также боевых коней, хотя, если судить по содержанию ливонских документов, граждане ливонских городов постоянно эти запреты нарушали и промышляли контрабандой.

Магистр Плеттенберг как глава ливонского государственного сообщества взял на себя основной груз ответственности в деле разрешения проблемы ганзейских пленников. Им двигало желание как можно скорее устранить опасную ситуацию, которая при неблагоприятном стечении обстоятельств могла спровоцировать серьезный конфликт между Ливонией и Московским государством, и восстановить между ними легальную торговлю, которая на протяжении всей истории русско-ливонских отношений неизменно служила в качестве их стабилизатора.

Благодаря стараниям Плеттенберга в 1494–1497 гг. в Новгород и Москву было направлено семь посольств, возглавляемых лучшими ливонскими дипломатами — Иоганном Хильдорпом и Гартлефом Пеперзаком. На организацию и оснащение этих миссий были затрачены значительные средства, главным образом из казны Ливонского ордена, поскольку ганзейское руководство в Любеке, вопреки собственным обещаниям, так и не оплатило его расходов. Несмотря на недоверие, которое Плеттенберг, как все ливонцы, питал к Ивану III, он долгое время продолжал надеяться на урегулирование русско-ливонских противоречий мирным путем. Чтобы создать оптимальные условия для ведения переговоров с Иваном III, магистр, идя наперекор ганзейскому руководству, настаивал на продолжении торговли ливонцев с Новгородом и Псковом, а также по мере возможности старался удовлетворять требования, выдвигаемые московским государем. Весной 1496 г. сломил сопротивление ливонских городов и потребовал отпустить на свободу русских купцов, которые были задержаны магистратами Риги и Ревеля в ответ на «новгородские аресты», возвратить им их товары либо выплатить компенсации, не настаивая на предоставлении расписок, подтверждавших факт возврата имущества. Ожидание, что Иван III, в свою очередь, освободит ганзейских купцов, между тем не оправдалось. Нарушив свое слово, великий князь дал распоряжение освободить лишь «языковых учеников» и потребовал выдать ему членов ревельского суда, которые в октябре 1494 г. осудили на казнь его подданного. Выполнить это требование магистр Плеттенберг был не в состоянии, поскольку не имел права вмешиваться в порядок городской юрисдикции, чего, возможно, Иван III попросту не понимал.

Плеттенберг, в свою очередь, тоже не слишком разбирался в том специфическом, весьма далеком от западных правовых традиций восприятии права в Московской Руси, а потому ему, как и всем прочим носителям западноевропейской культуры, казалось, что великий князь злонамеренно затягивает переговоры по «новгородским пленникам», чтобы тем временем подготовить против Ливонии какую-то каверзу. Все чаще в дипломатической переписке магистра стали встречаться заявления о «русской угрозе» («Rusche gefahr»), которые если и допускали некоторую долю спекуляции, вполне понятной в контексте крайней нужды в деньгах, но не имели ничего общего с целенаправленным нагнетанием страха перед русскими. Соответствующая реплика всегда подкреплялась ссылками на сведения, полученные от администраторов приграничных округов, в первую очередь из Нарвы, а также на донесения исправно действовавшей орденской разведки.

Обстановка на русско-ливонской границе действительно была крайне неспокойной. Число пограничных инцидентов стало стремительно возрастать с 1492 г., когда на Нарове вознесла свои стены и башни «новая русская крепость» Ивангород. Строительством Ивангорода великий князь не только укреплял новые границы своих владений, но и в присущей ему великодержавной манере демонстрировал католическому Западу свое присутствие в регионе и масштабность своих возможностей. Тогда-то Ливонию и стали наполнять слухи о готовящемся русском вторжении, которые заметно усилились после закрытия Немецкого подворья. Между тем появление на прежде пустом русском берегу Наровы сильной крепости с многочисленным населением и гарнизоном сильно изменило порядок жизни в том районе, что было неизбежным следствием близкого соседства двух активно развивавшихся городских анклавов и присутствия в них значительного числа военных. Результатом подобных изменений явилось увеличение приграничных инцидентов, а также рост взаимного раздражения и недоверия, что, впрочем, не сказалось или почти не сказалось на развитии нарвской торговли. С другой стороны, купцы из ливонских и немецких городов, которые в большом количестве приезжали в Нарву, затем распространяли «бациллы страха» перед русскими по всей Ливонии и за ее пределами. Ощущение опасности, которое бытовало в сознании граждан Нарвы, не являлось плодом фантазии обывателей. То же самое чувство пронизывает и донесения нарвского фогта, опиравшегося на данные разведки и корреспонденцию магистрата Нарвы — документы вполне официальные, не рассчитанные на публикацию.

Тревога ливонцев стала быстро возрастать в период подготовки Иваном III войны со Швецией, когда окрестности Ивангорода стали местом сосредоточения русских войск. Ни у кого в Ливонии не было сомнения по поводу намерения великого князя произвести удар не только по Финляндии, где сосредоточивались основные силы его противника Стена Стуре, но и по Ревелю, который являлся «воротами» Выборга, ведущими в Западную Европу.

Столь тревожные известия, однако, не заставили магистра Плеттенберга изменить присущей ему последовательности и осторожности. Несмотря на многочисленные обращения шведского риксрата и правителя Стена Стуре, а также объективные условия, предполагавшие заключение между Ливонией и Швецией оборонительного союза и объединение усилий в борьбе против России и Дании, ливонский магистр так и не решился на подобный шаг. Не возымело действия даже послание папы Александра VI, призывавшее шведов и ливонцев к совместному сопротивлению «русским схизматикам». Представляется самоочевидным, что магистр опасался неосторожным поступком спровоцировать великого князя Московского на объявление Ливонии войны, благо в связи с близостью театра военных действий к ливонской границе повод к тому найти не составляло труда, а кроме того, понимал неустойчивость положения Стена Стуре, лишенного союзников, финансовой поддержки и войска, способного противостоять русской дворянской коннице.

Положение дел могло измениться после того, как в конце лета 1496 г. шведы взяли Ивангород и предложили Плеттенбергу вступить во владение крепостью. Подобный вариант решения проблемы, без сомнения, привел бы к войне с Московским государством, однако магистр, ощутивший к тому времени бесперспективность затянувшихся переговоров с великим князем, уже понимал ее неизбежность, как и то, что серьезной помощи из Европы в случае вступления Ливонии в войну с Москвой он не получит. Эти обстоятельства, равно как и военный успех шведов, подвели его к мысли о необходимости совместных действий против России, причем передача шведской стороной Ливонскому ордену Ивангорода должна была стать гарантией их сотрудничества. Негласная поддержка шведов ливонцами между тем существовала — Ревель продолжал торговать со Швецией, предоставлять Стену Стуре кредиты и вербовать для него наемников; граждане Нарвы принимали участие в штурме и разграблении Ивангорода — однако на открытое выступление на стороне Швеции Плеттенберг так и не решился.

После окончания Русско-шведской войны и в связи с началом выступления против Швеции Дании в позиции Плеттенберга вновь наметилась перемена. Не имея привычки в политической игре рассчитывать на слабую, а тем более на проигравшую сторону, ливонский магистр тем не менее отклонил предложение датского короля Юхана относительно союза против Стена Стуре и поддержал проект «тройственного союза» Дании, Швеции и Ливонии, предложенный штатгальтером Изенбургом («план Изенбурга»). Главе Ливонского ордена вовсе не улыбалась перспектива в случае полного разгрома Швеции обрести в качестве соседа еще и Юхана Датского, государя могущественного, способного заявить о своих претензиях на Северную Эстонию (Гаррию и Вирлянд), а возможно, и на всю Ливонию. Присутствие Швеции позволяло Ливонии в случае необходимости опереться на ее поддержку и избегнуть железной хватки датского союзника. Поражение Швеции и коронация Юхана Датского шведской короной в 1497 г. лишили Ливонию этой возможности.

Ранней весной 1497 г., после завершения Русско-шведской войны, в русско-ливонских отношениях вновь наметились осложнения. Иван III приказал освободить ганзейских купцов, но оставил в заточении четверых граждан Ревеля, продемонстрировав тем самым намерение нормализовать отношения с «заморской» Ганзой и одновременно, используя свои обвинения в адрес ревельцев, осуществить давление на Ливонию. Он напомнил о своем присутствии близ ливонской границы заставами, блокированием дорог, переброской под Ивангород дополнительных военных контингентов, угрозой перекрыть Нарову и другими подобными действиями, которые казались ливонцам недружественными и опасными. Ситуация осложнялась тем, что после прекращения шведской кампании принимавшие в ней участие русские войска не были распущены и промышляли разбойными нападениями на ливонскую территорию. Абсолютной уверенности в обоснованности этих опасений у нас нет, хотя можно допустить, что план «ливонского демарша» вполне мог возникнуть в голове Ивана III, стремившегося сгладить неприятное впечатление от неудачной карельской кампании, от отсутствия реальных признаков победы над шведами и территориальных приобретений.

В 1497 г. до войны дело не дошло по причине очередной казанской замятии, осложнения отношений с Литвой, семейного заговора и внутриполитических проблем, которые вынуждали Ивана III согласиться на проведение переговоров с ганзейцами в Нарве в феврале будущего года. Ганзейское руководство, как и магистр Плеттенберг, поддержало идею переговоров, во время которых предполагалось обсудить претензии русской стороны и совместными усилиями найти решение. Накануне переговоров в Нарве ливонскими и ганзейскими городами по настоянию Плеттенберга была проведена тщательная подготовка, включавшая сбор и изучение документации, касавшейся русско-ливонских договоров последних лет, а также расследование всех инкриминируемых ливонцам обвинений.

Русская сторона также готовилась к переговорам в Нарве, но на свой манер — в 1497 г. официальная оценка Москвой новгородских событий 1494 г. в виде повествования о «ревельских казнях» и прочем произволе, которому подвергались подданные великого князя в ливонских городах, прочно обосновалась на страницах русских летописей. Подобный подход с самого начала отрицал возможность конструктивного диалога, к которому готовились ливонцы, а потому от Нарвских переговоров трудно было ожидать позитивного результата. Великокняжеский концепт права не предусматривал диалога; позиция государя, сформулированная единожды, пересмотру не подлежала.

Весной 1498 г. после провала Нарвских переговоров на Ливонию вновь обрушилась волна вооруженных нападений, которые продолжались вплоть до начала Русско-ливонской войны 1501–1503 гг. Время, когда это происходило, с точностью совпадает с периодом дипломатической активности магистра Плеттенберга, целью которой явился поиск союзников, способных оказать Ливонии эффективную помощь в предстоящей войне. К этому его подталкивала неудачная попытка мобилизовать внутренние силы страны и вызвать в душах представителей ливонских «сословий» — дворянства и бюргерства — патриотические чувства. Ландтаг 1498 г. показал, что их приверженность собственным интересам и межсословные противоречия не позволят принять подобную программу или по крайней мере серьезно снизят коэффициент ее полезности. Так и произошло. Решения ландтага не позволили Плеттенбергу получить необходимые ему денежные средства для организации обороны, а потому он вновь оказался перед необходимостью изыскивать средства за пределами страны.

Выше уже говорилось, что Ливония в кругу католических государств не обладала большим политическим весом и, следовательно, не могла выступать застрельщиком создания серьезной коалиции. Ливонские магистры, будучи главами одного из краевых подразделений Немецкого ордена, участвовали в крупной дипломатической игре только при посредничестве своих непосредственных начальников. Круг общения Плеттенберга с европейскими правителями первоначально был весьма ограничен, в него входили шведский правитель Стен Стуре, не имевший королевского достоинства, и православный московский государь. Даже к великому князю Литовскому Александру, изъявившему желание помочь в разрешении проблемы пленных ганзейцев, Плеттенберг лично не обращался, хотя причина того, возможно, коренилась в нежелании магистра прибегать к содействию государя, имевшего территориальные претензии к Ливонии.

Наметившееся с 1497 г. сближение Ливонии с Данией также произошло не без санкции со стороны официального Кенигсберга. «План Изенбурга» заставил ливонского магистра обратить внимание на подобную перспективу, хотя последовавшее вскоре поражение Швеции в датско-шведском конфликте и коронация Юхана Датского шведской короной породили в его душе известную настороженность. Слишком уж неравны были силы Дании и Ливонии, чтобы их отношения в рамках предполагаемого союза могли строиться на принципах равноправия и взаимопомощи, при наличии у предполагаемых союзников общей «болевой точки» в Северной Эстонии. Появление во главе Немецкого ордена принца из Саксонского дома, династически связанного с датским королем, могло способствовать освобождению Ливонии от претензий датского правительства. Плеттенберг в 1498–1499 гг. очень осторожно попытался выйти на переговоры с представителями датского короля. Однако вскоре стало ясно, что за помощь в противостоянии с Москвой Ливонии придется оплатить уступкой спорных территорий и признанием датского протектората, после чего идея датско-ливонского союза исчезает из ливонской переписки.

Тем временем тяжелые последствия поражения в битве при Ведроши существенно ослабили военно-политический потенциал Великого княжества Литовского и вызвали потребность объединения с Ливонией для продолжения борьбы с Московским государством. Союз с великим князем Александром для ливонского магистра оказался приемлемым вариантом. Противоречия между литовским государем и ливонским ландсгерром на время отошли на второй план. Ответив на инициативу великого князя Александра, который с 1497 г. искал сближения, Плеттенберг отказался от посредничества верховного магистра, нарушив традицию. Фридрих Саксонский после провала датско-ливонских переговоров откровенно искал благосклонности Ивана III, в лице которого, как ему казалось, он обретал поддержку в противостоянии польскому королю. Военное сотрудничество его старшего гебитигера в Ливонии с великим князем Литовским, братом и союзником государя Польши, шло вразрез с его политикой. Плеттенбергу помогло содействие высокопоставленных прусских чинов во главе с верховным маршалом Изенбургом, которые продолжали отстаивать идею альянса католических государств для противодействия православной Москве. Появление этой идеи было вызвано необходимостью отстоять привилегии Немецкого ордена от покушений оппозиции и тем самым сохранить за ним статус ландгерра Пруссии и добиться от Римской курии права распространять «крестоносные» индульгенции, что позволило бы решить множество финансовых и политических проблем. Для достижения этих целей Немецкий орден должен был продемонстрировать готовность сражаться с врагами веры Христовой, под определение которых русские схизматики подходили.

Литовско-ливонские переговоры по заключению союза, как и в случае с «датской эпопеей», сопровождались сложными дипломатическими маневрами. На сей раз они привели к конкретному результату. Соглашение о совместных боевых действиях против Московского государства расставило все точки над і. Период балансирования на грани мира и войны в течение двадцати с лишним лет закончился, и оба государства ожидала война.

Наши представления об истоках, природе и стадиях развития русско-ливонского конфликта рубежа ХV–ХVІ вв. далеко не полны. Вместе с тем уже сейчас представляется очевидной несостоятельность постулатов о целенаправленности политики Ивана III и магистра Плеттенберга по эскалации ими конфликта. Первый не собирался завоевывать Ливонию, второй не имел намерения и возможностей препятствовать развитию Российского централизованного государства. Главным фактором, который предопределил развитие русско-ливонских противоречий, стало разрушение традиционного порядка общения между православным и католическим пространствами («мирами»), который складывался веками и предусматривал своеобразный «адаптер», в роли которого выступали Великий Новгород и Новгородская земля, а также Псков. Присоединение Новгорода к Московскому государству и установление его протектората над Псковом вызвало разрушение этой органичной композиции.

Пространственное сближение столь различных общественных систем, какими были Московское государство и Ливония, осуществленное в столь короткие сроки без адаптации, породило многочисленные «сбои» в области экономики и политики, которые по мере их накопления и привели к кризисной ситуации 90-х гг. XV в. и войне 1501–1503 гг.

Библиография

I. Источники

Акты, относящиеся к истории Западной России. СПб., 1846. Т. I. 1340–1506.

Акты, относящиеся к истории Западной России. СПб., 1848. Т. II. 1506–1544.

Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М., Л., 1949.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ.М., 2000. Т. 12.

Новгородская 1-я летопись // ПСРЛ. М, 2000. Т. 3 (Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов).

Новгородская 2-я летопись // М., 1965. Т. 30. С. 147—20.;

Новгородская 3-я летопись // ПСРЛ. СПб., 1879. Т. 3. Вып. 2.

Новгородская 4-я летопись // ПСРЛ. Л., 1925. Т. 4. Вып. 2.

Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. 1. Памятники дипломатических сношений с империей Римской. СПб., 1851.

Продолжение летописи по Воскресенскому списку // ПСРЛ. М., 2001. Т. 8.

Псковские летописи. М., 1955. Вып. 1–2.

Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Рига, 1879. Т. 2; Рига, 1880. Т. 3.

Сборник Русского исторического общества. Т. 35. СПб.,

Софийская 1-я летопись // ПСРЛ. СПб., 1851. Т. 5.

Софийская вторая летопись // ПСРЛ.М., 2001. Т. 6. Вып. 1–2.

Acten der Ständetage Preussens unter der Herrschaft des Deutschen Ordens. Leipzig, 1886. Bd. 5.

Akten und Rezesse der livländischen Ständetage / Hg. v. L. Arbusow. Riga, 1910. Bd. 3: 1494–1535.

Biskup M. Wyzуtacja zamków zakonu krzyżackiego w Inflantach z 1488 roku // Zapiski historyczne. 1984. T. 49. Z. 1. S. 119–128.

Codex diplomaticus regni Poloniae et magni ducatus Lituaniae / Hg. v. M. Dogiel. Vilnae, 1760. Bd. 4.

Eуnne Schonne Hуstorie van vunderlyken gescheffthen der herren tho Lуfflanth mуth den russen unde tartaren // Archiv für die Geschichte Liv-, Est- und Kurlands / Hg. v. K. von Schirren. Reval, 1861. Bd. 8. S. 113–265.

Fabricius D. Livonicae historiae compendiosa series in quatuor digesta partes ab anno 1158 usque ad anno 1610 // SRL. Riga; Leipzig, 1847–1848. Bd. 2. S. 427–510.

Grefenthal B. Bartholomäus Grefenthals Livländische Chronika // MLA. Osnabrück, 1968. Bd. 5. S. 1–123.

Hanserecesse. Die Recesse und andere Akten der Hansetage / Hg. v. D. Schaferm, F. Techen. München; Leipzig 1881–1913. Abt. III. Bd. 1–4.

Hansisches Urkundenbuch. Halle; Leipzig; München; Weimar, 1876–1939. Bd. 10–11.

Heleweg H. Das rote Buch inter Archiepiscopalia // SRL. Riga, Leipzig, 1847–1848. Bd. 2. S. 729–804.

Herberstein S. Moskowiter wunderbare Historien. Basel, 1563. Herrmeister-Chronik und Chronik der rigischen Erzbischöfe / Hg. v. F.-G. von Bunge // Archiv für Geschichte Liv-, Est- und Kurlands. Reval, 1845. Bd. 6. S. 59–82.

Hiärn T. Thomae Hiärn's Ehst-, Lyf- und Lettländische Geschichte / Hg. v. E.K. Napiersky // MLA. Riga, Dorpat, Leipzig, 1835. Bd. 1.

Hildebrandt H. Melanges Russes. SPb., 1865.

Horner T. Livoniae Historia in compendium ex annalibus contracta a Thomo Homero Egrano // MLA. Riga; Leipzig, 1847–1848. Bd. 2. S. 371–392.

Index corporis historico-diplomaticus Livoniae, Estoniae, Curoniae / Hg. v. E.K. Napiersky. Riga; Dorpat, 1835. Bd. 2.

Jüngere Ordens-Chronik // Scriptores rerum Pussicarum. Leipzig, 1874. Bd. 5: Die Geschichtsquellen der preußischen Vorzeit bis zum Untergang der Ordensherrschaft. S. 1–152.

Kelch C. Liefländische Historia. Reval, 1695.

Kleine Herrmeister-Chronik // Archiv für Geschichte Est-, Liv- und Kurlands. Reval, 1861. Bd. 6. S. 268–283.

Kock R. Reimar Kock's Chronik. Lübische Stadtsbibliothek. № 431–433. 3 Bd. Anno 1549.

Krantz A. Alberti Kranzii Wandaliae seu Wandalorum vera origine variis gentibus crebris e patria migrationibus et regnis. Frankfurt a.M., 1580.

Lietuvos Metrika. Knyga 6 (1494–1506). Vilnius, 2007.

Liv-, Est- und Kurländisches Urkundenbuch. Abt. 2 / Hg. v. L. Arbusow. Riga, Moskau, 1900. Bd. 1: 1494 Ende Mai — 1500; Riga; Moskau, 1905. Bd. 2: 1501–1506; Riga, Moskau, 1914. Bd. 3: 1506–1510.

Neue Nordische Miscellanen / H. v. A.W. Hupel. Riga, 1794. Bd. 9.; Riga, 1797. St. 16.

Nyenstadt F. Franz Nyenstaedt's Livländische Chronik nebst dessen Handbuch // MLA. Riga; Leipzig, 1839. Bd. 2. S. 1–160.

Petri L. Laurentii Petri Chronika sveccana // Scriptores rerum svecanorum medii aevi. Upsaliae, 1828. T. 2.

Petri О. Olai Petri Svenska Chronika // Scriptores rerum svecanorum medii aevi. Upsaliae. 1881. T. 1.

Protokole der Kapitel und Gespräche des Deutschen Ordens im Reich (1499–1525). Marburg. 1991.

Renner I. Johann Renner's Livländische Historien. Göttingen, 1876; 1896.

Russow В. Balthasar Rüssow's Livländische Chronik / Hg v. E. Pabst. Reval, 1845.

Rydberg О. S. Sverges traktater med främmande о magter, jämte andra dit hörande handelingar. 5 t. Stockholm, 1877.

Schiemann T. Regesten verlorener Urkunden aus dem alten livländischen Ordensarchiven. Mitau, 1874.

Schirren K. v. Verzeichniß livländischer Geschichts-Quellen in schwedischen Archiven und Bibliotheken. Dorpat, 1861. Bd. 1. H. 1.

Scriptores rerum Prussicarum / Hrsg, von T. Hirsch, M. Toppen, E. Strehlke. Leipzig 1861–1874. Bd. 5.

Vetera Monumenta Poloniae et Lithuaniae gentiumque finitarum historiam illustrantia / Hrsg. v. Theiner. Rom, 1860–1861. Bd. 2.

Weinreich C. Caspars Weinreiches Danziger chronik // Scriptores rerum Prussicorum. Bd. 4.

II. Исследования

Алтоа К. Замки Нарвы и Нейшлота (Сыренска) — пограничные укрепления Ливонского ордена на Нарве // Крепость Ивангород: Новые открытия. СПб., 1997. С. 224–235.

Арбузов Л. Очерк истории Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. СПб., 1912.

Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства второй половины XV в. М., 1952.

Балязин В. Н. Россия и Тевтонский орден (первая четверть XVI в.) // Вопросы истории. 1963. № 6. С. 60–72.

Бессуднова М. Б. Великий Новгород в конце XV — начале XVI в. по ливонским источникам. Великий Новгород, 2009.

Бессуднова М. Б. Замки Ливонского ордена на рубеже ХV–ХVІ веков // Материалы IV научно-практической конференции «Изборск и его округа». 24–25 октября 2006 года. Изборск, 2009.

Бессуднова М. Б. Ливонская историография конца XV и начала XVI века // Проблемы всеобщей и отечественной истории. Воронеж, 2006. С. 72–86.

Бессуднова М. Б. Организация обороны Ливонии магистром Плеттенбергом в начальный период его правления (конец XV — начало XVI вв.) // Вехи минувшего. Ученые записки исторического факультета ЛГПИ. Липецк, 2000. Вып. 2. С. 228–234.

Бессуднова М. Б. «Осторожная мудрость» Вольтера фон Плеттенберга: о соотношении консерватизма и новаторства во внутренней политике магистра Ливонского ордена в начале XVI в. // Исторические записки. Научные труды исторического факультета ВГУ. Воронеж, 2004. Вып. 9. С. 157–174.

Бискуп М. Польша на Балтийском море в XVI в. // Вопросы истории. 1977. № 12. С. 83–95.

Гарлефф М. К вопросу о немецко-прибалтийской историографии (1860–1914) // Германия и Прибалтика: Сборник научных трудов / ЛГУ им. П. Стучки / Отв. ред. М. Духанов. Рига, 1983. С. 91–102.

Гильдебрандт Г. Отчеты о разысканиях, произведенных в Рижском и Ревельском архивах по части русской истории. СПб., 1877.

Готье Ю. В. Балтийский вопрос в ХІІІ–ХVІ вв. // Историк-марксист. 1941. № 6. С. 87–95.

Дорошенко В. В. Мызно-барщинное хозяйство в южной (латышской) части Лифляндии в XVI в. // Средние века. Вып. 21. М., 1963. С. 122–140; Вып. 22. М., 1964. С. 100–115.

Дорошенко В. В. Очерки по аграрной истории Латвии. Рига, 1960.

Зайд Т. Я. Характеристика изданий письменных источников по истории феодализма в Латвии // Источниковедческие проблемы истории народов Прибалтики: Сборник статей. Рига, 1970. С. 345–361.

Зимин А. А. Россия на рубеже ХV–ХVІ столетий. М., 1985.

История Латвийской ССР / Ред. Я. Я. Зутис. Рига, 1952. Т. 1.

История Эстонской ССР / Ред. А. Вассара, Г. Наана. Т. 1. Таллин, 1961.

Казакова Н. А. Дания, Россия и Ливония на рубеже XV и XVI столетий // Скандинавский сборник. Таллинн, 1964. Вып. 25. С. 109–110.

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI. Л., 1975.

КазаковаН. А. Русь и Ливония в 60–90-х гг. XV в. // Международные связи России до XVII в. Экономика, политика и культура: Сборник статей. М., 1961. С. 306–338.

Казакова Н. А., Шаскольский К. П. Русь и Прибалтика (ХІ–ХVІІ вв.). М., 1945.

Калынь В. Е. Общественно-политический строй и право феодальной Латвии в ХІ–ХVІ веках. Рига, 1962.

Лесников М. П. Нидерланды и восточная Балтика в начале XV в. Из истории торговых отношений // Известия АН СССР. Серия истории и философии. 1951. Т. 8. № 5. С. 451–459.

Ловмяньский Г. Роль рыцарских орденов в Прибалтике (XIII–XIV вв.) // Польша и Русь: Черты общности и своеобразия в историческом развитии Руси и Польши ХІІ–ХІV вв. / Ред. Б. А. Рыбаков. М., 1974. С. 67–79.

Матузова В. И., Назарова Е. Л. Крестоносцы и Русь. Тексты, переводы, комментарии. М., 2003.

Назарова Е. Л. Дания в наступлении крестоносцев в Восточной Прибалтике (1219 год) // От Древней Руси к России нового времени. Сб. статей к 70-летию А. Л. Хорошкевич. М., 2003. С. 442–448.

Назарова Е. Л. Крестовый поход на Русь в 1240 г. // Восточная Европа в исторической ретроспективе: К 80-летию В. Т. Пашуто / Институт славяноведения РАН / Отв. ред. Т. Н. Джаксон и Е. А. Мельникова. М., 1999. С. 190–121.

Назарова Е. Л. Ливония между империей и Русью (конец XII — начало XIII вв.) // Славяне и их соседи: Сб. статей / Институт славяноведения РАН / Отв. ред. Г. Г Литаврин. М., 1998. С. 64–79.

Назарова Е. Л. Место Ливонии в отношениях между Новгородом и Псковом. Первая четверть XIII в. // Историческая археология: Традиции и перспективы: К 80-летию со дня рождения Д. А. Авдусина: Сборник статей / Отв. ред. В. Л. Янин. М., 1998. С. 350–360.

Подаляк Н. Г. Ганза: мир торговли и политики в XII–XVII вв. Киев, 1998.

Рыбина Е. А. Иноземные дворы в Новгороде XII–XVII вв. М., 1986.

Сванидзе А. А. Эпоха уний в Северной Европе // Средние века. М., 1987. Вып. 50. С. 91–112.

Соловьев М. П. Очерки истории Прибалтийского края. СПб., 1883. Ч. 1.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1960. Т. 3.

Тихомиров М. Н. Борьба русского народа с немецкими интервентами в ХІІ–ХV вв. М., 1942.

Форстен Г. В. Борьба из-за господства на Балтийском море в ХV–ХVІ вв. СПб., 1884.

Хеш Э. Восточная политика Немецкого ордена в XIII в. // Князь Александр Невский и его эпоха: Материалы научно-практической конференции / Отв. ред. Ю. К. Бегунов и А. Н. Кирпичников. СПб., 1995. С. 65–74.

Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV — начала XVI вв. М., 1980.

Хорошкевич А. Л. Торговля Великого Новгорода с Прибалтикой и Западной Европой в ХІV–ХV вв. М., 1963.

Хорошкевич А. Л. Формирование прибылей в торговле Прибалтики и северо-западной России ХV–ХVІІІ вв. отраженное в советской историографии // Проблемы социально-экономической истории феодальной России. М., 1984. С. 204–209.

Чешихин Е. В. История Ливонии с древнейших времен. Т. 1. Рига, 1884; Т. 2. Рига, 1885; Рига, 1887. Т. 3.

Юргинис Ю. М. Судьба архива Тевтонского ордена // Материалы международной научной конференции по источниковедению и историографии народов прибалтийских республик. Вильнюс, 1978. С. 21–30.

Angermann N. Abschluß der Gewinnung Livlands durch Deutschen // Ostdeutsche Gedänkstage. 1989–1990. Bd. 1. H. 1. S. 235–239.

Angermann N. Die Bedeutung Livlands für die Hanse // Die Hanse und der deutsche Osten. Lübeck, 1990. S. 97–116.

Angermann N. Die Hanse im Osten: Preussen, Livland, Russland. Livland und Russland // Die Hanse. Lebenswirklichkeit und Mythos 1989.

Angermann . Die Hanse und Rußland // Nordost-Archiv. 1987. Jg. 20. H. 86–87. S. 57–92.

Angermann N. Die Hanse und Rußland // Tausend Jahre Nachbarschaft. Rußland und die Deutschen, zusammengestellt in Verbindung mit Alfred Eisfeld von Manfred Hellmann, München 1988. S. 273–276.

Angermann N. Die hansisch-russische kulturelle Begegnung im mittelalterlichen Novgorod, in: Norwegen und die Hanse. Wirtschaftliche und kulturelle Aspekte im europäischen Vergleich. Frankfurt a. M.u. a. 1994. S. 191–214.

Angermann N. Die Stellung der livlandischen Städte in der hansischen Gemeinschaft // Hansische Geschichtsblätter 1995. Bd. 113

Angermann N. Einbrüche im Osten: Von der Schlacht bei Tannenberg bis zur Schlissung des Nowgoroder Kontors. Livland und Russland // Die Hanse. Lebenswirklichkeit und Mythos. 1989.

Angermann N. Livland im ausgehenden Mittelalter // Wolter von Plettenberg, der größte Ordensmeister Livlands / Hg. v. N. Angermann. Lüneburg, 1985. S. 9–21.

Angermann N. Livländisch-russische Beziehungen im Mittelalter // Wolter von Plettenberg und das mittelälterische Livland / Hg.v. N. Angermann und I. Misäns. Lüneburg, 2001. S. 129–144.

Angermann N. Novgorod und seine Beziehungen zur Hanse // Europas Städte zwischen Zwang und Freiheit. Die europäische Stadt um die Mitte des 13. Jahrhunderts (Schriftenreihe der Europa-Kolloquien im Alten Reichstag, Sonderband), Regensburg, 1995. S. 189–202

Angermann N. Die deutschen Kaufleute im mittelalterlichen Novgorod und Pleskau. // Deutsche im Nordosten Europas. Hg. H. Rothe. Köln; Wien, 1991. S. 59–86.

Angermann N. Endeil U. Die Partnerschaft mit der Hanse // Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht. 11.–17. Jh. / Hg. v. D. Herrmann. München, 1989. S. 83–115.

Arbusow L. Die Frage nach der Bedeutung der Hanse für Livland // Deutsches Archiv für Erforschung des Mittelalters Bd. 7. 1944.

Arbusow L. Zur Würdigung der Kultur Altlivlands im Mittelalter und 16. Jahrhundert // Historische Zeitschrift. Bd. 151. 1935.

Arbusow L. Die Visitationen im Deutschen Orden in Livland // Sitzungsberichte der Gesellschaft für Geschichts- und Altertumskunde der livländischen Provinzen Russlands zu Riga. 1902. Riga, 1903. S. 179–193.

Arbusow L. Grundriß der Geschichte Liv-, Est- und Kurlands. Riga, 1918.

Arbusow L. Livland — Mark des Reiches 1207–1561. Ein Abschnitt deutscher Verfassungs- und Rechtsgesschichte. Riga, 1944.

Arbusow L. Wolter von Plettenberg. // Baltische Monatshefte. 1935. S. 361–365.

Arbusow L. Die Einführung der Reformation in Liv-, Est- und Kurland. Leipzig, 1921.

Arbusow L. Die Beziehungen des Deutschen Ordens zum Ablaßhandel seit 15. Jahrhundert // Mitteilungen aus der livländischen Geschichte. 1910. Bd. 20. H. 3. S. 367–529.

Arbusow L. Die im Deutschen Orden in Livland vertretenen Geschlechter // Jahrbuch Für Genealogie, Heraldik und Sphragistik. 1899. Mitau, 1901. S. 27–136.

Arbusow L. Livlands Geistlichkeit vom Ende des 12. Ins 16. Jahrhundert // Jahrbuch Für Genealogie, Heraldik und Sphragistik. 1911/1913. Mitau, 1914. S. 1–432.

Arbusow L. Nachtrag zu den im Deutschen Orden in Livland vertretenen Geschlechter // Jahrbuch Für Genealogie, Heraldik und Sphragistik. 1907/1908. Mitau, 1910. S. 33–64.

Arbusow L. Stilleben der Ordensmagister von Livland (Wolter von Plettenberg) // Heimatbuch Für die Jugend. Riga, 1912. Bd. 2. S. 85–97.

Arbusow L. Wolter von Plettenberg und Untergang des deutschen Ordens in Preußen. Leipzig, 1919. Bd. 36/2.

Baltisches historisches Ortslexikon. TI. 1: Estland (einschließlich Nordlivland). TI. 2: Lettland / Hg. v. Zur Mühlen, H. v., Westermann G. Köln, Wien. 1985–1990.

Benninghoven F. Die Burgen als Grundpfeilen des spätmittelälterischen Wehrwesens im preußisch-livländischen Deutschordensstaat // Burgen im deutschen Sprachraum. Ihre rechts- und verfassungsgeschichtliche Bedeutung. Sigmaringen, 1976. S. 565–601.

Benninghoven F. Der Orden der Schwertbrüder, Fratres Militie Christi de Livonia. Köln, 1965.

Benninghoven F. Problem der Zahl und Standorts Verteilung der livländischen Streitkräfte im ausgehenden Mittelalter // Zeitschrift für Geschichte. 1963. Bd. 12. H. 2.

Benninghoven F. Rußland im Spiegel der livländischen Schonne Hystorie von 1508 // Festgabe für Paul Johansen. Marburg, 1963. S. 11–35.

Benninghoven F. Zur Rolle der Schwertbrüder und Deutschen Ordens im politischen Gefüge Alt-Livlands // Zeitschrift für Ostforschung. 1992. Bd. 41. H. 2. S. 161–185.

Bergmann G. Geschichte von Livland nach Bossuetischen Art entworfen. Leipzig, 1776.

Beuttel, J.-E. Der Generalprokurator des Deutschen Ordens an der römischen Kurie. Amt, Funktion, personelles Umfeld und Finanzierung. Marburg, 1999.

Biskup M. Das Problem der Soldner in den Streitkrafien des Deutschordensstaates Preufien Vom Ende des 14. Jahrhunderts bis 1525 // Das Kriegswesen der Ritterorden im Mittelalter. (Ordines militares. Colloquia Torunensia Historica VI) / Hg. Z.H. Nowak Thom.Torun, 1991. S. 49–74.

Biskup M. Der Deutsche Orden in Bahn der habsburgischen Politik in der zweiten Hälfte des 15. und zu Beginn des 16. Jahrhunderts // Ritterorden zwischen geistlicher und weltlicher Macht im Mittelalter / Ordines Militares-Colloquia Torunensia Historica V / Hg. Z. H. Nowak. Toruń, 1990. S. 101–126.

Biskup M. Livland als politischer Faktor im Ostseeraum zur Zeit der Kalmarer Union (1397–1521) // Der Deutsche Orden in der Zeit der Kalmarer Union, 1397–1521. Toruń, 1999. S. 99–133.

Biskup M. Państwa zakonne nad Bałtykiem w XIII–XIV w. // Roskwit średniowiecznej Europy. W., 2001. S. 425–467.

Biskup M.; Labuda G. Die Geschichte des Deutschen Ordens in Preussen: Wirtschaft, Gesellschaft. Staat, Ideologie. Osnabrück, 2000.

Blomberg K.-J. Description de la Livonie. Utrecht, 1705.

Blumfeld E. Über Wehrpflicht der estischen Landesbevölkerung im Mittelalter // Apophoreta Tartuensia. Stockholm, 1949. S. 163–176.

Blunck H.-F. Wolter von Plettenberg, Deutschmeister in Livland. Hamburg, 1938.

H. Der Deutsche Orden: zwölf Kapitel aus seiner Geschichte. München, 1982.

Boockmann H. Herkunftsregion und Einsatzgebiet: Beobachtungen am Beispiel des Deutschen Ordens // Ritterorden und Region — politische, soziale und wirtschaftliche Verbindungen im Mittelalter. Toruń, 1995. S. 7–19.

Brikmann К. Heimischer Adel als Schützer des Inländischen Ordensstaates // Der Marker. 1959, Bd. 8. S. 173–179.

Brotze J- C. Geschichte Livlands und Estlands. 1793.

Bruns Friedrich, Hugo Weczerka: Hansische Handelsstraßen, Atlas, Textband, Registerband. Köln / Graz / Weimar. 1962–1968.

Buchholz A. Der Ordenismeister Plettenberg. Bild aus baltischer Vergangenheit // Ostsee und Ostland. Bd. Berlin, 1917. S. 20–30.

Choroskevic A. L. Der deutsche Hof in Novgorod und die deutsche Herberge (Fondaco dei Tedeschi) in Venedig im 13./14. Jahrhundert. Eine vergleichende Vorstudie (67–68) hristiansen E. The Northern Crusades: The Baltic and the Catolic Frontier, 1100–1525. London, 1980.

Cosack H. Livland und Rußland zur Zeit des Ordensmeisters Johann Freitags // Hansische Geschichtsblätter. 1923. Bd. 28. S. 1–60.

Cröger K. Geschichte Liv-, Ehst- und Kurlands. Bd. 2 — St.-Peterburg, 1870.

Deutscher Orden, 1190–1990. Tagungsberichte der Historischen Komission für ost- und westpreussischer Landesforschung. Hg. v. U. Arnold. Lüneburg, 1997.

Deutschland und Litauen. Lüneburg, 1995.

Die Hochmeister des Deutschen Ordens. Arnold. Marburg, 1998.

Dircks B. Krieg und Frieden mit Livland (12–15. Jahrhundert) // Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht. 1988.

P. Die Hanse. Stuttgart, 1989.

E. Der livländische Ordensritterstaat und Russland. Der livländische Krieg und die baltische Frage in der europäischen Politik 1558–1583. Berlin, 1963.

Dopkewitsch H. I. Die Burgensuchungen in Kurland und Livland vom 13.–16. Jahrhundert // Mitteilungen für die livländische Geschichte. 1935, Bd. 25.

Dralle L. Der Staat des Deutschen Ordens in Preussen nach dem 2. Thomer Frieden. Untersuchungen zur ökonomischen und ständepolitischen Geschichte Altpreussens zwischen 1466 und 1497. Wiesbaden, 1975.

Dumschat S. Die Wirtschaftsbeziehungen im Mittelalter. Livland, Pressen und Hanse // Tausend Jahre Nachbarschaft. Die Völker des baltischen Raumes und die Deutschen. München, 1995.

Ekdahl S. Das Pferd und seine Rolle im Kriegswesen des Deutschen Ordens // Das Kriegswesen der Ritterorden im Mittelalter. Torun, 1991. S. 29–48.

Ekdahl S. The Strategie Organisation of the commanderies of the Teutonic Order in Prussia and Livonia // Actes du Colloque de Sainte-Eutalie de Cemon. Paris,

Ekkardt J. Der livländische Landtaag in seiner historischen Entwicklung // Baltische Monatsschhrift. 1861. Bd. 3. H. 2. S. 38–78; H. 3. S. 116–159.

Engelhardt H.-F. v. Beiträge zur Entstehung der Gutherrschaft in Livland während der Ordenszeit. Leipzig, 1897.

Fahne A. Livland und seine Geschlechter. Köln, 1875–1876. Bd. 1–2.

Fleischhacker H. Die Staats- und völkerrechtlichen Grundlagen der moskauischen Außenpolitik (14–17. Jahrhundert). Breslau, 1938. S. 86–93.

Frensdorff F. Das statutarische Recht der deutschen Kaufleute in Nowgorod. Abt. 1–2. Göttingen 1887.

Friebe W.-Ä. Handbuch der Geschichte Livlands. Staatsarchiv in Königsberg: ein geschichtlicher Rückblick mit einer Übersicht über seine Bestände. Gottingen, 1955.

Gadebusch F.-K. Livländischen Jahrbücher. Bd. 1. Abt. 2 Riga, 1780.

Wolter von Plettenberg, der größte Ordensmeister Livlands / Hg. v. N. Angermann. Lüneburg, 1985.

Gebhard L-А. Geschichte Livlands. Halle, 1785.

Gernet A. Forschungen zur Geschichte des baltischen Adels. Bd. 1: Die garrisch-wierische Ritterschaft. Bd. 2: Die Anfänge der livländischen Ritterschaften. Reval, 1893–1895.

Goetz L. K. Deutsch-russische Handelsgeschichte des Mittelalters, Lübeck, 1922.

Goetz L. K. Deutsch-russische Handelsverträge des Mittelalters, Hamburg, 1916.

Górski К. Probleme der Christianisierung in Preussen, Livland und Litauen // Die Rolle der Ritterorden in der Christianisierung und Kolonisierung des Ostseegebiets / Ordines Militares-ColloquiaTorunensia Historica I / Hg.v. Z. H. Nowak. Toruń, 1983. S. 9–34.

Groth E. Das Verhältniß der livländischen Städte zum Novgoroder Handelskontor im 14. Jahrhundert / Die Baltische Reihe, 4. Hamburg, 1999.

Gurland M. Der St. Peterhof zu Nowgorod (1361–1494). Innere Hofverhältnisse. Diss. Göttingen, 1913.

Hansen G. Aus baltischen Vergangenheit. Miscellanen aus dem Revals Stadtarchiv. Reval, 1894.

Hansen G. Katalog des Revales Stadtsarchivs. Reval, 1896.

Hausmann R. Über das Verhältnis des livländischen Ordens zum Römischdeutschen Reiche im 16. Jahrhundert // Baltische Monatsschrift. 1907. Bd. 63. H. 1. S. 1–23.

Hehn J. von. Die deutsch-baltische Geschichtsschreibung 1918–1938/45 in Lettland // Geschichte der deutschbaltischen Geschichtsschreibung / Hg. v. H. von zur Mühlen. Köln; Wien, 1986. S. 371–398.

Heinze J. Zur Genealogie des Hochmeisters livländischen Deutschen Ordens Wolter von Plettenberg // Jahrbuch des Vereins für Ost- und Heimatkunde in Grafschaft Mark. Bd. 32. S. 112–114.

Hellmann M. Altlivland und das Reich // Felder und orfelder russischer Geschichte. Freiburg, 1985. S. 61–75.

Hellmann M. Bemerkungen zur sozialgeschichtlichen Erforschung des Deutschen Ordens // Historisches Jahrbuch. 1961. Bd. 80. S. 1–192.

Hellmann M. Das Lettland im Mittelalter // Beiträge zur Geschichte Osteuropas. Köln, 1954. Bd. 1.

Hellmann M. Der Deutsche Orden im politischen Gefüge Alt-Livland // Zeitschrift für Ostforschung. 1991. Bd. 40. H. 5. S. 481–489.

Hellmann M. Die Stellung des livländischen Ordenzweigs zur Gesamtpolitik des Deutschen Ordens vom 13. bis zum 16. Jahrhundert // Von Akkon bis Wien. Studien zur Deutschordensgeschichte vom 13. bis zum 20. Jahrhundert. Festschrift zum 90. Geburtstag von Althochmeister P. Dr. Marian Turnier am 21. Oktober 1977 / Quellen und Studien zur Gesschichte des Deutsschen Ordens. Marburg. 1978. Bd. 20. S. 6–13.

Hellmann М. Die Verfassungsgrundlagen Livlands und Preussens im Mittelalter // Ostdeutsche Wissenschaft, 1956/1957. Bd. 3/4. S. 78–108.

Hellmann M. Grundzüge der Geschiche Litauens. Darmstadt, 1976.

Hellmann M. Livland und das Reich // Felder und Vorfelder russischer Geschichte. Freiburg, 1985. S. 61–75.

Hellmann M. Livland und das Reich: das Problem ihrer gegenseitigen Beziehungen. München, 1989.

Hellmann M. Sozialer und wirtschaftlicher Wandel in Alt-Livland im 14. Jahrhundert // Gesellschaftsgeschichte. München, 1989. Bd. 1.

Hennig E. Geschichte der Stadt Goldingen in Kurland. Mitau, 1809. Bd. 1.

Hollihn G. Die Stapel- und Gästepolitik Rigas in der Ordenszeit (1201–1562). Ein Beitrag zur Wirtschaftsgeschichte Rigas in der Hansezeit // Hansische Geschichtsblätter. Bd. 60. 1935. S. 89–207.

Hubatsch W. Die deutsche Siedlung in Livland im Mittelalter. Deutsche Ostsiedlung im Mittelalter und Neuzeit (Studien zum Deutschbaltum im Osten. 1971. Bd. 8. S. 107–129.

Hupel A. W. Topographische Nachrichten von Lief- und Ehstland. Riga, 1774–1782.

Jähnig B. Der Entwicklung der Deutschordensherrschaften in Preussen und Livland in der ersten Hälfte des 14. Jahrhunderts // Festschrift für Knut Schulz zum 65. Geburtstag / Hg. v. F. Felton, K. Wesoły Aachen, 2002. S. 217–234.

Jähnig B. Die Verfassung der Domkapitel der Kirchenprovinz Riga // Kirchengeschichtliche Probleme des Pressenlandes aus Mittelalter und Früher Neuzeit. Marburg. 2001, S. 53–72.

Jähnig B. Funktionsbereiche der Deutschordensburg // Sztuka w kręgu zakonu krzyżackiego w Prusach i Inflantach. Toruń, 1995. S. 123–136.

Jähnig B. Gegenwärtige Editionsplanungen in Deutschland fur die Geschichte Pommers, Preussens und Livlands // Stan badan i potrzeby edicji źródłowych dla historii Pomorza i innych krajów poludnowej strefy bałtyckiej. Toruń, 1995. S. 163–173.

Jannau H. V. Geschichte von Liefland und Ehstland, pragmatisch vorgetragen. Riga, 1793. Bd. 1.

Johannsen P. Baltasar Russow als Humanist und Geschichtsschreiber. (Quellen und Studien zur baltischen Geschichte 14). Köln, 1996.

Johannsen P. Die Bedeutung der Hanse für Livland // Hansische Geschichtsblätter. Bd. 65/66. 1940/41.

Johansen P. Der hansische Rußlandhandel, insbesondere nach Novgorod, in kritischer Betrachtung // A. von Brandt u. a. Die deutsche Hanse als Mittler zwischen Ost und West. Köln; Opladen, 1963. S. 39–57.

Johansen P. Ein Verzeichnis der Ordenbeamten und Diener im Gebiet Fellin. 1554 // Sitzungsberichte zu Pemau. Dorpat. 1926–1929. Bd. 9. S. 121–132.

Johansen P. Novgorod und die Hanse // Städtewesen und Bürgertum als geschichtliche Kräfte. Gedächtnisschrift für Fritz Rörig, Lübeck, 1953. S. 121–148.

Johansen P. Ordensmeister Plettenberg in Reval // Beiträge zur Geschichte Estlands. 1926/1927. Bd. 12. S. 100–115.

Kentmann R. Livland im russisch-litauschen Konflikt. Die Grundlegung seiner Neutralitätspolitik. 1494–1514. Marburg, 1929.

Kienitz O. Schlachten bei Macholm und Pleskau. Ein Denkmal Plettenbergs. Riga, 1849.

Kirschner W. The rise of the Baltic question. Newark, 1954.

Kivimäe J. Narva küsimus Liivi ordu politikas aastail 1494–1535 // Eesti NSV Teaduste Akadeemia toimetised. Ühiskonnateadused. 1981. Bd. 30. S. 29–42, 179–192.

Klavins K. Väcu ordepa aiztäveSanas traktäts // Latvijas vesture. 1994. № 4/5. S. 13–20.

Klocke Fr. V. Wolter von Plettenberg und das Schicksal Alt-Livlands // Heimat und Reich. 1939. S. 17–26.

Koneczny F. Walter von Plettenberg, Landmistrz Inflantcki, wobec Zakonu niemeckiego, Litwy i Moskwy 1500–1525. Kraków, 1891.

Kostrzak J. Die Ständeprobleme in Altlivland im 15. Jahrhundert // Die Anfänge der ständischen Vertretungen in Preussen und seinen Nachbarländern. München, 1992. S. 151–157.

Kroeger G. Erzbischof Silvester Stodewescher und sein Kampf mit dem Orden um die Herrschaft über Riga, Mitteilungen aus der livlandischen Geschichte. 1930. Bd. 24. S. 147–280.

Kuhles J. Wolters von Plettenberg Haltung zur Reformation und Säkularisation Livlands // Wolter von Plettenberg und das mittelälterische Livland / Hg. v. N. Angermann und I. Misäns. Lüneburg, 2001. S. 33–52.

Kwiatowski S. Quellen zur Geschichte des Deutschen Ordens in Preussen, im Reich und in Livland // Stan badan i potrzeby edicji źródłowych dla historii Pomorza i innych krajów poludnowej strefy bałtyckiej. Toruń, 1995. S. 9–29.

Lenz W. Auswärtige Politik des livländischen Ordensmeisters Wolter von Plettenberg bis 1510. Riga, 1928.

Lenz W. Die ausgelagerten Bestände des Revaler Stadtarchivs // Jahrbuch des baltischen Deutschtums. 1986. Reval, 1987. Bd. 34. S. 7–12.

Lenz W. Jahann Freitag von Loringhoven // Westfälische Lebensbilder. 1962. Bd. 9.

Löwis of Menar K. v. Burgenlexikon für Alt-Livland. Riga, 1922.

Lückerath, Carl. Paul von Rusdorf, Hochmeister des Deutschen Ordens 1422–1441. August. Bad Godesberg, 1969.

Merkel G. Vorzeit Livlands. Bd. 1

Mettig K. Zur Verfassungsgeschichte des Rigaischen Domkapitels, Mitteilungen aus dem Gebiete der Geschichte Liv-, Est-und Kurlands. Bd. 12. 1875. S. 509–537.

Michels G. Der Deutsche Ordn in der Zeit der Kalmarer Union. 1397–1521 // Zeitschrift für Ost- und Mitteleuropasforschung. 2000., Bd. 49. H. 3. S. 452.

Militzer K. Die Aufnahme von Ritterbrüder in den Ritterorden. Ausbildungsstand und Aufnahmevoraussetzungen // Das Kriegswesen der Ritterorden im Mittelalter. Toruń, 1991. S. 7–12.

Misäns l. Der Ständetag als Instrument hansischer Politik der livlandischen Städte // Hansische Geschichtsblätter. 2001. Bd. 119.

Misäns l. Der Ständetag. Eine Hansische und territoriale Institution in Alt-Livland // Nort-Ostarchiv. 1998. Bd. 7.

Misäns I. Die Städte als politischer Faktor in Livland zur Hansezeit // Städtisches Leben im Baltikum zur Zeit der Hanse. Lüneburg, 2003. S. 21–42.

Misäns I. Wolter von Plettenberg und der livländische Landtag // Wolter von Plettenberg und das mittelalterische Livland / Hg. v. N. Angermann und I. Misäns. Lüneburg, 2001. S. 55–72.

Misäns I. Zusammenarbeit und Konkurenz. Riga, Dorpat und Revel auf den Inländischen Ständetagen // Genossenschaftliche Strukturen in der Hanse. Köln, 1999. S. 273–285.

Misäns I. Die späten Anfänge städtischer Zusammenarbeit in Alt-Livland. S. 89–97.

Mortensen G. Preussen und Livland m 1400. Beiträge zur Kenntnis der nordöstlichen Mitteleuropa um 1400 // Zeitschrift für Ostforschung. Bd. 9. 1960. H. 2–3.

Mugureviös E. Archeologische Zeugnisse der Entwicklung der Bauart der Inländischen Ordensburgen im Territorium Lettlands // Senas apmetnes Latvijas teritorija. Riga, 1994. S. 108–109.

Mugurevics E. Die militärische Tdtigkeit des Schwertbruderordens (1202–1236) // Das Kriegswesen der Ritterorden im Mittelalter (Ordines militares. Colloquia Torunensia Historica VI). Toruń, 1991. S. 125.

Mühle E. Deutschbaltische Geschichtsschreibung zum livländischen Mittelalter im Kontext der politischen Entwicklungen der 1920 er bis 1950 er Jahren // Journal of Baltic Studies. 1999. Vol. 30. S. 353–390.

Mühlen H. von zur. Die Rolle Livlands in der deutschen und europäischen Geschichte // Die Deutschen im Baltikum. Fünf Vorträge. München, 1991. S. 19–41.

Mühlen H. von zur. Livland von de Christianisierung bis zum Ende seiner Selbstständigkeit (etwa 1180–1561) // Deutsche Geschichte im Osten Europas. Baltische Länder / Hg. v. G. von Pistohlkors. Berlin, 1994. S. 25–172.

Neitmann K. Absetzung des Ordensmeisters von Livland Johann Woltus von Herse // Ostdeutsche Gedankstage. 1995. Bd. 15. S. 285–288.

Neitmann K. Politik und Kriegsführung des Hochmeisters Paul von Rusdorf 1422/1423 // Zeitschrift ftlr Ostforschung. 1985. Bd. 34. S. 330–378.

Wolter von Plettenberg und das mittelälterische Livland / Hg. v. N. Angermann und I. Misäns. Lüneburg, 2001.

Neitmann K. Riga und Wenden als Residenzen des livländischen Landmeisters im 15. Jahrhundert // Stadt und Orden. Das Verhältniß des Deutschen Ordens zu den Städten in Livland, Preußen und im Deutschen Reich / Hg. v. U. Arnold. Marburg, 1993. S. 59–93.

Neitmann K. Um die Einheit Livlands. Der Griff des Ordensmeisters Bemdt von dem Borch nach dem Erzstift Riga um 1480 // Deutsche im Nordosten Europas. Köln; Wien, 1991. S. 109–137.

Neitmann S. Von der Grafschaft Mark nach Livland. Ritterbrüder aus Westfalen im livländischen Deutschorden. Köln. Weimar, Wien, 1993.

Niitemaa V. Die undeutsche Frage in der Politik der livländischen Städten im Mittelalter. Helsinki. 1949.

Novgorod. Wirtschaft, Politik und Kultur im Ostseeraum vom frühen Mittelalter bis ins 20. Jahrhundert. Norbert Angermann zum 60. Geburtstag / Hg. von Ortwin PELC und Gertrud PICKHAN. Lüneburg, 1996.

Nowak Z. H. Die politischen Verhältnisse zwischen dem Deutschen Orden und den Staaten der Kalmarer Union // Der Deutsche Orden in der Zeit der Kalmarer Union. Torun, 1999.

Nowak Z. H. Rechtliche und politische Beziehungen zwischen dem Deutschen ordn und Hanse // Die preussischen Hansestädte und ihre Stellung im Nort- und Ostseeraum. 1999.

Paravicini W. Zeitenwende, EdeHeute aus dem Ordensland Preussen und Livland im Westeuropa des 15. Jahrhunderts // Reich, Regionen und Europa im Mittelalter und Neuzeit. FS Peter Moraw. Berlin, 2000. S. 413–442.

Piirimae P. State, landlord and orders in old Livonia // Kleio. 1995. 3/13. V. 16–25.

Pistohlkors G. V. Wolter von Plettenberg — der Ordensmeister Altlivlands im Umbruch vom Mittelalter zur Neuzeit // Nachrichtenblatt der baltischen Ritterschaften. 1986. Bd. 61. S. 37–41.

Polska a Inflanty. Gdynia, 1938.

Raba J. Der Außenhandel als Faktor der russischen Außenpolitik an der Schwelle der Neuzeit // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. Berlin, 1980.

Rathlef G. Verhältnis des livländischen Ordens zu den Landesbischöfen und zur Stadt Riga im dreizehenten und in der ersten Hälfte des vierzehenten Jahrhunderts. Dorpat, 1875.

Rauch G. von. Stadt und Bistum Dorpat zum Ende der Ordenszeit, Zeitschrift für Ostforschung. 1975. Bd. 24. S. 577–626.

Riis □. Die Administration Estlands // Die Rolle der Ritterorden in der mittelalterlichen Kultur / Hg. V. Z.H. Nowak, Torun, 1985. S. 117–127.

Raudkivi P. Der Weg von Akkon nach Wien über Livland // Hansische Geschichtsblätter. 1996. Bd. 114.

Reval: Handel und Wandel vom 13. zum 20. Jahrhundert. Lüneburg, 1997.

Richter A. von Die Geschichte der dem russischen Kaiserthum einverleibten deutschen Ostseeprovinzen bis zur Zeit ihrer Vereinigung demselben. Riga, 1851. Bd. 1.

Ritscher A. Reval an der Schwelle zur Neuzeit (1510–1535). Bonn, 1998. Bd. 1: Vom Vorabend der Reformation bis zum Tode Wolters von Plettenberg.

Ritterbrüder im livländischen Zweig des Deutschen Ordens. Hg. v. L. Fenske und K. Militzer. Köln, 1993.

Rutenberg O. von Geschichte von Ostseeprovinzen Liv-, Est- und Kurland. Leipzig, 1860. Bd. 2.

Sach M. Hochmeister und Großfürst. Die Bezieungen zwischen dem Deutschen Orden in Preußen und dem Moskauer Staat um Wende zur Neuzeit. Stuttgart, 2002.

Samsonowicz H. Der Deutsche Orden als Faktor des nordeuropaischen Wirtschaftssystem in der Zeit der Kalmarer Union // Der Deutsche Orden in der Zeit der Kalmarer Union. 1999.

Samsonowicz H. Der Einfluß des Ostseehandels auf die Entwicklung der Regionen Osteuropas im frühen und hohen Mittelalter // Zwischen Lübeck und Novgorod. Wirtschaft. Politik und Kultur im Ostseeraum vom frühen Mittelalter bis ins 20. Jahrhundert. Norbert Angermann zum 60. Geburtstag / Hg. v. O. Pelc und G. Pickhan. Lüneburg, 1996. S. 59–88.

Samsonowitsch H. Der Deutsche Orden und die Hanse // Die geistlichen Ritterorden Europas. Sigmaringen, 1980. S. 317–328.

Schiemann T. Plettenberg // Allgemeine Deutsche Biographie. Leipzig, 1888. Bd. 26. S. 282–288.

Schiemann T v. Russland, Polen und Livland bis ins 17. Jahrhundert. Berlin, 1887. Bd. 2.

Schildhauer J., Fritze K., Stark W. Die Hanse. 4. Aufl. Berlin, 1981.

Schirren K. v. Walter von Plettenberg. Riga, 1908.

Schlözer A. L. Allgemeine nordische Geschichte. Halle, 1771.

Schlözer K. Die Hansa und der Deutsche Ritter-Orden in den Ostseeländem. Berlin, 1851.

Schlözer K. v. Verfall und Untergang der Hansa und des Deutschen Ordens in den Ostseeländem. Berlin, 1853.

Schmidt O. Rechtsgeschichte Liv-, Est- und Curlands / Hg. v. E. v. Nottbeck. Dorpat, 1894.

Schumacher B. Die Burgen in Preussen und Livland. Wurzburg, 1962.

Schwabe A. Grundriss der Agrargeschichte Lettlands. Riga, 1928.

Schwartz R. Die Wahlen der livlandischen Ordensmeister // Mitt. A.d. liv. G. 1886. Bd. 13. H.3. S. 453–468.

Selart A. Livland und die Rus' im 13. Jahrhundert. Köln; Weimar; Wien, 2007.

Selart A. Zur Sozialgeschichte der Ostgrenze Estlands im Mittelalter // Zeitschrift für Ost-Mitteleuropas Forschung. 1998. Bd. 47. H. 4. S. 520–543.

Sennig A. Beiträge zur Heeresverfassung und Kriegsftlhrung Altlivlands zur Zeit seines Untergangs. Jena, 1932.

Seraphim E. Geschichte von Livland. Bd. 1: Das livländische Mittelalter und die Zeit der Reformation. Gotha, 1906.

Seraphim E. Livländische Geschichte von der "Aufsiedelung" der Lande bis zur Einverleibung in das russische Reich. Reval, 1897. Bd. 1.

Seraphim, A. Zur Geschichte und Kritik der angeblichen Statuten des Hochmeisters Werner von Orseln // Forschungen zur brandenburgischen und preussischen Geschichte Bd. 28. 1915.

Stavenhagen O. Der Kampf des deutschen Ordens in Livland um den livlandischen Einheitsstaat im 14. Jahrhundert// Baltische Monatsschrift. Bd. 53. 1902. S. 146–159; 209–228.

Stavenhagen O. Der letzte Reinländer unter dem obersten Gebietiger des Deutschen Ordens in Livland // Jahrbuch für Genealogik, Heraldik und Sphragistik. 1895. Mitau, 1896. S. 135–139.

Stavenhagen O. Die Mitbrüder des Deutschen Ordens in liv land uns das von ihnen getrafene Abzeichen des Ordens-Mitbrüder, in: Sitzungzberichten der Gesrellschaft für Geschichte und Altertumskunde des Ostseeprovinz Russlands füdas Jahr 1895. Riga, 1896.

Stavenhagen O. Johann Woltus von Herse. 1470–1471, Meister des Deutschen Ordens zu Lievland // Mitteilungen aus dem Gebiet der Geschichte Liv-, Est- und Kurlands. 1900. Bd. 17. H. 1. S. 1–88.

Stavenhagen О. Livland und Sclacht bei Tannenberg // Baltische Monatsschrift. 1902. Bd. 54. H. 10. S. 235–265; H. 11. S. 310–336; H. 12. S. 365–381.

Stern C. Separatvertrag zwischen Pleskau und Stift Dorpat 1509 // Mitteilungen aus der baltischen Geschichte. 1939. Bd. 1. H. 3.

Stern K. Der Kleinkrieg — die Ostgrenze im 15. Jahrhundert // Baltische Monatschrift. 1937. S. 69–79.

Stern K. Livlands Ostgrenze im Mittelalter vom Peipus bis zur Duna // Mitteilungen… Riga, 1924–1926. Bd. 23. S. 195–240.

Sterns I. Die Anfänge der Vassalenguter im mittelalterischen Lettland // LVIZ. 1994. 3/12. S. 130–171 (lat.)

Studien über die Anfänge der Mission in Livland. Vorträge und Forschungen vom Konstanzer Arbeitskreis für mittelalterliche Geschichte. Sonderband 37 / Hg.v. M. Hellmann. Sigmaringen, 1989.

Sväbe A. Grundriß der Agrargeschichte Lettlands. Riga, 1928.

Tiberg E. Moscow, Livonia and Hanseatic Leage 1487–1550. Stockholm, 1995.

Tiberg E. Moskau, Livland und Hanse 1487 bis 1547 // Hansische Geschichtsblätter. 1975. Bd. 93. S. 13–70.

Transehe-Roseneck A. v. Die ritterlichen Livlandfahrer des 13. Jahrhunderts / Hg. v. W. Lenz. Marburg, 1960.

Tuulse A. Die Burgen in Estland und Lettland. Dorpat, 1942.

Urban W. The Frontier Thesis and the Baltic Crusades // Crusade and Conversion on the Baltic Frontier, 1140–1500. Aldershot, 2001. P. 45–71.

Urban W. The Organisation of the Defense of the Livonian Frontier // Speculum. A Journal of Medieval Studies. 1973. Vol. 48. № 3. P. 515–532.

Urban W. The Teutonic Knigthts and Baltic Crusades // Historian. 1994. Vol. 56/3. P. 519–530.

Vahtre S. Kroniki bałtyckie (inflanckie) XIV–XVIII w. jako v irodla historyczne. Stan badan //Zapiski Historyczne, T. 34: 1969. Z. 4. S. 661–667.

Vasmanis D. Einblick in die schriftlichen Geschichtsquellen und die lettische Historiographie über Altlivland // Wolter von Plettenberg und das mittelälterische Livland / Hg. v. N. Angermann und I. Misäns. Lüneburg, 2001. S. 145–158.

Vegesack S. Die Gesandschaften Wolters von Plettenberg an den Großfürsten von Moskau in den Jahren 1494–1497 // Baltische Monatsschrift. 1913. Bd. 75. H. 5. S. 315–340.

Vogelsang R. Reval und der Deutsche Orden: Zwischen städtischer Autonomie und landesherrlicher Gewalt // Stadt und Orden. Das Verhältniß des Deutschen Ordens zu den Städten in Livland, Preußen und im Deutschen Reich / Hg.v. U. Arnold. Marburg, 1993. S. 34–58.

Vogtherr H.-J. Livlandhandel und Livlandverkehr Lübecks am Ende des 15. Jahrhunderts // Femhandel und Handelspolitik der baltischen Städte in der Hansezeit. 2001.

Warnke Ch. Der Handel mit Wachs zwischen Ost- und Westeuropa im frühen und hohen Mittelalter. Voraussetzungen und Gewinnmöglichkeiten, in: Untersuchungen zu Handel und Verkehr der vor- und frühgeschichtlichen Zeit in Mittel- und Nordeuropa. Teil IV. Der Handel der Karolinger- und Wikingerzeit / Hg. Von K. Düwel u. a., Göttingen, 1987. S. 545–569.

Weczerka H. Verkehrsnetz und Handelsgüter der Hanse, in: Hanse in Europa. Brücke zwischen den Märkten, 12.–17. Jahrhundert, Ausstellung des Kölnischen Stadtmuseums 9. Juni–9. September 1973. Köln, 1973. S. 39–56, 419–421.

Weczerka H. Von Pommern bis zum Baltikum // Die Hanse im Ostseeraum, 12. bis 17. Jh. Ausstellung der Nordostdeutschen Landsmannschaften 7. bis 23. September 1983. Bonn, 1983. S. 24–39.

Willegerod J.-E.-R. Geschichte Estlands. Reval, 1830.

Wimmer E. Livland — ein Problem der habsburgisch-russischen Beziehungen zur Zeit Maximilians I // Deutschland-Livland-Russland. Beiträge aus dem Historischen Seminar der Universität Hamburg / Hg. v. N. Angermann. Lüneburg, 1988. S. 53–110.

Witthöft H. Maßverständniß und Maßgenauigkeit im Handel des Deutschen Ordens zwischen Livland / Novgorod und Lübek / Flandern um 1400 — aus Handelsrechnungen des Großschäfferei Köningsberg. FS Hermann Kellenbenz. Bd. 1. 1978.

Witthöft H. Der Export Lüneburger Salzes in den Ostseeraum während der Hansezeit // Die Hanse und der deutschen Osten / Hg. N. Angermann, Lüneburg, 1990. S. 41–65.

Wittram R. Baltische Geschichte. Die Ostseelande Livland, Estland, Kurland 1180–1918. Grundzüge und Durchblicke. München, 1954.

Иллюстрации

Ливонские женщины. Акварель А. Дюрера. 1521 г.

Новгородцы. Фрагмент новгородской иконы. 1467 г.

Данцигский купец Георг Гизе. Портрет работы Ганса Гольбейна Младшего. 1532 г.

Любек. Гравюра «Хроники» Г. Шеделя. 1493 г.

Ливония на карте Олауса Магнуса («Карта маритима»). Фрагмент. 1539 г.

Любекский шиллинг 1433 г.

Ганзейская печать Гамбурга. Оттиск. 1306 г.

Ганзейский купец. Медная панель из Музея Николая Коперника в Торуни. Конец XV в.

Ганзейский двор в Антверпене. Гравюра XVI в.

Эмблема новгородской конторы Ганзы из ратуши в Любеке. XVII в.

Надгробие магистра Вольтера фон Плеттенберга. (Не сохранилось). XVI в.

Венден резиденция ливонских магистров. Современное фото

Старый Таллин (Ревель). Современное фото

Великий князь Московский Иван III. Гравюра А. Тэве. 1575 г.

Большая государственная печать. 1497 г.

План Москвы. Раскрашенная гравюра из издания С. Герберштейна XVI в.

Император Фридрих III Габсбург. Фрагмент картины Г. Бургмайра (?). Кон. XV — нач. XVI в.

Франкфурт-на-Майне. Фрагмент гравюры XVI в.

Корона Священной Римской империи

Император Максимиллиан I. Портрет работы А. Дюрера. 1519 г.

Прием русских послов императором Максимиллианом I. Гравюра нач. XVI в.

Король Венгрии Матвей Корвин. Раскрашенная гравюра из издания А. Хесса «Венгерской хроники». 1488 г.

План Вильно. Фрагмент раскрашенного гравированного плана из издания Г. Брауна и Ф. Гогенберга «Civitates Orbis Terrarum». Liber 3. Köln: Bertram Buchholtz. 1581 г.

Великий князь Литовский и король Польский Александр Ягеллончик. Гравюра нач. XVI в.

Вид Кракова. Гравюра «Хроники» Г. Шеделя 1493 г.

Замок Нарвы. Фото автора

Артиллерийское орудие. Рисунок немецкой рукописной книги конца XV в.

Ивангород. Вид с башни орденского замка. Почтовая открытка нач. XX в. из коллекции автора

Охота на пушного зверя для продажи купцам Немецкого подворья в Новгороде. Резная деталь скамьи «новгородских гостей» в церкви св. Иоанна в Штральзунде. Вт. пол. XIV в.

Пытки и казни. Немецкие гравюры XVI в.

Вымышленные бесчинства русских войск в Ливонии. Гравюра немецкого «летучего листка» времен Ливонской войны

Новгородское войско. Фрагмент новгородской иконы 1467 г.

Взятие Ивангорода шведскими войсками: осада, штурм, вывод пленных, отплытие на кораблях. Лицевой летописный свод. 1560–1570-е гг.

Примечания

1

Орден меченосцев — один из духовно-рыцарских орденов, получил название по эмблеме в виде красного меча на белом фоне, которая вместе с уставом ордена тамплиеров была пожалована ему римским папой Иннокентием III. Подробнее см.: Bunge F-G. Der Orden der Schwertbrüder, dessen Stiftung. Verfassung und Auflösung. Leipzig. 1875; Benninghoven F. Der Orden der Schwertbrüder, Fratres Militie Christi de Livonia. Köln. 1965; Mugurevics E. Die militärische Tätigkeit des Schuertbrüderordens (1202–1236) // Das Kriegswesen der Ritterorden im Mittelalter. Toruń. 1991. S. 125–130.

2

Более точно: «Немецкий орден в Ливонии» (der Deutsche Orden in Livland) или «ливонское ответвление Немецкого ордена» (der livländische Zweig des Deutschen Ordens).

3

О немецком завоевании Ливонии: Чешихин Е. В. История Ливонии с древнейших времен. Рига, 1884–1887. Т. 1–3; Арбузов Л. Очерк истории Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. СПб., 1912. С. 7–23; Казакова Н. А., Шаскольский И. П. Русь и Прибалтика (ХІ–ХVІІ вв.). М., 1945; Christiansen Е. The Northern Crusades: The Baltic and Catolic frontier, 1100–1525. London, 1980; Górski К. Probleme der Christianisierung in Preussen. Livland und Litauen // Die Rolle der Ritterorden in der Christianisierung und Kolonisierung des Ostseegebiets. Toruń, 1983. S. 9–34; Studien über die Anfänge der Mission in Livland. Vorträge und Forschungen vom Konstanzer Arbeitskreis für mittelalterliche Geschichte. Sigmaringen, 1989; Хеш Э. Восточная политика Немецкого ордена в XIII в. // Князь Александр Невский и его эпоха: Материалы научно-практической конференции. СПб., 1995. С. 65–74; Назарова Е. Л. Ливония между империей и Русью (конец XII — начало XIII в.) // Славяне и их соседи; Сб. статей. М., 1998. С. 64–79; Она же. Крестовый поход на Русь в 1240 г. // Восточная Европа в исторической ретроспективе: К 80-летию В. Т. Пашуто. М., 1999. С. 190–121; Матѵзова В. И. Назарова Е. Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. — 1270 г. Тексты, перевод, комментарии. М., 2002.

4

Moora А. Peipsimaa etnilisest ajaloost (К истории эстонцев с побережья озера Пейпус). Tallinn, 1964. S. 37; Selart А. Zur Sozialgeschichte der Ostgrenze Estlands im Mittelalter. S. 526–533.

5

Stern K. Der Kleinkrieg um die Ostgrenze im 15. Jahrhundert // Baltische Monalschrift (далее — BM). 1937. S. 69–79.

6

Селарт А. Роль Пскова в внутриливонской войне конца XIII — начала XIV в. // Псков в российской и европейской истории. К 1100-летию первого летописного упоминания. М., 2003. Т. 1. С. 173–179.

7

О русско-ганзейской торговле см.: Goetz L. К. Deutsch-russische Handelsgeschichte des Mittelalters. Lübeck, 1922; Johansen P. Der hansische Rußlandhandel, insbesondere nach Novgorod, in kritischer Betrachtung // Die Deutsche Hanse als Mittler zwischen Ost und West. Köln. 1963. S. 39–57; Хорошкевич А. Л. Торговля Великого Новгорода с Прибалтикой и Западной Европой в ХІV–ХV веках. М., 1963; Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в. Л., 1975; Tiherg E. Moskau. Livland und Hanse 1487 bis 1547 // Hansische Geschichtsblätter (далее — HGbl). 1975. Bd. 93. S. 13–70; Рыбина Е. А. Иноземные дворы в Новгороде XII–XVII вв. М., 1986; Angermam N. Die deutschen Kaufleute im mittelalterlichen Novgorod und Pleskau // Deutsche im Nordosten Europas. Köln; Wien, 1991. S. 59–86; Tiberg E. Moscow, Livonia and the Hanseatic League 1487–1550. Stockholm, 1995; Angermann N. Novgorod und seine Beziehungen zur Hanse // Europas Städte zwischen Zwang und Freiheit. Die europäische Stadt um die Mitte des 13. Jahrhunderts. Regensburg. 1995. S. 189–202: Рыбина E. А. Торговля средневекового Новгорода. Историко-археологические очерки. Великий Новгород. 2001; Novgorod: Markt und Kontor der Hanse. Köln. 2002.

8

Замысловский Е. Гербернштейн и его историко-географические известия о России. СПб., 1884. С. 372–373.

9

Angermann N. Livländisch-russische Beziehungen im Mittelalter // Wolter von Plettenberg und das mittelälterische Livland. Lüneburg. 2001. S. 129–144.

10

Грамоты Великого Новгорода и Пскова (далее — ГВНП). М.; Л., 1949. С. 111.

11

ГВНП. № 46. С. 83.

12

Angermann N. Die Stellung der livlandischen Städte in der hansischen Gemeinschaft // HGbl. 1995. Bd. 113. S. 119–121. 123.

13

Н. А. Казакова полагала, что причину тому надо искать в отсутствии у летописцев интереса к экономике в целом (Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. С. 18), в то время как западноевропейские специалисты склонны видеть в том влияние конфессиональных установок, которые предписывали русским как можно меньше общаться с «латинянами» (Nооnаn T. S. Medieval Russia, the Mongols, and the West: Novgorod's Relations with the Baltic, 1100–1350 // Medieval Studies. 1975. Vol. 37. P. 322).

14

Савельев П. С. Очерк путешествия в Прибалтийские страны. Великий Новгород и Псков, совершенного рыцарем Гильбертом де Ланноа в 1412–1413 годах // Известия русского географическою общества. СПб., 1850. Вып. 1. С. 16.

15

Angermann N. Die hansisch-russische kulturelle Begegnung im mittelalterlichen Novgorod // Norwegen und die Hanse. Wirtschaftliche und kulturelle Aspekte im europäischen Vergleich. Frankfurt a. M., 1994. S. 191–214.

16

Сквайрс E. P. Фердинанд С. H. Ганза и Новгород: языковые аспекты исторических контактов. M., 2002. С. 115–154.

17

Меховский M. Трактат о двух сарматиях. М.; Л., 1936. С. 108.

18

Максимов П. Н. Зарубежные связи в архитектуре Новгорода и Пскова XI — начала XVI веков // Архитектурное наследство. 1960. Т. 12. С. 36.

19

Псковская 3-я летопись (далее — П3Л) // Псковские летописи. М., 1955. Т. 2. С. 110.

20

Псковская 2-я летопись (далее — П2Л) // Псковские летописи. М., 1955. Т. 2. С. 36.

21

ПЗЛ. С. 124.

22

Akten und Rezesse der Inländischen Ständetage. Abt. 1 (далее — AR 1). Riga, 1907. № 368.

23

ГВНП. № 78. С. 346.

24

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. С. 61.

25

Назарова Е. Л. Из истории псковско-латгальского порубежья (округ Абрене в исторической ретроспективе) // Псков в российской и европейской истории. Т. 1. С. 190–191.

26

Первая Псковская летопись (далее — П1Л) // Псковские летописи. М., 1955. Т. 1. С. 46; П2Л. С. 47; ПЗЛ. С. 135–136.

27

Liv-. Est- und Kurländisches Urkundenbuch. Abt. 1 (далее — LEKUB 1). Riga; Moskau. 1889. Bd. 9. № 389. 395, 435.

28

LEKUB I. Bd. 11. Riga, Moskau, 1889. № 27.

29

Ibid. № 327.

30

Livländische Güterurkunde (aus den Jahren 1207–1500). Riga, 1908. Bd. 1. № 443. S. 397.

31

ПЗЛ. С. 233.

32

LEKUB 1. Bd. 5. № 2142. S. 234; № 2150. S. 248.

33

Хорошкевич А. Л. Россия в системе международных отношений. С. 39.

34

Nolte H.-H. «Drang nach Osten». Sowjetische Geschichtsschreibung der deutschen Ostexpansion. Europäische Verlagsanstalt. Köln 1976, S. 124.

35

Большинство из сохранившихся ливонских хроник второй половины XVI — начала XVII в. было опубликовано в 30–60-х гг. XIX в. членами учрежденного в 1834 г. Рижского общества истории и древностей Остзейских губерний К. Э. Напьерским, Ф. Г. фон Бунге и К. И. А. Паукером. Они образовали две серии — «Monumenta Livonica Antiqua» (далее — MLA) и «Scriptores rerum Livonicarum» (далее — SRL). MLA содержит хроники: Thomae Hiärn's Ehst-, Ljf- und Lettländische Geschichte (MLA. Riga, Dorpat, Leipzig, 1835. Bd. 1.); Franz Nvenstaedt's Livländische Chronik nebst dessen Handbuch (MLA. Riga, Leipzig, 1839. Bd. 2.); Melchior Fuchs' Historia mutati regiminis et privilegiorum Civitatis Rigensium (MLA. Riga, Leipzig, 1844. Bd. 4. S. 729–804; Bartholomäus Grefenthal Livländische Chronik (MLA. Osnabrück, 1968. Bd. 5. S. 1–123). Во втором томе SRL представлены исторические сочинения Б. Рюссова, С. Геннига. Д. Фабрициуса, Г. Гелевега (Riga; Leipzig, 1853. Bd. 2). «Ливонская история» Бальтазара Рюссова была также выпущена отдельным изданием (Russow В. Balthasar Rilssow's Livländische Chronik. Reval, 1845). P. Гаусман и К. Хельбаум опубликовали хронику, составленную бывшим чиновником канцелярии Ливонского ордена Иоганном Реннером (Renner I. Johann Renner's Livländische Historien. Göttingen. 1876).

36

Freieherr von Taube A. «Der Untergang der livländischen Selbständigkeit»: die livländische Chronistik des 16. Jahrhunderts // Die Geschichte der deutschbaltischen Geschichtsschreibung. Köln; Wien. 1986. S. 24.

37

Erzold Е. Die Geschichtsschreibung der polnisch-schwedischen Zeit // Dic Geschichte der deutschbaltischen Geschichtsschreibung. S. 43–62.

38

Bosse Н. Aufklärung und Biedermeier mustern Plettenberg // Wolter von Pletenberg. der größte Ordensmeister Livlands. Lüneburg. 1985. S. 110–115.

39

Neuschaffer H. Die Geschichtsschreibung im Zeitalter der Aufklärung // Die Geschichte der deutschbaltischen Geschichtsschreibung. S. 63–85.

40

Гарлефф М. К вопросу о немецко-прибалтийской историографии (1860–1914) // Германия и Прибалтика. Рига. 1983. С. 95.

41

Schlozer К. V. Verfall und Untergang der Hanse und des Deutschen Ordens in den Ostseeländern. Berlin. 1853. S. 112.

42

Rutenberg О. v. Geschichte von Ostseeprovinzen Liv-, Est- und Kurland. Leipzig. 1860. Bd. 2. S. 282.

43

Kienitz O. Schlachten bei Macholm und Plcskau. hin Denkmal Plettenbergs. Riga. 1849. S. 68–69.

44

Plettenbergs Denkmal in der Kirche Wenden // Mal.G. Riga. 1855. ßd. 8. S. 327.

45

Neander I. Carl Schirren als Historiker // Die Geschichte der deutschbaltischen Geschichtsschreibung. S. 175–202.

46

Rachfahl F. Carl Schirreneine Lebensskizze // Schirren C. Zur Geschichte des Nordischen kiieges. Kiel. 1913. S. 14.

47

Schirren C. Wolter von Plettenberg. 2. Aufl. Riga. 1908.

48

Schirren С. I ivländische Antwort an Herrn Juri Samarin. Dorpat. 1869. S. 114.

49

Weis Н. Die historischen Gesellschaften // Die Geschichte der deutschbaltischen Gieschichtsschreibung. S. 121–139.

50

Poelschau А. Livländische Geschichtsliteratur 1883. Riga. 1884. S. 59.

51

Schiemann T. Russland. Polen und Livland bis ins 17. Jahrhundert. 2 Bd. Berlin. 1886–1887.

52

Arbusow L. Grundriß der Geschichte Liv-. Est- und Kurlands. Riga. 1918.

53

Siavenhagen О. Johann Woltus von Herse. 1470–1471, Meister des Deutschen Ordens zu Livland // Mitteilungen aus der Gebiet der Geschichte Liv-, Est- und Kurlands (далее — MaGGLEK). Riga, 1900. Bd. 17. H. 1. S. 1–88; Hausmann R. Über Verhällniß des Inländischen Ordens zum Römisch-deutschen Reich im 16. Jahrhundert // BM. 1907. Bd. 63. S. 1–6; Seraphim E. Geschichte von Livland. Bd. 1; Das livländische Mittelalter und die Zeit der Reformation. Gotha. 1906; Idem. Livländische Geschichte von der «Aufsiedelung» der Lande bis zur Eimerleibung in das russische Reich. Reval. 1897. Bd. 1.

54

Форстен Г. В. Борьба из-за господства на Балтийском море в XV и XVI столетиях. СПб., 1884; Он же. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1647); В 2. СПб., 1893–1894.

55

Heime J. Beiträge zur Aufklärung der Abstammung des Heermeisters des Deutschen Ordens in Livland Wolter von Plettenberg // Deutscher Herold. 1914. № 4. S. 4; Klocke F. v. I'atrizische Schlößen des rittenbtlrtigen Geschlechts von Plettenberg // Deutscher Herold. 1914. № 7. S. 3–4. Та же направленность обнаруживается в краткой биографической справке, помещенной в многотомном энциклопедическом издании «Ostsee und Ostland», которое вышло в Германии уже в ходе войны: Buchholz А. Der Ordensmeister Plettenberg. Bild aus haitischer Vergangenheit // Ostsee und Ostland. Berlin; Scharlotenburg, 1917. Bd. 6.

56

Diederichs H. Wolter von Plettenberg // Revalischer Beobachter. 1914. № 109. S. 4.

57

Перефразированное римское крылатое выражение «sine ira et studio» («без гнева и пристрастия») приобрело обратное значение — «с гневом и пристрастием».

58

Vegesack S. Gesandschaften Wolters von Plettenberg an den Großfürsten von Moskau in den Jahren 1494–1497 // BM. 1913. Bd. 75, H. 5. S. 315–340.

59

Cosack H. Zur Geschichte der auswärtigen Verwirklichungen des Ordens in Livland 1478–1483 // Baltische Studien zur Archeologie und Geschichte. Riga, 1914. S. 203–240; Cosack H. Livland und Rußland zur Zeit des Ordensmeisters Johann Freitags // HGbl. Bd. 28. 1923. S. 1–60; Bd. 31. 1926. S. 72–115; Bd. 32. 1927. S. 81–121.

60

Лаппо-Данилевский А. С. Биографические сведения о Генрихе Латвийском по данным его собственной летописи // Библиографический вестник литературы, науки и искусства. СПб., 1888.

61

Чешихин Е. История Ливонии; В 3 т. Рига, 1884.

62

Cоловьев С. М. История России с древнейших времен в пятнадцати книгах. М., 1960. Т. 3. С. 19–20.

63

Костомаров Н. Северорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. СПб., 1863. Т. 1. С. 327–394; Никитский А. И. История экономического быта великого Новгорода. М., 1983. С. 283–284; Лаппо-Данилевский А. Критические заметки по истории народного хозяйства в Великом Новгороде и его области за ХІ–ХV вв. СПб., 1895. С. 8–9.

64

Stern К. Livlands Ostgrenze im Mittelalter. S. 195–240; Idem. Der Kleinkrieg um die Ostgrenze. S. 69–79; Idem. Separatvertrag zwischen Pleskau und Dorpat // Mitteillungen aus der hullischen Geschichte (далее — MaBG). 1939. Bd. 1. H. 3. S. 23–43.

65

Lenz W. Die auswärtige Politik des livländischen Ordensmagisters Wolter von Plettenberg bis 1510. Riga. 1928; Kentmann R. Livland im russisch-litauschen Konflikt. Die Grundlegung cmci Neutralitätspolitik. 1494–1514. Marburg. 1929.

66

Hehn J. v. Die deutsch-baltische Geschichtsschreibung 1918–1938/45 in Lettland // Geschichte der deutschbaltischen Geschichtsschreibung. S. 371–398.

67

Benninghoven F. Über Veröffentlichungen zur Geschichte des Deutschen Ordens // Zeitschrift für Ostforschung (далее — ZfO). 1994. Bd. 43. H. 3. S. 425–426.

68

Arbusow L. Wolter von Plettenberg // Baltische Monatshefte. 1935. № 2. S. 185–189.

69

Wittram R. Geschichte der baltischen Deutschen. Stuttgart. 1939; Johannsen P. Die Bedeutung der Hanse für Livland // HGbl. Bd. 65/66. Lübeck. 1940/41.

70

Hehn М. Die deutsch-baltische Geschichtsschreibung. S. 381.

71

Цит. по: Muhle E. Deutschbaltische Geschichtsschreibung zum Inländischen Mittelalter im kontext der politischen Lntwicklungen der 1920 er bis 1950 er Jahren // Journal of Baltic Studies. 1999, Vol. 30. P. 381.

72

Верховень Б. Ливонская война // Пропагандист и агитатор РККА. 1939. № 2. С. 49–58; Тельпуховский Б. Борьба русского народа за выход к Балтике в XIII–XVII вв. // Военный журнал. 1940, № 7. С. 19–24 и др.

73

Matusowa V. I. Zur Rezeption des Deutschen Ordens in Rußland // Vergangenheit und Gegenwart der Ritterorden. Toruń, 2001. S. 135–136.

74

Бахрушин С. В. Разгром немецкого ордена в Прибалтике Иваном IV // Исторический журнал. 1941. № 10/11. С. 71–77; Готье Ю. В. Балтийский вопрос в XIII–XVI вв. // Историк-марксист. 1941. № 6. С. 87–95; Тихомиров М. Н. Борьба русского народа с немецкими интервентами в XIII–XV вв. М., 1941; Грацианский Н. П. Борьба славян и народов Прибалтики с немецкой агрессией в Средние века: Пособие для учителей. М., 1943.

75

Покровский М. Н. Избранные произведения; В 4 кн. М. 1966. Т. 1. С. 28.

76

Подробнее: Кобрин В. Б. Под прессом идеологии // Вестник АН СССР. 1990. № 12. С. 25–40.

77

Wittram R. Die Ostseeländer Livland. Estland, Kurland. 1180–1918. München. 1954. S. 54–55; Johansen P. Novgorod und die Hanse // Städtewesen und Bürgertum als geschichtliche Kräfte. Gedächtnisschrift für Fritz Rörig, Lübeck, 1953. S. 121–148; Idem. Der hansische Rußlandhandel. S. 39–57.

78

Rauch G. v. Geschichte der baltischen Staaten. Stuttgart. 1970; Idem. Stadt und Bistum Dorpat zum Ende der Ordenszeit // ZfO. 1975. Bd. 24. S. 577–626; Lenz W. Johann Freitag von Loringhoven // Westfälische Lebensbilder. 1962. Bd. 9.

79

Hellmann М. Der Deutsche Orden in Livland // Die Rolle der Ritterorden in der mittelalterischen Kultur. Toruń, 1985. S. 105–116.

80

Idem. Altlivland und das Reich // Felder und Vorfelder russischer Geschichte. Freiburg, 1985. S. 61–75; Idem. Livland und das Reich: das Problem ihrer gegenseitigen Beziehungen. München, 1989; Idem. Sozialer und wirtschaftlicher Wandel in Alt-Livland im 14. Jahrhundert // Gesellschaftsgeschichte. München, 1989. Bd. 1.; Idem. Der Deutsche Orden im politischen Geftlge Alt-Livland // ZfO. 1991. Bd. 40. H. 5. S. 481–489.

81

Benninghoven F. Zur Rolle der Schwertbrüder und Deutschen Ordens im politischen Gefüge Alt-Livlands // ZfO. 1992. Bd. 41. H. 2. S. 161–185.

82

Ritterbrüder im livländischen Zweig des Deutschen Ordens / Hg. v. L. Fenske und K. Militzer. Köln. 1993.

83

Seitmann S. Von der Grafschaft Mark nach Livland. Ritterbrüder aus Westfalen im Inländischen Deutschorden. Köln; Weimar; Wien. 1993.

84

Историографический очерк: Angermann N. Der hansische Rußhandel. Zur I orsehungslage // Novgorod — Markt und Kontor der Hanse. S. 5–11.

85

Selart А. Livland und die Rus im 13. Jahrhundert.

86

Sach М. Hochmeister und Großfürst. Die Bezieungen zwischen dem Deutschen Orden in Preußen und dem Moskauer Staat um Wende zur Neuzeit. Stuttgart, 2002.

87

Историографический обзор: Хорошкевич А. Л. Россия в системе международных отношений. С. 33–57.

88

Biskup М. Der Deutsche Orden in Bahn der habsburgischen Politik in der zweiten Hälfte des 15. und zu Beginn des 16. Jahrhunderts // Ritterorden zwischen geistlicher und weltlicher Macht im Mittelalter. Toruń, 1990. S. 101–126.

89

Пашуто В. T. Истоки немецкой неофашистской концепции истории России // Вопросы истории. 1962. № 10. С. 61–79; Балязин В. Н. Россия и Тевтонский орден (первая четверть XVI в.) // ВИ. 1963. № 6. С. 63–65; Пашуто В. Т. Реваншисты — псевдоисторики России. М., 1971. С. 49–50, 140; Ючас М. А. Немецкий орден в трудах остфоршеров // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1987 год. М., 1989. С. 273–280.

90

Казакова Н. А., Шаскольский И П. Русь и Прибалтика; Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства второй половины XV в. М., 1952; Казакова Н. А. Русь и Ливония в 60–90-х гг. XV в. // Международные связи России до XVII в. Экономика, политика и культура: Сб. статей. М., 1961. С. 306–338; Балязин В. Н. Россия и Тевтонский орден. С. 60–72; Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы ХІV–ХVІ вв. М., 1963; Флоря Б. Н. Русско-польские отношения и балтийский вопрос в конце XVI — начале XVII в. М., 1973; Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения; Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV — начала XVI в. М., 1980.

91

Зимин А. А. Россия на рубеже ХV–ХVІ столетий. М., 1982; Алексеев Ю. Г. Государь всея Руси. Новосибирск. 1991.

92

Скрынников Р. Иван III. М., 2006; Борисов Н. Иван III. М., 2006.

93

Волков В. А. Войны Московской Руси конца ХV–ХVІ вв. М., 2001; Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. СПб., 2007.

94

Хорошкевич А. Л. Россия в системе международных отношении середины XVI века; Филюшкин А. И. Дискурсы Ливонской войны. С. 43–79.

95

Лурье Я. С. Русь XV века: отражение в раннем и независимом летописании // ВИ. 1993. № 11–12. С. 3–17.

96

Данные об архивах, где в настоящее время хранятся документы по истории Ливонского ордена: Ritterbrüder im livländischen Zweig des Deutschen Ordens. S. 834–836.

97

Hansen G. Katalog des Revales Stadtsarchivs. Reval, 1896; Lenz W. Die ausgelagerten Bestände des Revaler Stadtarchivs // Jahrbuch des baltischen Deutschtums. 1986. Bd. 34. 1987. S. 7–12.

98

Bergengrun А. Zur Geschichte des Archivs des Erzbistums Riga. Riga, 1896.

99

Index corporis historico-diplomaticus Livoniae. Estoniae Curoniae. Riga-Dorpat, 1835. Bd. 2 (далее — Index 2).

100

Юргинис Ю. M. Судьба архива Тевтонского ордена // Материалы международной научной конференции по источниковедению и историографии народов прибалтийских республик. Вильнюс, 1978. Т. 1. С. 21–30.

101

Зайд Т. Я. Характеристика изданий письменных источников по истории феодализма и Латвии // Источниковедческие проблемы истории народов Прибалтики: Сб. статей. Рига. 1970, C. 348.

102

Liv-, Est- und Kurländisches Urkimdenbuch. Abt. 2. 3 Bd. Hg. v. L. Arbusow. Riga; Moskau. 1900–1910 (далее — LEKUB 2).

103

Akten und Rezesse der livländischen Ständetage. Abt. 3 (1494–1535). Riga. 1910 (далее — AR 3).

104

Hanserecesse. Abt. 3: 1477–1530. Hg.v. D. Schäfer. Leipzig. 1888–1890. Bd. 3–5 (далее — AR 3).

105

Hansisches Urkundenbuch. Hg.v. K. Hohlbaum. K. Kunze. H.G. v. Rundstedt. W. Stein. Halle. Leipzig. München. Weimar. 1939. Bd. 10. 11 (далее — HUB).

106

MaGGLEK. Riga, 1849. Bd. 4.

107

Hildebrandt H. Melanges Russes. SPb., 1865. Bd. 4.

108

Rydberg O. S. Sverges traktater med främmande о magter, jämte andra dit hörande handelmgar. 5 t. Stockholm, 1877–1896.

109

Vetera Monumenta Poloniae et Lituaniae gentiumque finitimarum historiam illustrantia… Vol. 4: 1410–1572. Roma, 1777. (далее — VMPL).

110

Lietuvos Metrika (далее — LM). Vilnius, 2007. Kn. 5–6.

111

Chmel J. Regesta chronologico-diplomatica Friderici III Romanorum Imperatoris. Auszugms den Reichsregistraturbüchern… Wien. 1840 (далее — Chmel).

112

Сборник Русского исторического общества. СПб., 1882 Т. 35 (далее — РИО); Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссией). СПб., 1853. Т. 5 (далее — АЗР); ГВНП.

113

Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. 1. Памятники дипломатических сношений с империей Римской (далее — ПДС 1). СПб., 1851.

114

Новгородская 1-я летопись старшего и младшего изводов (далее — Н1Л) // Полное собрание русских летописей (далее — ПСРЛ). М., 2000. Т. 3.

115

Софийская 1-я летопись (далее — СІЛ); Софийская вторая летопись (далее — С2Л) // ПСРЛ.М., 2001. Т. 6. Вып. 1–2.

116

Псковская 1-я летопись (далее — П1Л) // Псковские летописи. М., Л., 1941. Вып. 1; Псковская 2-я летопись (далее — П2Л). Псковская 3-я летопись (далее — ПЗЛ) // Псковские летописи. М., 1955. Вып. 2.

117

Продолжение летописи по Воскресенскому списку (далее — Воскресенская летопись) // ПСРЛ. М., 2001. Т. 8.

118

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью (далее — Никоновская летопись) // ПСРЛ. М., 2000. Т. 12.

119

Нeleweg Н. Das rothe Buch inter archiepiskopalia // SRL. Bd. 2. S. 742–804.

120

Krantz A. Alberti Kranzii Wandaliae seu Wandalorum vera origine variis gentibus crebris e patria migrationibus et regnis. Frankfurt a. M., 1580.

121

Kock R. Reimar Kock's Chronik. Lübische Stadtsbibliothek. № 431–433. 3 Bd. Anno 1549. Фрагменты хроники Кока изданы: HR. Bd. 3. № 503; LEKUB 2. Bd. 1. № 646.

122

Бессуднова M. Б. Ливонская историография конца XV и начала XVI века // Проблемы всеобщей и отечественной истории. Воронеж, 2006. С. 72–86.

123

Eynne Schonne Hystorie van vunderlyken gescheffthen der herren tho Lyfflanth myth den tussen unde tartaren. Hg.v. K. Schirren // Archiv für die Geschichte Liv-, Est- und Kurlands. 1861, Bd. 8. H. 2. S. 113–265.

124

Arbusow L. Die Beziehungen des Deutschen Ordens zum Ablaßhandel seit 15. lahrhundert // Mitteilungen aus der Inländischen Geschichte. 1910. Bd. 20. S. 367–529; Benninghoven F. Rußland im Spiegel der livländischen Schonne Hystorie von 1508. Festgabe für Paul Johannsen. Marburg. 1963. S. 11–35.

125

Benninghoven F. Rußland im Spiegel der Inländischen Schönnen Hystorie. S. 13.

126

Deutsche Geschichte im Osten Europas. Baltische Länder. Berlin, 1994. Bd. 1.

127

Jähnig B. Zisterzienser und Ritterorden zwischen geistlicher und weltlicher Macht in Livland und Preußen zu Beginn der Missionszeit // Die Ritterorden zwischen geistlicher und weltlicher Macht im Mittelalter. Ordines militares. Colloquia Torunensia Historica V. Toruń, 1990. S. 71–86; Idem. Der Deutsche Orden und die Inländischen Bischöfen im Spannungsfeld vom Kaiser und Papst // Nord-Ostarchiv 1998. S. 47–63; Idem. Das Ringen zwischen Deutschen Orden und bischofischer Gewalt in Livland und Preussen // Römische Quartalschrift für christliche Altertumskunde und Kirchengeschichte. 2002. Bd. 97. S. 215–237; Idem. Der Entwicklung der Deutschordensherrschaften in Preussen und Livland in der ersten Hälfte des 14. Jahrhunderts // Festschrift ftir Knut Schulz zum 65. Geburtstag. Aachen, 2002. S. 217–234.

128

Biskup M. Livland als politischer Faktor im Ostseeraum zur Zeit der Kalmarer Union (1397–1521) // Der Deutsche Orden in der Zeit der Kalmarer Union 1397–1521. Ordines Militares-Colloquia Torunensia Historica X. Toruń, 1999. S. 99–132; Idem. Państwa zakonne nad Baltуkiem w XIII–XIV w. // Roskwit średniowiecznej Europ\. Warczawa, 2001. S. 425–467.

129

Inflantу w średniowieczu. Władztwa zakonu krzуżackiego l biskupów. Toruń. 2002. Рец.; Гончаров В. В. // ВИ. 2004. № 9. С. 169–170.

130

Misāns I. Zusammenarbeit und Konkurenz. Riga, Dorpat und Revel auf den Inländischen Ständetagen // Genossenschaftliche Strukturen in der Hanse. Köln, 1999. S. 273–285; Idem. Der Ständetag als Instrument hansischer Politik der livlandischen Städte // Hansische Geschichtsblatter N9. 2001; Idem. Die Städte als politischer Faktor in Livland zur Hansezeit // Städtisches I eben im Baltikum zur Zeit der Hanse. Lüneburg. 2003. S. 21–42.

131

Kreem J. The Town and its Lord Reval and the Teutonic Order (in the Fifteenth Century). Tallinn. 2002.

132

Понятие «ненемцы» в средневековой Ливонии не имело ничего общего с его националистической трактовкой, которая появилась лишь в ХІХ–ХХ вв. сначала в немецко-прибалтийской, а потом в национал-социалистической публицистике (Lem W. Undeutsch. Bemerkungen zu einem besonderem Begriff der baltischen Geschichte // Aus der Geschichte Alt-Livlands. Festschrift für Heinz von zur Mühlen zum 90. Geburtstag. Münster, 2004. S. 184).

133

О сельском хозяйстве Старой Ливонии см.: Schwabe А. Grundriss der Agrargeschichte Lettlands. Riga, 1928; Bosse H. Der livländische Bauer am Ausgang der Ordenszeit bis 1561 // MaLG. Riga. 1928–1933. Bd. 24. S. 281–511; Дорошенко В. В. Очерки по аграрной истории Латвии. Рига, 1960; Мызно-барщинное хозяйство в южной (латышской) части Лифляндии в XVI в. // СВ. М., 1963. Вып. 21. С. 122–140; М., 1964. Вып. 22. С. 100–115; Таrvеl Е. Der Haken. Die Grundlagen der Landnutzung und der Besteuerung in Lstland im 13–19. Jahrhundert. Tallinn. 1983; Angermann N. Livland im ausgehenden Mittelalter // Wolter von Plettenberg, der größte Ordensmeister Livlands. Lüneburg. 1985. S. 10–13.

134

Transehe-Roseneck А. v. Die Entstehung der Schollenpflichtigkeit in Livland // MaLG. 1927. Bd. 23. S. 485–574; Arbusow L. Die altlivländische Bauernrechte // MaLG. Bd. 23. S. 1–144, 634–645.

135

В числе наиболее известных исследований необходимо назвать: Fahne А. Livland und seine Geschlechter. Köln. 1875–1876; Gernei А. Forschungen zur Geschichte des balti-shen Adels. Bd. 1; Die harrisch-wierische Ritterschaft. Bd. 2; Die Anfänge der Inländischen Ritterschaft. Reval, 1893–1895; Transehe-Roseneck А. Zur Geschichte des Lehenwesens in livland // MaLG. Riga, 1908. Bd. 18; Sväbe А. Grundriß der Agrargeschichte Lettlands. Riga. 1928; Transehe-Roseneck А. Die ritterlichen Livlandfahrer des 13. Jahrhunderts. Marburg, 1960; Taravicini W. Zeitenwende. Edelleute aus dem Ordensland Preußen und Livland im Westeuropa des 15. Jahrhunderts // Reich. Regionen und Europa im Mittelalter und Neuzeit. Festshrift für Peter Moraw. Berlin. 2000. S. 413–442.

136

Назарова Е. Л. История лейманов в Ливонии. М., 1990.

137

Sennig А. Beiträge zur Heeresverfassung und Kriegsführung Altlivlands zur Zeit seines I ntergangs. Jena. 1932. S. 52–61.

138

Антонов В. А. Города и походы в прибалтийские земли // Город в западноевропейской цивилизации Западной Европы. Т. 4: Exstra muros. Город, общество, государство. М., 2000. С. 217–228.

139

Koppe W. Revals Schiffsverkehr und Seehandel // HGbl. 1940. Bd. 64. S. 119.

140

Angermann N. Livland im ausgehenden Mittelalter. S. 11.

141

Angermann N. Einbrüche im Osten: Von der Schlacht bei Tannenberg bis 7ur Schließung des Nowgoroder Kontors // Die Hanse. Lebenswirklichkeit und Mythos. Lübeck. 1999. S. 139.

142

Hellmann M. Der Deutsche Orden im politischen Gefüge Alt-livlands. S. 497.

143

Misāns I. W. Eine Hansische Kleinstadt im mittelalterischen Livland //Aus der Geschichte Alt-Livland. Festschrift für Heinz von zur Mühlen zum 90. Geburtstag. Münster, 2004. S. 54.

144

Об орденском государстве: Maschke E. Der Deutsche Orden. Hamburg. 1935. S. 17–19; Hellmann M. Bemerkungen zur socialen Erforschung des Deutschen Ordens. S. 126–142; Benninghoven F. Der Orden der Schwertbrüder.S. 223–224; Turnier M. Arnold U. Der Deutsche Orden von seinem Ursprung bis zur Gegennwart. Bonn; Godesberg. 1975. S. 23; Górski К. Studia i szkiece z dziejów Państwa Krzy żackiego. Olszhn. 1986. S. 21–29; Boockmann H. Der Deutsche Orden; zwölf Kapitel aus seiner Geschichte. 2. Aufl. München. 1992.

145

Высокая производительность поместий и эффективность работы фиска обеспечивали Немецкому ордену в Пруссии 0.5 марки дохода с каждого км². в то время как в соседней Польше Корона получала по 0.3 марки с км²; Samsonowicz Н. Der Deutsche Orden als Wirtschaftsmacht des Ostseeraum // Zur Wirtschaftsentwicklung des Deutschen Ordens im Mittelalter. Quellen und Studien zur Geschichte des Deutschen Ordens. Marburg. 1989. Bd. 38. S. 107.

146

Jahnig В. Der Deutsche Orden und die Inländischen Bischöfen. S. 47–63; Idem. Das Ringen zwischen Deutschem Orden und bischofischer Gewalt. S. 215–237; Idem. Der Entwicklung der Deutschordensherrschaften. S. 217–234.

147

Kostrzak J. Ständeprobleme in Altlivland im 15. Jahrhundert // Anfänge der ständischen Vertretungen in Preussen und seinen Nachbarländern. München. 1992. S. 152.

148

LEKUB 1. Bd. 2. № 608, 644.

149

Kostrzak J. Ständeprobleme in Altlivland. S. 152; Misāns I. Wolter von Plettenberg und der livländische Landtag // Wolter von Plettenber und das mittelalterische Livland. S. 55.

150

Misāns I. Wolter von Plettenberg und der livländische Landtag. S. 55.

151

Со времени завоевания за ней одновременно закрепились определения «собственности Святого престола» (Livonia… iuris et proprietatis beati Petri esse dinoscitur (LEKUB 1. Bd. 1. S. 149) и «имперской марки» (marchiam unam per totam… Livoniam et Lettiam instituimus) (Ibid. S. 67). M. Хельман при решении проблемы делает различие между imperium и regnum. Он считал, что до получения Плеттенбергом княжеских регалий в 1526 г. в Ливонии не было подлинных имперских князей и страна не была зависима от империи (Hellmann М. Altlivland und das Reich. S. 61–62. 71).

152

Czog К. Charakter und Entwicklung des feodalen deutschen Territorialstaates // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 1973, Bd. 8. S. 925–949.

153

Подробнее см.: Форстен Г. В. Борьба из-за господства на Балтийском море в ХV–ХVІ вв.; Goetz L. К. Deutsch-russische Handelsgeschichte des Mittelalters; Hollihn G. Die Stapel- und Gästepolitik Rigas in der Ordenszeit (1201–1562). Ein Beitrag zur Wirtschaftsgeschichte Rigas in der Hansezeit // HGbl. 1935. Bd. 60. S. 89–207; Kirschner W. The rise of the Baltic question. New-York, 1954; Johansen P. Der hansische Rußlandhandel; Казакова H. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения; Dollinger Р. Die Hanse. Stuttgart, 1989; Angermann N. Die Hanse im Osten: Preussen, Livland, Russland. Livland und Russland // Die Hanse. Lebenswirklichkeit und Mythos 1 1989; Tiberg E. Moscow, Livonia and Hanseatic Leage 1487–1550. Stockholm, 1995; Samsonowicz H. Der Einfluß des Ostseehandels auf die Entwicklung der Regionen Osteuropas im frühen und hohen Mittelalter // Zwischen Lübeck und Novgorod. Wirtschaft Politik und Kultur im Ostseeraum vom frühen Mittelalter bis ins 20. Jahrhundert. Norbert Angermann zum 60. Geburtstag. Lüneburg, 1996. S. 59–88; Подаляк H. Г. Ганза: мир торговли и политики в XII–XVII вв. Киев, 1998; Biskup М. Livland als politischer Faktor im Ostseeraum zur Zeit der Kalmarer Union (1397–1521).

154

Biskup M. Lixland als politischer l aktor im Ostseeraum. S. 105.

155

Подробнее о ливонско-литовских отношениях XV в.: Hellmann М. Grundzüge der (icschiche Litauens. Darmstadt. 1976; Biskup M. Wojny Polski z Zakonem Krzy żackim. 1308–1521. Gdańsk, 1993; Idem. Livland als politischer Faktor im Ostseeraum zur Zeit der Kalmarer Union. S. 104–109; Гyдавичюс Э. История Лигвы. Т. 1; С древнейших времен до 1569 года. М., 2005. С. 197–298.

156

Подробнее: Форстен Г. В. Борьба из-за господства на Балтийском море в ХV–ХVІ вв.; Сванидзе А. А. Швеция в период Кальмарской унии. Начало сословной монархии (конец XIV — начало XVI в.) // История Швеции. М. 1974. С. 114–128; Она же. Эпоха уний в Северной Европе // СВ. 1987. Вып. 50. С. 91–112; Biskup M. Livland als politischer Faktor im Ostseeraum zur Neit der Kalmarer Union (1397–1521).

157

VMPL 2. № 230; Helewech Н. Das rote Buch. S. 771.

158

Cosack H. Zur Geschichte der auswärtigen Verwirklichungen des Ordens. S. 209.

159

Index 2. № 2159.

160

Это случилось 22 апреля 1481 г.: Schirren С. Verzeichnis Inländischer Geschichtsquellen. № 152. S. 17. В тот же день император приказал всем ливонским ландсгеррам признать право магистра распоряжаться высшей церковной вакансией Ливонии по своему усмотрению (Index 2. № 2151, 2151 b).

161

Об этом сообщает рижский хронист Г. Хелевег (Helewech Н. Das rote Buch. S. 776).

162

В апреле 1484 г. шведский губернатор просил руководство Ревеля санкционировать план вступления шведских войск в войну с орденом (Index 2. № 22).

163

Index 2. № 2222, 2225.

164

Index 2. № 2217. Согласно свидетельству Хелевега (Helewech Н. Das rote Buch. S. 794), в 1485 г. в Рим был направлен доминиканец Конрад Фабри, чтобы добиваться отмены отлучения. У Ширрена (Schirren С. Verzeichnis der Inländischen Geschichtsquellen. № 551. 552. S. 144) помещены регесты двух посланий папы Сикста IV датированные 1485 г. которые говорят о снятии отлучения с Ливонского ордена епископом Курляндским Мартином. Как и когда это происходило, источники ответа не дают.

165

Helewech Н. Das rote Buch. S. 785.

166

Ibid. S. 787. 790, 792.

167

Ibid.S. 791; HR 3. Bd. I.№ 482. § 10–12. 9; № 645, § 21.

168

Ibid.S. 791; HR 3. Bd. 1. № 482. § 10–12.

169

HR 3. Bd. 1. № 486–490. 526–534. Позже на ганзетаге в Любеке, состоявшемся 17 октября 1485 г., ганзейские юрода приняли решение об осуществлении посредничества при заключении мира между орденом и Ригой (HR 3. Bd. 2. № 11. § 36–38).

170

Helewech Н. Das rote Buch. S. 790.

171

Ibid.S. 797.

172

Ibid.S. 793.

173

Index 2. № 2219.

174

Ibid. № 2231; HR 3. Bd. 2. S. 23; HUB. Bd. 11. № 39.

175

Копия конца договора находиться в Центральном архиве Немецкого ордена в Вене (Iasc. 1. Fol. 157).

176

Index. № 2238; Helewech H. Das rote Buch. S. 801.

177

Helewech Н. Das rote Buch. S. 801; HR. 3. 2. № 238.

178

Ibid.

179

Ландтаг должен был начать работу 24 июня 1489 г. при обязательном участии представителя Швеции. Договор предусматривал, что ничто не должно оказывать воздействие на решения этого ландтага, даже постановления курии (Ibid. S. 802).

180

Rydberg О. S. Sverges traktater med främmande о magter, jämte andra dit hörande handelingar. Bd. 3. № 538.

181

Helewech H. Das rote Buch. S. 803; Об этом говорится в письмах Стена Стуре, датированных апрелем 1489 г. (Index 2. № 2252; HR 3. Bd. 2. № 320).

182

Index 2. № 3454. Об этом в городе узнали только в феврале 1489 г. (Ibid. S. 803.).

183

VMPL. Bd. 14. № 336; HR 3. Bd. 2. № 318.

184

Schiemann T. Regesten verlorener Urkunden. № 70. S. 25.

185

Он состоялся 26 августа и в источниках называется то ландтаг в Зегеволде, то ландтах в Трейдене (Ibid. № 72. 73; Index 2. № 2254, 2259; HR). 3. Bd. 2. № 317, 318. 321; HUB. Bd. 11. № 374.

186

HR 3. Bd. 2. № 317. 318.

187

Index 2. № 2277; Helewech H. Das rote Buch. S. 803.

188

Ibid. Das rote Buch. S. 804.

189

HR 3. Bd. 2. № 329, 350.

190

Ibid. № 330, 331.

191

HR 3. Bd. 2. № 355, § 45. Index 2. № 2268.

192

HR 3. Bd. 2. № 349. § 85.

193

Index 2. № 2266, 2267, 2268.

194

26 марта 1490 г. (Index 2. № 2269).

195

Index 2. № 2275; ML.A. Bd. 4. № 137.

196

HR. 3. Bd.2. № 413.

197

О поездке Кранца в Ливонию: Krantz А. Vandalia. Lib. XIV. Cap. 15; HR 3. Bd. 2. № 409–411. 414; Index 2. № 2287. 2289.

198

Index 2. № 2277.

199

Ibid. № 2288.

200

Текст договора не сохранился (Index 2. № 2289). Он был разработан самое позднее к 8 марта 1491 г., поскольку в тот день как магистр, так и совет Риги назначили своих уполномоченных для осуществления в Вольмаре арбитражного суда (MLA. Bd. 4. № 138. 139).

201

Index 2. № 2290.

202

Krantz A. Vandalia. Lib. XIV, cap. 15.

203

Index 2. № 2291.

204

Письмо Риги от 9 января 1492 г. (Schirren С. Verzeichnis der livländischen Geschichtsqucllen. № 570. S. 144). Ширрен датирует это письмо маем 1492 г.

205

Index 2. № 2289.

206

LEKUB 2. Bd. 1. № 88.

207

Ibid. № 181.

208

Ibid. № 681.

209

Ibid. № 280, 282, 297, 304.

210

Воосkmаnn Н. Der Deutsche Orden: zwölf Kapitel aus seiner Geschichte. 3. Aufl. München. 1999; Бoкман X. Немецкий орден. Двенадцать глав из его истории. М., 2004.

211

А History of the Crusades / Ed. K.M. Setton. 5 vol. Wisconsin. 1969–1975.

212

Christiansen E. The Northern Crusades: The Baltic and the Catolic Frontier, 1100–1525. L. 1980.

213

Riley-Smith J. What Were the Crusades? L., 1977; Idem. The Crusades: A Short History. L., 1987; История крестовых походов / Под ред. Д. Райли-Смита. М., 1998.

214

Urban W. The Organisation of the Defense of the Livonian Frontier // Speculum. A Journal of Medieval Studies. 1973. Vol. 48. № 3. P. 515–532; Idem. The Baltic Crusade. Chicago, 1994; Idem. The Frontier Thesis and the Baltic Crusades // Crusade and Conversion on the Baltic Frontier. 1140–1500. Aldershot. 2001. P. 45–71; Урбан У. Крестовые походы в Прибалтику. М., 2007.

215

Hellmann M. Der Deutsche Orden in Livland. S. 105–116.

216

Wolter von Plettenberg, der grösste Ordensmeister Livlands. Lüneburg, 1985.

217

Матузова В. И. Средневековый Немецкий орден в современной международной историографии // Древнейшие государства Восточной Европы. 2002. М., 2004. С. 299.

218

Boockmann Н. Herkunftsregion und Einsatzgebiet: Beobachtungen am Beispiel des Deutschen Ordens // Ritterorden und Region — politische, soziale und wirtschaftliche Verbindungen im Mittelalter. Toruń, 1995. S. 7–19; Arnold V. Europa und die Region — wiederstreitende Kräfte in der Entwicklung des Deutschen Ordens im Mittelalter // Ritterorden und Region. Toruń, 1995. S. 161–170.

219

Militzer K. Die Aufnahme von Ritterbrüder in den Ritterorden. Ausbildungsstand und Aufhahmevoraussetzungen // Das Kriegswesen der Ritterorden im Mittelalter. Toruń, 1991. S. 7–12.

220

Hucker B. U. Zur Frömmigkeit von Livlandpilger und Ordensrittern // Die Spiritualität der Ritterorden. Toruń, 1993; Wiechert G. Die Spiritualität des Deutschen Ordens in seiner mittealterischen Regel // Die Spiritualität der Ritterorden. Toruń, 1993.

221

Jähnig B. Zisterzienser und Ritterorden zwischen geistlicher und weltlicher Macht in Livland und Preufien zu Beginn der Missionszeit // Die Ritterorden zwischen geistlicher und weltlicher Macht im Mittelalter. Toruń, 1990. S. 71–86; Idem. Der Kampf des Deutschen Ordens um die Schutzherrschaft über die livländischen Bistümer // Ritterorden und Kirche im Mittelalter. Toruń, 1993. S. 97–111.

222

Biskup M. Der Deutsche Orden in Bahn der habsburgischen Politik in der zweiten Hälfte des 15. und zu Beginn des 16. Jahrhunderts // Ritterorden zwischen geistlicher und weltlicher Macht im Mittelalter. Toruń, 1990. S. 101–126; Idem. Livland als politischer Faktor im Ostseeraum zur Zeit der Kalmarer Union (1397–1521) // Der Deutsche Orden in der Zeit der Kalmarer Union, 1397–1521. Toruń, 1999. S. 99–133.

223

Auns M. Valtera fon Pletenberga atceres konference // Latvijas Vestures instituta żumals. 1992. V. 23. H. 1. S. 202; Latvijas Vestures instituta żumals. 1998, Vol. 29. 4. S. 163–164.

224

Hellmann M. Der Deutsche Orden im politischen Gefüge Alt-Livlands // Zfö. 1991. Bd. 40. H. 4. S. 481–499.

225

Benninghoven F. Zur Rolle des Schwertbrüder und Deutschen Ordens im politischen Gefüge Alt-Livlands // Zfö. 1992. Bd. 41. H. 2. S. 161–185.

226

Weilmann К. Riga und Wenden als Residenzen des livländischen Landmeisters im 15. Jahrhundert // Stadt und Orden. Das Verhältniß des Deutschen Ordens zu den Städten in Livland. Preußen und im Deutschen Reich. Marburg, 1993. S. 59–93; Militzer К. Der Deutsche Orden in den großen Städten des Deutschen Reiches // Stadt und Orden. S. 188.

227

Ritterbrüder im Inländischen Zweig des Deutschen Ordens / Hg.v. L. Fenske und K. Militzer. Köln, 1993.

228

Neilmann S. Von der Grafschaft Mark nach Livland. Ritterbrüder aus Westfalen im inländischen Deutschorden. Köln; Weimar; Wien, 1993.

229

Jähnig B. Der Deutsche Orden und die inländischen Bischöfen im Spannungsfeld vom Kaiser und Papst // Nord-Ostarchiv. 1998. S. 47–63; Idem. Das Ringen zwischen Deutschem Orden und bischofischer Gewalt in Livland und Preussen // Römische Quartalschrift für christliche Altertumskunde und Kirchengeschichte. 2002. Bd. 97. S. 215–237; Idem. Der Entwicklung der Deutschordensherrschaften in Preussen und Livland in der ersten Hälfte des 14. Jahrhunderts // Festschrift für Knut Schulz zum 65. Geburtstag. Aachen, 2002. S. 217–234.

230

Wolter von Plettenberg und mittelalteriche Livland. Lüneburg, 2001.

231

Kreem J. The Teutonic Order as a Secular Ruler in Livonia: The Privileges and Oath of Reval // Crusade and Conversion on the Baltic Frontier, 1140–1500. Aldershot, 2001. P. 215–232; Idem. The Town and its Lord: Reval and the Teutonic Order (in the Fifteenth Century). Tallinn, 2002.

232

Arnold V. Akkon-Venedig-Marienburg. Der Deutsche Orden vom Mittelmeer zum Ostseeraum // Acri 1291. La fine della presenza degli ordini militari in Terra Sancta e I nuovi orientamenti nel XIV secolo. Perugia. 1996. S. 69–74.

233

Militzer К. Von Akkon zur Marienburg. Verfassung, Verwaltung und Sozialstruktur des Deutschen Ordens 1190–1309. Marburg. 1999; Idem. Die Geschichte des Deutschen Ordens. Stuttgart, 2005.

234

Gonczarow W. W. Manzowa W. I. Badania nad zaronem krzyżckim w historiografii rosyjskiej (1995–2005) // Zapiski histonyczne. 2006. T. 71. Z. 4. S. 114.

235

Militzer К. Die Aufnahme von Ritterbrüder in den Ritterorden. Ausbildungsstand und Aufnahmevoraussetzungen // Das Kriegswesen der Ritterorden im Mittelalter. Toruń. 1991. S. 9. Сохранились тексты таких клятв середины XVI в. (Fahne A. Livland und seine Geschlechter. Coin. 1875). но известно, что подобные обязательства давали современники магистра Плеттенберга. рыцари Иохим фон Лоcт и Зандер Штекке (Ritterbrüder im livländischen Zweig des Deutschen Ordens. S. 426. 615).

236

Hellmann M. Bemerkungen zur sozialgeschichtlichen Erforschung des Deutschen Ordens // Historisches Jahrbuch. 1961. Bd. 80. S. 126–142.

237

Militzer К. Eine Einführung in die Möglichkeit und Grenzen der Auswertung des Rittersbrüderskatalogs // Ritterbrüder im livländischen Zweig des Deutschen Ordens. S. 16.

238

Neitmann S. Vom Grafschaft Mark nach Livland. S. 37.

239

BrakeI Т. Christlich Gesprech von der grawsamen Zerstörung in Livland durch den Muscowieter vom 58. Jahr her geschehenn. Reval, 1890. S. 61–64.

240

Russow В. Livländischr Chronik. Riga, 1845. S. 70–71.

241

Fahne А. Livland und seine Geschlechter. Köln, 1875. Bd. 1. S. 89. Личным врачом магистра Плеттенберга был Иоганн Петри из Ревеля (LEKUB 2. Bd. 1. № 399).

242

Письмо Вольтера фон Плеттенберга верховному магистру Альбрехту Бранденбургскому. 10 сентября 1521 (Index 2. № 2868. S. 197).

243

Письмо Вольтера фон Плеттенберга верховному магистру Альбрехту Бранденбургскому. 8 марта 1516 (Index 2. № 2720. S. 171).

244

LEKUB 2. Bd. 3. № 571. S. 441.

245

«Des vagedes husze van Jerwen» в Ревеле упомянут в завещании Ганса Темпелина из Ревеля 11 января 1507 г. (Ibid. № 145. S. 101).

246

Из письма фогта Йервена бургомистру Ревеля Иоганну Ротерту 6 сентября 1496 г. (Ibid. № 402. S. 286).

247

В 1536 г. эта покупка была утверждена преемником Плеттенберга магистром Брюггенеем (Sitzungsberichte der Gesellschaft für Geschichte zu Pernau. 1899–1901. Pernau, 1901. S. 114).

248

Militzer К. Eine Einführung in die Möglichkeiten und Grenzen der Auswertung des Ritterbrüderkatalogs. S. 478.

249

Ibidem. Das Ende des Deutschordensstaates Preußens im Jahre 1525 // Die geistlichen Rittersorden Europas. Simgariten, 1980. S. 405.

250

Текст документа от 18(13?) октября 1504 г. сообщающий о принятии в Ливонский орден Люльфа Фюрстенберга. предусматривает выполнение им «bedeenisse», «vigilien». «venigen». «vasten» (обетов, всенощных, исповеди, постов), кроме того, по субботам он должен был семь раз, а не сто. как предполагал устав, прочитать молитву «Pater Noster». (LEKUB 2. Bd. 2. № 683. S. 533–534).

251

Novak Z. H. Die Rolle der Konvente des Deutschen Ordens im sozialen, religiösen und kultuellen Leben Preussens // Die Rolle der Ritterorden in der millelälterischen Kultur. Toruń. 1985. S. 30.

252

Ritterbrüder im livländischen Zweig des Deutschen Ordens. S. 111. 426.

253

LEKUB 2. Bd. 1. № 750. S. 561.

254

Militzer К. Brüder aus dem Inländischen Zweig des Deutschen Ordens an den Universitäten // Latvijas Vestures institüta żumals. Riga, 1992. № 2. S. 23.

255

Из письма генерального викария архиепископа Кельнского Иоганна от 24 августа 1504 г. (LEKUB 2. Bd. 2. № 674. S. 526).

256

Maschke Е. Die inneren Wandlungen des deutschen Ordens // Geschichte und Gegenwartsbewustsein. Festschrift für Hans Rothfels zum 70. Geburtstag. Göttingen. 1963. S. 249–277.

257

Hellmann M. Bemerkungen zur sozialen Erforschung des Deutschen Ordens // Historisches Jahrbuch. 1960. Bd.80. S. 1–192; Militzer K. Das Ende des Deutschordensstaates Peußens im Jahre 1525 // Die großen geistlichen Ritterorden Europas. Sigmariten. 1980. S. 403–417; Biskup М. Wendepunkt der Deutschordensgeschichte // Beiträge zur Geschichte des Deutschen Ordens. Marburg. 1986. S. 1–18.

258

Подробнее: Benninghoven F. Über Veröffentlichungen zur Geschichte des Deutschen Ordens // ZfO. 1993. Bd. 42. II. 4. S. 576–599; 1994. Bd. 43. H. 3. S. 413–434.

259

Militzer K. bine Einführung in die Möglichkeiten und Grenzen der Auswertung des Ritterbriiderkatalogs. S. 56–57.

260

За все время существования Ливонского ордена все его магистры и три четверти гебитигеров были выходцами из низших слоев немецкого дворянства // Militzer К. Eine Einführung in die Möglichkeiten und Grenzen der Auswertung des Ritterbrüderkatalogs. S. 57–58.

261

LEKUB 1. Bd. 9. № 716. § 5.

262

Militzer К. Die Aufnahme von Ritterbrüder in den Ritterorden. S. 11.

263

Neitmann S. Westfalen als Rekrutierungsgebiet des Deutschen Ordens in Livland. S. 114–115.

264

Ibid. S. 125.

265

Sennit А. Beiträge zur Heeresverfassung und Kriegsfiihrung Altlivlands zur Zeit seines Untergangs. Jena. 1932. S. 47.

266

Militzer К. Eine Einführung in die Möglichkeiten und Grenzen der Auswertung des Ritterbrüderkatalogs. S. 18–49; Neitmann S. Westfalien als Rekrutierungsgebiet des Deutschen Ordens in livland.S. 113–128.

267

Ekdahl S. Die Schlacht bei Tannenberg. Berlin; München. 1982. Bd. 1; Длугош Я. Грюнвальдская битва. СПб., 2007.

268

LEK. UB 1. Bd. 4. № 1936; AR I. № 199.

269

Тeitmam S. Von der Grafschaft Mark nach Livland. S. 101–102.

270

Luckerath C. A. Paul von Rusdorf. Hochmeister des Deutschen Ordens 1422–1441. Bad Godesberg. 1969. S. 173–193.

271

LEKUB. 1. Bd. 8. № 969, 985. 1003. 1012–1014; Akten und Recesse der Inländischen Ständetage. Abt. 1 / Hg. v. O. Stavenhagen. Riga. 1907 (далее — AR). № 413; Luckerath С. А. Paul von Rusdorf. S. 131.

272

LEKUB. 1. Bd. 8. № 970.

273

Ibid. Bd. 9. № 549. § 23; AR 1. № 412.

274

Ibid. Bd. 8. № 999.

275

Шюнгель был официально признан им только в середине мая 1436 г. (Ibid. № 1014).

276

Luckerath С. А. Deutschmeister Eberhard von Saunsheim. Widersacher des Hochmeistertums // ZfO. 1969. Bd. 18. H. 2. S. 270–287.

277

Rolevinck W. De laude antiquae Saxoniae nunc Westfaliae dictae. Köln. 1474; Münster. 1953. S. 186.

278

Keleh С. Liefländische Historia. Reval. 1695.

279

Stavenhagen О. Johann Woltus von Herse. S. 1–88.

280

Arbusow L. Die Visitationen im Deutschen Orden in Livland // Sitzungsberichte der Gesellschaft für Geschichts- und Altertumskunde der Inländischen Provinzen Russlands zu Riga. 1902. Riga, 1903. S. 179–193.

281

Бессуднова М. Б. Особенности системы административно-территориального устройства Ливонского ордена в начале XVI в. // Вехи минувшего. УЗ ист. ф-та ЛГПИ. Липецк. 1999. Вып. I. С. 51–57.

282

Nеitmаnn К. Um die Einheit Livlands. Der Griff des Ordensmeisters Berndt von dem Borch nach dem Erzstift Riga um 1480 // Deutsche im Nordosten Europas. Köln; Wien. 1991. S. 109–137.

283

Blumfeld Е. Über Wehrpflicht der estischen Landesbevölkerung im Mittelalter // Apophoreta Tartuensia. Stockholm. 1949. S. 163–176.

284

LEKUB I. Bd. 2. № 900.

285

Sennig A. Beiträge zur Heeresverfassung und Kriegsführung Altlivlands. S. 62. Дорошенко В. В. Мызно-барщинное хозяйство в южной (латышской) части Лифляндии в XVI в. // СВ. М., 1963. Вып. 21. С. 128.

286

Sennig A. Beiträge zur Hceresverfassung und Kriegsfiihrung Altlivlands. S. 62.

287

lbid.S. 63–66.

288

Benninghoven F. Problem der Zahl und Standortverteilung der livländischen Streitkräfte im ausgehenden Mittelalter // ZtG. 1963. Bd. 12. H. 2. S. 601–622.

289

Horner Т. Livoniae Historia // Drei kleine Schriften über die Geschichte Livlands. Riga. 1857. P. 17.

290

Kelch C. Liefländische Historia. Reval. 1695. S. 178.

291

Bosse H. Aufklärung und Biedermeier mustern Plettenberg // Wolter von Pletenberg. der größte Ordensmeister Livlands. S. 101–112.

292

Kienitz O. Schlachten bei Macholm und Pleskau. Ein Denkmal Plettenbergs. Riga. 1849. S. 30–31.

293

Ibid.S. 70.

294

Schirren К. Wolter von Plettenberg. S. 191–198.

295

Schiemann T. Reformation in Livland. Reval. 1884. S. 27.

296

Seraphim E. Livländische Geschichte von der «Aussiedelung» der Lande bis zur Einverleibung in das russische Reich. Reval. 1897. Bd. 1. S. 293.

297

Schiemann Th. Plettenberg // Allgemeine Deutsche Biographie. Leipzig. 1888. Bd. 26. S. 287–288.

298

Heime J. Beiträge zur Aufklärung der Abstammung des Heermeisters des Deutschen Ordens in Livland Wolter von Plettenberg // Deutscher Herold. 1914. № 4; Klacke Fr. Patrizische Schloßen des riltenbürtigen Geschlechts von Plettenberg // Deutscher Herold. 1914. № 7.

299

Buchholz I. Der Ordensmeister Plettenberg. Bild aus baltischer Vergangenheit // Ostsee und Ostland. Berlin; Scharlotenburg. 1917. Bd. 6.

300

Arbusow L. Die Einführung der Reformation in Liv-, Est- und Kurland. S. 821–822.

301

Blunck H.-Fr. Wolter von Plettenberg, Deutschmeister in Livland. Hamburg, 1938; см. также: Garleff M. Die Gestaltung des PlettenbergsstofTes in der belletristischen Literatur // Wolter von Plettenberg, der grösste Ordensmeister Livlands.S. 113–124.

302

Wolter von Plettenberg, der grösste Ordensmeister Livlands; Angermann N. Wolter von Plettenberg. Bonn, 1985.

303

Thomson E. Wolter von Plettenberg. Zu seinem 450. Todestage // Jahrbuch des baltischen Deutschtums. 1986. Bd. 33. S. 21–23; Pistohlkors G. v. Wolter von Plettenberg — der Ordensmeister Altlivlands im Umbruch vom Mittelalter zur Neuzeit // Nachriehtenblall der Rittenschaften. 1986. Bd. 28. S. 37–41.

304

Wolter von Plettenberg und mittelaltcriche Livland. 2001.

305

Sitzungsberichte der Verein fur Geschichts- und Altertumskunde der Inländischen Provinzen Russlands zu Riga. Riga, 1892. S. 71–76; Rigische Zeitung. 1881. № 187; Dorpatische Zeitung. 1885. № 225.

306

Heinze J. Zur Genealogie des Hochmeisters inländischen Deutschen Ordens Wolter von Plettenberg // Jahrbuch des Vereins für Ost- und Heimatkunde in Grafschaft Mark. Bd. 32. S. 112–114; Prumer К. Ein vergessener deutscher Mann. Wolter von Plettenberg // Westfälische Chhroniken. Dortmund, 1902. S. 1–22; Schenk zu Schweinsberg G.-Fr. Die Abstammung Wolter von Plettenbergs, Meisters des Deutschen Ordens in Livland // Deutscher Herold. München. 1902. S. 109–110.

307

Klocke F. v. Des Livland-Meisters Wolter von Plettenberg Verwandschaftskreise in Westfalllien und Nordeuropa // Klocke Fr. v. Westfalien und Nordeuropa. Münster. 1960. S. 57.

308

Klocke F. v. Wolter von Plettenberg // Klocke F. v. Westfalien und Nordeuropa. S. 41.

309

В документах есть упоминание о вдове Бертольда Плеттенберга Катарине, которая в 1505 г. вместе с шенком Яспером фон Плеттенбергом подарила церкви в Вельвере 2 моргена земли // Vogeler Е. Regesten ungedruckter Soester Urkunden, betreffendeinige westfalische, auch in den russischen Ostseeprovinzen anfalige Adelsfamilien // Jahrbuch für Genealogie. 1895. Mitau. 1896. S. 142.

310

Зять магистра Альбрехт Торк пользовался его расположением и в 1504 г. был принят в орден, по-видимому, в качестве «мирского брата» (фамильяра) // LEKUB 2. Bd. 2. № 836.

311

Neitmarm S. Westfalen als Rekrutirungsgebiet für Livland. S. 118.

312

Arbusow L. Die im Deutschen Orden in Livland vertretenen Geschlechter // Jahrbuch für Genealogie. Heraldik und Sphragistik. 1899. Mitau. 1901. S. 83.

313

Arbusow L. Zur Genealogie der Plettenberg // Jahrbuch für Genealogie. Ileraldik und Sphragistik. 1897. Mitau. 1898. S. 1–6.

314

Матерью магистра была Гоштеке Лаппе. В Ливонском ордене при Плеттенберге служили два его кузена по этой линии, Дитрих и Энгельберт (Arbusow L. Zur Genealogie der Plettenberg. S. 4).

315

В одно время с Плеттенбергом в Ливонском ордене пребывали Адольф, Алекс, Венемар, Вернер, Вильгельм, Готард, Дитрих, Каспер, Люльф, Якоб Фюрстенберги и еще один Фюрстенберг, имени которого не установлено (Ritterbrüder im Inländischen Zweig des Deutschen Ordens. S. 237–244).

316

Neilmann S. Westfalen als Rekrutirungsgebiet für Livland. S. 117.

317

Одно из писем магистра Плеттенберга содержит указание ряду гебитигеров отслужить заупокойную мессу по умершему учителю ордена (unsres Ordens schulmester) Генриху Дикку (Index. 2623).

318

Militzer К. Brüder aus dem livländischen Zweig des Deutschen Ordens an den Universitäten // Latvijas vestures instituta źurnals. 1992. № 2. S. 23.

319

Angermann N. Wolter von Plettenberg. S. 14.

320

Arbusow L. Grundriß der Geschichte Liv-, Est- und Kurlands. S. 128; Klocke F. Wolter von Plettenberg. S. 43.

321

Klocke F. v. Wolter von Plettenberg… S. 43.

322

«He was lange tidt im orden, bedenede de empter vonjunck up. alse dar sin backmeister, schencke. koekenmeister, ander cumpan. cumpan. huscumpter. cumpter. beth he tho dem meisterdom quam» (Renner I. Johann Renner's Livländische Historien. S. 131).

323

Ahvenainen J. Der Getreidehandel Livlands im Mittelalter. Helsinki. 1963. S. 185.

324

Ibid. S. 188.

325

Arbusow L. Die im Deutschen Orden in Livland vertretenen Geschlechte. S. 50.

326

Cosack H. Zur Geschichte der auswärtigen Verwirklichungen des Ordens in Livland 1478–1483 // Baltische Studien zur Archeologie und Geschichte. Riga. 1914. S. 98; Казакова H. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношениях. 187.

327

Biskup M. Wyzytacja zamków zakonu krzyzackiego w Inflantach z 1488 roku // Zapiski histon czne. 1984. t. 49. Z. 1. S. 127.

328

Biskup М. Wyzytacja zamków zakonu krzyzackiego w Inflantach. S. 128.

329

В списках рыцарей Ливонского ордена он числился уже во время проведения «визитации» 1451 г. а значит, был весьма преклонного возраста (Ritterbrüder im Inländischen Zweig des Deutschen Ordens. S. 321).

330

Kienitz O. Schlachten bei Macholm und Pleskau. S. 47.

331

Kloake Fr. Wolter von Plettenberg. S. 45.

332

Arbusow L. Die im Deutschen Orden in Livland vertretenen Geschlechter. S. 27.

333

Rutenburg О. von Geschichte von Ostseeprovinzen Liv-, Est- und Kurland. Leipzig, 1860. Bd. 2. S. 261; Klocke F. Wolter von Plettenberg. S. 45.

334

Bergmann G. Die Geschichte von Livland nach Bossuetischer Art entworfen. Leipzig. 1776. S. 31.

335

HR 3. Bd. 2. № 355. § 45; Index 2. № 2268.

336

Verhandlungen der gelehrten estischen Gesellsehaft zu Dorpat. Dorpat. 1873. Bd. 8. S. 84.

337

Krantz A. Alberti Кranzii Wandaliae seu Wandalorum vera origine variis gentibus crebris e patria migrationibus et regnis. Frankfurt a. M., 1580. S. 495.

338

Renner I. Johann Renner's LMändisehe Historien. S. 132.

339

Плеттенбергом и Штрунком при участии комтура Феллина Веннемара фон Дельвига была разработана операция, в которой главная роль отводилась лазутчикам, засланным в город. Благодаря бдительности горожан замысел гебитигеров был сорван (Heleweg Н. Das rote Buch.S. 804).

340

Index 2. № 2282.

341

Schiemann T. Rußland, Polen und Livland. Bd. 2. S. 153–155.

342

«Незадолго до 1492 года он [Фрайтаг] вновь разбил и подчинил рижан при Нойермюлене (die Rigischen bey New Mulen wiederum geschlagen undt belegen)» (Grefenthal B. Livländische Chronika. S. 42).

343

Deutsche Chronik vom livländischen Orden. S. 80.

344

Renner l. Johann Renner's Livländische Historien. S. 132.

345

Russow В. Livländische Chronik. S. 57–58.

346

Renner I. Johann Renner's Livländische Historien. S. 132; Nyenstadt F. Franz Nyenstaedt's Livländische Chronik nebst dessen Handbuch // MLA. Bd. 2. Riga; Leipzig, 1839. S. 38; Hiarn T. Thomae Hiäm's Ehst-. Lyf- und Lettländische Geschichte / Hg. v. E. K. Napiersky // MLA. Bd. 1. Riga; Dorpat; Leipzig, 1835. S. 188–189.

347

Anngermann N. Wolter von Plettenberg. S. 55; Wimmer E. Livland — ein Problem der habsburgisch-russischen Beziehungen zur Zeit Maximilians LS. 74; Zeids T. Wolter von Plettenberg und seine Stellung in der Geschichte Livland. S. 10.

348

Bergmann G. Geschichte von Livland nach Bossuetischen Art entworfen. Leipzig, 1776. S. 36.

349

Lenz W. Johann Freytag von Loringhoven // Westfälische Lebensbilder. Münster. 1962. Bd. 9. S. 16.

350

Christiansen E. The Northern Crusades. P. 245; Wimmer E. Livland — ein Problem der habsburgisch-russischen Beziehungen zur Zeit Maximilians 1. S. 60–70; Biskup M. Livland als politischer Faktor im Ostseeraum. S. 122–123.

351

Бессуднова М. Б. Иоганн фон Тифен — «последний брат-рыцарь» Немецкого ордена // Человек XV века: Грани идентичности. М., 2007. С. 26–42.

352

Письмо верховного магистра Тифена ливонскому магистру Фрайтагу. 1 сентября 1489 г. (Index 2 № 2254).

353

Ibid. № 2267.

354

Ibid. № 2259, 2269.

355

Ibid. № 2256, 2257, 2266, 2284.

356

Ibid. № 2267.

357

Ibid. № 2266, 2276.

358

Иоганн Фрайтаг фон Лорингхофен был утвержден в должности магистра Ливонского ордена верховным магистром Трухзесом только 10 января 1485 г. (Ibid. 2. № 2226).

359

Wimmer Е. Livland — ein Problem der habsburgisch-russischen Beziehungen zur Zeit Maximilians I.

360

Biskup M. Wyzytacja zamków zakonu krzyżackiego w Inflantach w 1488 roku. S. 128.

361

HR. Bd. 2. № 413. C. 406; Index 2. № 2250. S. 89.

362

Ibid. № 2269.

363

Бессуднова М. Б. Иоганн фон Тифен — «последний брат-рыцарь» Немецкого ордена. С. 26–42.

364

Письмо верховного магистра Тифена ландмаршалу Плеттенбергу. 10 октября 1490 г. (Index 2. № 2282).

365

Ibid. № 2281.

366

Brandis М. Chronik oder älteste Livländische Geschichte nebst den ältesten Ritter- und Lehn-Rechten // MLA. Riga. 1840. Bd. 3. S. 139.

367

HR. Bd. 3. S. 387. «[Разрешение] конфликта было поручено архиепископу Рижскому, епископам Дершскому и Курляндскому, которые так повели дело, что рижане должны были согласиться вновь отстроить замок перед городом (Ригой. — М. Б.) и восстановить Дюнамюнде» (Renner I. Johann Renner's Livländische Historien. S. 132. Еще раньше ту же мысль высказывал Б. Грефенталь: Grefenthal В. Bartholomäus Grefenthals Livländische Chronika // MLA. Osnabrück. 1968. Bd. 5. S. 42).

368

Index 2. № 2291.

369

18 декабря 1491 г. (Index 2. № 2298).

370

Sennig А. Beiträge zur Heeresverfassung und Kriegsfiihrung Altlivlands. S. 49.

371

Arbusow L. Die Einfiihriing in die Geschichte der In ländischen Reformation. S. 821–822.

372

Общая выручка от реализации «крестоносных» индульгенций не установлена. За три первых года пропагандистской кампании (1503–1506) Ливонский орден получил 13 170 золотых дукатов, или 18 440 флоринов (Arbusow L. Die Beziehungen des Deutschen Ordens zum Ablaßhandel seit 15. Jahrhundert // MaLG. 1910. Bd. 20. H. 3. S. 439–440).

373

Мисанс И. Денежная политика городов на ливонских ландтагах с конца XV по 1561 год // Феодализм в Балтийском регионе. Рига, 1985. С. 45–78.

374

Алтоа К. Замки Нарвы и Нейшлота (Сыренска) — пограничные укрепления Ливонского ордена на Нарве // Крепость Ивангород: Новые открытия. СПб., 1997. С. 224–235; Бессуднова М. Б. Замки Ливонского ордена на рубеже ХV–ХVІ веков // Материалы IV науч.-практич. конференции «Изборск и его округа». 24–25 октября 2006 года. Изборск. 2007.

375

Антинг Л. Таллиннские оружейники и огнестрельное оружие ХІV–ХVI веков. Таллин. 1967; Бессуднова М. Б. Организация обороны Ливонии магистром Плеттенбергом в начальный период его правления (конец XV — начало XVI в.) // Вехи минувшего. Уч. записки исторического факультета ЛГПИ. Липецк. 2000. Вып. 2. С. 228–234.

376

Ahvenainen J. Der Getreidehandel Livlands im Mittelalter. S. 184–191.

377

Anngermann N. Wolter von Plettenberg. Der größte Ordensmeister Livlands. Lüneburg. 1985. S. 12.

378

Бессуднова M. Б. «Осторожная мудрость» Вольтера фон Плеттенберга: о соотношении консерватизма и новаторства во внутренней политике магистра Ливонского ордена в начале XVI в. // Исторические записки. Науч. труды исторического факультета В ГУ. Воронеж. 2004. Вып. 9. С. 157–174.

379

Hupel А. W. Wann ward der Ordensmeister Wolter von Plettenberg ein Reichesfürst? // Nordische Miscellanen. Riga, 1787. Bd. 13/14. S. 461–471; Schwanz J. C. Etwas über die Standeserhöhung des Inländischen Ordensmeisters Wolter von Plettenberg und über den Titel des Ordensmeisters in Livland // Nordische Miscellanen. Riga, 1790. Bd. 20/21. S. 360–421.

380

Renner I. Johann Renner's Livländische Historien. S. 132.

381

Seilmann К. Riga und Wenden als Residenzen des livländischen Landmeisters im 15. Jahrhundert // Stadt und Orden. Das Verhältniß des Deutschen Ordens zu den Städten in Livland, Preußen und im Deutschen Reich. Marburg. 1993. S. 59–93.

382

Benninghoven F. Die Burgen als Grundpfeilen des spätmittelälterisehen Wehrwesens im preußisch-livländischen Deutschordensstaat // Burgen im deutschen Spraehraum. Ihre rechts- und verfassungsgesehiehtliehe Bedeutung. Sigmaringen. 1976. S. 584–593.

383

Arbusow L. Die Einführung der Reformation in Liv-. Hst- und Kurland. Leipzig. 1921. S. 431.

384

Wimmer Е. Livland — ein Problem der habsburgisch-russischen Beziehungen. S. 74–75.

385

Berendis А. Der Landtag von Ruen-Wolmar 1526 // Baltische Monatsschrift. 1907. Bd. 63, H. 6. S. 385–402; Hellmann M. Wolter von Plettenberg. Bedingungen und Bewegungen seinen Handels // Wolter von Plettenberg, der grösste Ordensmeisters Livlands. S. 47–70.

386

Herrmann А. Der Deutsche Orden unter Walter von Kronberg (1525–1543). Bonn; Godesberg. 1974.

387

Arbusow L. Die Einführung der Reformation in Liv-, Est- und Kurland. S. 785–829.

388

Idem. S. 797–800.

389

Schirren С. Verzeichniß Inländischer Geschichts-Quellen in schwedischen Archiven und Bibliotheken. Dorpat. 1861. S. 20.

390

Stavenhagen О. Johann Woltus von Herse. S. 27–34.

391

Cosack Н. Zur Geschichte der auswärtigen Verwirklichungen des Ordens in Livland 1478–1483. S. 205.

392

П1Л.С. 246–247.

393

Там же. С. 195–198; АЗР. Т. 1. № 75. С. 95–97.

394

П1Л. С. 247; Н4Л. С. 37; С2Л. С. 198; Воскресенская летопись. С. 187.

395

Текст документа сохранился: АЗР. Т. 1. № 69. С. 84. О дате подписания: П1Л. С. 249. Текст псковско-орденского соглашения отсутствует.

396

В предыдущем договоре Пскова 1448 г. Ливонский орден, епископ Дерпта и Дерпт выступали как единый правовой субъект.

397

Cosack Н. Livland und Rußland zur Zeit des Ordensmeisters Johann Freitags. S. 6–7; Каткова H. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношениях. 149.

398

ПЗЛ. С. 196.

399

О том, что тексты договоров 1481 и 1493 гг. были позаимствованы из договора 1474 г., говорил дипломат Иоганн Хильдорп во время переговоров по заключению мирного договора 1503 г. (LEKUB 2. Bd. 2. № 443. § 71. S. 353).

400

Heleneg Н. Das rote Buch. S. 765.

401

С2Л. С. 220.

402

П1Л. С. 262; Index 2. № 2139.

403

Heleweg H. Das rote Buch. S. 765.

404

Heleweg Н. Das rote Buch. S. 765.

405

HR 3. Bd. 1. № 266.

406

В письме к верховному магистру Трухзесу от 31 марта 1478 г. Борх сообщал, что в Литве, по его сведениям, производится сбор ополчения, и настоятельно советовал главе Немецкого ордена поскорее примириться с польско-литовским государем Казимиром IV (Index. № 2115. S. 61).

407

То, что подворье к лету 1479 г. уже функционировало, следует хотя бы из рецесса ливонского сословно-представительного собрания, состоявшегося 25 июля 1479 года в Вальке, в котором зафиксировано предложение кого-то из представителей Ревеля ввиду ненадежности новгородско-ливонских договоренностей переместить казну Немецкого подворья оттуда в более безопасное место. (HR 3. Bd. 1. № 202).

408

П1Л. С. 262.

409

Heleweg Н. Das rote Buch. S. 766.

410

Ibidem. S. 768. О своей победе над рижским архиепископом магистр Борх сообщал верховному магистру в письме от 9 апреля (Index 2. № 2124).

411

Index 2. № 2120. S. 64.

412

HR 3. Bd. l. № 266. 280.

413

Ibid. № 266.

414

Ibid. № 289.

415

Ibid. № 202. § 2.

416

«Nawgarden an sulchem Herczoge keyn schult habe». (Mitteilungen aus dem Gebiet der Geschichte Liv-. Est- und Kurlands (далее — MaGGLEK). Riga. 1849. Bd. 4. S. 124).

417

Ibid. S. 124.

418

В письме от 4 февраля 1480 г. говорится, что, несмотря на объявленную войну с Псковом. Ревель надеялся сохранять перемирие с Новгородом. (HUB. Bd. 10. № 794).

419

НПЛ. С. 262.

420

1 ноября, 29 ноября и 4 декабря 1479 г. (HR 3. Bd. 1. № 267, 269, 271).

421

Об этом говорилось в письме Борха. написанном им в 1480 г. верховному магистру Трухзесу (Index 2. № 2130. S. 66; MaGGLEK. Bd. 4. S. 125).

422

Index 2. № 2113.

423

Бычкова M. E. Русское государство и Великое княжество Литовское с конца XV в. до 1569 г.: опыт сравнительно-исторического исследования политического строя. М., 1996.

424

Информация о планах магистра Борха в отношении Швеции и Литвы содержится в его письме верховному магистру Трухзесу. датированном 1480 г. (Index 2. № 2130).

425

Index 2. № 2128.

426

Ibid. № 2129.

427

Ibid.

428

Ibid. № 2128/8. 2129.

429

HR 3. Bd. 1. № 269.

430

lbid. № 270.

431

Письмо написано вскоре после 20 января 1480 г. т. е. непосредственно после описанных в нем событий. (MaGGLEK. Bd. 4. S. 125–127).

432

Ibid. S. 126; HR 3. 1. № 272. Трагедия Вышегородка описана и в Псковской летописи: «пригони изгоном немцы на хрестном целовании местеровы люди да арцбыскупли. да Вышегородок взяли» и при этом они сожгли городские укрепления и церковь Бориса и Глеба, «а мужей и жен и деток малых мечи иссекли» (П1Л.С. 262–263).

433

MaGGLEK. Bd. 4. S. 126.

434

П1Л. С. 262–263.

435

MaGGLEK. Bd. 4. S. 132–133.

436

П1Л. С. 263.

437

О способе передвижения русских рассказывается в письме магистра Борха о походе русского войска в Ливонию в 1481 г. ошибочно датированного издателями 1480 г.; MaGGLEK. Bd. 4. S. 129.

438

П1Л. С. 263.

439

Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. С. 220–222.

440

О том, что епископ Дерптский, ссылаясь на решения ландтага в Вальке, просил у магистра помощи против русских, вторгнувшихся в его владения, говорится в письме магистра Борха в Ревель от 7 февраля 1480 г. (Cosack Я. Zur Geschichte der auswärtigen Verwirklichungen des Ordens in Livland. S. 214).

441

HR 3. Bd. 1. № 272; Index 2. № 2133.

442

Ibid.

443

П1Л.С. 263; П2Л. С. 38; Воскресенская летопись. С. 203; Никоновская летопись. С. 197; С2Л. С. 220.

444

П1Л.С. 263–264; MaGGLEK. Bd. 4. S. 132; HR 3. Bd. 1. № 279. 280.

445

П2Л. С. 52.

446

Там же. С. 220.

447

Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. С. 223.

448

HR 3. Bd. 1. № 279. 280.

449

ПЗЛ.С. 59. 221.

450

HUB. Bd. 10. № 794.

451

MaGGLEK. Bd. 2. S. 495; Index 2. № 2143.

452

Ibid. № 2136.

453

Ibid. № 2143.

454

Ibid. № 2143.

455

Ibid. № 2136, 2143.

456

HR 3 Bd. 1. № 272.

457

Ibid. № 273.

458

Сохранилась доверенность для Данцига; Ibid. № 274. Вероятно, для Любека она была приготовлена в тот же день.

459

Ibid. № 276.

460

Ibid. № 277. § 1.

461

Ibid. № 277. § 4.

462

Ibid. № 277. § 6. 7.

463

Ibid. № 277. § 8–10.

464

Ibid. № 288.

465

Ibid.

466

Письмо магистра Борха верховному магистру Трухзесу 26 августа 1480 г. (MaGGLEK. Bd. 4. S. 134).

467

П1Л. C. 264; П2Л. C. 40; С2Л. С. 231.

468

MaGGLLK. Bd. 4. S. 134.

469

2-я Псковская летопись сообщает: «Завеличье сами зажгоша и по Великой реке и на Выбуте в Устьях заставы поставиша» (П2Л.С. 60).

470

MaGGLEK. Bd. 4. S. 135.

471

П2Л. С. 60. По сообщению летописцев, немецкие корабли «привезли множество ратного запаса, и хлебов, и пива, и вологи» (ПЗЛ.С. 221).

472

Ibid.

473

П2Л. С. 60–61.

474

MaGGLEK. Bd. 4. S. 135–136.

475

О согласовании действий братьев Ивана с ним самим тогда не может быть речи. Псковичи объяснили свое обращение к ним только крайними обстоятельствами: «а Псковичам бяше притужно в то время». Самих князей летописи называют «супостатами» великого князя.

476

П1К. С. 265; П2К. С. 40.

477

Index 2. № 2141, 2142, 2145, 2157, 2159, 2165, 3451; Chmel. Abt. 2. № 7450.

478

Ibid. № 2142, 2144.

479

HR 3. Bd. 1. № 289.

480

HR 3. Bd. 1. № 290.

481

HUB. Bd. 10. № 810.

482

MaGGLEK. Bd. 2. S. 495.

483

Обо всех этих и последующих событиях магистр Борх говорил в своем послании ганзетагу, который должен был собраться в Любеке 28 марта 1481 г. (HR 3. Bd. 1. № 203. § 24. S. 251).

484

П1Л. С. 265.

485

MaGGLEK. Bd. 4. S. 427; Ibid. Bd. 2. S. 497; Heleweg H. Das role Buch. S. 772; П1Л, C. 265; П2Л, С. 41; Воскресенская летопись. C. 214; Никоновская летопись. С. 213; C1Л, С. 22; С2Л, С. 234.

486

Сокращенный летописный свод 1493 г. С. 285.

487

LEKUB 2. Bd. 1. № 478. S. 354.

488

HUB. Bd. 10. № 889.

489

HUB. Bd. 10. № 900.

490

MaGGLHK. Bd. 4. S. 130.

491

Index 2. № 2132.

492

HR 3. Bd. 1. № 334. § 9.10.

493

АЗР. Т. 1. № 75.

494

HUB. Bd. 10. № 931, 934.

495

HR 3. Bd. 1. № 364; Bruinvngk. Mitt. 19. S. 573.

496

HUB. Bd. 10. № 950.

497

MaGGLEK. Bd. 4. S. 139–140.

498

Karge P. Die Ungarisch-Russische Allianz von 1482–1490 // Deutsche Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 1892. Bd. 1. S. 326–333.

499

MaGGLEK. Bd. 4. S. 141; П1Л, С. 266; П2Л, С. 41; С1Л, С. 22; С2Л, С. 235.

500

Index 2. № 2178.

501

Cosack Н. Zur Geschichte der auswärtigen Verwirklichungen des Ordens in Livland. S. 234–237.

502

Index 2. № 2202, 2204; HUBO. Bd. 10. Nr. 1083, 1086–1088, 1092.

503

Как следует из письма от 1 октября 1483 г. (Index 2. № 2204). в тот момент переговоры в Нарве еще продолжались.

504

На Любекском ганзетаге 24 мая 1487 г. обсуждалась вероятность возобновления войны Ливонии с русскими. В рецессе сказано, что ливонцы «сумеют умиротворить русских, если они, как уже давно делали, отдадут им епископскую землю (des bуsscoppes lant); но если они проявят готовность передать русским по договору (versegelt) при участии 72 ганзейских городов землю господина архиепископа в Пурнау. тридцать миль длиной и две шириной, то он сам будет приносить жалобы»; HR 3. Bd. 2. № 164. § 47. Т. о. ганзейцы не хотели становиться поручителями сделки, чтобы избавить себя от бесконечных разбирательств о ее законности.

505

В одном из ганзейских документов, датированном 18 апреля 1485 г., сказано. что «в наступающее Успение истекает срок, который установлен между русскими и орденом» (HR 3. 1. № 601. § 49).

506

Hildebrandt Н. Melanges Russes. Bd. 4. № 338. S. 760.

507

Cosack H. Livland und Rußland zur Zeil des Ordensmeisters Johann Freitags. Bd. 28. S. 23–24.

508

HR 3. Bd. 1. № 580.

509

Ibid. Bd. 2. № 22; HUB. Bd. 10. № 1242.

510

«Quosdam ex tuia prouinciis inquietos homines… prouinciam nostram Liuoniam ingressos iHamque ad Tarbatensem usque principatum depopulates esse nec adhuc illos quiescere audimus» (Muller J. J. Reichstagstheatrum unter Maximilian I. 1718. Bd. 1. S. 104).

511

VMPL. Bd. 2. № 257, S. 230; № 250, S. 294.

512

Ландтаг состоялся в Вальке 22 июня 1486 г. (Index 2. № 2234).

513

Ibid. № 2234.

514

MP. Bd. 14. № 875.

515

HUB. Bd. 11. № 102. § 3. S. 67.

516

Каткова Н. A. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. С. 180.

517

Сквайре Е. Р., Фердинанд С. Н. Ганза и Новгород: языковые аспекты исторических контактов. М., 2002. С. 234–239.

518

HUB. Bd. 11. № 2.

519

Ibid. № 39. 9 марта 1486 г. предложение ливонских городов было одобрено Любекским ганзетагом (HR 3. Bd. 1. № 26. § 26–28. 83).

520

HUB. Bd. 11. № 85.

521

«Эти самые… посланцы лично перед великим князем не предстали». — сообщали по этому поводу магистру Фрайтагу из Ревеля (Ibid. № 124).

522

HUB. Bd. 11. № 102. § 4.

523

Ibid. № 102. § 8.

524

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские договоры. С. 182–187.

525

HR 3. Bd. 2.№ 136; HUB. Bd. ll. № 102; Goetz L. К. Deutsch-rüssische Handelsverträge. S. 219; Казакова H. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские договоры. С. 182–194.

526

HR 3. Bd. 2. № 136. § 12.

527

Goetz L. К. Deutsch-russische Handelsverträge. S. 186.

528

Cosack H. Livland und Rußland zur Zeit des Ordensmeislers Johann Freitags. 1923. Bd. 28. S. 50.

529

Клейненберг И. Э. Кораблекрушение в русском морском праве ХV–ХVІ вв. // Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 354. Н. А. Казакова, которая первоначально также перевела выражение «na partall» как «поровну», затем приняла версию И. Э. Клейненберга. посчитавшего, что это словосочетание соответствует латинскому «pro rata parte» и переводится «соответственно доли каждою» (Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. С. 191–192).

530

Tiberg Е. Moskau. Livland und Hanse. S. 30.

531

HUB. Bd. ll. № 102. § 12. 13. S. 72.

532

Ibid.

533

«Id is eyne brugge, darumme nicht to vele uplegge, se vellet anders int wather». (Ibid. № 102. § 16. S. 72).

534

Ibid. № 124. S. 86.

535

Рецесс Любекского ганзетага от 24 мая 1487 года. HR. 3. Bd. 2. № 160; HUB. Bd. 11. № 189.

536

HR 3. Bd. 2. № 160. § 67; 164. § 9; HUB. Bd. 11. № 133. § 84.

537

«После чего были зачитаны послания магистра… в которых магистр… обвинял рижан в гом. что они хотят преподнести страну русским и [исторгнуть ее] у христиан». В послании от 30 апреля 1487 г., говорится о присланных в Любек копиях каких-то документов, из которых «вы сможете изучить и [понять], как рижане на погибель всей немецкой нации намереваются совместно с ненемецкой нацией (undudesschen nacien) погубить эту страну». (HR 3. Bd. 2. № 160. S. 52; 164. § 5; HUB. Bd. И. № 133. § 20).

538

HR 3. Bd. 2. № 160. С. 251–253.

539

Index 2. № 2237; MaGGLEK. Bd. 4. № 8. S. 143–147; MP. Bd. 14. № 318.

540

Index 2. № 2239.

541

Ibid. № 2240.

542

Weinreich К. Ordenschronik. S. 766; MP. Bd. 14. № 324.

543

ПДС. Т. І. Ст. 159–160.

544

РИО. Т. 41. № 19.

545

По Никоновской летописи (С. 218–220), выселение купцов из Новгорода производилось в три этапа — в «лета» 6995, 6996 и 6997. О «выводах», произведенных московскими властями в начале лета 1487 г., упоминается в ганзейской корреспонденции. (HR 3. Bd. 2. № 174; Index. № 2237).

546

HUB. Bd. 11. № 277. S. 202; HR 3. Bd. 2. № 261.

547

Казакова H. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские договоры. С. 194.

548

HR 3. Bd. 2 № 261.

549

HUB. Bd. 11. № 279. § 8. S. 206.

550

Ibid. № 277. S. 201–204.

551

Ibid. № 276. S. 200–201.

552

«Nauwerschen (Narwesschen) unde van anderen steden. de nicht en siin in deme talc dusser stede». (HUB. Bd. 11. № 277. § 8. S. 203).

553

HR 3. Bd. 2. № 261.

554

Посольство должно было отправиться в Москву не позже июня (Ibid. № 262, 263; HUB. Bd. 11. № 289. S. 213–214).

555

Ibid. № 289. S. 213.

556

Ibid. Bd. 11. № 296.

557

HR 3. Bd. 2. № 264.

558

Ibid. № 264. 265. HUB. Bd. 11. № 296. Имена посланцев упомянуты в ганзейской переписке; Ibid. № 301. § 3.

559

Ibid. № 316. S. 231.

560

ПДС. Т. 1. Ст. 59. 96.

561

Schonne Hystorie. S. 140.

562

HR 3. Bd. 2. № 266.

563

Если в середине XV в. на Немецком подворье каждый сезон проживало до 200 купцов, то на момент закрытия подворья в 1494 г. их было всего 47.

564

HUB. Bd. 11. № 310. S. 226–227.

565

HUB. Bd. 11. № 315. S. 230.

566

Ibid. № 344.

567

HR 3. Bd. 2 № 266; HUB. Bd. 11. № 310, 315–317. S. 226–227, 230–231.

568

Ibid. № 420, 449, 481.

569

Ibid. № 458. S 322–323; № 477. S. 335; № 571. S 377–379; № 593. S. 387; № 747. S. 477.

570

Филюшкин А. И. Прочтение титулов правителей Русского государства в ХV–ХVІ вв. на международной арене // Труды кафедры истории России. С. 559.

571

В европейских путеводителях начала XVI в. описание России занимало совсем немного места: в качестве же ее столицы обычно называлась не Москва, а гораздо более известный иностранцам Новгород (Instructio manuductionem prestans in cartam itinerarum Martini Hilacomili. 1511).

572

Fiedler J. Nikolaus Poppel, erster Gesandter Österreichs in Russland. Wien. 1857.

573

Верительная грамота была вручена ему в Ульме 26 декабря 1488 г. В «посольских книгах» воспроизведен фрагмент этого документа в русском переводе (ПДС.Т. 1. Ст. 1).

574

ПДС. Т. 1. Стб. 5–6.

575

Там же. Стб. 11–12.

576

Там же. Стб. 9: «Псковская земля, твоя отчина, держит за собой их земли и воды Вифлянские земли, и твоя бы милость послал лист к своей отчине к Пскову, чтобы не наступали ни их земли и на их воды».

577

Там же. Стб. 10.

578

Biskup М. Der Deutsche Orden in Bahn der habsburgischen Politik in der zweiten Hälfte des 15. und zu Beginn des 16. Jahrhunderts // Ritterorden zwischen geistlicher und weltlicher Macht im Mittelalter. Ordines Mihtares-Colloquia I'orunensia Historica V. Toruń. 1990. S. 101–126.

579

ПДС. Т. 1. Стб. 14–21.

580

Там же. Стб. 16–17; Lehmarm С. Chronica der freyen Reichstadt Speyer. Frankfurt a. M. 1662. S. 999.

581

Георг фон Турн был дипломатом очень высокого класса. Достаточно сказать, что именно он в 1487 г. вел переговоры в Риме о пожаловании Максимилиану титула римского короля, а позже от его имени принес римскому папе присягу верности, которая была обязательным условием его коронации (Diarium Burchardi. Bd. 1. S. 288. 300. 302. 310).

582

Rydberg O. S. Sverges traktater med främmande о magter. jämte andra dit hörande handelingar. Bd. 3. № 539.

583

HR 3. Bd. 2. № 306, 344. 357.

584

ПДС. Т. І. Стб. З0.

585

Там же. Стб. 41–42.

586

Там же. Стб. 34. Турну была пожалована золотая цепь с крестом, которая, как полагают российские историки, представляла собой первую в истории России высокую награду, предоставляемую московскими государями за заслуги перед их престолом. (Соколовский В., Белецкий С. Б. Псковская грамота XV в. Из археологических раскопок в Таллинне // Псков в российской и европейской истории. М., 2003. Т. 1. С. 141).

587

ПДС. Т. 1. Стб. 45.

588

«Цесарь к нашему Государю своего посла не послал, ни речей к нему не наказал никоторых, и Государю нашему не было о чем посылати посла своего к Цесарю, коли его нет посла, ни речей к нашему Государю, а в перед учнет Цесарь посылати к нашему Государю своих послов, и Государь наш к нему шлет своих послов». (Там же. Стб. 58).

589

Там же. Стб. 52–58.

590

Wiesflecker H. Das älteste russische Originaldokument in Österreich? // Mitteilungen des österreichischen Staatsarchivs. 1972. Bd. 2. S. 141–150.

591

ПДС. Т. 1. Стб. 37–38.

592

20 февраля 1491 г. между Яном Ольбрахтом и Владиславом был заключен договор: взамен уступленных ему братом силезских территорий Ян Ольбрахт отказался в его пользу от венгерской короны и обещал помощь в борьбе с Максимилианом. (Codex diplomaticus regni Poloniae et magni ducatus Lituaniae / Hr.v. M. Dogiel. Bd. 1. Vilnae. № 32). Договор с Казимиром Владислав подписал eme 23 апреля 1489 r. (Ibid. № 21).

593

ПДС. Т. 1. Стб. 64.

594

Вопреки утвердившемуся в российской историографии мнению, будто бы двуглавый орел на гербовой эмблеме великих московских князей появился из Византии (Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1962. Т. 1. С. 369; Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 4. С. 46), американский историк Г. Алеф в 1966 г. высказал мнение, что он имеет имперское происхождение и его появление надо связывать с периодом переговоров Ивана III с Габсбургами (Alef G. The Adoption of the Muscovite Two-Headed Eagle: A Discordant View // Speculum. Cambridge, 1966. Vol. 41. № 1. P. 1). Разделяющий его взгляды В. А. Кучкин связал появление этого символа с изготовлением великокняжеской золотой печати, которая должна была скрепить договор Ивана III с Максимилианом Габсбургом в 1490 г. (Кучкин В. А. Происхождение русского двуглавого орла. М., 1999. С. 12). Впрочем, М. Агоштон опровергает теорию «западного происхождения» двуглавого орла и полагает, что этот образ в представлении московских государей был «графическим выражением идеи преемственности Римской христианской империи Константина Великого» и его появление связано с формированием представления о Москве как о «третьем Риме» (Агоштон М. К. проблеме происхождения русского двуглавого орла // Труды кафедры истории России. С. 94).

595

Fennell J. L . I. Ivan the Great of Moscow. L., 1963.

596

MP. Bd. 14. № 336.

597

Index 2. № 2259.

598

Wimmer Е. Livland — ein Problem der habsburgisch-russischen Beziehungen. S. 70, 72.

599

ГВНП. № 78. C. 133; A3P.T. 1. № 69. C. 84; Там же. № 75. С. 95–98. См. также «опасную грамоту», выданную Иваном III ливонским послам в июне 1495 г.; LECUB 2. Bd. 1. № 208. S. 162. В 1495 г. Любек и Данциг вслед за великим литовским князем попытались отказаться от титула «царь» по отношению к Ивану III, ограничившись «великим князем» и «герцогом» Московии (LECUB 2. Bd. 1. № 133. 219. S. 106–107. 168), а все 72 ганзейских города называли его просто «могущественным и великодушным государем (princeps)» (Ibid. № 240. S. 181). Эту же титулатуру в 1495 г. применял и Максимилиан (Ibid. № 247. 249. S. 185. 187). Городской совет Брауншвейга назвал Ивана III «королем Москвы» (Ibid. № 368. S. 265). В новгородско-шведских договорах 80-х гг. XV в. Иван III именовался «русским кайзером» (договор января 1482 г.) и даже «великим королем, кайзером всех русских, великим князем» (договор 1487 г.).

600

Осенью 1489 г. совет Любека просил власти Ревеля обеспечить проезд послов великого князя, которые через Ревель возвращались домой, особо отметив, что тем самым можно заслужить благодарность великого князя (HR 3. Bd. 2. № 306).

601

HUB. Bd. 11. № 509. S. 350.

602

Воскресенская летопись. С. 221; Никоновская летопись. С. 228.

603

Index 2. № 2291.

604

Cosack H. Lixland und Rußland zur Zeit des Ordensmeisters Johann I reitags. S. 99.

605

ПДС. Т. 1. Стб. 46.

606

MP. Bd. 14. № 375.

607

Единственное, на что Максимилиан соглашался, был перенос пункта прибытия русских послов в Германию из Любека в Мекленбург или Бранденбург (ПДС. Т. 1. Стб. 75).

608

Там же. Стб. 65.

609

HUB. Bd. II. № 525. S. 355–356.

610

Ibid. № 525. S. 370.

611

Письмо ратманов г. Нарвы в Ревель. 12 ноября 1491 r. (Ibid. № 509. S. 350).

612

ПДС. Т. І. Стб. 90.

613

Там же. Стб. 79–80.

614

Haus-Hof-und-Staatsarchiv. Reichsregisterbücher Kaiser Maximilians I. 20.03.1491.

615

ПДС. Т. 1. Стб. 80.

616

Там же.

617

«…Тогда по их челобитью, своего для брата Максимилиана короля, хотим их жаловати, принять их в свое соблюдение, и хотим за них стояти и грамоту свою на то им дадим, как будет пригож» (Там же. Стб.).

618

Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государствах. 275; Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношениях. 137.

619

ПДС. Т. 1. Стб. 77.

620

Там же. Стб. 81.

621

Об этом магистр Фрайтаг сообщал в письме верховному магистру, составленном им в марте 1492 г.; Index 2. № 2299.

622

Рецесс этого ландтага: Hildebrand. Bd. 4. № 338.

623

Index 2. № 2304.

624

Schonne Ihstorie. S. 135.

625

Подробнее: Алексеев Ю. Г. Морская политика Ивана III. С. 108–125.

626

Из письма фогта Нарвы Штрика магистру Фрайтагу. 12 августа 1492 г. (РГАДА. Ф. 147. Он. 1. Ч. 2. № 547. 548).

627

Мильчик М. История Ивангорода в конце ХV–ХVІ в. и крепостное строительство на Руси с участием итальянских мастеров // Крепость Ивангород. Новые открытия. СПб., 1997. С. 19.

628

Мильчик М. История Ивангорода. С. 18.

629

ПДС. Т. 1. Стб. 80.

630

«Тем же летом (1492 г. — М. Б.) король Московии прибыл со всею силой в Ливонию против Нарвы и построил там во вред ордену замок» (Weinreich К. Ordenschronik. S. 729).

631

«...Darby to mercken steith… dat de grotforste genoch to donde hefft» (Index 2. № 2303).

632

Базилевич K. B. Внешняя политика Русского централизованного государства. С. 304; Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца. С. 88.

633

РИО. Т. 35. № 19. С. 82. Литовское упоминание об этом посольстве: АЗРТ. 1. № 109. С. 126.

634

Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государствах. С. 321.

635

Index. Bd. 2. № 2309.

636

«Русские расположились с довольно большой силой у нового замка, который великий князь Московский приказал возвести в то лето» (Scand. Handlingar. Bd. 22. S. 43).

637

LM. Bd. 5. № 141 b—142 b.

638

LEKUВ 2. Bd. 2. № 510. § 3. S. 407.

639

Goetz L. К. Deutsch-russische Handelsgeschichte. S. 223.

640

Сведения об этом содержатся в донесении ливонских послов Хильдорпа и Хольтцвера. участвовавших в переговорах с великим князем Литовским Александром в начале 1503 г. (LLKUB 2. Bd. № 443. § 66. 71. S. 351. 353).

641

HUB. Bd. 11. № 553. S. 368: № 582.

642

Позже магистр Плеттенберг будет обращаться к великому князю с просьбой назвать конкретные случаи нанесения ущерба православным церквям в ливонских юродах, но так и не получит никакого ответа (LEKUB 2. Bd. 1. № 647. S. 475–476).

643

HUB. Bd. 11. № 666. S. 426–427.

644

Haus- Hof -und Staatsarchiv Wien. Russica. Fase. la. Fol. 2–7.

645

В Венском государственном архиве содержится верительная грамота, выданная Максимилианом 8 апреля 1494 г. графу Вильгельму фон Загориену и доктору права Бартоломею фон Модрусу. направлявшимся в Москву (Haus- Hof- und Staatsarchiv Wien. Maxiiniliana. Fase. 2a. Fol. 352).

646

LM. Bd. 5. № 141b–142b.

647

Index 2. № 2313. Возможно, миссии Петковича и Нарбута совпадали во времени, но, скорее всего, это не так. Как известно, послы из Москвы находились в Ливонии по случаю ратификации мира, которая состоялась 18 мая. Если Петкович был направлен в Ливонию по этому поводу, то не оставалось времени для подготовки ливонского посольства, которое действовало уже 24 июня.

648

Ibid.

649

Воскресенская летопись; Никоновская летопись; Н4Л. С. 162.

650

Предлогом для появления великокняжеских послов в Кенигсберге стало то, что они сопровождали посла Конрада Мазовецкого, который возвращался после переговоров с Иваном III в Польшу, однако, судя по тому что Заболоцкий и Довлатов дальше Кенигсберга не поехали, «мазовецкий альянс» великого князя не слишком интересовал (Sach M. Hochmeister und Großfürst. S. 115).

651

РИО. Т. 35. C. 98.

652

M. Зак исходя из того, что оба магистра получили от великого князя одинаковые дары — соколов, полагает, что Иван III и в этом случае потребовал от своих послов сидеть при разговоре с верховным магистром (Sach M. Hochmeister und Großfürst. S. 115).

653

РИО. Т. 35. С. 100.

654

Там же.

655

LEKUB 2. Bd. 2. № 105. S. 67–69; HUB. Bd. 11. № 689.

656

Ibid.

657

Index 2. № 2314.

658

Index 2. № 2315.

659

A3P. T. 1. № 114. C. 136.

660

РИО. Т. 35. № 24. C. 115.

661

Там же. С. 116.

662

Из письма епископа Або Стену Стуре. 17 апреля 1494 г. (Skand. Handlingar. Bd. 22. S. 31).

663

РИО. Т. 35. № 28. 29. С. 145.

664

Кучкин В. А. Великокняжеская печать с двуглавым орлом грамоты 1497 г. // Гербовед. 1999. С. 71–92.

665

HUB. Bd. 11. № 310. S. 226–227; № 311. S. 227; № 312. S. 227–228; № 337. S. 242; № 338. S. 242–243.

666

Письмо ревельского городского совета в Дерпт. 20 августа 1489 г. (Ibid. № 311. S. 227).

667

Ibid. № 337. S. 242.

668

Johansen Р. Der hansische Rußlandhandel. S. 51.

669

Ibid. S. 51; Angermann N. Die Hanse und Rußland. S. 70–71; Hardet-Gersdorff E. Hansische Handelsgüter auf dem Großmarkt Novgorod (13.–17.Th.); Grundstrukturen und I orschungsfragen // Novgorod: Markt und Kontor der Hanse. S. 133–151.

670

Johansen Р. Der hansische Rußlandhandel. S. 52.

671

Altmann А. Den ryska marknaden I 1500-talcts baltiska politik 1558–1595. Lund. 1944.

672

Рыбина E. А. Торговля средневекового Новгорода. С. 226–229.

673

Lesnikov M. Lübeck als Handelsplatz für osteuropäische Waren im 15. Jahrhundert // HGbll. 1960. Bd. 78. S. 199.

674

ПДС. Т. 1. Ст. 81–82.

675

Каткова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. С. 127–128.

676

ПДС. Т. 1. Ст. 94.

677

Pickhan G. Pleskaus Handel mit Livland im Mittelalter // Jahrbuch des baltischen Deutschtums. Berlin. 1986. Bd. 33. S. 35–42.

678

HR 3. Bd. 3. № 153.

679

LEKUB 1. Bd. 5. № 2589.

680

Masko I. Die Polozker Falschmünzer Unde des XV. Jh. // flesti Kollektsionäär. 1992. № 2 (3). S. 23.

681

Письмо рата Нарвы к Ревелю or 18 декабря 1490 г. Hildebrand.

682

EKUB 2. Bd. l. № 7. S. 4.

683

HUB. Bd. 11. № 525. S. 355–356.

684

LEKUB 2. Bd. I. № 744; HUB. Bd. 11. № 509. 525.

685

HUB. Bd. 11. № 477. S. 334–335; № 497.

686

HKUB 2. Bd. I. № 38. S. 33.

687

Ibid. № 595. 737. § 4 (HR 3. Bd. 2. № 267. § 4); LEKUB 2. Bd. I. № 35. S. 28; № 95. § 8 (HUB. Bd. II. № 799. § 8. 11).

688

HR 3. Bd. 2. № 152. S. 102–103.

689

bid. № 272. § 10.

690

HR 3. Bd. 3. № 52; HUB. Bd. 11. № 595. S. 387–388; HR 3. Bd. 3. № 272.

691

HUB. Bd. 11. № 731, S. 468.

692

Ibid.

693

HR3. Bd. 3.№ 53. § 74, 75, 92.

694

Ibid. № 330; HUB. Bd. 11. № 731. S. 468.

695

LEKUB 2. Bd. 1. № 2. S. 1–2.

696

Дмитриева Р. П. Повести о споре жижи и смерти. М.; Л., 1964.

697

Weczerka H. Hansische llandelswege in den nordwestrussischen Raum // Noxgorod — Markt und Kontor der Hanse. S. 22.

698

Sehonne Hystorie. S. 136.

699

LEKUB 2. Bd. 1. № 2. S. 1–2.

700

HR 3. Bd. 2. № 267; HUB. 11. № 737. S. 471–472.

701

HUB. Bd. 11. № 746. S. 476–477.

702

Ibid; LEKUB 2. Bd. 1. № 19, 23, 34, 67, S. 13–15, 17–18, 42; AR. 3. № 1. S. 1–2.

703

LEKUB 2. Bd. 1. № 12. S. 6.

704

LEKUB 2. Bd. 2. № 14. S. 8.

705

LEKUB 2. Bd. 2. № 95. S. 74.

706

Ibid. № 31. S. 21.

707

LEKUB2. Bd. 1. № 31. S. 21–25.

708

Ibid. № 95. S. 72.

709

LEKUB 2. Bd. 1. № 34. S. 28.

710

LEKUB 2. Bd. 1. № 34. S. 28. 44 Ibid. S. 29.

711

Hildebrand Н. Die hansisch-livländische Gesaandschaft des Jahres 1494 nach Moskau und die Schliessung des Deutschen Hofs zu Nowgorod // BM. 1871. Bd. 2. H. 3–4. S. 129.

712

LEKUB 2. Bd. 1. № 34. S. 29.

713

Ibid.

714

Ibid.

715

Ibid.

716

Hildebrand H. Die hansisch-livländische Gcsaandsehaft. S. 134.

717

LEKUB 2. Bd. 1. № 34. S. 30.

718

Ibid. № 32. S. 26.

719

Ibid. № 67. 68. S. 54–55. Рижане просили перенести сроки на 25 ноября (Ibid. № 72. S. 57). но совет Дери га. посчитав, что дело не терпит столь долгого отлагательства, с этим не согласился (Ibid. № 73. S. 57).

720

LEKUB 2. Bd. 1. № 826. S. 626.

721

Письмо верховного магистра Тифена магистру Плеттенбергу. 19 августа 1494 г. (LEKUB 2. Bd. I. № 41. S. 35).

722

LEKUB 2. Bd. 1. № 41, 43–44. 49. S. 35, 38–39, 42.

723

Ibid. № 49. S. 42.

724

Верховный магистр Немецкого ордена Иоганн фон Тифен прокуратору немецкого ордена в Риме. 23 сентября 1494 г. (Ibid. № 56).

725

Ibid. № 56.

726

Ibid. № 61. S. 50.

727

Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. С. 334–341.

728

Казакова Н. А. Еще раз о закрытии ганзейского двора в Новгороде в 1494 году // Новгородский исторический сборник. Л., 1984. Вып. 2 (12). С. 177–187.

729

Немецкое подворье в Великом Новгороде располагалось к востоку от Ярославова дворища. примерно в 23 м от красной линии ул. Большой Московской, в 40 м от Михайловой улицы и в 63–72 м от Ильиной улицы (Ядрышников В. А. К вопросу о локализации Немецкою двора в Новгороде // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Материалы науч. конференции. Великий Новгород, 1996. Вып. 10. С. 158–165).

730

Известны редакции 1225–1270, 1295, 1325, 1355–1361, 1370–1371 (с приложением 1373 г.), 1380 и 1392 гг. Впервые все редакции были изданы В. Шлютером (Schlüter W. Die Nowgoroder Schra in sieben Fassungen vom XIII. bis XVII. Jahrhundert. 1911–1914).

731

Подробнее: Рыбина E. А. Иноземные дворы в Новгороде XII–XVII вв. М., 1986; Angermann N. Novgorod und seine Beziehungen zur Hanse // Europas Städte zwischen Zwang und Freiheit. Die europäische Stadt um die Mitte des 13. Jahrhunderts. Regensburg, 1995. S. 189–202; Angennann N. Nowgorod — das Kontor im Osten // Die Hanse. Lebenswirklichkeit und Mythos. Lübeck. 1999. S. 234–241.

732

Рыбина E. А. Иноземные дворы. С. 21.

733

Weczerka Н. Hansische Handelswege in den nordwestrussischen Raum // Novgorod: Markt und Kontir der Hanse. Köln. 2002. S. 15–24.

734

Angermann N. Novgorod — das Kontor im Osten. S. 239.

735

Ibid.

736

Tiberg E. Moscow. Livoniaand the Hanseatic League 1487–1550. S. 23.

737

HR 1. Bd. 7. № 314 S. 178.

738

Сокращенные летописные своды конца XV в. С. 366.

739

LEKUB 2. Bd. 1. № 80. S. 61.

740

HR 3. Bd. 3. № 502. S. 390.

741

«Одна дароносица, два серебряных яблока (appullen), 1 крест, 1 золотой аг, 6 серебряных блюд, 4 серебряных стакана, 1 позолоченная чаша, 1 блюдо для гостий, 2 церковных облачения — одно шитое золотом, а другое белое, 3 требника с другими книгами, которые читали в церкви — 13 штук, 1 клобук, 2 подрясника (rochelen), 1 псалтирь. В золотой дароносице находился серебряный сосуд с елеем. 1 серебряный сосуд для причастия, серебряная тарелка для… (пропуск в тексте). Кроме того, в другой… (пропуск в тексте) дароносице сосуд. И еще алтарное облачение» (LEKUB. 2. Bd. 1. № 81. S. 61–62).

742

«Летние гости» соответственно платили за проживание меньше: половину фертинга с каждой сотни от стоимости товара, а «зимние» по целому фертингу (Angermann N. Die deutschen Kaufleute im mittelalterlichen Novgorod und Pleskau. S. 59–86. S. 74).

743

«... grolhe lüde tho Lübeck unde yn den anderen Steeden orc kynder plegen tho Nowgarden tho szenden» (HR 3. Bd. 3. № 502. S. 390).

744

Ibid.

745

HR. Bd. 3. № 433; LEKUB 2. Bd. 1. № 34. S. 30–32.

746

LEKUB 2. Bd. 1. № 83. S. 62–63.

747

Ibid. № 84. S. 63.

748

Ibid. № 83. S. 63.

749

Ibid. № 119. S. 95.

750

Goetz L. К. Deutsch-russische Handelsgeschichte des Mittelalters. Lübeck. 1922. S. 185–186.

751

Подробнее: Wimmer E. Novgorod ein Tor zum Westen? Die Übersetzungstäligkeit am Hofe des Novgoroder brzbischofs Gennadij in ihrem historischen Kontext (um 1500). Hamburg. 2005.

752

LLKUB 2. Bd. 1. № 93. S. 69.

753

Ibid. № 95. S. 75–76.

754

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношениях. C. 268.

755

LEKUB 2. Bd. 1. № 134. S. 107.

756

HR 3. Bd. 3. № 461.

757

HR 3. Bd. 4. № 44; LEKUB 2. Bd. 1. № 648. S. 482–484.

758

Tallinna Liniiaarhiiv (TLA). F. 230. Nim. 1. S. A. a. 9. Документ был опубликован E. фон Нотбеком в конце XIX в.; Nottbeck E. М. Die alte Criminalchronik Revals. Reval, 1884. S. 3.

759

LEKUB 2. Bd. 1. № 412. S. 297–298.

760

HR 3. Bd. 6. № 543, § 15.

761

Krantz А. Wandalia. P. 327.

762

Russow В. Chronica der Prouintz Lyfilandt. S. 32.

763

Nyenstadt F. Franz Nyenstaedt's Livländische Chronik, nebst dessen Handbuch S. 38.

764

Selart А. Zur Geschichte der Russen in Livland um die Wende des 15. zum 16. Jahrhunderts: Der Vorwand zur Schließung des St. Peterhofes in Novgorod im Jahr 1494 // Städtisches Leben im Baltikum zur Zeit der Hanse. Lüneburg. 2003. S. 193–195.

765

Ibid. S. 203. 207–208.

766

Aottbek E. Die alte Criminalchronik. S. 244, 258, 107, 128.

767

LLKUB 2. Bd. 1. № 384. S. 278.

768

Ibid. S. 508.

769

Ibid.

770

Летописный свод 1497 г. С. 160.

771

C1Л. С. 39; С2Л. С. 240; Львовская де гонись. С. 361; Уваровская легопись. С. 325–336; Воскресенская летопись. С. 228; Никоновская летопись. С. 239.

772

С1Л. С. 39.

773

В письме к ливонским ландсгеррам. направленном в 1494 г., члены риксрата ссылались на сведения о серьезном положении на русско-шведской и русско-ливонской границах, которые были получены наместником Финляндии Сванте Нильсеном «от одного человека в вашей стране» (LEKUB 2. Bd. 1. № 39. S. 33). Комендант Выборга Кнут Поссе неоднократно сообщал в Ревель о действиях русских войск (Ibid. № 559. S. 408–409).

774

В одном из писем Стена Стуре, датированном 22 января 1495 г., упомянуто о предложении комтура Ревеля но его и коменданта Выборга о совместных боевым действиях против русских (Ibid. № 131. S. 104–105).

775

Tiberg Е. Moscow. Livonia and the Hanseatic League 1487–1550. S. 34.

776

Schonne Ihstorie. S. 138–141.

777

Benninghoven F. Rußland im Spiegel der livländischen Schonne Hуstorie von 1508 // ZfO. 1962. Bd. 11. H. 4. S. 601–625.

778

Казакова Н. А. Еще раз о закрытии ганзейского двора в Новгороде. С. 177–187.

779

Там же. С. 184.

780

АЗР. Т. 1. № 112. С. 131.

781

Selari А. Zur Geschichte der Russland in Livland. S. 210.

782

Соловьев С. M. История России. T. 3. C. 130–131; Форстен Г. В. Борьба из-за господства на Балтийском море в XV и XVI столетиях. С. 156; Schiemann Т. Russland. Polen und Livland bis ins 17. Jahrhundert. Berlin, 1887. Bd. 2. S. 158; Goetz К. L. Deutsch-russische Handelsgeschichte des Mittelalters. Bd. 1. S. 187; Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства второй половины XV в. С. 383; Johansen Р. Novgorod und die Hanse, in: Städtewesen und Bürgertum als geschichtliche Kräfte. Gedächtnisschrift für Fritz Rörig. Lübeck. 1953. S. 141; Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV — начала XVI в. С. 69–70.

783

Карамзин Н. М. История государства Российского. М., 1993. Т. 5. С. 282.

784

Goetz L. К. Deutsch-russische Handelsgeschichte des Mittelalters. Bd. 1. S. 187; Dollinger P. Die Hanse. Stuttgart. 1989. S. 402-403.

785

Angermann N. Schlissung des Novgoroder Hansekontors // Ostdeutsche Gedenktaue 1994. Bonn. 1993. S. 247–252.

786

Борисов H. Иван III. C. 512.

787

Leski J. N. Dzieje granicy wschodnej Rzeczypospolitej; Część I. Granica polsko-moskiewska wepocejagiellońskiej. Lwów; Warszawa. 1922. S. 58–97; Базилевич К. В. Внешняя политика русского централизованного государствах. 282–337; Jabłonowski Н. Westrussland zwischen Wilno und Moskau. Die politische Stellung und die politischen Tendenzen der Russischen Bevölkerung der Großfllrstentums Litauen im 15. Jh. Leiden, 1955. S. 113–132; Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений. С. 71–83. 101–106, 115–116; Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. С. 94–103; Крoм М. М. Между Русью и Литвой. Западно-русские земли в системе русско-литовских отношений конца XV — первой трети XVI в. М., 1995. С. 70–101.

788

Борисов Н. Иван III. С. 405.

789

Зимин А. А. Россия на рубеже ХV–ХVІ столетий. С. 104.

790

Из письма имперского магистра Грумбаха верховному магистру Тифенѵ. 11 ноября 1496 г. (LEK.UB 2. Bd. I. № 444. S. 323).

791

Skand. Handlingar. Bd. 22. S. 39.

792

Rydberg O. S. Sverges traktater med främmande о magter, jämte andra dit hörande handelingar. Bd. 3. S. 420, 422; Skand. Handlingar. Bd. 22. S. 46.

793

Текст шведского договора неизвестен, поэтому Рыдберг собрал все относящиеся к нему источники (Rydberg О. S. Sverges traktater med främmande о magter, jämte andra dit hörande handelingar. Bd. 3. № 542. S. 420); он датирует договор «оm vаrеn». под которым понимается, возможно, отъезд шведских представителей из Выборга в Новгород в марте 1493 г. (Ibid.S. 423). Договор, видимо, также подписан в марте.

794

Борисов Н. Иван III. С. 513.

795

Там же.

796

РИО. СПб., 1893. Т. 95. С. 22. 54–56.

797

Бережков М. И. О торговле Руси с Ганзой до конца XV в. СПб., 1879; Никитский А. И. История экономического быта Великого Новгорода. М., 1893; Hollihn G. Die Stapel- und Gästepolitik Rigas in der Ordenszeit (1201–1562). Ein Beitrag zur Wirtschaftsgeschichte Rigas in der Hansezeit // HGbll. 1935. Bd. 60. S. 89—207; Goetz L. ÄL Deutsch-russische Handelsgeschichte des Mittelalters.

798

Подробнее: Рыбина E. А. Торговля средневекового Новгорода в исторической литературе // Новгородский исторический сборник. Л., 1982. Т. 1 (11). С. 165–188.

799

Lesnikov М. Lübeck als Handelsplatz für osteuropäische Waren im 15. Jahrhundert // HGbll. 1960. Bd. 78. S. 67–86.

800

Хорошкевич А. Л. Торговля Великого Новгорода с Прибалтикой и Западной Европой в ХІV–ХV вв. М., 1963.

801

Рыбина Е. А. Археологические очерки истории новгородской торговли Х–ХIV вв. М., 1978; Она же. Торговля средневекового Новгорода. Историко-археологические очерки. Великий Новгород. 2001.

802

Она же. Иноземные дворы в Новгороде XII–XVII вв. М., 1986.

803

Johansen Р. Novgorod und die Hanse // Städtewesen und Bürgertum als geschichtliche Kräfte. Gedächtnisschrift für Fritz Rörig. Lübeck. 1953. S. 121–148; Idem. Der hansische Rußlandhandel, insbesondere nach Novgorod, in kritischer Betrachtung // Die deutsche Hanse als Mittler zwischen Ost und West. Köln; Opladen, 1963. S. 39–57.

804

Историографический очерк: Angermann N. Der hansische Rußhandel. Zur Forschungslage // Novgorod — Markt und Kontor der Hanse. S. 5–11.

805

Казакова H. А., Хорошкевич А. Л. История Новгорода в трудах И. Э. Клейненберга // НИС. Т. 2 (12). С. 285–292.

806

Казакова Н. А. Русско-ливоиские и русско-ганзейские отношения.

807

Tiberg Е. Moscow. Livonia and the Hanseatic League 1487–1550.

808

Angermann N. Der hansische Rußhandel. S. 10–11.

809

23 июня 1494 г. вендские города во главе с Любеком заключили со Стеном Стуре договор о взаимопомощи (HR 3. Bd. 3. № 405–407, 409; LEKUB 2. Bd. 1. № 11. S. 6). и шведский правитель имел все основания надеяться на оказание ему поддержки со стороны Ганзы.

810

Письмо от руководства Ревеля было отправлено в Любек 20 ноября 1494 г. (Ibid. № 84. S. 63).

811

HR3. Bd. 3. № 482. S. 378–379.

812

LEKUB 2. Bd. 1. № 122. S. 96–97.

813

Ibid.

814

Это определение часто встречается в переписке ганзейских городов. Городской совет Любека выражал обеспокоенность распространением такого рода торговли в ливонских городах в послании, направленном в Висмар 4 июня 1495 г. (Ibid. № 203. S. 1 59).

815

HR 3. Bd. 3. № 498. S. 386–387.

816

Фрагмент из письма городских властей Дерпта, направленного в Ревель 22 января 1495 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 132).

817

Misäm I. Zusammenarbeit und Konkurenz. Riga. Dorpat und Revel auf den Inländischen Ständetagen // Genossenschaftliche Strukturen in der Hanse. Köln, 1999. S. 278.

818

Данный эпизод взят из письма, направленного городским советом Нарвы в Ревель 7 октября 1496 г. (LHKUB 2. Bd. 1. № 425. S. 309–310).

819

LEKUB 2. Bd. 1. № 743. S. 555.

820

Ibid. № 151. S. 118–119.

821

Ibid. № 144. S. 113.

822

HR 3. Bd. 3.№ 511.

823

LEKUB 2. Bd. 1. № 200. S. 154.

824

Из письма магистра Плеттенберга, адресованного городским властям Ревеля. 5 июня 1495 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 204. S. 160–161).

825

Ibid. № 211. S. 164.

826

Ibid. № 212. S. 165.

827

HR 3. Bd. 3. № 500.

828

Из письма ревельского городского совета в Любек конца июля 1495 г. (LRKUB 2. Bd. 1. № 236. S. 178–179).

829

Из письма ревельского городского совета магистру Плеттенбергу (LEKUB 2. Bd. 1. № 238).

830

Ibid. № 237. S. 179.

831

Ibid. № 239. S. 180.

832

Ibid. № 220. S. 169.

833

Из письма городского совета Любека в Ревель 17 августа 1495 г. (Ibid. № 245. S. 184).

834

Из письма городских властей Дерпта городским властям Ревеля от 4 сентября 1495 г. (Ibid. № 260. S. 195).

835

Johansen P. Der hansische Rußlandhandel. S. 42.

836

Из письма хаускомтура Нарвы Бертрама фон Левенвольде фогту Нарвы Конраду Штрику. Примерно 10 июня 1497 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 544. S. 398–399).

837

Из письма фогта Нарвы Штрика к магистру Плеттенбергу. 15 июня 1497 г. (Ibid. № 546. S. 400–401).

838

Инструкция, данная делегации Любека для участия в переговорах в Нарве. 18 декабря 1497 г. (HR 3. Bd. 4. № 42; LEKUB 2. Bd. 1. № 623. § 23. S. 453).

839

Рыбина E. А. Торговля средневекового Новгорода. С. 229–237.

840

Harder-Gersdorff Е. Hansische Handelsgüter auf dem Großmarkt Novgorod (13–17. Jh.); Grundstrukturen und Forschungsfragen // Novgorod — Markt und Kontor der Hanse. S. 135.

841

LEKUB 2. Bd. 1. № 243. S. 183.

842

LEKUB 2. Bd. 1. № 741. S. 553–554.

843

AR 3. № 2. § 2. S. 3.

844

Goetz L. К. Deutsch-russische Handelsgeschichte des Mittelalters. Bd. 1. S. 334; Хорошкевич А. Л. Торговля Великого Новгорода. С. 311.

845

Из инструкции совета Данцига своим представителям на ганзетаге в Любеке. Май 1498 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 679. § 3. 7. S. 507).

846

Из письма совета Ревеля Плеттенбергу. Написано между апрелем и ноябрем 1500 г. (Ibid. № 971. S. 738).

847

Из письма магистра Плеттенберга в Ревель. 16 октября 1495 г. (Ibid. № 274. S. 201–202).

848

Die Lübecker Pfundzollbücher 1492–1496. Köln, 1996.

849

Voglherr H.-J. Livlandhandel und Livlandverkehr Lübecks am Ende des 15. Jahrhunderts // Fernhandel und Handelspolitik der baltischen Städte in der Hansezeit. Hamburg, 2001. S. 205.

850

Ibid. S. 203–204.

851

LEKUB 2. Ud. 1. № 541. S. 396–397.

852

Письмо руководства Ревеля магистру Плеттенбергу от 5 февраля 1497 г. (Ibid. № 487. S. 356–357).

853

Рецесс любекского ганзетага 28 мая — 15 июня 1498 г. (Ibid. № 680. S. 507–512).

854

Из письма совета Любека в Данциг от 23 августа 1498 г. (Ibid. № 706. S. 530).

855

Об этом говорится в письмах, направленных ратом Ревеля 17 декабря 1498 г. в Дерпт и Ригу (LEKUB 2. Bd. 1. № 745. S. 557).

856

AR 2. № 10. § 7. S. 11.

857

Ibid. § 7. S. 11.

858

Ibid. № 12. § 29. 30. 64. 65. S. 19, 22.

859

Ibid. § 58. S. 21.

860

Ibid. № 15. § 84. 85. S. 39.

861

Из письма городского совета Ревеля магистру Плеттенбергу 10 марта (?) 1500 г.; LEKUB 2. Bd. 1. № 954. S. 726–727.

862

LEKUB 2. Bd. 1. № 958. S. 728–729.

863

Из письма руководства Дерпта ливонскому магистру Плеттeнбергу от 14 апреля 1500 г. (Ibid. № 977. S. 742).

864

Goetz L. К. Deutsch-russische Handelsverträge des Mittelalters. S. 133.

865

LЕKUB 2. Bd. 1. № 86. S. 64–65.

866

LEKUB 2. Bd. 1. № 88. S. 65–66.

867

Ibid. № 181. S. 140.

868

Ibid. № 92. S. 68–69.

869

Vegesack S. Gesandschaften Wolters von Plettenberg an den Großfürsten von Moskau in den Jahren 1494–1497 // Baltische Monatsschrift. 1913. Bd. 75. U. 5. S. 315–340.

870

LEKUB 2. Bd. 1. № 85. S. 63–64.

871

Ibid. № 85. S. 64.

872

Письмо фогта Нарвы Штрика Плегтенбергу от 29 апреля 1496 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 344. S. 248–249).

873

Lenz W. Auswärtige Politik des livländischen Ordensmeisters Wolter von Plettenberg. S. 8.

874

LEKUB 2. Bd. 1. № 151. S. 118–119.

875

Сквайре E. Р., Фердинанд С. Н. Ганза и Новгород. С. 59–61.

876

Из донесения фогта Нарвы Штрика магистру Плеттенбергу от 3 февраля 1495 г. (LEKUB 2. Bd. 1.№ 144. S. 113).

877

Ibid.

878

Ibid.

879

Об этом Плеттенберг сообщал в письме верховного кумнана Немецкого ордена Вернера фон Драгенфельса 30 мая 1495 г. (Ibid. № 200. S. 153).

880

Ibid. № 156. S. 122–123.

881

Письмо Плеттенберга ратманам Ревеля от 9 февраля 1495 г. (Ibid. № 146. S. 118).

882

Ibid. № 95. S. 75–76.

883

Ibid. № 114, 115, 139–141.

884

Ibid. № 145. S. 114.

885

Ibid.

886

Ibid. № 117. S. 95–96.

887

Ibid. № 173. S. 132.

888

Ibid. № 146. S. 115; № 218. S. 169.

889

LEKUB 2. Bd. 1. № 172. S. 131–132.

890

Ibid. № 128. S. 103; № 130. S. 104.

891

Письмо руководства Ревеля новгородскому наместнику Якову Захарьевичу. Февраль 1495 г. (Ibid. № 155. S. 121).

892

Ibid. № 191. S. 148.

893

Ibid. № 138. S. 109.

894

AR 3. № 3. S. 4–5.

895

Фегезак подсчитал, что на нужды первого посольства, направленного магистром в Москву, было потрачено 400 рижских марок (Vegesack S. Gesandschaften Wolters von Plettenberg. S. 340).

896

LEKUB 2. Bd. 1. № 630. S. 460–461.

897

Ответ ливонского магистра Плеттенберга на запрос верховного кумпана Немецкого ордена Вернера фон Драгенфельса. 30 мая 1495 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 200. S. 154).

898

Ibid. № 180. S. 135.

899

Ibid. № 185. S. 143.

900

AR. 3. № 3. S. 4–5.

901

О том. что оно было принято, свидетельствуют письма ливонских городов (LEKUB 2. 13d. 1. № 211. S. 164; № 212. S. 165).

902

Из письма магистра Плеттенберга городским властям Ревеля. 5 июня 1495 г. (Ibid. № 204. S. 160–161).

903

LEKUB 1. Bd. 1. № 216. S. 167.

904

Ibid. № 200. S. 157.

905

Ibid. № 216. S. 167.

906

Ibid. № 212. S. 165.

907

Ibid. № 212. S. 165.

908

Ibid. № 240. S. 181.

909

Ibid. № 221. S. 169–170.

910

Ibid. № 207. S. 162.

911

Ibid. № 229. S. 174–175.

912

Ibid. № 233. S. 177.

913

Из письма Готшалька Реммелингроде ревельским ратманам Иоганну Ротерту и Иоганну Куллерту. 6 октября 1495 г. (Ibid. № 269. S. 199–200). В письме, направленном Реммелингроде днем позже в Дерпт, содержалась та же просьба: «Иоганн Хильдорп был у нас по дороге из Москвы, и мы все узнали, что мы не сможем освободиться из нашей тюрьмы, пока великий князь на получит здесь в городе своих (людей, — М. Б.), которые находятся в заключении в Ревеле… Поэтому мы, бедные пленники, все вместе просим вас побудить почтенный совет Ревеля без промедления дать русским на то ответ» (Ibid. № 270. S. 200).

914

Ibid. № 277. S. 203–204; № 278. S. 204; № 279. 204–205; № 283. S. 209–210.

915

LEKUB 2. Bd. 1. № 280. S. 205.

916

Ibid. № 284. S. 210; № 286. S. 212.

917

ПСРЛ. Т. 8. C. 230–231.

918

LEKUB 2. Bd. 1. № 309. S. 223–230.

919

Ibid. № 296. S. 218–219; № 297. S. 219–220.

920

Ibid. № 299. S. 221.

921

Письмо Пеперзака в Ревель от 17 января 1496 г. (Ibid. № 300. S. 222).

922

Из письма дерптского рата, направленного в Ревель 20 января 1496 г. (Ibid. № 301. S. 222–223).

923

Из письма дерптского рата. направленного в Ревель 30 января 1496 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 303. S. 224).

924

«Если ливонцы отпустят своих заложников без расписок, пусть тогда сами разбираются с последствиями». — писали тогда в Ревель из Любека (Ibid. № 306. S. 227).

925

Ibid. № 301. S. 222–223; № 313. S. 231.

926

Ibid. № 320. S. 234.

927

Ibid. № 323. S. 236–237; № 324. S. 237.

928

Из письма магистра Плеттенберга верховному магистру Немецкого ордена Иоганну фон Тифену. 6 мая 1496 г. (Ibid. № 346. S. 250).

929

Ibid. № 354. S. 258.

930

Из письма фогта Нарвы Корда Штрика к магистру Плеттенбергу. 29 апреля 1496 г. (LEKUB II. Bd. 1. № 344. S. 248–249).

931

Ibidem.

932

Ibid. № 384. S. 278.

933

Пеперзак привез в Венден восемь учеников, а в письмах Ревеля говорится об одиннадцати. (Ibid. № 390. S. 280; № 406. S. 290). Возможно, четверо подростков были родом из Ревеля, а потому из Нарвы, где они вступили на ливонскую территорию, их сразу отправили в родной город, из-за чего на прием к магистру они не попали.

934

Ibid. № 374. S. 269.

935

HR 3. Bd. 3. № 699; LEKUB 2. Bd. I. № 390. S. 280.

936

HR 3. Bd. 3. № 699.

937

Из письма ганзейских купцов, содержащихся в заключении в Новгороде, к магистру Плеттенбсргу от 26 сентября 1496 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 418. S. 304–305).

938

Из письма ганзейских купцов, содержащихся в включении в Новгороде, or 26 сентября 1496 г., адресованною в совет Любека (Ibid. № 417. S. 304).

939

Tiberg E. Moscow, Livonia and the Hanseatic League 1487–1550. S. 35.

940

В 1492 г. император Фридрих III предложил великому князю Московскому взять под покровительство Немецкий орден в Пруссии и Ливонский орден и оказать им поддержку в борьбе с польско-литовскими Ягеллонами. Тог согласился, но при условии, что магистры обоих орденов будут бить ему челом (ПДС. Т. 1. Стб. 80–81).

941

LЕKUB 2. Bd. 1. № 427. S. 311–312.

942

LЕKUB 2. Bd. 1. № 406. S. 290.

943

Из письма магистра Плеттенберга от 14 октября 1496 г. (Ibid. № 427. S. 311).

944

Ibid. № 455. S. 335–337.

945

LEKUB 2. Bd. 1. № 417, 418, 427, 431, 434, 435.

946

Ibid. № 433. S. 316.

947

Ibid. № 454, 455. S. 333–334.

948

Ibid.

949

Ibid. № 487. S. 359–360.

950

Ibid. № 691. S. 518–519.

951

Из письма магистра Плеттенберга от 12 февраля 1497 г. в Ревель (Ibid. № 494. S. 363–364).

952

Ibid.

953

Ответ «канцлера» великого князя Московского, данный от его имени послу ливонского магистра Пеперзаку 20 марта 1497 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 507. S. 371–372).

954

Княжеский титул Плеттенбергу будет пожалован императором Карлом V Габсбургом лишь в 1526 г.

955

LEKUB 2. Bd. 1. № 630. S. 460–461.

956

Из письма Плеттенберга ратманам Ревеля от 8 июня 1497 г. (Ibid. №. 543. S. 398).

957

LEKUB 2. Bd. 1. №. 543. S. 398.

958

Kock R. Chronik. S. 217.

959

По международной обстановке в Балтийском регионе рубежа ХV–ХVІ вв. см.: Schiemann Т. Russland, Polen und Livland; Lenz W. Auswärtige Politik des livländischen Ordensmeisters Wolter von Plettenberg; Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства: Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений; Казакова Н. А. Дания. Россия и Ливония на рубеже XV и XVI столетий // Скандинавский сборник. Таллин. 1964. Вып. 25. С. 109–110; Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения; Tiherg Е. Moskau. Livland und Hansa; Biskup M. Livland als politischer Faktor im Ostseeraum zur Zeit der Kalmarer Union; Angermann N. Livländisch-russische Beziehungen im Mittelalter.

960

В письме к ливонским ландсгеррам августа 1494 г. члены шведского риксрата сообщали о серьезном положении на русско-шведской и русско-ливонской границе, ссылаясь на сведения, полученные Кнутом Поссе «от одного человека в вашей стране» (LEKUB 2. № 165. S. 128).

961

Ibid. № 39. S. 33–34.

962

Ibid № 164. S. 127.

963

Ibid.

964

Из письма членов риксрата наместнику Финляндии от 24 марта 1495 г. (LЕKUB 2. № 165. S. 128).

965

Из письма руководства Любека в Ревель от 13 апреля 1495 г. (Ibid. № 178. S. 134–135).

966

«Мы хотим известить вашу милость. — писал 30 мая 1495 г. Плеттенберг верховному магистру, — что к нам прибыли шведские послы. Обо всем, что мы услышим и что будет задумано, мы желаем сообщить вашей милости» (Ibid. № 200. S. 157).

967

Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. С. 335–336.

968

Верховный магистр Тифен писал имперскому магистру Грумбаху: «Сюда пришла весть, что великий князь Московский направил в Швецию множество солдат, чтобы нанести ей урон» (LЕKUB. Bd. 1. № 287. S. 213).

969

Ibid. № 289. S. 213–214.

970

Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. С. 340–344.

971

Из письма городских властей Нарвы в Ревель. 18 декабря 1495 г. (LЕKUB 2. Bd. 1. № 290. S. 214).

972

Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване ІII. С. 344.

973

Там же.

974

Там же. С. 345–346.

975

LEKUB 2. Bd. 1. № 348. S. 252.

976

Об этом говорится, в частности, в послании римского папы Александра VI от 22 июня 1496 г. (Ibid. № 364. S. 485).

977

Ibid. № 328. S. 339.

978

Ibid. № 328. S. 340.

979

Ibid. № 328. S. 339.

980

Из письма фогта Нарвы Корда Штрика магистру Плеттенбергу or 29 апреля 1496 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 344. S. 248–249).

981

Ibid.

982

Ibid.

983

Из письма магистра Плеттенберга верховному магистру Немецкого ордена Иоганну фон Тифену от 6 мая 1496 г. (Ibid. № 346. S. 250).

984

Ibid. № 348; HR 3. Bd. 3. № 716.

985

Ibid. № 405–406. 411.

986

Из письма руководства Любека в Росток от 17 июня 1496 г. (Ibid. № 718).

987

Послание папы Александра VI епископу Упсальскому и епископу Або (LEKUB 2. Bd. 1. № 364. S. 262–263).

988

13 мая 1497 г. из Любека писали в Ревель, что датчане оснащают несколько военных кораблей в ганзейских городах: «один здесь, один в Гамбурге, один в Висмаре и других (городах. — М. Б.), принадлежащих к ганзейскому союзу» (Ibid. № 530. S. 339).

989

Письмо городского совета Гамбурга в совет Люнебурга от 22 августа 1496 г. (Ibid. № 394. S. 282).

990

Плеттенберг в письме 11 ноября 1496 г. верховному магистру Тифену высказал предположение. что «Его Величество [император Максимилиан I] более склонен не к шведскому правителю, а к королю Дании, который, как говорят, снова возбуждает русских против шведов (die Rewszen wider die Sweden ufFgeweget habe)» (Ibid. № 444. S. 323).

991

Архиепископ Магдебургский Эрнст, которому датский король приходился зятем, оказал давление на ганзейские города, потребовав от них полностью прекратить торговлю со шведами (Ibid. № 521. S. 382).

992

Из письма верховного магистра Тифена Стену Стуре от 15 сентября 1496 г. (Ibid. № 405. S.S. 288).

993

Ивангород в иностранных источниках иногда назывался «русской Нарвой».

994

Diarium fratrum minorum Stockholmensium // Scriptores rerum Svecicarum medii aevi. Upsaliae. 1818. Bd. 1. S. 69.

995

Н4Л.С. 135; П1Л.С. 270; Воскресенская летопись. С. 233; Уваровская летопись. С. 329.

996

Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. С. 355–358.

997

Из письма магистрата Нарвы в Ревель от 31 августа 1496 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 400. S. 285–286).

998

Из письма фогта Йервена Иоганна Штёля в Ревель. 6 сентября 1496 г. (Ibid. № 402. S. 286–287).

999

«Здесь в городе распространилось достоверное известие, что новую крепость, построенную князем Московским возле границы, чтобы вечно вредить (нам. — М. Б.). Сванте Никельсен (Swanth Nigelsszen) и Кнут Поссе с несколькими немецкими наемниками (stalbrodem) взяли с Божьей помощью за пять часов в пятницу Дня св. Варфоломея (24 августа. — М. Б.) с большим количеством денег и добра. Они ее сожгли и оставили стоять совершенно пустой», — Из письма городского совета Ревеля в Любек. 16 сентября 1496 г. (Ibid. № 406. S. 289–290).

1000

Из письма верховного магистра Иоганна фон Тифена имперскому магистру Андреасу фон Грумбаху. 19 сентября 1496 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 407. S. 292).

1001

Там же.

1002

Вологодско-Пермская летопись // ПСРЛ. Т. 26. М.; Л… 1959. С. 290.

1003

LEKUB 2. Bd. 1. № 425. S. 309–310.

1004

Письмо магистра Плеттенберга верховному магистру Тифену. 23 сентября 1496 г. (LЕKUB 2. Bd. 1. № 413. S. 299).

1005

Schonne bhstorie. S. 136.

1006

LEKUB 2. Bd. 1. № 413. S. 299.

1007

Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. С. 359.

1008

Там же. С. 338.

1009

Письмо имперского магистра Андреаса фон Грумбаха верховному магистру Тифену. 11 ноября 1496 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 444. S. 322–323).

1010

Письмо верховного магистра Тифена, предположительно комтуру Остероде. 28 сентября 1496 г. (Ibid. № 411. S. 295–296).

1011

Ibid. № 410. 294–295. Позднее магистр приказал фогту Везенберга послать в Нарву 3–4 керкшпиля с 10–12 солдатами и капитаном, а также обеспечить Нарву всем необходимым для обороны (Ibid. № 413. S. 299).

1012

Ibid.

1013

Из письма магистра Плеттенберга верховному магистру Немецкою ордена Иоганну фон Тифену. 22 сентября 1496 г. (Ibid. № 410. S. 294–295).

1014

Из письма верховного магистра Тифена прокуратору ордена в Риме от 15 октября 1496 г. (Ibid. № 429. S. 312–313).

1015

Ibid. № 411. S. 295–296.

1016

«Замки и крепости в Финляндии я вместе со своими людьми укрепил и объявил сбор ополчения (lantwere); я с охотой побывал бы в земле русских, но зима слишком мягкая, кроме того, боюсь, что у меня слишком малочисленное войско», — напишет в Данциг шведский правитель 31 ноября 1496 г. (Ibid. № 445. S. 324). Стен Стуре — Любеку: «В настоящее время я тут в Финляндии и вместе со своими людьми разместил гарнизоны и обеспечил припасами (bemannet unde bespiset) все замки и крепости, защищаю тем самым страну, как прежде, и занимаю вместе с моими людьми оборону, хотя надеюсь, что русские в эту зиму не должны продолжить войну таким образом, как они делали до сих пор. И я снова намерен вторгнуться в их страну, однако я с тем. что я собрал, не могу помериться с их огромной силой» (Ibid. № 446. S. 324–325).

1017

Ibidem. Чтобы решить проблему войска, шведский правитель обратился к вендским городам с просьбой прислать 1 тыс. солдат, чтобы «они могли быть в Ревеле по первой же открытой воде» (Ibid.). Совет Любека разослал уведомление о том во все вендские города. Сохранилось такое письмо в Росток (Ibid. № 491. S. 361).

1018

Из письма верховного магистра Тифена прокуратору ордена в Риме. 25 ноября 1496 г (Ibid. № 447. S. 325).

1019

Из письма магистра Плеттенберга в Ревель от 29 января 1497 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 483. S. 356–357).

1020

Ibid. № 483. S. 356–357; № 487. S. 359–360.

1021

Из письма Плеттенберга верховному магистру Тифену от 1 февраля 1497 г. (Ibid. № 485. S. 357–358).

1022

Ibid.

1023

Из письма Плеттенберга верховному магистру Тифену от 9 мая 1497 г. (Ibid. № 526. S. 387–388).

1024

Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. С. 359.

1025

Из письма Плеттенберга верховному магистру Тифену от 9 мая 1497 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 526. S. 387).

1026

Ibid.

1027

Заявление датского короля вызвало недоверие, и потому верховный магистр Тифен 7 апреля 1497 г. попросил Плеттенберга собрать и предоставить ему сведения о реальном положении дел в Шведском королевстве. (Ibid. № 513. S. 376).

1028

Письмо руководства Любека в Ревель от 11 апреля 1497 г. (Ibid. № 514. S. 376). Письмо руководства Любека в Ревель. 5 мая 1497 г. (Ibid. № 524. S. 384). Сведения об отправке Юханом флота на Балтику передал в Ревель Стен Стуре в письме от 19 апреля 1497 i. (Ibid. № 517. S. 378).

1029

Письмо хаускомтура Нарвы Бертрама фон Левенвольде фогту Нарвы Конраду Шгрику. Около 10 июня 1497 г. (Ibid. № 544. S. 398).

1030

Из письма ливонскою магистра Плеттенберга городским властям Ревеля от 23 (или 30) июня 1497 г. (Ibid. № 550. S. 403).

1031

Ibid.

1032

LEKUB 2. Bd. 1. № 526.

1033

Из письма Юхана Датского Плеттенбергу. 5 июня 1497 г. (Ibid. № 542. S. 397).

1034

Из письма магистра Плеттенберга в Ревель. 29 июня 1497 г. (Ibid. № 557. S. 407–408).

1035

Ibid. № 551. S. 404.

1036

Ibid. № 561. S. 410.

1037

Зиборов В. К. К вопросу о династической борьбе в конце XV — начале XVI века // Генезис и развитие феодализма в России. Проблемы социальной и классовой борьбы. Л., 1985. С. 125–130.

1038

Письмо хаускомтура Нарвы Берта фон Лёвенвольде фогту Нарвы Корду Штрику. Около 10 июня 1497 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 544. S. 398–399).

1039

Письмо фогта Нарвы Корда Штрика к магистру Плеттенбергу. 15 июня 1497 г. (LЕKUB 2. Bd. 1. № 546. S. 400–401).

1040

Die Hochmeister des Deutschen Orden. 1190–1994. Marburg. 1998. S. 155.

1041

Из письма штатгальтера Вильгельма фон Изенбурга магистру Плеттенбергу. 31 октября 1497 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 606. S. 438–440).

1042

Ibid. № 606. S. 438–440.

1043

Из письма штатгальтера Немецкого ордена Изенбурга императору Максимилиану I от 7 ноября 1497 г. (Ibid. № 611. S. 444).

1044

Ibid.

1045

LEKUB 2. Bd. 1. S. 444.

1046

Из письма штатгальтера Немецкого ордена Изенбурга магистру Плеттенбергу (Ibid. № 611).

1047

Ibid.

1048

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношениях. 213–214.

1049

LЕKUB 2. Bd. 1. № 629. S. 458–460.

1050

Ibid.

1051

Из письма магистра Плеттенберга ревельскому магистрату от 16 октября 1497 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 602. S. 434).

1052

LEKUB 2. Bd. 1. № 602. S. 434.

1053

Ibid.

1054

Ibid. № 602. S. 434.

1055

Ibid. № 538. S. 487.

1056

Ibid. № 572. S. 416.

1057

Так, например, в инструкции посланцам Данцига, представлявшим город на ганзетаге 1498 г., говорится о переносе торговли оружием из Ливонии в Пруссию и Литву (Ibid. № 679. S. 507).

1058

Ibid. № 623. S. 451–452.

1059

Misans I. Die späten Anfänge städtischen Zusammenarbeit in Alt-Livland // Zwischen Lübeck, und Nowgorod. S. 89–98.

1060

LEKUB 2. Bd. 1. № 636. S. 466.

1061

Ibid.

1062

LEKUB 2. Bd. 1. № 646. S. 476.

1063

Ibid.

1064

Ibid. № 646. S. 476.

1065

Ibid.

1066

LEKUB 2. Bd. 1. № 644. S. 477–478.

1067

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. С. 284.

1068

EKUB 2. Bd. 1. № 647. S. 479.

1069

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношениях. C. 292.

1070

В тексте указаны «люди из Пскова (Pleskauwer)», а не Полоцка, что следует считать ошибкой писца.

1071

LEKUB 2. Bd. 1. № 647. S. 480.

1072

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. С. 287–288.

1073

Клейненберг И. Э. Из истории русского торгового двора в Таллинне в ХV–ХVІ вв. С. 241–257.

1074

LEKUB 2. Bd. 1. № 647. S. 479.

1075

Ibid. № 648. S. 488.

1076

LЕKUB 2. Bd. І. № 647. S. 479.

1077

Ibid. № 647. S. 480.

1078

Ibid.

1079

Ibid. № 648. S. 488.

1080

LEKUB 2. Bd. 2. № 647. S. 480.

1081

Ibid. № 648. S. 488.

1082

Ibid. № 647.

1083

Ibid. № 648.

1084

Schonne bhstorie. S. 140.

1085

LEKUB 2. Bd. 2. № 647. S. 480.

1086

Ibid.

1087

LEKUB 2. Bd. 1. № 647. S. 480–481.

1088

Ibid. Bd. 2. № 637. S. 469–470.

1089

Ibid. Bd. 1. № 646. S. 476.

1090

Из донесения фогта Нарвы Штрика: «Довожу до сведения вашей Высокой чести известие. которое доставил сюда в Нарву один достойный доверия новгородец, о том что (пленные — М. Б.) немецкие купцы из Новгорода увезены, а товары купцов извлечены из церкви (в которой они хранились, — М. Б.)». (Ibid. № 689. S. 517).

1091

Из письма ревельцев, находившихся в заключении в Москве, адресованного в Ревель. 4 декабря 1498 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 740. S. 552–553).

1092

lbid. S. 552–553.

1093

LEKUB 2. Bd. 1. № 829. S. 629–630; № 837. S. 637–638.

1094

Ibid. № 817. 818. S. 616–618.

1095

Ibid. № 663. S. 493–494.

1096

Из рецессов Любекского ганзетага. 28 мая–15 июня 1498 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 680. S. 507–509).

1097

Ibid. № 702, 988, 992, 997, 1007, 1026, 1032, 1053, 1066.

1098

Wimmer Е. Die Rußlandpolitik Wolters von Plettenberg // Wolter von Plettenberg, der grösste Ordenmeister Livlands. Lüneburg. 1985. S. 83–84.

1099

Górski К. Lukas von Watzenrode. Życie I działanośc 1447–1512. Wrocław. 1973; Beuttel J.-E. Der Generalprokurator des Deutschen Ordens an der römischen Kurie. Amt. Funktion, personelles Umfeld und Finanzierung. Marburg. 1999. S. 239–240.

1100

Бессyднова M. Б. Иоганн фон Тифен. С. 33–39.

1101

LEKUB 2. Bd. 1. № 470. S. 347–348.

1102

Ibid. № 88, 200. 328, 350.

1103

Biskup М. Plany reformy Zakonu Krzy żackiego w Prusach z 1492 roku // Prusy — Polska — Europa. Toruń. 1999. S. 283–284.

1104

Об обстоятельствах борьбы за предоставление Ливонскому ордену «крестоносной» привилегии: Arbusow L. Die Beziehungen des Deutschen Ordens zum Ablaßhandel seit 15. Jahrhundert // MaLC. 1910. Bd. 20. H. 3. S. 367–529.

1105

Из письма фогта Нарвы Штрика магистру Плеттенбергу. 26 июня 1498 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 689).

1106

Schonne Hуstorie. S. 137–138.

1107

LEKUB 2. Bd. 1. № 104. S. 83.

1108

Ibid. № 923. S. 703–704.

1109

Так, например, в июле 1498 г. фогт Нарвы сообщал магистру о сведениях из России, которые доставил ему «здесь в Нарве один достойный доверия новгородец» (Ibid. № 869. S. 517).

1110

Филюшкин А. И. Эпизод из истории Османской империи. Московской Руси и Речи Посполитой: казацкая война 1574–1575 гг. // Prospice sed respice: Проблемы славяноведения и медиевистики; Сб. науч. ст. в честь 85-летия В. А. Якубского. СПб., 2009. С. 152–166.

1111

Бессуднова М. Б. Идея справедливого воздаяния в русско-ливонском конфликте рубежа ХV–ХVІ веков // Хронотоп войны: пространство и время в культурных репрезентациях социального конфликта. М.; СПб., 2007. С. 86–87.

1112

Schonne Hуstorie. S. 141.

1113

В июне 1498 г. об этом писали магистру бургграф (комендант) крепости Ниенсхаузен (имя не установлено) и фогт Нарвы Штрик (LЕKUB 2. Bd. 1. № 686. S. 515).

1114

Письмо Гартлефа Пеперзака магистру Плеттенбергу от 24 июня 1498 г. (Ibid. № 688. S. 517).

1115

Ibid. № 689. S. 517.

1116

Ibid. № 683, 686, 687, S. 514–516.

1117

Sennig A. Beiträge zur Heeresverfassung und Kriegsführung Altlivlands. S. 41.

1118

Таким местом чаще всего служил городок Вальк в центре Ливонии, который принадлежал Ливонскому ордену.

1119

Benninghoven F. Die Burgen als Grundpfeilen. S. 585.

1120

Ibidem. Problem der Zahl und Standortsverteilung der Inländischen Streitkräfte im ausgehenden Mittelalter // Zeitschrift für Geschichte. 1963, Bd. 12, H. 2. S. 601–602.

1121

Магистр фон дер Борх признавался, что без кнехтов из Германии не может вести войну (HR 3. Bd. 2. № 380). Плеттенбергу солдат катастрофически не хватало, и если в 1496 г. он утверждал, что нуждается в 8–9 тыс. «добрых пехотинцев и опытных в военном деле всадников» (Ibid. № 596. S. 447), то спустя год говорил уже о 9–10 тыс. (Ibid. № 774. S. 560).

1122

Датский король Юхан обращался к городскому совету Ревеля с просьбой помочь ему при вербовке кнехтов (LEKUB 2. Bd. 1. № 548. S. 402) и одновременно просил не делать этого в отношении Стена Стуре (LEKUB 2. Bd. 2. № 194. S. 129). В начале русско-ливонской войны Плеттенбергу стало известно, что эмиссары датского короля перекупают в Ревеле солдат, прибывших на службу в Ливонию (Ibid. Bd. 2. № 183. S. 121).

1123

Schulze W. Landesdefension und Staatsbildung. Studien zum Kriegawesendes innöstereichen Territirialstaates (1564–1619). Wien. Köln. Gratz. 1973. S. 47.

1124

AR 3. № 10. § 3–4. S. 10–11.

1125

Ibid. 6. § 3. S. 11.

1126

AR 3. № 10. § 4. S. 11.

1127

Ibid. § 6. S. 11.

1128

Ibid. § 7–8. S. 11.

1129

Ibid. § 10–11. S. 12.

1130

Ibid. № 10. § 12. S. 12.

1131

AR 3. № 10. § 13. S. 12–13.

1132

Ibid. S. 13.

1133

Ibid. § 14. S. 13.

1134

Ibid.

1135

Ibid. § 15. S. 13.

1136

Ibid. § 16. S. 13.

1137

Ibid. § 17. S. 13.

1138

Ibid. § 18. S. 14.

1139

AR 3. № 10. § 19. S. 14.

1140

Ibid. § 20. S. 14.

1141

«Осторожная мудрость» Вольтера фон Плеттенберга: о соотношении консерватизма и новаторства во внутренней политике магистра Ливонского ордена в начале XVI в.

1142

LEKUB 2. Bd. 1. № 421. S. 306.

1143

Ibid. № 487. S. 359–360.

1144

Мisāns I. Plettenberg und der livländische Landtag. S. 59.

1145

В одном из писем ревельского магистрата магистру Плеттенбергу говорилось, что прежде, чем дать ему ответ по поводу нового военного налога, власти Риги, Ревеля и Дерпта хотят сначала обсудить этот вопрос в городском совете, а потом довести его до сведения всей городской общины (LEKUB 2. Bd. I. № 704. S. 527–528. См. также: Ibid. № 734, 739, 741. 745).

1146

Магистр Плеттенберг, которого фогт Нарвы предупреждал о концентрации русских войск близ ливонской границы, требовал от Ревеля «принять надлежащие меры по обороне Нарвы и самого себя» (Ibid. № 686. S. 515; № 690. S. 518), но городское руководство раз за разом отвечало протестами (LEKUB 2. Bd. 1. № 692. S. 519; № 697. S. 520–521).

1147

AR 3. № 21. § 9; LEKUB 2. Bd. 2. № 234. S. 606.

1148

Kentmann R. Livland und russisch-litauischen Konflikt. S. 14.

1149

AR 3. № 10. S. 16.

1150

LEKUB 2. Bd. 1. № 1032a. S. 671.

1151

Письмо ратманов Нарвы в Ревель от 10 декабря 1498 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 744. S. 556).

1152

Из письма магистра Плеттенберга верховному магистру Фридриху Саксонскому. 6 июня 1499 г. (Ibid. № 823. S. 622).

1153

Ibid. № 848. S. 645–646.

1154

Письмо верховного магистра Фридриха Саксонского магистру Плеттенбергу. 17 февраля 1499 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 773. S. 578).

1155

Письмо магистра Плеттенберга верховному магистру Фридриху Саксонскому от 14 марта 1499 г. (Ibid. № 783. S. 588).

1156

Ibid. S. 588–589.

1157

Письмо верховного магистра Фридриха Саксонского герцогу Георгу Саксонскому от 26 марта 1499 г. (Ibid. № 789. S. 593).

1158

Письмо Плеттенберга верховному магистру Фридриху Саксонскому от 12 мая 1499 г. (Ibid. № 807. S. 606–607).

1159

Письмо Юхана Датского магистру Плеттенбергу. 29 апреля 1499 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 800. S. 601).

1160

Письмо магистра Плеттенберга к верховному магистру Фридриху Саксонскому. 12 мая 1499 г. (Ibid. № 808. S. 607).

1161

Об этом, в частности, говорилось в письме дерптского пробста Йоханнеса фон дер Хопе, обращенном к Плеттенбергу. 1 июня 1499 г. (Ibid. № 814. S. 615).

1162

Ibid. № 823. S. 622.

1163

Ibid. S. 623.

1164

Ibid. № 813. S. 613–614.

1165

Казакова Н. А. Дания. Россия и Ливония на рубеже XV и XVI столетий. С. 109–110.

1166

Бессуднова М. Б. Ливонская историография конца XV и начала XVI века // Проблемы всеобщей и отечественной истории. Воронеж. 2006. С. 72–86.

1167

Казакова Н. А. Дания. Россия и Ливония на рубеже XV и XVI столетий. С. 108.

1168

LEKUB 2. Bd. 1. № 835. S. 633–636.

1169

LEKUB 2. Bd. 1. № 835. S. 633–636.

1170

Письмо магистра Плеттенберга верховному магистру Фридриху Саксонскому. 28 июля 1499 г. (Ibid. № 848. S. 646–647).

1171

Ibid.

1172

Ibid. № 854. S. 650–651.

1173

Рецесс ландтага (AR 3. № 12. § 47. S. 20).

1174

Ibid. § 22. S. 18.

1175

Ibid. § 20. S. 18.

1176

Ibid. № 13. S. 24–25; LEKUB 2. Bd. 1. № 864. S. 658–659.

1177

Ibid. № 868. S. 661.

1178

Из письма Плеттенберга Фридриху Саксонскому. 23 сентября 1499 г. (Ibid. № 867. S. 660).

1179

Ibid. № 871. S. 663.

1180

Ibid. № 885. S. 675–676.

1181

Тринадцатилетняя война 1454–1466 гг., которую вел Немецкий орден в Пруссии с внутренней оппозицией и Польшей, завершившаяся подписанием 2-го Торуньского мира.

1182

LEKUB 2. Bd. 1. № 905. S. 691.

1183

Ibid.

1184

Ibid. № 912. S. 694–695.

1185

Письмо магистра Плеттенберга верховному магистру Фридриху Саксонскому. 25 февраля 1500 г. (Ibid. № 941. S. 719–720).

1186

Ibid.

1187

Ibid.

1188

Ibid. № 964. S. 731.

1189

Ibid. № 965. S. 731.

1190

LEKUB 2. Bd. 1. № 974. S. 740.

1191

Из письма ливонского магистра Плеттенберга верховному магистру Немецкого ордена Фридриху Саксонскому. Конец января 1500 г. (Ibid. № 923. S. 701–702).

1192

Schonne History. S. 136–137.

1193

«Недавно мы получили известие, что этой зимой фогт и город Нарва, принадлежащий нашему ордену, направили некоторых лиц из состава городского совета и из служащих фогта в качестве послов через Нарову к властям нового Русского замка (Ивангорода. — М. Б.), чтобы разрешить некоторые претензии, которые фогт и город выдвигали в адрес русских. Послам было дано клятвенное, под присягой заверение, что они свободно подобающим образом смогут пройти к наместнику (hovetmanne) и тот произведет разбирательство по всем жалобам. Затем посланцы будут отпущены обратно. Но как только они пришли в Русский замок, за ними закрыли ворота, а их самих внезапно схватили и с грубостью, неподобающей христианам, бросили в тюрьму. Все это случилось при наличии скрепленного клятвой прочного мира, против Бога, чести и права, вопреки тому, что послам, как в христианских, так и нехристианских странах, принято предоставлять свободный путь в обе стороны. Пока указанные послы пребывали в тяжком заключении, они за деньги склонили двух русских подбросить им в башню зубила, напильники, ломы и другие инструменты. используя которые бедные пленники с помощью Божьей в ночь на св. Николая [с 5 на 6 декабря] выбрались и вернулись в Нарву. И тех русских, которые им помогли, они взяли с собой, хотя [в Ивангороде] как раз напротив Нарвы все-таки установили виселицу в знак того, как они приказали всюду объявить один или два дня спустя после побега, что они хотят повесить бедных пленников ради поношения, презрения и насмешки в адрес нашего ордена и всей страны». (LEKUB 2. Bd. 1. № 923. S. 701–702).

1194

Ibid. № 923. S. 702.

1195

LEKUB 2. Bd. 1. № 941. S. 726.

1196

Из письма ливонского магистра Плеттенберга верховному магистру Немецкого ордена Фридриху Саксонскому. 25 февраля 1500 г. (Ibid. № 941. S. 726).

1197

Ibid. № 923. S. 702.

1198

Ibid. № 848. S. 645–646.

1199

«Как мы сообщали уже Вашей милости, нами было решено направить своих послов в Псков в Россию в связи с некоторыми делами и требованиями, а недавно они вернулись к нам, доставив вместо [сообщения об] осуществления хоть какого-то правосудия лишь набор оскорбительных высокомерных слов, а наместник вместо того, чтобы подтвердить мир принесением клятвы, как он два раза обещал сделать, приказал сказать, что во имя справедливости должен помедлить [с этим]. В этом мы склонны видеть лишь ложь и коварную хитрость», — из письма ливонского магистра Плеттенберга верховному магистру Немецкого ордена Фридриху Саксонскому. 5 июля 1500 г. (Ibid. № 1005. S. 759).

1200

Ibid. № 941. S. 726.

1201

О русско-литовской войне 1499–1500 гг.: Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государствах. 450–457; Зимин А. А. Россия на рубеже ХV–ХVІ столетий. С. 184–188; Волков В. А. Войны Московской Руси. С. 320–322; Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. С. 371–394.

1202

EKUB 2. Bd. 1. № 181. S. 140. Опасения ливонского магистра вызывала также концентрация литовских войск близ ливонской границы, о которой ему сообщал комтур Дюнабурга. Плеттенберг должен был теряться в догадках, против кого — Москвы или Ливонии Александр — собирает войска.

1203

LEKUB 2. Bd. 1. № 700. S. 523.

1204

Ibid. № 710. S. 533.

1205

Ibid. № 749. S. 560.

1206

Ibid. № 716. S. 537.

1207

Ibid. № 995. S. 753–754. Ливонские документы позволяют уточнить время пребывания литовского посольства при дворе Плеттенберга. Магистр сообщил в Пруссию, что Костевич побывал у него «после Петра и Павла» (5 июля), «на Троицыной неделе» (7–13 июля) (Ibid. № 1005. S. 759). Во всяком случае, при ведении переговоров тема поражения литовцев при Ведроши (14 июля) не возникала.

1208

Ibid. № 1029. S. 776.

1209

Ibid. № 1029. S. 776.

1210

Из записных книжек Пауля Ватта. 11 августа 1500 г. (Ibid. № 1025. S. 774).

1211

Ibid. № 1055. S. 787–788.

1212

Послание великого князя Литовского Александра магистру Плеттенбергу. 21 августа 1500 г. (Ibid. № 1029. S. 777).

1213

Из послания магистра Плеттенберга верховному магистру Фридриху Саксонскому. 6 декабря 1500 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 1072. S. 800).

1214

Ibid.

1215

Ibid. S. 799.

1216

Ibid. № 1072. S. 800.

1217

Обращение прусского посла Людвига фон Зансхейма, хаускомтура Кенигсберга, к императору Максимилиану I. Август 1500 г. (Ibid. № 1022. S. 769–772).

1218

Из постановлений Аугсбургского рейхстага от 10 сентября 1500 г. (Ibid. № 1034. S. 779–800).

1219

Wimmer Е. Livland — ein Problem der habsburgisch-russischen Beziehungen. S. 73–74.

1220

LEKUB 2. Bd. 1. № 1022. S. 772.

1221

lbid. № 1023. S. 773.

1222

Ibid. № 1051. S. 789.

1223

Ibid. S. 801.

1224

Ibid. № 1077. S. 805.

1225

Из письма верховного маршала Изенбурга канцлеру Паулю Вагту. 30 декабря 1500 г. (LEKUB 2. Bd. 1. № 1082. S. 808).

1226

Ibid. S. 808–809.

1227

Обращение посла Станислава Глебовича к верховному магистру Фридриху Саксонскому и его ответ. 4–7 января 1501 г. (LEKUB 2. Bd. 2. № 6. S. 3–5).

1228

Приказ верховного магистра Фридриха Саксонского об отправке в Ливонию фогта Бранденбурга Ганса фон Габелентца. 9 января 1501 г. (Ibid. № 10. S. 6).

1229

Рецесс Вольмарского ландтага 17–26 января 1501 г.; AR 3. № 15. S. 28–45.

1230

Ibid. § 15–19. S. 30–31.

1231

AR 3. № 15. § 25. S. 32.

1232

Магистр считал, что зимой войну начинать не стоит, поскольку опасался сложностей с вербовкой наемников: «Народ наг и гол и неохотно в зимнее время направляется в холодные страны» (LEKUB 2. Bd. 2. № 1072. S. 801).

1233

AR 3. № 15. § 60–77. S. 36–38.

1234

Ibid. § 146. S. 75.

1235

LEKUB 2. Bd. 2. № 117. S. 75–77.

1236

Ibid. № 45. S. 29–32.

1237

LEKUB 2. Bd. 2. № 104, S. 66–67; № 117. S. 75–77.

1238

Ibid. № 12. 17; LEKUB 2. Bd. 2. № 127.

1239

Ibid. № 140.

Content

Марина Борисовна Бессуднова
Россия и Ливония в конце XV века
Истоки конфликта

Введение

Вместо пролога. «Тема без исследования»

Часть I «Старая Ливония» в XV в.

Глава 1 «Старая Ливония» и ее соседи

Глава 2 Ливонский орден в XV в.

Глава 3 Магистр Вольтер фон Плеттенберг

Часть II Война или мир?

Глава 1 Русско-ливонские отношения в 70–80 х гг. XV в.

Глава 2 Москва и Ливония в большой европейской политике рубежа 1480–1490-х гг.

Глава 3 Русско-ганзейская торговля 1490-х гг. и посольство ливонских городов к Ивану III

Часть III Ни мира, ни войны

Глава 1 И еще раз о закрытии Немецкого подворья

Глава 2 Торговля с Ливонией и Ганзой после закрытия подворья (1494–1500)

Глава 3 Судьба пленных ганзейских купцов

Глава 4 Ливония между Швецией и Москвой

Глава 5 Переговоры в Нарве

Часть IV На пути к войне

Глава 1 «Только объединившись, мы защитим эту страну…»

Глава 2 Дипломатия Плеттенберга в 1499–1501 гг.

Заключение

Библиография

Иллюстрации

Примечания