Владимир Ажажа

«СЕВЕРЯНКА»

УХОДИТ В ОКЕАН

*

91 (09П)

А-34

Владимир Георгиевич Ажажа

«СЕВЕРЯНКА» УХОДИТ В ОКЕАН

Редактор И. Л. Перваков

Младший редактор Р. К. Беличенко

Художник Ю. Зальцман

Художественный редактор С. С. Верховский

Технический редактор Н. П. Бурлака

Корректор М. Г. Малышева

Т-01874. Сдано в производство 13/XII 60 г. Подписано в печать 24/III 61 г.

Формат 84X108/32. Печатных листов 3,5 + вкл. 0,25 условных листов 6,15. Издательских листов 6,4. Тираж 50 000 экз. Цена 22 коп.

Москва В-71, Ленинский проспект, 15, Географгиз. Заказ № 1250.

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Московского городского Совнархоза.

Москва, Ж-54, Валовая, 28.

Труженикам моря — рыбакам советской атлантической сельдяной флотилии посвящаю

ДОРОГАМИ ПОИСКОВ

Наступление на Атлантику. — Сельдь имеет характер. — Возрождение идеи. — В хронологическом порядке. — Перед стартом

Где-то за горизонтом под развевающимися лентами полярного сияния скрылись скалистые берега Кольского полуострова. Бесконечной чередой, словно стараясь догнать друг друга, катятся зеленоватые волны. Порывистый студеный ветер срывает с них пелену пара, завивает белыми призрачными языками: курится зимнее море.

Но вот как будто чуть просветлел сумрак полярного дня. Что это — блик северного сияния, отблеск луны? Нет, пятна света выступают на волнах все ярче и ярче. Что-то большое, с каждой секундой растущее над поверхностью моря, с шипением показывается из-под воды. А мгновение спустя в пляшущей пене волн уже чернеет длинное веретенообразное тело подводной лодки. Сноп света бьет из прожектора, установленного на ее носу. Зеленое зарево невидимых светильников горит по обе стороны подводного корабля. Это «Северянка» — подводная лодка, идущая в первый рейс на поиски атлантической сельди…

Но расскажем обо всем по порядку.

Хорошо посоленная сельдь, жирная и вкусная не нуждается в комментариях — она достаточно популярна в нашей стране с давних пор. «Побольше бы ее ловить!» — скажет, должно быть, каждый и будет, конечно, прав. Но выполнить это пожелание нелегко.

Дело в том, что «выжать» из Каспия и Азовского моря, которые в свое время были основными поставщиками сельди для страны, больше, чем они дают сейчас, нельзя, а то недолго и совсем истребить рыбу в этих морях. Что же делать?

Давно уже считали, что где-то в северных морях привольно бродят несметные стада сельди. Но пока только у берегов Кольского полуострова добывалось немного мелкой, так называемой мурманской сельди. Где же живет взрослая сельдь, где она нерестится? Не зная этого, нельзя развить крупный морской промысел. И вот в 1930-х годах в Мурманске советские ученые, сотрудники Полярного научно-исследовательского института морского рыбного хозяйства и океанографии (ПИНРО), занялись изучением жизненного цикла — «биографии» северной сельди. После долгих поисков нерестующая сельдь была найдена. Установили, что мечет икру она у берегов Норвегии, в районе Лофотенских островов, что на нерестилища собираются сельди всех возрастов, в том числе и глубокие двадцатипятилетние «старики»[1]. Выклюнувшихся здесь из икринок беспомощных мальков бережно подхватывают теплые струи Гольфстрима и переносят к Кольским берегам, где они постепенно подрастают, превращаясь в уже известную «мурманскую сельдь».

Однако такие сведения не могли удовлетворить науку и промышленность: на нерестилища сельдь приходит истощенной, ее жировые запасы израсходованы, они пошли на образование икры и молок, и большой пищевой ценности она не представляет. Норвежцы ловят много такой сельди, но перерабатывают ее на кормовую муку и удобрения.

Нужно было продолжать поиски и узнать, где же сельдь нагуливается, найти районы скопления откормившейся жирной сельди.

Снова теоретические предположения и проверка их практикой — ловом. Экспедиции становились все крупнее, и в. них участвовали не только научно-исследовательские, но и рыболовные корабли. Дело пошло быстрее — совместные усилия научных работников и рыбаков уже давали обнадеживающие результаты — вот-вот места откорма сельди будут найдены… Но настал 1941 год, и война, внезапно ворвавшаяся в нашу мирную жизнь, прервала нужную для народа работу.

В послевоенные годы, по мере того как расширялись и углублялись знания биологии сельди, улучшалась техника и методы лова, развивался и ее промысел. Это в свою очередь побуждало дальнейшие исследования и в то же время давало для них богатейший материал. Наконец, искания многих лет увенчались успехом. В Северной Атлантике были найдены районы откорма сельди и добыты первые тысячи центнеров прекрасной жирной рыбы. А теперь уже сотни рыболовных судов, до зубов вооруженных промысловым снаряжением, не считая плавучих баз, танкеров, крупных транспортных и специальных поисковых кораблей, составляют несколько хорошо организованных советских сельдяных флотилий. Промысел стал круглогодичным, и рыбу ловят там, где она образует наибольшие скопления в то или иное время года. Где 10–15 лет тому назад не было поймано ни одной селедки, сейчас добывают миллионы центнеров!

Конечно, не все шло гладко. Были трудности, справедливо названные трудностями роста; был консерватизм некоторых людей, имевших порой немалые чины. Случалось, что корабли терпели аварии, гибли люди…

Большие затруднения доставляла и сама рыба. Ее успешно ловили летом и осенью, а потом флот терял косяки, они куда-то исчезали. Зная места откорма и нереста сельди, можно было предполагать и где она зимует, но обнаружить ее там долго не удавалось. И только новым ультразвуковым прибором — эхолотом смогли наконец установить, что сельдь проводит зиму между Исландией и Фарерскими островами — днем на глубинах 200–400 метров, а ночью выше — в слое 60–80 метров от поверхности океана.

Капитан рыболовного траулера Я. Ф. Тифанов первый погрузил свои сети гораздо глубже, чем это делалось до тех пор. В награду он получил большой улов сельди. Его почин был подхвачен экипажами других кораблей, и зимний лов сельди пошел успешно. Но добывать ее приходилось с глубин более чем 100 метров. А как трудно вытаскивать сети с такой глубины! Часть работы, правда, делает машина — шпиль, который тянет так называемый вожак — канат, соединяющий в одно целое всю линию сетей, или, как ее называют, порядок. Однако поводцы — более тонкие веревки, крепящие сети к вожаку, приходится выбирать вручную, а ведь их длина теперь, при зимнем лове, достигает 100 метров и более. В каждом порядке десятки поводцов, и выбирать их очень изнурительно, особенно в свежую погоду и при морозе! А затем нужно поднять на палубу сети и освободить их от рыбы. Приходилось ли вам вытряхивать у себя во дворе ковер, взявши его за углы? Это намного легче, чем вытряхивать сельдь из дрифтерных сетей[2] на качающейся скользкой палубе рыболовного траулера. А уловы доходят до десятков тонн, на каждый «ковер»-сеть тогда приходятся десятки центнеров рыбы, а сетей в порядке несколько десятков.

Недостаток такого способа лова не только в изнурительном труде, но и в риске потерять дорогостоящие сети при большом улове. Вожаки в свежую погоду порой не выдерживают огромного напряжения и рвутся, и сети бесследно теряются в неразберихе океанских волн.

А нельзя ли добывать зимнюю сельдь при помощи другого орудия лова, лишенного этих недостатков? Почему бы, например, не попытаться сконструировать разноглубинный трал. Обычный трал — донный. В схеме — это большой сетной мешок, идущий по грунту на прочном тросе за судном траулером. Такое орудие лова с успехом добывает рыбу, находящуюся у дна, — камбалу, треску и т. п. Но скопления рыбы в толще воды, в частности огромные косяки сельди, для донного трала недоступны. Поэтому идея ловить рыбу не связанным с дном тралом, находящимся «во взвешенном состоянии», встречала все больших сторонников. Проводилось немало опытов с этой целью и у нас и за рубежом, но добиться хороших результатов долго не удавалось. Наконец в 1956 году советские научные работники, специалисты по технике лова рыбы, построили трал для лова сельди на разных глубинах, который стал приносить до 20–30 тонн сельди за несколько минут траления! Это огромные уловы. Иногда при подъеме трала не выдерживала и рвалась даже прочнейшая капроновая сеть.

Создание этого орудия лова — большой успех отечественной науки: инженеры сконструировали трал, который идет точно на определенном расстоянии от поверхности и на любом расстоянии от дна, без всякой опоры на грунт, а биологи правильно указали, в каких районах и в какое время года эффективнее применять разноглубинный трал.

Итак, разноглубинный трал для лова сельди создан, и вот уже несколько лет, вернее зим, его успешно применяют наши рыбаки. Однако при работе с ним еще оставалось много неясного.

Еще в конце 1956 года на борту траулера «Северное сияние» во время освоения лова сельди разноглубинным тралом в Северной Атлантике перед научной группой, в которую входил и автор, возникало множество вопросов. Почему большие уловы бывают только днем? Почему сельдь не ловится в утренние и вечерние часы?

Особенно нас ставила в тупик такая ситуация: обнаружены два больших косяка сельди недалеко один от другого; кажется условия промысла одинаковы? Однако результаты траления противоположны — в одном случае траловый мешок полон рыбы, в другом он пуст.

Короче говоря, сельдь обладает характером, познать который можно, только взглянув собственными глазами на то, что происходит под водой.

Но как?

И здесь мне, бывшему подводнику Северного флота, приходит мысль: «нужна подводная лодка».

Эта мысль не была новой. Некоторые ученые давно указывали на возможность использования подводной лодки для изучения поведения рыб, их реакции на звук и свет. Однако практически пока ничего не предпринималось для организации экспедиции на подводной лодке.

…В океане обитает свыше 150 тысяч различных видов рыб и животных. Его разнообразные жители — моллюски и губки, кораллы и ракообразные, рыбы и млекопитающие— составляют великую массу полезных человеку живых существ. Одной только рыбы на земном шаре добывают многие миллионы тонн. Но океанские просторы еще на огромных площадях представляют настоящую целину и могут дать дополнительно десятки миллионов центнеров пищевых и технических продуктов. Но, чтобы овладеть бесценной кладовой, нужны хорошие знания биологии морских обитателей. Рыба все время движется: там где ее сегодня несметное количество, завтра может не быть совсем. В зависимости от возраста, времени года, погоды и многих других причин она то собирается в плотные косяки, то распыляется. Рыба скрыта толщей воды. Сложно не только определить ее запасы, но и обнаружить косяки рыбы. Революцию в разведке рыбы произвели гидроакустические приборы, распространившиеся в последние 10–15 лет. Посылая ультразвуковые колебания, они принимают их отражения от дна и всех предметов, вставших на их пути. На своих экранах и лентах записи эти приборы изображают сплошной линией морское дно, а контурной тенью предметы, заключенные в толще воды между поверхностью и дном. Рыба отражается лишь продолговатым расплывчатым пятнышком, и поэтому трудно определить ее вид, а порой за рыб ошибочно принимают маленьких рачков и другие планктонные организмы.

Итак, необходимость видеть под водой воочию неотложна. И лучшее средство для этого — подводная лодка. Но почему? Ведь в последнее время появилось много новых технических средств для погружения под воду — акваланги, батисферы, гидростаты, батискафы.

Акваланг по-латыни означает «подводные легкие». Это автономный дыхательный аппарат на сжатом воздухе для индивидуального пользования. Пионером его применения для подводных исследований явился француз Жак Кусто. О возможностях акваланга лучше всего рассказывают захватывающие фильмы «Голубой континент» и «В мире безмолвия». Акваланг позволяет человеку свободно плавать под водой. Однако сфера его применения ограничена: нижний предел погружения составляет лишь 50–60 метров, а время пребывания ныряльщика-аквалангиста в воде исчисляется десятками минут… Для наших целей этого не достаточно.

Батисферу и гидростат[3] (они отличаются только формой— шар и цилиндр) можно сравнить с привязным воздушным шаром. Эти аппараты опускают в глубины океана с корабля на тросе. Наблюдатели в них размещаются внутри, за прочной стальной оболочкой, и через иллюминаторы — круглые окна, защищенные толстыми стеклами, смотрят на подводный мир. Однако успех наблюдений зависит от случайности — попали в поле зрения интересные объекты или нет, ведь перемещаться в горизонтальном направлении ни батисфера, ни гидростат не могут.

Есть еще один глубоководный аппарат — батискаф[4]. Пожалуй, не случайно его конструктором явился швейцарец, профессор Пикар — один из самых неутомимых исследователей неизвестного в природе нашей планеты. Сначала его влекли заоблачные дали, и в 1932 году он на стратостате достиг рекордной по тому времени высоты — 16 километров. И вот батискаф, на котором его сын в 1960 году спустился на глубину 11 километров. Батискаф можно уподобить свободно парящему аэростату. Представьте себе огромный металлический поплавок, наполненный жидкостью более легкой, чем вода, например бензином. К поплавку подвешена толстостенная стальная кабина для наблюдателей. Чтобы батискаф ушел под воду, его утяжеляют — особые камеры принимают несколько тонн дроби. Освобождение от части или от всего балласта обеспечивает замедление погружения или всплытие. В январе 1960 года батискаф совершил рекордное погружение и достиг глубины в одиннадцать километров. Батискаф сулит захватывающие открытия в морских безднах.

Однако он еще не совершенен, в частности, не может долго оставаться под водой; главный его недостаток тот же, что и у батисферы и гидростата, — неспособность перемещаться в горизонтальном направлении. Поэтому для изучения жизни рыб и для обследования больших водных районов они не подходят. Остается подводная лодка.

Подводная лодка — название весьма неточное. Разве можно называть лодкой сложное инженерное сооружение длиной 80— 100 метров? Ведь даже крестьянин-самоучка Ефим Никонов, живший в петровские времена, назвал свою первую в России действующую модель подводного корабля, вмещавшую всего несколько человек; не как-нибудь, а «потаенное судно». Судно, а не лодка! Ведь экипаж современной подводной лодки насчитывает не один десяток человек, а механизмов на ней не меньше, чем в цехе большого завода. Так что «лодка» термин условный, и определение «корабль» было бы вернее.

Определение «подводная» тоже не вполне соответствует действительности. Какая же она подводная, если большую часть своего плавания проводит над водой? Время пребывания обычной дизель-электрической подводной лодки под водой определяется не количеством воздуха, пригодного для дыхания, — эта проблема на лодках давно уже решена, а емкостью ее аккумуляторной батареи, питающей электромоторы подводного хода. Как только батарея разрядится и электрическая энергия иссякнет, лодка вынуждена всплыть и произвести зарядку батареи, используя для этого двигатели надводного хода — дизели. Насыщение разряженной батареи длится обычно 10–12 часов, то есть почти полсуток лодка проводит над водой. И после зарядки погружаются только по необходимости и без нужды стараются не разряжать батарею. Таким образом, определение «подводная» тоже в какой-то степени условно, лучше подходило бы название «ныряющая».

Итак, — «ныряющий корабль». Но укоренившегося названия менять не стоит, и мы будем придерживаться пришедшей из веков устоявшейся терминологии.

Для наших научных целей, по-видимому, важно то, что подводная лодка очень маневренна, обладает передним и задним ходом и месяцами способна находиться в море. Скорости же ее хода и дальности плавания может позавидовать любая рыба. Кроме того, подводная лодка способна ложиться на дно или неподвижно висеть в толще воды на заданном уровне. Сроки работы под водой также удовлетворяют требованиям ученых, да и условия жизни на подводном корабле, конечно, несравнимы с теми, которые возможны в самых совершенных батисфере и батискафе.

Однако боевые лодки еще не пригодны для использования в качестве исследовательских кораблей. На них нет иллюминаторов для наблюдения подводного мира и специального научного оборудования. Главное отрицательное качество существующих лодок — большие размеры, вызванные необходимостью разместить на борту множество механизмов и аппаратов для военных целей. А к рыбе хотелось бы подкрадываться на маленьком, малозаметном подводном корабле. Кроме того, предельная глубина погружения лодки недостаточна для того, чтобы вести наблюдения на всех горизонтах, где встречаются косяки промысловых рыб.

Напрашивался вывод: нужно сконструировать и построить специальную, научно-исследовательскую лодку, качественно отличную от всех подводных кораблей, строившихся до сих пор. К сожалению, несмотря на трехсотлетнюю историю военного подводного флота, ни одна страна не могла похвалиться своими успехами в строительстве мирных подводных лодок. И поэтому сразу начинать конструировать «научную» лодку, не имея для этого какого-либо опыта, вряд ли было бы разумным. Габариты судна и количество помещений, размер иллюминаторов и род подводных прожекторов, перечень необходимых приборов и порядок их использования — это еще далеко не все неизвестные, которые пришлось бы решать ученым и конструкторам при создании новой лодки. Разработка этих вопросов на бумаге могла бы затянуться на десятки лет.

Таким образом, остается одно — реконструировать современную боевую подводную лодку и превратить ее в научную лабораторию для получения на практике исходных данных, необходимых при постройке специальных исследовательских лодок и в то же время начать на переоборудованной лодке активное вторжение в загадочный мир рыбных богатств.

Идея использования подводной лодки для целей науки не нова. Она неоднократно высказывалась учеными различных стран, но ее осуществление требовало больших средств, а их быстрого возврата отнюдь не гарантировало, и поэтому подводная научная лаборатория продолжала оставаться мечтой.

Правда, в 1931 году известный английский путешественник Герберт Уилкинс и норвежский ученый Харальд Свердруп предприняли смелую попытку достичь подо льдом Северного полюса. Для этого они использовали предназначенную на слом военную подводную лодку, назвав ее известным с детства жюльверновским именем «Наутилус». Экспедицию финансировал американский газетный король Херст, который в ней видел сенсацию, несущую верные барыши. Неудачу «Наутилуса» можно было предвидеть заранее. При первой встрече со льдами дряхлая лодка повредила рули глубины, и экспедиция была вынуждена возвратиться.

В 1934 году в Японии, стране, жизненный уровень которой во многом зависит от рыболовства, начались работы по созданию миниатюрной подводной лодки, предназначаемой для разведки рыбных запасов. Перед войной она была построена, испытания ее начались успешно, но вскоре стало не до них… Говорят, что опытная лодка затонула во время одной из бомбардировок Токио.

Наших ученых давно занимала проблема непосредственного наблюдения жизни на глубинах.

В 1935 году в Москве во ВНИРО (Всесоюзный научно-исследовательский институт морского рыбного хозяйства и океанографии) создается лаборатория подводных исследований; основателем ее был профессор — коммунист Иван Илларионович Месяцев. Неутомимый исследователь и блестящий организатор, Месяцев своим личным примером показал, как нужно сочетать теорию с практикой. В первые годы советской власти он работает в Заполярье, своими исследованиями помогая рыбакам осваивать богатства сурового, тогда почти не изученного Баренцева моря. Месяцев был одним из организаторов предшественника ВНИРО, первого в стране научно-исследовательского учреждения — Плавучего морского института, созданного в 1921 году по декрету, подписанному В. И. Лениным. Этот институт стал одной из основ социалистической рыбной промышленности. Он менял названия, рос, и от него закономерно отпочковывались различные рыбохозяйственные и мореведческие научные учреждения, охватившие сейчас своей комплексной сетью специализированных исследований не только моря, омывающие СССР, но по сути дела и весь Мировой океан.

Подлинный новатор, Месяцев одним из первых понял огромную важность подводных наблюдений для выяснения биологических особенностей, характера и поведения различных морских обитателей, в первую очередь важнейших промысловых рыб. Преждевременная смерть Месяцева не остановила начатого дела. Взращенные им исследователи продолжали намеченный путь, а добрую память об И. И. Месяцеве разносит по морям и океанам научно-исследовательское судно Полярного института, на борту которого начертано его имя.

В предвоенные годы сотрудники ВНИРО провели водолазные наблюдения за промысловыми рыбами в Каспийском и Азовском морях, в частности, за их поведением во время лова ставными неводами — так называют большую сетную ловушку, размером с дом, принцип устройства которой такой же, как у всем известной верши. Был закончен проект и построена модель первой советской батисферы с глубиной погружения 600 метров, установлен контакт с военными моряками и начаты переговоры о возможности использования малой подводной лодки для наблюдения за рыбами, но разразившаяся война не позволила ей выйти в научное плавание.

Развитие рыболовства в послевоенный период ставит новые и новые задачи, быстрому разрешению которых могло помочь подводное научно-исследовательское судно. Конкретно они сводились к следующему. Во-первых, наблюдение за поведением различных видов промысловых рыб в разное время года и особенно в процессе их лова. Во-вторых, кроме частных вопросов, связанных с использованием разноглубинного трала, это проверка работы разнообразных конструкций тралов, дрифтерных сетей и других орудий лова. Третья задача — расшифрование показаний ультразвуковых гидроакустических приборов для поиска рыбы, что в свою очередь позволило бы в итоге определять запасы рыб в море.

…Когда в 1956 году завершилась четырехмесячная «разноглубинная эпопея» в Северной Атлантике и я, покинув борт «Северного сияния», вернулся в Москву, была ранняя весна. Я поспешил в институт на Верхнюю Красносельскую, 17. На третьем этаже в знакомой до мелочей лаборатории, увешанной по стенам портретами классиков рыбохозяйственной науки и заставленной стеллажами, на которых громоздились стеклянные банки с рыбами в формалине, я рассказывал своим старшим товарищам о результатах работ с разноглубинным тралом. Говорил об успехах и возникших проблемах, поделился мечтами о подводной лодке. Убеждать никого не пришлось, так как необходимость иметь мощное средство для подводных исследований была ясна всем.

Поэтому ученый совет ВНИРО на своем заседании единогласно одобрил предложение о том, что пора начать исследования на подводной лодке.

А потом началось то, чего больше всего на свете не любят научные работники — организационная деятельность. Написав убедительную докладную, с заместителем директора ВНИРО отправляемся в Министерство рыбной промышленности. Получаем задание подсчитать примерную стоимость переоборудования. На бумагу легли первые цифры. Затем наше министерство в письме главному командованию Военно-Морского Флота изложило просьбу о передаче нам лодки. Ответ был положительным, но высказывалось опасение — точны ли расчеты, не утонет ли лодка после переделки.

Я проводил дни за днями у кораблестроителей, среди которых было много знакомых по военной службе. Они помогли произвести расчет прочности и определить максимально допустимый размер иллюминаторов. Снова письмо министерства главному командованию и окончательное согласие последнего.

И вот наступил знаменательный день 20 апреля 1957 года. Советское правительство приняло решение о передаче современной боевой подводной лодки институту для переоборудования ее и использования в научных целях. Нетрудно догадаться о радости и воодушевлении, охвативших нас, энтузиастов нового способа исследований. Но значение этого акта Советского правительства далеко выходило за пределы интересов науки, запросов хозяйства. Первое в истории переоборудование боевой подводной лодки в исследовательскую — один из примеров последовательного проведения мирной политики Советского Союза, которую безраздельно поддерживает наш народ, все люди доброй воли во всем мире.

Окрыленные решением правительства мы приступили к реализации идеи. Это оказалось не просто и потребовало напряжения наших сил.

В документе, который называется техническим заданием, наш институт должен был выразить свои требования к конструкторам: какой должна стать лодка в результате переоборудования. Составленный мною первый вариант технического задания после того как с ним познакомились ведущие сотрудники института, был переработан с учетом необходимости проведения разносторонних подводных исследований. Лаборатория гидроакустических приборов предложила установить дополнительный эхолот с вибраторами, обращенными кверху, геологи моря потребовали устройство для того, чтобы брать пробы грунта, а специалисты по технике лова — подводный телевизор.

Наконец техническое задание, неоднократно обсужденное и согласованное, передано в конструкторское бюро. За время разработки проекта переоборудования — она требовала нескольких месяцев — институт должен был своими силами создать ряд оригинальных приборов для первого в мире подводного научного судна. С этой целью во ВНИРО была организована лаборатория технических средств подводных исследований.

Костяк лаборатории составили молодые задорные парни, увлеченные новым и необычным делом. Это прежде всего инженер-электрик Олег Соколов, неоднократно бывавший в море и умеющий работать за двоих, и техник Виктор Фомин, болезненный с виду, но обладающий редким умением поладить с любым самым капризным механизмом.

С юношеским увлечением отдавался делу и самый солидный по возрасту механик Виталий Викторович Гришков, создававший сложнейшие электронные приборы с непринужденностью ювелира. Мне, заведующему новой лабораторией, было приятно работать с такими людьми.

Перед нами стояла задача подготовить к экспедиции фотометр, термосолемер и подводный телевизор.

Фотометр должен показывать, на какую глубину и в каком количестве проникает под воду дневной свет. Принцип действия этого прибора состоит в том, что световая энергия, попадая на светочувствительные диски — фотоэлементы, выбивает с их поверхности мельчайшие частицы — фотоны. Возникший поток фотонов пропорционален освещенности и таким образом характеризует ее величину. Освещенность имеет большое значение для жизни рыб и, в частности, сильно влияет на поведение сельди. Ночью сельдь поднимается ближе к поверхности, днем опускается тем ниже, чем больше и глубже проникают солнечные лучи.

Второй прибор — термосолемер — предназначался для измерения температуры и солености морской воды. Температура оказывает большое влияние на распределение рыбы в море. Атлантическая сельдь, например, чутко реагирует на такое незначительное изменение температуры, как полградуса. Зачастую опытные рыбаки только по замерам температуры воды могут сказать, стоит ли в данном месте ожидать рыбу или нет. Важным показателем, по которому можно судить о поведении и местонахождении обитателей моря, в частности рыб, служит и соленость.

Обычные приемы определения солености и температуры в море трудоемки и отнимают много времени. Чтобы установить распределение солености и температуры воды до глубины хотя бы ста метров, приходится стопорить машины и ложиться в дрейф. В неспокойную погоду (а она в северных морях преобладает) выполнение таких наблюдений затруднено, а в штормовую невыполнимо. Кроме того, этими приемами определять соленость и температуру можно лишь с надводного судна, и нашей задачей было создание прибора, который позволял бы производить несколько замеров температуры и солености в минуту с высокой точностью с подводной лодки без остановки ее движения. Это было не просто, но больше всего хлопот доставил нам подводный телевизор.

Подводное телевидение переживает еще зарю развития, и мы, не имея по сути выбора, вынуждены были остановиться на далекой от совершенства модели аппарата, разработанной Институтом океанологии Академии наук. Сложность заключалась в том, что эта установка для подводного телевидения предназначалась для надводного судна и для монтажа на подводной лодке требовала капитальной переделки. Много напряженных дней и бессонных ночей провели в лаборатории Олег Соколов и Виктор Фомин, пока на голубом экране телевизора не появилось похожее на оригинал изображение.

Возникли у нас и бесчисленные «малые» заботы по контролю реконструкции лодки. Проект ее переделки конструкторское бюро подготовило в срок. Заводы, расположенные в различных концах страны, заканчивали изготовление иллюминаторов, подводных прожекторов, устройства для взятия проб грунта. Недавно я пробовал подсчитать, сколько раз мне тогда пришлось бывать в командировках, и сбился со счета. Около двух месяцев я провел на заводе, где переделывалась «Северянка». Все заранее предусмотреть не удалось, а время не ждало, и приходилось прямо на месте вносить изменения в проект и принимать новые решения о монтаже аппаратуры. Затем меня на заводе сменили О. Соколов и В. Фомин. Как раз в это время «Северянка» была спущена на воду, и в канун Октябрьского праздника вахтенный по лодке электрик Стокин через бортовой иллюминатор в мутной воде у заводского причала увидел первую рыбу, вернее даже не рыбу, а маленькую рыбешку — недоросля. Это было хорошим предзнаменованием.

Подводная лодка, перестав быть военной, должна была носить какое-то имя (до этого она обозначалась лишь номером). Сразу в голову пришел жюльверновский «Наутилус». Ведь так назвали свою лодку Уилкинс и Свердруп. Почему бы не подхватить их эстафету, тем более что Свердруп в книге о своем путешествии выражал надежду, что подводные лодки страны социализма будут удачливее в своих арктических плаваниях, чем их «Наутилус». Но в это время пришло известие о том, что американская атомная подводная лодка, тоже «Наутилус», прошла под льдами в районе Северного полюса. И не цели науки преследовало это подледное плавание…

Мы решили назвать первенца советского подводного научного флота «Северянкой». Такое имя она получила потому, что ее базой стал северный порт Мурманск, плавать ей предстояло в северных водах Атлантики, а живущие в трудных условиях Заполярья советские женщины достойны того, чтобы в честь них получила такое ласковое название необычная подводная лодка.

День рождения «Северянки», то есть сдача ее заводом в эксплуатацию, намечался на середину декабря 1958 года.

К этому сроку необходимо было подготовить подробную программу исследований. Заявок было много: ихтиологов интересовало, как выглядят скопления рыбы, на каком удалении одна от другой ходит рыба в косяке, как она уклоняется от хищников, питается, мечет икру и многое Другое.

Конструкторы орудий лова стремились увидеть, как движется под водой трал, сколько метров составляет вертикальное и горизонтальное раскрытие его устья, как реагирует рыба на приближение трала. Гидроакустики собирались сравнивать показания приборов для поиска рыбы с действительными размерами и плотностью косяков различных рыб. Океанографов интересовала картина морского дна, состав слагающих его грунтов, придонные течения.

Нам, сотрудникам подводной лаборатории, в первую очередь хотелось получить сведения о дальности видимости под водой, об освещенности, возможностях подводных прожекторов и телевизора, и в первую очередь не терпелось проверить работу приборов, построенных собственными руками.

Наконец, была общая важная задача — разрабатывать способы и приемы научной работы на подводной лодке, накапливать опыт подводных наблюдений, с тем чтобы в будущем, и не далеком, можно было приступить к постройке подводного корабля, специально предназначенного только для научных исследований.

Пришла пора подумать и об участниках плавания. За счет «самоуплотнения» экипажа, обслуживающего механизмы, «Северянка» могла взять на борт пять-шесть человек научных сотрудников. Это максимум: на подводной лодке всегда остро стоит проблема спальных мест и бытовых удобств.

Надо подобрать такой штат, который, несмотря на малую численность, смог бы обеспечить выполнение намеченной программы. Для этого научные работники должны обладать многими непременными качествами.

Первое и непреложное условие для участия в экспедициях — железное здоровье. Любой подводный поход не увеселительная прогулка; бывали случаи, когда после возвращения из плавания всю команду необходимо было для поправки здоровья отправлять в дом отдыха.

Второе условие — хорошие морские качества. Под этим термином подразумевается способность переносить качку без ущерба для своей работоспособности. Под водой не качает. Но когда лодка всплывает, она из-за низко расположенного центра тяжести уподобляется ваньке-встаньке и раскачивается, как маятник. Забегу вперед и замечу, что во время наших атлантических плаваний крен «Северянки» порой достигал 40–50 градусов.

И третье условие — это умение проводить исследования в море, то есть добывать научный материал в любых условиях, не считаясь с лишениями походной жизни, и, кроме того, быть подлинным исследователем, иными словами, иметь практическую направленность, работать так, чтобы собранный материал мог служить для решения насущных народнохозяйственных задач. И когда встал вопрос об ихтиологах для нашей «Северянки», мы оказались в затруднении. В институте было немало ученых-рыбоведов, имевших экспедиционный опыт и нужный кругозор, но они или уже оказались в других экспедициях, или их забраковала медицина. И наши взоры обратились к бывшему работнику ВНИРО, кандидату биологических наук Дмитрию Викторовичу Радакову, сотруднику Института морфологии животных Академии наук СССР. Радаков давно интересовался подводными делами и не раз сам опускался под воду в водолазном костюме или с аквалангом, пытаясь, разобраться в законах стайного поведения рыб. Его коренастая, энергичная фигура часто появлялась во ВНИРО. Радаков заходил в нашу лабораторию и делился результатами и планами своих исследований. Дмитрия Викторовича уговаривать не пришлось. На вопрос, сможет ли он принять участие в экспедиции, он ответил утвердительно и сразу же оказался в водовороте нашей подготовки.

Вторым ихтиологом-подводником стал аспирант, сотрудник Полярного института Борис Соловьев, который половину своей небольшой, но интересной научной жизни провел в океане. Свое согласие он дал без промедления.

Изучать поверхностные и глубинные течения, распределение температуры и солености на разных горизонтах, анализировать химический состав воды и ее насыщенность радиоактивными веществами было доверено молодому океанологу, недавно окончившему МГУ, сотруднику лаборатории промысловой океанографии Сергею Потайчуку, хорошему спортсмену и общественнику, не унывающему в любых случаях. Потайчук не раз бывал в Северной Атлантике, и о ней у него было уже свое, не книжное мнение.

Само собой разумеющимся оказалось участие в экспедиции нашего техника Виктора Фомина — великое обилие электронных приборов на «Северянке» было его стихией.

Место лаборанта экспедиции занял инструктор-водолаз Полярного института Василий Китаев. Этот бывший военный моряк для нас во многом мог быть полезным. Работая в ПИНРО, он неоднократно опускался в глубины Баренцева моря в гидростате. Кроме того, он прошел специальную подготовку по киносъемке как подводной, так и надводной. Отличительными чертами Китаева были хозяйственная жилка и ворчливость.

На мне, помимо руководства, лежала ответственность за гидроакустические наблюдения. Итак, штат подобран, распределение обязанностей завершено.

Пока заканчивалось переоборудование, будущие участники экспедиции занимались своими текущими делами, но были уже «больны» лодкой. Больше всего, пожалуй, нас беспокоил вопрос, как мы увидим сельдь. По сведениям нашего авторитета по электрике О. Соколова, атлантическая сельдь боится электрического света, уходит от него, В темноте видеть сельдь мы, естественно, не можем, а включив светильники, распугаем ее и опять-таки ничего не увидим!

Может быть, на худой конец придется, нацелившись в косяк лодкой, остановить двигатель и по инерции, тихо, без шума, с погашенными светильниками вклиниться в косяк и лишь после того, как лодка остановится, внезапно включить свет. То, что мы увидим и снимем киноаппаратом в первое мгновение, пока рыба еще не прореагировала на свет, и будет, вероятно, характеризовать плотность и другие важные особенности косяков сельди. Может быть, подобрать к нашим светильникам такие светофильтры, при которых сельдь ничего не видит, а человек видит? Нашел же соответствующую длину луча сотрудник Института морфологии животных В. П. Протасов, при которой можно было наблюдать поведение трески в «темноте». Да, но то треска, а сельдь, возможно, такие лучи видит. Зрение сельди еще не настолько изучено, чтобы можно было найти нужные светофильтры. Действительно, было над чем подумать…

Близился конец 1958 года, близилось и завершение переоборудования «Северянки». Скорей бы! Все горят нетерпением отправиться в Северную Атлантику, по-видимому, наиболее перспективный район мирового сельдяного промысла. Но все ли мы предусмотрели? Ведь опыта у нас нет.

Вдруг из-за какой-нибудь недоделки придется возвращаться с полпути. Нет, сначала нужна генеральная репетиция, и первую, рекогносцировочную, экспедицию «Северянка» должна провести в прибрежных районах Баренцева моря.

Этот рейс имел три задачи: еще раз, но уже не на заводе, а в море проверить работу научной аппаратуры, отработать согласованность действий научных узлов и постов управления лодки и провести первые подводные наблюдения за животными и растениями. Учитывая, что эти испытания продолжатся недолго, дней десять, и подводную лодку будет сопровождать надводный корабль, где можно отдыхать после работы, мы приняли решение привлечь к этому походу опытных людей, которые могли помочь в методическом и организационном отношении, в проверке работы приборов, а также в выяснении возможностей «Северянки».

Интерес к плаваниям первой научной субмарины был настолько велик, что заставил директора ВНИРО Викентия Петровича Зайцева сойти со своей административной орбиты и на десять дней обрести полномочия начальника первой научно-исследовательской подводной экспедиции. Кроме того, для участия в испытаниях подводной лодки были приглашены сотрудники ВНИРО — кандидат геолого-минералогических наук Давид Ефимович Гершанович и специалист по тралам инженер Ксенофонт Леонидович Павлов, а из Полярного института кандидат географических наук Олег Николаевич Киселев, хорошо знающий мурманское побережье Баренцева моря. Для проверки работы приборов решил поехать и инженер-электрик нашей лаборатории О. Соколов. Итого девять научных сотрудников, то есть вдвое больше против нормального штата. Все же порешили, что десять дней — срок небольшой, как-нибудь перебьемся, тем более что рядом будет сопровождающий корабль с душем и теплыми постелями. Но в тот момент мы забыли, что, кроме нас, на белом свете еще существуют корреспонденты, которые умеют заставить потесниться кого угодно и доказать, что и подводная лодка может быть «резиновой».

Устройство «Северянки».

Вверху продольный разрез подводной лодки, внизу слева — поперечный, через научный отсек, справа — через центральный отсек. 1 — подводный телевизор с прожектором; 2 — верхний эхолот; 3 — нижний эхолот; 4 — гидролокатор; 5 — прожекторы дальнего света; 6 — светильники ближнего света; 7 — иллюминаторы; 8 — устройство для взятия проб грунта; 9 — пробный корпус; 10 — легкий корпус; 11 —спальные места первого отсека; 12,—кают-компания; 13 — аккумуляторная батарея; 14 — мостик; 15 — перископы; 16 — рубка; 17 — центральный пост; 18 — пост гидроакустиков; 19 — спальные места четвертого отсека; 20 — камбуз; 21 — дизельный отсек; 22 — электромоторный отсек; 23 — кормовой отсек; 24 — цистерна главного балласта; 25 — научный отсек; 26 — горизонтальные рули

30 ноября 1958 года пришло известие с завода, где готовилась «Северянка», о завершении переоборудования и готовности лодки к плаваниям.

Мы торопимся и в Мурманск летим самолетом. Нас провожают родные и сотрудники. Настроение приподнятое. Не знаю, допускается ли это авиационными порядками, но перед самой посадкой в самолет успели все вместе торжественно осушить бутылку шампанского за успех плавания. Всем нам часто приходилось выезжать в экспедиции, но на этот раз плавание предстояло необычное, и мы, не скрою, волновались. Может быть, поэтому проводы получились особенно теплыми, и понятно, что желание «не подкачать» укрепилось еще больше.

ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

Познакомьтесь: «Северянка»! — Два слова о Жюле Верне. — Так сказал король. — 14 декабря 1958 года. — Утраченные иллюзии. — Флаг «Персея»

Заполярье в Мурманске чувствуется сильно, но определяется не температурой — в Москве мороз был не меньше, — а тем, что дневного света здесь в это время года почти нет и электрическое освещение на улицах чуть ли не круглые сутки. Мурманск — столица рыбаков. Правда, у него в последние годы пальму первенства настойчиво оспаривает Калининград, но пока здесь больше и рыболовных судов, и рыбаков-мореплавателей, и больше они добывают рыбы.

Мы идем по широким прямым улицам города. Высокие красивые дома от подножий скал спускаются к Кольскому заливу, но сейчас он из-за тумана не виден: слишком сильно парит залив — мороз трескучий, а вода — ответвление теплых струй Гольфстрима — не замерзает!

И мы пошли навстречу мраку и туману, туда, где у одного из причалов, готовая к дальнему броску, приютилась наша «Северянка».

И вот среди косм тумана, временами разрываемого огнями прожекторов, мы еще издали увидели нашу подводную лодку. Застыв на черной воде, она напоминала неподвижную гигантскую рыбину. В воде лодка сидит глубоко, причал высок, и мы смотрим на нее сверху. Корпус окрашен в стальной цвет, узкая полоска носовой и кормовой палуб черная. На взметнувшейся рубке сверкающая белая надпись — «Северянка». Мы почтительно подошли ближе.

Вот она наша подводная лаборатория! С благоговейным и в то же время тревожным чувством мы молча вглядываемся в большую стальную сигару, в которой предстоит провести много дней и ночей.

Было время отлива, и трап, ведущий с причала на лодку, был настолько крут, что спускаться по нему казалось удобнее всего на четвереньках. Но вот мы и несколько прибывших одновременно с нами журналистов вынуждены потесниться: к трапу лихо подкатил грузовик. С него спрыгивают матросы и с видимым удовольствием от физической работы на морозе начинают выгружать мясо — целыми тушами. За мясом следуют разного вида и размера ящики и мешки, тоже с продуктами.

Вдруг где-то внизу, между очень выпуклым бортом лодки и высоким причалом, на котором мы все еще топчемся, раздается какое-то шипение и характерный треск электросварки. Носовая часть лодки озаряется голубоватыми вспышками: стоя на небольшом плотике, сварщики заканчивают монтаж крепления для подводного светильника.

В общем суеты нет, но чувствуется напряженная работа людей, торопящихся вовремя подготовить лодку к походу.

На четвереньках мы спускаться не будем: вот веревка, которая должна выполнять роль поручней. Опора, надо сказать, довольно шаткая. Но это все мелочь. Самое важное то, что нам впервые пришлось ступить на ту самую палубу, над которой уже не раз смыкались морские волны и которая скоро опять будет испытывать страшное давление многометрового слоя океанской воды. С палубы мы поднимаемся по узкому трапику на мостик. Здесь с трудом умещаются четыре человека среднего сложения и то с риском оступиться в открытое жерло рубочного люка. Он служит входом и выходом из подводной лодки. Рядом с люком толстостенная литая крышка. Когда нужно, она герметически закрывает отверстие люка, а сейчас гостеприимно откинута. Вход напоминает глубокий освещенный колодец. По узкому стальному трапу мы осторожно спускаемся в недра лодки.

Представления о внутреннем устройстве и условиях жизни на лодке у большинства читателей сформировались по книгам Жюля Верна. И в самом деле, как можно забыть описания великого фантаста просторных, изящно меблированных помещений «Наутилуса», машинного отделения двадцати метров в длину, роскошной библиотеки с книжными шкафами из палисандрового дерева, салона-музея с редкостными картинами, скульптурами и коллекциями. Немногочисленный обслуживающий персонал, полная электрификация и автоматизация, комфорт и, наконец, огромные окна в подводный мир — таким остался в нашей памяти таинственный корабль капитана Немо…

Дном колодца, в который мы спустились, служит металлическая палуба центрального поста. Так называется помещение, где сосредоточено управление лодкой. Здесь сразу же изумляет множество различных штурвалов, клавишей, рукояток, вентилей, циферблатов. Агрегатов управления так много, что нет даже маленького свободного участка на стенах помещения. Это царство техники производит на неискушенного человека ошеломляющее впечатление. «Вот это да!» — первые слова, которые не сразу после большей или меньшей паузы произносят вслух или про себя люди, попавшие сюда впервые. И после этого наступает минута растерянности. Куда идти дальше? Никаких дверей, вокруг безмолвные механизмы. Слабый желтоватый свет, исходящий из небольших плафонов, и мерцание разноцветных огоньков на контрольных щитах усиливают подавленное состояние новичка.

Вдруг в стене открылась низкая круглая дверь, и в нее протиснулась плотная фигура человека с лукавой физиономией. Это Степан Жовтенко — старший трюмный. «Король воздуха и воды», — так уважительно называют эту персону на лодке. Он отвечает за механизмы погружения и всплытия подводного корабля, его непотопляемость и живучесть. Его стихия — воздух высокого, среднего и низкого давления. Насосы, помпы, компрессоры, вентиляция — вот далеко не полный перечень «королевского» хозяйства.

О Степане Жовтенко мы слышали еще на берегу. Он пять лет служил на подводной лодке. После демобилизации вернулся на родной завод «Молот» в Ставропольском крае. Ремонтировал здесь сельскохозяйственные машины. Хорошо зарабатывал. Но любовь к суровым северным морям оказалась слишком сильной. И когда он узнал из газет, что Советское правительство решило переоборудовать одну из подводных лодок Военно-Морского Флота для ученых, он написал письмо своему бывшему командиру с просьбой «помочь устроиться». Надо было так случиться, что этой лодкой оказалась та лодка, на которой Жовтенко служил. Та самая, на которой он знал каждый винтик, каждую царапинку. Но раньше она имела боевой номер и была грозным морским оружием, теперь же стала мирным научным судном «Северянкой».

Чтобы прибывшие быстрее почувствовали себя на лодке «как дома», Жовтенко начал объяснение устройства «Северянки». Он ободряюще улыбнулся и повел в первый, носовой, отсек.

Тут произошло знакомство неискушенных с круглыми герметическими дверями. Жовтенко без кривотолков объяснил, что, открыв очередную дверь и протиснувшись в следующий отсек, следует сразу же закрыть ее и задраить при помощи длинной рукоятки. Впоследствии к этому привыкли, но вначале каждая такая операция вызывала ощущение, что попал в какую-то жуткую западню, знакомую по кошмарным снам. Тесный стальной лабиринт сплошь загроможден непонятными, а потому гнетущими механизмами. «Как таракан в будильнике», — признался потом один из впечатлительных корреспондентов.

Между тем Степан с невозмутимым видом продолжает «посвящение в подводники»…

Познакомимся с конструкцией лодки и мы, читатель.

Главная часть подводной лодки — прочный корпус. Это абсолютно водонепроницаемый стальной полый цилиндр, длиной в несколько десятков метров с коническими концами. Его одевает гигантская металлическая рубашка наружного легкого корпуса, сделанного из более тонкой стали. Он и придает подводной лодке знакомую всем по рисункам и фотографиям обтекаемую форму. Но не это его основная задача. Большие свободные пространства между стенками легкого и прочного корпусов разделены на отдельные помещения, называемые систернами главного балласта. Именно они позволяют лодке погружаться и всплывать. При плавании над водой систерны заполнены воздухом, и несмотря на то что в своей нижней части каждая систерна свободно сообщается с водой, та в нее войти не может — в верхней части легкий корпус герметичен, и заполняющему его воздуху уйти некуда. Когда нужно погрузиться, дается команда:

— Принять главный балласт!

Старший трюмный поворачивает рычаг, и в верхней части каждой систерны открываются клапана вентиляции — отверстия, через которые стравливается воздух. Вода заполняет систерны, лодка быстро «набирает вес» и уходит на глубину. Для изменения глубины служат горизонтальные рули, или, иначе, рули глубины. Их две пары — в носу и в корме. По виду и принципу действия они напоминают рули высоты на задней части крыльев самолета.

— Продуть балласт! — приказывает командир при всплытии.

Клапана вентиляции закрываются, и в систерны под большим давлением врывается воздух, выталкивая из них воду через нижние отверстия — кингстоны. Освободившись от водяного балласта, лодка всплывает.

Внутренний прочный корпус разделен на семь отсеков. Они сообщаются герметически закрывающимися дверьми, подобными той, из которой так неожиданно появился Жовтенко. В случае пробоины вода заполняет лишь один из отсеков, а в других люди могут продолжать борьбу за живучесть корабля.

Первый отсек раньше определял боевую мощь лодки и назывался торпедным. В нем хранилось оружие подводной лодки — самодвижущиеся сигароподобные торпеды, несущие заряд огромной взрывчатой силы, и располагались торпедные аппараты, из которых торпеды выстреливались сжатым воздухом. Под металлической палубой отсека размещены цистерны с пресной водой, топливом и машинным маслом.

Сейчас первый отсек стал научным. Торпеды выгружены оттуда навсегда, и место торпедных аппаратов заняли иллюминаторы — наше основное средство для наблюдения за подводным миром. Их три. Два расположены по бортам и наклонены немного вниз. Они служат для обзора по сторонам, а также дна. Третий иллюминатор, над головой, предназначен для наблюдения происходящего вверху. Под ним подвешено оригинальное кресло, отдаленно напоминающее зубоврачебное, а возле бортовых иллюминаторов установлены поворотные сиденья, как у пианистов. Сидя у иллюминаторов, можно делать зарисовки, производить кино- и фотосъемку. Аппаратура для съемок укреплена рядом с каждым иллюминатором на поворотных кронштейнах. Для каждого иллюминатора пришлось прорезать прочный и легкий корпуса лодки, а затем соединить оба отверстия расширяющимся наружу раструбом, обеспечивающим необходимый обзор.

Однако никакие иллюминаторы не позволят разглядеть что-либо на большой глубине в условиях абсолютного мрака, куда не проникают видимые солнечные лучи. Ведь на расстоянии одного метра даже в прозрачной морской воде световая энергия поглощается так же сильно, как в воздушной среде на расстоянии километра. Хорошо если некоторые рыбы будут светиться, но ведь мы собирались в первую очередь наблюдать несветящиеся объекты: атлантическую сельдь и разноглубинный трал. Поэтому около иллюминаторов в нишах, проделанных в легком корпусе, установлены сильные прожекторы ближнего и дальнего освещения. Во избежание перегрева во время работы лампы прожекторов свободно омываются водой. Силу света прожекторов можно регулировать реостатами.

Большое расстояние между легким и прочным корпусами в носовой оконечности подводной лодки не позволило сделать здесь иллюминатор, и он заменен подводным телевизором. Его передающая камера врезана в форштевень (нос) лодки, а приемная часть с экраном помещена на особом столике в центре научного отсека.

Дальность обзора из иллюминаторов невелика, и, чтобы обнаружить рыбью стаю на значительном расстоянии, на «Северянке» установлены ультразвуковые гидроакустические приборы. Их принцип действия основан на том, что: 1) скорость распространения ультразвуковых колебаний в воде есть величина известная (около 1500 метров в секунду) и 2) ультразвуковая волна, встретив на своем пути преграды, в частности косяк рыбы, отражается ею и может быть принята специальным самопишущим приемником. Время, затрачиваемое ультразвуковым сигналом на то, чтобы пройти расстояние от корабля до косяка рыбы и обратно, является мерой расстояния до этого косяка.

На «Северянке» установлены акустические приборы двух видов — эхолоты и гидролокаторы. Один эхолот обычный — он излучает свои сигналы вертикально вниз и служит для обнаружения рыбы под кораблем. А второй, если так можно выразится, «вверх ногами», он помещен на «крыше» корпуса и предназначен для обнаружения косяков рыбы в подводном положении над лодкой. Гидролокатор посылает пучок ультразвуковых колебаний в горизонтальном направлении. Его излучатель, установленный на носу лодки, поворотный, и поэтому прибор позволяет обнаружить рыбу в любом направлении на ходу судна.

На носу установлены приемники и другого акустического прибора — шумопеленгатора. Его назначение — улавливать звуки под водой, определять их силу и находить направление на любой живой или неодушевленный источник шума под водой. Здесь же установлено наше детище — дистанционный термосолемер с электронным индикатором. Его датчик, внешне напоминающий большой термос, укреплен на легком корпусе лодки, а приемник с маленьким овальным экраном нашел свое место на пульте научного поста. Здесь сосредоточена регистрирующая аппаратура всех приборов: многочисленные стрелки самописцев, светящиеся шкалы, сигнальные лампы.

Много еще приборов в первом отсеке «Северянки»: фотометр, устройство для взятия проб воды, счетчики для определения степени радиоактивной загрязненности моря. Но у нас еще будет время ознакомиться с ними в плавании.

Вернемся теперь к корме.

Второй и четвертый отсеки — братья близнецы. Их нижняя часть заполнена множеством закрытых эбонитовых баков. Это кислотные электрические аккумуляторы. Каждый аккумулятор в рост человека и весит полтонны. Их несколько сотен. Все вместе они составляют гигантскую аккумуляторную батарею — источник электроэнергии подводной лодки, источник ее двигательной силы. Верхняя часть отсеков — жилые помещения. Во втором отсеке расположены спальные места командного состава и каюта командира, по размерам в два раза меньшая, чем купе железнодорожного вагона. Тут же радиорубка и кают-компания. Название громкое, а за узеньким ее столом с трудом помещается шесть человек. Вот тебе и салон капитана Немо!

Жилплощадь четвертого отсека принадлежит старшинскому составу экипажа. Здесь же и камбуз. Так называется обитый жестью маленький столик, миниатюрная раковина умывальника и вмещающая четыре больших бачка электроплита с духовкой. Житейский колорит четвертого отсека нарушает электрический компрессор — машина для пополнения запасов сжатого воздуха.

Пятый отсек — дизельный. Его занимают два мощных двигателя внутреннего сгорания. Они служат для движения лодки в надводном положении и позволяют идти со скоростью пассажирского поезда. Для движения под водой используются электромоторы, размещенные в шестом отсеке. Им не грозит опасность задохнуться, они питаются от аккумуляторной батареи. Эти моторы позволяют развивать высокую скорость. Но их работа требует большой затраты электрической энергии, и под водой аккумуляторная батарея быстро разряжается. Поэтому, чтобы растянуть запас электроэнергии, в тех случаях, когда высокая скорость не обязательна, используют другие электродвигатели, так называемые моторы экономического хода, расположенные тоже в шестом отсеке. При их помощи лодка двигается «шагом», но зато они позволяют плыть сутками, не поднимаясь на поверхность и не заряжая батареи.

Третий отсек — мозг подводного корабля. Здесь расположен командный пункт. Тут многочисленные приборы для управления курсом, скоростью, глубиной, погружением и всплытием подводной лодки. В нижний этаж третьего отсека ведут широкие трубы — это шахты, куда после наблюдения опускаются перископы. Остальную часть нижнего этажа отсека занимают мощные водяные электрические насосы. От них в нос и корму через всю лодку огромной артерией протянулась главная балластная магистраль, имеющая отростки в каждом отсеке. Случись где-нибудь пробоина, немедленно заработают насосы, откачивая за борт поступающую в отсеки воду.

Во время плавания третий отсек, или, как его еще называют, центральный пост, многолюден. В одном его углу склоняется над картой штурман, в другом — застывший в наушниках гидроакустик слушает забортные шумы. У правого борта восседает боцман, положив руки на штурвалы рулей глубины, а рядом с ним перед клапанами и рычагами станции погружения и всплытия стоит старший трюмный. У пультов работу всех агрегатов контролирует инженер-механик, и, наконец, в центре поста застыл командир, всегда готовый принять нужное решение.

Над прочным корпусом в районе третьего отсека возвышается боевая рубка. Под водой она играет роль поплавка, помогая лодке удерживаться «головой вверх», а свое название получила потому, что во время боевых действий туда обязан переходить командир и, находясь у перископа, вести корабль в торпедную атаку.

Давайте снова попадем на мостик, венчающий боевую рубку. Высокими, больше человеческого роста, бортами он защищен от воздействия ветра и волн, а наблюдать за окружающим можно через небольшие окна из плексигласа[5]. Вперед от мостика в нос лодки уходит провод радиоантенны, а в его задней части возвышается крестовидная антенна радиопеленгатора — прибора, при помощи которого в надводном плавании можно находить направления на радиомаяки и, таким образом, определять свое местонахождение.

А теперь прогуляемся по верхней палубе «Северянки». Она очень узка, и на ней с трудом расходятся два человека. Обратим внимание на нос — он увенчан передающей камерой подводного телевизора, рядом с ней — сильный прожектор, служащий тем же целям, что и на обычной телестудии.

С левого борта сквозь легкий корпус проходит большая вертикальная труба, в которой подвешена полая металлическая штанга с утолщением на конце. Это устройство для взятия проб грунта. «При чем же тут рыболовство?» — спросите вы. Но разве можно изучать рыб отдельно от той среды, где они живут? Ведь многие из рыб проводят свою жизнь у дна или откладывают на нем икру. Но одни виды придерживаются илистого грунта, другие — песчаного, третьи — каменистого. Какое дно сейчас под килем рыболовного траулера: ровный гладкий песочек или острые обломки скал, которые могут порвать в клочья даже прочный капроновый трал? Ответить на все эти вопросы — значит, дать нашим рыбакам более точные «адреса» рыбных косяков, помочь выбрать наиболее эффективные для данного района орудия лова, то есть повысить «урожай морей».

Механизм для взятия проб грунта приводится в действие из носового отсека. Когда лодка застынет над дном в 15–20 метрах, отдается стопор, и из вертикальной трубы, увлекая за собой металлический трос, выпадает массивная штанга и вонзается в дно. Тросом прибор поднимается обратно и возвращается уже с пробой грунта.

Итак, мы с вами в главных чертах с лодкой знакомы, остальное потом, по ходу дела…

События нескольких дней пролетели как в калейдоскопе, — согласование маршрута, погрузка запасных частей и приборов, получение походного подводного обмундирования. И, наконец, наступил день отплытия.

14 декабря 1958 года. Девять часов утра. В гавани совсем темно — ничего не поделаешь, классическая полярная ночь. Якорные огни чуть освещают палубу «Северянки». Веретенообразный корпус слегка покачивают волны.

Серые клочья тумана стелются над водой. Кольский залив «дышит». Море, более теплое, чем воздух, непрерывно испаряет влагу, которая тут же конденсируется. Капельки оседают на все твердое и превращаются в иней. Белым налетом покрыта верхняя надстройка «Северянки», светлой линией перечеркнул зеленую воду заиндевевший леер на верхней палубе. У стенки, где возвышается рубка лодки, многолюдно. До выхода в море несколько минут. Из рубки то и дело показываются люди — члены экипажа, научные работники. Появился Китаев, на ходу он ожесточенно жестикулирует, пытаясь что-то выразить, крикнуть нельзя — на мостике медленно вращаются диски магнитофонов: корреспонденты Всесоюзного радио беседуют с командиром «Северянки» Валентином Петровичем Шаповаловым.

— В этом рейсе, — говорит командир, — мы должны проверить работу всех приборов и механизмов в морских условиях, а также подготовить экипаж и научную группу к совместной деятельности в длительном походе в Атлантику. Ведь по требованию ученых придется выполнять непривычные маневры: задерживаться в рыбных косяках, повисать на заданном расстоянии над грунтом, описывать окружность вокруг скопления водорослей… Без репетиции этого, пожалуй, сразу и не сделаешь.

Последние проверки, последние приготовления. Как бы привлеченная таким оживлением выглянула из воды у самого борта круглая усатая голова нерпы, оглядела лодку смешными черными глазенками и снова нырнула под воду.

Наступает минута расставания. С причала доносятся пожелания счастливого плавания.

— По местам стоять, со швартовых сниматься! — раздается голос командира.

Отданы швартовы — стальные канаты, которыми лодка была связана с берегом. Короткие сигналы сирены, и земля отодвигается, остается позади. Вот он, долгожданный миг. Первая экспедиция началась.

Узкая, длинная, словно прильнувшая к воде лодка двигается плавно, сначала чуть слышен рокот электромоторов, а затем, после выхода из гавани, его сменяет ровный гул дизелей да шипение воды за бортом. Вскоре ветер усиливается, начинает жечь лицо. Горбы волн выше и круче. Студеные брызги достают до мостика. Курс — на выход из Кольского залива в Баренцево море.

Есть моря, которые самой природой предназначены быть огромными рыбными садками. К ним относится и Баренцево море, лежащее на границе двух океанов. Один из рукавов Гольфстрима проходит вдоль берегов Скандинавии и своими теплыми струями проникает на север в Баренцево море. Здесь нагретые воды Атлантики сталкиваются с холодными водами Северного Ледовитого океана. Взаимодействие водных масс различного происхождения — тропических и полярных — создает исключительно благоприятные для развития жизни условия. И те и другие несут навстречу питательные органические вещества, и при столкновении, на линии океанологического фронта, как говорят ученые, создается повышенная концентрация этих веществ. Такой непрерывный процесс «удобрения» обеспечивает богатейшее развитие планктона — живого корма рыбы, и вот поэтому Баренцево море, находящееся на рубеже Атлантического и Ледовитого океанов, — это своеобразный рыбий питомник, один из богатейших в мире районов промысла.

Вот оно море. Студеное, неспокойное, косматое. Швыряет «Северянку», слепит глаза водяной пылью. Ледяной ветер не дает дышать. Лодка идет полным ходом, ее кинжальное тело режет волны. Огромный пенный бурун закрывает нос, белые клочья разбитых волн перелетают через палубу, «с головой» накрывают прожектор и передающую камеру телевизора.

Справа встает высокий, мрачного вида остров. Его отвесный берег, постепенно понижаясь, спускается к воде в виде осыпи. Своими очертаниями земля несколько напоминает форштевень с тараном старинного военного корабля. Это Кильдин — наибольший из островов, прилежащих к мурманскому побережью. В его средней части над ровным плато возвышаются три схожих приметных горы, покрытые снегом. Их название — Три Сестры. У коренных жителей Кольского полуострова саами существует поверье о происхождении Кильдина. Могущественного злого духа, грозу здешних мест, обуяла ярость при известии о том, что люди без его спроса выходят на шнеках[6] из залива в море и промышляют рыбу, не уплачивая ему никакой дани. Решив наказать ослушников, он отворотил от одного из островов Новой Земли огромную скалу, чтобы загородить ею выход из Кольского залива. Дьявол с глыбой в руках подлетал уже к цели, как вдруг заметивший его бог в негодовании закричал на всю округу. Выронив от неожиданности ношу, нечистый улетел в преисподнюю, а глыба стала островом…

Видимо, одной из причин рождения этой легенды послужило то, что слагающие остров породы как по цвету, так и по структуре резко отличаются от берега материка.

Интересно и происхождение на Кильдине единственного в мире трехъярусного озера Могильного. Верхний пятиметровый слой этого озера, расположенного выше уровня моря, — пресный, и населяют его пресноводные обитатели. Второй, промежуточный, слой толщиной шесть-семь метров — соленый и населен морскими жителями. Третий, нижний, придонный, слой, отравленный сероводородом, — безжизнен. Загадочно, не правда ли?

А слева невысокий, имеющий вид заснеженной холмистой равнины полуостров Рыбачий. Но мы не успеваем разглядеть его подробно.

— Приготовиться к погружению!

Спускаемся в центральный пост. Оглядывая его, еще и еще раз проникаешься уважением к подводной технике. То и дело вздрагивают стрелки бесчисленных приборов. Словно змеи, извиваются вдоль потолка и стен разноцветные трубы. Голубые — для воздуха, зеленые — для воды, коричневые — для топлива. Они пронизывают всю подводную лодку. Это артерии, вены, дыхательные пути и другие органы жизни стальной рыбины. Как хорошо надо знать технику, чтобы разбираться во всем этом! Недаром говорят, что подводники не имеют права ошибаться. Одно неправильное действие, одна неточно выполненная команда, и лодка может превратиться в братскую могилу. Здесь, как нигде, справедлив девиз: «Один за всех, все за одного».

…Дизели замерли, и неожиданная тишина нарушается лишь шуршанием воды о корпус да щелканьем указателя руля. Курс — 285.

На голове у гидроакустика Анатолия Васильева наушники. Слух юноши — уши всего корабля.

— Горизонт чист! — сообщает Васильев через каждые три-пять минут.

Он прослушивает воду, как опытный врач пациента, и слышит только чистое дыхание моря — проходящих кораблей поблизости нет, путь свободен.

А вот и Степан Жовтенко. Он строг, подтянут. Однако если не выражение лица, то наклон головы, вся его фигура говорят о том, что он доволен. Горд тем, что вместе с учеными идет исследовать морские глубины, помогать народному хозяйству страны. В своей гордости Степан не одинок. Эту торжественную приподнятость замечаешь в каждом члене экипажа…

— По местам стоять к погружению! — И из отсеков мгновенно вернувшимся эхом несется: — В лодке стоять по местам к погружению!

— Принимать балласт! Боцман, ныряй на глубину сорок метров. Дифферент[7] — десять градусов на нос. Оба мотора — малый вперед!

Слышится шум, напоминающий водопад: систерны главного балласта заполняются забортной водой. Лодка плавно погружается. Сначала море клокочет у нас над головами, потом стало необычно тихо. Белая стрелка глубиномера быстро ползет вверх: семь метров, десять, пятнадцать, двадцать, тридцать… Пора в носовой отсек!

Здесь царит полумрак. Чуть светятся фосфоресцирующие шкалы, индикаторные трубки приборов. Погружение продолжается. Словно кузнечики, стрекочут самописцы эхолотов. По бумажной ленте верхнего эхолота, где фиксируется отражение ультразвукового импульса от поверхности моря, ползет «кривая глубины». Зеленоватые сумерки за стеклами иллюминатора сменяются чернильной темнотой. На такую глубину трудно пробиться даже полуденным лучам. Олег Соколов потянулся к выключателю.

«…Внезапно салон осветился. Свет проникал в него снаружи через огромные овальные стекла в стенах. Водные глубины были залиты электрическим светом. Хрустальные стекла отделяли нас от океана…»

Конечно, вы узнали, — это же из «80 000 километров под водой».

Да, это похоже. Но вот иллюминаторы на «Северянке» гораздо меньше, и смотреть в них можно лишь по одному. Места у окон по справедливости заняли ученые, а корреспонденты волей-неволей оказались на втором плане.

Но что же там, в этой пронизанной лучами прожекторов потусторонней дали? Чуть зеленоватая, однообразная во всех измерениях, как бы невесомая толща. И в этом неземном эфире парит «Северянка». Мы знаем, что лодка движется, но проходит пять минут, десять, а картина все та же, и, увы, подводный мир кажется безжизненным.

Однако отчаиваться рано. Ученые, затаив дыхание, прильнули к окнам, а корреспонденты… Бедняги в полном неведении. Они мечутся от одного наблюдателя к другому и то и дело на разные лады вопрошают: «Ну что там?!.. А! Что?!

На кресле у верхнего иллюминатора замер О. Соколов. Он забыл обо всем и не думает шевелиться, но Марк Редькин, неутомимый репортер фотохроники ТАСС, нацелив на него объектив, гипнотизирующе командует:

— Спокойно. Снимаю. Э!.. Немного левее, Олег Александрович. Ближе, ближе к иллюминатору. Так… Снимаю!

Очередной трофей Редькина — приросший к стеклу Радаков.

Прошло немного времени, а в записной книжке нашего ихтиолога уже появились первые записи. Я начинаю досадовать на свою «близорукость» и… вдруг!

— Смотрите! — вырывается у меня.

Перламутровым отблеском сверкнул и проплыл к корме первый замеченный нами морской обитатель.

— Морской ангел! — взволнованно восклицает Радаков. — Да, да, морской ангел, — почувствовав наше смущение, повторяет он. — По латыни Сlionе. Это крылоногий моллюск, и название он получил за свои «ноги»-плавники, напоминающие крылышки.

А вот еще ангел! Еще! И целая стайка этих небольших, нескольких сантиметров в поперечнике, причудливых жителей моря скоплением легких перистых облачков проплывает мимо.

«Ну что же, — улыбаюсь про себя. — Морские ангелы — знак благосклонности Нептуна».

За ангелами цветными парашютиками замелькали медузы.

— Это непременные обитатели северных морей, — продолжает свой репортаж Радаков.

— А осьминоги?.. Акулы?! — наперебой спрашивают корреспонденты.

— Не думайте, что сейчас на ваших глазах будут сделаны большие открытия, — охлаждает их пылкое воображение отошедший от иллюминатора наш довольно угрюмый с вида конструктор орудий лова Павлов.

Да, логически он прав, но каждый подсознательно протестует, и… вот вам, пессимисты! В лучах светильников засверкали серебристые стрелки рыбешек. Они вспышками проносятся мимо и исчезают к корме: «Северянка» движется.

— В носу! В корме! — несется из переговорных трубок. — Ложимся на грунт. Осматриваться в отсеках!

Толчок лодки о грунт — легкий, почти неощутимый. Сначала поднятая прикосновением лодки муть не позволяет увидеть что-либо. Через две-три минуты вода проясняется.

Сквозь толщу воды темнеет ил. Водорослей не видно. Отражая лучи бортовых ламп, блестят крупные белые ракушки. Над нами проплывают стайки маленьких рыбок. Одна из них, очевидно привлеченная светом, подплывает к самому стеклу и замирает. Разглядываем друг друга. Рыбка глазастая, большеголовая, с темно-синей спинкой и серебристым раздутым животом. Я поворачиваюсь к Радакову и прошу представить нам подводную «гостью», но пока он подходит, рыбка скрывается.

В воде множество крошечных беловатых существ, беспрестанно снующих вверх и вниз. Это представители планктона, рачки-черноглазки — один из видов десятиногих рачков, важнейший продукт питания промысловых рыб Баренцева моря. Среди суетных черноглазок степенно проплыла крупная медуза. Белый студенистый блин ее тела оторочен красной каемкой, под ним извиваются длинные бледные щупальца. Она медленно уходит от огромной светящейся «рыбины», вторгшейся в ее темный мир.

Тем временем Давид Ефимович Гершанович, наш морской геолог, определил направление придонного течения и его скорость — около километра в час.

Журнал наблюдений экспедиции постепенно покрывается записями.

«Отдохнув» на дне, «Северянка» поднимается на поверхность. Погашены светильники. Сквозь верхний иллюминатор уже видна игра бликов на поверхности волн.

Мы снова в центральном посту. Стрелка глубиномера показывает, что можно поднимать перископ. И вот его блестящий стержень плавно выходит из отверстия в полу наверх.

Наклоняюсь к окуляру. Кругом неспокойное море, серое небо, вдали горы, покрытые снегом, — суровый пейзаж Заполярья. Перископ опущен. «Северянка» всплывает. Сначала рубка рассекает поверхность воды, а затем наружу выступает и палуба.

Отдраен верхний рубочный люк. Мы идем под дизелями в надводном положении. У полуострова Рыбачий нас ждет сопровождающее судно. На его борту можно принять душ, посмотреть кинокартину.

Быстро темнеет. Крепчает ледяной, до костей пронизывающий ветер. По небу протягивается широкая серебристая дорога полярного сияния. Она вибрирует, играет цветами радуги, становится зеленой, желтой, а затем красной, и тогда кажется, что полнеба охвачено заревом.

— Почему же мы почти не видели рыб. Где же огромные косяки? — говорит корреспондент «Советского флота» Юрий Дмитриев.

Разочарованы и остальные журналисты — до этого они лелеяли мечту увидеть в иллюминатор неповторимую «сказку».

Видимо, у большинства людей укоренилось воспитанное с юных лет приключенческими книгами и фильмами представление о том, что достаточно в любом месте проникнуть под воду, чтобы увидеть волшебную картину, которую не способна нарисовать самая пылкая фантазия. Меня настроение журналистов задевает за живое, и я пытаюсь объяснить, что океан далеко не везде и не всегда кишит жизнью. Сейчас, в середине декабря, температура воды в прибрежном районе, где были мы, низкая, а поэтому там мало рыбы и других организмов. Мы просто должны быть благодарны холодноводным моллюскам, медузам, рачкам-черноглазкам и малькам рыб за то, что они все-таки соблаговолили встретиться с нами под водой в такое неудобное для них время. Пожалуй, учитывая местную обстановку, можно сказать, что нам просто повезло, и ни о каком разочаровании, конечно, не должно быть и речи.

Не знаю, удалось ли мне убедить корреспондентов. В дискуссию никто вступать не собирался, было уже за полночь, все изрядно устали и ждали встречи с кораблем, который должен обеспечивать наш отдых.

Но вот сюрприз! По радио сообщили, что из-за тумана в Кольском заливе этот корабль прийти не может, и поэтому ночь нам придется провести в лодке.

Число жаждущих «приклонить» голову превышало спальные возможности «Северянки» на двадцать человек! Но треволнения первого дня и позднее время сделали свое дело — через полчаса все спали.

Наутро мы снова в походе. Второй день был похож на первый, за исключением финала. Поздним вечером у южного побережья полуострова Рыбачий в губе с запоминающимся названием Ейна швартуемся к пробившемуся сквозь туман судну, назначенному для нашего сопровождения. Наконец-то нас ждет заслуженный отдых!

В теплой уютной кают-компании журналисты вновь осаждают ученых. На лодке они уже, было, притихли, а сейчас во весь голос требуют пресс-конференции. И она состоялась — первая в истории пресс-конференция в открытом море за Полярным кругом.

Выступили В. П. Зайцев, К. Л. Павлов, я. Особенно интересным оказалось интервью нашего геолога.

— О строении морского дна, — сказал Д. Е. Гершанович, — мы знаем пока немного. До сих пор ученым приходилось брать пробы морского грунта вслепую, опуская приборы с борта кораблей на тросах. Изредка мы видели морское дно из батисфер и гидростатов. Теперь нам предоставлены широкие возможности. Мы постараемся их использовать. Ведь более семидесяти процентов поверхности нашей планеты скрывает от людей Мировой океан. И нет сомнения, что недра дна таят еще большие сокровища, чем наши земные недра. Советские люди уже много лет добывают со дна Каспия нефть. Но, быть может, под водами морей и океанов, омывающих нашу Родину, есть и уголь, и железо, и уран… Приборы, установленные на лодке, позволяют не только рассмотреть грунт, но и сделать различные анализы его.

Время летело незаметно. Как-то само собой пресс-конференция вылилась в задушевный разговор о научных подводных кораблях будущего. Мечтали газетчики, мечтали и мы — научные сотрудники. Мечтали о том, уже недалеком времени, когда человек станет полновластным хозяином пока еще во многом таинственного царства строптивого старика Нептуна.

Разошлись не сразу. Было уже за полночь, но настроение было приподнятое и спать не хотелось. Я вышел на палубу подышать свежим воздухом.

Темная полярная ночь. Одинаково свирепо свистит ветер в радиоантеннах «Северянки» и в рядом выступающих из воды полуразрушенных надстройках погибшего корабля. Это легендарный «Персей», погибший на боевом посту.

…Март 1921 года. В истощенной, измученной кровопролитными схватками стране мало кто думал о развитии рыбной науки. Но именно тогда, заглядывая на многие годы вперед, подписал великий Ленин свои декреты о создании первых в Советской республике научно-исследовательских учреждений.

История Плавморнина — Плавучего морского института— не отделима от «Персея» — так назывался первый корабль, отданный нашим правительством ученым-океанографам. Долгие годы «Персей» неутомимо бороздил Баренцево море. Вымпел судна — созвездие Персея на синем фоне полуночного неба — можно было встретить у отвесных круч Новой Земли, возле причудливых скал острова Медвежий, вблизи ледяных берегов Шпицбергена… В девяноста первой по счету экспедиции «Персей» встретил 22 июня 1941 года.

Все силы страны были направлены на отпор врагу, и «Персей» стал перевозить боеприпасы. 10 июля 1941 года его настигли 20 вражеских самолетов. На бомбежку они заходили трижды. «Персей» погиб в неравном бою.

Отгремела война, и новые корабли продолжают славный путь первенца научного флота. А сейчас эстафета принята и нами. И я, гордый за нашу «Северянку», любуюсь поднятыми на ее невысокой мачте, горящими в свете прожекторов красным стягом Родины и трепещущим синим вымпелом «Персея» с семью белыми звездами.

Наутро мы снова в походе, но уже с некоторыми потерями. На борту сопровождающей нас плавучей «гостиницы» осталось несколько корреспондентов и В. П. Зайцев. Постепенно налаживался, входил в привычку напряженный ритм походной жизни экспедиции. «Северянка» погружалась утром, под крупными звездами, всплывала вечером, когда на небе «билось» полярное сияние.

Мы накапливали свои наблюдения, росло число заполненных страниц в наших дневниках. Мир животных по-прежнему оставался беден. Все те же черноглазки, ангелы, медузы, гребневики да мелкая рыбешка. Только однажды Павлову посчастливилось увидеть вдали какую-то довольно крупную рыбу. По-видимому, это была треска. Но ни одного косяка рыбы мы не встретили. Не обнаруживали косяков и наши гидроакустические приборы.

Все же, несмотря на глухое для этих мест время года, наши ученые смогли сделать некоторые интересные обобщения. Подтвердилось, что беспозвоночные организмы не распределяются равномерно в толще воды, а держатся облакообразными скоплениями разной величины и плотности. И не ясно ли теперь, что, например, обычная ловушка для мелких организмов — планктонная сеть (это своеобразный большой сачок из шелкового газа длиной 2,0–2,5 метра и диаметром обруча больше метра), процеживающая узкий вертикальный столб воды, не может дать верных сведений о населенности моря. Ведь если она пойдет сквозь ядро скопления, то принесет массу черноглазок или других организмов, а если окажется за пределами ядра, то придет пустой.

Интересными оказались и данные о строении дна. Обозрение через иллюминаторы показало, что, как правило, даже на незначительных площадях, равных нередко нескольким квадратным метрам, грунт не однороден. Песок, ил, глина и другие мягкие отложения сплошь и рядом чередуются со скоплениями ракуши, гравия, гальки, а иногда и валунами. Таким образом, стало понятно, почему нередко одни и те же приборы, дважды опускаемые на одной и той же станции[8], приносят различные пробы грунта. Следовательно, единичная проба недостаточна для характеристики даже ограниченного участка дна, и только сочетание разных приборов (трубок, дночерпателей, драг или тралов) позволит составить правильную картину распределения донных отложений.

Сделали мы попытку и для выяснения вопроса о возможности наблюдения из лодки за разноглубинным тралом. 20 декабря «Северянка» прошла через Кильдинскую салму[9] и у восточного берега острова Кильдин пришвартовалась к стоящему на якоре рыболовному траулеру «Мелитополь». Согласовав с капитаном «Мелитополя» порядок работы и условные сигналы, мы вышли в открытое море. Замысел был прост: вначале траулер спустит трал таким образом, что он пойдет по самой поверхности моря. «Северянка» должна пристроиться сзади и вести наблюдения через перископ. Затем трал будут постепенно заглублять на условленные горизонты, соответственно должна погружаться и лодка, но уже с расчетом идти ниже трала и наблюдать через верхний иллюминатор.

Все пошло по формуле «первый блин». В море разгуливала крупная, баллов на пять, зыбь. Вовремя буксировки трала «Мелитополь» бросало из стороны в сторону и отклоняло от курса градусов на 15. Лодку, идущую на перископной глубине, ощутимо бросало. Перископ то и дело захлестывало волной, а иногда лодка теряла глубину, и тогда зрачок окуляра становился зеленым — над перископом билось Баренцево море. А трал никак не хотел показываться на поверхности, и никто не знал, на какой глубине он идет. Плохая погода заставила отказаться от продолжения испытания. Об этом просигналили на траулер, и «Мелитополь», выбросив столб черного дыма из своей непомерно большой трубы, пошел ловить рыбу, а мы погрузились, чтобы совершенствовать технику покладки на грунт.

Но день выдался неудачный. Когда «Северянка» шла на глубине ста метров, вдруг снаружи в районе первого отсека раздался оглушительный взрыв, потрясший стальное тело подводного корабля. Набатом зазвенели сигнальные колокола, а из репродукторов корабельной трансляции прозвучало: «Аварийная тревога! Осмотреться в отсеках!» Расшвыривая встречающиеся на пути предметы и позеленевших от страха «паучников», матросы в одно мгновение вытащили из укрытий аварийный инструмент: кувалды, деревянные клинья, пилы, приготовили спасательные водолазные костюмы. Было слышно, как в центральном посту завыли, заработали водяные насосы.

Первой мыслью находившихся в носовом отсеке было: наскочили на мину. Осмотрели отсек — все в порядке, вроде не тонем, поступлений воды и видимых повреждений нет. Доложили в центральный пост. Через несколько минут был дан отбой тревоги, но окончательно всякие подозрения исчезли лишь вечером после всплытия. При наружном осмотре лодки обнаружили, что лопнула лампа одного из верхних светильников. Это ее толстая стеклянная колба с такой силой разорвалась на глубине, заставив нас поволноваться. По всей видимости, причиной выхода лампы из строя оказался какой-то дефект в ее стекле. С трудом вывернув перекосившийся цоколь лампы из герметичного патрона, Виктор Фомин заменил ее новой.

Это происшествие в работе нашей новой аппаратуры было единственным. Все остальные приборы и агрегаты действовали безотказно и подтвердили свою надежность. Еще и еще раз проверив все, решили лишь усилить крепление прожектора телевизора, который при надводном ходе все время принимает на себя удар встречной волны. Кроме того, на аварийный случай, помимо термосолемера, решено установить отдельный электронный измеритель температуры.

Очень интересовал нас вопрос о «дальнобойности» наших подводных светильников. Для его выяснения мы использовали обычную жестяную консервную банку, которую помещали за бортом. Мы считали, что по своей отражательной способности такая банка весьма близка к предмету наших желаний — сельди. Ближний свет позволял нам в прозрачной воде хорошо видеть банку в 10–12 метрах от иллюминатора. При включенном дальнем освещении это расстояние возросло до 15–18 метров.

В последний день «генеральной репетиции» состоялась самая ответственная проверка — глубоководное погружение. Так называлось плавание и опробование работы всех механизмов «Северянки» на предельной глубине, которую без ущерба для себя и для экипажа был способен выдержать прочный корпус. В абсолютной тишине, внимательно прислушиваясь к работе агрегатов, держа под руками аварийный инструмент и будучи готовыми к немедленной борьбе с морской стихией, подводники «Северянки» проводили последний этап испытаний. Несколько часов над нашими головами нависал слой воды толщиной в несколько сот метров. Иногда было слышно, как под бременем огромного давления поскрипывал прочный корпус. Через отдельные места уплотнений, особенно там, где наружу сквозь корпус выходят электрические кабели, капала или тонкой струйкой лилась соленая баренцево-морская вода. Но это «капли в море». Совершенно очевидно, что «Северянка» и прочна и герметична. Трудный экзамен выдержан.

Десять дней позади. Хлопот и впечатлений столько, что время пролетело совсем незаметно. Все чаще повторялись вопросы наших гостей-корреспондентов: «А не пора ли нам высадиться на берег и показать свою походку, поскольку уже все ясно?» Да, пожалуй, все ясно. Настроение у кандидатов в Атлантику бодрое, рабочее. Экипаж лодки заинтересован необычной миссией своего корабля и горит желанием выполнить ее с честью.

23 декабря, прорвавшись сквозь окутывающую Кольский залив густую пелену тумана, «Северянка» ошвартовалась в Мурманском порту. Первая экспедиция закончилась.

ДО СВИДАНИЯ, ЗЕМЛЯ!

Под «прессом» прессы. — Полдень 29 декабря. — Аппетит уходит во время еды. — Нептун вместо деда-мороза. — У Фарерских островов

В Мурманске первыми покинули борт корреспонденты. Распираемые впечатлениями, отягощенные бесценным грузом исписанных блокнотов, магнитофонных лент и отснятой пленки, они спешили в столицу. Если бы по маршруту Мурманск — Москва, кроме самолетов, летали и ракеты, то можно не сомневаться, что в этот день каждая из них была бы абонирована «подводным» репортером.

Несмотря на то что корреспонденты нам все-таки немного мешали, особенно в первые дни рейса, мы с ними подружились и расставаться было жалко. Особенно скрашивал выпадавшие иногда тягостные минуты вынужденного ожидания спецфотокор ТАСС Марк Степанович Редькин. Знающий миллионы комичных историй и умевший заворожить любого своей манерой рассказывать, он в нашей походной обстановке был неподдельным Василием Теркиным. Колоритной фигурой оказался и другой спецкор ТАСС Виктор Дмитриевич Дмитриев, который обычно с мефистофелевым выражением на лице угрюмо молчал и вдруг изрекал что-нибудь по-настоящему остроумное. Однажды он, насупясь, спрашивает у радиста «Северянки» Тихомирова:

— А знаете ли вы, молодой человек, как решена проблема полупроводников на железнодорожном транспорте?

— Нет, — отвечает Тихомиров извиняющимся тоном.

— Так вот знайте. На два вагона — один проводник.

Радист некоторое время недоуменно смотрит, а затем заливается смехом. Дмитриев же отходит в сторону и снова погружается в меланхолическое молчание.

Второй эшелон отъезжающих составили наши коллеги — Гершанович, Павлов, Соколов, Зайцев и Киселев. Они немало потрудились для подготовки похода в Атлантику, помогли и словом и делом, и мы постоянно чувствовали это впоследствии, во время нашего океанического плавания. Прощание было коротким и теплым, для проявления каких-либо эмоций просто не оставалось времени.

Еще в первый день «генеральной репетиции» обнаружилось, что иллюминатор правого борта снаружи загрязнен мелкими желтыми пятнами, напоминающими ржавчину. Очистить стекло в неспокойном море не представлялось возможным. Сейчас, заполнив несколько систерн левого борта, создали искусственный крен, но иллюминатор все еще на полметра не доходил до поверхности. Мы с Фоминым опускаем за борт железный трап и по очереди, до плеча погружая руку в воду, ожесточенно протираем загрязненный иллюминатор ватой, пропитанной спиртом. Операция неприятная, ледяная вода обжигает, но подводное окно протерто и вновь может служить науке.

Радаков и Китаев, вооружившись паяльной лампой, пытаются прогреть и «расходить» блок устройства для взятия грунтовых проб, который в морс работал с заеданием. Многочасовая попытка окончилась успешно — «терпение и труд все перетрут».

Через два дня из Москвы прибыли уже знакомый нам Сергей Потайчук и Андрей Дмитриевич Старостин — ученый секретарь ВНИРО. Старостин бывал на Севере еще в те времена, когда наша рыбная наука только зарождалась. Седой, неизменно бодрый, он с нетерпением спустился в лодку. Получасового пребывания в холодном стальном туннеле вполне хватило для того, чтобы Андрей Дмитриевич попросил побыстрее проводить его наверх.

— Не-е-ет! Сюда я больше не ездок, — таким было его резюме.

Оказалось, что до сего момента Андрей Дмитриевич также хотел участвовать в атлантическом рейсе подлодки и получил на это разрешение. Мы все по достоинству оценили порыв ветерана науки, но что поделаешь — годы… Поэтому будем работать так, чтобы на закате дней новое поколение смотрело на нас с таким же уважением, как мы сейчас на Андрея Дмитриевича.

Утро 25 декабря большинство из нас, как и должно быть, начало с того, что обратилось к прессе. Во всех газетах был опубликован материал о «Северянке» — прибывшие в Москву корреспонденты «разрядили обоймы» одновременно. Каждый на свой манер рассказывал о первом подводном плавании, об истории вопроса, целях и перспективах. Говорилось и о нас, причем иногда в таком торжественно-приподнятом духе, что стало как-то не по себе. Виктор Фомин, например, прочитав о том, какой он решительный, надолго застыл с виноватой улыбкой. Вася Китаев свое чтение время от времени комментировал двумя-тремя словами, вроде: «Вот это дают!» Радаков, пробегая взглядом по строчкам, пребывал в хорошем настроении, пока не добрался до статьи, принадлежащей репортеру, принявшему несколько охотничье-рыболовных новелл нашего не лишенного юмора маститого ихтиолога за чистую монету. Сей товарищ, ссылаясь на авторитет Радакова, не жалея красок, описывал трагедию, которая ждет каждого буревестника, если тот попытается поживиться за счет косяка хамсы. Оказывается, эта рыбешка, собравшись в косяк, способна сомкнуться над нырнувшей птицей и потопить ее!.. Далее читатель узнавал, что сельдь издает звуки, напоминающие цоканье конницы по мостовой.

Кривая нашего настроения особенно резко пошла вниз, когда из этой же статьи мы узнали, что в иллюминаторы увидели рыболовный трал… Не удивительно, что, спустя несколько часов, к нам нагрянули работники из управления тралового флота и, чуть не с порога, задали вопрос:

— А как выглядит под водой трал?

Вид у нас был кислый, но мы не могли кривить душой и объяснили, что произошла досадная опечатка, и трал пока еще остается «вещью в себе».

Приятным следствием газетной информации был поток поздравительных телеграмм, которые стали поступать во второй половине дня от родных, друзей, товарищей по работе, однако в целом бремя славы для нас было непривычным, и когда мы вечером оказались в кино, то нам очень хотелось, чтобы сеанс начался поскорее. Мурманск — город сравнительно небольшой, некоторые из присутствующих в фойе нас знали, да плюс еще сегодняшние газеты с фотографиями — в результате мы оказались в центре внимания. В общем в оставшиеся до отплытия дни мы повсюду чувствовали на себе тяжесть «пресса» прессы.

За один день бригада рабочих произвела необходимые работы: укрепила носовой прожектор, установила дополнительный прибор — электротермометр с забортным датчиком.

28 декабря состоялось последнее перед походом совещание. За один стол сели работники Мурманского совнархоза, и научные сотрудники.

Итак, куда мы идем? Штурман «Северянки» Геннадий Яловко расстилает на столе карту. Карандаш оставляет за собой красную ломаную линию. Она тянется на север, потом вдоль 72-й параллели к острову Ян-Майен, не доходя до него, поворачивает к берегам Исландии, а оттуда — к Фарерским островам. В этом районе, между Исландией и Фарерами, промышляют сельдь мурманские и калининградские рыбаки. Здесь же мы встретимся с научно-исследовательским судном Полярного института «Профессор Месяцев», с которым будем взаимодействовать. «Месяцев» должен «навести» лодку на рыбные косяки. На исследования в районе концентрации атлантической сельди отводится две недели. После этого — карандаш снова ползет по карте — вдоль берегов Норвегии мы вернемся на Большую Землю. Весь рейс рассчитан на 20–25 дней. Расстояние — около восьми тысяч километров. Командир соединения лодок советует, как лучше организовать совместное плавание в океане. Представитель совнархоза рассказывает об обстановке на промысле. Командир «Северянки» Валентин Петрович Шаповалов, капитан «Профессора Месяцева» Валерьян Федосеевич Козлов и я согласовываем время и координаты точки, где произойдет встреча в океане. Выход в плавание назначаем на 12 часов дня 29 декабря.

Обсуждение всех вопросов произошло строго по-деловому. Посторонний наблюдатель наверняка заключил бы, что дальние плавания научно-исследовательских подводных лодок уже стали повседневными. Кто знает, но мы надеемся, что через несколько лет, сбросив бремя вооружений и связанных с этим непроизводительных затрат, люди действительно смогут ежедневно планировать многие рейсы мирных научных лодок.

За день до отъезда все в сборе. Наконец, прибыл сразу понравившийся всем большой и добродушный ихтиолог Борис Сергеевич Соловьев. А вместе с ним представились прикомандированные на весь рейс корреспондент журнала «Огонек» Владимир Дмитриевич Крупин, медлительный молодой человек с молдаванскими усами, и оператор ленинградской кинохроники Серафим Сергеевич Масленников, пожилой и, судя по всему, бывалый человек. Услышав слово «корреспонденты», Радаков поспешно ретировался на задний план.

Итак, собрались все. Шесть человек научной группы и два работника культурного фронта. Дружной ватагой направляемся на традиционный медицинский осмотр, которому подвергается экипаж любой подводной лодки, уходящей в длительное самостоятельное, или, как его называют подводники, автономное плавание. Осмотр очень тщательный.

И вот последняя ночь перед походом в Атлантику. Над заливом по-прежнему туман. Он скрывает такие яркие в эту полуночную пору звезды, скрадывает огни прожекторов, при свете которых идут последние приготовления. Время отлива. Лодка осела вниз, а ее рубка едва видна из-за причала, край которого, покрытый наплывами льда, в лучах колеблемых ветром фонарей то и дело вспыхивает тысячами искр — голубых, серебряных, оранжевых. Снова и снова осторожно, рассчитывая малейшее движение, спускаются по скользкому трапу матросы. Снова и снова на их плечах мешки, банки, ящики — запас продуктов на месяц похода: тамбовские окорока, ленинградский «Беломор», вологодское масло. Исчезает в носовом люке, принимавшем когда-то торпеды, и бочонок атлантической сельди — той самой, ради которой и затеяна вся экспедиция. Научной группе в эти минуты здесь делать совершенно нечего. Но мы все прохаживаемся по причалу, взволнованные предстоящими испытаниями.

…Десятилетия рассекают глубины тени грозных лодок, готовых к нападению и защите и равнодушных к сокровищам океана. Сколько жизней унесли они в мир безмолвия! Сколько их, разорванных глубинными бомбами, раздавленных толщей воды, покоится на дне! И вот «Северянка». Она несет не смертоносные торпеды, а снаряжение искателей тайн жизни соляной купели, не дуло орудия смотрит вперед с ее палубы, а камера подводного телевизора. И завтра затрепещет на ветру не тот краснозвездный боевой флаг, а темно-синее полотнище с семью белыми звездами и буквами «ВНИРО» по его полю. Видимо, так думалось в ту знаменательную полярную ночь не одному мне.

К полуночи деловая суета постепенно прекращается. Стихли гул шагов и звяканье инструмента о металлический корпус, смолкли голоса. Лодка готова к отплытию. Теперь можно идти на ночлег в комнату, отведенную для членов экспедиции в том же здании, где живет экипаж «Северянки».

Меня будят часа в два ночи. Передают, что специальный фотокорреспондент «Известий» хочет немедленно запечатлеть нас на пленку в отсеках подводной лодки, а утром возвратиться в Москву самолетом. В последнюю ночь перед выходом в море, когда все изрядно устали, это было, пожалуй, слишком. Я прошу дежурного по экипажу сообщить корреспонденту Темину, что все отдыхают и сейчас о съемке не может быть и речи. Но с шумом распахивается дверь, и на пороге появляется обвешанный аппаратами и блицами, с неотразимой улыбкой Темин в большой пушистой шапке. Мы не успели выразить свои чувства, ибо он с места в карьер начал нас уговаривать, просить, умолять. Сон был уже нарушен, и все получилось «по Темину»: мы делали строгие лица, улыбались, вставали, садились, прошли на «Северянку» и даже фотографировались на фоне новогодней елки, предусмотрительно припасенной Крупиным, которого мы, не сговариваясь, стали величать «Огонек». Это был напор фотокорреспондента высокого класса, и наше недовольство быстро сменилось почтением, когда мы узнали, что именно Виктор Антонович Темин снимал пленение Паулюса, знамя Победы над Рейхстагом и моменты подписания актов о капитуляции Германии и Японии. Благополучно завершив свой «партизанский» налет, Темин исчез так же быстро, как появился. А часы уже показывали утро.

В отсеках лодки слышны шутки по поводу того, что выходим в море в понедельник. Да, никто не считает выход в этот день несчастливым. Сейчас эти разговоры о понедельнике — скорее кокетничание со старыми морскими традициями. Сетуют на другое — скоро Новый год, и его придется встречать вдали от дома, семьи. Но ничего не поделаешь, надо спешить, чтобы успеть застать в море скопления зимующей сельди. Через неделю-две, по данным ПИНРО, следует ожидать начала миграции[10] сельди к нерестилищам. Ведь главная задача нашей экспедиции — наблюдение за сельдью именно во время зимовки, когда ее удается ловить разноглубинным тралом и когда, по-видимому, есть надежда увидеть ее в иллюминаторы «Северянки». А опоздаем — начнется новая фаза жизненного цикла сельди, заговорит мощный голос инстинкта продолжения рода рыбы, она станет подвижной, пугливой, да и разбежится, пожалуй, от нашей лодки.

В первом отсеке идет размещение и сразу же крепление по-штормовому научного оборудования — киноаппаратов, аккумуляторов, ящиков с пленкой и различными мелочами, которых всегда так много в каждой экспедиции. Устраиваться надо всерьез и надолго, а это не так просто. В отсеке тесно. По обеим сторонам его в три ряда висят на железных цепях узкие койки, их составляет остов — металлические трубы и натянутый на него брезент. Разминуться в проходе с товарищем можно лишь повернувшись боком. Естественно, что в таких условиях не обходится без «пограничных инцидентов», но в конце концов каждая вещь находит свое место.

Затем началась «раздача» спальных мест. Старший помощник командира Борис Андреевич Волков, огромный детина, которому впору служить на просторном крейсере, большинству «научников» определил места в первом отсеке — ближе к рабочему месту. Радаков получил в свое единоличное пользование койку — «люкс». Она самая верхняя, в третьем ярусе, а потому, поскольку не мешает проходу, нормальной длины. Остальные две, расположенные ниже, укороченные — ложе идеальное для прокрустовых целей. Меня поселили во втором отсеке на диване кают-компании. Название — диван, а на деле что-то вроде кожаного сиденья в грузовой автомашине. «Папане» — так окрестили на лодке оператора Масленникова — досталось местечко тепленькое в прямом смысле этого слова, что очень ценно на лодке, но несколько шумное — рядом с дизельным отсеком; чтобы собеседник тебя понял, нужно кричать ему в ухо что есть мочи. Но, как вскоре выяснилось, «папаня» не из таковских, чтобы из-за этого потерять сон или аппетит.

На лодке вообще сибаритам «не климат». Воздух сырой: металл отпотевает и покрывается каплями воды. Но нас не страшат влажные простыни — все равно месяц придется спать, не раздеваясь. Температура не превышает девяти градусов. А когда идет зарядка аккумуляторов и в лодке во избежание накопления выделяющегося при этом водорода устраивается солидный сквознячок, температура падает до пяти-шести градусов. На этом фоне новички уже спокойно восприняли известие о том, что на лодке нет душа, и слово «баня» вычеркнуто из походного лексикона подводников.

Но пора и в поход. Без четверти двенадцать прозвучали уже знакомые команды. На этот раз мы уходили незаметно, провожающих было мало. Лодка неслышно поплыла по стихшим наконец водам Кольского залива, быстро приближаясь к открытому морю.

Еще не все успели, как принято говорить у подводников, «осмотреться в отсеках», как из центрального поста раздалась команда:

— В отсеках закрепиться по-штормовому!

Смысл этой команды для непосвященных стал понятен через несколько минут, когда какая-то невидимая сила толкнула Бориса Соловьева в грудь и заставила сесть на койку радиста, а пишущая машинка выскользнула из-под ног «Огонька» и тут же была отброшена в конец отсека неизвестно откуда выскочившим чемоданом. Так дало о себе знать Баренцево море.

— Ну, теперь начнется! — шумно вздохнул рулевой Антонович на весь первый отсек.

— Что начнется? — не без испуга спросил «Огонек».

— Шторм и все прочее, — Антонович завозился с одеялами, принимая горизонтальное положение.

Нигде так постоянно и сильно не хочется спать, как на подводной лодке в море. Убаюкивающе-монотонный стук дизелей, журчание воды за стальной стенкой корпуса, полумрак в отсеках и ритмичное покачивание с борта на борт — идеальные условия для борьбы с бессонницей. Видимо, действием перечисленных факторов можно объяснить то, что человек на лодке способен начать «клевать носом» в любой момент, независимо от позы, в которой он находится. А когда амплитуда качки велика, то вставать просто не хочется. Это первое и самое распространенное проявление морской болезни. Второе ее проявление — отсутствие аппетита. Вот почему переданное по радио приглашение ужинать населением первого отсека было воспринято без должного энтузиазма.

К ночи качать стало меньше. Поднимаемся на мостик вдохнуть морского ветра. Замечаем, что от бортов лодки время от времени отскакивают большие светящиеся шары, дающие оранжевую вспышку. Соловьев высказал предположение, что это фосфоресцируют в момент столкновения с корпусом лодки крупные медузы. Мы невольно залюбовались этой феерической картиной, но спустя минут пять вынуждены вновь спуститься вниз — мостик маленький, надо дать возможность подышать свежим воздухом и покурить другим: в отсеках не курят. В кодексе, регламентирующем жизнь подводного корабля, это правило записано под номером один. Выделяющийся во время непрерывной работы аккумуляторной батареи водород в смеси с отсечным воздухом представляет собой взрывоопасное соединение, и любая искорка может привести к катастрофе.

Вот уже почти сутки, как мы в море. Где-то слева за горизонтом Нордкап — самый северный выступ европейского континента. С мостика «Северянки» его не видно. Плавание по-прежнему, как и всегда во время переходов, совершаем в надводном положении. Мы идем на вест, качает сравнительно мало, хотя ветер сильный, почти штормовой — он направлен в корму, и волна набегает сзади. Море, серое с белым, пожалуй, действительно свинцовое, как иногда пишут о цвете моря. И кажется, что довольно светло, должно быть, оттого, что на волнах много пены — не только в гребнях, но и в ложбинах; гребни время от времени опрокидываются и рассыпаются, а белые хлопья пены расползаются полосами и белой вуалью одевают мрачные серые валы.

Вдруг лодка повалилась на правый борт, и его лизнула наискось большая волна, шлепнув гребнем со всего размаху по рубке. Удар, как по пустой железной бочке, только во много раз громче. Невольно пригибаешься, стараясь укрыться от каскада брызг, с силой заброшенных ветром под козырек мостика. Но верхние вахтенные недвижимы, для подводников это дело обычное, и невольно любуешься их мужественными фигурами в черных кожаных одеяниях с поднятыми капюшонами. Сейчас на фоне почти красных у горизонта облаков они особенно колоритны. Забыв обо всем, зачарованный глядишь на игру морской стихии — ведь каждая новая волна иначе, чем предыдущая, перекатывается через палубу лодки, и хочется еще и еще любоваться пенным хаосом.

Наконец я спускаюсь вниз и пробираюсь в первый отсек. В позах пассажиров, долго ожидающих поезда где-нибудь на глухом полустанке, обитатели отсека сидят кто на ящике, кто в кресле, кто на электрической грелке. «Оседлавший» грелку обычно долго не вставал с нее. Радаков высказал даже предположение, что в раю тоже есть, должно быть, такие грелки.

Научное оборудование надежно закреплено, исследовательские работы сейчас не производятся, если не считать гидрометеорологических наблюдений, которые проводит Сережа Потайчук. Каждые четыре часа он поднимается на мостик и замеряет ветер, температуру, атмосферное давление, влажность. Но общей картины это не меняет — до места встречи с «Месяцевым» идти еще долго и делать, собственно говоря, нечего. То один, то другой изрекает что-нибудь глубокомысленное насчет нашей будущей работы, либо ругнется, когда неожиданно за шиворот попадает большая капля с верхнего иллюминатора, либо попытается пошутить, но какая-то лень или вялость чувствуется в каждом.

Может быть, это реакция после напряжения при подготовке к выходу в море, а может быть, просто действует качка. Ведь носовая часть лодки совершенно ритмично то высоко взбирается на волну, то валится вниз. Антонович, который знает толк в этих делах, говорит, что при этом она каждый раз выписывает какую-то сложную траекторию, вроде восьмерки. Но не все ли равно, в конце концов. Скорей бы уж добраться до своей селедки да начать работать. Это куда лучше, чем считать часы от завтрака до обеда, от обеда до ужина и так далее.

Рано утром 31 декабря из строя вышел гирокомпас — сложный прибор, служащий для указания курса. Остаться без гирокомпаса — это значит плавать в океане вслепую. Застопорили дизели. На обычно непроницаемом лице командира Шаповалова появилось мрачное выражение. Он в напряженном ожидании застыл возле вышедшего из строя прибора, который старается вернуть к жизни штурманский электрик Яблоков. Самого Яблокова почти не видно. Из-за открытой крышки кожуха гирокомпаса торчат только его ноги в подбитых сапогах. Втиснувшись в узкий проем вниз головой, он что-то разбирает. Сумеет отремонтировать или придется возвращаться в порт? В переговорные трубки и по телефону в центральный пост из отсеков идут запросы: «как дела?» Никто ничего ответить не может. И только через два часа мы наконец увидели красную, затекшую, но довольную физиономию Яблокова. Неисправность устранена!

А ведь сегодня вечером Новый год! Мы как-то забыли об этом — очевидно, виновником был гирокомпас и связанные с этим волнения о нависшей угрозе срыва экспедиции. Напомнил о празднике радист, вручивший первую поздравительную радиограмму от моряков-подводников Северного флота. Собравшись в кают-компании на короткую «летучку», мы поздравили северян, а затем составили текст поздравления в наш институт, в Москву. И вдруг стихийно и как-то одновременно была высказана мысль, которая вынашивалась каждым. В этой же телеграмме мы радировали, что рейс в океанские глубины экипаж лодки и научная группа посвящают открывающемуся вскоре XXI съезду Коммунистической партии.

На «поле битвы» за организованную встречу Нового года появился еще совершенно неизвестный читателю и до того мало знакомый нам Иван Андреевич Бугреев — заместитель командира лодки по политчасти. В короткий срок он развил бурную деятельность. Незаметно в сферу его влияния оказалась втянутой и научная группа. Радаков и Соловьев рисовали заголовок стенгазеты, название которой пришло само собой: «Северянка». Потайчук творил заметку, а мне пришлось рифмовать текстовки на злобу дня. «Огонек» пока вел себя пассивно. Период акклиматизации у него несколько затянулся, он неохотно покидал выделенное ему ложе. Однако горизонтальный образ жизни не помешал ему внести свой рациональный вклад в подготовку торжества. Еще из Москвы он предусмотрительно вез в своем чемодане головку от детской куклы и игрушечного деда-мороза. Обезглавив последнего и увенчав почтенную фигуру другой головой, к которой приклеил колючие рыжие усы и бороду, Володя получил очень ценный для нашей сегодняшней обстановки гибрид — «деда-Нептуна».

Два кока подводной лодки готовили торт. Елки — откуда?! — выросли во всех отсеках. Каждая была убрана в своем стиле; игрушками в основном служило «местное сырье». Трюмные в центральном посту украсили ее гаечными ключами, болтами и отвертками. В шестом отсеке у электриков хвою отягощали предохранители, пробки и другие номенклатурные электротовары. Первый отсек скромно украшала небольшая елочка из папье-маше, привезенная Радаковым.

Сидя за тесным новогодним столом в кают-компании затерявшейся в океане подводной лодки, мы не чувствовали себя оторванными от Большой Земли. Весь вечер принимал радист праздничные телеграммы, идущие в адрес «Северянки». Неожиданно для нас и поэтому вдвойне приятно прозвучали в «Последних известиях» по радио теплые слова привета, с которыми обратилась к нашему коллективу народная артистка СССР Яблочкина.

Праздничная обстановка была бы полной для всех, если бы не качка. Но незадолго до полуночи по лодке разнеслись частые и резкие звуки ревуна.

— Срочное погружение! — скомандовали вслед за этим репродукторы.

Через несколько секунд «Северянка» уже была на глубине, и морская болезнь для некоторых стала ушедшим в предание пережитком старого года.

В тишине прозвучал первый тост, воздававший должное уходящему году. Его, по корабельной традиции, провозгласил Шаповалов. Затем подняли бокалы за наступивший Новый год, за успехи в работе, за мир на земле и под водой. «Под занавес» был произнесен особый подводный тост за то, чтобы число погружений равнялось числу всплытий, В заключение каждому была вручена памятная грамота Нептуна следующего содержания:: «Грамота сия дарована морской душе (имя рек) по случаю пребывания оного в числе первых людей, встречавших новый, 1959 год в подводном царстве Нептуна в море Студеном на «Северянке». По поручению Нептуна грамоту подписали капитан «Северянки» и начальник подводной экспедиции. На грамоте было означено и местоположение: широта 71°22,5' северная, долгота 16°02,0' восточная, глубина погружения — 50 метров.

Всплыли в четыре утра. Неприветлив Атлантический океан в зимнее время. Лодку кладет с боку на бок, швыряет с волны на волну. Периодически включаем нижний эхолот. На его бумажной ленте перо самописца не оставляет никаких следов — в этих местах рыбы нет.

В десять вечера второго января пересекли нулевой меридиан и вошли в западное полушарие. Да, здесь, пожалуй, качает еще больше, чем в восточном! Огромные волны находят с кормы и, обрушиваясь на головы верхних вахтенных через открытый люк, начинают заливать центральный пост. Люк пришлось задраить. Наблюдатели на мостике стоят привязанными.

К вечеру все свободные от вахты набиваются в носовой отсек. Сидят в «три этажа», заняв все три яруса коек, все проходы и ниши. На импровизированном экране-простыне демонстрируется «Девушка без адреса». Во время сильного крена киноаппарат работает с перебоями, и в эти моменты двигавшееся на экране изображение «делает стойку».

Шторм не нарушает заведенного распорядка. Каждое утро ровно в 7 часов над головой раздается щелчок динамика, и в уши врывается зычный голос всегда стоящего в это время на вахте Степана Жовтенко:

— Всем вставать! Койки убирать!

Хочешь не хочешь, а поднимайся. Но третьего января все вскочили с коек без команды, хотя было еще далеко до семи.

— Запущена ракета в сторону Луны, — крикнул выскочивший из своей рубки радист.

Сообщение прослушано С радостным вниманием. А потом пошли догадки, споры, высказывания со ссылками на авторитетные источники. Появилось желание поздравить наших ракетостроителей с таким сенсационным успехом. Взяли на себя смелость и от имени покорителей глубин послали приветственную радиограмму покорителям звездного океана.

А шторм не утихает. К вечеру ветер от норда 10 баллов, волнение моря 9 баллов. Бодрствуют лишь вахтенные, остальные лежат и «дичают». Физиономии обросли бородами, так как бритье во время качки — прямой шаг к кровопусканию. С горячей водой плохо, с холодной — не лучше. Воду экономят для питья, и умывание здесь считается признаком дурного тона. Исправляя такое положение, корабельный фельдшер Борис Грачев обошел, вернее прополз, через все отсеки и учинил «протирку» внешности всего экипажа ватой, смоченной в спирте.

В этот день нас постигла беда. Уже несколько дней как затосковал Виктор Фомин. Непрерывная качка, вынужденная стесненность в действиях и в передвижении и непривычный подводный паек — много жирного и острого, в основном консервы, — привели к тому, что «притаившаяся» язва желудка снова напомнила о себе. Наши врачи Дмитрий Зуи-хин и Борис Грачев давали ему что-то обезболивающее, но легче ему не стало. Пытаясь найти облегчение, он решил пройтись по качающейся лодке, крен которой доходил уже до 47 градусов. И здесь случилось непредвиденное.

В надводном положении, когда лодка идет под дизелями, очень трудно открывать дверь, ведущую из пятого отсека в четвертый. Дело в том, что дизеля «сосут» воздух не только извне через особые магистрали, но и изнутри, из пятого отсека, и при этом с такой силой, что переборочная дверь в четвертый отсек приоткрывается с большим усилием и, как только ее отпустишь, молниеносно захлопывается. И вот когда Виктор «выдавил» эту злополучную дверь, лодку неожиданно резко накренило. На металлической палубе, всегда увлажненной нефтью, Фомин поскользнулся, и освобожденная массивная стальная дверь ударила его в лицо. Когда его, окровавленного, принесли во второй отсек, все решили, что произошло непоправимое. К счастью, кости лица оказались неповрежденными и только в нескольких местах была рассечена кожа.

Когда Фомину наложили швы и все немного успокоились за его судьбу, пришла новая тревога. К монотонным глухим ударам волн стали примешиваться какие-то другие звуки. Наиболее четко они раздавались в первом отсеке. Такое впечатление, что прямо над головой в промежутке между прочным и легким корпусами перекатывается металлическое ядро. Что бы это могло быть? Может быть, это вырвало из креплений один из верхних светильников? Этого еще недоставало! Если будет так продолжаться, то мы придем в район исследования без средств подводного освещения.

С неспокойной душой залег я на свой диванчик в кают-компании. Завтра утром должны быть в точке встречи с «Месяцевым». Сегодня он сообщил по радио, что уже ожидает нас, маневрируя в районе намеченной встречи. Его гидроакустические приборы рыбу пока не обнаружили, рыболовный флот из-за шторма ловить не может, и где сейчас рыба, никто из капитанов-рыбаков сообщить не в состоянии. Долго ли продлится непогода? Если рыбу не обнаруживают суда сельдяной флотилии, а их сотни, то наши шансы, по-видимому, вообще сведены к нулю! Что же нам предстоит — проболтаться в бушующем океане три недели и безрезультатно вернуться? Или ждать, пока «Месяцев», собрав сведения рыбаков, укажет нам, куда нырять? Если экспедиция окончится неудачно, то сама идея использования подводной лодки как нового наблюдательного средства может быть скомпрометирована на долгие времена. Этого допустить нельзя.

Уснуть мне не удается. Сорвавшийся со своих креплений стол стал бить под бок. Обуздать его у меня не хватило сил и средств, и я ушел в первый отсек, но там сегодня что-то слишком холодно. Все спят, или надев весь свой гардероб, или навалив его на себя сверху. Отсек наполнен густым тяжелым запахом лежалой картошки. Забираюсь на койку вахтенного по отсеку Славы Шидерского. Слава сидит р носовой части на электрогрелке у переговорной трубы и внешье совершенно явно спит. Но это только кажется. С подсознательной астрономической точностью через каждые полчаса он выпрямляется, озирается вокруг и неожиданно скороговоркой гаркает в переговорную трубку. Для непривычного уха слышится:

«Альный! Р-р-р отр-р-р чанийне!»

Но в центральном хорошо понимают, что это должно означать: «Центральный! В первом осмотрено, замечаний нет!»

В шесть утра меня будит второй штурман Максимов. «Северянка» подходит к месту встречи. Верхний вахтенный передал с мостика, что из-за волн и водяной пыли дальше ста метров ничего не разглядеть. По радио просим «Месяцева» указать свои координаты. Капитан Козлов сообщает; он где-то рядом с нами, но подходить друг к другу вплотную в этакую погоду чистое безумие, и мы сбавляем ход до малого. Козлов по радио докладывает, что, судя по данным эхолотов, рыбы здесь никакой нет и он ждет наших указаний.

Собрались на небольшое совещание командир лодки и члены экспедиции. Первым пунктом плана нашей работы намечались наблюдения за попаданием сельди в дрифтерные сети, которые должен был выставить НИС (так сокращенно называют научно-исследовательское судно). При такой погоде эту задачу выполнять невозможно. Второй пункт — наблюдения за скоплениями зимующей сельди — тоже невыполним, так как сельдь здесь не обнаружена.

Решили идти на юг, где сейчас сосредоточен наш промысловый флот и еще недавно наши рыбаки брали большие уловы. Там. попытаться обнаружить сельдь или самостоятельно, или с помощью сельдяной флотилии и начать работу.

Итак, в поход! «Северянка» легла на курс 180 градусов. «Месяцеву» дано указание следовать туда же, о месте новой встречи обещано сообщить позже.

Активное вторжение в сельдяную обитель сразу же сказалось на настроении коллектива. Все заметно оживились. Еще бы, возможно, что уже завтра мы будем наблюдать сельдь через наши иллюминаторы. Возможно… В своих дневниках торжественно фиксируем 14 часов 00 минут 4 января 1959 года. С этого момента мы начали вести непрерывную прокладку маршрута экспедиции на рабочем планшете, ежечасовую запись температуры поверхностного слоя воды и включили нижний эхолот и гидролокатор. Поиск сельди начался.

Настроение поднялось еще и потому, что на новом курсе качать стало меньше и центральный пост уже не заливало. Старпом Борис Волков пригласил меня наверх. Вокруг по-прежнему седое пенное море. Серо-черные облака проглядывали сквозь водяную пыль. А ветер, свежий, напористый, дул, не переставая, и временами молодецки свистел в радиоантеннах.

Шторм нанёс лодке повреждения. В ограждении мостика выбило «небьющееся» стекло из плексигласа, причем пробоина оригинальной формы — как будто кто-то вырезал алмазом окружность. От носового светильника осталось только крепление, а самой чаши с лампой как не бывало. Рассчитанное в конструкторском бюро прочное сооружение, дополнительно укрепленное, срезало, как бритвой. Следовательно, телевизор остался без света, то есть практически для использования под водой стал бесполезен. Кроме того, один из верхних прожекторов, как и предполагали накануне, вырвало из крепления, и он звучно перекатывался в носовой надстройке.

Укрепить болтающийся светильник вызвалось несколько человек, первым из них матрос Костя Антонович. Его обвязали вокруг пояса прочным тонким тросом, и он, держась за леер, натянутый вдоль верхней палубы, короткими перебежками двинулся к светильнику. Еще на полпути большая волна, перекатившаяся через носовую часть лодки, накрыла его и спрятала от наших взоров. Затем Костя вновь предстал перед нами. Все думали, что он немедля вернется обратно, но этого не произошло. Сразу промокший, как говорят моряки, от киля до клотика, он использовал время до следующей волны и в два прыжка подобрался к цели. Удар волны, и смельчак снова под водой. И так до тех пор, пока светильник не оказался закрепленным. Все стоявшие на мостике — командир, старпом, я — были в большом напряжении. Наконец эта опасная эквилибристика окончилась, и Антонович попал в объятия товарищей. Крепкие рукопожатия и теплые слова признательности сопровождали его, когда он бежал вниз переодеваться. По корабельной радиотрансляции от имени командира лодки за смелость и умение, проявленные при выполнении задания, матросу Антоновичу объявлена благодарность.

Мы шли точно на юг, оставляя Исландию на западе. Этот район расположен у Полярного круга, но море у исландских берегов не замерзает даже зимой. Причина тому — теплые течения Гольфстрим и Ирмингерово, окружающие остров. Только в редкие годы холодное Восточно-Гренландское течение приносит к северным и восточным берегам Исландии плавучие льды из Северного Ледовитого океана.

Остров Исландия очень интересен, и приходится только сожалеть, что, проходя от него сравнительно близко, мы не имеем возможности подробнее с ним ознакомиться. Мне приходилось плавать здесь несколько лет назад. Врезались в память высокие угрюмые берега, заснеженные конические горы, видимые с моря за десятки миль. Это вершины потухших или действующих вулканов. Остров знаменит гейзерами, их горячая вода используется для отопления исландской столицы — Рейкьявика. Несмотря на суровые климатические условия, на острове развито животноводство, но, конечно, главное занятие здешних 150 тысяч жителей — рыболовство, а основной объект добычи — треска и сельдь. Экспорт рыбной продукции — основа экономики небольшой страны. Особенно славится на мировом рынке исландская сельдь, которую покупают многие страны, в том числе и Советский Союз, хотя в последние годы наши рыбаки сами добывают в районе Исландии многие десятки тысяч центнеров этой превосходной рыбы.

«Северянка» плыла по суровому, но уже давно освоенному людьми Норвежскому морю. Ведь никак не меньше тысячи лет назад бесстрашные скандинавские мореплаватели пересекли Северную Атлантику и обосновались в Исландии и на Фарерских островах, к которым мы сейчас приближаемся. До сих пор на Фарерах говорят на древнем диалекте, отличающемся от современных скандинавских языков и не имеющем письменности. К настоящему времени на 17 островах живет около 20 тысяч человек. Восемнадцатый остров необитаем.

О Фарерах, у которых нам предстоит работать, стоит рассказать подробнее. Этот архипелаг состоит из 18 островов вулканического происхождения. Их берега отвесны, а разделяют острова узкие глубоководные проливы. Архипелаг расположен тесной группой. Его наибольшая протяженность с севера на юг 60 миль, а с востока на запад — 26. Северные и западные берега островов особенно неприступны — почти вертикальными обрывами они поднимаются из воды на высоту около полукилометра. К этим обрывам примыкает много отдельных островков — остроконечных скал, носящих местное название «дрангар». Мне особенно запомнилась такая скала возле острова Свинё. Это почти копия египетской пирамиды с абсолютно гладкими стенами. Создается впечатление, что это дело рук человеческих.

Хороших укрытых бухт здесь нет, а стоянки на рейдах не безопасны — грунт плохо держит якоря, и налетевший шквал может бросить корабль на гранитные кручи. Поэтому в скалы, окружающие место якорных стоянок, вделаны солидные стальные кольца для крепления швартовых. Но несмотря на неудобство здешних стоянок, пользоваться ими приходится — ведь к Фарерам тяготеют богатейшие промысловые районы. Особенно важны фарерские рейды для наших рыбаков, ведущих в Северной Атлантике большой экспедиционный лов. Пользуясь дружеским отношением местных властей, советские сельдяные базы нередко становятся на якорь у Фарерских островов, используя их как естественное укрытие.

Под утро с мостика доложили, что на горизонте показалось множество огней. «Северянка» пришла в район работы советской сельдяной флотилии.

Именно в этот момент подъема духа и предвкушения близкой и интересной работы и появилась впервые эволюция Володи «Огонька». Сменив лежачее положение на сидячее, он обнаружил свою принадлежность к работникам пера, написав сразу запомнившиеся нам рифмы:

Мы идем к загадочным Фарерам,

Океан вокруг кипит.

Корпус лодки, словно лист фанеры,

Под напором волн скрипит.

Здесь совсем не так, как у Жюль Верна —

Ни красот и ни щедрот.

Но одно здесь совершенно верно:

Славный боевой народ.

ВНУТРИ ОКЕАНА

Пятьсот братьев. — Иголки в стоге сена. — На большой рыбной дороге. — Мы ее видим! — Перевернутые лиры. — Свет под водой.

Вот обычный СРТ (средний рыболовный траулер — наиболее распространенный у нас тип рыболовного судна) стоит у причала мурманского или калининградского порта. Он готов к выходу в дальний рейс — в океан, за селедкой. Провожающих уже попросили сойти на берег. Команда: «Отдать концы!» — и узкий просвет между бортом и причалом растет на глазах. Потом он будет измеряться тысячами миль. Оставшиеся на берегу женщины, не находя слов (что редко с ними бывает), машут платочками, вытирают глаза, как бывало и сотни лет назад в подобных случаях; ребятишки, еще не понимающие значительности происходящего, весело озираются по сторонам и только иногда бросают взгляд вслед удаляющемуся кораблю. Теперь он виден уже весь — от ватерлинии до клотика. Какой он нарядный! Может быть, расстояние скрыло какие-нибудь упущения в покраске, но сейчас СРТ выглядит совсем как новый: яркая ватерлиния, на которую боцман не пожалел сурика, зеленый корпус, белоснежные надстройки и мачты — все как полагается.

Проходит четыре-пять месяцев, а то и полгода. Снова на причале толпится небольшая группа, снова преимущественно женщины и детишки. От диспетчера знают, что «их» корабль скоро должен подойти. Вот и он. Но что это? Корпус — ржавая коробка, краски на нем почти нет; она сохранилась только на надстройке, но и та вся в рыжих пятнах и подтеках; фальшборты по всей длине смяты и вдавлены внутрь, шлюпбалки погнуты. На шлюпки страшно смотреть, они, пожалуй, годятся лишь на дрова. А когда СРТ разворачивается, подходя к причалу, видно, что его нос потерял свою четкую красивую форму, он, как у боксера-профессионала, сплющился. Представляете, как досталось судну и его команде в океане в этом рейсе? А ведь это обычный вид многих СРТ, возвращающихся в порт.

Да не обидятся моряки военных и транспортных кораблей, если я скажу, что среди современных мореходов в первом ряду, несомненно, должны стоять рыбаки, месяцами промышляющие в океане. Мало о них написано поэм и сложено песен, слишком прозаичной кажется большинству писателей рыболовная тема, и многие не представляют, ценой каких огромных усилий добывается та самая сельдь, которую они привыкли покупать в магазине.

За последние 10–15 лет облик советского рыболовства заметно изменился. Появились многочисленные, приспособленные для далеких океанских плаваний, рыболовные суда, хитроумная поисковая ультразвуковая аппаратура, плавучие фабрики, вылавливающие и обрабатывающие рыбу прямо в море, мощные береговые рыбокомбинаты с автоматическими и механизированными линиями. Но океанская стихия еще не сломлена.

Я не знаю, читатель, в какой обстановке ты сейчас читаешь эти строки — в уютной и теплой комнате, в купе поезда, в трамвае или автобусе. Но знай — и в это время, и сегодня, и вчера, и завтра, по нескольку месяцев подряд в постоянном напряжении и борьбе непрерывно качаются на серых волнах Атлантического океана и собирают его «урожай» пятьсот советских рыболовных судов. Если одно из них уходит с промысла, ему на смену приходит другое. Здесь промышляют рыбаки из Мурманска, Клайпеды, Риги, Ленинграда, Калининграда. У всех общая задача: в трудных условиях заполярной погоды выловить побольше рыбы. Их роднит напряженный труд, оторванность от Большой Земли. Похожие друг на друга, как братья, гордо несут на своих мачтах флаг Страны Советов суда сельдяной флотилии. И что интересно? Ни одно капиталистическое государство, где, как известно, рыболовство — удел частных фирм, даже не делает попыток организовать здесь массовый промысел. Объединить усилия и интересы большого коллектива рыбаков и снабдить их мощным промысловым флотом оказалось возможным только в условиях социалистической плановой системы.

У самых Фарерских островов стали на якоря советские сельдяные базы. Их несколько. Каждая обслуживает корабли только своего совнархоза. Мурманчане имеют свою базу, калининградцы — свою, литовцы — свою. Бросив якорь под берегом в спокойном месте, плавбаза — этот огромный корабль водоизмещением в десятки тысяч тонн — немедленно снимается и уходит по другую сторону островов, если вдруг изменится направление ветра. Иначе нельзя. Во-первых, при сильном ветре плавбазу может нанести на скалы, и никакой якорь не удержит такую махину из-за большой парусности ее высоченного борта и надстроек. Во-вторых, если начнется непогода, то нарушится размеренный пульс перегрузочных работ. Облепившие плавбазу со всех сторон, как цыплята наседку, уже знакомые нам СРТ с необузданной силой начнут биться об огромный корабль: словно струны, полопаются стальные швартовы, полетят в воду, вырвавшись из цепких лап подъемного устройства, упругие бочки с селедкой. Поэтому, когда океан спокоен и ветер слабый, капитаны спешно «подскакивают» к плавбазе, торопясь, сдают рыбу и снова спешат в море, на лов. Оживленно бывает здесь в это время.

Но еще более оживлен участок океана, где идет лов. Выпустив в воду длинные шлейфы своих сетей там, где обнаружена рыба, дрейфуют сотни судов. Когда смотришь на эту армаду ночью, забываешь, что вокруг безбрежный океан, и кажется, что перед тобой большой электрифицированный город. По всему горизонту — огни, огни, огни…

Но, к сожалению, такой «город» возникает не на любом месте. Беспредельны просторы океана, и участки с большим скоплением рыбы по сравнению с ним очень малы. Найти такое промысловое, то есть пригодное для облова, место нелегко. Ведь сельдь переходит из одного района в другой, погружается на сотни метров вглубь, снова всплывает в верхние слои воды.

Кроме того, плотность скоплений сельди тоже непостоянна: косяки могут уплотняться или, наоборот, рассеиваться, чтобы потом опять как бы возродиться в другом месте. Но распределение сельди в море и ее поведение подчиняются определенным закономерностям; их знание и является той путеводной нитью, которая и приводит к цели — обнаружению промысловых концентраций.

От Исландии к Фарерам устремляются воды холодного Восточно-Исландского течения. С юго-востока в этот же район вторгается теплое Северо-Атлантическое течение — продолжение Гольфстрима. Границы холодных водных масс, идущих из Арктики, и теплых, поступающих от экваториальной зоны, называются полярным фронтом и характеризуются резким изменением температуры и других показателей на небольшом расстоянии. Известны случаи, когда при одновременном измерении температуры с носа и кормы судна, пересекавшего полярный фронт, разница температуры составляет больше десяти градусов. Не удивительно, что для такой холоднолюбивой рыбы, как сельдь, зона полярного фронта — препятствие, не сразу одолимое.

Откормившаяся летом на холодноводных планктонных «пастбищах» у острова Ян-Майен и гонимая могучим инстинктом продолжения рода сельдь осенью достигает этой границы. Не привыкшие к резким изменениям температуры, разрозненные стайки и отдельные рыбы скапливаются на кромке холодных и теплых вод во все растущие косяки и, продвигаясь вдоль фронта, постепенно акклиматизируются, приспосабливаясь к возрастанию температуры окружающей среды от одного-трех до шести-восьми градусов. Сначала стада сельди пытаются найти проход на глубине, погрузившись на сотни метров, но и там их встречает вставшая от самого дна стена теплых вод. И рыбе остается одно — в течение ноября, декабря и января ждать и привыкать. И только в середине или в конце января сельдь может продолжить свой неукротимый бег к норвежским берегам, на нерестилища.

Итак, сельдь ходит в океане не хаотично, а по более или менее определенным «дорогам», и сейчас ее надо искать на той большой «заставе», которую и называют полярным фронтом.

Замеры термосолемером и гидрохимический анализ пробы воды указывали, что мы находимся как раз в районе полярного фронта.

Но нам нужен не фронт сам по себе, а конкретные скопления рыбы, за которыми мы могли бы наблюдать. И все средства нашей разведки пущены в ход.

В разные стороны равномерными порциями уходят от подводной лодки сгустки ультразвуковых колебаний и передаются от одной частицы воды к другой на тысячи метров. Не встречая во время своего стремительного бега никаких преград, израсходовав в пути свою энергию, они затухают. Напрасно, сросшись с наушниками, напрягает слух Толя Васильев — эхо от сигнала, посланного гидролокатором, не возвращается. Непрерывно стрекочет эхолот. Но и его волны-разведчики безответно пропадали в пучине. Рыбы нет.

Научные сотрудники ведут наблюдения круглосуточно, по вахтам. В обязанности вахтенного входит прокладка маршрута лодки на крупномасштабном планшете, нанесение на планшет мест расположения сельди, рыболовных судов и сведений об уловах. Одновременно ведется наблюдение за погодой, фиксируется температура и соленость воды и, помимо обслуживания гидроакустических приборов, непрерывно поддерживается связь с гидроакустиком в центральном посту.

Ночью спать было невозможно. Качка нарастала, становилась все беспорядочнее, и «спящий» то и дело вынужден был хвататься за койку, чтобы не вывалиться.

К утру волнение усилилось. Сила ветра достигла 12 баллов — шторм властвовал над Северной Атлантикой. Несколько раз вздыбленные волны с такой силой ударяли в лодку, что стальной корпус, содрогаясь, отвечал им каким-то стоном. Гидролокатор и эхолот выключили: даже если рыбное скопление рядом, получить от него эхо все равно невозможно — во время шторма верхний слой моря в несколько десятков метров толщиной настолько аэрирован (то есть насыщен мельчайшими пузырьками воздуха), что представляет непреодолимую преграду для ультразвука.

Остается единственная надежда — на эфир. Может быть, из радиоразговоров СРТ мы составим представление, в каком месте обнаруживалась сельдь до шторма. Сейчас, разумеется, никто не ловит. Чтобы как-то уменьшить нежелательное действие бортовой качки с ее опасными кренами, все траулеры сельдяной флотилии в этот момент штормуют «носом на волну», то есть, работая машинами, держат курс против волны.

Протиснувшись в радиорубку, к приемнику садится Борис Соловьев. Он чаще других бывал в этих местах и быстро сможет проанализировать услышанное. Сквозь треск помех из репродуктора стали доноситься голоса. Разговаривали радисты:

Тенор: Пятьсот девятнадцатый? Я сто четырнадцатый. Как слышишь?

Бас: Алло, сто четырнадцатый, слышу хорошо.

Тенор (радостно): Здорово, Вася! А ну давай рассказывай быстрее, как там на берегу.

Бас: Привет, Миша. Ну что, порядок полный. Заходил к твоей. Привет шлет, дочка здорова. Посылку тут тебе новогоднюю везу. Слушали мы с капитаном нашим, булькает в ней что-то. Ты давай забирай быстрее, а то ненароком откроем, да за твое здоровье…

Тенор (огорченно): Эх, Вася, да как ее сейчас заберешь? Сам видишь. Ни рыбы, ни покоя. Чую, что все заработаешь, кроме заработка.

Бас (сочувственно): Брось хныкать. Ведь ты же моряк, Мишка, а моряк не плачет и тому подобное.

Тенор (решительно): А вообще, Вася, решил я бросить все это дело. Болтаешься вот так, а годы лучшие уходят… Вот накоплю деньжонок, и махнем мы с Нинкой в Молдавию жить. Пропади она пропадом эта рыба…

Борис выключил приемник. Решение тенора нас особенно не тронуло. Ничего не скажешь, в море трудно, и многие дают себе зарок — по приходе в порт списаться с судна. На берегу они ходят именинниками, а через неделю-другую снова идут на промысел. Посвятив однажды человека в моряки, море всегда будет властно звать его.

Следующие «подслушанные» нами разговоры по содержанию перекликались с первым. Все ругали шторм, сетовали на судьбу и мечтали о нормальных, земных вещах. Но где рыба, никто не знал. А она, судя по гидрологическим данным, должна быть где-то здесь.

Разочарованные, мы возвращаемся в первый отсек. Я усаживаюсь на жестяную банку из-под сухарей и сохраняю равновесие, держась за трубопровод системы гидравлики. Отсек сильно и равномерно наклоняет из стороны в сторону. Такой аттракцион никому не доставляет удовольствия. Вглядываюсь в изнуренные качкой, обросшие лица товарищей, и в душу вкрадывается тревога. Ведь мы вышли из порта уже неделю назад, и у нас на работу и на обратный переход остается около двух недель. Неужели неудача? Неужели мы проплаваем безрезультатно?! Столько надежд, усилий и финансовых затрат — и все напрасно? С содроганием вспоминаю, что перед отъездом из Москвы нас «утешили»: даже если и не удастся увидеть рыбу, не отчаивайтесь — это будет убедительным доказательством того, что подводная лодка для исследовательских целей непригодна… Неужели мы сейчас присутствуем на похоронах идеи?!

Глухо звякнула круглая дверь. Сидевший на грелке вахтенный сделал попытку выпрямиться. Ударяясь о койки, к нам пробирался Шаповалов. «Самый спокойный человек на земле» — так охарактеризовал его еще Редькин.

Валентин Петрович начал необычно:

— И неужели тебе не хочется компота, Владимир Георгиевич? Настоящего флотского компота, в котором ложка стоит?

Я понял не сразу. Всем было известно, что кок даже и не пытался варить компот, поскольку на «танцующей» из-за шторма плите он все равно разлился бы.

— Хочется, — ответил я недоверчиво.

— Так в чем же задержка? Батарея заряжена полностью, минута — и все условия будут созданы.

Командир предлагал погрузиться и, конечно, был прав. После трудного перехода, нескольких дней болтанки нужно было дать людям прийти в себя, побыть в спокойной обстановке.

— По местам стоять к погружению! — прогремела команда из давно молчавшего репродуктора. Отсек ожил мгновенно. Из-под матрацев и шинелей выскакивали «северяне» и становились у своих постов.

— В первом стоят по местам! — прокричал Володя Коваленко в воронку переговорной трубы.

Лодка клюнула носом вниз. Подошедший Вася Китаев включил эхолоты. Отсек наполнился равномерным стрекотом, словно работали десятки швейных машин. Минута, другая — и палуба, только что ходуном ходившая под ногами, начинает выравниваться, плавно покачиваясь. Разом прекращаются забортный вой ветра и удары волн о корпус.

Стрелка кренометра теперь лишь изредка вздрагивает, поднимаясь до деления всего пять градусов. Неукротимые волны теперь ощутимы лишь верхним эхолотам, пускающим ультразвуковой луч вверх, к поверхности моря: на его розовой ленте поползла размашистая волнистая линия — отражение дыбящейся поверхности океана. Включены светильники. В иллюминаторах появился желтовато-зеленый фон. Лодка погружается все ниже.

И, наверное, так же, как в далекие времена, когда в обстановке томительного многодневного ожидания с наблюдательного пункта на мачте каравеллы Колумба внезапно донесся спасительный крик «Земля!», в первом отсеке «Северянки» вдруг прозвучал громовой возглас Василия Китаева: «Рыба!» Это самописец нижнего эхолота начертил на ленте расплывчатое коричневое пятно, формой отдаленно напоминающее небольшую ночную бабочку.

— Еще! Еще!

Все сгрудились у эхолота и пожирают глазами ленту, сплошь запятнанную «бабочками». «Северянка» уже на той же глубине что и рыба! Холодный пот выступил у меня на лбу. Сейчас или никогда! Скорее к иллюминаторам!

Радаков впился в иллюминатор правого борта. Соловьев, накрывшись с головой меховой курткой, чтобы не мешал внутренний свет, прирос к иллюминатору левого борта, я замер у верхнего и вглядываюсь в слой воды над лодкой.

На бесконечном зеленом фоне то и дело вспыхивают в лучах светильников и проносятся к корме золотистые точки.

Беспомощно ткнулся в стекло увлекаемый течением крошечный малек с радужным брюшком. Отскочила, ударившись о борт и засветилась голубоватым сиянием прозрачная медуза. Серебристым лунным серпом блеснула какая-то рыба. Да ведь это селедка! Наконец-то мы встретились «лицом к лицу»! С трудом перевожу дух.

— Справа пятьдесят — эхо! — бодро сообщают из центрального.

Это дежуривший у гидролокатора акустик Семин наконец услышал первый сигнал, отразившийся от подводного препятствия. Немедленно поворачиваем в сторону, указанную гидролокатором, и… врезаемся в скопление сельди. Об этом говорят ленты эхолотов, да мы и сами видим ее в иллюминаторы! Одна… две…. пять… десять…

— Вижу! Вижу! — кричит Дмитрий Викторович, подпрыгивая в кресле, как мальчишка.

В этот момент на такое несолидное поведение сотрудника Академии наук никто не обращает внимания.

Из состояния первичной радостной «невесомости» нас выводит запрос из центрального:

— Сообщите, как подтвердились показания гидролокатора.

По телефону отвечаю командиру, что видим сельдь, что работа наконец началась. Шаповалов кричит в ответ:

— Иду к вам, — и бросает трубку.

Перед нашими глазами, выхватываемая лучами светильников из вечной ночи океанических глубин, медленно проходит сельдь. Но что это? Рыба совершенно неподвижна, она как бы в оцепенении. И в разном положении! И спиной вверх, и, как капля, головой вниз, и по диагонали — десятки, сотни неподвижных сельдей. Странная какая-то рыба! Почему она безжизненна? Лодка вся в зареве прожекторов, а сельдь, как известно, боится света. Может быть, это погибшая в результате какой-то эпидемии рыба или просто-напросто отход промысла — сельдь, выброшенная из сетей? Неясно.

Первое очарование сменилось деловой озабоченностью. Сережа через спускной кран глубиномера берет пробу воды для химического анализа, а затем включает регистратор радиоактивных излучений. Загорелся рубиновый глаз термосолемера. Виктор тоже начал брать первые отсчеты. Китаев и Радаков укрепляют возле иллюминаторов киноаппараты, гоняя Бориса Соловьева от одного иллюминатора к другому. Я, раскрыв на коленях вахтенно-наблюдательный журнал, стараюсь сформулировать первые впечатления.

Проходит час, другой. Мы самым малым ходом продвигаемся среди парящих в холоде и мраке океанской глубины, не подающих признаков жизни скоплений атлантической сельди. Рыба крупная, жирная и с виду не имеющая никаких дефектов, но совершенно неподвижная. Всегда предполагали, что сельдь в это время года наиболее пассивна. Но сейчас мы столкнулись с ярко выраженной, по крайней мере внешне, безжизненностью. Случайность? Пока неизвестно.

Идет непрерывное наблюдение. Научная группа еще во время перехода была разбита на две смены по три человека в каждой. Первая смена — это Радаков, Потайчук, Китаев. Вторая — Соловьев, Фомин, я. Сейчас это расписание начало действовать. Двое ведут наблюдения в бортовые иллюминаторы и обо всем увиденном сообщают третьему, сидящему возле эхолотов. Обязанности третьего многообразны: вести вахтенный журнал, делать пометки на лентах эхолотов, брать пробы воды, измерять температуру, соленость и освещенность, а также через вахтенного по отсеку поддерживать связь с командным пунктом лодки. Этим третьим по очереди становятся и первый и второй. Иначе нельзя — за 20–30 минут безотрывного наблюдения в иллюминатор от большого напряжения устают глаза.

Сейчас, в ночь с 5 на 6 января 1959 года, «Северянка» медленно пробиралась на глубине 80 метров среди непрерывного скопления сельди. Оба без устали стучащих эхолота показывали, что слой, в котором она заключена, начинался на глубине 60 метров и заканчивался на 120 метрах, но больше всего было рыбы на глубине 80 метров. Сравнение увиденного в иллюминатор с лентами самописца позволило уверенно заключить, что каждый коричневый полумесяц на эхограмме — запись отдельного экземпляра сельди.

Подсчет рыбы, наблюдаемой через иллюминаторы и по записям эхолотов, нарисовал картину, которая оказалась для нас неожиданной — на 17–18 тысяч кубометров воды приходилась только одна сельдь! Жидковато! Взгляните, пожалуйста, на фотографию ленты эхолота, и у вас создастся впечатление, что записано сплошное скопление рыбы. Так думали и мы, пока не сделали подсчет.

Интересно, а целесообразен ли лов при такой небольшой плотности скопления? Нам очень хотелось бы это проверить. Но для этого нужно снова разыскать «Месяцева». Да и сельдь, которую мы видим, вызывает у нас сомнения — живая ли она все-таки. Но мы ее все равно «оприходовали» в журнале: какой процент прямо, сколько хвостом вверх, сколько по диагонали и т. д.

Около семи утра Виктор заметил, как одна из «висевших» головой вниз рыб зашевелилась и какими-то робкими рывками пошла вглубь.

Затем мы с Борисом увидели, что сельди, попадая в наиболее яркую часть освещаемого пространства, начинают как бы пробуждаться. Чем ближе рассвет, тем больше таких «оживающих» сельдей. К восьми утра не только попадающие в центр светового луча, но и все находящиеся в поле зрения наблюдателя сельди стали проявлять отрицательное отношение к свету и уходить от него — большая часть вниз, а некоторые в сторону со скоростью 30–50 сантиметров в секунду. А еще через полчаса мы уже не видим ничего. Эхолоты фиксируют сельдь над нами и под нами, но она уходит раньше, чем мы можем заметить ее в иллюминаторы. Эхолоты отмечали, что вся масса сельди постепенно спускается все ниже и ниже, и, наконец, после девяти утра рыба остановилась на недоступной для нас глубине. Обычная утренняя вертикальная миграция сельди свершилась.

Борис в журнале подводит черту под колонками цифр и спрашивает; «А который час?», хотя время — день, час й МийуТы наблюдений — отмечается в журнале постоянно. И только посмотрев на часы не машинально, все замечают, что без отдыха прошли чуть ли не сутки.

Позавтракав, собираемся ложиться спать. В этот момент гулко хлопает переборочная дверь и появляется Масленников, увешанный аппаратурой, являющей собой последнее слово киносъемочной техники.

— Где она? Откуда удобней снимать?

— Шляпу удобней снимать с головы. Что же касается селедки, то в последний раз мы ее видели минут сто назад, — подтрунил наш кинооператор Китаев над кинооператором-профессионалом.

Раздражение Китаева объясняется не столько опозданием Масленникова, сколько собственной неудачной попыткой снять что-либо через иллюминатор. Наш глаз хорошо различал сельдь, мерцающую в тускло-желтом свете прожекторов. Впечатление примерно такое, будто в полутемной комнате стоит аквариум, пронизываемый светом настольной лампы. Если рыба в нем повернется боком, она заблестит, даже вспыхнет на мгновение. В другом положении ее контуры просматриваются хуже. Мощные прожекторы «Северянки», светящие в воду, все-таки не смогли сыграть роль юпитеров для киносъемки даже при самой чувствительной пленке. В течение всей экспедиции мы не раз сожалели об этом недостатке, особенно потому, что широкому кругу людей не придется испытать того очарования, которое охватывало нас во время наблюдения в иллюминатор.

Не спалось. Мы шли на глубине 65 метров, и сквозь верхний иллюминатор все яснее пробрезживал день. Над нами были видны колышущиеся волны и многочисленные пузыри воздуха — признаки неспокойного моря. Силу волнения и высоту волн нам позволял определить довольно точно верхний эхолот. Отражаясь от поверхности раздела вода — воздух, посланный вверх ультразвуковой луч возвращался к «Северянке», и на самописце появлялась зигзагообразная линия. Чем больше волны, тем выше зигзаги. Было приятной неожиданностью открыть еще одно полезное качество этого незаменимого прибора, позволявшего нам, находящимся на глубине, знать, что происходит наверху.

Итак, судя по ленте самописца, океан как будто чуточку утихомирился.

Распоров острым носом кружево волн, «Северянка» всплывает для подзарядки аккумуляторной батареи. Еще не до конца продуты балластные систерны, а лодка уже вошла в монотонный режим качки. Крен меньше вчерашнего — всего градусов 20–25. Иногда с кормы налетает большая волна и заливает мостик. Поэтому выход наверх по-прежнему запрещен.

Близится обед, и кают-компания постепенно заполняется. Сергей Потайчук объясняет корабельному фельдшеру Борису Грачеву:

— Помните, как все было распланировано? Мы идем к Фарерам, находим «Месяцева», и он ищет нам косяки. А как вышло? Шторм и гидроакустические приборы рыболовных судов о перемещении рыбы не могут ничего сказать. Вот промысловики и растеряли селедку. А мы ее нашли! Только лодка погрузилась, как эхолоты стали писать сельдь. Под водой шторм не помеха для приборов. Понимаете, что это значит? — увлекается Сергей. — Подводная лодка может быть не просто научным, но и поисковым судном.

Инженер-механик «Северянки» Юрий Иванов внимательно слушает беседу ихтиологов. Он то и дело переводит взгляд с Радакова и Соловьева на свой блокнот. Можно подумать, что Иванов рисует. Но когда беседа на миг обрывается, он сразу подсаживается к ихтиологам:

— А ведь с лодки рыбу ловить можно, ей-богу! Вот смотрите, — он показывает свой чертежик, — сюда лебедку, а так вынимать трал. Нырнул в косяк — захватил рыбку. Вынырнул — выбрал улов в лодку…

Что же, может быть, со временем именно так и будет. Десятки подводных лодок— и дизель-электрических, и атомных — станут бороздить голубой континент, находя скопления рыбы и наводя на нее промысловый флот. Подводные лодки будут разыскивать и ловить редкостных, еще неизвестных глубоководных животных. Вести археологические раскопки в затонувших городах, отыскивать месторождения железа, титана, золота и другие сокровища, которыми, несомненно, богато океанское ложе и которые пока еще скрыты от глаз человека.

«Северянка» родилась под счастливой звездой, под знаком искусственного спутника Солнца. И если человек все увереннее покоряет заоблачные выси, то океану от него просто некуда деваться.

Никак не можем установить радиосвязь с «Месяцевым». Радиотелеграфист Гарипов уже вытирает пятый пот, но на его призывы нет ответа. По-видимому, на «Месяцеве» испорчен радиопередатчик. Вот и еще одно непредвиденное обстоятельство.

Наша радиостанция в порядке. Мы уже доложили на Большую Землю о начале работ и получили разрешение спуститься еще южнее — туда, Где до шторма рыболовный флот имел максимальные уловы. Переход совершаем на полном ходу под дизелями. К обнаруженному на горизонте рыболовному траулеру подскочили быстро, заставив наших рыбаков чуть-чуть поволноваться — ведь издали все лодки серы. А греха таить нечего — печальную славу пиратов кое-кто стремится приумножать… Очень хотелось, чтобы на борту траулера была надпись «Профессор Месяцев», но это был не он.

Вечером снова ныряем. Под водой эхолоты сразу пишут сельдь. В иллюминаторы ничего не видно. Сначала рыба обнаруживается лишь на пределе видимости, а затем подпускает «Северянку» все ближе и ближе. И, наконец, около полуночи мы снова видим «заснувшую» сельдь, разбросанную друг от друга на десятки метров. Попять необычные позы рыбы — будто по мановению волшебника сон застал сельдей в самых неожиданных положениях. На этот раз мы, пожалуй, наблюдали даже бесстрастно, вчерашние сомнения по поводу качества наблюдаемой сельди не возвращаются. По одному, по два приходят матросы из других отсеков, чтобы взглянуть на злодейку-сельдь. Всем не занятым на вахте одновременно прийти нельзя — скопление людей в носовой части корабля подобно гире, брошенной на чашу весов. Нарушится равновесное состояние подводной лодки, и она повалится носом вниз.

Кроме сельдей, мы вторую ночь видим крохотных мальков каких-то рыб, на первый взгляд тресковых. Видим, а поймать для проверки не можем. Часто, но неравномерно встречаются представители планктона со звучными латинскими названиями: сагитта, темисто. Много медуз, моллюсков, гребневиков. Животный мир здесь, в океане, оказался гораздо богаче, чем у студеных берегов мурманского побережья.

Около четырех часов утра мы увидели такое, что не дает мне покоя по сей день. Это было еще неизвестное существо! Опершись лбом о кожаную подушечку, укрепленную над стеклом иллюминатора, я вглядывался в освещенное пространство и считал сельдей. Борис занимался тем же у другого иллюминатора. Тишина нарушалась четкими ударами самописцев и шумным дыханием спящих. В этот момент я и увидел «лиру». Иначе и нельзя было назвать медленно проплывшее перед глазами незнакомое животное.

Представьте себе часто изображаемую легендарную лиру — эмблему поэзии, высотой сантиметров в тридцать, перевернутую основанием вверх. Собственно «лира» — это две симметрично согнутые тонкие лапы-щупальца, отливающие изумрудом и покрытые поперечными полосами, наподобие железнодорожного шлагбаума. Лапы беспомощно свисали из небольшого, напоминающего цветок лилии прозрачного студенистого тела с оранжевыми и ярко-синими точками. «Лиры» были наполнены каким-то пульсирующим светом. Этот свет, напоминающий горение газовой горелки, пробегал от тела по щупальцам. Почти одновременно со мной двух «лир» обнаружил и Борис. Бесполезно щелкнув несколько раз фотоаппаратом, заранее зная, что снимки не получатся, — так, для очистки совести, — мы взяли «лир» на карандаш и сделали несколько зарисовок. Всего до начала дня нам встретилось девять экземпляров. Ни в море, ни впоследствии на берегу в институте нам не удалось установить, что же это было. В определителях и справочниках сведения об этом подводном жителе пока отсутствуют, и мы не знаем, к какому классу его отнести.

Когда эта книжка увидит свет, то возможно о таинственной «лире» мы сможем рассказать подробнее, потому что «Северянка» и сейчас продолжает свои плавания.

Неоднократно среди «отдыхающих» сельдей встречались отдельные экземпляры рыбы, которую относят к семейству тресковых. Эта рыба не имеет русского названия, а воспроизведение ее латинского наименования по-русски будет звучать так: путассу. Она имеет низкое вытянутое серебристое тело длиной 25–30 сантиметров. Спина путассу голубовато-серая, брюшко бело-молочное. По всему телу разбросаны черновато-коричневые пятнышки. Запомнились непропорционально большие глаза и выдающаяся вперед нижняя челюсть — совсем как у щуки. Путассу также пребывали в оцепенении, а когда наступала утренняя пора, они по сравнению с сельдью «просыпались» менее охотно и более вяло уходили от света.

Прибор, позволяющий лодке без хода висеть на заданной глубине с точностью в несколько дециметров, мы включали несколько раз, но затем от его услуг отказались. Как только «Северянка» неподвижно застывала на выбранном для наблюдений уровне, сельдь, попавшая в облучаемую светом зону, постепенно уходила прочь, и перед иллюминаторами оставались только представители планктона. Сельдь в любом случае не выдерживала сравнительно длительного воздействия света, и наблюдать за ней было возможно только при движении подводной лодки, когда рыбу заставали врасплох. Мы могли изменять скорость нашего движения в большом диапазоне. Хотелось двигаться медленнее, чтобы успевать рассмотреть подробности, не отпугивая рыбу. Такой оптимальной для наблюдения скоростью были два узла, то есть движение, при котором «Северянка» за одну секунду перемещалась вперед на метр.

Сельдь по-прежнему встречается рассеянными негустыми облаками: рыба от рыбы отстоит на метры и на десятки метров. Проверить, какой улов можно собрать с этого рыбного поля, мы, к сожалению, не можем, так как «Месяцев» пока не найден. Утром сельдь «просыпается», уходит все резвее и резвее, а затем погружается на большую глубину. Мы обратили внимание, что с утренним опусканием сельди резко сокращается количество планктонных организмов в верхних слоях воды. Планктон и сельдь совершали вертикальную миграцию почти одновременно.

Постепенно многое становится понятным. Рыбаки сельдяной флотилии считают, что шторм разогнал рыбу. Такое суждение неверно. Оно возникает потому, что их эхолоты ничего не показывают. Во время шторма и несколько дней после него весь верхний слой воды от поверхности до 40–50 метров вглубь предельно аэрирован. Большая насыщенность воды пузырьками воздуха в этом слое Создает непреодолимую преграду для излучаемой эхолотами ультразвуковой энергии, и она затухает, не дойдя до скоплений рыбы. А под водой, там, куда шторм на может донести свой «сквозняк», в мире тишины, лодка без помех обнаруживает сельдь. На лодке здесь спокойно можно производить наблюдения и необходимые измерения. Открытие таких качеств у «Северянки» говорило о больших перспективах, открывающихся в будущем перед наукой, промыслом и подводными лодками.

К обеду снова всплываем для зарядки аккумуляторной батареи. Наши мощные подводные светильники — эта непредвиденная роскошь для подводной лодки — съедают за ночь много киловатт-часов электроэнергии, и дневное всплытие для пополнения энергозапасов становится обязательным пунктом распорядка дня. И снова хмурое небо и качка, выбивающая всех из колеи. Над водой эхолот сразу же перестает записывать рыбу.

Сквозь синюю дымку полярного дня все чаще проблескивают желтые огоньки рыболовных судов. Мы обходим их издалека. А вдруг они стоят с выметанными дрифтерными сетями? Тогда, пожалуй, скоро и не выпутаешься.

На тесном мостике лихорадочно курят по два-три человека. Лихорадочно потому, что их пронизывает студеный северный ветер, и еще потому, что надо спешить, так как внизу ждут своей очереди десятки товарищей.

Сегодня десятый день пребывания в море, впереди еще недели плавания в океане. Для поднятия духа и расширения кругозора экипажа замполит Иван Александрович Бугреев упросил доктора Зуихина выступить по корабельному радио с лекцией о долголетии. Лектор полтора часа внушал слушателям, что в основе человеческого долголетия лежит умеренность во всем. Матросы за обильным, как всегда, ужином дружно шутили: «Нажимай пока не поздно — теперь еды будут давать меньше…» К ночи Бугреев организовал вторую лекцию. На этот раз выступал я и рассказывал в микрофон об истории подводных исследований и их широких перспективах в самом ближайшем будущем. Памятуя о реакции слушателей на предыдущую лекцию, я говорил минут тридцать, а затем, чтобы не отрывать теорию от практики, прошел в центральный пост и дал команду погружаться.

И снова Тишина. Царство Тишины. На цоканье эхолотов не обращаешь внимания, оно как бы отфильтровывается. Медленно и беззвучно подводная лодка — тонкая игла — прошивает необъятный водный массив, то вспыхивая сказочным сиянием, то погружаясь во мрак.

Сегодня мы все внимание сосредоточили на реакции сельди на свет. Установившееся в быту мнение, что рыба идет на свет, справедливо не для каждой пресноводной рыбы, а тем более для морской. Правда, особенность каспийской кильки скапливаться возле источника света позволила применить на Каспии в промышленных масштабах совершенно новый вид лова, при котором не нужны сети и физические усилия рыбаков. Скопления кильки, собравшейся у источников света, по толстому резиновому шлангу перекачивают на борт судна мощным насосом, получившим специальное название — рыбонасос.

Но то килька. А наша сельдь, как мы установили, относится к свету иначе: во-первых, всегда отрицательно; во-вторых, в течение ночи по-разному. Выяснить это нам помог стабилизатор глубины, обеспечивавший неподвижное положение «Северянки» на нужном горизонте. Как только лодка замирала на месте, наблюдаемая в иллюминаторы сельдь постепенно исчезала с глаз долой, но эхолот записывал ее недалеко от подводной лодки. Тогда мы выключали свет. Эхолоты показывали, что примерно через десять минут сельдь вновь приближалась. Включение света… и опять медленное исчезновение сельди. Со второй половины ночи, часов с двух-трех, включение света вызывало исчезновение эхозаписей, а следовательно, и рыбы вокруг лодки через одну-полторы минуты. При выключении ламп сельдь появлялась уже через пять минут. Под утро она стала совсем чуткой. В восемь утра при включении прожекторов и сельдь и показания эхолотов исчезали мгновенно, а в темноте возвращались снова всего лишь через минуту после выключения света. Это без хода. На ходу мы просто ««наезжали» на замешкавшуюся сельдь самым бесцеремонным образом — очевидно, так же, как настигает рыбу разноглубинный трал.

Теперь мы уверенно могли заявить, что зимнюю атлантическую сельдь на свет не приманишь, и если требуется разрабатывать новые виды лова, то надо искать какие-то другие способы привлечения рыбы. Об одном таком способе мы поговорим в конце этой книги.

Две недели продолжались подводные наблюдения ЗЯ сельдью. Они позволили накопить большое количество научного материала и сделать важные выводы. Мы не жалели, что вокруг нас была суровая и совсем не романтическая действительность с предметом наших исследований — сельдью — на первом плане. Конечно, мы с удовольствием посмотрели бы на акул, осьминогов или гигантских кальмаров, но это дело не столь уже далекого будущего, и они от нас не уйдут…

ДНЕМ И НОЧЬЮ

Эрзац-солнце. — «Осьминог» и «Рыбий глаз». — Брюхом вверх. — Охота за косяком. — Розовые ленты. — Рыбья серенада

Шторм слегка утих. В полдень на край неспокойного моря выкатывалось солнце, и каждые четыре часа сменялись верхние вахтенные на мостике. Но наступили дни, когда вахту стояли по два часа и даже по часу. Понизилась температура, и стал холоднее ветер — неподдельный, полярный, обжигающий; на ограждении мостика, на поручнях и на мокрой одежде вахтенных появилась ледяная корка. В концу вахты на капюшонах меховых курток нарастали настоящие ледяные глыбы, но в этот момент приходила смена, чтобы через два часа выглядеть так же. Перед погружением все ограждение рубки превращалось в миниатюрный айсберг.

Мы не раз на досуге обсуждали вопрос о необходимости написать о житье-бытье на подводной лодке.

— Я не против подводных лодок, — патетически восклицал Радаков, — но люди должны знать правду.

Это произносилось с юмором, но надо сказать, что в многочисленных произведениях военных и послевоенных лет о подводниках очень немного сказано о их повседневном тяжелом труде и суровом быте.

Напряженная работа ночью, изнурительная качка, не позволяющая нормально отдыхать, холод в отсеках — все это вызывало дополнительные расходы жизненной энергии. Стоило только отвлечься от дела, как сразу тянуло в сон. Другим следствием подводных условий было постоянное желание поесть. Несмотря на четырехразовое питание и отличный калорийный стол, аппетит огромной силы проявлял себя вскоре после обеда или ужина. На «Северянке» ночью, в деловой тишине, в обстановке сосредоточенности и значительности любили покушать. Представьте себе:

В 12 часов по ночам

На камбузе варят картошку,

Не чистя, как утром, до дыр.

На ней почернений немножко

И серый походный мундир.

В 12 часов по ночам,

Когда умолкает пучина

И еле рокочут винты,

В центральном сгибаются спины

И звучно работают рты.

Так отобразил в стихах эту картину наш поэт «Огонек».

Наши наблюдения мы обычно заканчивали в 10 утра и до обеда отдыхали по возможности. Вы уже знаете, что число коек и пригодных для сна выступов и безопасных механизмов с горизонтальной поверхностью не хватало на всех. Поэтому стоило кому-либо покинуть свое ложе, как вакуум немедленно заполнялся другим. Никто, собственно, и не обижался — так поступал каждый.

Теперь об одежде. Перед выходом в море мы получили специальное обмундирование, которое носят экипажи подводных лодок. Поверх тонкого шерстяного белья мы надевали темно-синие рейтузы и фуфайки, а потом погружались в подходившие к подмышкам здоровенные штаны, подбитые мехом изнутри. Все это плюс меховая куртка с капюшоном, называемая «канадкой», и грубые яловые сапоги превращали нас в итоге в неповоротливых и на первый взгляд тепло одетых «полярников». Шапка предназначалась для появления на мостике, а в лодке мы носили так называемые фески — маленькие шерстяные шапочки, напоминающие академические. И все равно было прохладно. Чтобы нагреть подводную лодку — этот омываемый холодной водой огромный стальной цилиндр, потребовалось бы иметь на борту настоящую теплоэлектроцентраль. А где ее поместить? И поэтому температура в отсеках никогда не поднимается выше десяти градусов.

Итак, первая помеха сну — холод. Кроме него шумы механизмов, бесчисленное количество оглушающих команд, исходящих из репродуктора, и струйки воды сверху — конденсат теплого внутриотсечного воздуха на холодном металлическом корпусе «Северянки». Традиционную флотскую формулу «Если хочешь спать в уюте, спи всегда в чужой каюте» мы приняли буквально и старались днем забраться в одну из кают командного состава во втором отсеке. Там было несколько комфортабельней и более спокойно, чем на койках носового отсека. Во всяком случае, как говорится, жить было можно, а Сережа Потайчук всегда утешал нас, напоминая, что факиры спали даже на гвоздях.

Особенно неуютно становилось во время зарядки аккумуляторной батареи. В надводном положении лодка сразу превращалась в своеобразные качели, и начинался сопровождающий зарядку всепроникающий искусственный сквозняк. Мощные вентиляторы, установленные рядом с дизелями, засасывали атмосферный воздух и, не допуская опасного скопления газов, выделяющихся из аккумуляторных элементов, гнали его по всем отсекам. Тут уже не спасали ни меховые куртки, ни защитная поза под одеялом — колени к подбородку — некое подобие вопросительного знака.

Спрятаться от холода в это время было негде. Что же мы делали? Привыкали. И привыкли — никто из нашей шестерки не заболел.

Если к холоду пришлось привыкать, то от умываний, наоборот, отвыкали. В океане заправиться водой негде, и из соображений экономии ее не подавали в магистрали умывальников по двое-трое суток. А в «умывальные» дни вода появлялась лишь на несколько часов. Разумеется, вся упомянутая выше обстановка наложила на нас некий отпечаток «дикости». Если бы кто-нибудь из нас — небритый, немытый, взъерошенный, в странном одеянии — попал в обычную обстановку, то, пожалуй, его бы приняли за «беглого каторжника» или за «снежного человека».

За нашим здоровьем следили доктора Зуихин и Грачев. Несколько раз они организовывали «баню» — обтирание тела ватой, смоченной в спирте, отчего вата приобретала цвет сажи. Дважды в неделю все население «Северянки» подвергалось подробному медицинскому осмотру: измерялось давление, проверялся слух, зрение и так далее. Между прочим у всех без исключения физиологические показатели за время плавания несколько ухудшились. Затем медики несколько раз в день измеряли влажность, состав и температуру воздуха в отсеках — исследовали так называемый микроклимат. В зависимости от результатов распределялись немногочисленные электрогрелки по отсекам и устанавливался порядок работы внутрилодочной вентиляции.

Чтобы как-то восполнить недостаток воздуха и солнца, наши врачи провели необычное для подводной лодки мероприятие — облучение матросов и научных сотрудников кварцевой лампой. Кают-компания была задрапирована простынями, и в этом убеленном пространстве в белых халатах и шапочках священнодействовали Зуихин и Грачев. На нас, обнаженных до пояса, надевали темные очки, и хотя весь цикл облучения длился три-пять минут, па следующий день выяснилось, что под действием искусственного солнца некоторые даже обгорели. Но наибольшую дозу лучей заполучил сам Зуихин, в течение дня много раз случайно попадавший под свет лампы. Кожа с его лица сходила пластами и восстановилась только к возвращению. И все-таки подводное солнце — замечательная вещь: после облучения чувствуешь себя бодрее и перестаешь обращать внимание на сырость и сквозняки.

В тот день, когда несколько человек кряду спросили у меня, когда же наконец закончим работу и ляжем на курс к родным берегам, мы, чтобы скрасить суровое однообразие нашей жизни, решили выпустить юмористическую стенгазету под названием «Осьминог». Дмитрий Викторович Радаков весь день рисовал (первый раз в жизни!) осьминога, и к ужину был готов великолепный экземпляр, судорожно сжимавший щупальцами первые буквы заголовка. Такая творческая удача сыграла в некоторой степени для Радакова роковую роль. С этого времени замполит смотрел на него не иначе как на живописца. Иван Андреевич призвал к жизнедеятельности Володю Крупина и подрядил его и меня писать стихи. Чувствуя, что от судьбы не уйдешь, Володя укрепил на полочке портативную пишущую машинку и после некоторого раздумья застучал. Вторая шуточная газета именовалась «Рыбий глаз». И здесь Радаков проявил недюжинные способности: из-за стекла иллюминатора на нас глядела лупоглазая рыбина с накрашенными помадой губами. Содержание обеих газет составляли карикатуры с зарифмованными надписями к ним.

Стенные газеты просияли светлыми пятнами в наших напряженных буднях и пользовались большим успехом. Реакция на них была здоровая, последующие выпуски ожидались с нетерпением. В эти минуты и возродился к жизни Володя Крупин. Вместе с Серафимом Сергеевичем Масленниковым он попал на лодку перед самым отходом, и на берегу их не успели переодеть в подводников. Но для «папани» все-таки нашлась у кого-то лишняя пара теплых брюк, «Огонек» же вынужден был открывать подводный мир в «партикулярном» платье — в пиджаке, узких брюках и полуботинках. С первых дней Володя, тяжело переносивший качку, был приговорен к койке. Однако он постоянно заставлял себя приходить в кают-компанию к завтраку, обеду, ужину и вечернему чаю и героически принимал пищу, стараясь одолеть морскую болезнь, и в конце концов победил. В последние дни плавания, воскресший и бодрый, он сновал по лодке, интересовался всем и вся, оказывал нам техническую помощь в составлении отчета и в то же время цепким репортерским оком выхватывал нужные фрагменты для своих будущих очерков.

Всеобщую симпатию завоевал Масленников. Да и трудно было относиться иначе к добродушному и прямому Серафиму Сергеевичу. Скромность и мягкость «папани» проявлялись неизменно. И даже когда он вел съемку, то никогда не обнаруживал ни капли репортерской назойливости, которая казалась нам неизбежной после первого рейса. В своем пребывании на «Северянке» Серафим Сергеевич не видел ничего эпического. За свою долгую жизнь он неоднократно плавал и много видел, поэтому особенных восторгов от встречи с морем он не выражал, но и не проявлял уныния, хотя создавшаяся обстановка обрекла его на вынужденное безделье. Снимать через иллюминатор бесполезно — мало света. Снимать атлантические пейзажи нельзя — непогода. Снимать внутри лодки — на это с лихвой хватило двух дней. Все остальное время «папаня» боролся за собственную бодрость духа и постоянно участвовал в разгоравшихся «козловых» баталиях.

Как и все моряки, подводники любят коротать время за «козлом» — так непоэтично названа почему-то интересная игра в домино. Качка не качка, а «козлятники» могли просиживать любое время, с вожделением ударяя тяжелыми костями в упругий деревянный стол. Иногда, впрочем, их выживала из кают-компании научная группа, которая собиралась для подведения итогов за день.

Среди наших развлечений было и кино. Картины демонстрировались в самом просторном помещении лодки — первом отсеке. Конечно, скопление людей в носовой части лодки возможно было только над водой, когда лодка обладала уверенной положительной плавучестью и проблема равновесия не беспокоила инженера-механика. Народу набивалось видимо-невидимо. Распластавшись, прижавшись, скрючившись на всех трех ярусах коек, под койками и вообще везде, где только возможно, втиснувшись друг в друга, подводники переносились из своего железного мира в большой оставленный на берегу мир. Но репертуар, который мог предложить Иван Андреевич, был невелик: шесть-семь кинокартин. Естественно, что они демонстрировались по нескольку раз.

…Между тем плавание продолжалось. По-прежнему штормило, а временами находили снежные заряды. Так на Севере называют кратковременный снежный буран. Заряд налетает внезапно, видимость сразу снижается, иногда до нескольких метров. Снег и ветер десять минут — полчаса господствуют в природе. И вдруг опять ясно, а снежного заряда и след простыл. Снег, как правило, мокрый и набивается в любые закоулки. Во время заряда вахтенный штурман включал радиолокатор, и на его зеленоватом экране, изображавшем в уменьшенном масштабе водное пространство вокруг нас на несколько десятков миль, светлыми точками вспыхивали рыболовные суда. Благодаря локатору вероятность столкновения была сведена к минимуму даже в самом густом тумане. Но однажды мы едва избежали этой опасности.

Вечером 11 января вахтенный штурман неожиданно для всех объявил сигнал срочного погружения и заставил «Северянку» нырнуть сразу на 100 метров.

— Выключить эхолоты! — скомандовал на всю лодку по радио Степан Жовтенко.

Ринувшись в центральный пост, я столкнулся с Шаповаловым, который бежал туда из своей каюты. Что случилось?!

Вглядываясь в темноту атлантической ночи, вахтенный штурман заметил слабые огни какого-то судна. В этот же момент огни попали в поле зрения вахтенного наблюдателя. Ну, что же, огни как огни, пусть светят. Но обнаруженное судно начало быстро приближаться. Гораздо быстрее, чем позволяют возможности рыболовных судов. И вот, когда не осталось сомнений в том, что прямо на «Северянку» на высокой скорости идет военный корабль, штурман искусно погрузил подводную лодку и принял меры для уменьшения ее звуковой заметности. Мы до сих пор не знаем, что за корабль шел на нас и было ли это случайностью, но все происшедшее остается фактом. В тот момент нам, научным сотрудникам, оставалось только одно — восхищаться четкими, доведенными на тренировках до автоматизма действиями подводников. Но одних тренировок мало. Для того чтобы в самых сложных обстоятельствах знать, что никто из моряков не подведет, перед тем как осваивать глубины моря, потребовалась кропотливая работало освоению глубины сердца каждого члена коллектива. Результаты налицо. В нужную минуту десятки людей сработали, как единый, хорошо отрегулированный механизм. Лодка нырнула мгновенно.

Как говорится, нет худа без добра. Спрятавшись под стометровым пластом океанской воды и включив час спустя светильники, мы получили возможность тут же приступить к наблюдениям. Сразу бросилась в глаза меньшая прозрачность воды по сравнению с предшествующими ночами. Это объяснялось тем, что «Северянка» попала в более теплую, чем когда-либо до сих пор водную массу, обязанную своим происхождением Гольфстриму. Температура воды повысилась на полтора-два градуса, и этого оказалось достаточным для интенсивного развития планктонных организмов. Висящий в воде, отражающий и рассеивающий свет планктон несколько снизил дальнобойность подводных прожекторов.

Сельдь по-прежнему медленно плыла перед нашими глазами, пассивная, вялая, изредка подающая слабые признаки жизни. Сегодня она, пожалуй, как никогда демонстрирует высокое качество своей спячки. Первую сельдь, повернутую брюхом вверх, мы восприняли как случайность, вторую — как сигнал «внимание!». Но уже третья и многочисленные последующие перевернутые сельди уверенно ознакомили нас с закономерным для этого времени года и этих мест положением зимующей атлантической сельди — брюхом вверх. Такая необычная поза рыбы не преобладала среди обычно расположенных или висящих головой вниз, или диагонально спящих сельдей, но встречалась много раз.

Сельдь «брюхом вверх» была для нас неожиданностью. Такой степени пассивности не ожидал никто. Мы знали, что некоторые рыбы могут плавать в таком неудобном положении. Довольно часто акулы, перевернувшись, нападают на свою жертву снизу. Уважаемый сом — обитатель рек — может длительное время, затаившись, лежать спиной книзу. Перевернутое положение принимают иногда и другие рыбы. Но за сельдью пока ничего подобного не замечалось. И вот — пожалуйста. Мы с Радаковым уже заранее представляли, какие удары нам придется выдержать после сообщения о перевернутой сельди на ученом совете со стороны маститых ихтиологов-сельдяников. Но что поделать, когда у всей экспедиции на виду перевернувшаяся сельдь переворачивала и устоявшиеся представления о ней.

Пока нам попадались только сравнительно неплотные скопления сельди, а мы мечтали о встрече с густо насыщенным косяком. Опыт «Северного сияния» и других траулеров, работавших разноглубинным тралом, подсказывал, что такие косяки должны быть где-то здесь. Наблюдающие за эхолотом ждали, когда же отдельные разрозненные «бабочки» на ленте самописца сольются в одно большое, мощное «орлиное крыло». Это случилось через три дня после открытия перевернутой сельди. Шла зарядка аккумуляторной батареи, косматые океанские волны ритмично ударяли в покатый борт подводной лодки. Только что закончился вечерний чай, и в кают-компании «козлятники» сворачивали скатерть, обнажая линолеумовую поверхность стола, всегда гулко отзывающуюся на удары костей. В этот момент Борис Соловьев и оповестил, что «Северянка» прошла над мощным плотным скоплением рыбы протяженностью около полутора километров. На эхограмме обозначилось воплощение наших мечтаний — большое темно-коричневое «крыло». Верхняя граница обнаруженной рыбы — на глубине 110 метров.

Нужно срочно нырять в косяк. Шаповалов не соглашается. До конца зарядки остается десять минут, и он просит немного повременить. Договорились на том, что, пока окончится зарядка, лодка будет ходить туда и обратно над косяком. Включили гидролокатор и ультразвуковым лучом «зацепились» за сельдь. Но вот все готово. Ныряем в косяк на глубину 120 метров с расчетом вонзиться в его вершину, граница которой по-прежнему на НО метрах. Общая высота косяка 40–60 метров. Гидроакустик докладывает, что наша цель — прямо по курсу. Наклонившись вперед форштевнем — клювом, лодка осторожно скользит вдоль луча гидролокатора. Светильники выключены, чтобы не напугать рыбу. У иллюминаторов по два наблюдателя. Заметно волнуется Дмитрий Викторович, да и не только он.

Глубина 120. Одновременно включаем все светильники, чтобы застать селедку врасплох. За иллюминаторами — ничего, если не считать мелькающих золотистых точек планктона. А эхолот? Эхолот свидетельствует, что косяк ниже лодки примерно на 10 метров. Выключаем свет, погружаемся глубже. Косяк опять ниже нас. Ныряем еще раз, и снова преследование не в нашу пользу. Добыча не подпускает к себе. Один только раз, что называется краем глаза, усмотрели внизу, несколько в стороне от лодки стайку в 10–12 сельдей, быстро и согласованно проплывшую параллельным курсом. Эти бодрые сельди были так не похожи своим стремительным продвижением на своих сестер, наблюдаемых нами прежде. Создалось впечатление, что здесь энергичная организованная ячейка-стайка принадлежала периферии косяка, за которым мы неудачно охотились.

Стайка мелькнула и ушла.

Мы неоднократно встречали плотные косяки и безуспешно ныряли в них. Косяки во всех случаях опускались ниже. Виделись мы лишь с нашей старой знакомой — рассеянной сельдью, спящей в различных положениях.

Это одна из многочисленных пока загадок: одни сельди могут в темноте поддерживать контакт друг с другом, стремительно перемещаться и одновременно держаться плотным косяком, другие же, по виду ничем не отличающиеся, почему-то держатся разрозненно и пребывают в оцепенении.

Вопросы стайного поведения рыбы, имеющие прямое отношение к проблемам рыболовства, привлекали многих исследователей. Много внимания этому уделял профессор Месяцев, пытаясь выявить сложные взаимосвязи, влияющие на формирование косяков. В наши дни изучению этих закономерностей посвятила себя группа ученых, которую возглавляет профессор Борис Петрович Мантейфель. Активным членом этой группы является и Дмитрий Викторович Радаков. Очень трудно соединить в один узел все нити, ведущие к исчерпывающему ответу. Для этого нужны люди, годы, новая техника. А сегодня нашему пониманию, к сожалению, доступно еще слишком немного.

Ясно, что объединение рыбы, и в частности сельди, в первичный коллектив — стаю вызвано в первую очередь оборонительной необходимостью. Возможно, что косяк или косяк сельди, а рыба еще быстрее расступается и смыкается вновь, пропустив неприятеля. Внимание акулы, попавшей в косяк, рассредоточивается во многих направлениях, и шансов полакомиться в этом случае у нее гораздо меньше, чем если бы она преследовала одинокую сельдь. Способность косяков успешно избегать состоит из отдельных стай, или представляет собой одну огромную стаю. В походном «косяковом» строю сельдь эффективнее уклоняется от своих врагов, которых у нее немало. В Северной Атлантике ее пожирают треска, пикша и небольшая акула, известная под названиями катран или накотница. Достигающая всего метра в длину, с шершавой кожей, напоминающей наждачную бумагу, эта акула на высокой скорости врезается в преследования ярко проявилась при попытках проникнуть в них подводной лодкой.

А может быть, кроме того, сплотившись в косяк, удобнее преодолевать большие расстояния, стремясь к весенним нерестилищам? Вспомните, например, перелетный строй гусей.

А что представляет утреннее опускание как плотных косяков, так и рассеянных сельдей в мрак глубин — это тоже своеобразная защита от зорких хищников?

На эти и многие другие вопросы нельзя ответить четким «да». Но нет сомнений в том, что с каждым днем мы будем приближаться к этому «да» все быстрее и быстрее. Порукой этому — совершенствование методов и средств исследований, все увеличивающееся число вымпелов научного надводного флота, а теперь уже можно сказать и подводного.

Ища причины чрезвычайной пассивности зимней атлантической сельди, мы пришли к такому предположению. В районе, где сейчас плавает «Северянка», преобладает Восточно-Исландское течение, устремленное на восток, к норвежским берегам. К тем самым берегам, куда сельдь Дблжнй подойти весной для нереста. Спрашивается, зачем сельди напрасно тратить жизненную энергию на длительное передвижение, если течение несет ее даже спящую, как говорится, с «доставкой на дом». По всей видимости, здесь действует выработавшийся веками рефлекс.

Кроме того, может быть, передвигаться в сонном состоянии и безопаснее. На первый взгляд это парадокс. Но многие хищные рыбы во мраке морских глубин обнаруживают свою жертву органами боковой линии (так называется идущий вдоль боков хищника чувствительный нерв), воспринимая колебания воды, вызываемые прохождением жертвы. Если сельдь неподвижна — значит отсутствуют колебания, и хищники, например акулы, заметить ее не смогут. Но это пока предположения, которые требуют потверждений.

На основании многолетних наблюдений и показаний гидроакустических приборов считалось, что сельдь в январе «спит»: днем на большой глубине, а в сумерки ближе к поверхности. Однако кое у кого возникали сомнения. Теперь сомнений нет. Собственными глазами участники экспедиции на «Северянке» видели сонную рыбу, дремлющую в самых необычайных позах, шарахающуюся с наступлением дня от света. Как только забрезжит рассвет, сельдь опускается, а к вечеру ее косяки снова всплывают. Именно в эти часы, когда сельдь движется, ее и нужно ловить дрифтерными сетями. Почему? Ну возьмите, например, обыкновенную муху. Паутина — это сеть, а муха — селедка. Муха попадает в паутину на лету, а сельдь в сеть «на плаву». Чем больше муха мечется, тем крепче она запутывается. Так и сельдь.

Нам также стало ясно, почему во время нашего плавания на «Северном сиянии» сельдь хорошо ловилась разноглубинным тралом днем и ночью, а в сумерки не попадалась. Просто-напросто «проснувшаяся» сельдь уходила от трала так же, как она утром и вечером уходила от «Северянки».

Среди массы рвущихся в наушники свистов и писков радист наконец различил воплощенный в точки и тире голос взаимодействующего с нами судна. «Месяцев» сообщил, что он, как и все, штормовал, что была неисправна рация и что он идет на сближение с нами. Стоит ли говорить, сколько оживления вызвали у «северян» такие новости. Погода уже позволяла поставить сети и выяснить, какой улов дадут наблюдаемые «Северянкой» концентрации сельди. Кроме Того, нам хотелось под водой посмотреть, как сельдь наталкивается на дрифтерные сети и застревает в них.

«Месяцев» находился гораздо севернее нас, и встреча не могла состояться раньше, чем через сутки. Мы пошли навстречу друг другу, поочередно работая радиостанцией «на привод», то есть время от времени то «Северянка», то «Месяцев» излучали в эфир радиоволны, а другая сторона соответственно их принимала и определяла точное направление на «радиомаяк». Такой прием позволял все время корректировать курс сближения. В этом случае снова потеряться было невозможно.

Качало меньше. По-прежнему дул норд, не такой порывистый, как день назад, но достаточный, чтобы заставить верхушки волн оборачиваться белопенными гребнями. По радио мы узнали, что еще вчера вечером некоторые капитаны осмелились выметать по нескольку десятков сетей и сегодня имели уловы. Все наскакивали на Бориса Соловьева с вопросами: «А какие уловы в нашем квадрате?», «Сколько берут на одну сеть?». Невозмутимый, как всегда, Борис спокойно сверху вниз оглядывал интересующихся и своим окающим волжским говорком неторопливо отвечал… Но прежде я поясню, что за «квадрат».

На рыбопромысловых картах нанесена сетка, расчленяющая океан на квадратики — районы. Каждому квадрату присвоен порядковый номер. Нашел, допустим, рыболовный траулер дающее хороший улов скопление рыбы и сразу радирует руководству сельдяной флотилии: «В северо-западной части квадрата номер 1825 имею уловы 300 килограммов на сеть». В это место немедля направляют суда, разгрузившиеся у баз, или те, у которых плохо с выполнением плана.

В квадрате, где мы работали, в эту ночь промышляло всего несколько траулеров. Над нашими головами они протянули километры дрифтерных порядков, составленных из отдельных тридцатиметровых сеток. А вдруг «Северянка» случайно попала бы в такую сетку? Что бы тогда было? Исход мог быть различным. На полном ходу массивная подводная лодка без ущерба для себя прошла бы сеть насквозь, как утюг сквозь папиросную бумагу. Но этим самым мы лишили бы экипаж траулера, наших товарищей, их единственного орудия производства. Плачевнее было бы, если бы лодка, идущая таким ходом, встретила сетной порядок на курсе, близком к касательному. Тогда она могла бы намотать сети на винт и оказалась бы в ловушке. К счастью, благодаря осторожности командира и бдительности ходовой вахты ни один из вариантов встречи с сетьми «Северянка» не испытала.

Так вот, по радиосообщениям наших соседей-траулеров, установлено, что в эту ночь разрозненная, во всех деталях наблюдавшаяся нами сельдь попадалась в среднем по сто килограммов на одну сетку. Неплохие уловы. И означающие притом, что мы видели и изучали рыбу не отвлеченно, а имели дело с промысловыми концентрациями, которые составляют часть сырьевой базы для наших рыболовных флотилий.

Ну разве могли не радовать такие новости? Кривая настроения вновь пошла вверх. Что скрывать, необычно трудная и однообразная обстановка не способствовала постоянной бодрости духа. Поэтому все новое, а тем более радостное воспринималось экипажем и научной группой очень оживленно.

…По коридору второго отсека протянулись розовые ленты эхолотной бумаги. Их километры. Два эхолота работают денно и нощно, через самопишущий аппарат каждого за один час проходит полтора метра ленты. Чтобы потом не запутаться, «куем железо пока горячо» — стараемся обрабатывать эти ленты не позже следующего дня. И узнаем все больше и больше нового.

Сличая количество наблюденных в иллюминаторы рыб с показаниями эхолотов, мы пытаемся расшифровывать язык гидроакустики. А это очень важно. Ведь тогда капитан рыболовного судна сможет по эхограмме прикинуть, какой урожай он соберет с глубин. Умение правильно читать показания эхолотов вплотную подводит нас к решению важной проблемы — к оценке запасов рыбы в море только по данным гидроакустических приборов.

Снова ночь, и опять глубина 80 метров, которая чем-то полюбилась сельди. Идет обычная работа: четко постукивают эхолоты, зеленоватым светом вспыхивает экран термосолемера, к иллюминаторам прильнули фигуры гидронавтов в канадках. На исходе ночи, уступив свое место у эхолота Фомину, я задремал. Вдруг меня разбудил толчок в спину: «Вас просит к себе гидроакустик». Спешу в центральный. Васильев молча передает мне наушники шумопеленгатора. Отчетливо слышу громкие звуки, напоминающие не то крысиный писк, не то посвистывание. Интересно, кто под водой может так пищать? Запрашиваем первый отсек, что они видят. В иллюминаторах и на эхолоте одно и то же — сельдь. Неужели селедка пищит?! Внезапно шум прекратился. Это совпало с исчезновением рыбы в иллюминаторах и на лентах самописцев эхолота.

И вот снова эти звуки, и снова сельдь видна в желтом зареве прожекторов. По звукам чувствуется, что это не одна и не две рыбы. Их много, они окружают своим пением лодку со всех сторон. Включаю гидролокатор — да, сельдь по всему горизонту. Вот теперь и скажи: «Нем, как рыба!» А она даже в полусне болтлива, как сорока. По всей вероятности, звуки служат средством связи между сельдями в этом царстве тишины. Без помощи сложного прибора мы бы их, конечно, не услышали.

— Что если попробовать искать сельдь по ее голосу? — спрашивает Васильев.

Записав рыбьи «песни» на магнитофон, чтобы продемонстрировать их потом во ВНИРО, оставляю гидроакустиков у своих приборов. Наш научный багаж увеличивается— нежданно-негаданно появилась пленка с записью «разговора сельдей».

Впрочем, известно, что еще в древности финикийские рыбаки находили по звуку стаи барабанщиков — распространенной в наши дни рыбы Среднеземноморья. «По голосу» находят рыбу малайцы: рыбацкий старшина, который так и называется — «слухач», свешивается с лодки, погружает голову в воду и, услышав крик тунцов, дает сигнал. Опускают сеть, и начинается лов.

Впервые со звуками рыб меня познакомил Алексей Константинович Токарев — талантливый ихтиолог, проводивший изучение шумов биологического происхождения в Черном море. Он собрал интересные факты и собирался расширить круг исследований. Вернувшись из антарктической экспедиции, Токарев тяжело заболел и скоропостижно умер. Имя этого пытливого человека носят мыс и остров в восточной части Антарктиды.

Впоследствии в Северной Атлантике мне удалось в наушниках шумопеленгатора слышать звучание акул и сельдей.

«Миром безмолвия» называют иногда подводное царство. Но тишина эта обманчива. В южных морях вы услышите в глубине и лай ставриды и цоканье кефали. Вот раздается отдаленный стук отбойного молотка. Это барабанщик. На его зов отвечает барабанной дробью другая рыба, третья… Любопытно, что по голосу рыб можно в какой-то степени определить их характер. Жирный неповоротливый морской налим хрюкает и урчит, как свинья, завидя пищу. Ленивая, сонная сельдь пищит и мурлыкает, как пригревшаяся кошка. Но вот слышится разбойничий свист, улюлюканье. Это, пугая вскрикивающих селедок, в косяк врезается акула. Доносится стон и хруст пожираемой рыбы. На чавканье и крики спешат другие хищники…

Итак, рыбы говорят и слышат друг друга. А нельзя ли, записав их голос на пленку, передавать его в пространство и, приманивая им рыбу, собирать ее в косяки и ловить? В принципе это, вероятно, возможно, но до этого еще далеко. Между прочим сразу приходит на ум уже существующая в природе аналогия — охота с подсадной уткой. Крики находящейся на привязи утки-провокатора привлекают ее свободных сородичей, которые не подозревают о смертельной опасности…

Размышления прерывает голос из репродуктора:

— Косяк прямо по курсу!

Ничего не понимая, с возможной в лодке быстротой направляюсь в центральный пост. Оказывается, гидроакустик Васильев, включив шумопеленгатор, услышал характерное мяуканье, настоящий кошачий концерт. «Косяк!» — решил гидроакустик и сообщил в центральный. Снова возвращаюсь в первый. Пока ничего. Но проходит немного времени, и эхолоты записывают скопление сельди и сверху и снизу. Действительно, мы врезались в рыбу. А через час таким же образом было обнаружено еще одно скопление.

Не знаю, что скажут другие, но мне кажется именно в ту ночь положено начало новому методу поиска рыбы…

По-своему оценила это событие редколлегия юмористической газеты, готовившая последний, прощальный, номер.

«Рыбий глаз» был срочно переименован в «Рыбий глас». Этот выпуск изображал в сравнительно крупном масштабе «Северянку» в разрезе, где в комической манере дружеского шаржа была показана жизнь каждого отсека.

ДОМОЙ

Встреча с «Месяцевым». — Лофотены. — На радиоактивном фоне. — Прошли Нордкап! — За кормой 4000 миль. — Сегодня и завтра

«Месяцева» мы увидели издали. Среди разбросанных по горизонту тусклых огоньков он был подпоен пылающему острову. Чтобы облегчить «Северянке» поиски, капитан Валерьян Федосеевич Козлов распорядился включить всю светотехнику. Сверкающие столбы прожекторов упирались в облачное полярное небо, ярко горели огни на мачтах, чуть слабее поблескивала мерцающая цепочка иллюминаторов. Слегка покачиваясь на океанской зыби, перед нами в ярком зареве стоял плавучий памятник профессору-моряку.

Медленно и осторожно подошла лодка к «Месяцеву» на расстояние, обеспечивающее нормальную голосовую связь. После приветствий и «сто тысяч почему» было решено, что завтра засветло я переберусь на НИС для согласования конкретного плана работы. Сейчас в темноте спускать шлюпку и пересаживаться было небезопасно.

С нетерпением стали ждать наступления утра 15 января — многим почти одновременно пришла в голову идея, о которой до этого никто не помышлял. Присутствие рядом корабля, приспособленного для ловли рыбы, вызвало у нас своего рода рефлекс, особенно ярко разгоревшийся на фоне уже изрядно надоевшего мясного и консервного стола. Страшно захотелось свежей рыбки. Запрашиваем Козлова: «Рыба есть?» — «Нет». — «А показания эхолота есть?» — «Нет». И у нас чистые эхоленты. Тогда даем указание на «Месяцев»: «Стойте на месте, снова включите все огни», — и погружаемся рядом. По всем нашим соображениям, под нами должна быть сельдь, но, по-видимому, эхолоты не могут «пробить» послештормовое море.

«Северянка» без хода медленно пошла вниз, и уже на глубине 20 метров эхолот зафиксировал рыбу, максимум которой был на 80 метрах. Дальше погружаться не стали. Когда мы всплыли и совершенно уверенно попросили «Месяцева» поставить небольшое количество сетей на горизонт 80 метров, Валерьян Федосеевич заколебался. Пустая, дескать, затея. Но, перебраниваясь в рупор, мы все-таки его перекричали.

Теперь настала наша очередь не мешать. «Месяцев» отошел навстречу ветру примерно на одну милю и начал выметывать дрифтерный порядок, постепенно спускаясь к нам все ближе и ближе. «Северянка», изредка включая гребные электромоторы, деликатно выдерживала расстояние.

Несмотря на глубокую ночь, спящих в лодке почти не было — все оживленно разговаривали, настроение поднялось. Еще бы — завтра заключительный этап. Черный хлеб кончился, воду для питья и мытья вымаливать у механика приходится христом-богом, призрак бани носится над нами денно и нощно.

И наступил день. Он впервые пришел почти безветренный и заблистал солнечными лучами на пологих изгибах могучей океанской зыби, на литой чешуе сельдей, трепетавших в выбираемых сетях.

В 10 утра, когда вполне рассвело, от «Месяцева» отошла шлюпка. Она то скрывалась за волной, то вздымалась на уровень мостика «Северянки». Гребцы, сидевшие в спасательных пробковых жилетах, потратили много сил, чтобы подойти к нам. Со шлюпки подали конец, и ее сразу начало колотить о железный борт подводной лодки. Выбирая момент подъема на волне, на шлюпку по очереди спрыгнули Китаев и Масленников с киноаппаратами, Крупин с фотоаппаратом и я с мешком воблы и банкой консервированных галет — в дар месяцевцам. В доказательство нормальных экономических взаимоотношений в океане со шлюпки на подводную лодку поступило два больших рогожных куля со свежей сельдью.

На НИС выбираться было легче, поскольку его качает меньше и с борта свисает удобная веревочная лестница с деревянными ступеньками — шторм-трап. Пока шли переговоры о порядке совместной работы, кинооператоры и «Огонек» брали реванш за неудачу в подводных съемках. «Северянка» прошла около «Месяцева» полным ходом, затем погрузилась и вскоре всплыла. «Огоньку» посчастливилось— он удачно «схватил» романтический момент, когда в кадр фотоаппарата рядом с серой лодкой попала ослепительно белая чайка.

Между тем переговоры продолжались.

Наблюдать форму и расположение сетей в момент лова рыбы не представлялось возможным. В слое нахождения сельди (глубина около 80 метров) даже днем было темно и требовалась помощь наших светильников. Вряд ли мы смогли бы увидеть сети, обладающие худшими по сравнению с чешуйчатой рыбой отражательными свойствами, на расстоянии большем пяти метров, даже включив на полную мощность систему подводного освещения. Идти же вдоль дрифтерного порядка, строго удерживая такое расстояние, было технически невозможно и к тому же опасно — можно было запутаться в сетях или порвать их.

Поэтому оставалось одно — посмотреть на дрифтерный порядок на небольшой глубине, где нет рыбы, но много естественного света. Даже такое наблюдение за пустой сетью представляло интерес с инженерной точки зрения: как распределено сетное полотно, где больше провисает, вытянута ли сеть в прямую линию или подвержена ненужным изгибам. Решили выставить порядок на глубине 15 метров. Глубже было бы темно. «Северянка» должна была пройти ниже сетей под острым углом к ним и затем повернуть, удерживая дрифтерный порядок в поле зрения верхнего иллюминатора…

Итак, все согласовано, и я спешу «домой», на «Северянку». Задул ветер, на волнах появились белые барашки. Подниматься из шлюпки на лодку было труднее. Всех вытягивали по одному веревочной петлей, наподобие лассо. Тут не обошлось без леденящего душа, но, спустившись вниз, я сразу забываю о злоключениях — все казалось мелочью по сравнению с масштабами удовольствия, вызываемого неиссякаемым количеством свежей ухи: «ешь — не хочу».

Около часу дня «Месяцев» дал зеленую ракету. Мы ответили. Подныривание под сети началось.

Меня никогда не перестанут восхищать выработанные годами службы скупые и расчетливые движения подводников, исполняющих команду. Их руки совершали нужную работу, казалось, раньше, чем приказывал мозг. Секунды— и лодка под водой, секунды — она развернулась на нужный курс.

— Штурман, подсчитайте время до встречи с сетью, — запрашивает командир.

Опять секунды, и ответ:

— До встречи с сетью четыре с четвертью минуты.

Напряженную тишину центрального поста нарушает доклад боцмана Новикова:

— Лодка плохо держит глубину, наверху начинает штормить.

Да, нам, кажется, не повезло. Влияние разгуливающегося моря доходит и сюда, «Северянку» наклоняет то носом, то кормой.

В первом отсеке у верхнего иллюминатора двое — Соловьев и Китаев. Фотометр показывает, что естественная вертикальная освещенность непрерывно и резко меняется — это значит, что наверху гуляют волны, попеременно пропуская или задерживая порции света.

Первая попытка прошла неудачно. Когда, судя по расчетам, мы подходили к сетям, «Северянку» сильно качнуло, потащило вверх, а затем командир приказал спешно уйти на глубину, боясь попадания лодки в дрифтерный порядок.

— Повторяем маневр, — оповестил репродуктор голосом Шаповалова.

Подвсплыли на перископную глубину, чтобы сориентироваться. Лодку, плавучесть которой приведена к нулю, бросает вверх и вниз. Зрачок перископа захлестывает водой.

Пока лодка разворачивается на обратный курс и занимает исходную точку, в первом отсеке собирается летучка в своем обычном составе — научная группа и командир. Повестка дня: «Стоит ли продолжать работу с «Месяцевым»?» Все высказываются против. Доводы следующие: погода испортилась, и, судя по прогнозу, тенденции к улучшению не наблюдается; хорошо бы посмотреть сети с рыбой, но это запланировано на лето, когда и ветры не те, и светло, и сельдь держится близко у поверхности. В общем решили двигаться к родным берегам, а по дороге пронаблюдать эхолотом район Лофотенских островов, где могут быть скопления трески. Если будет что-либо интересное — погрузимся. Итак, курс 60, ход 10 узлов. Возвращаемся в Мурманск. Впереди пять суток плавания. За это время научная группа должна систематизировать материал для предварительного отчета.

Подошли попрощаться к «Месяцеву». Валерьян Федосеевич сообщил интересную новость. Вчера вечером после вымета сетей наши данные о сельди, находящейся на глубине 80 метров, он передал по радио на несколько соседних рыболовных судов. И они сегодня утром впервые после шторма имели по 100–120 килограммов на сеть. Для нас это было знаменательным известием — подводная лодка навела рыболовный флот на рыбу.

…Взаимные пожелания счастливого плавания, продолжительные гудки, и «Месяцев» постепенно тает на горизонте.

Он остается в районе промысла для проведения исследований по своей программе.

Переход к Лофотенам совершаем в надводном положении, пополняя запасы электроэнергии для последних погружений. Ветер не утихает, и лодку, как обычно, валит с борта на борт.

Лофотенские острова, или, как их принято именовать у моряков, Лофотены, узкой цепочкой отходят от северо-западного побережья Норвегии с юго-запада на северо-восток.

С юга Лофотены представляются массивной высокой стеной, острые вершины которой близко жмутся одна к другой. Горы так близко подходят к морю, что часто не остается и узкой полосы прибрежного пляжа.

Что же влечет нас в этот район? Слабая для этого времени, но все-таки какая-то надежда посмотреть под водой на косяки трески — рыбы, занимающей большой удельный вес в советском северном рыболовствэ. А лофотенские банки относятся к числу самых богатых треской мест во всем мире. Специалисты говорят, что с Лофотенами могут соперничать только отмели на западной стороне Атлантического океана — около бухты Св. Лаврентия и вокруг острова Ньюфаундленда. Треску здесь ловят в огромном количестве, но добыча ее носит сезонный характер. Основной промысел — в период с февраля по апрель, когда треска большими стаями приходит сюда из Баренцева моря на нерест.

Постоянное население Лофотенских островов невелико— около 20 000 человек, но в зимне-весеннюю путину обычно пустынные и суровые острова манят к себе десятки тысяч норвежских рыбаков с разных концов страны.

17 января в 16 часов мы пришли в намеченную точку и, поднявшись на поверхность, начали поиск трески. Наш курс пролегает вдоль Лофотенских островов — в 30 милях от берега.

Вышедший на мостик сразу обращает внимание на то, что стало значительно темнее. Мы вонзаемся в полярную ночь, это значит — скоро дом.

В кают-компании проходит партийное собрание. Принимают в партию рулевого Шпака — спокойного и упорного паренька. Лучшая характеристика Шпака — его безупречная служба. Секретарь парторганизации лодки Борис Грачев просит голосовать. Все — «за».

Видимо, на этот раз нам с треской встретиться не удастся. На лентах четкая кривая линия дна. И только. А где-то на берегу — чистенькие, уютные селения норвежских рыбаков, дремлющие в ночной тишине фиордов флотилии их рыболовных суденышек. Сейчас они стоят без работы. Но скоро сюда соберутся огромные полчища трески, и тогда эта армада придет в движение.

Погружаемся в последний раз. «Северянка», осторожно неся излучающее свет стальное тело, ищет рыбу над самым грунтом. Треска сюда еще не подошла.

Как и всегда под водой, Сережа включает прибор для измерения радиоактивной загрязненности морской воды. В начале рейса многие с опасением поглядывали на мигающий глазок счетчика прибора, где через равные промежутки времени вспыхивала надпись «грязно». Но Потайчук рассеял все тревоги: оказывается, так и должно быть — в море существует естественный радиоактивный фон. Откуда же он?

В океанской воде более 180 миллиардов тонн радиоактивных изотопов калия, углерода, рубидия, урана, тория и радия. Но одно дело радиоактивность естественная, к которой морские организмы привыкли испокон веков, другое — радиоактивность искусственная.

В Англии радиоактивные отходы спускают по трубам в Ирландское море, в США — в речную систему реки Теннесси; кроме того, в США их иногда вывозят в контейнерах в море на глубокие места и там топят. Однако морская вода довольно скоро разъест эти контейнеры и растворит их опасное содержимое. Мы не знаем, как и с какой скоростью будет распространяться вода в случае ее заражения в глубинах океана. Придонные и глубинные течения нам пока известны лишь предположительно. Не знаем мы еще, как влияет на жизнь океана увеличение дозы радиоактивности.

Беспорядочное заражение океанов и морей через 10–20 лет может привести к катастрофе. Совершенно ясно, что все вопросы, связанные с заражением океана радиоактивными веществами — независимо от происхождения и назначения этих веществ, — приобретают всеобщее значение и должны быть разрешены путем международного сотрудничества.

Вот и Лофотенский архипелаг за кормой. Всплывшая «Северянка», набирая ход, ложится курсом навстречу крепчающему северному ветру. В Москву, в институт, направлена радиограмма, что задание выполнено. До Мурманска около трех суток пути.

Но Атлантика не хочет безнаказанно выпускать хозяйничавшую в ее владениях подводную лодку. Качает нас так, как, пожалуй, еще ни разу в этом походе: положит на правый борт и держит в таком положении лодку до тех пор, пока не обдумаешь возможные перспективы и не пожелаешь про себя экипажу благополучного возвращения., Во время сильного накренения в шестом отсеке сорвался настенный шкаф с посудой. Осколки. На мостике выбило второе стекло, тоже, разумеется, «небьющееся». Теперь на верхнего вахтенного через окна устремляются уже две мощные струи, которые в сочетании с перехлестывающей через борта волной с успехом воссоздают на мостике картину всемирного потопа.

В эту ночь происходило трагикомическое.

Около двух часов вахтенный первого отсека Володя Коваленко начал гоняться за выскочившей откуда-то на палубу металлической миской. Вдруг перед самым его носом вниз с грохотом свалился спальный мешок с Костей Антоновичем. В момент извлечения Антоновича гулко лопнула парусина койки под Радаковым — пролежал-таки! И вот тут-то резкий крен вывалил из средней койки «Огонька», который привязывал себя цепью. Он повис в проходе на этой самой цепи, сдавившей его за горло. «Самоубийцу» немедленно извлекли из «петли» и доставили к врачу, который зафиксировал ссадины на шее.

И вдруг снова сигнал «погружение». Почему? Начал работать с перебоями правый дизель. Установить причину неисправности и ликвидировать ее при девятибалльном волнении просто невозможно. Еще раз уходим в тихую, благодатную и такую желанную сейчас глубину. В пятом отсеке аврал. Старшина мотористов Головин командует откуда-то из-под дизеля. Ему подают ключи, молоток, зубило. Все мотористы грязные, взъерошенные, пропитанные маслом и нефтью. У всех в глазах одно — быстрее домой. Долгий штормовой поход измотал всех. Но сознание, что проделана большая и полезная работа, результаты которой еще не раз благотворно скажутся на делах будущих исследователей моря, облегчает трудности последних дней. Через полтора часа снова зарокотали дизеля, вплетая свою победную песню в могучую симфонию шторма.

Удары волн кажутся всесокрушающими. Лодка вздрагивает, стонет, заваливается набок, но упорно выравнивается снова, не сворачивая с заданного курса. Прекрасные мореходные качества подводного корабля, способность противостоять любой погоде поневоле заставляют проникаться гордостью за наших судостроителей.

Чем ближе к дому, тем холоднее, тем толще ледяной нарост на рубке, а где-то на самом верху — бесформенная глыба из льда и многих слоев одежды, а в ней вахтенный штурман. Рядом, словно врос в лед и металл, молодой коммунист, впередсмотрящий Владимир Шпак. Экипаж, боевой, дружный, жизнерадостный, несет последнюю вахту.

На фоне туманных серых берегов обособленным клыком вырастает выдающийся в море высокий мыс. Это Нордкап. Он имеет гладкую, как стол, поверхность. На «столе» — две приметные точки. Это дом для туристов, приезжающих взглянуть на океан с трехсотметровой высоты, и гранитный обелиск — знак северного предела европейского материка.

В шесть часов вечера 20 января до нас дотянулась разрезающая темь лучистая рука маяка с полуострова Рыбачий. «Здравствуй, родная земля!»

— Начать большую приборку! — разносят команду динамики в каждом отсеке. Мигом все завертелось. Матросы и научные сотрудники взялись за швабры и тряпки. Металлическая палуба постепенно стала мутно проблескивать — становилась чистой. Аккуратными пирамидами уложены постели, чемоданы, перенесенные приборы. В умывальнике появилась вода. Моя электрическая бритва получила права гражданства и заходила по челюстям и вискам жителей первого отсека.

Четыре утра 21 января. В пелене тумана все ярче разгораются огни мурманского порта. Уже издали при тусклом свете фонарей видно, что, несмотря на ранний час и сильный мороз, на причале много людей. Встречать нас пришли наши товарищи, друзья и совсем незнакомые люди. Пришли, чтобы сердечно поздравить с завершением успешного похода, с благополучным возвращением. Сейчас прожекторы помогают увидеть, что легкий корпус лодки кое-где поврежден, во многих местах облезла краска, погнуты леерные стойки. Двадцать дней шторма не прошли даром.

Крепкие рукопожатия, поздравления и, конечно, вопросы: «Как плавалось, что интересного встретилось в океане, удачно ли проведены научные исследования?» Мы с Шаповаловым отвечаем, что пока можем сказать одно — обязательство, взятое экспедицией в честь XXI съезда Коммунистической партии, выполнено. Вручают письма, телеграммы. Много сердечной теплоты, больших чувств.

Поход закончен. До поры до времени утихли дизели. За кормой 4000 миль и 24 дня пребывания в море. Переход из Мурманска в сельдяной район и обратно потребовал 12 суток, на проведение исследований в районе ушло столько же. За это время «Северянка» обследовала глубины на площади более чем 18 тысяч квадратных миль. Большое количество замеров, произведенных многими приборами, взятые пробы, интересные наблюдения в иллюминатор, проведенные впервые, — с таким багажом мы вернулись на родную землю.

Все что сделано в море — это наш общий успех, успех коллективного труда ученых и моряков. Трудно приходилось порой, но никто не падал духом.

Научная группа не забудет доблестного труда штурмана Яловко, боцмана Новикова, рулевого Антоновича, моториста Головина, вахтенных по отсеку Коваленко и Шидерского и многих других, которые подчас ценой героических усилий обеспечивали выполнение программы исследований.

Наше первое плавание, естественно, не могло раскрыть всех возможностей подводной лаборатории. Но оно показало, что, используя подводную лодку, отечественная наука обогащается новым мощным инструментом исследования подводного мира. Однако, чтобы ответить хотя бы на некоторые проблемные вопросы, нужны десятки рейсов. Но пока можно и следует говорить не о количестве, которое придет со временем, а о качестве исследований. Возможность проводить одновременные замеры многих показателей на одном горизонте моря или в одном вертикальном столбе воды, возможность видеть и слышать объект исследования в натуральной обстановке, возможность плавать под водой на тысячи миль — вот то, что превращает обычную подводную лодку в необычную — «океанографическую». Использование таких кораблей — это новое направление, новая прогрессивная ступень нашей науки.

До сих пор мы изучали море с поверхности. Такой путь познания труден и долог. Сегодня мы можем говорить и о объемном изучении моря, которое покрывает две трети земной поверхности. Средняя глубина морей около 3700 метров, а средняя высота континентов только 680 метров. Поневоле приходится признать, что на нашей планете исследования морских глубин — нужная, хотя и трудная задача. В первую очередь нас должны интересовать малые и средние глубины, скажем, до двух километров. Именно в пределах относительно небольших глубин и находится та зона интенсивной жизни, откуда человечество почерпнет в первую очередь новые огромные ресурсы. Эта пора не за горами.

Маршрут первого океанского плавания «Северянки»

Когда народы освободятся от бремени военных расходов, солнце засветит еще ярче. Что будет тогда с сотнями подводных лодок, плавающих сейчас под флагами военных флотов?

«Северянка» — один из примеров будущего многих из них. Сняв с себя торпеды и ракеты, флотилии лодок встанут в один ряд с нашими научными судами. Геофизические, гидроакустические, гидрологические, ихтиологические и другие лодки будут служить человеку. Лодки станут разведчиками и ловцами рыбы, добывателями полезных ископаемых, исследователями древностей, сборщиками водорослей, они обретут новые качества — глубину погружения в несколько километров, фантастические скорости передвижения. Перископы и иллюминаторы будут вытеснены «электронными дальновидящими» окнами. Вырастет и водоизмещение подводных кораблей. Уже сейчас в судостроении известны проекты подводных танкеров емкостью 50—100 тысяч тонн. Они гораздо экономичнее надводного танкерного флота, и их плавание не будет зависеть от погоды. Использование атомной энергии расширит район плавания лодок неограниченно. Подводные лодки-ледоколы обеспечат работу судов и экспедиций в Арктике и Антарктике, и специальность «подводник» станет на земле такой же обыденной и распространенной, как сейчас, скажем, шофер.

Вот и окончился наш рассказ о первом походе «Северянки». Ее же история только началась.

В апреле 1959 года, когда вступил в свои права полярный день, «Северянка» в Мотовском заливе Баренцева моря изучала движение разноглубинного трала. Света было столько, что в солнечный полдень на глубине 150 метров у верхнего иллюминатора можно было читать газету. Идя в кильватер траулеру, «Северянка» ныряла под трал и, когда он показывался в поле зрения верхнего иллюминатора, уравнивала ход. В течение многих дней подводная лодка выделывала под тралом «фигуры высшего пилотажа», пока работа всех деталей этого орудия лова не была запечатлена на кинопленку. Уже первые наблюдения за тралом показали, что в его конструкции есть просчеты, которые снижают уловистость.

В этом же рейсе «Северянка» много раз ложилась на грунт среди «донных пастбищ» баренцевоморской камбалы, и ученые впервые получили представление о повадках этой интересной рыбы.

В 1959 году «Северянка» вышла в плавание по заказу Мурманского совнархоза. Требовалось выяснить, почему летом в Северной Атлантике в одном из районов неподалеку от острова Ян-Майен очень хорошие показания гидроакустических приборов на сельдь не подтверждаются большими уловами. Целый месяц провела в морской пучине «Северянка». Было выяснено, что отражения ультразвука здесь дает не рыба, а многочисленные скопления планктона. Тогда же был разработан метод, позволяющий обычные биологические сборы планктона, производимые при помощи специальной сетки, заменить гидрооптическими наблюдениями.

В мае 1960 года, используя более совершенную систему освещения, Олег Соколов рассчитался за неудачи Китаева и Масленникова и заснял на киноленту интереснейшее явление — поведение косяка трески в момент питания. На глубине свыше 100 метров на свет выносного прожектора собралось множество капшака-черноглазки — лакомого блюда трески. А на капшака собиралась и треска, которую мы когда-то жаждали встретить у Лофотен.

Вот здесь, пожалуй, и можно поставить точку. Но прежде хочется от души поблагодарить корреспондентов Владимира Крупина и Ярослава Голованова, позволивших мне воспользоваться их заметками и фотографиями, и особо — Дмитрия Викторовича Радакова. Эта книга была задумана нами совместно. Мы составили план и уже делали первые наброски. Но, внезапно отправившись в длительную экспедицию, Дмитрий Викторович оставил меня в одиночестве.

Сейчас «Северянка» готовится в новые увлекательные рейсы. А на опыте ее работы в лаборатории технических средств подводных исследований ВНИРО уже рождаются контуры новой, более совершенной научно-исследовательской подводной лодки.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Научные сотрудники — участники атлантического плавания на «Северянке».

Первый ряд (слева направо): В. Г. Ажажа, Д. В. Радаков, В. П. Китаев, С. И. Потайчук.

Второй ряд: В. А. Фомин, Б. С. Соловьев

Мозг подводной лодки — центральный пост.

Уверенно чувствует себя здесь вахтенный штурман Геннадий Яловко

Сердце «Северянки» — пятый отсек

После испытательного рейса. Создан крен для чистки иллюминаторов

Курс — в Атлантику!

Участок ленты эхолота. Каждая «галочка» — запись отдельной сельди. Создается впечатление, что обнаружено густое скопление рыбы

В шторм

Профессор Месяцев» у берегов Исландии

Чем ближе к дому, тем холоднее

Треска не любит света. Но «голод — не тетка», и на скопление планктона из тьмы стала собираться рыба

Олег Соколов рассчитался за прошлые неудачи и запечатлел на киноленту подводных обитателей

Примечания

1

Возраст сельди определяется по кольцам на чешуе, подобным годовым кольцам на поперечном срезе дерева.

2

Дрифтерные сети — от английского слова drift — дрейфовать, сноситься ветром. Так называют морские рыболовные сети, которые выметывают со специально оборудованных судов на путях движения рыбы. Эти сети, порой достигающие в длину нескольких километров, в течение многих часов вместе с судном дрейфуют, то есть сносятся ветром и течением.

3

Термин «батисфера» происходит от слияния двух греческих слов «батис» (глубина) и «сфера» (шар); гидростат — от слов «гидро» (вода) и «стато» (стою).

4

Батискаф — дословно «глубинная лодка».

5

Плексиглас — бесцветная, прозрачная пластмасса, обладающая высокой эластичностью и механической прочностью.

6

Шнека, шпика — промысловая лодка. Термин употребляется на берегах Баренцева моря.

7

Дифферент — в данном случае отрицательный угон наклона носовой части лодки, отсчитываемый от горизонтальной плоскости.

8

Станция в морских экспедициях — остановка корабля для производства исследований.

9

Салмой жители Кольского полуострова называют пролив, разделяющий острова или же отделяющий их от материка.

10

Миграция — периодическое передвижение животных в связи с условиями питания или размножения.

Content

Владимир Ажажа
«СЕВЕРЯНКА»
УХОДИТ В ОКЕАН

ДОРОГАМИ ПОИСКОВ

ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

ДО СВИДАНИЯ, ЗЕМЛЯ!

ВНУТРИ ОКЕАНА

ДНЕМ И НОЧЬЮ

ДОМОЙ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания