Людмила Толмачева

Ягоды бабьего лета

Моей маме Анне Антоновне Сваловой

I

Мария Владимировна к началу любимой передачи «Жди меня» готовилась основательно. Непременными атрибутами во время просмотра были подушка в кресле, горячий чай с сухариками и очки «на дальность». За минуту до начала подушка лежала на месте, на журнальном столике дымился свежезаваренный чай, а очков, чтоб им треснуть совсем, нигде не было. Старая женщина, ворча на пресловутый склероз и заодно на дочь Любу, закатывающую на кухне очередную банку с огурцами и безразличную к заботам матери, в который раз вышла на балкон и увидела там кота Мартина, мирно спящего на стуле. Из-под его пушистого хвоста поблескивали те самые очки, из-за отсутствия которых Мария Владимировна чуть было не пропустила столь долгожданное зрелище. Прогнав в сердцах ни в чем не повинного кота, она взяла очки и поспешила к своему креслу.

Тем временем Люба, сорокадевятилетняя дочь Марии Владимировны, доведенными до автоматизма движениями, чему способствовал многолетний опыт, закладывала в трехлитровую банку заранее подготовленные специи: укроп, чеснок, смородиновый и вишневый лист, корни петрушки и хрена. Рядом, в большом тазу поблескивали чисто промытыми боками аккуратные огурчики. Ее руки выполняли нехитрые манипуляции, а голова была занята разными мыслями, весьма далекими от процесса засолки.

Любе вновь и вновь не давала покоя темная история с исчезновением ее бывшего мужа. А тут еще сын Владислав отмочил номер — влюбился в молодую вдову Стеллу. Да и какая она вдова? Скорей «соломенная» вдова, а может, «черная»? «Господи, прости меня!» — Люба даже тряхнула головой, как бы прогоняя нехорошие мысли. Но они все равно возвращались, и это продолжалось уже полгода, с тех пор как Игорь был объявлен в федеральный розыск.

Игорь, Игорь… Люба вздохнула и посмотрела в окно.

Природа праздновала раннюю осень, ее любимое бабье лето, и кроны деревьев в парке, что раскинулся невдалеке от их дома, притягивали взгляд золотисто-коралловой гаммой. Именно в такую пору, много лет назад, они гуляли с Игорем по городу, болтали, смеялись, ели мороженое, а потом забрели в этот парк. В аллее из пыльных акаций и желтеющих лип Игорь обнял Любу и стал жадно целовать. Потом вдруг отстранился и начал расстегивать ее плащ из искусственной кожи под крокодила. Люба покраснела, вцепилась в его руки, спросила: «Зачем это?» Он насмешил ее: «Я хочу обнимать тебя, а не этого крокодила». Просунув руки под расстегнутый плащ, он сомкнул их на узкой Любиной спине. Она почувствовала жар его ладоней, и пьянящее томление охватило ее тело.

В тот вечер он сделал ей предложение. Со стороны это выглядело совсем обыденно, даже как-то неуклюже. Игорь спросил: «Люб, может, поженимся? Как ты на это смотришь?» В ответ она легкомысленно хмыкнула, скрывая смущение и одновременно радостное волнение, затем сказала:

— А что? Давай попробуем!

Они «пробовали» в течение двадцати пяти лет, а потом разошлись, не отыграв даже серебряной свадьбы. Да и какая уж там свадьба, когда все окончательно разладилось. Собственно, и не разошлись они, строго говоря. Просто Игорь ушел к молодой и красивой Стелле, своему референту, с которой до этого уже жил около трех лет. Вскоре он отстроил красивый особняк и въехал в него вместе с новой женой и надеждами на безоблачное счастье.

О некоторых подробностях из жизни молодоженов Люба узнавала от сына Владислава, ровесника Стеллы. Владик после окончания университета стал работать у отца. «Мой преемник», — со сдержанным чувством отцовской любви говорил Игорь, похлопывая сына по крепкому плечу.

После развода Люба не смогла больше жить в огромной трехкомнатной квартире на Беговой, где все напоминало ей Игоря: от полки в ванной до вешалки в прихожей. Она оставила ее сыну и переехала к матери, в эту самую «хрущевку» возле парка. Отсюда четверть века назад Игорь увел ее в новую жизнь. Тот день, морозный, со скрипучим, сверкающим на солнце снегом, до сих пор перед ее глазами, как будто это было вчера, ну, по крайней мере, на той неделе. Игорь, не похожий на себя в новом черном костюме, батистовой сорочке с бабочкой, бледный, слегка дерганый от предсвадебной суеты и волнения, приехал за невестой на стареньких «Жигулях» своего друга. На лестнице, когда уже спускались вниз, к машине, он вдруг подхватил Любу на руки под восторженные возгласы гостей и прижал к себе. Она увидела совсем близко его глаза и почувствовала, что роднее и дороже никого на свете нет. Ей захотелось прильнуть к его щеке, наговорить ласковых слов, но кругом были люди, да и ситуация не позволяла вольностей. Они сели в «жигуленок», на капоте которого красовалась глупая кукла в капроновом платье, и поехали в загс на торжественную регистрацию. Всю дорогу Игорь держал ее ладонь в своей, и она понимала, что это не какая-то там условность, обязательная в день свадьбы, а проявление чувства, которого было так много, что оно, выплескиваясь через край, переполняло душу ее любимого, и с этим ничего нельзя было поделать.

От воспоминаний ее оторвал голос матери:

— Люба! Где ты там?! Иди, посмотри на этого мужчину!

Люба положила огурец обратно в таз, вытерла руки и пошла в комнату.

Эту передачу, которую Мария Владимировна не пропускала даже в дни обострения болезней, Люба не то чтобы не любила, а боялась. Боялась разочарований, выматывающих душу ожиданий, напрасных надежд. Кроме того, она не могла без слез смотреть на несчастных матерей, потерявших своих детей. Всякий раз после просмотра очередного выпуска программы ее мучила жесточайшая мигрень.

— Послушай! Сейчас он говорить будет. Господи! Как он похож на Игоря! И нос его. И лоб… Такие же залысины… — скороговоркой произнесла Мария Владимировна, неотрывно глядя на экран.

Люба, скептически поджав губы, посмотрела сначала на мать, потом на экран телевизора. В комнате, похожей на больничную палату, на кровати сидел мужчина и отвечал на вопросы журналистки. Его снимали сбоку, даже, можно сказать, с затылка, и Люба успела разглядеть худые плечи под старым тренировочным костюмом и редкие седые волосы, очень коротко остриженные, или скорей всего едва отросшие после стрижки наголо.

Журналистка задала ему очередной вопрос, и Люба замерла в ожидании. Мужчина отвечал односложно, каким-то надтреснутым голосом и так тихо, что приходилось вслушиваться.

— Я ничего не помню, — мямлил мужчина, — ничего. Меня здесь зовут Колей. Я привык. Здесь хорошо, тепло. Кормят три раза в день. Подлечили. Теперь вот работаю плотником.

Люба перевела дыхание, спокойно произнесла:

— Это не он. Разве ты не видишь? И голос не его. У Игоря был звучный баритон. А этот блеет едва слышно. Да ему семьдесят, не меньше. Взгляни на его шею! А руки! Сухие, морщинистые…

Она осеклась, судорожно сглотнула, впилась в экран немигающим взглядом. Оператор навел камеру на руки мужчины, и они предстали перед зрителями крупным планом: худые, костистые, слегка подрагивающие. На левой руке виднелась тонкая белая линия, идущая от указательного пальца к большому. Этот шрам от глубокой ссадины, полученной из-за неловкого обращения с дрелью, Люба знала как никто другой. Ведь это ей пришлось тогда останавливать кровь, обрабатывать и перевязывать рану, а потом еще и отпаивать валерьянкой побледневшего горе-мастера.

— Ну что ты молчишь, Люба? Ведь это он! Он! Я узнала его. Слышишь?

— Да, мама, это он.

Люба без сил опустилась на диван, сложив на коленях ставшие тяжелыми руки.

А по телевизору уже шел другой сюжет — о найденном на вокзале малыше.

— Мама! Ты хоть что-нибудь запомнила? О чем там говорили? Где он сейчас?

— Сказали, в Сергинском приюте для престарелых. Это значит…

— Значит, в Сергино. Это где-то на севере области, километров сто от города…

— Господи Всевышний! Услышал меня, — пробормотала Мария Владимировна и начала креститься, шепча какую-то молитву.

Люба сидела в оцепенении, оглохшая, ослепшая, с одной-единственной фразой в голове, рефреном стучавшей в висок:

— Это он. Это он. Это…

Откуда-то издалека до нее дошел наконец голос матери:

— Люба! Очнись, доченька! Да что же это! Люба! Вот, я записала номер телефона. Позвони прямо сейчас на студию, и тебе дадут все справки: где он, что он. Поняла?

Люба какое-то время непонимающе смотрела на листок бумаги в руке матери, потом медленно взяла его и уставилась в цифры, коряво выведенные старческой рукой.

— Ну что ты еще раздумываешь? Звони скорее!

Люба взяла телефонную трубку и набрала номер. Короткие гудки на другом конце провода почему-то вывели Любу из заторможенного состояния.

— Нет. Я не буду звонить на студию. И вообще! Никому ни слова об этом. Даже Владику. Я должна съездить в это Сергино и убедиться, что это Игорь. А пока будем молчать. Хорошо?

Она возбужденно заходила по комнате, натыкаясь то на стол, то на кресло, то на Мартина, некстати усевшегося умываться возле телевизора. Мария Владимировна поняла, что разговаривать сейчас с дочерью бесполезно, тяжело вздохнула и пошла на кухню за валерьянкой. «Успокоится, тогда и поговорим», — здраво рассудила старушка, капая в стакан с водой пахучее лекарство.

За окном электрички проплывал бесконечный пейзаж осеннего Подмосковья. Его насыщенный колорит с преобладанием желто-красных оттенков наполнял душу спокойной грустью не то сожаления, не то прощания.

Люба смотрела в окно, не переставая удивляться этой золотой красоте, и думала о похожести человеческой судьбы и жизни природы.

— Ну, хорошо, — размышляла Люба, невольно радуясь трепетной осинке с ярко-лимонной кроной. — Весна — это начало жизни: детство, юность. Летние месяцы — ее середина, зрелая, сильная, полнокровная. А с чем сравнить бабье лето? С каким возрастом? Сорок лет? Может, пятьдесят? Какая все это чушь! Вот мне скоро пятьдесят — ну и что? В каком месте я расцвела? Чем я похожа на ту осинку, стройную и нежную, даже трогательную в своем одиночестве? Хм… Одиночество… Вот я и ответила на свой вопрос. Все! Надо кончать с этой псевдофилософией!

Люба отвернулась от окна и стала рассматривать пассажиров в вагоне: ни одного интересного лица! Все какие-то апатичные, немолодые, уставшие. «И я, по всей видимости, не нарушаю общей картины, не вношу, так сказать, диссонанса», — беспощадно заключила она и тяжело вздохнула.

На очередной станции в вагон вошла молодая пара и уселась наискосок от Любы. Парень положил руку на плечи девушки, а она, закрыв глаза, прижалась к нему, как бы затаилась, спряталась от внешнего мира. «И я такой же была, — усмехнулась про себя Люба, — боялась чужих взглядов».

Ей вдруг припомнилась их поездка к бабушке в Соколово. На такой же электричке, в сентябре, в такую же яркую и пышную пору бабьего лета они с Игорем ехали к матери Марии Владимировны, бабе Вере, копать картошку.

Баба Вера жила одна и, будучи не по годам крепкой и сильной, держала свою усадьбу в образцовом порядке. Корова Белянка давала по два больших подойника жирного молока. Куры и гуси, сытые и здоровые, дружно паслись на елани возле ворот. А огород даже пугал своими масштабами и обильным урожаем. Одной бабе Вере, конечно же, было не управиться с такой махиной. Поэтому каждую осень на ее усадьбе высаживался городской десант. Сначала это были отец и мать Любы, потом, после смерти отца, убирать урожай приходилось трем поколениям женщин, а уж когда появился Игорь, половину работы взвалили на его молодые плечи. Поигрывая мускулами, он легко орудовал вилами, выворачивая тучные картофельные гнезда. Люба, румяная от деревенского воздуха и физической работы, быстро складывала клубни в ведра, а баба Вера, как всегда, шустрая и неутомимая, таскала их под навес, где картофель сушился перед закладкой в яму.

Молодым и невдомек было, что бабушка, замечая их тайные переглядывания, в душе радовалась за них, а заодно вспоминала своего Володеньку, сложившего кудрявую голову где-то под Бухарестом. Прокуковала она свой век одна с той проклятой войны, но не потому, что всех женихов выкосила страшная сила, просто не нашлось второго такого, похожего на Владимира, — статного, ясноглазого, лучшего на четыре деревни гармониста.

А к вечеру истопили баньку. Люба по детской привычке пошла было вместе с бабой Верой, но та лукаво усмехнулась:

— Я уж сама как-нибудь ополоснусь, а ты — мужняя жена, молодайка по-старому. Кто ж ему спинку-то потрет да веничком попарит, как не ты?

Люба смутилась, покраснела до свекольного цвета, аж слезы на глазах выступили, убежала на кухню. Но в баню пошла вместе с мужем. А там уж дали волю молодой энергии: и хохотали, и плескали водой друг друга, и веником хлестались, и… В общем, все было! Уставшие, вышли на холод сентябрьского вечера. Вдруг Любу замутило, завыворачивало. Игорь перепугался, бегом к бабе Вере, переполошил старую. Она, бедная, потом даже заболела, слегла с сердцем. А с Любой ничего страшного не приключилось. Оказалось, беременная она была, на втором месяце. Вот так, после бани, и узнала о своем бабьем счастье.

Как они радовались этой новости! Всю обратную дорогу в электричке строили планы дальнейшей жизни, теперь уже по-настоящему семейной. Придумывали имя ребенку, спорили, ссорились, тут же мирились и вновь мечтали о будущем счастье.

Им казалось, что сейчас, в данный момент, они еще недостаточно счастливы, что вся их сегодняшняя жизнь лишь подготовка, предстартовая суета перед большим и необыкновенно радостным полетом в неведомое, лучезарное будущее. А то, что они делают сейчас, все как-то несерьезно, случайно, слишком легкомысленно.

Словно детская игра в «дом», в которой раздаются роли «папы», «мамы», «дочки», и дети играют в нее понарошку, но со строгим соблюдением всех правил и условностей семейного быта.

И в самом деле, через семь месяцев закончилась их безмятежная игра: родился сын, а вместе с ним пришло то большое и серьезное, чего они так сильно желали. Но в мечтах, розовых, подернутых золотой дымкой, эта новая жизнь казалась хотя и полной до краев, но какой-то легкой, воздушной, словно сладкая вата на палочке. На деле же, столкнувшись с хроническим недосыпом, грязными пеленками, с беготней в молочную кухню и болезнями сынишки, Люба поняла, что семейное счастье само по себе не приходит, что его надо зарабатывать изо дня в день, без передышки, в поте лица. Их ссоры с Игорем, бывшие раньше забавой, все той же игрой, после которой еще слаще было перемирие, теперь все сильней напоминали склоку с взаимными оскорблениями и стремлением задеть побольнее. После таких ссор они подолгу не разговаривали, а если приходилось по необходимости общаться, то холодностью и равнодушием тона оба старались показать, что конфликт не исчерпан. При этом каждый ждал от другого признания своей вины, так как не сомневался в своей правоте.

Именно в это нелегкое время Игорь вернулся к своим холостяцким привычкам. Не сказать, что на полную катушку, но для Любы весьма ощутимо. Во-первых, он стал вновь встречаться с друзьями, с которыми после свадьбы прервал отношения. Во-вторых, эти встречи обязательно сопровождались выпивкой. Вначале Люба думала, что эти мужнины вылазки на свободу были местью за обиду, от очередной ссоры. Но позднее до нее дошло, что ссора лишь отговорка, повод для отлучек из дома. Больше того, Игорь сам нарывался на скандалы, изощряясь в искусстве разжигать их на ровном месте. О, если бы она была мудрее! Да Бог с ним! Пусть бы раз в неделю сидел где-нибудь в пивной или на стадионе в теплой компании. Зато потом, возвращаясь в родное гнездо из благословенной женой побывки, испытывал бы чувство благодарности, а может, и вины, и становился бы более покладистым, ласковым, способным на благородные поступки. Увы! Мудрость приходит, как правило, вместе с опытом, а не до него. Ох, сколько было совершено ошибок! В том числе непоправимых.

Но они любили. Несмотря на все ошибки и просчеты молодости, их любовь каким-то чудом выживала. Именно она спасала их от расставания, уводила от последней черты, за которой только руины и пустота.

Люба улыбнулась, вспомнив, как они оставили Владика на попечение Марии Владимировны и отправились в кафе на новогодний праздник. Там собрались сотрудники Игоря со своими женами и мужьями. Люба в тот вечер была по-особому красива. Ей только исполнилось тридцать. Ее стройную фигуру подчеркивало обтягивающее трикотажное платье с люрексом, модная стрижка придавала ее лицу загадочный шарм, а легкая улыбка и нежный румянец завершали образ «королевы бала». Именно этим титулом ее наградили мужчины, проводя шуточный конкурс среди собравшихся в зале женщин. И если бы не настойчивые ухаживания начальника Игоря, Сергея Петровича, воспоминания об этом вечере остались бы самые чистые и добрые. А так получился какой-то флирт. Нет, со стороны Любы не было ни малейшей инициативы. Наоборот, она не помышляла ни о каких интрижках и танцевать предпочла бы в основном с собственным мужем. Но Игорь как будто с цепи сорвался. Не пригласив Любу хотя бы из приличия даже на самый первый танец, он бегом помчался в противоположный конец зала, к столику, где сидела молоденькая секретарша Сергея Петровича. В середине танца к одиноко сидящей Любе подошел Сергей Петрович, не меняя серьезного выражения лица, слегка наклонил голову и спросил тоном, не терпящим возражения: «Можно вас пригласить?» Они танцевали немного на отшибе от всех. Люба чувствовала себя неловко, крепко притиснутая сильной ладонью шефа к его большому животу. Она избегала пристального взгляда Сергея Петровича и односложно отвечала на вопросы. Нельзя отрицать того, что ее женское самолюбие было вознаграждено за ту маленькую обиду, которую нанес ей муж, приглашая других женщин и игнорируя собственную жену, очевидно, считая «дурным тоном» разводить «семейственность» на коллективной вечеринке. Сергей Петрович тем временем не пропускал ни одного танца, по-хозяйски беря Любу за талию уже возле столика и ведя ее на середину зала. Она даже почувствовала некую власть над этим еще не старым мужчиной с благородными чертами лица и железной хваткой светского льва. Краем глаза Люба видела Игоря, танцующего с секретаршей шефа. Ей показалось, что Игорь ведет себя неестественно: возбужден, весел, даже чересчур весел. Не удержавшись, она внимательно пригляделась к нему, и ее вдруг пронзила простая и ясная мысль: муж ревновал ее, но старался это не показывать, изображая из себя весельчака и балагура. Ей стало жаль его. У нее защемило сердце, когда она увидела его глаза, несчастное выражение которых он не смог скрыть. А Сергей Петрович уже повел прямую любовную атаку. Едва оркестр начинал новую мелодию, он подходил к их столику и, не удостоив Игоря даже взглядом, произносил одну и ту же фразу: «Разрешите вас на танец, Любовь Антоновна!»

Вспоминая события того вечера, Люба ругала себя за уступчивость, за бабское тщеславие, затмившее здравый рассудок. Как она могла так вести себя? Ведь она замужняя женщина. Где были ее женская гордость, честь, благоразумие? И все же она не допустила скандала. Заметив, что Игорь уже не приглашает женщин на танец и сидит в мрачном одиночестве, то и дело прикладываясь к рюмке, Люба подошла к нему и увлекла за собой в фойе. Они ушли «по-английски», не прощаясь, почти убежали, хотя вечер был еще в самом разгаре. А дома они кинулись в любовь, словно в омут, безоглядно, ненасытно.

Люба снова улыбнулась, глядя на мелькающие в окне серые домики заброшенного полустанка. Ох, не вернуть тех дней… Не вернуть.

А потом? Как? Когда это началось? Разлад, охлаждение, вранье…

Прежде всего, разлад начался в стране. Вернее, перестройка. Игорь вдруг открыл в себе предпринимательскую жилку. Он бросил работу в стройуправлении и вместе с другом организовал кооператив по изготовлению малых архитектурных форм и мебели из гипсоцементной смеси. Их столики и банкетки на гнутых ножках, а также всевозможная лепнина для украшения потолков шли нарасхват. Игорь на вырученную прибыль даже смог купить первую в своей жизни машину, подержанную «копейку». Люба в шутку называла мужа «нэпманом». В душе она не верила в продолжительность такой «халявы». Рано или поздно государство спохватится и наложит «лапу» на разошедшихся не в меру кооператоров. Так оно и произошло. Кооператив пришлось прикрыть — задушили налоги и всякие поборы. Но появился другой светлый горизонт, к которому потянулись особо «продвинутые» бизнесмены, — ваучеризация. И как ловко, без особых затрат, в очередной раз был обманут народ! Ваучеры, эти цветные бумажки, продавались, перепродавались, скупались тысячами и просто обменивались на «гуманитарную помощь» и водку. В конечном счете они сконцентрировались в руках будущих «олигархов» и банкиров, а у народа в лучшем случае остались акции, дивидендов на которые так и не дождались. Игорь с Любой обменяли свои ваучеры на акции какой-то промышленной компании, как потом оказалось, обыкновенной пирамиды. Игорь, поняв, что от государства ждать больше нечего, начал свой бизнес с нуля. Имея за плечами немалый опыт в строительстве жилья, он собрал команду единомышленников, специалистов высокого класса. Они сосредоточились на коттеджном строительстве, а заодно и ландшафтном дизайне, связанном с благоустройством усадеб. Через многое пришлось пройти фирме Игоря, пока она не встала крепко на ноги и не начала приносить владельцу настоящий доход. А ведь и Любе это становление мужниного бизнеса далось нелегко. Сколько бессонных ночей она провела, когда мужа осаждали то рэкетиры, то налоговая полиция, то кредиторы. А сколько было пережито из-за дефолта! Хорошо еще, что большая часть денежного капитала была заблаговременно переведена в доллары. Но потери были, и не только финансовые. Все чаще Игорь снимал стрессы в ресторанах и саунах. Неделями мог пропадать невесть где. Люба часами обзванивала всех друзей, знакомых, работников фирмы. Когда наконец он появлялся на пороге квартиры, помятый, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах, Люба облегченно вздыхала, радуясь тому, что жив-здоров, что не лежит где-нибудь с простреленной грудью или головой после «контрольного» выстрела. Но эта радость тут же испарялась, как утренняя дымка, и начинался «разбор полетов». На Игоря обрушивался поток вопросов: где? с кем? сколько можно? когда это кончится? Игорь огрызался, оправдывался, клялся. Но изменить ход вещей он не мог, ибо не все зависело от него одного. Взять те же пресловутые корпоративные вечеринки по поводу и по случаю или традиционное «устаканивание» сделок с заказчиками и партнерами. Как же без них? «Менталитет у нас такой, мать его! Ни одна бумажка не подписывается без банкета», — жаловался Игорь на судьбу российского делового человека. Люба верила и сочувствовала, но это происходило уже после перемирия, когда жизнь снова входила в привычную колею, а очередной загул оставался в прошлом.

Это случилось, когда Владик уже оканчивал школу, бизнес мужа процветал, и Люба забыла, что значит «тянуть до получки», перехватывая у знакомых взаймы. Хотя она по-прежнему работала в школе и получала копейки за свой нелегкий труд, вопроса об увольнении никогда не возникало. Один раз, правда, Игорь заикнулся об этом, мол, не отдохнуть ли ей годик-другой. Но непрерывность стажа — эта притча во языцех еще со старых времен — стала главной причиной отказа от заманчивого предложения.

В тот злополучный вечер Игорь позвонил и сказал, что задерживается для важных переговоров с заказчиком. Только Люба положила трубку, ворча про себя, что назревает очередной скандал и сегодня вряд ли стоит ждать мужа, как вновь раздался звонок. Женский голос торжествующе спросил: «А вы знаете, где сейчас Игорь Алексеевич?» Люба растерялась и ответила односложно, мол, нет. Тогда женщина на том конце провода со злым ехидством зачастила: «Ну разумеется. Жена узнает в последнюю очередь. Такова селяви. Вы бы, дорогая, Любовь Антоновна, меньше по модным магазинам бегали, а больше за мужем следили. А то приберут его к рукам вместе с денежками, тогда не до моды будет. На учительскую зарплату по магазинам не разбежишься».

Люба не успела ничего сказать, как в трубке раздались короткие гудки. Она не спала всю ночь. Хорошо еще, что уроков на следующий день у нее не было. Утром позвонил Игорь и сообщил, что он уже на работе и дома будет в пять часов. Любе хотелось накричать на него, устроить бурную сцену, высказать все, что ей пришлось пережить этой ночью, но она сдержалась. Весь день она готовила «речь», перекраивая ее на все лады. В ней было все скопившееся за последние годы: ночи без сна, тревога за его жизнь, безразличие Игоря к ее переживаниям, дурной пример для сына, в воспитании которого уже десять лет отец не принимает участия, и еще многое другое. Но главным, оставленным «на десерт», ради чего затевался весь сыр-бор, была, конечно, вчерашняя новость. Как только ее мысли доходили до этого финала, у Любы слабели ноги, под ложечкой начинало сосать, из рук падал нож, которым она резала яблоки для компота. Владик, забежавший домой, чтобы перекусить перед тренировкой — он занимался восточными единоборствами, — о чем-то спрашивал мать, но не добился вразумительного ответа. Она рассеянно смотрела мимо него, отвечала невпопад, и он, махнув досадливо рукой, решил, что у матери крыша отъезжает из-за этих головорезов-семиклассников, у которых она была классным руководителем.

Владик вообще рос независимым, самоуверенным, не знавшим сомнений и каких-либо преград в достижении цели. Он сам записывался в те секции, которые ему нравились, пропускал уроки по предметам, которые его не интересовали, а Любе потом приходилось уговаривать учителей принять у Владика что-то вроде зачета, чтобы за год вышла хотя бы тройка. В свою комнату он никого не впускал. Она походила на комнаты многих его ровесников по стандартному набору вещей: аудио, видео, компьютер, гитара, постеры с рок-группами и «крутыми» спортивными авто.

Как-то зимой — он учился еще в девятом классе — Владик примчался на большой перемене домой и с порога, запыхавшись от бега, попросил мать достать из его письменного стола тетрадь по алгебре.

— Скорей, мам! У нас контрольная! Если опоздаю, Эмма меня слопает.

Люба впопыхах открыла тумбочку письменного стола и вывалила все, что лежало в верхнем ящике, на пол, тетрадь по алгебре схватила и сунула ее сыну. Закрыв за ним дверь, пошла обратно, чтобы навести порядок. Складывая тетради, она наткнулась на пакетики с презервативами. Немного оправившись от шока, вызванного этой находкой, Люба судорожно, оглядываясь на дверь, словно шпионка из кино, перетряхнула все содержимое тумбочки. Нельзя сказать, что обыск оказался безрезультатным. В ее руки попали игральные карты с такой откровенной порнографией, что на пятой или шестой карте с ней началась настоящая истерика. Люба с силой отшвырнула от себя колоду, и карты разлетелись по всей комнате. Лишь часа через два, благодаря выпитой валерьянке, она смогла успокоиться и сложить вещи сына.

В спальне, когда Игорь лег с книгой, чтобы на сон грядущий перехватить страницы три-четыре, Люба завела «серьезный» разговор об их «окончательно развращенном сыне» и о тех «ужасах», которые их ждут впереди.

— Это будет СПИД или еще что-нибудь похлеще! — трагически заламывая руки, закончила Люба.

Реакция Игоря была неожиданной: он с недовольной миной отложил книгу и проворчал:

— Хотя бы дома я могу отдохнуть от всего этого негатива? Ну что ты, как наседка, всполошилась? У парня период гиперсексуальности. Сейчас все они помешаны на сексе. Но заметь, на безопасном сексе! Его похвалить надо за такую осторожность, а не в обморок падать. А карты… Ну и что? Подумаешь, порнография! Да я, если хочешь знать, еще раньше, чем Владик, такие картинки разглядывал. Старший брат Витьки Монина из загранплавания порножурналы привозил. Ну-у и все пацаны с нашего двора до дыр эти журналы «зачитывали».

— Хм! Читатели! Ну и что ты этим хочешь сказать? Что такое, с позволения сказать, «чтение» вполне безопасно?

— Началось! Ты только без этих… Без своих педагогических ноток. Ладно?

— Хорошо. Но… Игорь! Ведь у нас один-единственный сын. Неужели тебе все равно, что у него в душе и в голове творится?

— Нет, конечно не все равно. Но мне кажется, что парень у нас растет нормальный. Учится сносно. Занимается спортом. По улицам с ножом и наркотой не ходит.

— Еще этого не хватало!

— Вот-вот. А ты посмотри, что нынче происходит в молодежной среде! Да не тебе это говорить — ты сама в этой самой среде с утра до вечера. Сколько наркоманов в вашей школе выявили?

— Двадцать человек. Но это те, кого с поличным поймали. Директор считает, что их на порядок больше.

— А я что говорю! Вот где беда так беда! А тут какие-то резинки. Делов-то! Кстати. Ты ничего такого за ним не замечала?

— Чего «такого»?

— Например, глаза осоловевшие или… Что там еще? Возбужденность, веселье неуместное… А руки! Руки ты у него видела?

— Господи, Игорь! Что ты говоришь?

— Я знаю, что говорю. Так видела или нет?

— Видела. Вчера из ванной вышел. Вроде все чисто. Следы уколов я бы заметила.

— Фу ты! Черт-те что в голову придет. Вот что значит — взрослые дети.

— Да какой он взрослый? Мальчишке пятнадцать лет, а уже все успел, все познал. Что дальше-то?

— Успокойся. Все о’кей будет. Остепенится. Поймет, что жизненные ценности не только те, что в трусах. А есть еще карьера, служение делу, семья.

— Вот именно. Семья! Только как он это поймет, если его родной отец до сих пор не понял!

— Что ты хочешь сказать? Что я плохой семьянин?

— Я бы сказала, не очень хороший.

— Та-а-к. Начинается. Как это у тебя здорово выходит! Вроде с сына завела речь, а потом раз — и на меня свернула. Значит, я плохой. Пью, гуляю, денег в дом не ношу, на сына наплевал…

— Боже мой, Игорь! Как ты любишь утрировать, переиначивать мои слова!

Тогда в спальне они поругались не на шутку и на следующий день не разговаривали друг с другом. Вскоре все утряслось само по себе, но у Любы остался осадок в душе. С тех пор она больше не заводила с мужем разговоров о воспитании сына. Все, что ее волновало и тревожило в поведении Владика, она держала в себе. Если возникали проблемы, старалась справляться с ними сама, не посвящая в них Игоря. К университету характер Владислава сформировался, и многое в нем было не по душе матери.

Итак, она ждала мужа к пяти часам и готовила свой монолог.

Игорь пришел в половине шестого и сразу же закрылся в ванной, так что начало было смазано. Люба успела произнести только первую фразу: «Мы давно не говорили по душам, Игорь!» Но уже от ничего не значащих слов Игорь сморщился как от лимона и поспешил запереться в ванной, буркнув на ходу: «Потом. Я приму душ». Но и после душа Любе никак не удавалось приступить к намеченному плану. К тому же она помнила прописную бабью истину: с голодным мужиком говорить — все равно что с волком в прятки играть. «Накормлю, тогда и поговорим», — думала Люба, наливая мужу грибной суп. Игорь ел молча, уткнувшись в тарелку, ни разу не взглянув на суетящуюся рядом жену. Она поставила на стол две чашки с душистым чаем и вазочку с его любимым печеньем и села напротив мужа. К своему чаю она не притронулась, ждала, когда Игорь закончит этот не то обед, не то ужин. А он не спешил. Допив одну чашку, тут же налил себе вторую. Он хрустел печеньем и глядел в синее от вечерних сумерек окно.

«Думает о чем-то. Наверное, о ней», — подсыпала соли на свою рану Люба.

Вдруг он прямо, в упор посмотрел ей в глаза. Люба смутилась, но глаз не отвела. Может, ей почудилось? Нет, к сожалению, не почудилось. В его взгляде сквозила стыдливая незащищенность, как у ребенка, нечаянно разбившего вазу. Женским чутьем Люба поняла: «Виноват!» А взглядом прощенья просил. Нет, не прощенья, а пощады. Но не потому что раскаивается, а просто боится. Боится скандала, разоблачения, унижения мужской гордости. Она тряхнула головой: «А вот не будет тебе пощады! Почему такая несправедливость на земле? Праведник грешника должен жалеть. А меня кто пожалеет? Ведь мне во сто крат горше! Это меня обманули! Над моими чувствами надругались! Мою кровь выпили без остатка. Вот я теперь какая — оплеванная, выброшенная за ненадобностью, выставленная напоказ к позорному столбу».

Ах, эта сладкая боль самоуничижения! Чем сильнее и ярче находились образные сравнения, тем легче становилось на душе.

— Игорь, — начала Люба голосом трагической актрисы, — мне все известно. Кто эта женщина?

— Но ведь тебе все известно, — усмехнулся он одними губами, не меняя выражения глаз. — Зачем спрашивать?

Люба не ожидала такого циничного ответа. Все что угодно, но только не эта холодная усмешка! Она отшатнулась, словно получила пощечину, задохнулась, растерянно уставилась на мужа, не зная, что говорить и делать дальше. Она не догадывалась о его душевном смятении. Показное спокойствие, с которым Игорь помешивал в чашке остывший чай, давалось ему большой ценой.

На самом деле жена застигла его врасплох. Он не был готов к отражению атаки. Откуда она узнала? Кто этот информатор, мать его! Если кто-то из своих, то он камня на камне не оставит, сотрет в порошок болтуна. Нет, свои не будут, слишком дорожат местом.

Значит, их видели в ресторане. Или в Австрии, на горном курорте, куда они с Викой ездили месяц назад. Любе он тогда наврал, мол, летит на выставку современных стройматериалов, возможны контракты непосредственно с производителями, нельзя упускать такой шанс.

Это была неделя в буквальном смысле небесного рая. Из окна их номера открывался великолепный вид: вершины гор с нанизанными на них белыми облачками на фоне ярко-бирюзового неба!

Работавший уже много лет как вол, без отпуска и даже нормальных выходных, Игорь расслабился, размяк, забыл обо всем на свете. Он по-ребячьи радовался лыжным прогулкам, фуникулеру, урокам инструктора, первым скромным успехам на небольших спусках. По вечерам в уютных ресторанчиках они пили хорошее вино, много танцевали, болтали о русской живописи, а потом уходили к себе в отель и занимались любовью. Вика была искусницей по этой части.

Погожим утром, накануне отъезда, загорая в солярии на крыше отеля, он неожиданно подумал: «Как было бы здорово отдохнуть здесь с Любой». Он даже зримо представил жену, поднимающуюся вон по той лестнице и медленно идущую к нему, слегка смущенную от посторонних взглядов. Конечно, у нее нет Викиной фигуры и стильности. Да и что сравнивать! Вика в два раза моложе. Но вот ведь какая штука! Ему сейчас, сию минуту остро захотелось увидеть Любину застенчивую улыбку, услышать ее такой родной голос. Он застонал от этого желания и, чтобы избавиться от нахлынувших чувств, перевернулся на лежаке. Вика, истолковав по-своему его телодвижения, предложила пойти в бассейн, мол, ему повредит такое количество ультрафиолета.

Уже в самолете, прикрыв глаза и делая вид, что спит, Игорь задумался. Нет, он ни в чем не раскаивался. Все было прекрасно! Вика — идеальная любовница, мечта любого нормального мужика. Ему просто необходимы эти романтические передышки для поддержания физического тонуса, мужского либидо и психического равновесия. Жена не в состоянии обеспечить такую поддержку. Не потому что она какая-нибудь стерва или дура. Просто… Он поймал себя на постоянной озабоченности тем, что с Викой он должен быть великим любовником. А с Любой?

При воспоминании о Любе вся его логически выстроенная теория о тонусе и прочем либидо разлетелась в пух и прах. Рядом в кресле сидела молодая красавица, с которой он занимался первоклассным сексом, но, странно, так и не ставшая по-настоящему близким человеком. А к той, что бродила сейчас по московской квартире в халате и стоптанных тапочках, тянуло так неудержимо, что если бы отменили рейс из-за плохих метеоусловий, то, наверное, помчался бы на автобусе, автостопом, пешком, на чем угодно, лишь бы скорей увидеть ее лицо.

Сидя на темной кухне — никому из двоих не приходило в голову включить свет, — Игорь страдал оттого, что не мог сказать Любе о вчерашнем разрыве с Викой: в ресторан они ходили на прощальный ужин. Он не мог сказать и о том, что не представляет своей жизни без нее, без Любы. Она все равно бы не поверила, а этими признаниями он не утешил бы ее, а, наоборот, причинил дополнительную боль.

Так и сидели в тягостном молчании, пока не пришел Владик.

Сын давно замечал неурядицы между родителями. Хотя к их частым ссорам он привык, но то, что происходило в последнее время, было не похоже на обычную размолвку по какому-нибудь пустяку. Он это чувствовал и по-своему переживал. Он уже вырос и не требовал от родителей особого внимания, напротив, его устроило бы их безразличие, полное невмешательство в его дела. Но тяжелая атмосфера семейного конфликта вносила определенный дискомфорт в его молодую жизнь. Исчезали беззаботность и легкость существования, возникало неосознанное чувство вины, как будто кто-то требовал от него самостоятельности, смелости и ответственности, а он не был готов к этому, да и попросту не хотел ни во что вникать. Владик старался избегать общества родителей в моменты накала страстей, будь то перебранка или ледяное молчание, когда отец и мать тщательно «не замечали» друг друга, сидя по вечерам перед телевизором. Нельзя сказать, что Владислав сильно страдал, принимая близко к сердцу родительские раздоры. Они частично лишали его внутреннего равновесия, то есть нарушали взаимосвязи в его мире, но мир родителей его мало интересовал. Он был только фоном, антуражем, декорацией для спектакля, в котором главная роль принадлежала ему. «Эмоционально сдержан», — написала в характеристике его классный руководитель. Люба, зная своего сына, горько усмехнулась над этой формулировкой. Ей припомнилась зима, когда она тяжело заболела, слегла с высокой температурой. Встал вопрос: кто будет ухаживать за больной? У Игоря в этот момент была запарка в делах, он буквально не вылезал со своих объектов, сдача которых могла сорваться по ряду причин. Вся надежда была на Марию Владимировну. Но и она, как на грех, расхворалась — обострились хронические болезни. Владик догуливал первую неделю каникул. Он уходил из дома после обеда и возвращался за полночь. А по утрам отсыпался.

После ухода врача, назначившего амбулаторное лечение, так как Люба категорически отказалась лечь в больницу, Игорь заторопился на работу. Уже в дубленке и шапке он вернулся из прихожей к жене, сурово сказал:

— За лекарствами сбегает Владик. И вообще. Здоровый лоб, пора на себя брать ответственность. Хватит в бирюльки играть!

С этим и ушел на свои «объекты». Даже не удосужился за весь день позвонить, узнать о ее самочувствии. А Владик, едва заглянув к матери и пообещав купить лекарства, исчез надолго. Люба не утерпела, встала и на ватных ногах, как будто проваливаясь и увязая в глубоком снегу, по стенке дотащилась до кухни. Владик сидел за столом в наушниках от плеера и ел яичницу, постукивая пяткой в такт музыке. Он не сразу заметил мать, привалившуюся к косяку и, словно рыба, хватающую ртом воздух.

Сын все же сходил в аптеку. Не раздеваясь, прошел в спальню, выгрузил все коробки и склянки на тумбочку, беспечно затараторил:

— Мне к Димону надо, мам! Переписать кое-что. А то отдаст кассету кому-нибудь, потом не дождешься. Ну, я пошел. А ты лечись. Хорошо?

Через час приехала Мария Владимировна.

— Так и знала, что твои мужики бросят тебя одну-одинешеньку. Охо-хо! Засранцы они у тебя, вот кто!

Кряхтя и охая, она пошла на кухню, сварила клюквенный морс и напоила им Любу. Потом открыла дверь медсестре, пришедшей сделать укол. А когда Люба уснула, сидела с ней у изголовья, осторожно промокая салфеткой выступившую испарину. Так и выходила старая мать свое несчастное великовозрастное дитя. А уж после слегла сама, да так основательно, что пришлось ее везти на «неотложке» в больницу под капельницей.

Люба вздрогнула от неожиданно прозвучавшего голоса над самой головой: «У вас свободно?» Она подняла глаза и приветливо улыбнулась пожилой женщине с большой сумкой-коляской в руке.

— Да-да. Пожалуйста.

Женщина села рядом с Любой, пристроив возле ног свою сумку, набитую доверху яблоками.

— Вот… С дачи еду, — завела она обычный для пассажиров электрички разговор. — Компот сварю на зиму. А мужу яблочный пирог испеку. Все мужчины с мясом пироги любят или с рыбой, а моему — с яблоками подавай. Ребенок малый, да и только!

Она тихонько смеялась мелким смешком, отчего на ее загорелом круглом лице обозначились многочисленные морщинки. По всему было видно, что она любит своего «малого ребенка» и на дачу за яблоками ездила ради него.

— Мне соседка по даче посоветовала в яблочное варенье рябины добавить. Рвать ее надо после первых заморозков, когда она обмякнет и слаще станет, — продолжала говорить женщина мягким, грудным голосом.

— И я варю с рябиной, — ответила Люба, чтобы как-то поддержать разговор.

— И вкусно?

— Мне нравится. Оно такое… слегка с горчинкой получается, и по цвету нежно-розовое.

— Надо попробовать. В другой раз поеду — нарву рябины. У нас за участком сразу лес начинается, там чего хочешь нарвать можно. И калина, и рябина, и черемуха растет…

Женщина умолкла и стала смотреть в вагонное окно. На ее лице так и осталось добродушно-ласковое выражение, с которым она говорила о муже и его любимом яблочном пироге.

Люба с завистью посмотрела на эту немолодую и не очень красивую женщину, полную, с натруженными руками, безмятежную в своем тихом счастье, и ей нестерпимо захотелось заплакать, закричать на весь вагон, но она сдержалась и вновь ушла в свои воспоминания.

А что любил Игорь? Что было его кулинарным пристрастием? Люба задумалась, перебирая одно за другим блюда, которые готовила сама, и те, что они заказывали в ресторанах, но какого-то особенного, такого, как этот «яблочный пирог», не могла выделить. Хотя нет! Как же она забыла? А селедка «в шубе», по выражению Игоря! Да, да! Селедка под тяжелым грузом вареных овощей, щедро политых майонезом. Обязательная закуска на всех домашних вечеринках. И даже в гостях за столом он тянулся в первую очередь к тарелке со свекольной горкой, внутри которой находилось такое аппетитное селедочное филе. Правда, в последние годы их совместной жизни, когда появилась новая традиция отмечать дни рождения в ресторане, никакой селедки «под шубой» в меню не было. Однажды официант презрительно фыркнул на вопрос об этом блюде, мол, закусок из прошлого кухня не готовит. И предложил на выбор ряд салатов с мудреными названиями.

«Закуски из прошлого»… Этого официанта, наверное, и в проекте не было, когда готовились все эти закуски, изобретенные в условиях тотального дефицита, когда народ не был искушен в японских, французских и прочих изысках.

Люба вспомнила их первый год после свадьбы. Они жили в общежитии, так как принципиально не хотели быть под крылом родителей. Да и где там было жить? У Любиных родителей маленькая двухкомнатная квартира с совмещенным санузлом, у матери Игоря и того хуже — однокомнатная в двухэтажном деревянном доме, построенном еще до войны, на самой окраине, откуда на работу ездить пришлось бы по два часа. СМУ, в котором после института работал Игорь, выделило молодоженам комнату в старой, обшарпанной общаге. Они были рады своему первому жилью и не обращали внимания на щелястый, давно не крашенный пол, на жуткий холод зимой из-за плохо пригнанных рам, на шумных соседей, до утра хлопавших дверями, бренчавших на гитаре или врубавших на полную мощь телевизор. Люба, помыв после ужина посуду и умывшись сама, дрожа от холода, скидывала с себя старенький лыжный костюм и с ледяными руками и ногами забиралась к Игорю под одеяло. Его тепла хватало на двоих. Припав к нему всем телом, она чувствовала, как от него идет горячая волна, и смеялась повторяющейся каждый раз шутке:

— В стародавние времена тебя бы опускали в молоко, чтобы оно не прокисло.

Или был второй вариант:

— Ой, смертушка моя пришла! Где косу-то оставила?

Он крепко обнимал ее и не отпускал, пока она не согревалась. Первое время они и не спали толком-то. Виной тому были не только любовь и секс, молодой, горячий. Отдыхая после любовных утех, они мечтали о будущем. Причем все их мечты в конечном счете сводились к одному. Им обязательно, во что бы то ни стало, необходимо побывать в поленовской усадьбе на Оке. Игорь, бредивший русскими художниками-пейзажистами, особенно Левитаном и Поленовым, заразил этой идеей Любу. Вооружившись картой, они выстраивали маршрут предстоящего путешествия, согласно которому им пришлось бы не только ехать поездом, плыть по реке, но и идти пешком. По пути решили ставить палатку, рыбачить, собирать грибы-ягоды. Для этого им надо было подкопить денег, приобрести необходимое снаряжение и, дождавшись первого отпуска, двинуть в Тульскую область.

Но жизнь распорядилась по-своему. Первый отпуск у Любы был летом, а Игоря не отпустил начальник участка, мол, летом самая напряженка в строительстве, пойдешь в конце октября. В Сочи еще бархатный сезон можно захватить. «Да не надо мне вашего Сочи!» — в сердцах крикнул Игорь и вышел из конторки, хлопнув от души фанерной дверью. А на будущий год появился Владик, к тому же Игорь, назначенный начальником участка, сам отлично понимал «нереальность» летнего отпуска, когда по швам трещал график сдачи нового корпуса института.

Так и не воплотилась их «мечта-идея», осталась несбывшейся сказкой, грустным воспоминанием о лучшем в их семейной жизни времени.

Ох, Игорь! Скажи, что ты получил в итоге от этой сумасшедшей гонки за удачей? Неужели счастье? Или всего-навсего сытое существование, граничащее с пресыщенностью? Или моральное удовлетворение, за которым только пустота и цинизм? В самом деле, это какое-то безумие, охватившее людей твоего круга. Ты стал невольным участником соревнования за самую «крутую тачку», за самый престижный район проживания, за самый роскошный особняк… Ты даже стал чемпионом еще в одной номинации — «самая молодая и красивая жена».

О существовании Стеллы Люба узнала на одной из корпоративных вечеринок, проводившихся, как обычно, в ресторане. Уже выпили по второму тосту, когда в зал вошла высокая, стройная шатенка в темно-изумрудном платье на бретельках. Она грациозно прошествовала к столу и села с противоположной от них с Игорем стороны. Люба вдруг увидела, как напрягся Игорь, как он старался не смотреть на эту девушку. Но тамада, разбитной парень, работавший у них дизайнером, вдруг вскочил, подбежал к девушке и, подняв ее за локоток, представил собравшимся:

— А это наша новая сотрудница, референт главы фирмы, Стелла Борисовна Ласкина. Прошу, как говорится, любить и еще раз любить!

Все одобрительно зашумели. Раздалось несколько реплик: «А мы уже знакомы. Неделю вместе работаем». Люба шепнула Игорю:

— Красивая девушка. А ты не говорил, что у тебя новая помощница.

— Боже мой! Какое неординарное событие! Да у меня десять человек в этом году сменилось. Вот и бывшего референта пришлось турнуть. Дурак и лодырь оказался. Посмотрим, что эта из себя представляет. Взял ее с испытательным сроком.

Как потом оказалось, испытательный срок Стелла выдержала блестяще. Люба при этой мысли горько усмехнулась. Игорь внезапно преобразился, как внешне, так и внутренне. Похудел, стал бегать по утрам, накупил модных галстуков и сорочек. Все чаще задерживался по вечерам, объясняя это тем, что увеличились объемы заказов, фирма расширяется, много организационной работы.

Под Новый год Люба ходила по магазинам, выбирала подарки для всей семьи. Накануне она видела рекламу хрустальных статуэток, в большом ассортименте продававшихся в центре, и решила купить для Игоря какую-нибудь из этих изящных безделушек. Утомленная магазинной суетой, но в благостном настроении — купила Игорю, завзятому болельщику, фигурку хоккеиста при клюшке и шайбе — Люба стояла на эскалаторе, увозившем покупателей вниз, на первый этаж универмага. Ее глаза, безучастно скользившие по людскому потоку на соседнем эскалаторе, вдруг выхватили в толпе яркую пару: высокого, импозантного мужчину в строгом сером пальто, обнимавшего рыжеволосую девушку в норковой шубке. До Любиного сознания не сразу дошло, что это Игорь со Стеллой. Уже внизу, машинально двигаясь вместе со всеми к выходу, она почувствовала, что ноги ослабли, а в груди все сжалось так, что стало трудно дышать. На улице она остановилась, потерянно оглянулась на дверь универмага, постояла несколько секунд, но возвращаться не стала.

Вечером Игорь пришел поздно, отказался от ужина и лег спать. Люба и не пыталась в этот раз «выяснять отношения». Она походила в тот момент на купленную ею статуэтку, такую же застывшую, безмолвную, холодную.

Замороженное Любино состояние заметила ее давняя приятельница, коллега по работе, Татьяна Федоровна. Эта женщина, одна из немногих учителей, не вошла в оппозицию к «богатенькой» Любе. Дорогие Любины костюмы и пальто не вызывали в Татьяне Федоровне острой зависти и ненависти к их хозяйке. В отличие от других женщин их школы, она жила в ладу со своим самолюбием, так как никогда не претендовала на более высокий социальный статус. Сын Дима, которого она вырастила и выучила сама, без отцовской поддержки, был единственной отрадой и гордостью, а также темой для разговоров с Любой.

Татьяна Федоровна, войдя перед занятиями в учительскую, увидела стоящую возле окна Любу и поспешила к ней со своей новостью:

— Представляете, Любовь Антоновна, мой-то Дмитрий какой сюрприз к Новому году приготовил?

Она сделала паузу, ожидая ответной реакции Любы. Но та по-прежнему молча смотрела в окно. Татьяна Федоровна все же закончила фразу:

— Невесту обещал тридцать первого привести. Вот так, — вздохнула она со сдержанной радостью, — растим, растим сыновей, а они раз — и чужой женщине достаются.

И вновь Люба промолчала, лишь слегка шевельнула губами.

— Любовь Антоновна! Что с вами? Случилось что-нибудь? Директриса поди постаралась, новогодний «подарочек» поднесла? Или Семенов двоек за полугодие нахватал?

— Нет, Татьяна Федоровна. Хуже. В сто раз хуже. Что мне этот Семенов? Не хочет учиться, пусть на завод идет или на стройку — там всегда нужны руки. Сами знаете, кто там работает — одни незарегистрированные эмигранты. У меня другое на душе, — Люба села за ближайший стол, — такое тяжелое, почти неподъемное, что…

Люба махнула рукой и заплакала. Татьяна Федоровна села напротив и сочувственно положила свою теплую ладонь на Любины руки. И Любе захотелось вдруг поделиться своей болью с этой невзрачной, рано состарившейся женщиной, привыкшей к бедности, нехваткам, одинокому кукованию в старой «хрущевке».

— Мужа вчера видела в универмаге с другой женщиной, — едва выдавила из себя Люба.

— Молодой? — уточнила Татьяна Федоровна.

Люба кивнула, судорожно сглотнув.

— Эка невидаль! — с неожиданной легкостью воскликнула Татьяна Федоровна. — Вот если бы он был с ровесницей, тогда бы стоило так убиваться. А тут древняя, как мир, история. «Бес в ребро» называется. Побесится, выпустит пар и к вам вернется, как миленький. Вам надо перетерпеть, пока интрижка не исчерпает себя.

— Татьяна Федоровна! Откуда у вас такая уверенность, что это просто интрижка? Вы посмотрите вокруг! То одного пожилого мужика, то другого из семьи уводят именно соплюхи. Причем в моем случае это не какая-нибудь дурочка, у которой, кроме длинных ног, ничего нет. Его Стелла — умный помощник, отличный профессионал. И, похоже, не только в работе, — Люба промокнула платочком глаза. — Я ее хорошо рассмотрела еще в августе, в ресторане. Уже тогда я поняла, что муж неравнодушен к ней. Да и не мудрено. Фигура идеальная — придраться не к чему, золотистый загар, густые ярко-каштановые волосы. Специально зеленое платье надела, чтобы подчеркнуть эту свою золотистость и каштановость. Словом, роковая женщина! Ее и девушкой-то назвать язык не поворачивается. Есть в ней такое, знаете, таинственное начало, на которое мужчины, как пчелы на мед, слетаются.

— Ну расписали! Прям Настасья Филипповна, да и только! — усмехнулась Татьяна Федоровна.

— Она и есть. Я впервые такую видела. Красивых много, а таких, как она, единицы.

— Да-a. Тогда это серьезно, Любовь Антоновна. А она, конечно, влюблена в Игоря по уши? В такого трудно не влюбиться.

— Откуда мне знать, что у нее на уме? На вид она не из тех, кто легко теряет рассудок.

— Тогда не знаю, что и посоветовать. Может, разводом попугать? Мужчины трусы в большинстве своем. Боятся ломать стереотипы, привычный ход вещей. Скажите ему, что подаете на развод. А там — действуйте по обстоятельствам, как говорится.

— А вдруг он с радостью вцепится в мою идею? Может, он только и ждет удобного случая?

— Тогда не о чем жалеть. Силой удерживать чужого уже человека — себя унижать, превращаться в жалкую собачонку, путающуюся под ногами.

— Ну, вы скажете! — возмутилась Люба. — «Собачонку»! Да что я!

Она подошла к трюмо, стоящему в углу учительской, стала разглядывать себя со всех сторон.

— Неужели я совсем старуха? — с надеждой в голосе спросила Люба.

— Да ведь я образно выразилась. Простите, если обидела, Любовь Антоновна! Какая вы старуха? Вон какие у вас ноги стройные, и вообще… Да хоть Ложкина нашего спросите!

Как на притчу, в учительскую вошел учитель физики Ложкин и с интересом оглядел раскрасневшуюся возле зеркала Любу.

— Что тут у вас, милые дамы? Примерка нового платья? Я не помешал?

— Нет, нет, Григорий Иванович! — заторопилась Татьяна Федоровна. — Вы очень кстати! Вот скажите, пожалуйста, какой вы находите Любовь Антоновну?

— То есть что значит — «какой»? — растерялся Ложкин. — В каком смысле?

— В прямом.

— Татьяна Федоровна! — смутилась Люба. — Прекратите! Не слушайте ее, Григорий Иванович! Это неудачная шутка.

— Никакая это не шутка! Я вполне серьезно спрашиваю. Григорий Иванович, ведь красивая у нас Любовь Антоновна? Правда? И очень молодо выглядит.

— Татьяна Федоровна! — воскликнула Люба.

— Ну-у… — теперь уже смутился Ложкин, втайне давно симпатизировавший Любе. — Вообще-то я согласен с вами, Татьяна Федоровна. Выглядит она, как говорится, на все сто.

— А можно в нее влюбиться? — не унималась Татьяна Федоровна, вошедшая в азарт.

— Хм, — кашлянул Ложкин, — я думаю, можно. А что это вдруг…

— Это социальный опрос, — ляпнула Люба. — Не придавайте значения.

— А-а-а, — протянул озадаченный Григорий Иванович и поспешил выйти из учительской.

Женщины переглянулись и неожиданно расхохотались.

Люба, вспоминая тот эпизод в учительской, с благодарностью подумала о Татьяне Федоровне: она помогла ей справиться со стрессом. Разумеется, вытянутые из Ложкина «признания» не имели сколько-нибудь серьезного значения. Она понимала всю комичность той сцены с растерявшимся Григорием Ивановичем, и все же искру в ее душе Татьяна Федоровна зажгла. Искру уверенности в себе, в своей женской силе, в том, что надо жить дальше, несмотря на катастрофу, разметавшую на мелкие кусочки ее прежнюю жизнь, ее сердце, ее былое мироощущение. Конечно же, и их развод, и женитьбу Игоря на молодой женщине Люба переживала долго и болезненно, но не сломалась, не унизилась до публичных скандалов. Вольно или невольно ей помогла в этом все та же Татьяна Федоровна. Однажды она пригласила свою коллегу на свадьбу Димы. Люба поначалу отнекивалась, ссылаясь на головные боли и прочие недомогания, но потом уступила настойчивым уговорам. Купив в подарок роскошное одеяло на гагачьем пуху, поехала на торжество.

В дешевом кафе, что прилепилось к девятиэтажке в одном из спальных районов, народу собралось много. Молодежь, в основном студенты — однокашники жениха и невесты, шумно веселилась, неукоснительно, согласно сценарию, выполняя все эти кражи невесты и подметание «мусора», а старшее поколение почти не выходило из-за стола. Сгруппировавшись по три-четыре человека, стараясь перекричать рев динамиков, разговаривали о детях, внуках, заработках, «дураках-политиках, доведших народ до нищеты».

Люба сидела одна, если не считать чьей-то бабушки неподалеку, кротко взирающей на гостей, время от времени охающей и всплескивающей руками, когда кто-нибудь из студентов, танцуя, выдавал особенно крутое коленце. Из-за ужасного шума Люба не сразу расслышала мужской голос: «Разрешите пригласить вас на танец?» И только прикосновение чьей-то руки к ее плечу заставило Любу оглянуться. За ее стулом стоял коренастый, широкоплечий мужчина в белой рубашке, без пиджака. Она встала, а мужчина предупредительно отодвинул стул. Он повел ее на середину зала, к танцующим, но не за локоть, как обычно, а держа ее ладонь в своей, широкой и очень теплой, даже горячей. Именно эта деталь взволновала Любу, сделала ее немного скованной. Деликатно, даже несколько церемонно мужчина заключил Любу в объятья и неожиданно умело закружил в вальсе. Она едва успевала за ним. Ей пришлось весь танец продержаться на цыпочках, чтобы вовремя реагировать на движения партнера и не встать ему на ноги. К тому же она видела боковым зрением, с каким любопытством смотрели на них гости, и потому боялась ударить лицом в грязь. Ей было бы досадно не столько за свою неуклюжесть на глазах у всех, сколько за то, что подумает о ней этот странный мужчина, неизвестно откуда взявшийся на этой чужой для нее свадьбе. Она и не замечала его до того момента, пока он не пригласил ее на вальс.

Музыка умолкла, и мужчина, вновь сжимая Любину ладошку в своей, повел ее к столу. Усадил, поблагодарил за танец и исчез. Люба, как бы невзначай, несколько раз оглянулась, ища глазами своего партнера, но так и не увидела. Столы были сдвинуты буквой «П» и, очевидно, его место было где-то за ее спиной, на противоположной стороне. Она хмыкнула про себя: «Даже не представился, тоже мне, таинственный незнакомец!» и посмотрела на свою ладонь, которая все еще хранила тепло его руки. Два следующих танца она просидела на пару со старушкой — никто ее не приглашал, незнакомец тоже не появлялся. Люба поймала себя на том, что ее поведение неестественно: как-то залихватски пьет непривычную для нее водку, громко смеется над плоскими шутками соседа напротив, чересчур бойко и назойливо ухаживает за старушкой, совсем оглохшей от грохочущей музыки. Люба сердито одернула себя, мысленно обозвав дурой, безжалостно вынесла вердикт: «Это я из-за него. Стараюсь привлечь внимание. Идиотка!» Она решила немедленно уйти. Дождавшись очередного танца, когда начались всеобщий гвалт и суета, Люба пошла в фойе. А там неожиданно столкнулась с таинственным незнакомцем. Он стоял возле раздевалки и курил. Люба опустила глаза и протянула гардеробщику номерок. Ей подали шубу, шапку и сапоги. Она, неловко присев на скамейку, стала надевать сапоги. Ей казалось, что мужчина в упор разглядывает ее, и оттого ее движения были нервными, торопливыми. Как назло, молния не застегивалась. Люба рывком несколько раз попыталась сдвинуть собачку с места, но тщетно. Кончилось тем, что язычок замка оторвался. Люба растерянно смотрела на бесполезный теперь кусочек железа, лежащий на ладони, не зная, что делать дальше. Вдруг незнакомец оказался буквально возле ее ног. Он стоял перед ней на одном колене и деловито осматривал сломанную молнию.

— У вас есть шпилька? Или заколка какая-нибудь?

— Шпилек нет. Вот только брошка.

Люба с трудом отцепила от блузки золотую брошь. Мужчина взял двумя пальцами дорогую вещь, слегка повертел ее, разглядывая, произнес с сожалением:

— Хороша! Как бы не поцарапать.

— Наплевать. Не идти же по городу в таком виде.

Мужчина поднялся, с улыбкой обратился к гардеробщику, застывшему за своей перегородкой с безразличным видом:

— Друг! У тебя наверняка инструмент какой-нибудь имеется. Не одолжишь на пару минут?

«Друг», по виду запойный пьяница, с сизым носом и дряблыми, в красных прожилках щеками, пожал плечами, выпятив нижнюю губу, и уставился опухшими глазками на чересчур нахального гостя. Но тут же вдруг засуетился, начал что-то разыскивать в ящике своего стола. Вскоре в его дрожащей узловатой руке оказались отвертка и плоскогубцы. Незнакомец взял их с такой обезоруживающей улыбкой, что гардеробщик тоже в ответ осклабился, с трудом растянув отвыкшие от улыбок губы. Люба про себя отметила, что перед харизмой незнакомца не могут устоять даже такие выхолощенные злодейкой-судьбой типы, как этот гардеробщик.

С помощью плоскогубцев молния была быстро застегнута. Размякшая от неожиданной мужской заботы, Люба благодарно протянула руку и представилась:

— Любовь Антоновна.

Мужчина серьезно, на этот раз без своей фирменной улыбки, заглянул в Любины глаза, взял ее ладонь своей ручищей, поцеловал, а точнее, прикоснулся к ней губами и тихо произнес:

— Александр Иванович. Можно мне проводить вас?

От этого прикосновения и тихого, чуть хрипловатого голоса Люба вспыхнула, опустила ресницы и лишь кивнула в ответ, а потом отвернулась к окну, застегивая непослушными пальцами пуговицы шубы. Александр Иванович не заставил себя долго ждать. Он быстро надел дубленку и шапку, услужливо поданные гардеробщиком, и, подойдя к двери, распахнул ее перед Любой:

— Прошу!

Они молча шли по ночной улице, скупо освещенной неоновыми фонарями. В конусах их света кружили снежинки, сверкая и переливаясь, словно бриллианты.

Люба заговорила первой. Ей не давало покоя то, что дубленка спутника была нараспашку и при порывах ветра ее полы разлетались в стороны.

— Александр Иванович! Сегодня, по-моему, не очень жарко.

Его голос с легкой хрипотцой прозвучал как музыка:

— Не беспокойтесь обо мне. Я ведь фермер. Ко всему привыкший. Целыми днями на свежем воздухе.

— Как интересно! Впервые встречаю человека такой профессии.

— Хм. Ну, профессия не профессия… По ходу пьесы, как говорится, пришлось обучаться. Вообще-то, по специальности я судовой механик. На торговых судах ходил. Пять лет, как сошел на берег, ну и стал на якорь в своей родной деревне.

— А хозяйство у вас большое?

— Как сказать… Сотня бычков, да молочная ферма на сорок голов.

— По-моему, это много. Я вот помню бабушкину корову. Сколько с ней одной было хлопот, а тут — сорок. С ума сойти!

— Но я же не один.

— Наверное, у вас семья большая?

— Как раз наоборот. Один как перст. Если не считать родню по отцовской линии. Да вы их всех видели на свадьбе. С женой мы расстались еще в Мурманске. Нашла она себе одного… кхм, пока я, значит, по загранплаваньям туда-сюда мотался…

Он крякнул и, постучав себя по карманам, достал пачку сигарет. Закурив, спросил:

— А вы, извиняюсь, москвичка?

— Да.

— Вон в том доме, значит, мы, родственники невесты, и остановились всем табором. У ее родителей.

Он показал на одну из семнадцатиэтажек, стоящих в безликой шеренге, словно костяшки домино на столе.

— Вам повезло. Вы уже пришли. А мне еще час добираться до дома.

— Да неужели вы подумали, что я брошу вас одну? Посреди ночи? Что я, похож на идиота?

Они с трудом поймали такси, и потом, сидя бок о бок на заднем сиденье «Волги», неловко молчали всю дорогу. Ее позабавило это чувство неловкости: «Восьмиклассница, да и только! И он хорош! Как на первом свидании — нескладный, бестолковый…»

А на майские праздники он пригласил ее к себе, в деревню. Сойдя с электрички, она села в видавший виды УАЗик и всю дорогу, до самой деревни терзалась сомнениями. Зачем едет? Что у нее общего с ним, грубоватым деревенским мужиком, интересы которого сводятся в основном к надоям, привесам и кормам? Но тут же одергивала себя, ругая за ханжество и интеллигентскую спесь: «Это у меня учительские замашки — всем давать оценки, все раскладывать по полочкам и мерить собственным аршином. Как я это ненавижу в коллегах, а сама, получается, нисколько не лучше их».

Увидев его на весенней лужайке возле дома, вышедшего ей навстречу, улыбающегося, трогательного в своей простоте и открытости, Люба вдруг ощутила горячую волну желания. Она даже испугалась своей страсти. Внутри у нее шла борьба между сердцем и рассудком. Ее природная сдержанность, которую многие принимали за холодность, победила и в этот раз, но не настолько, чтобы обмануть Александра. От него не ускользнули ее волнение, смущенная радость, искорки в глазах.

Именно это мгновение запомнилось ей особенно ярко — вот он шагает ей навстречу, большой, сильный. На нем красная ковбойская рубашка в крупную клетку, синие узкие джинсы, заправленные в резиновые сапоги. Он что-то говорит и улыбается. Боже! Потом она винила во всем эту его чудодейственную улыбку. Нельзя так улыбаться женщинам! Ведь они не каменные, в конце концов!

«Ну почему я такая уродка? — сокрушалась Люба, уезжая на следующий день обратно. — В кои-то веки выпало поистине настоящее бабье счастье. Купаться бы в нем, пить его большими глотками, таять и растворяться в нем. Ан нет! Все испортила, скомкала, порвала собственными руками».

На следующее утро вдруг заторопилась домой, напридумывала кучу причин, наговорила всякой чепухи, в том числе и обидной для него. И это после ночи любви!

Эту ночь можно было сравнить лишь с теми, что были у них с Игорем после свадьбы. Да и то… Игорь был хоть и горяч, необуздан, силен, но неопытен. Тогда она, конечно, этого не понимала, не могла знать. Его неуемная энергия и молодая страсть казались ей вершиной сексуальности, знаком настоящей мужской доблести и любви. Но ведь другого у нее не было.

Она вновь и вновь переживала события той майской ночи в деревне. Поначалу был стыд. От дневной бесшабашности не осталось и следа. Даже «Рябина на коньяке» не действовала. Ее бил озноб. Она стеснялась не только самих обстоятельств, но и своего тела, своей неуклюжести в таких делах. Ей казалось, что она смешна, нелепа в этом дорогом французском белье на фоне скромного интерьера деревенской избы. Но Александр почувствовал ее душевные терзания и сумел унять их, помог забыть страхи и предрассудки. Его умелые, поначалу нежные, затем все более пылкие ласки превратили немолодую, закомплексованную женщину в желанную красавицу. Ей внушили, что кожа ее словно бархат, ступни узкие и мягкие, как у ребенка, волосы шелковые и пахнут первоцветом.

Он целовал и ступни, и колени, и родинки на животе. Она уже не сомневалась, что эти ласки искренние, что они идут от сердца, а не от холодного расчета на то, чтобы разогреть партнершу для секса. Женская интуиция подсказывала, что сейчас она и только она — единственная отрада в жизни этого человека, сильного и одновременно такого безоружного в своем счастье. Она ощущала свою власть над ним и упивалась ею. А он горячо шептал слова признания. Он говорил, в сущности, те слова, какие говорят в такие моменты мужчины своим женщинам. Но в них она видела особый смысл. Умная женщина, она принимала условия любовной игры и верила комплиментам ровно настолько, насколько они соответствовали реальности. Не слова имели для нее значение, а то, что скрывалось за ними, — глубокая признательность одинокой души, нечаянно обретшей гармонию, надежду на счастье. Она понимала, что явилась Александру в нужный час, когда его сердце, достаточно настрадавшееся, было открыто для новой любви. Впрочем, он и не скрывал этого.

Под утро, когда за окном уже отчетливо стали видны набиравшие цвет яблони, а птицы начали свою неистовую перекличку, Александр вдруг ни с того ни с сего сказал:

— Ты знаешь, в нашей школе не хватает учителей. Собственно, их почти нет, если не считать двух пенсионерок да молоденькой учительницы начальных классов, которая собралась в декретный отпуск.

— Это намек? — лукаво спросила Люба, приподняв голову с его плеча и заглянув ему в глаза.

— Ага. Своего рода предложение руки и сердца, — рассмеялся Александр, крепко прижав к себе ее податливое тело.

Но позднее, когда ехали на станцию на его УАЗике, он спросил внезапно севшим голосом:

— Люба! Так как насчет моего предложения?

Она помолчала, боясь обидеть необдуманным словом, затем осторожно сказала:

— Надо подождать. Пусть время за нас решит. Если не сможем врозь, значит, судьба быть вместе. Ты только не обижайся, Саша. Хорошо? Ведь не молодые уже — нельзя нам ошибаться.

— Хорошо, согласен подождать. Хотя и не в моих правилах — осторожничать и долго думать. — И после паузы вдруг с невеселой усмешкой не то спросил, не то вывод сделал: — Значит, испытательный срок назначила?

Любе почудился холодок в его голосе. Она искоса взглянула и заметила, как посуровел его профиль — брови нахмурились, затвердел подбородок, а возле губ легла жесткая складка.

Внутри у нее был полный разлад. Ей еще никогда не приходилось переживать чувства одновременно к двум мужчинам. Она до сих пор любила Игоря — в этом не было сомнений. Ведь даже сейчас, рядом с Александром, она вспоминала бывшего мужа и невольно сравнивала с ним своего нового знакомого. Какие они разные! Игорь — романтик, художник по мироощущению, непостоянный, увлекающийся. А Александр? Что она знает о нем? Люба вновь взглянула на Александра, сосредоточенного, казалось, только на дороге.

— Ты ничего не рассказала о своем муже, кроме того, что он бизнесмен. Какой он человек? — не глядя на Любу, вдруг спросил Александр.

Люба замерла от неожиданности. Вот те раз! Звучит банально, но он будто читает ее мысли. Причем эту его необыкновенную прозорливость она уже подметила. К примеру, вчера за ужином она много смеялась над морскими байками, которых Александр знал множество и рассказывал весьма артистично. Вдруг он умолк, виновато взглянул и задал неожиданный вопрос, тронувший ее до глубины души:

— Ты устала от меня? — и предупреждая ее возражения, не без горечи продолжил. — Вижу, что утомил. Да я и сам… Ты не думай, что я какой-то трепач. Это я от волнения. Хочу понравиться тебе.

Люба вновь засмеялась, но уже по-другому, грустно и понимающе. В ней родилась неодолимая нежность к нему. Она не стала по своему обыкновению сдерживаться и выплеснула весь запас этого неистраченного чувства на своего возлюбленного.

Ах, если бы Игорь был таким проницательным! Как часто он неверно истолковывал ее настроение!

— Ну что надулась? Я опять что-то не то ляпнул? — спрашивал ее муж, когда они гуляли по осеннему парку и ее одолевала непонятная печаль при виде голых деревьев, опавшей листвы, низкого, тяжелого от свинцовых туч неба.

Она пыталась объяснить то, что чувствовала в этот момент, но у нее не получалось, выходило какое-то нытье про плохую погоду, а Игорь раздраженно успокаивал, мол, скоро придем домой, к теплу, горячему чаю и, как всегда, начинал увлеченно рассуждать на темы русского пейзажа. Она слушала с интересом, не перебивала, лишь иногда вставляла удивленное «Да?» или «А я не знала». Игорь все сильней вдохновлялся — его подогревали ее чуткое внимание и восхищенный взгляд — и говорил, говорил, говорил…

Да, он не лишен тонкости, восприимчив ко всему прекрасному. Но почему оставался легкий осадок после таких прогулок? Как будто не было исхода, удовлетворения, ощущения полноты жизни. Это глубоко засело в Любином подсознании, а так как жить не мешало, то и разбираться в себе она не спешила. И лишь сейчас, трясясь в УАЗике по разбитой дороге, она осознала то необъяснимое, что копилось в ней многие годы. Невыговоренность желаний. Невысказанность души. Вот как это называется! Все можно преодолеть в браке, любое недоразумение и любую проблему, но при одном условии — если тебя выслушают и поймут. А Игорь не понимал. Вчера она сделала открытие: оказывается, и говорить не обязательно. Александр понял ее настроение без слов, по выражению глаз, движению рук, короткому вздоху и еще чему-то неуловимому, мгновенному.

Люба в который раз тяжело вздохнула и вернулась из воспоминаний в вагон электрички. Соседка ее зашевелилась, суетливо отодвигая свою тележку, чтобы встать:

— Скоро моя станция. Пойду на выход. Счастливого вам пути! — и вновь улыбнулась так мягко и ласково, что у Любы потеплело внутри.

— И вам всего наилучшего! — от души пожелала Люба.

На станции Люба увидела из окна, как ее недавняя соседка, тяжело ступая больными ногами, медленно катит тележку по перрону. Ей стало жаль эту женщину, но тут же подумалось: «Она счастливая. Это меня надо пожалеть. Интересно, помчалась бы я за тридевять земель за яблоками, чтобы испечь пирог для мужа? Не знаю. Да и где он, муж?»

Как только поезд тронулся и вскоре монотонно застучал на стыках, увозя Любу в неизвестность, она вновь предалась воспоминаниям. Теперь из памяти выплыл визит к психологу. После ухода Игоря Люба не находила себе места в их большой квартире, опустевшей без хозяина, ставшей сразу неуютной и холодной. Особенно невыносимо было по вечерам. Владислав заканчивал университет, жил своей жизнью, в которой для матери было совсем немного места. Разумеется, ее страдания не остались для сына незамеченными. Он искренне жалел ее, но как помочь, не знал. Задушевных бесед они никогда не вели, и начинать это делать сейчас им обоим показалось бы неуместным. Все чаще Владислав не ночевал дома. Любе было известно, что у него есть девушка по имени Женя, тоже студентка. «Наверное, опять у нее», — думала Люба, стоя возле окна, за которым сиял огнями ночной город. Ей ничего не хотелось. Движения ее были скупыми, как будто она экономила энергию. Люба сделала три шага до кресла, села, скрестила руки и крепко прижала их к груди. Слегка покачиваясь корпусом вперед и назад, она мысленно ворошила, перетряхивала, выворачивала наизнанку прошлое. Как? Почему? Что она делала не так? За какие грехи ее наказал Бог? Безжалостно разоблачая себя — свой характер, поступки, привычки, она находила в этом некую отдушину, дающую ей, как ни странно, источник сил, чтобы продолжать жить.

В один из дней до нее дошло, что подобное самобичевание есть не что иное, как навязчивая идея, опасно затягивающая ее в черную воронку душевной болезни. «Я схожу с ума», — решила Люба и отправилась к психологу, первому, кто попался ей в газетном объявлении.

— Зовите меня Лера, — представилась ей психолог, крашеная блондинка, плоскогрудая, с широкими, прямыми плечами. Любе сразу же не понравился ее нос, острый и причудливо извилистый. Казалось, будто Лера все время им к чему-то принюхивается.

— Так вы говорите, у вас навязчивая идея, которая выражается в постоянном самокопании, и она не отпускает вас? То есть вы гоните от себя эти мысли, но они все время возвращаются. Это связано с какими-то далекими воспоминаниями или свежими событиями?

— Недавно от меня ушел муж.

— Та-а-к. Понятно. Ситуация вполне стандартная. Вы мучительно ищите и, наверное, находите тот негатив, который, как вам кажется, и послужил причиной его ухода? Каждый вечер вы садитесь на диван…

— В кресло.

— …в кресло и упорно нанизываете одну за другой, словно бусинки на нитку, все новые и новые ошибки, якобы допущенные вами в браке.

— Почему «якобы»? Ошибки были на самом деле.

— Если так рассуждать, то вся наша жизнь — сплошная ошибка. Мы не с теми дружим, не за тех выходим замуж, не ту профессию выбираем. Но, глядя на вас, Любовь Антоновна, не скажешь, что вы неудачница. Наоборот, передо мной вполне успешная, красивая той зрелой красотой женщина, которую ценят многие умные мужчины…

— Именно так я и представляла себя до ухода мужа. Но теперь все перевернулось с ног на голову.

— Извините, но очень важно, к кому он ушел? К ровеснице или к молодой женщине?

— К ровеснице нашего сына.

— Ага. И вновь ситуация весьма типичная для наших дней. То есть она не выпадает из современной жизни, а наоборот, привычно вписывается в нее, поддерживая сформировавшуюся социальную тенденцию. И еще вопрос: эта женщина — коллега вашего мужа?

— Можно сказать и так. Она его референт.

— Понятно. Внешне это выглядит банально и даже пошло. Но это лишь на первый взгляд. Если разбираться в каждом конкретном случае, то возникнет целый ряд особенностей, и тогда выкристаллизуется строго индивидуальная картина семейной драмы. Но не об этом хотелось бы поговорить, дорогая Любовь Антоновна! Давайте поговорим о вас лично. Как известно, все мы родом из детства. И все наши «комплексы» тоже оттуда. Мне думается, разобравшись с ними, мы найдем истинную причину ваших несчастий, вашей неудовлетворенности жизнью.

Целый час Лера расспрашивала Любу о самом разном: родителях, подругах детства, любимых блюдах, предпочтениях в одежде, духовных интересах. Люба отвечала и недоумевала: «Зачем ей это нужно? И вообще, что я здесь делаю? Пришла к чужому человеку и выкладываю всю подноготную. Нате, любуйтесь! Ведь знаю же, что после такого душевного стриптиза буду чувствовать себя опустошенной». Но потом выяснилось, что она недооценила эту остроносую. Закончив опрос, Лера вдруг выдала Любино резюме. По ее версии, Люба — ярко выраженный интроверт-сангвиник с малым оттенком меланхолии, придающим ей особый шарм. Замысловатые эпитеты, которыми Лера награждала свою клиентку, сыпались как из рога изобилия. Любе оставалось лишь удивляться, с какой легкостью и быстротой выдавалась информация, характеризующая ее личность. Она понимала, конечно, что у Леры есть специальная методика, основанная на научно разработанных тестах, и тем не менее не верила во всю эту говорильню. Рекомендации Леры были общими, расплывчатыми.

— Это на первое время, — пояснила психолог. — По мере того, насколько эффективно мы с вами будем продвигаться дальше, мои советы станут более конкретными.

Очевидно, само собой предполагалось, что посещения психолога будут для Любы регулярными.

— Вы знаете, — Лера откинулась на спинку стула и расслабленно сложила руки перед собой, — а я ведь тоже недавно разошлась с мужем. После пятнадцати лет совместной жизни.

— Да? — вежливо произнесла Люба, но без особого интереса.

Но Леру не смутило равнодушие Любы. Видимо, ей хотелось излить душу подруге по несчастью. «А может, это очередной психологический трюк?» — недобро подумала Люба.

— Да! Представьте! Ушел к своей медсестре — он у меня хирург, — к молоденькой шлюхе. Нет, вы не подумайте, что я это по злобе. Она и в самом деле маленькая потаскушка. Все в отделении об этом знают. Как говорится, ковала железо не отходя от кассы. Ночные смены для нее были двойной нагрузкой. Все успевала, дрянь! Интеллекта никакого! Одни лишь части тела. Надо признать, роскошные. «Пышка», одним словом.

Лера вздохнула и уставилась в окно. Люба поразилась метаморфозе с Лериным лицом. Оно враз постарело и подурнело.

«Наверное, и у меня то же самое», — с горечью подумала Люба.

Трюк это был или нет, но не результаты тестирования, а именно эта метаморфоза с лицом Леры сделала свое дело.

«Ну нет! Киснуть я себе не позволю! У меня будет своя жизнь, интересная и полнокровная», — решила для себя Люба, возвращаясь от психолога.

На следующий день она купила абонементы сразу в два клуба: фитнес-клуб и дамский клуб «Второе дыхание». Фитнес-менеджер, высокая, мужеподобная, с выпирающими отовсюду мускулами женщина неопределенного возраста, критически осмотрела Любу и предупредила, что без справки от терапевта и кардиограммы к тренажерам не допустит.

— Это не пустая формальность. У нас тут всякие случаи были. Одной даме, например, захотелось за неделю сбросить 10 килограммов. У нее, видите ли, званый ужин с VIP-персонами, и надо влезть в какое-то платье, которое давно на ней не сходится. И что вы думаете? Начались садомазохистские истязания. Она чуть ли не ночевала на тренажерах. В результате — инфаркт. Муж ее устроил скандал, пригрозил судом. Меня спасло лишь то, что большая часть ее занятий проходила в мое отсутствие. Она старалась избегать меня, после того как я пару раз отчитала ее. А вас, простите, что привело сюда?

— Я… мне бы… В общем, психолог посоветовала с помощью физкультуры снимать стрессы.

— A-а. Понимаю. Что ж. Мы разработаем специально для вас программу тренировок. Начнем с простых физических упражнений и постепенно перейдем к тренажерам.

Вечером, надев красивое платье, Люба отправилась во «Второе дыхание». В здании старой постройки хозяева клуба арендовали весь второй этаж. Здесь было несколько комнат, бар-кафе и два больших зала — игровой и танцевальный. Элегантная дама средних лет, представившись Никой, провела Любу по всем помещениям, объясняя предназначение каждого и наконец оставила ее в игровом зале. Люба нерешительно подошла к столу, где играли в рулетку, и встала за спиной одной из играющих дам. Рядом с Любой оказалась немолодая брюнетка с небрежно накрашенными губами.

— Руку даю на отсечение, она опять выиграет! Везет же этой костлявенькой, — едва слышно пробормотала брюнетка.

Люба изумленно покосилась на соседку, проследила за взглядом ее маленьких глазок с неимоверным количеством туши на прямых ресницах и с интересом посмотрела на игроков, среди которых выделялась «костлявенькая». Эта женщина и вправду отличалась болезненной худобой, особо заметной под черным шифоновым платьем. Но в ее облике было что-то притягательное. Следуя своей привычке наблюдать и анализировать заинтересовавшее ее явление или человека, Люба присмотрелась к даме в черном. Вскоре она поняла, в чем ее очарование. Ленивая грация движений, прямая спина и высоко поднятый подбородок, отчего взгляд казался слегка высокомерным, маленький пухлый рот, тонкая шейка и длинные узкие пальцы, унизанные кольцами, — все это создавало образ очень изящный и необычайно женственный.

Крупье объявил выигравший номер и передвинул фишки к «аристократке», как мысленно назвала ее Люба.

— Ну, что я говорила! — повернувшись к Любе, воскликнула общительная брюнетка. — Эта мадам будто заговоренная. Ставки делает небольшие, но почти всегда в выигрыше.

В голосе брюнетки не было ни зависти, ни особого восхищения, поэтому Люба повернулась к ней и доверительно сказала:

— А я впервые здесь. Вот, хожу неприкаянная…

— Это заметно, — улыбнулась брюнетка. — Ничего. Это дело поправимое. Меня зовут Римма.

— Очень приятно. Люба.

— Знаете что? А не хлопнуть ли нам по рюмке коньяку для пущего знакомства?

— Ну… не знаю…

— Пойдемте, пойдемте! Здесь рядом.

Римма, взяв Любу под руку, решительно увлекла ее из игрового зала в соседнюю комнату, где размещался уютный бар. Новая знакомая заказала бармену две рюмки коньяку и жестом показала Любе столик в углу.

— Сядем здесь. Не люблю у стойки торчать, как курица на насесте.

Люба представила ее маленькую полную фигуру верхом на высоком стуле и улыбнулась — сравнение было точным.

Когда они выпили по пятьдесят граммов и заказали еще столько же, Римма закурила и, щурясь от дыма, спросила, вернее, констатировала:

— Развелись с мужем. И теперь не знаете, как убить время.

— Д-да. Собственно, я… А как вы догадались?

— Хм. Немудрено. Здесь в основном публика сплошь разведенная, и не по разу. К примеру, Изольда, та, скелетообразная, четырех мужей, пережила. Черная вдова, мать ее!

Римма произнесла это вполне добродушно, поэтому ее слова не покоробили Любу. Она решила поделиться своим впечатлением от Изольды.

— Признаться, я подпала под ее обаяние. Мысленно окрестила ее «аристократкой». Есть в ней что-то такое…

— Трогательное? — усмехнулась Римма, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу, сделанную в виде свернувшейся клубком змеи. — Да уж. Изящная стервочка. Ее тут все знают и восхищаются ее природным артистизмом.

— Артистизмом? Вы хотите сказать, что ее манеры — не следствие воспитания?

— Вот именно. И не врожденные. В юности эта девчонка с ткацкой фабрики удачно выскочила замуж за пожилого вдовца, антиквара. Он ввел ее в свой круг знатоков искусства и вообще в богемный мир. И пошло-поехало. После почившего вскоре антиквара ее мужьями были народный артист, затем известный скульптор. Последний, четвертый муж, правда, из другой сферы — крупный коммерсант. Но его «заказали», как сейчас говорят. С кем-то не поделился. А вдовушка сказочно богата. И теперь уже не она, а за ней охотятся. Есть тут один молодой альфонс… О! Легки на помине! Взгляните туда!

Люба повернула голову к стойке бара и увидела весьма живописную пару: молодой высокий блондин с напомаженными волосами галантно усаживал на высокий стул хрупкую Изольду.

— Словно с антикварной статуэткой возится! Не дай бог, разобьется! — прокомментировала эту сцену Римма.

— Как он здесь оказался? Ведь клуб — женский.

— А он из персонала. К тому же хозяйка Клуба делает исключение для богатых завсегдатаев.

— Странно…

— Вы хотите спросить: что эта миллионерша делает в этом далеко не элитном клубе?

— Вы читаете мои мысли.

— Хм. Не забывайте об ее происхождении. Зов крови пересиливает порой многолетнюю привычку казаться, а не быть. Здесь ей комфортнее. Обстановка более демократичная. Можно расслабиться, а то ведь постоянная игра на публику выматывает.

— Римма, а вы, случайно, не психолог по профессии?

— Ха-ха-ха! — низким грудным смехом отреагировала Римма. — Этот вопрос мне задают почти все мои новые знакомые. Нет. Я адвокат. Средней руки.

— Ваша скромность делает…

— …мне честь, хотите сказать? При чем тут скромность? Всего лишь трезвый взгляд на собственные силы. По натуре я трусовата. Гипертрофированный инстинкт самосохранения не позволяет мне слишком рисковать. Вот я и берусь за весьма посредственные дела. У каждого свой аршин.

— И все же я отчасти права. Адвокат всегда немного психолог.

— Не «немного», а наполовину. А хороший адвокат — стопроцентный психолог.

— Давайте проведем небольшой тест? — лукаво подмигнула Люба, на которую коньяк подействовал в большей мере, чем на закаленную Римму.

— Тест на мои психологические возможности?

— Ага.

— Валяйте!

— Угадайте мою профессию.

— Легко! Вы либо библиотекарь, либо… педагог. Ну как?

— Надо же! — Люба разочарованно сникла. — Неужели во мне нет никакой загадки?

— Так первое или второе? Хотя… Стоп! Я сама скажу. По всему видно, что педагог. Верно?

— Верно. Должно быть, на мне так и написано, что я несчастная «училка».

— Успокойтесь! Ничего на вас не написано. И не какая вы не «несчастная». По-моему, наоборот, отличный профессионал, любящий свою работу и детей. Ведь так?

— В общем-то так, но…

— А умаляете вы свою профессию потому, что правители наши неквалифицированные загнали в угол российскую интеллигенцию. На те крохи, что кидают вам с барского стола, не то что прилично одеться или там хорошие книги купить, а колбасу по праздникам не всегда купишь. Я права?

— Абсолютно! Если бы не деньги мужа, я… И все-таки! Раскройте ваш секрет!

— Ха-ха-ха! Дался вам мой секрет! Да все проще пареной репы! У вас поставленный голос с хорошей дикцией. Вы ясно и четко формулируете. Быстро схватываете суть разговора. Видите, как все банально и скучно? А не хлопнуть ли нам еще по пятьдесят грамм?

— Нет, нет! Мне уже хватит.

— Тогда — кофейку?

— Вот он в самый раз!

Они заказали кофе с эклерами.

— Я не сказала вам главного. В этом клубе бойко функционирует служба знакомств. Не хотите воспользоваться?

— Ой, что вы! Неудобно как-то. И я не думала об этом…

— Чепуха! Женщина всегда об этом думает. Просто одни действуют, а другие пассивно ждут, когда из-за какого-нибудь угла к ним явится их герой.

— Я могу привести много примеров, когда мои знакомые женщины находили своих «героев» совершенно случайно.

— Одно другому не помеха. Согласитесь, ваши знакомые находили их не в собственной спальне, ведь так? Для того, чтобы с кем-то встретиться, надо, как минимум, выйти из дома.

— Но это само собой…

— Служба знакомств тоже дело случая. Повезет — не повезет. Из десяти претендентов надо выбрать одного, но где гарантия, что именно он — ваш герой?

— Все равно тут есть что-то не совсем чистое. За деньги выбирать жениха, словно гуся на рынке, покрупней да помоложе…

— Пора вам, голубушка, забыть бабкины предрассудки!

Римма накрыла своей ладонью Любину руку и слегка сжала ее. Что-то слишком чувственное показалось Любе в этом жесте. Она напряглась и, не поднимая глаз, высвободила свою руку. А когда подняла глаза, натолкнулась на насмешливый взгляд своей новой знакомой.

— Давайте отбросим всякую двусмысленность, — предложила Римма. — Я человек прямой и не люблю разных экивоков. Вам почудилось, что я пристаю к вам? Полный бред! Я не лесбиянка. Даю честное слово. Вы мне импонируете, напоминаете подругу моей молодости. Ее звали Вера. Она была замечательный, добрый и искренний человек. По недоразумению, скорее, по моей вине мы поссорились и, как оказалось, навсегда. Это не заживает. — Римма глубоко затянулась и, выпустив дым через ноздри, энергично затушила окурок в змеевидной пепельнице.

— Ну что? Идем выбирать женихов?

В ответ Люба улыбнулась и кивнула. На не совсем твердых ногах она шагала следом за Риммой, мысленно удивляясь себе самой: «В какие еще жизненные дебри забросит меня судьба «разведенки»? Где моя воля? Почему я легко подчиняюсь этой искусительнице Римме?»

Женщины вошли в самую дальнюю комнату, которую Любе почему-то не показали во время ознакомительной экскурсии. Обстановка поразила Любу. Помещение было стилизовано под лесную поляну. Несколько искусственных деревьев и кустов в сочетании с фотообоями на стенах, создавали картину уходящих в перспективу лесных просторов. Искусно изготовленные пни заменяли сиденья. В правом углу, среди камней и живой травы, журчал ручей, в левом стоял могучий дуб с огромным дуплом. Из невидимых динамиков раздавались птичьи трели.

Пока Люба разглядывала всю эту красоту, Римма, расположившись на одном из пней, приводила в порядок свой макияж. От неожиданности Люба вздрогнула — из дупла вышли две женщины: одна с бритой головой и в обтягивающих пышные бедра брюках, другая — с пепельной прической каре, сильно похожей на парик. Их сопровождала миловидная девушка, очевидно, из персонала. Она попрощалась с экстравагантными клиентками и поздоровалась с Риммой и Любой, назвалась Олей и поманила обеих женщин за собой.

Невозмутимая Римма пошла первой. Люба, ощущая себя ребенком в «комнате страха» из ЦПКиО, робко шла следом. Дупло оказалось дверью в небольшое помещение с современной офисной мебелью и парой компьютеров. За одним из них сидела еще одна симпатичная девушка. Римма по-хозяйски расположилась напротив нее. Оля тоже села за компьютер и профессионально улыбнулась Любе:

— Присаживайтесь, пожалуйста! Вот сюда.

Оля работала с Любой не более получаса. За это время в память компьютера была занесена Любина анкета, а затем на дисплее показаны два десятка мужских фотографий, каждую из которых Оля комментировала. Любу удивило, что большая часть женихов оказались иностранцами. Она с сомнением произнесла:

— Но… Наверное, им нужны молодые и красивые, а я…

— Не беспокойтесь, — тонко улыбнулась Оля. — Мы проводим обработку данных, прежде чем работать с клиентами. В эту группу подобраны именно те мужчины, чьи интересы удовлетворяют женщины вашего возраста и статуса. Итак, вы должны для начала выбрать пять претендентов, а уже потом мы будем с ними работать более конкретно.

Теперь Любины ощущения можно было сравнить с теми, что испытывает неопытная хозяйка у мясного прилавка. Все куски ей кажутся одинаковыми, и очень трудно выбрать один из них. Измученная этой бесплодной на ее взгляд суетой, кляня в душе себя и Римму, втянувшую ее в нелепую игру, тяжело дыша, Люба кое-как дождалась окончания этой пытки, выскочила из дурацкого дупла на волю и, не дожидаясь Риммы, поспешила в фойе.

Римма догнала ее на улице.

— Господи! Вы так бежите, словно Золушка с первого бала. Неужели на вас так подействовала эта невинная народная забава?

— Знаете, Римма, по мне лучше быть Золушкой, чем какой-то старой шлюхой…

— Опаньки! — Римма звонко расхохоталась.

— И вообще, — не унималась Люба, — я сюда больше ни ногой. Может, я и выгляжу сейчас старой девой, синим чулком и допотопным ископаемым, вместе взятыми, но уж лучше так, чем перезрелой невестой. Мне бы умыться сейчас…

— Куском старого доброго земляничного мыла?

— Ага. И намазаться вазелином.

— Хорошо хоть не дегтем.

Они невесело рассмеялись. Вдруг повалил густой снег, и от этого на душе Любы стало легче и светлее.

У станции метро они распрощались. Любе предстояло проехать четыре остановки с пересадкой, а Римма почти пришла — ее дом находился неподалеку. Без лишних слов Римма сунула Любе свою визитку и, махнув рукой, шагнула в снежную круговерть. Люба задержалась возле входа в метро, провожая взглядом маленькую полную фигурку, такую одинокую и беззащитную на пустынной в этот час улице.

В полупустом вагоне метро Люба мысленно разговаривала с Игорем. Вернее, она произносила монолог, а он как бы стоял перед ней и с виноватой улыбкой слушал:

«Игорь! Что ты делаешь со мной? До чего я докатилась?! Хожу по разным злачным заведениям, брачным конторам… На старости лет ударилась в спорт. Ведь это все не мое! Ты же знаешь. Там место для молодых, прагматичных, честолюбивых. А мне бы куда-нибудь на деревенскую околицу или в аллею осеннего парка. Но что там делать без тебя? Кто расскажет мне о нежной листве кленов и вечной грусти берез? Кто, кроме тебя, так заразительно пылко поведает о загадке русского пейзажа? С кем еще можно без скуки молчать, глядя в прозрачную синь сентябрьского неба? Ах, Игорь! Как сильно, оказывается, я люблю тебя! Ты и не знаешь. Я сама поняла это лишь сейчас, когда все так непоправимо, безнадежно. Неужели она, эта юная разлучница, так же романтична и наивна? Мне трудно представить ее внимающей твоим философским размышлениям о предназначении природы. Разве могут эти красивые, но холодные глаза видеть ее так, как видишь ты? Можно, конечно, подыграть, притвориться сочувствующей, но надолго ли ее хватит? Тебя надо понять и принять таким, какой ты есть. Навсегда, без сомнений и иронии, со всеми твоими душевными порывами и странностями, такими несовременными, несозвучными жесткому и порой циничному порядку вещей. Я видела ее. Она не поймет тебя. Молодая, сильная, энергичная — она из другого материала, из нынешнего сплава похитительниц, для которых карьера и богатство заменили главные человеческие ценности: любовь, сострадание, доброту».

Поднимаясь на свой этаж, Люба тяжело вздохнула и обругала себя дурой-идеалисткой: «Что я раскудахталась? Зачем распалять себя никому не нужными сентенциями? Он нормальный мужик. Ему, как и всем, нужно молодое, здоровое женское тело, а не старая курица с целлюлитом и тремя перьями на голове».

В который раз за эту долгую дорогу до Сергино Люба горько усмехнулась. Уж чего-чего, а самоиронии ей не занимать. Она вновь вспомнила Римму и их короткую, яркую, словно вспышка молнии, дружбу. Резкая до грубости, но искренняя, проницательная, умная и добрая, Римма помогла Любе выдержать самый пик невыносимых страданий. Римма хотела показать своей подруге, что она не одна в своей беде, что рядом живут сотни таких же несчастных. Она не сюсюкала с Любой, а вышибала клин клином, проводила жесткую, но часто очень эффективную «шоковую терапию».

Однажды она пригласила Любу на судебный процесс, на котором защищала интересы женщины, убившей своего мужа. Убитый, по словам свидетелей, был запойным пьяницей, терзавшим семью много лет. Каждую неделю, по пятницам, он напивался и избивал жену до крови, до синяков, не проходивших подолгу. Она терпела этот кошмар лишь потому, что не знала, куда ей деваться с тремя детьми. Да еще была из тех тихих мучениц, которые не хотят выносить сор из избы. Отоспавшись за воскресенье, этот деспот, как ни в чем не бывало шел на работу, а в пятницу все повторялось снова.

Люба сидела в зале, сжав кулаки и боясь за себя, что не выдержит этой тягостной рутины судебного разбирательства, крикнет прокурору и судьям: «Что вы творите, чинуши, облеченные властью? Она защитила себя, избавилась, наконец, от изверга! Ведь любому терпению есть предел! Неужели ей назначены Богом лишь одни нечеловеческие муки? Скажите, за что?!»

Через год после их знакомства Римма умерла от скоротечного рака легких. Люба ухаживала за ней весь месяц, пока длилось угасание того, что осталось от некогда жизнелюбивой толстушки. За день до кончины Римма пришла в сознание и долго смотрела в Любины глаза. Затем бескровные ее губы прошелестели:

— Ты мне приснилась. Странный сон. Ты ела бесцветные ягоды и жаловалась на их горечь. И вдруг ягоды стали красными.

— Тише, Риммочка, не говори так много! Устанешь…

— Это последние слова. Больше не могу.

— Прости меня.

— И ты… прости. А ягоды… снова… красные… Это… к счастью.

Слова эти и в самом деле стали последними в жизни ее подруги, поэтому врезались в память Любы прочно.

II

Владислав сидел за столом в своем офисе и пытался сосредоточиться на документах, скопившихся за неделю в двух папках. Он только что отчитал секретаршу Дину, позволившую себе слишком назойливо и, как ему почудилось, с ноткой презрения напомнить о неотложных делах. Дела действительно не ждали. Необходимо было срочно «разрулить» сложную ситуацию с партнерами, прямым текстом угрожавшими разорвать контракт. Три дня назад закончился срок погашения кредита, и теперь угрозы шли еще и от банка. К тому же солидный заказчик, на которого была вся надежда, пошел в отказ и потребовал возврата выплаченной по предоплате крупной суммы. А сумма эта давно превратилась в кирпич и бетон, и вернуть ее обратно в денежный эквивалент было нереально.

Безвольно откинувшись в кожаном кресле, Владислав обводил равнодушным взглядом офисный интерьер. Ни один предмет в кабинете не вызывал в его хозяине ни малейшей эмоции. И лишь фотографию в изящной рамке, что стояла на правом углу стола, Владислав старательно избегал, делая всякий раз усилие, чтобы не смотреть туда, не встречаться с этими спокойными и, казалось, все понимающими глазами. Это был портрет отца. На его присутствии в офисе настояла всезнающая Стелла.

— Это необходимо для твоего имиджа. Сын, почитающий память отца — основателя фирмы, вызывает доверие и уважение. Как ты это не поймешь? — увещевала она Владислава своим ровным, мелодичным голосом.

При воспоминании об этом разговоре Владислав стиснул зубы и зажмурился. Затем резко поднялся и подошел к сейфу. Там его ждала початая бутылка пятидесятиградусного рома. К нему Владислав пристрастился не так давно. До этого в сейфе еще со времен отца хранился армянский коньяк. Теперь коньяк перекочевал в шкаф к Дине и был предназначен для встреч с важными посетителями. Владислав щедрой рукой налил полстакана пахучего янтарного напитка и выпил без остановки. Он не успел закусить, как в кабинет стремительно вошла Стелла. Ее внешность была, как всегда, безупречной. Строгий деловой костюм с шелковой белоснежной блузкой подчеркивал стройную фигуру, густые, со здоровым блеском волосы уложены в модную прическу, на тонком лице умеренный макияж.

— Владислав! — Стелла заметно нервничала. — Так невозможно работать! Из-за твоей безалаберности мы теряем заказчиков одного за другим. Сейчас только звонил Ребовский и заявил, что отказывается от наших услуг.

— А при чем тут я? — Владислав удобно расположился в кресле и с удовольствием закурил.

— То есть как — «при чем»? Ребовский — VIP-персона и тебе следовало лично заняться им. Вместо этого ты отправляешь неопытную девчонку, которая еще умудрилась опоздать на два часа. Видите ли, «на дорогах пробки, Стелла Борисовна»…

— Для чего у нас целый отдел маркетологов? Зачем мы платим этим бездельникам, если они не в состоянии уговорить клиента, который практически был у нас в кармане? — почти добродушно спросил Владислав, размякший от выпитого рома.

Стелла с подозрением втянула греческим носиком воздух, в котором явно чувствовался специфический аромат, и сурово сдвинула брови.

— Опять напился? И это с утра? Господи! Куда ты катишься, Владислав? Ты хоть понимаешь, что фирма на грани банкротства?

— Убавь звук, дорогуша! Или лучше заткнись совсем! Чего раскаркалась? «На грани банкротства»… «Катишься»… Зачем эта мелодрама? Давай здраво рассуждать. По делу. Поняла?

— Здраво?! — с тихой яростью уточнила Стелла и сверкнула глазами так, что у Владислава по спине пробежал озноб. — И это ты заявляешь после стакана рома? Да сейчас в твоей чугунной голове ни одной не то что здравой, но и просто мысли не найдется. Ты же конченый алкоголик!

Она ходила по кабинету, бросая в него резкие и обидные фразы, и стук ее каблуков больно отзывался в его голове. Владислав смотрел на эту разъяренную фурию и поражался перемене, которая произошла со Стеллой за последние полгода. Куда исчезла та прекрасная незнакомка из его романтических видений?

Когда он впервые пришел к отцу в офис и увидел Стеллу, то был настолько пленен ее образом, что не сразу вник в отцовскую речь, обращенную к нему. Отец увлеченно вводил его в курс дел своей компании, но Владислав плохо слушал. Он смущенно отводил взгляд от Стеллы, сидящей тут же за столом и деловито подающей ему из папки эскизы, чертежи, фотографии и прочие документы, наглядно иллюстрирующие результаты деятельности фирмы. Потом он еще долго находился под впечатлением их первой встречи. На ум даже пришла слышанная когда-то ария из оперетты «Вольный ветер», в которой молодой тенор много раз повторял имя «Стелла». Ее неотвязный мотив преследовал Владислава всюду и исчезал лишь в моменты, когда девушка с этим редким и звучным именем находилась рядом. Было в ней, кроме яркой внешности, что-то необыкновенно притягательное, интригующее, очаровывающее. Может, тихий, но глубокий грудной голос? Или выражение зеленых глаз? Или естественная грация движений? Да, все это было. Было. Но куда-то ушло, как вода в песок. Значит, тогда была всего лишь хорошая игра? Или кокетство? Нет, похоже, все-таки продуманная игра.

Сегодня от прежней Стеллы осталась лишь железная хватка в делах, умение сосредоточиваться на главном, отбросив как ненужный балласт человеческие слабости, чувства и тому подобные «мелочи жизни». Даже дома, в их огромном особняке, Стелла не позволяла себе расслабляться. Ее утренние пробежки, занятия на тренажерах и в завершение всей этой физкультуры обязательный бассейн «достали» Игоря до такой степени, что он зверел от одного вида и запаха Стеллиных футболок и кроссовок. Он старался не выходить из спальни и читал книги или слушал рок-музыку, пока Стелла с тупым упрямством изводила себя отжиманиями и бегом трусцой.

Сквозь тягучие, словно резиновые, дебри мыслей в нетрезвой голове Владислава мелькали иногда вспышки озарений. Вдруг одна такая вспышка заставила его испытать шок. Он даже протрезвел. Неужели это может быть правдой? Ему вспомнился вечер в ресторане, когда он в последний раз видел отца. Они сидели втроем: отец, Стелла и он. Отец много шутил, был, что называется, в ударе. Они смеялись, пили кьянти, танцевали, по очереди приглашая Стеллу.

Она была особенно неотразима тем февральским вечером. Узкое платье-стрейч бледно-зеленого цвета с металлической искрой буквально впивалось в нежные изгибы ее тела, с точностью повторяя все до единой линии, впадины и выпуклости, чутко отзываясь переливами множества оттенков на каждое Стеллино движение. Смотреть на нее для Владислава было одновременно и радостью, и мукой. Он исподтишка наблюдал за отцом, который не по возрасту бесшабашно веселился, то и дело прикладывался к рюмке, а потом в танце властно прижимал Стеллу. Владиславу в этот миг казалось, что еще чуть-чуть и Стелла не выдержит, переломится под грубым натиском отцовских рук. От Владислава не ускользнула гримаса отвращения, мелькнувшая на Стеллином лице, когда отец попытался поцеловать ее во время танца. Но это брезгливое выражение быстро сменилось на добродушно-веселое, и отец ничего не заметил.

Вскоре отец увлек Владислава в курительную комнату, где совсем некстати начал деловой разговор. Владислав слушал краем уха, нетерпеливо притопывая ногой и смотря на себя в зеркало. Его мысли были там, со Стеллой, такой красивой, манящей, недоступной. Да, черт возьми, недоступной! Чувство неутоленного желания кружило и без того пьяную голову, заставляло до боли сжимать кулаки, издавать глухой стон сквозь стиснутые зубы. А отец все говорил и говорил. Он задумал колоссальный проект, под который якобы нашелся богатый инвестор.

— Этот швед готов вложиться по-крупному. Стелла уже прикинула, что по самым скромным подсчетам наша прибыль составит тридцать процентов. Представляешь, сынок? С такими бабками мы проведем полную реконструкцию нашей фирмы. Пора, брат, переходить на европейский уровень. Нужно перелопатить все. Ты понимаешь? От и до. И технологии, и организацию, и экономику. Все!

Отец в запальчивости жестикулировал, пытаясь зажечь, заразить сына своими идеями. Но тот лишь вежливо кивал и поддакивал, очевидно не веря в реальность этого проекта. Отец, раздраженный неадекватной реакцией сына на свою горячность, сник, умолк, даже постарел на глазах. Вяло махнув рукой, он пошел обратно в зал, даже не оглянувшись на Владислава.

За столиком их ждала Стелла. Она держала бокал и улыбалась мужчинам своей обворожительной улыбкой. Ее позу можно было назвать вполне естественной, но внимательный и беспристрастный взгляд отметил бы некоторое напряжение в слишком прямой осанке и слегка побелевших пальцах, обхвативших бокал.

— Давайте выпьем за любовь, — капризно предложила она, подарив Владиславу свою потрясающую улыбку. — Хватит уже тостов за процветание фирмы.

Она взяла бокал и подала его мужу с лукавым прищуром. Тот ответил счастливой, открытой улыбкой и залпом осушил бокал.

Владислав прокрутил в памяти этот эпизод несколько раз и вспомнил-таки что-то необычное в выражении отцовского лица. Отец как будто с недоумением посмотрел на пустой бокал и хотел обратиться к Стелле с какими-то словами, но она перебила его, увлекла за собой на танцевальную площадку. Звучала томно-тягучая мелодия танго. Отец и Стелла танцевали, обнявшись и неотрывно глядя друг другу в глаза, а Владислав умирал от ревности. Охваченный любовной горячкой, он не замечал или не хотел замечать, что отец совсем опьянел, сидел обмякший и сонный, бормотал какую-то чепуху, время от времени делая попытки привлечь внимание сына. Но тот смотрел на Стеллу, слушал ее волнующий голос и не вникал в пьяное отцовское бормотание. Вдруг отец ухватил Владислава за рукав и рванул его изо всех сил. От толчка упал фужер и разбился. На них оглядывались с соседних столиков. Стелла вскочила, взяла мужа за руку, и, когда тот с трудом поднялся на ноги, повела его из зала, бросив через плечо Владиславу: «Я вызову такси, а ты расплатись».

Как назло, куда-то запропастился Официант, обслуживающий их столик, и Владислав нервничал в его ожидании, постукивая вилкой по столу. Наконец появился официант, молодой парень с серьгой в ухе и золотой цепочкой на тонкой шее. Владислав оплатил счет, оставив щедрые чаевые, и почти бегом поспешил к выходу.

К своему удивлению, он не обнаружил отца со Стеллой ни в холле, ни на улице возле ресторана. Швейцар на его расспросы ответил, что эта пара только что уехала на такси. Владислав, слегка обиженный — могли бы и подождать, — пошел к ближайшей стоянке такси, а потом всю дорогу до дома его воображение рисовало чувственный рот и магические зеленые глаза Стеллы. Странно, но эти части ее лица он видел по отдельности, а сложить их вместе у него никак не получалось. Какая-то неподдающаяся мозаика! Владислав вновь и вновь пытался представить Стеллино лицо, но оно ускользало. Чертовщина! Или он надрался до такой степени, что сейчас и мать родную не вспомнит? Ну вот же, вот ее губы, пухлые, дразнящие. А вот глаза необычного цвета, как у кошки. Тьфу ты! Нашел сравнение! Постой! А ведь он прав. Как у кошки. Но не в цвете дело. Она смотрит как кошка — холодно, безразлично, свысока. И лишь иногда щурится — не то лукаво, не то сыто…

Владислав тряхнул головой, как бы гоня от себя столь неожиданные мысли, но настроение было испорчено. Образ Стеллы потускнел, ушло очарование, навеянное ее близостью в ресторанной суматохе.

А наутро начался кошмар, полностью изменивший его жизнь. Ему позвонила Стелла и истерично, срываясь на рыдания, сообщила, что отец исчез, пропал неизвестно куда. Его нигде нет. Она обзвонила все морги, больницы, бюро несчастных случаев, вытрезвители, всех знакомых, даже бывшую жену, то есть его мать. Никто ничего не знает! Она плакала и винила себя за дурацкое поведение, за то, что не сдержалась, когда они ехали в такси. Отец закатил ей сцену ревности, ударил ее, и она, остановив машину, вышла где-то на Кутузовском проспекте, сунув водителю деньги и попросив его довезти пассажира до дома. Она долго шла пешком, плакала, не могла успокоиться, потом решила зайти в какой-то бар, чтобы выпить коньяку. Коньяк помог ей справиться со стрессом, и она на такси уехала домой.

Вскоре началось следствие по делу об исчезновении отца. Владислав сморщился, вспомнив жесткие, прямые, порой откровенно оскорбительные вопросы следователя Сенцова, на которые ему пришлось отвечать. Дотошный Сенцов, молодой и нахальный провинциал, несколько раз допрашивал всех свидетелей: Владислава, Стеллу, официанта, швейцара, таксиста, охранника из особняка и даже бармена с Кутузовского проспекта. Он устраивал перекрестные допросы, заведомо путал и провоцировал проходивших по делу, но тайна исчезновения Игоря Алексеевича Чащина так и осталась за семью печатями.

Таксист клялся, что пассажир, после того как его жена со слезами выскочила из машины, еще пару минут ехал на заднем сиденье и лопотал что-то несвязное, а потом вдруг схватил его, водителя, за волосы и больно дернул. От этой выходки таксист рассвирепел и вытолкал дебошира наружу. Отъезжая, он видел в зеркало заднего вида, как мужик этот сел на скамейку троллейбусной остановки. «Виноват, конечно, — сожалел таксист, — надо было довезти до дома подгулявшего гражданина. Но ведь адреса-то точного мне как раз и не назвали. Девушка, извиняюсь, жена его крикнула в сердцах, мол, довези до дома, и убежала. А сам он лыка, извиняюсь, не вязал. Я спросил его несколько раз, куда ехать-то. А он: «Мы-мы» — а дальше ничего не разобрать. Ну я и решил, что в Мызино, это как раз по пути. Девушка-то, то есть жена его, когда они, значит, сели возле ресторана, сказала, что сначала на Можайское шоссе, а там за город, ну и остальной маршрут, мол, объяснит по ходу пьесы».

— А вы так сразу и согласились? Ночью, за город… — съязвил следователь.

— Так ведь двойной тариф, — закашлялся водитель.

— И сколько, если не секрет? — допрашивал въедливый «следак».

— Две сотни зеленых. А чего тут ехать-то? Полчаса туда, столько же обратно. Ночь. Пробок нет. Жми на всю катушку.

Бармен с Кутузовского проспекта подтвердил слова Стеллы о рюмке коньяку, а также о расстроенном виде ночной посетительницы:

— Тушь у нее потекла, помада размазалась. Сидела как в воду опущенная, — сочувственно сообщил бармен. — Я поначалу подумал, что путана зашла перышки почистить, но потом пригляделся, нет, думаю, приличная девушка, манеры там, то-се, одета со вкусом, вещи дорогие. А что, вы ее подозреваете?

На втором допросе, когда у следователя на руках уже были первые показания свидетелей и различные документы, тон его «беседы» с Владиславом говорил о многом.

— Ищи выгоду — найдешь виновного, — как бы невзначай ронял следователь, пронзительно глядя в глаза Владислава. — Гражданке Чащиной, Стелле Борисовне, по закону перейдет особняк и имущество в виде обстановки и прочей мелочи, а вам, Владислав Игоревич, по завещанию отец оставляет свою процветающую фирму. Я тут посмотрел кой-какие финансовые документы, которые мы изъяли в вашем офисе, то получается, ни много ни мало, около десяти миллионов годового дохода чистоганом? Так?

— Так. Ну и что? Вы хотите сказать, что мне было выгодно убрать отца?

— Получается, что именно так.

— И как, по-вашему, я это сделал?

— А вот этим как раз и занимается следствие, гражданин Чащин.

Самым тяжелым для Владислава в то время было видеть мать. Любовь Антоновна, с глазами раненого зверька, затаив боль, отвечала на вопросы следователя тихим голосом, не позволяя себе впадать ни в какие крайности. Ни слез, ни злорадства, ни наигранной печали, ни бабьего любопытства — ничего, что могло бы уронить ее женское и человеческое достоинство.

— У вас замечательная мать. И что ему еще… — начал было, но тут же оборвал недвусмысленную фразу следователь, встретившись с Тяжелым взглядом Владислава.

«Да, он прав, этот Сенцов, — думал Владислав, вспоминая те дни. — Мать — единственная из всех, кто по-настоящему глубоко переживал потерю отца. Куда только она ни ходила — и в церковь, и к экстрасенсам, и в частные сыскные агентства. А мы все быстро успокоились. Да-да! И нечего тут искать оправданий, мол, дела, текучка, интересы фирмы… А я-то, сукин сын! Как сволочь последняя — живо в постель к вдовушке. Бац-бац! И в дамки! И она хороша! Как там у «нашего Шекспира»? «Башмаков износить не успела…»

Окончательно протрезвевший Владислав скрежетнул зубами и резко встал, чтобы распахнуть окно, впустить свежий воздух в душную атмосферу офиса, в которой он задыхался в последнее время. В окне он увидел Стеллу и дизайнера Макса, усаживающихся в Стеллин «Форд». «Куда это они намылились?» — неприязненно подумал Владислав. Он с трудом терпел Макса, шустрого малого, бравирующего махровым цинизмом, и давно бы уволил его, если бы не Стелла, видевшая в Максе незаменимого творца новых идей. Владислав хмуро смотрел на отъезжающий «Форд», а в груди уже больно царапалась, зрела непрошенная ревность. Ему вспомнилось, как месяц назад он застал, а может, вернее будет сказать, застукал их вдвоем в опустевшем офисе, когда заехал туда вечером, возвращаясь с деловой встречи. Перед этим Стелла предупредила по телефону, что будет ждать его в ресторане:

— Поужинаем, а потом в театр или в кино сходим. Давно нигде не были.

Владислав согласился, про себя подивившись непривычно возбужденному голосу жены. Заезжать в офис он сначала не собирался, но потом решил, что возить с собой документы ни к чему, мало ли что, и повернул в переулок, где располагалось офисное здание. В нем было несколько офисов самых разных фирм. Их фирма арендовала довольно большое помещение на втором этаже.

Владислав мимоходом кивнул знакомому вахтеру и пошел к лестнице, не придав значения его словам: «На вечернее совещание, Владислав Игоревич?» Но, стоя у входной двери, которая не открылась после обычного набора кода на электронном замке, Владислав вдруг понял, о чем хотел сказать вахтер — в офисе кто-то был. Кодовый замок сработал, но дверь не открывалась по одной причине — ее дополнительно закрыли на обычный замок. Владислав несколько раз нажал кнопку звонка. После довольно долгого ожидания ему открыл Макс. Он невозмутимо смотрел прямо в глаза Владиславу, а уголки его тонкого рта слегка подрагивали. У Владислава появилось ощущение, что еще немного и этот нахал расхохочется прямо ему в лицо. Впрочем, давно пора привыкнуть к этому. «Уж такой у меня фейс, хоть поросят об него забивай, ничего ему не сделается», — ухмылялся Макс, когда кто-нибудь заводил речь о его неординарной физиономии.

— Ты чего здесь? — спросил Владислав и хотел пройти в коридор, но на пути стоял Макс, не сделавший ни малейшего движения, чтобы сдвинуться в сторону и пропустить своего шефа.

— Да вот сидим со Стеллой Борисовной, обсуждаем новый проект. Из Германии пришло интересное письмо. Касается той самой технологии по ландшафтному дизайну, о которой мы мечтали. По грубым прикидкам, выходит очень большая экономия, плюс свежий взгляд на функциональное решение малых форм…

— А где Стелла Борисовна? — Владислав был крайне озадачен тем, что Стелла до сих пор находится в офисе. Он никак не ожидал встретить ее здесь. Ведь они, кажется, договорились…

— Она у себя. Я же говорю, мы…

Отодвинув Макса рукой, Владислав пошел по коридору к кабинету Стеллы.

— Владислав Игоревич! Вы не дослушали меня! — раздался сзади вызывающе дерзкий голос Макса.

Владислав остановился, но не оглянулся. Макс обошел его и встал перед ним с засунутыми в карманы джинсов руками:

— Я как раз хотел спросить вас, да не было подходящего случая…

— О чем?

— Насчет оклада. Надо бы его повысить, как вы считаете? Пять лет оттрубил верой и правдой…

— Вроде недавно повышали. У тебя и так оклад самый высокий в отделе…

— Н-у, Владислав Игоревич, не цените вы гениальных работников. Вот Игорь Алексеевич ценил. Он понимал, что без меня ландшафтный бизнес рухнет. А он — не малая статья ваших доходов.

— Незаменимых работников, как известно, не бывает. А давить на меня не стоит, не люблю.

Владислав вошел в кабинет Стеллы уже во взвинченном состоянии. Она сидела за компьютером, что-то там сосредоточенно читая, и даже не повернула головы на стук двери.

— Я думал, ты уже сделала заказ и с нетерпением ждешь меня…

— A-а, это ты… Пришел факс из Германии, и мы…

— Я уже слышал.

Она повернулась к нему, и он невольно отметил особый блеск в ее кошачьих глазах. Ее красиво очерченный рот дрогнул в надменной улыбке. Он смотрел и не мог понять, что раздражало его в жене, что делало ее чужой и даже неприятной. Втянув в себя воздух, он поморщился — в кабинете сильней обычного пахло ее духами. Их стойкий холодный аромат был свежим, очевидно, духами пользовались только что. Но он не смог до конца заглушить какой-то странный запах. Владислав не успел закончить свое расследование — Стелла, открыв дверь, капризно позвала:

— Владик, идем же! Чего ты застыл как изваяние?

В ресторане Владислав много пил, пытаясь растворить в вине осадок от всего, что произошло в офисе. Его мутило и от вина, и от Стеллиного презрительного взгляда, и от ее духов. Настроение было испорчено бесповоротно. Разумеется, ни о каком театре этим вечером не могло быть и речи. Они язвительно подкалывали друг друга, причем у Стеллы это получалось остроумнее и больнее. Она почти в открытую смеялась над ним, а он неумело огрызался, зациклившись почему-то на ее физических недостатках: многочисленных родинках на ягодицах и слишком полной нижней губе. Наконец атмосфера накалилась до такой степени, что дальше находиться в заведении, предназначенном для отдыха и веселья, не было никакой возможности. Стелла с побелевшим от злости лицом, не дожидаясь, пока Владислав расплатится с официанткой, резко сорвала со спинки стула сумочку и вышла из зала. В такси они не разговаривали, отвернувшись каждый в свою сторону.

Дома Владислав дал волю нервам, выпустил пар до отказа. Начал с засевшей занозой фразы:

— Иди, прими душ, а то блевать тянет от твоих духов. И запомни: твою врожденную порочность не залить никакими духами!

— Что ты сказал, скотина? Это меня тошнит от твоего блеянья, козел кастрированный!

— Заткнись, дрянь, или я…

— Или что? Ну! Ударишь? Убьешь? Ха-ха-ха! Не из того теста тебя слепили, чтобы так угрожать. Телок! В тебе мужского — только тяга к алкоголю и ширинка на штанах!

— Вон как запела! А давно ли пылала ко мне страстью, прямо в офисе, еще при отце? Или теперь тебя другой раскладывает на твоем огромном столе? Уж не наглец ли наш дизайнер? Что? Прямо в точку? А-а-а! Теперь я понял, чем воняло в твоем кабинете! Мужским потом! Это от его запаха ты пыталась отделаться при помощи своих дурацких духов? Сука!

Владислав бросился к ней с поднятой ладонью, горя желанием отхлестать ее по щекам. Но Стелла, нутром почуяв опасность, быстро развернулась и побежала на второй этаж, легко перескакивая через две ступеньки. Владислав, ослепленный яростью, бросился за ней, но, будучи сильно «под мухой», преодолел лестницу не так резво, как жена. Когда он, тяжело дыша, добрался до спальни, то оказался перед запертой изнутри дверью. Владислав несколько раз ударил в дверь кулаком, затем пнул ее носком ботинка и, крикнув напоследок: «Никуда не денешься, сука!» — пошел вниз, в гостиную, чтобы приложиться к бутылке с ромом.

А утром Стелла как ни в чем не бывало надела спортивный костюм, выбежала на прохладный утренний воздух и затрусила по дорожке между корабельных сосен, верхушки которых забрызгало золотистой охрой раннее солнце. Владислав, мучимый страшным похмельем, встал поздно и, наскоро сполоснув опухшее лицо, сел у телевизора с чашкой крепкого кофе. Весь выходной день они не обмолвились и словом. Стелла после пробежки и плавания в бассейне готовила себе вегетарианские салаты и суп (прислугу по выходным отпускали), потом читала в библиотеке роман, а ближе к вечеру куда-то уехала. Вернулась она поздно, когда Владислав уже спал. Днем он провалялся в постели, листая газеты и временами вставая, чтобы заварить очередной кофе, вечером смотрел футбольный матч, да так и уснул, не выключив телевизор.

III

Люба шла по окраинной улице Сергино, небольшого, но красивого своей стариной города. Щедрое солнце ранней осени выбелило древние стены храмов, согрело их позолоченные маковки, а заодно и птиц, густо облепивших карнизы, и старушек на лавочках, и алую рябину в палисадниках. От всего этого на душе было радостно, тихо и светло.

Волнение, возникшее у Любы сразу по приезде в Сергино, постепенно улеглось. Она твердо решила, что представится директору дальней родственницей Игоря и будет вести себя сдержанно, без лишних эмоций, постарается не слишком привлекать к себе чужое внимание. «Это нужно прежде всего для него, для его душевного спокойствия, — рассудила Люба. — Еще неизвестно, что с ним произошло, как он себя чувствует, насколько серьезна его болезнь».

Люба никогда не сталкивалась с подобным явлением, когда человек теряет память. И сейчас, настраивая себя на встречу с Игорем, она действовала интуитивно, так, как ей подсказывало сердце.

Здание интерната располагалось в старом неухоженном парке, вокруг которого кое-где сохранилась чугунная ограда. Люба вошла в настежь открытые ворота, когда-то представлявшие собой ажурное чугунное литье, и остановилась, чтобы перевести дыхание. В глубине аллеи из вековых вязов и лип, которая начиналась от самых ворот, был виден двухэтажный дом.

«Наверное, барская усадьба в прошлом», — подумала Люба и медленно пошла по выщербленной дорожке к дому. Она смотрела на его высокие окна, за которыми текла своя, отрешенная от внешнего мира жизнь, и невольно искала в каком-нибудь из них родное лицо. Но окна равнодушно взирали мутными стеклами на старинный парк, и не единого движения за ними Люба не заметила.

Она поднялась и дернула за скобу ручки, обшитой стальным листом двери. Дверь не поддалась. Люба растерянно оглянулась. Вокруг никого не было.

«Какое-то мертвое царство», — подумала она и еще раз дернула дверь, но лишь потом, скользнув по стене взглядом, заметила кнопку звонка.

На звонок вышла пожилая женщина в халате неопределенного цвета и платке, повязанном низко над глазами, концы которого были туго стянуты на затылке. Она молча уставилась на Любу.

— Здравствуйте. Я из Москвы приехала, мне нужно поговорить с директором, — робея под тяжелым взглядом этого истукана, заговорила Люба.

— Директор в отпуске.

— А кто его замещает?

— А для чего он вам?

— По личному делу. Мне надо поговорить…

— Ну дак и приходите, когда он будет.

— Совсем необязательно с ним! Можно и с заместителем.

— Заместителя тоже нет. Она уехала по делу.

— Но кто-то из начальства, наверное, есть?

— Только врач.

— Вот и прекрасно. Я могу поговорить с врачом.

— Обождите здесь, я пойду, доложу ей. Как ваша фамилия?

— Фамилия? А зачем вам моя фамилия? Она ни о чем не говорит…

— Кто не говорит?

— Ф-фамилия.

Люба уже злилась и на эту тетку, и на себя, и на глупую ситуацию, в которой оказалась.

— Вы мне голову не морочьте, любезная. Или я дверь запру — и весь разговор.

— Постойте! Чащина моя фамилия, — торопливо сказала Люба, испугавшись, что тетка в самом деле закроет дверь.

— А звать как?

— Любовь Антоновна.

— Ладно, обождите тут.

Дверь закрылась, и Люба, слегка растерянная от недружелюбного приема, осталась стоять на крыльце. Ждать пришлось долго. Наконец дверь открылась и неприветливая женщина в линялом халате молча посторонилась, как бы приглашая Любу войти.

Люба шла следом за «истуканом» по длинному темному коридору первого этажа, пропахшему чем-то кислым, и лихорадочно обдумывала первую фразу, которую скажет врачу. Вдруг ее провожатая резко остановилась и Люба, продолжая по инерции идти, толкнула ее в бок так сильно, что та чуть не упала:

— Ты чего, ошалела, чо ли? Глядеть надо под ноги! Вот здеся врач, проходи.

Не слушая Любиных извинений и не удостоив ее взглядом, она пошла обратно в вестибюль.

Люба постучала и, услышав: «Входите!», несмело вошла в кабинет врача. Его обстановка была типичной для подобных заведений: стол, пара стульев, стеклянная этажерка с медикаментами, шкаф с документацией и кушетка, обтянутая коричневым потрескавшимся дерматином.

За столом сидела женщина, сильно напоминающая жабу. На это сравнение наталкивали слишком уж характерные черты: водянистые выпученные глаза, большой рот, расплывшееся туловище с такой короткой шеей, что голова казалась ввинченной в него по самые плечи.

— Здравствуйте! Меня зовут Любовь Антоновна. Я…

— Проходите, присаживайтесь. Так, я слушаю вас.

Любе сразу не понравился тон ее голоса. Он был не просто холодно-высокомерным, а ледяным, не допускающим не только фамильярности или простоты со стороны собеседника, а заставляющим заискивать и оправдываться. Люба в душе вся ощетинилась, хотя внешне выглядела вполне благочинно.

— Я из Москвы приехала. Дело в том, что вчера по телевизору показали ваш интернат…

— Ах, вон оно что! — со вздохом облегчения произнесла врач. — Так вы по поводу нашего Николая?

— Д-да… Я…

— А я подумала, что очередная инспекция из облздрава.

Ее голос переменился до неузнаваемости. Высокомерные модуляции еще оставались, но лед растаял. А на некрасивом лице даже появилась улыбка.

— Давайте знакомиться. Меня зовут Нинель Эдуардовна. Я главный врач в этом доме-интернате. А вы, Любовь Антоновна, кем приходитесь Николаю?

— Двоюродной сестрой.

— Да? — Нинель Эдуардовна смерила Любу взглядом, в котором читалось легкое недоумение.

— Я увидела его по телевизору и сразу же узнала. Вот. Приехала за ним…

— Это как-то странно… А что, других, более близких, родственников разве нет?

— Ну почему. Есть, конечно. Но, понимаете, им некогда, работают. А я на пенсии, времени у меня хоть отбавляй…

— A-а. Понятно. Ну что же, Любовь Антоновна, дело это не такое простое, как вам, должно быть, кажется. Во-первых, объясняться вам придется с исполняющей обязанности директора Комлевой. Ее сейчас нет. Она уехала за медикаментами и будет только завтра.

Во-вторых, предстоит процедура оформления документов, установления личности и тому подобное. Я, конечно, не специалист, но общее представление о таких делах имею. Ведь он находится в федеральном розыске, не так ли?

Люба кивнула, а жабоподобная Нинель встала, чтобы взять из шкафа медицинскую карту.

— Вот его, так сказать, документ. Другого не имеем.

Она села, затем пристально, даже изучающе посмотрела на Любу и, послюнявив палец, перевернула первую страницу:

— Та-ак. Николай Майский… Это условное имя, сами понимаете. Появился он у нас весной, вот и дали соответствующую фамилию…

— А когда конкретно это было?

— Восемнадцатого мая. Совпадает с вашим случаем?

— Да, да! Совпадает. Почти.

— Почти?

— Он пропал в начале февраля. Тогда… Постойте! А где же он был до мая?

— Вы меня об этом спрашиваете?

— Нет, извините, но…

— Да где угодно! Человек, потерявший память, все равно что малый ребенок. Он мог оказаться и в вытрезвителе, и на вокзале, и у бомжей — где угодно! К нам он поступил из местной больницы. Говорят, его сняли с электрички в ужасном состоянии: истощенного, с высокой температурой, простите, завшивленного, с коростами по всему телу. В больнице его лечили от пневмонии.

Врач произнесла эти слова без какого-либо сочувствия к Любе, и даже напротив, как бы обвиняя ее во всех бедах, случившихся с «Николаем». Она бросила взгляд на карточку:

— Тут из особых примет есть две, о которых, я думаю, могут знать лишь самые близкие родственники…

— Да? И что за приметы?

Врач в упор, выжидающе посмотрела на Любу, точно раздумывая, доверять ли ей столь «секретную» информацию. Люба опередила ее:

— У него на левой руке характерный шрам, давнишний, еще с молодости.

— Верно. Есть такая примета. Ну, а вторая, думаю, вам не известна. Это большая родинка на правом бедре, почти на ягодице.

Люба промолчала, лишь неопределенно кивнув, мол, да, о такой примете она не в курсе.

— А фотографии своего родственника вы захватили?

— Да, конечно.

Люба суетливо доставала из сумки фотографии, страдая от двусмысленности положения, в котором оказалась: «Что я наделала? Ведь мое вранье шито белыми нитками. В самое ближайшее время все раскроется. И как я буду выглядеть?»

Она молча протянула врачу снимки Игоря. Нинель Эдуардовна, близоруко щурясь, долго их рассматривала и наконец изрекла:

— Да, похож. Как его настоящее имя?

— Игорь. Игорь Алексеевич Чащин, Вот тут еще кое-что…

Она торопливо открыла сумку и вынула из нее старый, десятилетней давности, пропуск в научно-техническую библиотеку с маленькой фотографией Игоря. Нинель Эдуардовна, хмыкнув, взглянула на пропуск и подняла свои водянистые глаза на Любу:

— Извините, это формальность, разумеется, но так уж положено, вы свои документы захватили?

— Да. Вот…

Люба с упавшим сердцем снова полезла в сумку, не зная, что ей сейчас делать — признаться во лжи прямо сейчас или…

Она подала свой паспорт врачу и уже приготовилась к разоблачению, но, к счастью, Нинель Эдуардовна открыла лишь первую страницу и, быстро пробежав по ней глазами, тут же вернула документ. Люба тихо спросила:

— Я… Я могу посмотреть на него?

— Конечно, можете, Любовь Антоновна. Но сейчас у нас «мертвый час», послеобеденный отдых, так что придется немного подождать. Пойдемте, я провожу вас в гостевую комнату. Там вы можете полежать, если хотите.

Они вышли из кабинета. И вновь Люба почувствовала, как в нос ударил кислый запах. Гостевая комната находилась на другом конце коридора. Когда они проходили мимо вестибюля, где «истукан» мыла пол, Нинель Эдуардовна окликнула ее:

— Фрося, потом зайди ко мне!

Не переставая елозить лентяйкой по линолеуму, Фрося исподлобья взглянула на них, но ничего не сказала.

Люба сидела на продавленном диване в гостевой комнате с ощущением душевного дискомфорта, который не исчезал даже при мысли о скорой встрече с Игорем. Почему ей так нехорошо на душе? И дело не только во вранье. Это пустяк, на котором не стоит зацикливаться. Уж как-нибудь все обойдется. Ведь женщина, в конце концов, эта Нинель Эдуардовна, к тому же, наверное, ее ровесница. Должна понять, что… А! Ерунда! Нет, не в этом дело! Что же все-таки не дает ей покоя?

Так и не разобравшись в причине своего беспокойства, Люба решила отвлечься от бесплодных раздумий и начала разглядывать гостевую комнату. Помещение это было довольно просторным. Дополнительный объем ему придавал высокий потолок, на котором с прежних времен сохранилась замысловатая лепнина. Солнечный свет, попадая в окно через кроны лип, причудливыми пятнами ложился на поблекшую обивку кресел и дивана. В углу, справа от двери, над эмалированной раковиной тускло поблескивал медный водопроводный кран. Сверху висело треснувшее по диагонали зеркало. Напротив дивана, где сидела Люба, к стене был прибит большой стенд: «Социальная защита». Пожелтевшие машинописные тексты на нем чередовались с вырезками из журналов. Любу позабавил приклеенный к стенду конверт с надписью: «Ваши вопросы и пожелания». Она не поленилась, подошла к стенду, заглянула в конверт — пусто. «Ни вопросов, ни желаний — мертвое царство», — эта несерьезная мысль усилила ее тоску.

В окне, между рамами билась запоздалая муха. Ее жужжание было единственным живым звуком в мертвой тишине комнаты. «Я назвала это место мертвым царством. Врач сказала: “Мертвый час”. И муха жужжит в мертвой тишине. Не слишком ли много мертвого?» — подумала Люба и поежилась. Она внезапно почувствовала усталость — захотелось прилечь, отдохнуть. Но засаленная обивка старого дивана вызвала в ней брезгливость. Желание прилечь тут же пропало.

Люба подошла к окну, в задумчивости оперлась о подоконник. Там, за окном, в зарослях парка, расцвеченного пестрой палитрой сентября, ей привиделась молодая пара. Он — высокий, нескладный, влюбленный, и она — нежноликая, наивная, бестолковая от счастья.

«Как будто мы с Игорем тридцать лет назад… Очень похожи, — кивнула она своим мыслям. — Для чего наши пути пересеклись на этой земле? Неужели все было напрасно? Нет! Я знаю, судьба соединила нас не случайно. Именно мне начертано вернуть его к жизни. Я клянусь, что найду, спасу, вытащу его из этой бездны. Я верю!»

Странно! Куда-то улетучились ее невнятные переживания. Так молитва, произнесенная с верой, озаряет душу, отодвигая на задний план все темное, что мешает жить.

Люба вздрогнула от скрипучего голоса Фроси:

— Вас в столовую зовут.

— В столовую? А где это?

— Дак наверху. Где ей быть?

С этими словами Фрося захлопнула дверь. Люба, уже не удивляясь странностям этого бесполого существа, поспешила на второй этаж.

На лестнице она обогнала трех старушек, медленно, с частыми остановками поднимавшихся по мокрым после мытья ступенькам. Оглянувшись, спросила:

— Почему бы им не оборудовать столовую внизу? Ведь тяжело вот так, каждый день, туда-сюда.

— И-эх, милая, да кому мы нужны? — бойко ответила одна из старушек в синем фланелевом халате. — Пока можем, ходим. А уж когда обезножим совсем — в комнату будут носить. Такой здесь порядок.

Столовая находилась над вестибюлем, сразу напротив лестницы, и не была отгорожена от коридора. Это была так называемая рекреация, широко распространенная в архитектуре больничных и учебных корпусов. По обе стороны в столовую выходили двери: одна из кухни, другая из моечного блока. Прямо располагались три больших окна с тюлевыми гардинами и цветочными горшками на широких подоконниках. За легкими столами с пластиковым покрытием кое-где сидели, в основном, женщины преклонного возраста. Они тихо переговаривались между собой и почти не обратили на Любу внимания. «Они уже не в том возрасте, чтобы удивляться, — догадалась Люба. — Неужели и я доживу до этого?»

Из кухни вышла Нинель Эдуардовна. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы сделать вывод: она здесь полноправная хозяйка. Царственно кивнув на приветствие какой-то старушки, она подошла к Любе:

— Сделаем так. Дадим ему возможность спокойно поесть. У нас сейчас первый ужин. Заодно проведем маленький эксперимент. Вы сядете рядом — так, чтобы он смог увидеть вас. Поняли, в чем смысл?

— Да. Вы думаете, он узнает меня?

— Маловероятно. Но попробовать надо. Вот сюда, за этот стол. Вам, кстати, не помешает подкрепиться. Такую дорогу проделали…

— Но я, наверное, тут лишний едок?

— Не беспокойтесь. У нас готовят больше, чем контингент может съесть. Не забывайте об их возрасте. Некоторые отказываются от блюд, предпочитают только чай с булочкой.

Когда перед Любой поставили тарелку с «блюдом», Люба поняла, почему «некоторые отказываются» от него. Ужин представлял собой тушеную квашеную капусту с крошечной котлеткой из мяса неизвестного происхождения. Вот откуда этот вездесущий кислый запах! Люба взяла ложку (вилок не было) и попробовала еду. «Есть можно», — хмыкнула Люба и едва не поперхнулась — прямо на нее из коридора шел Игорь. Рядом с ним, прихрамывая, но стараясь не отстать, шагал невысокий старичок с сухим, благообразным лицом монаха-пустынника. Они о чем-то беседовали. До Любиного слуха долетел отрывок фразы, произнесенной старичком:

— Вот и я об эту пору о разном думаю. Больше, знаете, о годах ушедших, понапрасну сгоревших в суете житейской.

Так и сказал: «Сгоревших». Но Любе было не до старичка с его сожалениями о прошлой жизни. Она украдкой посматривала на Игоря, стараясь не пропустить его встречный взгляд.

И он посмотрел на нее! Это был взгляд чужого, незнакомого человека на свежее, вновь прибывшее лицо. Он задержал на ней взгляд ровно настолько, насколько допускало приличие и требовало обычное любопытство, возникающее у мужчины при виде миловидной, еще не старой женщины. Игорь взглянул и отвернулся, зато старичок-пустынник буквально уставился на Любу, смутив ее церемонным поклоном. Люба кивнула в ответ и беспомощно поискала глазами Нинель Эдуардовну. Врач величественно стояла в проеме кухонной двери и снисходительно улыбалась. Ее победоносный вид смутил Любу и одновременно насторожил.

Люба больше не могла сидеть в столовой, среди этих стариков, равнодушно пережевывающих пищу, безучастных ко всему, что их окружало, и в том числе к ее беде. Она встала и пошла по коридору. Ее догнала Нинель Эдуардовна:

— Ну! Что я говорила? Не узнал! Это говорит о полной потере памяти. Ведь он не помнит не только свою семью, но и самого себя: ни родителей, ни места рождения, ни профессии — ничего!

— Скажите, а есть хоть какая-нибудь надежда?

— В моей практике все случаи амнезии, в основном, возрастные. Старики теряют память в связи со склерозом и другими заболеваниями. А здесь нетипичный случай. Мужчина в принципе еще в цветущем возрасте. Кстати, сколько ему?

— Пятьдесят.

— Хм. Я думала, что больше. Для склероза рановато. Здесь, мне кажется, криминалом попахивает.

— Вы хотите сказать, что его чем-то напоили?

— Вот-вот. Клофелином, например.

— Но кто же этот злодей?

— Наверное, тот, кому это было выгодно. К примеру, я слышала, что такими клофелинщиками часто бывают попутчики в поездах или девицы легкого поведения.

— Но он никуда не ехал, так что попутчики отпадают, а насчет девиц тоже сомневаюсь: у него молодая и красивая жена.

— Молодая, говорите? Ха-ха! Неравный брак, голубушка, до добра не доводит. Это я вам как врач говорю. Насмотрелась я на стариков, обманутых юными женами. Да и что за примером далеко ходить? Вы обратили внимание на соседа Николая, ой, то есть Игоря? Думаете, как он тут оказался? Ни за что не угадаете! О его судьбе книгу можно написать. Ладно, об этом после. Вам, я вижу, не до праздных разговоров. Давайте подумаем, что нам делать дальше.

— Я хочу поговорить с ним, — решительно заявила Люба.

— Я понимаю. Но что вы ему скажете? «Здрасте, я ваша тетя»? А потом начнете рассказывать о его родословной?

— А что в этом плохого? Как-то надо начинать…

— Начинать надо, но не «как-то»! А постепенно, шаг за шагом возвращая его в прежнюю орбиту, как бы заново знакомя его с вещами и людьми, которые когда-то составляли его жизненный круг.

— И что мне прикажете делать?

— Пока ничего. Первый разговор у него будет со мной. Фотографии ваши у меня в кабинете, я ими воспользуюсь. А вы пока побудьте в гостевой комнате. Вам придется переночевать у нас — Фрося принесет постельное белье. Так что наберитесь терпения и ждите. О результатах разговора я вам сразу сообщу.

Вновь Люба стояла у окна неуютной гостевой комнаты. Солнце уже садилось, и его оранжевый свет едва пробивался сквозь густой кустарник сирени и барбариса. Этот закатный час навевал тоску, делал Любино одиночество еще нестерпимее.

— Да что я, под арестом, что ли? — вдруг возмутилась Люба.

Она резко встала и вышла в коридор. Навстречу ей шли две старушки в плащах, видимо, возвращались с прогулки. Одна из них, худая, сморщенная, как сушеный стручок, громко, будучи, наверное, глуховатой, говорила второй, маленькой и толстой:

— Родственников у меня не осталось. Есть, правда, в Ростове троюродная племянница, но не знаю, жива ли она. Мы с ней даже не переписывались.

— А что толку-то от родственников этих, чемор их возьми! — подхватила толстуха. — У меня вон, сын где-то есть, и что мне от этого? Раньше хоть по праздникам приезжал, а за последние три года ни разу, паршивец, не навестил мать. Скинул меня сюда, как мешок картошки, и забыл. А на что я ему сейчас? Дом переписала на него. Десять тыщ на книжке было, похоронных — и те отдала. Подарок внучке, на свадьбу. А меня-то и забыли на нее позвать, окаянные!

— А мою квартиру и переписать некому. Государство выморочит после смерти, и весь разговор.

— Слышь, Сима! А Нинелька-то еще не подъезжала к тебе по этому поводу?

Толстуха оглянулась на Любу, затем толкнула локтем свою товарку и заговорила шепотом. Вскоре старые женщины скрылись за дверью одной из комнат.

Люба шла по коридору, как будто без всякой цели, но ноги сами привели ее к кабинету врача. Она оглянулась — в коридоре не было ни души. Приблизившись к двери и прильнув к ней, она затаила дыхание. До нее донесся поставленный голос Нинель Эдуардовны. Правда, сейчас в нем присутствовали интонации обольщения.

— Знаете, Игорь Алексеевич, язык никак не поворачивается называть вас этим именем…

— Дай мне самому… — услышала Люба непривычно хрипловатый, но все же такой знакомый и родной голос бывшего мужа.

— Неужели даже эти снимки ни о чем вам не говорят?

— Нет… Не знаю… Правда, что-то смутное в голове щелкает, но… Нет, не могу вспомнить, хоть убейте. Когда это было? Где?

— Ну что же. Всему свое время. Не будем напрягаться: это вредно для вас. Я думаю, соответствующее лечение поможет вам восстановиться.

— Но как мне быть? Я совершенно не помню эту женщину. Я ее не знаю. Поймите! О чем мне с ней говорить?

— Я вас прекрасно понимаю, Игорь Алексеевич! И даже больше, сочувствую вам! Да-да! Вам придется войти в чужой дом и принять, так сказать, условия игры. То есть стать для них родным человеком помимо вашей воли.

Любу будто по лицу ударили — она отшатнулась от двери, нахмурилась и сурово сжала губы: «Что несет эта жаба болотная? Какое право она имеет распоряжаться судьбой чужого, к тому же больного человека?» Она взялась за ручку двери и хотела уже войти, чтобы дать гневную отповедь этой Нинели, но тут же передумала:

«Нет! Нельзя ее настраивать против себя. И потом… Какой фурией я буду выглядеть в глазах Игоря? Ведь это только на руку Нинель. Она явно плетет свою сеть. Но для чего? Я должна сначала все выяснить, а уж потом действовать».

Люба пошла обратно, в гостевую комнату. Вскоре к ней постучалась Фрося. Не дожидаясь ответа, она вошла с охапкой спальных принадлежностей: одеялом, подушкой, простынями. Молча сложила вещи на диван и, шаркая тапочками по полу, удалилась. Не успела Люба застелить диван простыней, как в дверь снова постучали. На этот раз вежливо дождались Любиного «войдите».

Это была Нинель Эдуардовна собственной персоной. Состроив приторную улыбку, она поинтересовалась:

— Ну как, удобно вам здесь? Или, может, подыщем что-нибудь получше?

— Нет, не стоит беспокоиться. Мне и тут хорошо.

Нинель Эдуардовна села в кресло, сложив короткие руки на животе.

— Итак, я поговорила с Игорем… э-э… Алексеевичем. Никак не запомню его новое имя. Так вот, дорогая Любовь Антоновна, не будем гнать лошадей. Оказывается, не все так просто, как нам представлялось поначалу.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду самого Игоря Алексеевича. Да! Меня как врача беспокоит прежде всего личность больного человека. У нас есть профессиональная заповедь: не навреди! И я стараюсь неукоснительно ей следовать. Мы можем сильно навредить психике вашего брата, если начнем форсировать события.

— Что вы предлагаете? Оставить Игоря в вашем интернате еще на неопределенное время, чтобы не навредить его психике?

— А почему бы и нет? После пережитого стресса он вошел в нормальный жизненный ритм. У нас он обрел душевный покой, привык к коллективу, к персоналу, к своей комнате, к своему соседу. А это не такой уж пустяк в его положении. Ведь мы обе печемся о благополучии вашего родственника, не так ли? Или для вас важнее собственные амбиции, собственное эго? Подумайте об этом, Любовь Антоновна!

— Мне кажется, что в родном гнезде он быстрее поправится, да и в московской клинике условия для лечения и реабилитации намного лучше, чем здесь.

— Вы несомненно правы, в Москве условия лучше, но опять же со счетов сброшены интересы самого больного. Ведь он не хочет отсюда уезжать. Не желает! Он сам мне об этом говорил. Не повезете же вы его силой!

Люба смотрела на эту раздувшуюся жабу и пыталась понять — куда она клонит? Какой ей резон удерживать Игоря в интернате? Что бы она ни говорила насчет заповедей, в ее искренность верится с трудом. «Пусть кому угодно впаривает свою теорию об интересах больного, но меня ей не провести!» — подумала Люба, а вслух спросила:

— Так что же делать, Нинель Эдуардовна?

— Завтра приедет Зоя Михайловна Комлева, с ней и будем решать. А сейчас ложитесь спать. Спокойной ночи!

Она ушла, а Люба еще долго сидела в оцепенении, пытаясь сосредоточиться и прийти хоть к какому-нибудь путному решению, но у нее ничего не получалось. Она прижала пальцы к вискам. Заснуть бы сейчас крепко-крепко. Уж очень она устала за этот длинный день.

Утром, умывшись холодной водой, Люба причесывалась перед зеркалом. Вдруг в коридоре раздался громкий, дребезжащий звонок. Он надсадно верещал, вызывая в душе ужас и легкую панику. Люба выглянула за дверь. Из своих комнат одна за другой выходили старушки и, семеня, ковыляя, прихрамывая — кто как мог, спешили к лестнице на второй этаж. «Завтрак, — сообразила Люба. — И мне, что ли, пойти. Авось покормят».

Она быстро сложила постель аккуратной стопкой и пошла в столовую.

На лестнице она столкнулась с Фросей. Та несла поднос со стаканом чая и булочкой. Увидев перед собой Любу, Фрося остановилась и недовольно пробурчала:

— Ладно хоть опять не вдарила, не то б все ступеньки задницей пересчитала с этим подносом. Нако вот, тебе завтрек-то! Сама уж нито донесешь. А мне еще к неходячим с кастрюлями трюхать…

Она всучила оторопевшей Любе поднос и, повернувшись спиной, стала подниматься наверх, тяжело опираясь правой рукой о перила.

Никогда еще Любе не приходилось бывать в таком унизительном, даже позорном положении. «Со мной обращаются как с нищей попрошайкой. Мало того, что Нинель всячески изолирует меня от Игоря, еще и этот истукан в юбке, эта Фрося швыряет мне поднос, точно кость приблудной собаке!» Внутри у нее все клокотало. Возмущенная такой вопиющей несправедливостью, таким неприкрытым хамством, Люба ходила по комнате, как разъяренная тигрица по клетке. «Я этого так не оставлю, — еще сильнее распаляла она себя. — Что они о себе возомнили? Тоже мне, королевство кривых зеркал!»

В этот миг она увидела свое отражение в зеркале. Трещина, разделившая его на две части по диагонали, исказила ее лицо, сделала его скособоченным, раздвоенным, поистине кривым. На Любу напал истерический смех. Она хохотала до слез, до колик в животе.

За этим занятием и застала ее Нинель Эдуардовна. Войдя в комнату, она изумленно огляделась, как бы ища источник Любиного смеха, затем, пожав плечами, деловито заговорила:

— Зоя Михайловна будет после обеда. А пока вы можете погулять по нашему городу. Ведь вы впервые здесь?

— Да, впервые.

— Вот и прекрасно! А может, вам кого-нибудь в сопровождающие дать? У меня Галя, медсестра, сейчас освободится, процедуры закончит и может составить вам компанию.

— Нет, спасибо. Я лучше одна погуляю.

— Это ваше дело. Не опаздывайте к обеду. Он у нас в 13.00.

Нинель Эдуардовна вышла, а Люба снова посмотрелась в зеркало. Теперь ее уродливое отражение не вызывало смеха. Люба грустно усмехнулась, поправила прическу, подмигнула себе и осталась довольна своим лицом, румяным, с искорками в глазах, без явных признаков увядания, если не считать пару морщинок возле глаз. Она достала из сумки мобильник и набрала домашний номер:

— Мама, здравствуй! Я в Сергино. Извини, вчера не смогла. Да, да! Это он. Что? Нет. Ничего не помнит. Ладно, об этом дома. Я что хочу сказать: мне придется здесь задержаться. Да, всякие формальности. Владику я сама позвоню. Да. Я хорошо устроилась. Нет, ничего не надо. У меня все есть. Ну, пока. Буду регулярно звонить, не беспокойся.

Поговорив с матерью, тут же набрала номер Татьяны Федоровны:

— Добрый день, Татьяна Федоровна! Я звоню из Сергино. Не стану по телефону вдаваться в объяснения, вы уж извините. Потом, по приезде, все расскажу. У меня к вам огромная просьба: надо уладить с завучем расписание. Пусть меня на неделю заменит Ирина Александровна. Хорошо? Да, пока на неделю. Спасибо. Буду звонить. Всего доброго!

Признаться, она не ожидала от себя такой решимости, почти одержимости в достижении поставленной цели. Пережив с утра очередную оплеуху, она усвоила важный урок: «Нельзя поддаваться мелочным эмоциям. Они могут сломить меня раньше, чем я дойду до того главного, ради чего я сейчас живу. Если я, ударившись в бабью истерику, побегу отсюда, хлопнув дверью, Игорь навсегда останется здесь. Уж Нинель постарается. Нельзя допустить, чтобы она победила в этом негласном состязании».

День разгорался самый что ни на есть летний — теплый, солнечный, с легким ветерком, несущим по городу терпкий аромат неубранных еще садов и огородов. Люба шла по центральной улице города. Где-то в самом ее начале, как ей объяснили, расположен универсам, единственный здесь крупный магазин.

В универсаме Люба накупила много разных вещей, необходимых ей для длительного проживания в Сергино: белье, халат, тапочки, посуду и даже электрический чайник. Кроме того, набрала кое-что из продуктов и прочей бытовой мелочи. Нагруженная двумя пакетами и сумкой, она вернулась в интернат ровно к обеду. В вестибюле ее вновь оглушил пронзительный рев звонка.

«Интересно, что бы ответила Нинель на мой вопрос об этом чудовищном звонке? Наверное, примерно так: “В связи с повальной глухотой контингента, я как врач считаю целесообразным наличие такого громкого звонка”».

Люба свалила покупки на диван, вымыла под краном руки и почти побежала в столовую.

Она села на то же место и огляделась — Нинели Эдуардовны не было. «Должно быть, на кухне, пробу снимает, — подумала Люба и поймала себя на трусливой радости оттого, что не видит поблизости своей противницы. — Надо выкинуть эту чушь из головы. Так можно дойти черт знает до чего!»

Она с аппетитом ела борщ из свежих овощей и не сразу заметила Игоря с его чудаковатым спутником — хромоногим старичком. Они опять о чем-то оживленно беседовали, вернее, говорил старичок, а Игорь слушал, кивая и изредка произнося междометия. Люба уткнулась в тарелку и не подняла глаз, пока эти двое не уселись за свой стол.

Она выбрала эту тактику, благодаря подслушанному разговору в кабинете врача. Вчера ее возмущению не было предела: «Значит, тебе безразлична московская тетка, то бишь твоя сестра, примчавшаяся на всех парусах, чтобы обнять, приласкать, отогреть у своего сердца несчастного блудного братца. Мало того, ты боишься всяких телячьих нежностей с ее стороны. Ты опасаешься быть втянутым в семейные отношения с людьми, которых ты не помнишь, не знаешь и, главное, не желаешь знать. Тебе плевать, что где-то, возможно, живы твои родители, что у тебя есть жена, дети, друзья, которым ты дорог, что они почти не спят, ожидая своего разлюбезного сыночка, мужа, отца, друга. Что ж! Поступим по-другому. Никаких нежностей, тем более телячьих! Никаких восторгов и прочей бабьей канители! Пойдем от обратного. Ты сам должен заинтересоваться мной. Не я, а ты будешь искать встреч. Не я, а ты первый пойдешь на сближение, знакомство, свидание и что там еще! Я сделаюсь актрисой, ох, какой актрисой я буду, никому и не снилось, и в первую очередь мне самой…»

Люба допила компот, аккуратно составила посуду на тележку и пошла к лестнице, мимо стола Игоря. Краем глаза она видела, что он смотрит на нее, но не повернула головы ни на миллиметр.

В вестибюле Фрося, ожесточенно орудуя лентяйкой, коротко, исподлобья взглянула на Любу и бросила: «Вас в директорский кабинет зовут». Люба не стала уточнять, где находится этот кабинет, так как еще вчера обратила внимание на табличку «Директор», что висела на соседней с кабинетом врача двери. Она повернула направо и пошла по коридору к директорскому кабинету. Впереди, шагах в десяти от нее, шла стройная женщина в строгом деловом костюме. Дойдя до кабинета директора, она взялась за ручку двери и оглянулась. Так и стояла, пока не подошла Люба.

— Здравствуйте, я Зоя Михайловна Комлева, — бархатистым низким голосом произнесла женщина, — исполняю обязанности директора. А вы, наверное, сестра нашего Николая?

— Здравствуйте. Да, это я, Любовь Антоновна.

— Очень приятно. Пройдемте в кабинет, поговорим.

Люба, несмотря на доброжелательный тон Комлевой, держалась настороженно. После всех выходок Нинели и Фроси ей чудился подвох во всем, в том числе и в обычной вежливости Зои Михайловны.

— Меня Нинель Эдуардовна коротко ввела в курс дела. И я очень рада, что у Николая, то есть теперь уже Игоря, нашлись родственники. Я, как официальное лицо, должна буду сообщить об этом факте во все необходимые инстанции. Ну а ваша задача, Любовь Антоновна, вернуть своего брата в семью, чтобы он вновь стал тем, кем был когда-то. Я понимаю, это нелегко, ведь он потерял память, но, как говорится, с Божьей помощью все преодолимо.

— Зоя Михайловна, вы, наверное, удивитесь моей просьбе, но я много думала, и так, и эдак прикидывала, кроме того, и Нинель Эдуардовна поддерживает меня в этом…

— Да? И в чем ваша просьба?

— Могу немного задержаться здесь, у вас? Пожить с недельку, пока Игорь привыкает ко мне и вообще…

— Это немного неожиданно… Но, если честно, мне жаль отпускать Николая, то есть Игоря. Он числится у нас в штате, работает плотником. До него тут был один, простите, алкаш. По три дня пропадал невесть где. А Игорь свою работу выполняет безукоризненно. Хотя, конечно, я думала, что вы постараетесь как можно быстрее, после всех формальностей, увезти его домой. Я…

— Зоя Михайловна, ведь он не узнал меня! Понимаете? Ему тяжело будет вот так сразу, с ходу, как говорится, с корабля — на бал. И потом, документов у меня с собой нет, их должен привезти его сын. Если вы беспокоитесь насчет моего здесь проживания, то я заплачу необходимую сумму.

— Еще этого не хватало! Никаких денег мы с вас не требуем.

— Но должна же я как-то возместить расходы? А знаете что? Я придумала. Ведь я могу поработать у вас нянечкой или, я не знаю, кастеляншей, уборщицей…

— Вы это серьезно?

— Вполне.

Зоя Михайловна скептически оглядела Любу, потом спросила с легкой улыбкой:

— А кто вы по профессии?

— Учитель-словесник.

— Русский и литература?

— Да.

— Вот и прекрасно. У нас библиотекарь, Инна Сергеевна, снова заболела. Она пенсионерка, уже в годах. Молодежь на такую зарплату не заманишь. А работы очень много. Нужно произвести полную инвентаризацию старого фонда, кроме того, оформить вновь поступившие книги. Не могли бы вы взяться за это?

— С удовольствием! Я и не мечтала о такой интересной работе.

— Ну я бы не назвала ее столь интересной. Но возни много.

— А что, у вас большая библиотека?

— Да, немаленькая. Она ведь обслуживает не только наш интернат, но и детский дом. Он расположен в другом конце парка.

Люба вдруг вспомнила, как вчера в окне видела юную пару. Она думала, что ей это показалось. Оказывается, ее видение могло быть вполне реальным.

Любину задумчивость Зоя Михайловна истолковала по-своему:

— Может, вы уже передумали? Скажите, не стесняйтесь! Не могу же я заставлять вас работать…

— Нет, нет! Я согласна. И приступлю к работе немедленно.

— Тогда пойдемте. Я провожу вас и введу в курс дела.

Они шли по коридору и продолжали разговор. Люба спросила о главном:

— Скажите, а как к вам попали телевизионщики?

— Да очень просто. Сосед Игоря, Всеволод Петрович, взял да и написал в программу «Жди меня». Никто и не знал об этом до поры до времени. А месяц назад мне звонят из Москвы, мол, едем к вашему Николаю, ждите! Бог мой! Что тут началось! Всех на уши поставила. Неделю все кругом мыли, стирали, чистили, красили…

Библиотека оказалась в пристройке, вход в которую был под лестницей. Это было светлое, уютное помещение с длинными стеллажами книг, столом библиотекаря за деревянным барьером и несколькими столами для читателей. На полу лежала ковровая дорожка, заглушающая шаги. Все здесь располагало к тихому отдыху наедине с книгой.

Зоя Михайловна объяснила суть библиотечной работы и ушла. Не успела Люба приступить к своим обязанностям, как в дверь постучали. Но не в ту, в которую они только что вошли с Зоей Михайловной, а в другую, с улицы. Люба отодвинула засов и открыла дверь. На крыльце стояли две девчушки, лет тринадцати, в одинаковых куртках морковного цвета, дешевеньких джинсах и кроссовках. Одна из них, белобрысенькая, с тощими косицами и веснушками на вздернутом носу, разочарованно протянула:

— А где Инна Сергеевна?

Вторая девочка, темноволосая, с живыми глазами-вишенками, бойко перебила подругу:

— Здравствуйте! А мы книжки хочем обменять.

Люба уже поняла, откуда эти читательницы. С улыбкой пригласила их войти:

— Здравствуйте, проходите. Инна Сергеевна заболела, и я временно ее замещаю. Давайте знакомиться. Меня зовут Любовь Антоновна.

Она вопросительно посмотрела на девочек.

— А я Даша, — ответила черненькая и подтолкнула растерявшуюся подружку, мол, назовись и ты.

Но та молчала. Пришлось говорить самой:

— А ее зовут Аня.

— Очень приятно. Ну, что вы принесли на обмен?

Даша подала две книжки, и Люба невольно обратила внимание на ее руки — в цыпках, царапинах, со сломанными, неумело покрытыми ярким лаком ногтями. Одна ее книга называлась «В оковах страсти», другая — «Птичка певчая». Аня прижимала к груди «Энциклопедию рукоделия».

— Ну, выбирайте новые книги. А я своим делом займусь.

Даша подошла к стеллажу и тут же вытащила из плотного ряда книг на средней полке увесистый том в нарядной суперобложке. Люба прочитала рубрику этой полки: «Женский роман».

Аня все еще топталась возле барьера. Люба ласково спросила:

— А ты, Анечка, почему не выбираешь?

Аня потупилась. Ее прозрачное, с синими жилками на висках, личико стало пунцовым. Тонкими пальцами она нервно теребила пуговицу на куртке. Даша пришла на помощь подружке:

— А ей не надо выбирать. Она хочет продлить про рукоделие.

— Что ж. Прекрасно. Давай продлим.

Люба взяла «Энциклопедию», с интересом полистала ее. Книга, отлично изданная, с хорошими иллюстрациями, была бесценным помощником для любой мастерицы. Люба подняла глаза на Аню и встретилась с ее ревнивым, выжидающим взглядом.

— Хорошая книга, — похвалила Люба. — А что тебя в ней больше всего привлекает, какой раздел?

— Вязание.

И вновь бойкая Даша не преминула встрять в их диалог. Видимо, роль толковой и всезнающей подруги доставляла ей большое удовольствие. Эти комментарии были не помощью стеснительной и неловкой Ане, а скорее формой самовыражения Дашиной энергичной натуры:

— Она у нас вяжет. Уже всем девчонкам, директору и воспиткам, ой, воспитателям кучу всего навязала. Знаете, какие клевые варежки и шапки вяжет! О-о! Один комплект — это варежки, шапка и шарфик — даже первое место занял. На областной выставке. Правда же, Аня? Наши пацаны прикалываются, говорят, скоро Анька попадет в рекорды Гиннесса. Она, наверно, земной шар вокруг обвязала. А щас ей макраме больше нравится, правда, Аня? Ниток нет, дак она старые носки распускает и вяжет всякие там салфетки, вазочки… Представляете, салфетки из старых носков?! — Даша хихикнула, находя смешным такой факт.

А Любе стало жаль хрупкую и беззащитную Аню. Должно быть, трудно ей быть белой вороной среди таких смелых и бойких, как Даша.

Вскоре девочки попрощались и уже открыли дверь, чтобы уйти, как у Любы вырвалось:

— А вы не могли бы мне помочь, девочки?

— А что делать? — быстро спросила Даша.

— Надо инвентаризацию провести, боюсь, что мне одной не справиться. Поможете?

— Ага. А когда приходить?

— Да хоть завтра. В это же время.

— Ладно, придем.

Люба проставляла штампики на новые книги, а перед глазами еще долго стояла Аня, тоненькая, молчаливая, с «Энциклопедией» в руках. Увлекшись работой, она не заметила, как пролетело время. Около пяти часов к ней заглянула Фрося и напомнила про ужин.

— Спасибо. Я сейчас. Вот только заполню последнюю карточку.

В столовой, садясь за свой стол, она заметила в дверях кухни Нинель Эдуардовну. Та что-то сердито выговаривала толстой, раскрасневшейся поварихе, жестикулируя короткими руками, описывая ими в воздухе то окружность, то прямоугольник.

Подавальщица, пожилая приветливая татарка, подкатила свою тележку, уставленную тарелками с пшенной кашей и стаканами с клюквенным киселем.

— Как в детстве, — вспомнила Люба и улыбнулась в ответ на добрую улыбку подавальщицы.

Она помешивала ложкой горячую кашу и ждала. А вот и они: разговорчивый Всеволод Петрович и молчаливый, но внимательный к собеседнику Игорь. Люба успела опустить глаза еще до того как мужчины могли увидеть ее.

— Любовь Антоновна, если не ошибаюсь? — вдруг услышала Люба.

Она подняла голову. Всеволод Петрович стоял возле ее стола и улыбался. Игорь стоял боком, глядя куда-то в сторону.

— Да, Любовь Антоновна. А вы, простите…

— Меня зовут Всеволод Петрович. Вы позволите присоединиться к вам? Надоело, знаете, сугубо мужское общество.

— Пожалуйста.

Всеволод Петрович оглянулся на Игоря и неожиданно для старика задорно подмигнул, указав рукой на Любин стол. Люба вновь сосредоточилась на каше и не видела, как отреагировал Игорь. Тем не менее оба уселись за Любин стол. Подавальщица поставила перед ними тарелки с кашей и с хитроватой усмешкой толкнула тележку к следующему столу.

— Эх, горячая, с пылу, как говорится, с жару! — весело заговорил Всеволод Петрович.

Люба кокетливо улыбнулась старику и перевела взгляд на Игоря. Впервые за время ее пребывания в интернате они смотрели друг на друга, находясь так близко, глаза в глаза. Люба старалась не придавать взгляду никаких эмоций. «Спокойно! Обычная, ни к чему не обязывающая доброжелательность. Остальное — под запретом», — твердила она про себя. В его глазах она прочла сдержанное любопытство и… больше ничего.

— А вас зовут Николаем? — спросила Люба.

— Позвольте, — вмешался Всеволод Петрович, — какой же он Николай? Теперь он Игорь. Ведь так, Любовь Антоновна?

— А это пусть он сам решает, кем ему быть, — не глядя на Игоря, сухо сказала Люба.

— Не понял. То есть как это? — изумленный Всеволод Петрович даже отложил ложку.

— Я и в самом деле второй день чувствую себя не в своей тарелке, — впервые подал голос Игорь. — Я ведь как бы заново родился, и второе мое имя Николай. Понимаете? Это не собачья кличка, не условный знак, это имя. Мое имя. А теперь получается, что надо привыкать к другому. Я запутался — где новая жизнь, где старая? Меня, как дите неразумное, хотят пересадить из кроватки в коляску и дать игрушку, чтобы не плакал. Уж извините за неудачное сравнение.

Люба внезапно осознала всю глубину его слов. Ей стало стыдно своей бабьей корысти, злорадных мыслей, задуманной игры. Разве можно играть истинными чувствами, драмой человека?

— Да, я понимаю, — сдавленным голосом проговорила она, боясь расплакаться. — Поэтому не тороплю вас. Простите меня…

Не в силах больше сдерживаться, она встала и поспешила к себе, в библиотеку. А там дала волю слезам. Их было так много, что не хватило платка. Он промок насквозь, а слезы текли и текли, безудержные, горькие, не приносящие облегчения; Она казнила себя за неуместную гордыню, лицемерие и еще за тысячу грехов, которых не совершала, желая заглушить этим боль неоправдавшихся надежд.

Так, с тяжелым сердцем, и села вновь за свои карточки. Но поработать ей не дали. Обитатели интерната, узнав об открытой библиотеке, один за другим потянулись за книгами, журналами, газетами. Пришел и Всеволод Петрович, один, без Игоря.

— Любовь Антоновна, — обратился он к Любе, улучив момент, когда в библиотеке, кроме них, никого не оказалось, — вы позволите пригласить вас на прогулку по нашему парку?

— Спасибо, но сейчас мне некогда. Я до семи занята.

— Вот и чудесно! Мы пойдем как раз после семи. У нас тут все гуляют в это время. Посмотрите в окно! Это же грех сидеть взаперти, когда природа сама приглашает к себе в гости! А?

— Хорошо. Я с удовольствием прогуляюсь.

Стоя в дверях, Всеволод Петрович еще раз напомнил:

— Так я вас буду ждать на главной аллее.

— Хорошо, хорошо, Всеволод Петрович.

Они уже целый час бродили по парку. Всеволод Петрович, опираясь на трость, которая помогала ему слегка скрывать хромоту, неутомимо водил Любу по самым отдаленным и живописным уголкам, при этом много говорил, не умолкая ни на минуту. Он поведал ей свою жизненную историю, богатую яркими, порой трагическими, а иногда комическими событиями. Без утайки рассказал о неудавшейся последней любви, в результате которой и оказался в этом интернате, «предпоследнем прибежище раненой души». На Любин наивный вопрос — почему предпоследнем? — старик молча воздел свою трость кверху и посмотрел на небо.

«Ничто не ново на земле», — думала Люба, слушая рассказ Всеволода Петровича о том, как молодая жена, третья по счету, обманула его, забеременев от своего троюродного брата. Старик, в котором отеческое чувство к Светочке возобладало над мужской страстью, уговорил этого «негодяя» жениться на ней. А чтобы молодым было где жить, предоставил им свою квартиру и даже переписал ее на Свету. Он наивно рассчитывал дожить свой век при молодых и их сынишке, но «зять», так Всеволод Петрович называл мужа Светы, выжил старика, создав ему невыносимые условия: устраивал пирушки с друзьями, врубал на полную мощность музыкальный центр, курил, гася окурки в горшках с «элитными» кактусами.

— А где же ваши кактусы? Вы их оставили «зятю»? — поинтересовалась Люба.

— Что вы! Господь с вами! Они ведь живые, в отличие от этого чурбана. Все двенадцать горшков я забрал с собой. Благо здесь большие подоконники. Все кактусы уместились. А вы зайдите к нам на огонек, Любовь Антоновна! Полюбуетесь на моих питомцев. А?

— Обязательно зайду.

Обратно они шли мимо увядающих цветочных клумб, огненно-алых кустов барбариса и долго молчали. «Устал, бедный, — жалела старика Люба. — Тоже мне, герой-любовник! Неужели нельзя было найти какую-нибудь постарше? Она бы и заботилась, и «налево» не бегала, и собеседницей мудрой была. Ведь большего и не требуется в этом возрасте. Хотя… Кто их знает, мужчин? Что им еще нужно? И как порой обманчива внешность! Первое мое впечатление было так далеко от истины! Хм! Вот тебе и монах-пустынник!»

У крыльца остановились. Всеволод Петрович, с удовольствием глядя на румяное Любино лицо, явно любуясь ею, умиленно произнес:

— А вам на пользу такие променады. Глаза повеселели, блестят. Прелесть! У Федора Иваныча есть незабвенные строчки:

Люблю глаза твои, мой друг,

С игрой их пламенно-чудесной…

Он отвернулся, стер ладонью выступившие слезы. Люба лукаво, с легким кокетством процитировала то же тютчевское стихотворение:

Но есть сильней очарованья:

Глаза, потупленные ниц…?

Старик с радостным удивлением уставился на Любу:

— О! Не ожидал! Я ведь в лучшие времена знал почти всю его любовную лирику, да и философская мне тоже очень близка. Увы, все позади. Сейчас только и осталось слабым утешением:

Живя, умей все пережить:

Печаль, и радость, и тревогу.

Чего желать? О чем тужить?

День пережит — и слава богу!

— Простите, но откуда у вас такие познания? Не каждый может похвастать, что знает Тютчева, — восторженно спросил старик.

— Я учитель русского и литературы. Вот и весь секрет.

— Уверен, что вы прекрасный учитель.

Они помолчали, глядя на двух возвращающихся с прогулки старушек. Это были те самые старушки, разговор которых вчера Люба нечаянно услышала в коридоре.

Всеволод Петрович, галантно взяв Любу за локоть, увлек ее за собой на ступеньки крыльца:

— Это ведь я написал на телевидение про вашего Игоря.

— Я знаю от Зои Михайловны. Спасибо вам огромное.

— Он замечательный человек. Впрочем… и это вы, должно быть, знаете.

На второй ужин Люба не пошла. Вскипятила у себя чайник, заварила в новой кружке пакетик чая, положила в блюдце крекеры с сыром и устроилась в постели с книжкой, которую принесла из библиотеки. Но дальше первой страницы чтение не пошло. Вновь и вновь возвращалась к недавней сценке в столовой: они смотрят друг на друга, потом она произносит неискренние слова, а он отвечает честно, с плохо спрятанной болью.

«Боже мой, когда я поумнею? Неужели надо прожить на свете еще пятьдесят лет, чтобы понять простые истины? Обманом, коварством, подлостью не добьешься ничего, кроме несчастья. Ложь — это антипод любви. Прав писатель, сказавший эти слова. Еще как прав!»

Утром она немного опоздала на завтрак, пришла, когда уже многие его заканчивали. Люба села за стол к Всеволоду Петровичу и Игорю, поздоровалась, пожелала приятного аппетита. Старик обрадовался ей, как ребенок, а Игорь сдержанно улыбнулся и только. Любе пришла неожиданная мысль:

— Всеволод Петрович! Я хочу провести читательскую конференцию в библиотеке. Вы не могли бы мне помочь?

— Ради Бога, милая Любовь Антоновна! Всегда к вашим услугам! Когда вы проводите это мероприятие?

— Я еще точно не знаю. Можно послезавтра, например. Сегодня я повешу объявление, пригласим всех любителей Чехова. Я надеюсь, придет не слишком много народу, а то в библиотеке тесновато.

— А зачем нам библиотека? Здесь есть большая комната отдыха. Там у нас вечера, именины и прочие дискотеки проходят.

— Дискотеки? — улыбнулась Люба.

— А как же? Мы такие буги-вуги сбацаем, только держись! Я прав, Игорь Алексеевич?

— А также вальс и танго, — оживился Игорь.

— Вы меня заинтриговали. А может, нам после конференции танцы устроить?

— А почему бы и нет? — вошел в азарт неугомонный Всеволод Петрович. — Я сейчас же поговорю с Зоей Михайловной. Начальство должно быть в курсе. Без этого никак.

Через час Всеволод Петрович пришел к Любе в библиотеку и с порога крикнул:

— Готово! С начальством утрясли. Послезавтра, в 18.00, начинаем конференцию: «За что мы любим Чехова?» Как вы считаете, такое название подойдет?

— Вполне.

— Вот. А потом, как говорится, танцуют все! Кстати, Любовь Антоновна, надеюсь, что вы порадуете старика своим вечерним туалетом?

— Ой, что вы? У меня с собой только этот костюм.

— Жаль. Как же так, Любовь Антоновна? Вы молодая женщина и, отправляясь в дальний путь, должны предусматривать все случаи жизни, в том числе и самые гламурные.

— Спасибо за комплимент, но мне не до того было, когда я сюда собиралась, — вежливо осадила она Всеволода Петровича.

— Простите старика, если обидел. Я увлекся и забыл обо всем на свете. Что же такое важное я хотел сказать? Вот память дырявая! Ах, да! Игорь прекрасно рисует, вот он и напишет вам объявление. Вы составьте текст, а он сейчас придет и на этом столе расположится со своими фломастерами. А я пойду, у меня процедуры.

Игорь склонился над столом, тщательно выводя красным фломастером текст объявления. Они были вдвоем в библиотеке. Люба проводила инвентаризацию, сверяя записи в карточках с имеющимися в наличии книгами, делала соответствующие пометки. Время от времени она посматривала на него, с горечью замечая болезненную худобу, отчего он казался ей одновременно и моложе, и старше; седину по всей голове, которой раньше не было, если не считать посеребренных висков; легкое дрожание пальцев. Впрочем, последнее могло быть от волнения. То, что он волновался, она почувствовала сразу. Он старательно не смотрел в ее сторону, характерно покашливал, если неловко задевал ногой стул или ронял карандаш.

Но и она пребывала в странном, двойственном положении. В голове была полная мешанина и в душе такая же сумятица. Кто они сейчас? Бывшие супруги? Близкие когда-то люди? Да, они любили друг друга в той, прежней жизни. Но с тех пор не просто утекло много воды, а прошли века, тысячелетия, растаяли льды полюсов, превратились в оазисы пустыни, родились и умерли галактики… Между ними миллиарды световых лет. Она все помнит и все так же любит его. Он не помнит ничего. И не знает ее.

Люба вскрикнула, оступившись на стремянке, на которой стояла, доставая книги с верхней полки. Если бы не Игорь, моментально отреагировавший на ее испуганное: «Ай!» и подхвативший ее на руки, неизвестно, чем бы все это закончилось. Он осторожно поставил ее на ноги, помог сесть на стул, участливо спросил:

— Ну как? Голова не кружится?

— Нет. Спасибо вам. Страшно представить, что бы со мной было, если не вы. Мокрое место, наверное.

Она с вымученной улыбкой посмотрела на него. Он не отвел взгляда, тоже улыбнулся:

— Знаете что, Любовь Антоновна, хватит вам альпинизмом заниматься! Здоровый мужик картинки малюет, а слабая женщина по верхотуре лазит. Даже неудобно.

Он быстро влез на стремянку, повернулся к Любе:

— Командуйте!

— Давайте снимем все книги с верхних полок и разложим их на столах. Тогда дела пойдут быстрее.

Люба принимала из его рук стопки книг и складывала их на столы.

Совместная работа помогла им преодолеть обоюдное чувство неловкости. Они и не заметили, как их взгляды и движения стали непринужденными, а разговор легким, ни к чему не обязывающим. Игорь даже пытался острить, но делал это по-другому, не так, как раньше. Не было в его шутках прежней искрометности, свойственной людям начитанным, много знающим. Но натура, тонко чувствующая, одаренная многими талантами, в том числе и способностью видеть смешное, брала свое.

— Меня недавно Всеволод Петрович насмешил. Давай, говорит, эксперимент произведем, чтобы определить, из какой сферы твоя бывшая профессия — из творческой или технической. Если это определим, то узнать твою профессию будет проще пареной репы.

Ушел куда-то, а потом зовет меня, пошли, мол, на «опытную площадку». Пришли в котельную к Семенычу, а там два стола колченогих стоят в двух метрах друг от друга. На одном — инструмент слесарный, железяки разные, на другом — стопка бумаги, письменные принадлежности, гитара, кисточки с красками, еще что-то в этом роде. Короче, Петрович мне приказывает: встань, посмотри поочередно на эти предметы, закрой глаза, подумай хорошенько, а потом иди к тому столу, который тебя позовет.

— Интересно. И что, позвали?

— Ага. На обед. Виктор Степанович, из соседней комнаты. Нет, ничего из этого эксперимента не получилось. Видно, не те предметы были подобраны.

— Да уж. Набор неполный. К примеру, не было кирпича или черепицы.

— Черепицы?

— Ну да. В коттеджном строительстве черепица просто незаменима.

— Хм. Любовь Антоновна, так вы хотите сказать…

— Нет, нет. Это я к слову. Просто пример…

Игорь хотел еще о чем-то спросить, но зазвенел звонок на обед. В библиотеку вошел Всеволод Петрович:

— Так, и где объявление? О! Какая красота! Игорь Алексеич, да ты художник-оформитель! Дизайнер, по-современному. Мастерство, как говорится, не пропьешь. Где мы его разместим? В вестибюле? Любовь Антоновна, у вас тут, наверняка, кнопки имеются или липкая лента.

Мужчины пошли вешать объявление, а Люба еще задержалась в библиотеке. Снова ее нервы были взбудоражены. Их разговор с Игорем слегка коснулся главного и пресекся на критической точке. Игорь первый дернул за нитку, еще немного, и ей пришлось бы разматывать весь клубок. Но готова ли она к этому? Ее терзали сомнения.

В столовой разговор вертелся вокруг предстоящей конференции. Всеволод Петрович захватывающе рассказывал биографию Чехова, о дружбе писателя с Левитаном, а Люба исподтишка наблюдала за Игорем. Ведь когда-то творчество Левитана было излюбленным примером в его монологах о русском пейзаже. Игорь молча ел, внимательно слушая старика. По собравшимся складкам на его лбу и возникавшему временами выражению отрешенности Люба поняла, что он пытается что-то вспомнить. «Значит, не все потеряно, — с затаенной радостью подумала она. — На эту тему я еще сама с ним заговорю. Как только представится удобный случай».

После обеда она зашла к себе, в гостевую комнату, взяла мобильник и набрала номер Владислава. Сын ответил не сразу. Каким-то тусклым голосом он произнес:

— Слушаю.

— Владик, это я! Здравствуй!

— Здравствуй. Что-то случилось?

— Случилось. Ты где сейчас?

— В офисе. А что?

— Один?

— Да. Так что стряслось-то?

— Папа нашелся. Понимаешь? Он жив и практически здоров. Только…

— Постой! То есть как — нашелся?! А кто его нашел? Где?!

Ее оглушил, ставший вдруг громким, взволнованный голос сына.

— Мы с бабушкой увидели его по телевизору, в программе: «Жди меня».

— А где он сейчас? Дома?

— Нет. В интернате для престарелых, в Сергино. Я сейчас здесь, с ним. Владик, все объяснения потом. Это разговор не для телефона. Понимаешь? Я буду ждать тебя здесь. Когда ты приедешь?

— Сегодня. Я сейчас же выезжаю.

— Постой! Надо заехать домой, захватить его одежду и свидетельство о рождении.

— Хорошо, я заеду.

— Владик!

Люба помолчала, потом все же сказала то, чего так не хотелось говорить:

— Владик, ты пока Стелле не сообщай об отце, ладно? Потом, когда встретишься со мной, мы с тобой обо все поговорим и тогда…

— Ладно, мама. Я не скажу.

— И еще… Ты не мог бы заехать к нам и взять для меня пару платьев и блузку, а то мне не во что переодеться.

— Хорошо, сделаю.

— Владик, ты перезвони мне, когда будешь в Сергино. Я выйду, встречу тебя. Ну, пока!

Люба еще посидела немного, затем тяжело вздохнула и поспешила в библиотеку — скоро должны появиться Аня с Дашей.

Прошлым вечером Люба нашла среди старых журналов, пылившихся на верхней полке, несколько номеров с приложениями по вязанию. Ей очень понравились модели джемперов со сложным рисунком. Сразу же подумалось об Ане. Почему-то сердце обдавало горячей волной, когда она думала об этой девочке. Странно! Уж, кажется, все до последней клеточки заполнено Игорем. Места нет даже для самой себя. Однако неисчерпаемы глубины души!

Но пришла одна Даша. С порога затараторила:

— Аня не может прийти. Ей директор срочный заказ дала. Надо кому-то там на день рождения жилет связать.

— И что, часто такие заказы бывают? — спросила Люба, расстроенная этой новостью.

— Ага. Ей многие заказывают. Она классно вяжет, как в магазине, не отличишь.

— А уроки она успевает делать? И погулять еще ведь надо.

— Да кого там! На улицу ее не вытащишь. Ей бы все сидеть со своим крючком и спицами. Как бабка сидит — и все вяжет, вяжет. Она даже на дискотеку не ходит. Скажите, а что надо делать? Мне быстрей надо, а то не успею на репетицию.

— Если не успеешь, то иди. Потом как-нибудь придете с Аней.

— Ладно, я пойду. А Анька еще не скоро освободится. До свиданья!

Даша убежала, а на Любу навалилась непонятная тоска. Тишина библиотеки и одиночество давили на нее так сильно, что зазвенело в ушах, а к горлу подступила дурнота. «Еще немного и я задохнусь. Надо на воздух», — решила Люба.

Закрыв библиотеку, она вышла в парк. Шум листвы, сухая теплынь солнечного дня и чистая синева высокого неба успокоили ее, развеяли тоску, и она вдруг направилась в центр города, в знакомый уже универсам.

— Подскажите, девушка, какие нитки подойдут для макраме? — обратилась Люба к молоденькой продавщице.

— Для макраме? Ну, насколько я знаю, для него лучше шелковая тесьма или веревка подойдет. Хотя вот эта толстая искусственная пряжа тоже неплохо смотрится. Она у нас четырех цветов, очень красиво будет в изделии.

— Тогда я возьму четыре разных мотка.

Обогнув парк, Люба прошла по узкой улочке с одноэтажными домами каких-нибудь сто метров, и оказалась у других его ворот, с противоположной стороны от интерната для престарелых. Она вошла в калитку и направилась к зданию, темно-розовые стены которого виднелись сквозь кусты сирени.

На асфальтированной площадке возле крыльца стояли скамейки. На их спинках, упираясь ногами в сиденья, разместилось несколько подростков. Они пили пиво из одной на всех бутылки, передавая ее по очереди друг другу, и хохотали во все горло. Люба, проходя мимо, услышала отборный мат из уст какой-то девчонки. Голос показался ей знакомым. Она оглянулась на веселую компанию и узнала в темноволосой девочке, сидящей к ней спиной, Дашу. Люба приостановилась в нерешительности: подойти к юнцам и прочитать мораль или же поговорить с Дашей наедине потом, например, завтра в библиотеке? Благоразумие победило, и Люба, отложив серьезный разговор на другое время, вошла в здание.

В полутемном вестибюле, переходящем в длинный коридор, было пусто. Люба пошла наугад прямо по коридору. Вдруг одна из дверей распахнулась, из нее выбежала девочка, едва не сбив с ног Любу.

— Ой, я нечаянно!

— Погоди, я хочу спросить тебя!

— ?

— Ты знаешь Аню Перевалову?

— Ага. Она в другом здании.

— А где это? Ты не могла бы проводить меня?

— Пойдемте.

Девочка шла вприпрыжку, размахивая руками и вертя головой. Люба расспрашивала ее о жизни в интернате, и она охотно отвечала. Когда они дошли до корпуса, где жила Аня, Люба отпустила свою провожатую, от души поблагодарив ее и пожелав успехов в учебе, а затем постучала в дверь спальни. Ей не ответили, а может, она не расслышала слабый Анин голосок? Люба приоткрыла дверь и увидела Аню. Девочка сидела на кровати и вязала крючком что-то ажурное из бледно-сиреневого мохера. Она подняла голову, и Любу вновь, как и в первый раз, больно задели бледность и недетская озабоченность Аниного лица.

— Здравствуй, Аня!

— Здравствуйте.

— Ты одна здесь? Остальные, наверное, гуляют?

— Да.

— А я пришла навестить тебя. Не помешаю тебе?

— Нет.

Ее односложные ответы и тихий, невыразительный голос озадачили Любу. Что за этим кроется — просто стеснительность или нежелание впускать в свой мир чужого человека? Люба замешкалась, не зная, с чего начать разговор. А девочка исподлобья, выжидающе смотрела на нее, не выпуская из рук вязания.

— Что ты вяжешь?

— Жилет.

— Рисунок сама придумала?

— Ага.

— Красиво. А я ждала вас с Дашей, думала, придете.

— Мне некогда. Надо успеть к завтрашнему дню.

— Понятно. Это подарок кому-то?

— Угу.

— Ты вяжи, вяжи. Я посмотрю. Я люблю смотреть на рукоделие.

— Нет. Я потом.

— А я, Анечка, тебе тут кое-что принесла, — Люба вынула из пакета мотки пряжи. — Вот, посмотри. Подойдет для макраме?

— Ой, да, подойдет. В самый раз. А вы… Это вам? Вы салфетки хотите?

— Нет, что ты! Мне не надо. Это для тебя. Подарок. Ведь ты недавно занялась макраме? Вот. Это тебе для учебы, для освоения новых узоров.

— Спасибо. — Аня покраснела, опустила глаза, начала теребить угол жилета.

Неожиданно стукнула дверь, и в спальню стремительно вошла крашеная блондинка с грубыми чертами лица. На вид ей было лет сорок-сорок пять.

— Ну что, Анна, дела идут? О! У тебя гости! Добрый день!

— Здравствуйте, — ответила Люба, вставая с кровати.

— Зинаида Егоровна, директор школы-интерната, — представилась блондинка, — а вы, извиняюсь…

— Любовь Антоновна. Я из интерната для престарелых. Мы с Аней в библиотеке познакомились.

— Ну-ну. Я вижу, у тебя тут пряжа какая-то… — она недобро взглянула на Любу. — Смотри, не отвлекайся на постороннее, иначе не успеешь. Мне надо, чтобы завтра в двенадцать все было готово. Я пуговицы принесла. Вот, посмотри.

Она вынула из кармана пакетик с перламутровыми пуговицами в тон к жилету и снова бросила колючий взгляд на Любу:

— Вообще-то к нам в спальни посторонним вход воспрещен. Вам лучше в комнате отдыха побеседовать…

— Извините, я пойду. А ты, Анечка, завтра, в два часа сможешь в библиотеку прийти?

— В два часа сможет, — ответила за Аню директор. — А собственно, что там у вас, в библиотеке — мероприятие какое-то?

— Да, мероприятие.

— Я приду, — робко пообещала Аня.

— До свидания.

— До свидания, — одновременно ответили Аня и директор.

Люба шла к дверям и чувствовала на себе пристальный взгляд Зинаиды Егоровны.

На улице она глубоко вдохнула в себя свежий осенний воздух.

«Чем же пахнет в интернате? Какой-то сложный запах — горелой резины, капустных щей и хлорки, вместе взятых. Да еще шлейф ядовитых директорских духов. Бессовестная, эта Зинаида! Запрягла сироту за будь здоров, словно рабыню Изауру. Наверняка, жилет — не первое и не последнее задание. Они поди тут всем скопом на бедняжку навалились. А она, безответная, пашет день и ночь, считая это в порядке вещей…»

Ее мысли прервал звонок мобильника. Голос Владислава взволнованно спросил:

— Мама, ты где? Я уже возле ворот. Только подъехал.

— Я сейчас, подожди в машине.

Она поспешила в сторону парка. Перейдя спортивную площадку, свернула на тропу, едва заметную под опавшей листвой.

Через пять минут запыхавшаяся Люба открыла дверь джипа.

— Владик, поговорим сначала здесь.

Она села рядом с сыном и перевела дыхание.

— Дело в том, что я представилась родственницей, двоюродной сестрой папы. Так что ты меня не подводи, ладно?

— Но…

— Да, я понимаю. Правда может выплыть в любой момент. Но это не страшно, — она виновато взглянула на сына. — Ну не могла я представиться бывшей женой! Не могла, и все! Больше не будем об этом. Не это главное.

— А что главное?

— А то, что он ничего не помнит. И никого.

— И тебя?

— Да.

Владислав присвистнул, потянулся за пачкой сигарет, закурил.

Они молчали. Люба думала в этот момент: «Возможно, это к лучшему, что сейчас он ничего не помнит. Как бы он отнесся к тому, что сын живет с его женой?»

Мысли Владислава были не так уж далеки от материнских: «Интересно было бы посмотреть на Стеллкину физиономию, когда она узнает об отце. И я, хорош гусь. Дернул меня черт связаться с этой сучкой! Как теперь расхлебывать всю эту кашу? Не знаю. По крайней мере из особняка съеду к себе, на Беговую. А там видно будет…»

— Пойдем, Владик, отнесем вещи. Потом тебе надо познакомиться с Зоей Михайловной. Она замещает директора…

Люба сидела в библиотеке и работала. Руки машинально делали работу, а мысли были там, с мужем и сыном. К ней зашла Зоя Михайловна и, оглянувшись на двух стариков, выбирающих книги, заговорщицки прошептала:

— Я их оставила у себя в кабинете, чтобы не мешать. Думаю, поговорят, расскажут о себе, может, Игорь Алексеевич и вспомнит что-нибудь.

— Спасибо, Зоя Михайловна!

— Ой, как похожи-то они! И документов никаких не надо. Невооруженным глазом видно, что отец и сын. Оба красивые, статные. Ладно, я пойду, надо с Владиславом обговорить все формальные процедуры. Кстати, на программу «Жди меня» будем сообщать? Они просили, как только родные Игоря Алексеича найдутся, сразу же им позвонить.

— Нет, нет! Ни в коем случае! Понимаете, тут не все так просто. У Игоря молодая жена. Она…

Зоя Михайловна с явным любопытством на лице ждала продолжения, но Люба специально замялась, не желая ничего объяснять. Пусть сами додумывают, как им нравится. Зачем сор из избы выносить?

— Понимаю… В любой семье свои заморочки.

— Зоя Михайловна, домой я собираюсь только через два дня. Назавтра у меня запланирована читательская конференция. Старики готовятся. Не будем их разочаровывать…

— Конечно, конечно. Я очень вам благодарна, Любовь Антоновна. Навели наконец в нашей библиотеке порядок. Книги теперь все на своих местах, в каталоге путаницу ликвидировали…

— Еще не совсем. Я сегодня после ужина еще посижу, постараюсь закончить.

— Ну и замечательно! Хоть не отпускай вас отсюда, Любовь Антоновна. Я даже привыкла к вам.

— А мне ваш город нравится. Жаль, не хватает времени, чтобы полюбоваться старинными храмами.

— А вы приезжайте еще. Мы будем рады.

— Спасибо, может, и приеду.

Люба застала сына в гостевой комнате, куда пришла, чтобы немного перекусить. За всеми хлопотами она пропустила первый ужин. Да и какой там ужин, когда душа не на месте. А теперь вдруг почувствовала, что проголодалась.

Владислав задумчиво смотрел в окно.

— Чаю хочешь?

— Можно, — не оглянувшись на мать, бесцветным голосом отозвался он.

Люба накрывала на стол, время от времени поглядывая на сына. Он все так же, не меняя позы, стоял возле окна.

— Красивый парк, — глухо сказал Владислав. — Жаль, не ухаживают за ним. Скорее всего, бывшее дворянское гнездо. Как ты думаешь?

— Я думаю, что нам надо поговорить, сынок.

Люба подошла к сыну, обняла сзади за плечи, прижалась щекой к его спине.

— Сядем, Владик. Вот, пей чай. Бери печенье.

Она смотрела, как сын пробует с ложки горячий чай, откусывает печенье и боится поднять глаза, боится встретиться с ней взглядом.

— Я задержусь здесь еще на два дня. Надо провести читательскую конференцию, закончить инвентаризацию…

— Ты везде найдешь дело, — усмехнулся Владислав, быстро взглянув на нее, и тут же отвел взгляд.

— Что он тебе сказал? — спросила она о самом главном и замерла, затаив дыхание.

— Что ни черта не помнит. Он вел себя вежливо, но отстраненно, без всяких там муси-пуси…

— А ты чего хотел? Что он бросится тебе на грудь и зарыдает?

— Нет, конечно. Но и такого тоже не ожидал. Это из области фантастики, мама! Такое я видел только в кино. Раньше я смеялся над бразильским «мылом» с их непременной амнезией в сюжетах. А теперь сам столкнулся с такой ситуацией. Это что-то невероятное. Передо мной стоит мой отец! Понимаешь, мой папка, мой батя…

Голос Владислава дрогнул, он вскочил, вынул из кармана сигареты, закурил.

Люба молча пила чай, давая сыну возможность успокоиться. Вскоре он затушил сигарету, сел за стол, отпил из кружки остывший чай.

— Мама, я не знаю, что теперь делать. Подскажи!

— Я тоже не знаю. Давай подумаем вместе, как нам быть. Ну, во-первых, амнезия лечится. Его надо отвезти в хорошую клинику. Ты подключи все свои связи, и я тоже постараюсь найти знающих врачей. А во-вторых, не надо впадать в панику. Будем надеяться, что отец станет прежним, что он узнает, вспомнит нас. Нужно лишь набраться терпения.

— А как мне быть? Как смотреть ему в глаза? Ведь я предал его!

Люба молчала. На этот вопрос человек должен отвечать сам. Но материнское сердце не выдержало:

— Владик! Я думаю, со временем все утрясется. Жизнь сама подскажет выход. Заранее ничего нельзя предугадать. Теперь важно вылечить отца, понимаешь? Это самое сейчас главное. А остальное подождет.

— Я больше не могу оставаться в этой богадельне. Тяжело. Я поеду. А через два дня я заберу вас, ладно?

— Хорошо. Пойдем, я провожу тебя. А насчет «богадельни»… Мы должны благодарить здешний персонал за внимание к отцу. Ведь он бомжевал, до того как попал сюда. А здесь вновь человеком себя почувствовал.

— Бомжевал?! Он ничего мне не сказал об этом.

— А тебе бы самому захотелось вспоминать о ночевках на теплотрассе и еде с помойки?

— Неужели и до этого дошло?

У Любы потекли слезы. Она полезла в сумочку за платком, а Владислав, стиснув зубы и сжав до боли кулаки, опустил голову.

Проводив Владислава, Люба медленно возвращалась обратно в здание. Длинные тени от стволов деревьев пересекали дорожку строго перпендикулярно, и Люба шагала по ней, как по лестнице: темная ступенька, светлая ступенька и снова темная… Она старалась попадать на «ступеньки-тени», подспудно боясь наступить на светлые, солнечные.

Впереди нее ковыляла низенькая полная старушка. Люба узнала в ней одну из подруг, живущих на первом этаже, недалеко от гостевой комнаты. Поравнявшись с ней, Люба поздоровалась и предложила свою руку:

— Вам помочь? Держитесь за меня!

— Спасибо, милая!

Старушка вцепилась сухой ладошкой в Любин локоть и почти повисла на нем. Она тяжело дышала. На бледном лице выступила испарина.

— Старая бестолочь! Из ума выжила совсем! Это ж надо было в такую даль утащиться! Теперь вот ноги еле волоку, не знаю, как и дойти…

— А мы сейчас присядем на эту скамейку и отдохнем. А?

— Давайте. Мне и впрямь не дойти без отдыха.

Люба помогла старушке сесть, присела и сама, с облегчением откинувшись на спинку скамьи. Старая женщина, смежив веки и подняв подбородок, шумно вдыхала ноздрями воздух. Мучнистая бледность ее лица напугала Любу:

— Вам плохо? Я сейчас! Вы посидите, а я за врачом сбегаю…

— Нет, не надо, — старушка схватила Любу за руку, удержала ее на месте. — Нинельки мне только и не хватало! Да она, прежде чем помощь какую-нибудь окажет, сто раз выговорит, мол, зачем, старая, поперлась в несусветну даль, за каким лешим. Мне уже получше. Щас отдышусь и буду как новая.

— А подруга ваша где? Почему вы одна?

— Серафима-то? Плохонько ей, уже второй день. Лежит. Даже на обед нынче не встала. А я на почту ходила, звонила по междугородной.

— А разве из интерната нельзя позвонить?

— Что вы! Экономят они на нас. На всем экономят — на звонках, на пище, на лекарствах…

— А мне показалось, что готовят здесь неплохо.

— Это они при вас стараются…

— Да что я, комиссия, что ли, какая-нибудь? Посторонний человек…

— Во-во! Посторонний. Они не любят чужих. Вдруг вы неспроста приехали, а с проверкой. Поэтому прячут концы, как могут. В августе вот к вашему Николаю с телевиденья приезжали, так переполох целый учинили. Нас, старух, по своим норам распихали, чтобы не высовывались, не портили вид.

— Не по душе вам здесь?

— А что хорошего-то? Никому мы, немощные да больные, не нужны: ни своим, ни чужим.

— Бывает, что и молодые никому не нужны. У вас тут по соседству интернат для сирот. Я побывала там, посмотрела…

— И чего там, такой же бардак?

— Да нет, здесь у вас спокойнее и чище.

— Так, говорю же, это ради телевиденья помыли да покрасили, а до того все стены закоптелые стояли. Унитазы, вишь, новые поставили, шторы сменили…

— Может, не хватает денег, которые государство выделяет?

— Это само собой. Про это все знают. Вот только все ли деньги на нас идут? Вот в чем вопрос. Ладно, это я к слову. Вы уж не говорите про то никому.

— Хорошо, не скажу. Мы с вами не познакомились. Меня Любовь Антоновна зовут…

— Любаша, значит. Хорошее имя. Сейчас так детей не называют. А меня Таисия Игнатьевна.

— Очень приятно.

— Вот и отдохнула я. Можно дальше идти.

Они, взявшись под руки, тихонько пошли по аллее.

В вечернем воздухе, сыром, прохладном, пропитанном терпким ароматом отцветающих флоксов, слышался горьковато-сладкий запах дыма — должно быть, в садах жгли костры. Солнце садилось, на прощанье ярко осветив крыльцо, часть стены и небольшой цветник возле нее, отчего казалось, что ночь еще долго не наступит и что сейчас вовсе не сентябрь, а середина лета, и впереди много-много теплых дней.

Люба грустно улыбнулась — как обманчиво бабье лето: поманит, раззадорит, наобещает и умчится, мелькнув пестрым подолом листопада, оставив все тот же горьковато-сладкий привкус несбывшихся желаний.

Люба сложила в новый пакет коробку шоколадных конфет, пачку печенья, расписную «под хохлому» баночку халвы и вышла в коридор. Вскоре она стучала в дверь, что была на противоположной стороне, чуть наискосок от гостевой комнаты. Ей открыла Таисия Игнатьевна.

— Добрый вечер, а я на минутку, хочу угостить вас конфетами.

— Добрый, добрый… Проходите! Только не пугайтесь, у нас не убрано.

Люба вошла в тесную комнату и едва не задохнулась: в нос ударил затхлый, пропахший нафталином, лекарствами, геранью и дешевым одеколоном воздух. Обстановка состояла из двух кроватей, круглого стола, пары стульев и старого платяного шкафа. Подоконник был заставлен цветочными горшками, коробочками и пузырьками с лекарствами. На столе теснилась разнокалиберная посуда. У правой стены на кровати лежала та самая старушка, которой Люба дала столь нелестный эпитет: «высохший стручок». Любе стало стыдно за себя. Она как можно приветливей поздоровалась:

— Здравствуйте, Серафима… извините, не знаю отчества…

— Григорьевна, — тихо произнесла старушка, удивленно разглядывая непрошеную гостью.

— Да вы садитесь, Любаша, — по-хозяйски распорядилась Таисия Игнатьевна. — В ногах правды нет. Вот, на стул. И говорите погромче, она плохо слышит.

Люба села и положила пакет на стол.

— Здесь конфеты и халва. Может, как-нибудь чаю попьете…

— А чего же «как-нибудь»? Прям сейчас и попьем. Я схожу за кипятком, — Таисия Игнатьевна взяла со стола чайник и вышла из комнаты.

— Как вы себя чувствуете, Серафима Григорьевна? Может, вам лекарства нужны, так я схожу. Тут неподалеку я приметила круглосуточную аптеку…

— Что вы, что вы! Не надо беспокоиться. У меня все есть. Вас Любой звать?

— Да.

— Спасибо, Любочка. У меня все есть. Лекарства мне теперь не нужны. Это старость. Понимаете? Отжила свое. Пора на покой. Жаль вот только Тасю. Она, бедная, привыкла ко мне. Сейчас нет-нет да заплачет, мол, оставляешь меня одну…

— А сколько лет вы вместе?

— Да уж почти семь.

Они помолчали. Люба смотрела на Серафиму Григорьевну и пыталась представить ее молодой. Черты лица старой женщины не утратили тонкости и изящества. Небольшой прямой нос с легкой горбинкой и красивые ноздри говорили о породе. Над высоким выпуклым лбом белым нимбом поднимались редкие седые волосы.

— Серафима Григорьевна! Мне кажется, в молодости вы были очень красивы.

Старушка оживилась, глаза сверкнули фиалковой синевой.

— Как вы угадали?

— Это совсем не сложно. Вы и сейчас очень симпатичны.

— Спасибо за комплимент, Любочка. Возьмите-ка в шкафу с нижней полки альбом в сафьяновом переплете. Да-да, в левой створке. Вот. Откройте первую страницу.

Люба села на стул и открыла старинный альбом. На первой странице было несколько пожелтевших от времени фотографий. Люба обратила внимание на самый большой снимок, очевидно, супружеской пары: молодая женщина в белой блузке с высоким глухим воротом сидела в плетеном кресле, рядом с ней стоял статный мужчина, офицер в форме царской армии.

— Это мои родители.

Во взгляде Любы промелькнули легкое изумление и немой вопрос. Серафима Григорьевна усмехнулась:

— Вас, наверное, удивляет, как мне удалось выжить в сталинской мясорубке? Дело в том, что отец погиб еще в двадцатом году. Мне тогда было около двух лет. А мама через три года вышла замуж за советского функционера и всю жизнь скрывала свое прошлое. Из графини Браницкой в девичестве, а в первом замужестве жены штабс-капитана Веховского она стала Караваевой, женой председателя горкомхоза. Вот так.

Люба перевернула страницу и невольно залюбовалась прекрасным лицом девушки. С фотографии на нее смотрела белокурая голубоглазая красавица в полосатой тенниске и светлом фетровом берете, сдвинутом на затылок. Девушка улыбалась, счастливо, безмятежно.

— Это я, перед войной.

Люба перевела взгляд на старушку. Да, черты те же… Между этой, дряхлой, больной, и той, юной, беззаботной, жизнерадостной, расстояние длиной в жизнь. И жизнь, судя по всему, прожита нелегкая, полная горя и разочарований, коли приходится завершать ее в этом доме, среди чужих людей.

Серафима Григорьевна будто читала мысли. Она заговорила, и Люба вздрогнула, не ожидая такой проницательности.

— Вы не жалейте меня. Не я первая, не я последняя. Сколько здесь подобных судеб! Так уж устроено в мире — не каждому старику выпадает счастье умереть в окружении близких. И все-таки лучше здесь, чем в одиночку, в пустой квартире. Я потому и перешла сюда жить. Мы с Тасей славно провели время: о многом переговорили, в парке гуляли, в церковь ходили, помогали друг дружке. И потом…

Она надолго замолчала. Люба листала альбом, стараясь не тревожить, не отвлекать от дум старого человека.

— Вы, Любочка, еще раз на первую страничку взгляните. Там внизу маленький снимок. Видите?

— Женщина на фоне дворца?

— Дворца… — Серафима Григорьевна снова усмехнулась. — Не узнаете? Впрочем, теперь его не узнать. Все переделали.

— Постойте! Неужели? Не может быть!

— Да, это он, наш дом, построенный графом Браницким еще в девятнадцатом веке. Здесь родилась мама. Правда, жили в этом поместье наездами, в основном летом.

— Так что же получается, Серафима Григорьевна?!

— А получается то, что я пришла умирать в свое родовое гнездо, — она тихонько засмеялась. — Не помню, кто-то из домашних животных уходит умирать в лес, к своим предкам, так и я…

В комнату вошла Таисия Игнатьевна.

— Сейчас свежей заварки насыплю и чайку попьем. Как ты, Сима? Температуры, случайно, нет? Чего-то раскраснелась…

— Нет, все хорошо. Это я от воспоминаний. Любочке свой альбом показывала.

— A-а. Нам только и остались воспоминания. Ты как, Сима, встанешь?

— Конечно, встану. Что я, лежа чай буду пить?

Люба помогла старушке подняться и надеть халат. Они сели за стол. За окном сгущались сумерки. В темнеющем небе догорала оранжевая полоска заката.

— Я всю жизнь любила это время года, — грустно сказала Серафима Григорьевна. — А сейчас не то чтобы равнодушна к нему, а как-то стараюсь не замечать, пропустить мимо…

— За что ты невзлюбила сентябрь? — удивилась ее подруга. — Такая красота кругом. Помнишь, как мы в парке гуляли, в прошлом году? Ты еще стихи читала…

— Помню. «Есть в осени первоначальной…» Да я не «невзлюбила», нет. Красота в природе остается, а мы — меняемся. Просто я боюсь, что уже никогда… — она осеклась и наклонилась к чашке.

— Ты вот что, перестань о плохом думать, — строго сказала Таисия Игнатьевна. — Ешь лучше халву. Свежая, прям во рту тает.

— Спасибо за чай. Мне пора идти. Я еще в библиотеке работу не закончила. — Люба собралась уже подняться из-за стола.

— Погодите, Любаша! Я что сказать вам хотела, — Таисия Игнатьевна понизила голос. — Вы здешнему начальству не больно доверяйтесь. Они тут бабы прожженные, себе на уме. Так ведь, Сима?

— Ну не все, — возразила Серафима Григорьевна. — Нинель одна тут всех стоит. Она сильно озабочена замужеством. Годы уходят, а мужчины все нет. Вот она и положила глаз на вашего мужа.

Люба вспыхнула, даже слезы на глазах выступили.

— Кто вам сказал? Он мой брат…

— Голубушка, не обижайтесь на старуху! Я пожила, многое повидала на своем веку. На брата так не смотрят, как вы смотрите на своего Игоря. Все не привыкну к его новому имени.

— Мы это сразу поняли, Любаша. Но никому ни-ни, упаси Бог! — поддакнула Таисия Игнатьевна и встала, обняла за плечи Любу. — Не дал мне Господь дочку. А как бы я любила вот такую, как вы.

— Спасибо, дорогая Таисия Игнатьевна. И вам спасибо, Серафима Григорьевна. Пойду я. Спокойной ночи.

Люба расставляла на полке книги и не слышала, как дверь бесшумно отворилась и кто-то вошел в библиотеку. Она вздрогнула от неожиданности, когда за спиной прозвучало:

— Добрый вечер, я не помешал?

Это был Игорь. Что-то в его облике появилось новое, но Люба не могла определить — что. Может, улыбка?

— Нет, не помешали. А я уже почти все сделала. Осталось залезть на стремянку и поставить на верхние полки книги и журналы. Вы как раз вовремя.

Она тоже улыбнулась, но, поймав на себе его пристальный взгляд, поспешила отвернуться. Игорь установил стремянку возле одного из стеллажей и взобрался на среднюю ступеньку. Люба начала передавать ему стопки книг. Они почти не разговаривали, но это молчание не тяготило их. Складывая на полку старые номера журнала «Юный художник», Игорь вдруг заинтересовался иллюстрациями в одном из них. Он присел на последнюю ступеньку лестницы и начал рассматривать репродукцию какого-то пейзажа. Люба подошла поближе:

— Что-то интересное?

— О художнике Поленове статья. Тут несколько его картин, вернее фотографий с картин…

Любе подумалось, что Игорь забыл такое слово, как «репродукция». А ведь раньше владел лексиконом настоящего искусствоведа. Она невольно вздохнула. А Игорь как будто забыл о ней. Он сидел и читал статью, время от времени отвлекаясь на рассматривание репродукций. Люба села за стол, чтобы заполнить последние карточки, и украдкой стала наблюдать за Игорем. На его сосредоточенном лице она заметила возбуждение. Ей показалось, будто он мучается попыткой что-то вспомнить, и это вселило в нее надежду: «Пусть помучается. Он должен вспомнить. Ведь в молодости он буквально бредил Поленовым».

Игорь с досадой захлопнул журнал — не потому ли, что попытка что-то вспомнить не увенчалась успехом?

— Можно, я возьму его с собой, почитаю?

— Конечно.

Он поставил стремянку в угол, вернулся к Любе, сел напротив.

— Знаете, Люба, а сын мне понравился. Честное слово.

Люба нашла в себе силы спокойно посмотреть ему в глаза.

— Я очень рада.

— Нет, правда. Я и не ожидал, что у меня такой умный, красивый сын.

— А Зоя Михайловна мне сказала, что вы поразительно похожи.

— Да. Мне тоже сказала, мол, и паспорта не надо — сходство налицо.

— А вы что-нибудь вспомнили, когда поговорили с сыном?

— Нет. Хотя… Нет, к сожалению. Но что-то смутное бродит в голове, какие-то… Я даже не знаю, как это назвать.

— Ничего. Надо надеяться, что вспомните. Владислав за нами приедет через два дня. Вы как, готовы к этому?

— Даже и не знаю.

— Ладно. Не будем торопиться. Хорошо?

Люба произнесла эти слова ласково, как ребенку, и даже смутилась от этого, но Игорь ничего не заметил. Он рассеянно смотрел в окно, и легкая улыбка блуждала на его губах.

«Наверное, думает о сыне», — подумала Люба. Ее обрадовали слова Игоря о Владиславе. Но тут же благостное настроение улетучилось: она представила будущие события, когда настанет момент тяжких объяснений и признаний. «И через это придется пройти, никуда не денешься. Ох, Владик, что ты натворил!»

Дверь открылась, вошла Нинель Эдуардовна.

— Вот вы где, Игорь Алексеевич! Мне нужна ваша помощь. Умер Шагин. Надо его перенести в морг. Семеныч уже ждет с носилками.

Не взглянув на Любу, она вышла.

— Как обыденно она сказала о смерти, — тихо обронила Люба.

— Здесь это частое явление. Первое время не по себе было, а потом привык. Ну, я пойду. До свидания.

Утром, поднявшись в столовую, Люба заметила, что ее место занято. На нем сидела Нинель Эдуардовна. Она что-то рассказывала мужчинам и смеялась. Игорь вежливо улыбался, а Всеволод Петрович, как всегда не в меру бойкий, весело поддакивал врачу и смеялся до слез. Любе показался его смех несколько искусственным. Она прошла мимо, сдержанно кивнув веселой троице. Ожидая подавальщицу с ее тележкой, она смотрела в окно и неприязненно думала о Нинели и Всеволоде Петровиче: «Что они, с ума посходили, в самом деле? Вчера умер человек, он еще не похоронен, а эти устроили пир во время чумы. И Игорь с ними…»

Не в силах больше слышать надменный голос Нинели и этот театральный смех Люба поспешно ушла из столовой.

У себя она вскипятила чай, позавтракала крекерами и, надев красивое платье, которое привез Владислав, отправилась в библиотеку.

В вестибюле ее внимание привлекла яркая блондинка в очках. Издалека сложно было определить ее возраст. Короткая стрижка каре закрывала лоб и наполовину щеки. На ней были брюки и балахонистый, грубой вязки, серый свитер; на шее до самого подбородка намотан шелковый шарф. Близоруко щурясь сквозь толстые линзы старомодных очков, она разговаривала с Зоей Михайловной.

Люба повернула к библиотеке. Возле лестницы она оглянулась, но в вестибюле уже никого не было. Люба вернулась в коридор и увидела блондинку с Зоей Михайловной, идущих к кабинету директора. Проводив их взглядом, она в задумчивости побрела в библиотеку. Там ее ждала неоконченная работа с каталогом. Она села за стол и приступила к работе, но странные мысли мешали сосредоточиться: «Кто эта белокурая Жаззи? И для чего, собственно, я забиваю с утра голову всякой чепухой? Стоп! Ее походка! У кого я видела такую походку?» Подстегиваемая нехорошими предчувствиями, Люба пошла в вестибюль к Фросе. Та, как всегда, мыла пол и что-то пробурчала на Любино приветствие.

— Фрося, вы не знаете, кто эта женщина в очках? Мне она показалась знакомой.

Уборщицу вдруг прорвало на целую речь:

— Откудова я знаю! Вроде научным работником назвалась. Из какого-то «центра». Мало их тут околачивается. Ишь, моду взяли! Что тут им, цирк? Престарелые они и есть престарелые, чего на их пялиться? Им покой нужон. А эти и ходют, и ходют…

Люба, не дослушав Фросиного ворчания, поспешила к кабинету директора. Дверь в кабинет была закрыта неплотно и до Любы донеслись слова Зои Михайловны:

— Я сейчас его позову. Вы можете прямо здесь и побеседовать. Может, чаю?

— Да, спасибо, — услышала Люба голос незнакомки. Он был приглушенным, немного осипшим.

Люба едва успела отпрянуть от двери, как она распахнулась, вышла Зоя Михайловна и, не заметив за дверью Любу, энергично зашагала по коридору, в сторону вестибюля. В противоположной стороне коридор поворачивал в левое крыло здания. Люба решила укрыться за поворотом и дождаться продолжения событий. Через пару минут она услышала шаги и голоса. Выглянув из-за угла, она увидела, как в кабинет директора заходит Зоя Михайловна, а за ней Игорь. Вскоре Зоя Михайловна со словами: «Чай вам сейчас принесут», вышла из кабинета. Стук ее каблуков гулким эхом раздавался по всему коридору и наконец затих.

Люба упорно не покидала свой наблюдательный пункт. Пару раз, когда мимо проходили постояльцы интерната, ей пришлось сделать вид, что она куда-то идет. Вот она дождалась медлительную Фросю с чашками чая на подносе. Хлопнула дверь — это Фрося вышла из кабинета. Едва она скрылась из виду, как Люба пулей вылетела из своего укрытия и буквально ворвалась в директорский кабинет.

— Здравствуйте! Извините! — выпалила Люба, во все глаза рассматривая незнакомку.

Та в ответ лишь кивнула.

— Я к Игорю Алексеевичу, — продолжала Люба, но смотрела по-прежнему на блондинку. — Игорь, я по поводу конференции…

Игорь удивленно уставился на Любу.

— Я вам помешала? — спросила Люба, обращаясь непосредственно к блондинке.

Та пожала плечами и отвернулась. Но Люба не сдавалась.

— Вы из Москвы? Мне сказали, что из какого-то научного центра.

Теперь уже пожатием плеч не отделаться, блондинке пришлось ответить:

— Да.

— А из какого конкретно, можно узнать? — не унималась Люба.

— Люба, зачем же так… — попытался урезонить ее Игорь.

— Дело в том, Игорь, что разные проходимцы пытаются нажиться на чужом горе, — стальным голосом отчеканила Люба.

— Но, позвольте! — блондинка вскочила со стула, и ее жуткие очки съехали на кончик носа.

Любе этого было достаточно, чтобы узнать в блондинке Стеллу. Но она сделала вид, что не узнала.

— Ничего я вам не позволю. Я близкая родственница Игоря и поэтому отвечаю за него. Все! Разговор окончен. Игорь, нам надо срочно поговорить. Пошли!

Люба взяла опешившего Игоря за руку и повела из кабинета.

В дверях она оглянулась:

— Не советую жаловаться здешнему начальству, иначе придется сообщить вашему. До свиданья!

В коридоре Игорь выдернул свою руку из Любиной, резко спросил:

— Я не понимаю вас. Что все это значит?

— Это значит… — запальчиво начала Люба, но вовремя остановилась и уже мягко продолжила, — простите меня, Игорь, за эту выходку, но мне кажется, что вами манипулируют.

— Не понимаю…

— Давайте перенесем этот разговор на другое время, хорошо? А сейчас мне надо кое-что выяснить.

— Не люблю загадок. С тех пор как меня «узнали», я чувствую себя подопытным кроликом, будто все изучают меня и с нетерпением ждут каких-то сказочных результатов. Мне кажется, что вы чего-то не договариваете. Ведь так?

— Да, это так.

— И с какой целью?

— Если на вас обрушится поток новой информации, вы можете не выдержать.

— Но я не ребенок. И мне надоели эти прятки. Почему вы избегаете меня?

— Я? Странно! А мне показалось наоборот. К тому же я помню слова о том, что вы заново родились и не хотите ничего менять в новой жизни.

— А вот этого я не говорил, насчет «не хочу ничего менять». Это вы напрасно.

— Игорь, мы выбрали неудачное место для разговора. Видите, на нас уже обращают внимание. Поговорим вечером.

— Это вряд ли, — произнес он, как отрубил, и размашисто зашагал к лестнице.

Любу словно парализовало. Она неподвижно стояла посреди коридора и переваривала последнюю фразу Игоря, пока мимо не прошмыгнула Стелла. Как только эта «ряженая» повернула в вестибюль, Люба очнулась и поспешила следом за ней. Выйдя на крыльцо, она увидела, как фигура в сером балахоне скрылась за воротами парка. Чтобы не обращать на себя лишнего внимания, Люба побежала не по дорожке, а между деревьями, по траве. Запыхавшись, она подбежала к чугунной решетке ограды, и, как оказалось, вовремя: от тротуара отъезжал потрепанный «Ниссан» черного цвета. На заднем номере ей удалось разглядеть лишь три цифры: «127». Не теряя ни минуты, Люба поспешила обратно. У себя в комнате, порывшись в сумочке, нашла визитку. В последний раз, когда у нее была беседа со следователем, он на прощанье вручил свою визитку: «Звоните в любое время, по поводу и без. У нас уже кое-что есть по этому делу. Не хватает прямых улик».

Люба набрала номер и в ожидании ответа стала нетерпеливо ходить по комнате.

День выдался суматошный. После телефонного разговора со следователем Люба долго провозилась в библиотеке: заканчивала работу с каталогом, подклеивала ветхие книги, готовилась к конференции. К ней заглянула Таисия Игнатьевна и попросила зайти к ним: Серафима Григорьевна хотела о чем-то посоветоваться. Люба, отложив дела, пошла к своим новым знакомым.

Старушке было плохо. При свете солнечного дня ее лицо выглядело особенно болезненным и утомленным. Она взмахнула рукой, приглашая присесть рядом с собой. Люба села на стул, со скрытой болью заглянула в поблекшие глаза старой женщины.

— Любочка… — из-за сильной одышки Серафима Григорьевна говорила с остановками, отдыхая после каждой фразы, — у меня к вам просьба… Я хочу завещать квартиру детскому дому. Но боюсь, что детям она не достанется. Как мне поступить? Помогите…

— Я могу проконсультироваться с юристом.

— Вот и чудесно… Только поскорее… Сами понимаете…

— Я сейчас же пойду в консультацию. Дел у меня никаких нет, так что прямо сейчас и пойду. Я скоро.

Люба погладила руку Серафиме Григорьевне, улыбнулась и уже на пороге спросила:

— Может, купить чего-нибудь вкусненького? Сладкого или, наоборот, рыбки, колбасы?

— От рыбки не откажусь…

— Обязательно куплю.

Вернулась Люба не одна, а вместе с нотариусом — полной женщиной в трикотажном брючном костюме. Все вместе они составили завещание. Было решено, что Серафима Григорьевна оформит дарственную на имя какого-нибудь ребенка-сироты, который вступит в права владения квартирой после смерти ее хозяйки. Опекуном ребенка до достижения восемнадцатилетнего возраста вызвалась стать Люба. Теперь ей предстояли хлопоты по оформлению документов. Нотариус пообещала прийти на следующий день, когда вопрос о ребенке будет решен.

После ее ухода Люба рассказала Серафиме Григорьевне об Ане. Та заинтересовалась девочкой, попросила привести ее.

— Мы с ней придем после двух часов, а сейчас вам нужно поспать. Отдыхайте.

Люба пропустила обед в столовой, поэтому пошла к себе кипятить чай. Едва она успела перекусить, как зазвучала мелодия на мобильнике. Звонил Владислав. Срывающимся голосом он сообщил, что Стеллу арестовали:

— Как сказал следователь, ее поймали с поличным. Я так и не понял, с чем ее поймали и где. Сейчас еду в офис, там меня ждут из прокуратуры. На имущество налагается арест, документация будет изъята для проверки. Все, позвоню вечером. Пока.

Люба не помнила, как дошла до библиотеки. Она невпопад отвечала на вопросы Зои Михайловны, которая пришла поговорить об Игоре. Заметив Любину рассеянность, Зоя Михайловна пожала плечами и удалилась с обидой на лице. Полтретьего пришла Аня. Ее появление вывело Любу из ступора.

— Здравствуйте, — улыбнулась Аня.

Именно эта улыбка и придала Любе импульс, заставила двигаться и соответствовать течению жизни.

— Аня, мы пойдем сейчас к одной бабушке. Она больна, не встает с постели, но очень хотела бы с тобой познакомиться.

— А кто это?

— Бабушка-то? Просто старый и одинокий человек. А в молодости была настоящей красавицей. Если она позволит, я покажу тебе старинные фотографии. Хочешь?

Аня кивнула и снова улыбнулась. Любу охватила нежность — захотелось прижать к себе светлую головку девочки, приголубить. Но нельзя. Ребенок от каждого слова смущается до немоты, а уж от такой ласки тем более стушуется.

Им открыла Таисия Игнатьевна, радушно зачастила:

— Проходите, гости дорогие! Садитесь. Будем чаевничать. Любаша, куда ж ты накупила столько продуктов-то? Нам с Симой и за месяц не съесть. Мы ведь как птички — поклевали и сыты.

— Ничего, Таисия Игнатьевна, конфеты и печенье не испортятся, да и варенье тоже. А рыбу и колбасу в холодильнике можно держать. Вот, знакомьтесь с моей юной читательницей. Аней зовут.

— Очень приятно, — подала голос Серафима Григорьевна.

— А это Серафима Григорьевна, та самая бабушка, о которой я говорила, — ласково обратилась к притихшей Ане Люба.

— А я, стало быть, Таисия Игнатьевна. Я за кипятком пойду, а вы тут с Симой поговорите.

Таисия Игнатьевна с чайником вышла из комнаты.

Аня сидела на краешке стула и разглядывала многочисленные предметы на подоконнике и столе. А Серафима Григорьевна в свою очередь с интересом смотрела на девочку. Аня поймала на себе взгляд старушки, смутилась, порозовела.

— В каком ты классе, Анюта? — спросила Серафима Григорьевна.

— В седьмом «В».

— В седьмом «В»? А кто у вас классный руководитель? Случайно, не Надежда Романовна?

— Да.

— Я знаю ее. Хороший педагог.

— Она на пенсию уходит, — осмелела Аня, распознав в словах старушки неподдельный интерес. — Говорит, что не понимает нынешнее поколение.

— Так ведь ей уже за шестьдесят. Устала, должно быть.

— Она плохо слышит, а мальчишки прикалываются или вообще вслух на уроках разговаривают.

— Это свинство. Неужели им не жаль своего учителя?

— Им никого не жаль.

— Неужели все такие жестокие? А девочки?

— Ну-у… По-разному…

— Мне Любовь Антоновна говорила, что ты прекрасно вяжешь…

— Ага.

— Я тоже когда-то вязала, пока зрение не ослабло. Ты, Анюта, встань-ка, открой шкаф. Там на верхней полке бежевый джемпер. Вот, вот. Посмотри, какой необыкновенный рисунок! Его мне подруга показала. Давно, правда, но это не имеет значения. Старая мода часто возвращается. Ну, как? Красиво?

— Да. Это же спицами?

— Я только спицами и могу. Крючком так и не научилась.

— Я примерно такой же рисунок знаю, — Аня разглядывала джемпер то с изнанки, то на просвет, повернувшись к окну. — Но тут мне непонятно…

— Здесь секрет небольшой, — лукаво улыбнулась Серафима Григорьевна. — Ты получше посмотри. Может, он и раскроется тебе.

— Серафима Григорьевна, можно Ане ваш альбом показать? — спросила Люба, до сих пор не принимавшая участия в разговоре.

— Ради бога! Смотрите.

Люба взяла в шкафу альбом, но, заметив, что Аня сосредоточена по-прежнему на джемпере, решила подождать.

— Ну, как? — спросила Серафима Григорьевна? — Не поддается узор?

— Тут, наверное, двойные петли?

— Угадала, молодец. Только не двойные, а тройные, одна на одной. И получился объем. Попробуй сама. Сначала помучаешься, но это ничего, привыкнешь.

В комнату вошла Таисия Игнатьевна. Началась суета с подготовкой к чаепитию. Люба помогала накрывать на стол. Серафима Григорьевна отдыхала от разговора, а Аня сидела на кровати Таисии Игнатьевны и рассматривала альбом. Вдруг она спросила:

— А это вы, Серафима Григорьевна?

Все посмотрели на фотографию, на которую показывала Аня. Это был снимок родителей Серафимы Григорьевны. Она и в самом деле была точной копией своей матери. Но девочка не поняла, из какого времени это фото.

— Нет, это моя мама. Мы с ней были очень похожи.

Голос Серафимы Григорьевны задрожал, но она сдержалась, не заплакала. Аня смутилась. А Таисия Игнатьевна разрядила обстановку:

— Давайте-ка, девушки, чай пить. Сима, тебе сюда подать?

— Да, только я сяду сначала.

Люба поспешила на помощь, подняв поудобнее подушки и пристроив на постели поднос.

Три поколения женщин соединила сейчас тесная, с бедной обстановкой комнатка. Но теснота не мешала, наоборот, им было хорошо вместе, как может быть хорошо и уютно в обществе самых близких людей, с полуслова понимающих друг друга. В такие моменты жизнь кажется вечностью, потому что горести, болезни и печали отступают, дают человеку передышку. Такие моменты — огромная поддержка для человека в его неизбывном противостоянии ударам судьбы.

Проводив Аню, Люба начала готовиться к конференции. Она сходила в библиотеку за специально подобранной литературой и портретом Чехова, найденным в одном из старых журналов. В комнате отдыха она разложила на столе книги, на стене повесила портрет и листок с краткой биографией писателя. Недалеко от стола полукругом расставила стулья.

Времени до начала оставалось еще много. Люба вынула из сумочки телефон, который сейчас постоянно носила с собой, и набрала номер сына. Он ответил не сразу. Люба как можно спокойнее спросила:

— Как дела, Владик?

— Как сажа бела, — ответил он.

— Так плохо?

— Чего уж тут хорошего? Эта дрянь, похоже, задумала гениальный план…

— Какой план?

— Увести деньги в левую фирму, а нас обанкротить. Ладно, мама, некогда говорить. Потом я тебе перезвоню. Пока.

Люба сидела за столом в комнате отдыха уже целый час, а участников конференции не прибывало. Всего собралось шесть человек: четыре старушки, одну из которых привезли на инвалидной коляске, и два старика. Игоря и Всеволода Петровича не было. Дальше ждать не имело смысла.

Люба начала с чтения небольшого рассказа. Прочитав рассказ, она предложила собравшимся обсудить его идею. Старушки переглянулись. Одна из них, самая молодая из четырех, тонким голосом возразила:

— А мы пришли послушать. Чего тут обсуждать?

Высокий худой старик усмехнулся и глухо произнес:

— Лучше «Палаты номер 6» нету. Самый поучительный рассказ.

— А что вы видите в нем поучительного? — доброжелательно спросила Люба.

— Как «что»? Чехов нам Россию показал. Прав Лесков — наша страна и есть палата номер 6.

— Ну ты, Федорыч, хватил! «Россия»! — возмутился его сосед, лысый старик в полосатой рубашке. — Зачем за примером далеко ходить? Наш интернат и есть палата номер 6. В самый раз!

— Правильно, — поддакнула старушка с тонким голосом. — Я со школы помню этот рассказ. Это в нем про сумасшедших говорится?

— Ну! Там доктор сам с ума сошел, — весело подтвердил лысый.

— Чего вы придумываете, если не знаете? — возмутился высокий старик, которого назвали Федорычем. — Он-то как раз нормальный был. Это окружающие его в сумасшедшие записали. Потому что одеревенели от пошлости и разврата. Им тот, кто более-менее нормальным человеком был, казался чокнутым.

— Вот-вот! — разошлась разговорчивая старушка. — Сейчас такое же время. Ничего не изменилось. Кто не ворует, живет на зарплату и пенсию, считается ненормальным. Раз бедный, значит, не умеешь жить или с головой не в порядке.

— А может, не стоит всех под одну гребенку? — спросила Люба. — Я знаю людей, добившихся успеха законным путем.

— Да мы не возражаем, — согласился Федорыч. — Честные люди всегда были. Но их мало. Посмотрите, что в России нынче происходит! Настоящий дурдом! Растаскивают последнее. Какие заводы и фабрики от Советской власти им достались! А? Гиганты! И что они с ними сделали?

— Во-во! Прав, Федорыч! С молотка Россию пустили.

— А молодежь какая нынче? Вы посмотрите! Страм! — подала голос, молчавшая до сих пор старушка с благообразным лицом.

— Верно. Я, к примеру, как в окно ни посмотрю, там каждый вечер девицы с парнями обнимаются по кустам. Эти, детдомовсие-то, — с фальшивым раздражением произнес лысый.

— А ты, Пахомыч, меньше за девками-то подсматривай. Небось завидно? — съязвила тонкоголосая.

Все засмеялись.

— А врачи! — не унимался Федорыч. — Сплошные Ионычи. Бесплатно лечить никто не будет. Нет, что ни говори, а Чехов вечно живой будет со своими героями.

— Правда, правда! Взять нашу Нинелку. Только перед мужиками хвостом крутить, а нас лечить, вишь, не ее дело. Придет, сунет градусник, вот и все лечение, — вступила в дискуссию старушка с узким, похожим на лисью мордочку, лицом.

— Не говори, Тимофевна! — поддакнула ей тонкоголосая. — Я давеча лекарства от давления попросила, так она валерьянки дала, и все. Мол, денег нет на дорогие препараты.

— Это вы зря так ополчились на Нинель, — вступился за врача Пахомыч. — Мне недавно курс уколов прописала. Лекарство импортное какое-то, не помню названия…

— Хм! Так на то ты и мужик! С мужчинами у ней другие отношения, особенно с теми, у кого квартиры приватизированные, — хихикнула Тимофеевна.

Внезапно заговорила старуха в инвалидной коляске. В наступившей тишине она одышливо выкрикивала короткие фразы:

— А я жалею, что отдала квартиру родственникам! Уж лучше Нинельке! Может, взамен уход за мной был бы человеческий. Никакому Чехову не снилась моя жизнь! В молодости у меня от женихов отбоя не было. Потом вышла за умного и благородного мужчину. Он занимал высокий пост, а меня на руках носил. Я купалась в мехах и бриллиантах. Не верите? Да! Не каждой такая удача выпадает! Я окончила институт, работала научным сотрудником, имею опубликованные труды! Но Бог не дал нам детей. Вот несчастье всей моей жизни! Муж умер. Я осталась одна. А потом этот проклятый диабет. Потеряла ногу. И никому не нужна! Младшая сестра взяла к себе лишь для того, чтобы обобрать меня. А потом спихнула в этот интернат, — без паузы, с горьким надрывом, она обратилась к Тимофеевне: — Нина Тимофеевна, увези меня в комнату!

Тимофеевна послушно взялась за ручку коляски и осторожно покатила ее к дверям. Проходя мимо Любы, она приостановилась и, жеманно улыбаясь, спросила:

— Вы, Любовь Антоновна, наверное, думаете-гадаете: где сейчас ваш брат? Наверное, ждали его на конференцию?

— Вообще-то да, — упавшим голосом произнесла Люба.

— У Нинелки они с Петровичем. День рождения отмечают.

Как только за ними закрылась дверь, Пахомыч не удержался от комментариев:

— Вот и докупалась в бриллиантах-то! Ибо сказано: время собирать камни…

— Уж помолчал бы, Пахомыч! — оборвала его тонкоголосая старушка. — Чем мы-то с тобой лучше? Нас тоже спихнули и не поморщились.

У Любы пропало желание продолжать «конференцию». Она, стараясь не выдавать своих эмоций, вновь вернулась к прочитанному в самом начале рассказу, в двух словах проанализировала его идейно-художественное своеобразие, на радость слушателям проведя параллели с современной жизнью.

Старики поблагодарили за «доставленное удовольствие» и ушли. Оставшись одна, Люба дала волю чувствам. Она ходила по просторной комнате отдыха и переваривала новость, сразившую ее наповал: «Это что получается, господин Чащин, опять вы за свое? В памяти, без памяти, амнезия, желтуха, понос — ничего тебя не берет! Как был бабником, так им и остался! И Всеволод Петрович туда же, старый донжуан, болтун, маразматический сластолюбец! Теплую компашку организовали — междусобойчики, веселье до икоты… Наверное, и в «бутылочку» играют с этой жабой. Вот она, значит, какая «новая жизнь»! А я-то хороша! Приперлась, реву тут белугой, унижаюсь… Дурища! Посмешище! Прекраснодушная хавронья! Господи! Стыд какой! Нет! Сейчас же уезжаю из этого вертепа. Ни секунды здесь не останусь. Хватит с меня!»

Люба выскочила за дверь и почти бегом помчалась по коридору. Повернув за угол, она попала в объятья Игоря. Вернее, она столкнулась с ним на всей скорости и, если бы он вовремя не отреагировал, отступив одной ногой назад, они скорее всего оба упали.

— Постойте! Куда вы так спешите, Любушка? Еще немного и нас обоих пришлось бы собирать по частям.

Люба почувствовала запах коньяка. Ее передернуло. Она резко вырвалась из его рук:

— Не смейте называть меня Любушкой! — громко прошептала она. — Идите туда, откуда идете!

— Хм! Не совсем понял адрес. Это что значит? Что вы меня послали?

— Правильно поняли. Пустите меня!

— Но я не держу вас. Пожалуйста…

Люба, не взглянув на него, пошла по коридору к своей комнате. Там она переоделась в халат, села на диван и достала мобильник. Но тут же отложила его. Звонить сыну не было сил. Бурный всплеск эмоций сменился апатией. Люба уже пожалела, что не сдержалась: «Я веду себя как истеричка. Он может подумать, что я ненормальная, что у нас дурная наследственность. Зачем ему такие родственники?»

В дверь постучали. Люба подошла к двери, открыла. Перед ней стоял Игорь.

— Люба, вы извините меня. Я выпил немного. Короче, не велите казнить…

— Войдите в комнату. Что же мы на пороге?

— А удобно?

— Мы родственники. Что тут неудобного?

Игорь вошел в комнату, огляделся.

— Вот стул. Садитесь.

— Спасибо.

— Чаю хотите?

— Нет. Я только что пил. У Нинели Эдуардовны день рождения и…

— Ясно. И часто тут у вас такие мероприятия?

— Нет, не часто. Собственно…

— Меня это не интересует. Можете не трудиться с объяснениями.

— Но вы сами…

— А что, Всеволод Петрович тоже участвовал в праздновании?

— Да. Он еще там…

— A-а, так веселье продолжается? В таком случае я вас не держу. Идите! Вас, должно быть, заждались.

— Люба, я не понимаю, в чем моя вина. Мне все время приходится оправдываться. Вы скажите, и все станет на свои места. Вот увидите! Я постараюсь исправить, изменить…

— Господи! Что вы собираетесь исправлять? Я ни в чем вас не обвиняю. Это вам показалось. Хотя, нет! Вру. Если честно, то я обиделась на вас со Всеволодом Петровичем.

— Я так и знал. Из-за конференции? Я ему об этом говорил, но, понимаете, я скоро отсюда уйду, а ему оставаться. Он старый человек. Ему необходимо лечение, а Нинель Эдуардовна не простила бы нам отказа. Вот я и решил поддержать компанию ради старика.

Любу накрыла волна горячего стыда. Оказывается, ее дурацкая истерика — всего лишь результат беспочвенной бабьей ревности. Чтобы скрыть свое смущение, она встала, подошла к окну.

Вечерний парк притих в ожидании ночи. Сиротливо чернели неподвижные ветви лип, наполовину скинувшие листву. Среди общей желтизны выделялась сирень, сохранившая первозданную зелень.

— Знаете что? — воскликнула Люба почти задорно. — А пойдемте в парк? Ведь эта красота скоро пройдет. Надо попрощаться с ней. А? Как вы думаете?

— Неплохая идея. Тем более, что я сегодня еще не гулял.

— Так идите оденьтесь, а я на крыльце подожду.

Игорь вышел, но тут же снова заглянул в дверь:

— Люба, я жалею, что мы не в девятнадцатом веке.

— Почему?

— В то время были кузены и кузины. И им многое дозволялось.

Они шли по аллее и молчали. Любу слегка знобило. Она знала — это нервы. Богатое воображение не давало ей покоя. В голову лезли непрошенные воспоминания и ассоциации. Никак не укладывалась в сиюминутную обыденность эта прогулка по старинному парку. Было в ней что-то мистическое. «Кошка проживает несколько жизней, — пришла к ней неожиданная мысль. — То же самое происходит в данный момент с нами. Мы празднуем начало второй жизни. Для той, первой, кажущейся теперь такой далекой и нереальной, мы как бы умерли и возродились для новой. Какой она будет? Лучше? Хуже? А может, судьба в наших руках? Надо лишь не упустить шанс?»

— О чем вы думаете, Люба?

— О кошках.

— В прямом смысле?

— Почти. А еще о том, что раньше вы очень любили это время года.

— Раннюю осень? Так немудрено. Как же не любить «пышное природы увяданье»? Эти стихи мне читал Всеволод Петрович. Он знает, кажется, всего Тютчева и добрую половину Пушкина.

— А вы стихи легко запоминаете?

— Не знаю. Не пробовал. Разве что Тютчев? «Есть в светлости осенних вечеров умильная, таинственная прелесть…»

— Почему вы замолчали? Я собралась слушать…

— Забыл. Там что-то про «пестроту дерев». Нет, не могу вспомнить.

— «Зловещий блеск и пестрота дерев, багряных листьев томный, легкий шелест…» — подсказала Люба.

— И вы поклонница Тютчева?

— Не слишком ли много поклонников на душу населения, хотите сказать? — засмеялась Люба. — А вот это нравится?

В поредевшей мгле садов

Стелет огненная осень

Перламутровую просинь

Между бронзовых листов.

Прочитав строчки Волошина, она замерла в ожидании. Вспомнит или нет? Ведь именно это он любил читать ей в молодости. Но Игорь спросил о другом:

— Вы увлекаетесь поэзией?

— Это моя профессиональная обязанность. Я преподаватель литературы.

— Ах, да. Мне ведь Зоя Михайловна говорила. Но не подумайте, что я до такой степени забывчив, что не помню даже такое. Просто не могу до сих пор переварить, как вы недавно выразились, весь этот поток информации. Кстати, какая муха вас укусила сегодня утром?

— Это вы про инцидент в кабинете директора? Мне показалось, что эта дамочка не та, за кого себя выдает.

— Интересно. Похоже на детектив…

— Это и в самом деле детектив, Игорь. Сядем на скамейку? Что-то я устала.

Люба поведала Игорю историю его второй женитьбы, скупо, стараясь избегать лишних красок и своих собственных оценок. Как можно беспристрастней она описала Стеллу, упомянула о последнем его с молодой женой вечере в ресторане и закончила рассказ детективной развязкой, участниками которой они стали нынче утром.

— Я узнала ее по походке. А потом действовала в каком-то порыве.

Вид ее измененной внешности потряс меня, заставил ворваться в кабинет и наплести первое, что пришло на ум. А потом вдруг осенило: родной человек не будет рядиться клоуном. Тут что-то не так. Ну и решила сообщить следователю. А вскоре позвонил Владислав — Стеллу арестовали. Я знаю: санкцию на арест без серьезных оснований не выдают.

Игорь слушал не перебивая. Его лицо в сгустившихся сумерках казалось бледным и осунувшимся. Люба в душе жалела его. Еще бы! Услышать такую историю, где главным действующим лицом — жертвой и отчасти виновником — являешься ты сам, не каждому по силам. Но рано или поздно он должен был узнать правду.

— Люба, ты… Вы ничего не сказали о моей первой жене. Она жива?

— Д-да. Конечно.

— Где она сейчас? Она замужем?

— Нет. Она живет с матерью. В Москве.

— А почему мы расстались?

— Банальная история. Вы встретили другую.

— Понятно.

— Пойдемте в здание. Уже поздно. Нас, наверное, отругают за нарушение режима.

— Ничего. Что-нибудь придумаем.

Игорь отвечал машинально. Люба заметила, что он на чем-то сосредоточен, как бы ушел в себя, в свои мысли. Они молча вошли в здание и в вестибюле попрощались. Игорь так и ушел «с думой на челе». А у Любы на душе скребли кошки. Она чувствовала, что недосказанная ею правда — это та же ложь: «Обвиняю Стеллу в лицедействе, а сама! Чем я лучше?»

Ночью она долго не могла заснуть. А утром с головной болью пришла в столовую. За столом сидел один Всеволод Петрович. Люба устроилась напротив старика, поздоровалась. В ответ он лишь кивнул. Его вид вызывал сочувствие: тяжелые мешки под глазами, изжелта-бледные щеки с проступившими склеротическими жилками, слезящиеся глаза побитой собаки. «А ведь еще недавно был как огурчик, — подумала Люба. — И зачем ему эта Нинель? Подумаешь, царица шприца и пилюль! Нет, с этим надо еще разобраться».

После выпитого чая Всеволод Петрович немного повеселел:

— А Игорь не пошел на завтрак. У него срочный заказ. В свою мастерскую убежал. Я ему кашу с булочкой отнесу. Потом поест.

— Вы что же с ним, с похмелья? — напрямик спросила Люба.

— Кхе, кхе! Есть такой грех. Хорошо вчера приложились.

— А конференция, значит, побоку?

— Простите старика, Любовь Антоновна! Не устоял. Нинель ведь пригласила нас уже после обеда. Я поискал вас, но тщетно. Вы куда-то запропастились. Но не в этом дело. Понимаете…

— Я все понимаю, Всеволод Петрович. «О чем тужить? День пережит — и слава богу».

— Ну вот. Так я и знал. Вы обиделись.

— Каждый живет своими интересами. Ведь так?

— Так-то оно так… Но и интересами ближнего не пренебрегай, а иначе кто ты будешь — скотина бессердечная? А я пренебрег, каюсь.

— Невелики интересы — заурядная конференция.

— Не-ет, Любовь Антоновна, не умаляйте своих трудов. Я знаю: вы готовились, рассчитывали на нас, на нашу поддержку, а мы, как последние свиньи, похерили ваши труды.

— Всеволод Петрович, давайте начистоту?

— Что ж, можно и начистоту.

— Вы сильно зависите от Нинели?

— В каком смысле?

— В смысле медицинского обслуживания.

— Как вам сказать? Мягко выражаясь, у нее не одинаковое отношение к больным. А больные здесь практически все.

— Чем вы с ней расплачиваетесь?

— Этого я вам не могу сказать, хоть убейте.

— Хорошо. Я не настаиваю. Но я догадываюсь, что положение вещей в интернате имеет две стороны: лицевую и изнаночную. С лицевой все шито-крыто, а изнанка не совсем законная, если не сказать больше — преступная.

Всеволод Петрович испуганно оглянулся.

— Любовь Антоновна, я вас прошу, не трогайте эту клоаку. Вы и не предполагаете…

В коридоре появилась Нинель Эдуардовна. Она прошла мимо, не повернув головы в их сторону.

— Я пойду, а то каша совсем остыла.

Всеволод Петрович с трудом поднялся, взял тарелку с кашей, булочку и пошел к себе.

После завтрака до самого обеда Люба занималась оформлением завещания и дарственной Серафимы Григорьевны. Для этого пришлось нанять частное такси, так как беготня по инстанциям заняла бы целый день. Как ни странно, но в администрации ей пошли навстречу, уменьшив бюрократические проволочки до минимума. Правда, не обошлось без помощи нотариуса, женщины хваткой, имеющей повсюду своих людей.

На обед Люба опоздала, поэтому, купив в ближайшем магазине кое-какие продукты, собралась перекусить у себя в комнате. Она заваривала чай, когда в дверь постучали. Люба открыла — на пороге стоял следователь Сенцов.

— Добрый день, Любовь Антоновна! Я, как говорится, с корабля на бал. Еще не разговаривал с местным начальством — сразу к вам.

— Вы протокол будете составлять?

— Не без этого.

— Тогда, позвольте, я сначала перекушу, а потом и поговорим. Вам налить чаю?

— Не откажусь с дороги.

— Александр Иванович, — обратилась Люба к следователю, наливая в кружки чай, — у меня к вам необычная просьба.

— Да? Слушаю.

Люба села за стол, пододвинула тарелку с бутербродами поближе к Сенцову, подняла на него глаза и встретилась с открытым, с легкой хитринкой взглядом. Ей стало легче при виде этого деревенского, простого лица, как будто в его курносости, широких скулах, белесых ресницах, русых волосах над просторным лбом таилась неведомая сила притяжения, заставляющая невольно доверять их обладателю. Любе захотелось рассказать Сенцову все.

Целый час Люба говорила, а Сенцов терпеливо слушал, лишь изредка задавая вопросы и делая пометки в блокноте. Наконец Люба умолкла, но вдруг, как будто спохватившись, попросила:

— Александр Иванович, не выдавайте меня, не говорите здесь никому, что я бывшая жена. Пусть я останусь его сестрой. А Игорю я сама скажу об этом. Но позже.

— Ну что ж. Не вижу препятствий, как говорил герой фильма «Ва-банк». Сестра так сестра, — согласился Сенцов и улыбнулся чуть лукаво, но по-доброму, без всякой задней мысли.

Вскоре они были в кабинете директора. Следователь собирался сначала побеседовать с Зоей Михайловной, а потом с Игорем. Он попросил Любу пригласить Игоря в кабинет.

Люба поднялась на второй этаж и, свернув влево, пошла в самый конец коридора, где была комната Игоря и Всеволода Петровича. У их двери она остановилась и вдруг услышала жесткий голос Нинели Эдуардовны, очевидно, стоявшей за дверью у самого порога:

— Вы все поняли, Всеволод Петрович? Никакой информации, иначе нам придется распрощаться с вами. А повод я найду, не беспокойтесь. Тем, кому не живется в интернате со всеми удобствами, мы подыщем приют без горячей воды и удобствами на улице. Да вы знаете о нем. Васюнинский приют, в ста километрах отсюда.

— Я все понял, Нинель Эдуардовна, — услышала Люба упавший голос старика.

— Я надеюсь, — холодно произнесла врач.

Люба успела постучать за мгновение до того, как Нинель Эдуардовна открыла дверь, чтобы выйти. Она сощурилась, смерив Любу подозрительным взглядом.

— Здравствуйте, — сказала Люба. — Я пришла за Игорем.

— Здравствуйте. Вы уезжаете?

— Пока нет. Игоря приглашает следователь из Москвы. Он у Зои Михайловны.

— Игорь Алексеевич вышел. Поищите его внизу. А по какому делу его вызывают?

— По уголовному.

— Да? Интересно.

— Извините, — произнесла Люба и быстро пошла обратно.

Игоря она нашла в комнате отдыха. На нем была новая рубашка, привезенная Владиславом из Москвы, и почему-то это тронуло Любу. Прежние обноски делали его похожим на школьника-акселерата, выросшего из своей одежки. Теперь же перед ней был импозантный мужчина средних лет. «Как он изменился! И дело не только в седине и худобе, — подумала Люба. — Раньше он излучал энергию, силу, уверенность. А теперь… Не сказать, чтобы жизнь сломила его, нет. Но, стерев из памяти прошлое, избавила от забот и тщеславных планов. Новое в нем — душевный покой. Как же мне раньше это не приходило в голову?»

Игорь играл в шашки с лысым стариком, тем самым Пахомычем, который назвал интернат палатой номер 6.

— Игорь, вас приглашают в кабинет директора, — обратилась к нему Люба.

Он посмотрел на нее снизу вверх. В глазах мелькнула радость, но обычная сдержанность притушила эмоции. Пахомыч отпустил неуклюжий комплимент:

— Вы, Любовь Антоновна, как луч света в темном царстве — одна молодая среди наших старух. Нам, мужчинам, даже глаз не на ком порадовать.

— Как говорится, на безрыбье и рак рыба? — усмехнулась Люба.

Пахомыч захлопал белесыми ресницами, не сразу поняв что к чему, а Игорь опустил голову, пряча улыбку.

Люба шла рядом с Игорем, чувствуя легкость его походки, и это тоже было необычно.

— Беседа будет, наверное, по поводу моей переодетой жены? — насмешливым тоном спросил Игорь. Всем видом он как бы подчеркивал отстраненность от всей этой суеты.

— Игорь, неужели вам наплевать на собственную судьбу? — не выдержала Люба. — Это прозвучит дико, но вы сейчас чужой по отношению к самому себе.

— Если бы только к себе… — уже серьезно обронил он.

Люба все же уловила нотку сожаления в его словах. У двери в гостевую комнату она остановилась.

— Я у себя побуду. Если понадоблюсь следователю, позовите меня.

— Люба, ведь мы родные люди. Может, перейдем на «ты»?

— Я давно готова к этому, все ждала от тебя… — замялась она.

— Проявления родственных чувств?

— Не совсем. Родственные чувства искусственно не появляются. Понимаешь, когда я ехала сюда, то по наивности думала, что ты сразу обрадуешься, пойдешь навстречу, то есть постараешься с моей помощью восстановить в сознании утраченное, в общем, всей душой будешь на моей стороне. Но я увидела противоположное: осторожное выжидание, даже враждебность…

— Нет! — вырвалось у Игоря. — Ты неверно истолковала мое поведение. Все как раз наоборот. Мою сдержанность ты приняла за холодность и даже враждебность. Жаль! Мне трудно выразить словами то, что я чувствовал, впервые увидев тебя. Потом я попробую. В свое время. Не сейчас. Не здесь.

Игорь резко повернулся и быстро зашагал по коридору.

Люба сидела у себя и в пятый раз начинала читать рассказ Чехова, но все время отвлекалась. Из головы не шел недавний разговор с Игорем. То и дело она вспоминала его фразу: «Мне трудно выразить словами то, что я чувствовал, впервые увидев тебя». «Все же интересно, что он чувствовал?»

Она попыталась восстановить в памяти выражение лица Игоря: «Он взглянул равнодушно. Нет, нет. Совсем не равнодушно. Он посмотрел с интересом. Но я была разочарована. Нет, зачем врать себе? Я была убита, раздавлена. Почему так случилось? Я надеялась, что он внезапно вспомнит? Улыбнется, обрадуется, подойдет с распростертыми объятьями? И опять не то. Конечно, я надеялась. Но он не узнал. Ну и что? Ведь я уже знала о его амнезии. И должна была реагировать адекватно. И тем не менее… Что-то выбило меня из колеи, я растерялась, расстроилась, сникла. Может, мне хотелось стать первооткрывательницей, вступившей на необитаемую землю? Чтобы только мне принадлежала заслуга этакой целительницы, вернувшей к жизни несчастного? Чтобы потом у меня было какое-то право на него? Неужели эти подлые мечты сидели где-то в подкорке? Или я нарочно бичую себя по своей излюбленной привычке? Истина как всегда посередине. И все же первый порыв был чистым, искренним. Я помчалась, чтобы спасти, уберечь, пожалеть. Это правда. А когда увидела его и поняла, что он не нуждается в скорой помощи, что он не беспомощное дитя, а вполне крепкий и сильный мужчина, была растеряна и разочарована. Но это прошло. Я стала другой. Я многое поняла».

За дверью раздался шум, чей-то голос тревожно воскликнул: «Что случилось?» Люба пошла посмотреть: в чем там дело. Выглянув в коридор, она увидела Нинель Эдуардовну, входящую в комнату к Серафиме Григорьевне. Следом за врачом туда же вошла медсестра, держа в руках кислородную подушку и чемоданчик с медикаментами. Невдалеке толпились обитатели интерната. Они громко шептались, жестикулируя и качая головами. Задохнувшись от тяжелого предчувствия, Люба подошла к старушке в байковом халате и спросила:

— Что-нибудь с Серафимой Григорьевной?

— Сердечный приступ. А Тася-то бедная так перепугалась, что и саму прихватило.

— Может, неотложку вызвать?

— Да что вы! К нам они не ездиют. Говорят: сами уж как-нибудь обходитесь. У вас в штате врач, пусть она и лечит. А что она может? Ну, укол сделает, вот и все.

— А если операция срочная нужна?

— Кроме аппендицита никаких нам операций не положено. Мол, на молодых денег не хватает, чтобы операции делать, а уж старичье перетопчется.

— Нет, так нельзя! — возразила Люба и решительно открыла дверь в комнату Серафимы Григорьевны.

— Нинель Эдуардовна, разрешите… — начала Люба и осеклась.

Врач в это время измеряла давление Таисии Игнатьевне, а медсестра готовила шприц для укола. Серафима Андреевна лежала на кровати, укрытая с головой одеялом.

— А что с Серафимой Григорьевной? Она… — замерла Люба, боясь произнести страшное слово.

— Она умерла. Выйдите отсюда и закройте дверь! — приказала Нинель Эдуардовна.

— Любаша, ты зайди потом, — слабым голосом попросила Таисия Игнатьевна.

Люба не могла больше находиться в помещении. Слезы душили ее. Она вышла в парк и побрела между деревьями, не разбирая дороги. Ноги сами привели ее к детскому дому. Без сил она опустилась на скамейку и попросила проходившую мимо девочку позвать Аню. Вскоре в дверях показалась Аня. Она улыбнулась, увидев Любу, но тут же ее личико вытянулось, глаза беспокойно округлились. Подойдя ближе, она тихо спросила:

— Почему вы плачете? У вас горе?

Люба не ожидала от этой застенчивой тихони такой смелости в проявлении сочувствия. Она закрыла лицо платком и снова заплакала. Аня села рядом и стала по-детски неумело поглаживать по плечу плачущую женщину. Люба вытерла слезы и, всхлипнув, сказала:

— Пойдем. Надо походить. Тогда станет легче.

— Пойдемте.

Они медленно шли по улицам вечернего Сергино. Ни рекламные щиты и растяжки, ни иномарки у подъездов, ни кричащие вывески кафе — никакие атрибуты цивилизации не нарушали общей картины размеренной, неспешной жизни городка. Как и сотню лет назад, кружили над куполами церквей голуби, манили спелыми боками наливные яблоки в садах, сидели возле палисадников старушки и еще не старые женщины, судача обо всем на свете, перебегали улицу собаки. А Люба с Аней шли куда глаза глядят и разговаривали. Несмотря на неутихающую боль от того, что Серафима Григорьевна лежит неживая, что не скажет больше ласковое «Любочка», не посмотрит своим добрым и понимающим взглядом, в Любиной душе постепенно воцарились покой и смирение перед судьбой. Она рассказывала девочке о Серафиме Григорьевне, о себе, о том, как она оказалась здесь. Аня слушала, не перебивала, лишь изредка восклицала: «Ой!» или «Правда?»

Возле кинотеатра они заметили Дашу в компании с какими-то парнями. Как и в прошлый раз, по рукам ходила бутылка пива. После очередного глотка Даша подносила ко рту сигарету, затягивалась и, выпустив клубы дыма, звонко хохотала.

— Сколько лет Даше? — спросила Люба.

— Тринадцать.

— А откуда у них деньги на сигареты и пиво?

— Она дружит с мальчиком из другой школы. У него есть родители.

— Прости за нескромный вопрос: а у тебя есть мальчик?

— Сейчас нет. В позапрошлом году его забрали в суворовское училище.

— И что, вы не переписываетесь?

— Нет. Он, наверное, в Москве с кем-нибудь познакомился.

— Тебе покажется странным мой вопрос. У вас многие девочки ругаются матом?

— Да, многие. Почти все.

— А ты?

— Иногда. Но не так, как Дашка. Она любого парня забьет. Если парень не умеет материться, значит, лох.

— Это твое мнение?

— Нет, Дашкино.

Любу задело, что Аня говорит о таких вещах спокойно и обыденно.

— Ты знаешь, Анечка, я ведь тоже через эту напасть прошла.

— Какую?

— В девятом классе вдруг на меня нашла дурь — мне непременно захотелось быть похожей на парня. Я пробовала курить, залихватски пила вино на вечеринках, отпускала грубые шутки, короче говоря, выпендривалась перед одноклассниками. Мне хотелось, чтобы меня считали «своим парнем». Но потом это прошло. Как детская болезнь, ветрянка или корь. Я поняла, что женщина должна оставаться женщиной во все времена, в любом возрасте. А та, что «косит» под мужика, выглядит жалко и смешно. Ты не согласна со мной?

— Почему? Согласна.

— Я вижу, что ты поскучнела, — улыбнулась Люба. — Больше не буду говорить на эту тему. Ничего, все это придет к тебе, позднее, но придет. Ты умница и уже сейчас многое понимаешь. А с возрастом мы все мудрее становимся.

Не заходя к себе, Люба прошла к комнате Таисии Игнатьевны, постучала и услышала слабое «войдите».

Старушка обрадовалась Любе, даже попыталась подняться с кровати.

— Лежите, лежите. Я посижу рядом.

Люба села на стул, стараясь не смотреть на пустую, с голым матрацем, кровать Серафимы Григорьевны.

— Ох, Любаша, тяжко мне, ты и не представляешь. Я надеялась, что Сима еще поживет. Она ведь как сестра мне, как родная.

Таисия Игнатьевна тихо заплакала, вытирая слезы большим платком.

— Таисия Игнатьевна, вы наверняка не ужинали. Может, принести чаю?

— Нет, не надо. Мне приносили. Меня от лекарств тошнит. Ничего не хочу. Я и жить-то теперь не хочу.

— Ну что вы! Нельзя тоске поддаваться. Если мы все заживо в могилу будем проситься, то что будет? А может, вам в другую комнату переехать?

— Да куда? Все занято. А меняться со мной никто не будет.

— Я все же поговорю с Зоей Михайловной.

— Это Нинелька ее в могилу раньше времени свела, — вдруг огорошила старушка Любу. — Змея подколодная.

— Как это?

— Она ведь чем промышляет, Нинелька-то. Влезает в душу, обещает особый уход, дорогие лекарства и уговаривает переписать квартиры, у кого они остались, на нее. Я двоих таких знаю, кто переписал.

— Но ведь это преступление. Как до сих пор это не вскрылось?

— Уметь надо. Она через посредников действует. Все шито-крыто.

— Но Серафима Григорьевна сделала дарственную на Анечку.

— Так Нинелька-то не знала. Вчера вечером приперлась к нам. Меня выставила за дверь и давай, видать, Серафиму обрабатывать, а когда узнала про Аню, наговорила всякой гадости.

Люба содрогнулась от такой новости. К омерзительному образу Нинели Эдуардовны добавилась еще и криминальная черта.

«Нет, завтра я никуда не поеду, — решила Люба, уходя от Таисии Игнатьевны. — Попрощаюсь с Серафимой Григорьевной, а потом пойду в прокуратуру».

Была у нее еще одна причина остаться в Сергино, но о ней она боялась признаться даже самой себе. Так и держала под замком свою тайну, откладывая решение на потом, лишь во сне видя счастливый исход задуманного дела.

На следующее утро Люба занялась организацией похорон. Собственно, ей одной и пришлось решать почти все вопросы. Зоя Михайловна ушла в администрацию на совещание по подготовке к зиме и предоставила Любе свободу действий.

Игорь после завтрака пошел в мастерскую строгать доски для гроба, а Люба отправилась в бюро ритуальных услуг. Так и пробегала до обеда. А в два часа приехал Владислав.

Они втроем сидели в Любиной комнате, пили чай и неловко молчали.

— Папа, ты вещи собрал? Давай я отнесу в машину, — обратился к отцу Владислав.

Игорь смутился:

— Да какие там вещи? Одна сумка, что ты привез, вот и все.

Люба не поняла, отчего он смутился — то ли от слова «папа», то ли оттого, что не нажил здесь никаких вещей. «Господи, сколько еще будет подобных сцен, пока все не станет на свои места! И встанет ли?» — подумала она, а вслух сказала:

— Вы поезжайте одни, без меня. Мне нужно кое-что здесь доделать. Я позвоню тебе, Владик, когда за мной приехать. Или вообще на электричке доберусь. Два часа всего на скоростной до Москвы. Так что…

— Погоди. Какие у тебя тут дела? Я что-то не пойму, — опешил сын.

— Мне надо закончить с подготовкой к похоронам Серафимы Григорьевны, ну и… В общем, всякие мелочи, о которых ты не знаешь.

— Почему ты ввязалась в какие-то похороны, которые к тебе никаким боком не относятся?

Игорь опустил голову и знакомым Любе движением помешивал ложкой чай. Люба пристально посмотрела на Владислава, вздохнула, но ничего не ответила.

Когда они втроем вышли на крыльцо, то неожиданно попали в центр внимания большой группы людей. Провожать Игоря вышло человек двадцать. Среди них были Зоя Михайловна, Всеволод Петрович, истопник Семеныч, работники столовой, несколько стариков и старушек и даже Фрося. У Зои Михайловны в руках были цветы, а Всеволод Петрович держал томик Тютчева. Зоя Михайловна растроганно наговорила много напутственных слов, а Всеволод Петрович, начав пафосную речь, вдруг смешался, прослезился и, махнув рукой, вручил Игорю книгу. Игорь обнял старика и поблагодарил всех за теплые проводы.

Люба радовалась за него, радовалась его авторитету, который он заслужил не чинами и деньгами, а лучшими человеческими качествами. В эту минуту забылись прежние обиды, обман и предательство, а если и не забылись совсем, то казались мелкими и незначительными.

«Это мне показалось. Желаемое выдаю за действительное», — уговаривала себя Люба, возвращаясь в интернат. А мысленный взор вновь рисовал сценку прощания возле джипа.

Сын уже сидел за рулем, а Игорь медлил, стоя возле раскрытой двери автомобиля. Он мялся, не находя подходящих слов, и Люба пришла на помощь:

— Я буду волноваться, поэтому вы с Владиком сразу позвоните, как только приедете. Хорошо?

— Обещаю. Люба, ты…

Он оглянулся на Владислава и вдруг захлопнул дверь, очевидно не желая быть услышанным.

— Люба, ты не обижаешься на меня? Я черт-те что могу наплести, а потом ругаю себя на чем свет стоит. В общем, не обижайся, ладно? Я, старый дурак, ума так и не нажил, да и последний, похоже, потерял. Часто говорю не то, что думаю, и делаю не то, что хочу. Вот так. Здорово выразился, ничего не скажешь.

— Игорь, не мучайся. Все было хорошо. И потом, мы же скоро увидимся. Как говорится, долгие проводы — лишние слезы. Счастливо вам. Буду ждать звонка.

— Люба, а все-таки жаль, что ты моя сестра.

Люба поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку, пахнувшую дорогой туалетной водой, которую Владислав привез еще накануне.

Игорь заглянул в ее глаза, задержал этот взгляд, а затем, резко повернувшись, открыл дверь джипа и скрылся в его недрах.

Этот взгляд она и пыталась истолковать, медленно идя по аллее. Окончательно запутавшись в своих желаниях, ощущениях и воспоминаниях, она тряхнула головой, обозвала себя глупой коровой, изображающей из себя телку, и, не заходя в интернат, повернула в сторону детского дома.

Аня сидела на кровати, согнувшись над вязанием. Люба, неслышно отворив дверь, стояла на пороге и смотрела на девочку, а в груди закипал гнев. Так и не окликнув Аню, она вышла в коридор и решительно направилась в директорский кабинет.

— Здравствуйте, Зинаида Егоровна! Я по поводу Ани, — начала Люба прямо с порога.

Директор поливала цветы на подоконнике. Она застыла с лейкой в руке, удивленно скривив губы, но не ответила на приветствие.

— Меня интересует один очень важный вопрос: когда вы прекратите эксплуатировать ребенка?

— Во-первых, кто вам позволил вот так врываться в мой кабинет? А во-вторых…

— Положим, кабинет пока ваш, но интернат — не частная лавочка. И я не позволю вам издеваться над ребенком. Девочка вынуждена все свободное после уроков время горбатиться, другого слова и не подберешь, лично на вас. Ни отдыха, ни свежего воздуха, ни спортивных занятий, ни духовного развития — ничего, кроме каторжного и бесплатного труда!

— А кто вы такая, чтобы тут командовать?

— Я опекун Ани, и это вам известно.

— Но опекунство оформлено в связи с квартирой, которую она получит по завещанию. Остальное вас не касается. И я попрошу вас освободить мой кабинет!

— Я освобожу его, но, боюсь, что и вам придется с ним распрощаться.

— Да как вы смеете?

Но Люба уже хлопнула дверью и не слышала дальнейших словоизлияний «салтычихи». Прямо из интерната она помчалась в администрацию. До конца рабочего дня оставался один час, а успеть надо многое.

— Скажите, зачем вам это нужно? У вас взрослый сын, скоро будут внуки, вот и нянчитесь с ними в свое удовольствие. Ведь вы не представляете, какую обузу хотите взвалить на себя! Эти детдомовки — все психологически ущербные. У них куча комплексов. Я уж не говорю о физическом здоровье. Восемьдесят процентов больны, в том числе и венерическими заболеваниями. Да, да! Чему удивляться? Вот вы на Зинаиду Егоровну жалуетесь, но, честно скажу, на ее месте я бы не хотела оказаться.

Эту «лекцию» Любе читала холеная Дама, возглавляющая опекунский совет. Она демонстрировала идеальный маникюр на белых пальцах, то и дело поправляя ими прическу, перебирая бумаги на столе или просто постукивая по клавиатуре компьютера. Они были одного возраста, но дама; обремененная властью и привыкшая в любом посетителе видеть просителя, разговаривала с Любой как наставница и многоопытная матрона. И в самом деле, возиться с «детдомовками», наделенными «кучей комплексов», эта барынька не стала бы ни за какие коврижки.

— Значит, вы считает эту ситуацию нормальной? — спросила Люба, уже понимая, что пришла не по адресу.

— Нет, я этого не говорю. Разумеется, мы побеседуем с директором…

— И все-таки я хочу забрать девочку в Москву.

— Это не в нашей компетенции. Решают более высокие инстанции.

— У меня бывшая однокурсница как раз в такой инстанции работает. Я обращусь к ней.

— Пожалуйста. Это ваше право. Кстати, где ваша знакомая работает?

— В министерстве просвещения.

— Это смотря какую должность она занимает…

— Замминистра.

— О! Тогда, конечно…

С холеной дамой произошла моментальная метаморфоза. Высокомерная усмешка превратилась в умильную улыбку, а назидательный тон — в доверительно-сладкий.

— Любовь Антоновна, мы со своей стороны сделаем все от нас зависящее. Конечно, это безобразие. Давно пора навести порядок в этом рассаднике…

Люба встала и, сухо попрощавшись, вышла.

Она возвращалась к себе, специально свернув с главной улицы в боковую, где царил почти деревенский уклад: одноэтажные деревянные дома с палисадниками, тишина и воздух, напоенный ароматом антоновки. Вспомнив, как изменилось лицо чиновницы из администрации, она улыбнулась. Никакого замминистра у нее в знакомых не водилось. Но надо же было как-то осадить эту гусыню. Хотя, если обзвонить всех своих «девчонок» с курса, то, пожалуй, и найдется среди них птица высокого полета. Давненько она не общалась со своими однокурсницами. Сначала времени не хватало, потом депрессия одолела… Нет, надо обязательно созвониться и встретиться. И не только потому, что ей от них что-то надо. Просто очень хочется увидеть родные лица, окунуться на мгновение в беззаботную молодость, вспомнить вместе с ними тех наивных, уверенных в прекрасном будущем и оттого бесконечно счастливых дурех.

«Милые мои мечтательницы! — думала Люба, чувствуя в груди нежную грусть. — Как сложились ваши судьбы? Знаю, что Валя Калинкина работает директором школы. У нее уже внуки. Вера Сердюк где-то на северах с мужем-нефтяником. У Лиды Вепревой умер сын, совсем кроха. Маргарита серьезно болела. А про остальных ничего не известно. Позвоню Ритке, как только вернусь домой».

Когда она подходила к воротам интерната, зазвонил мобильник.

— Мама! Мы на месте, — раздался голос Владислава.

— А где отец?

— Он зашел в подъезд. Я пока в машине. Короче, я решил: пусть пока поживет со мной, в квартире. А там видно будет.

— Хорошо. Завтра я позвоню тебе. Ну, пока. Целую.

Зою Михайловну Люба уже не застала. Постояв в нерешительности перед кабинетом врача, она все же постучала в дверь.

— Войдите! — раздался знакомый властный голос.

Люба вошла в кабинет, скрепя сердце поздоровалась, села на предложенный стул. Нинель Эдуардовна смотрела на нее с нескрываемой ненавистью. Хотя голосу она и прибавила немного елея, но металл оставался его основой:

— С чем пожаловали, Любовь Антоновна?

— Я пришла с деловым предложением.

— Даже так? Интересно, и в чем оно заключается?

Любино сердце стучало так сильно, что она почти задыхалась. После небольшой паузы ей удалось справиться с дыханием. Как можно спокойнее она произнесла:

— Предложение такое: вы прекращаете преследовать стариков, донимая их по поводу квартир, а я отложу на время визит к прокурору города…

— Что?! — Нинель Эдуардовна захлебнулась и могла издавать только жалкое хлюпанье.

— Это первое, — невозмутимо продолжала Люба. — И второе: вы прекращаете махинации с лекарствами и вымогательства, иначе в ближайшее время здесь будет работать следователь. Вы поняли меня?

Нинель Эдуардовна, багровая, раздувшаяся от распиравшей ее ярости, вылупив побелевшие глаза и открыв большой накрашенный рот, похожая, как никогда, на огромную жабу, застыла нелепым изваянием, видимо, потеряв дар речи. Люба, с трудом сохраняя спокойствие, встала и неторопливо покинула кабинет.

Она и сама не ожидала от себя такой храбрости. Еще ни разу в жизни ей не приходилось лицом к лицу сталкиваться с людьми, подобными Нинели. Разумеется, она знала об их существовании, видела в кино и по телевизору, слышала от мужа и от знакомых. Но видеть их так близко, и притом бросить вызов, противостоять им, — такого с ней не случалось никогда.

Ей пришлось вызвать такси. Вещей, когда она их упаковала, оказалось довольно много, и нести их до гостиницы, располагавшейся в центре города, было бы нелегко. Перед тем как позвать Фросю, чтобы сдать комнату, она зашла к Таисии Игнатьевне. Старушка расплакалась, узнав, что Люба уходит из интерната. Люба, как могла, успокаивала ее, мол, они еще увидятся завтра, на похоронах Серафимы Григорьевны. Вдруг Таисия Игнатьевна всплеснула руками:

— Ох, старая, из памяти выжила совсем. Сима перед смертью просила альбом тебе передать. Пусть, говорит, лучше у Любочки и Анюты хранится, чем в чужие руки попадет.

Люба вздрогнула от этих слов. Вчера она горевала, что Серафима Григорьевна больше никогда не назовет ее «Любочка». Назвала. Вот ведь как бывает!

Люба взяла альбом, поцеловала старую женщину и пошла за Фросей. Суровая уборщица, увидев Любу, неожиданно улыбнулась:

— Уезжаете, Любовь Антоновна? Ну, с Богом! Счастливо вам!

— Я в гостинице решила пока остановиться. Еще увидимся. Завтра на похоронах. А за добрые слова спасибо.

На следующий день Люба поднялась рано. Умывание, чашка кофе с печеньем, легкий макияж заняли не более получаса. Поколебавшись и все же отвергнув черное платье с легкомысленным вырезом, остановилась на синем брючном костюме. Повязав черную шифоновую косынку, купленную накануне, поспешила в интернат. По дороге остановилась возле мини-рынка и купила букет белых хризантем. Уже расплатившись, вспомнила про Таисию Игнатьевну и купила еще один — из махровых астр.

Аню она не решилась звать на похороны — не хотелось лишний раз травмировать детскую душу. Но девочка пришла сама. Вернее, пришла их классный руководитель, Надежда Романовна, и привела с собой несколько своих учениц. Девочки держали букетики из ноготков и поздних анютиных глазок, перешептывались, с любопытством разглядывая людей, которые все прибывали, заполняя площадку возле крыльца. Люба познакомилась с Надеждой Романовной, энергичной, словоохотливой женщиной. Жестикулируя и заводя большие черные глаза, Надежда Романовна рассказала Любе о Серафиме Григорьевне, проработавшей всю жизнь заведующей городской библиотекой:

— А какая красавица была, вы не представляете!

— Ну, почему? Я видела ее девичью фотографию.

— Но в жизни она была гораздо лучше. Да и что юность? Нераскрывшийся бутон. Видели бы ее в зрелые годы. Я помню, еще девчонкой бестолковой была, мы с подружками приходили в библиотеку и разглядывали ее, как куклу в витрине. Особенно глаза! Какие-то, знаете, не голубые, не синие, а сиренево-лиловые.

— Может, фиалковые?

— Вот! Точно, фиалковые! Мужчины влюблялись в нее постоянно. После войны ее ровесников мало осталось. Но на ее долю все равно нашелся бы кто-нибудь. Да только отшила всех. У нее в сорок третьем жениха убили. Но в похоронке написали: «Без вести пропал». Вот она и ждала его всю жизнь, пока не состарилась. Сватались сколько раз к ней. Бесполезно. Хотя, помню, приезжал к ней один из Москвы. Они, говорят, еще с детства были знакомы. Жену с ребенком оставил ради нее. Пожили они какое-то время. Но умер он быстро. От ран умер. Вот как война по ней прошла. Да и не только по ней.

Надежда Романовна тяжело вздохнула и пошла искать своих девочек, упорхнувших сразу, как только внимание учительницы ослабло.

Любу окликнула Зоя Михайловна. Оказалось, не рассчитали с поминальными платками — народу пришло неожиданно много. До начала церемонии оставалось около часа, и Люба согласилась сходить в ближайший галантерейный магазин.

Недалеко от ворот она заметила Аню с двумя подружками.

— Аня! — позвала Люба.

Девочка подбежала к ней.

— Пойдем со мной. Надо купить поминальные платки. Где здесь поблизости галантерея?

— Вон на той улице. Отсюда минут десять будет.

Аня машинально взяла Любу под руку, но вдруг ойкнула, убрала руку, смутилась. Люба согнула свою руку в локте, непринужденно сказала:

— Держись за меня, Анюта. Так удобнее и быстрее будет идти.

Над могилой Серафимы Григорьевны ветер раскачивал печальные ветви высокой березы. Он срывал желтые листья, и они летели в прозрачном воздухе, словно последний салют прекрасной женщине.

— Смотри, у березы одна большая ветка прямо над могилкой, — прошептала Люба на ухо Ане. — Легко место запомнить.

После поминок Надежда Романовна пригласила Любу с Аней к себе.

— Я в своем доме живу. Его мой отец построил после войны, а муж перестраивал дважды. Умер десять лет назад, оставил меня одну. А дочь в Москве училась, да так и осталась там — замуж вышла. Живут вроде хорошо. Вот я одна на старости лет и веду хозяйство.

Они свернули к деревянному, обшитому досками дому, выкрашенному в зеленый цвет. Белые резные наличники и сверкающие чистотой окна делали дом нарядным и приветливым. В палисаднике перед домом зеленела неувядающая сирень, отцветали последние флоксы и настурция, чуть наособицу красовались пышные георгины.

— Как хорошо у вас! — невольно вырвалось у Любы.

— Стараюсь поддерживать порядок, — не без гордости согласилась хозяйка. — Как при муже было. Он у меня хаос не любил.

Двор небольшой, но опрятный, солнечный, зарос невысокой гусиной травкой, по которой разгуливали три курицы и очень важный красавец-петух, рыжий, с зеленым хвостом. Аня подошла к качелям, подвешенным за перекладину небольшого навеса.

— Покачайся, Анюта, — предложила Надежда Романовна, поворачивая ключ в замке и открывая дверь, а Любе пояснила: — Это для внуков зять делал, давно уж. Так и висят. А я не убираю. Ребята из интерната иногда приходят, качаются. К сожалению, сейчас другие забавы в ходу. Недетские.

Надежда Романовна вздохнула и жестом пригласила Любу в дом.

Хозяйка хлопотала в кухне, готовила угощение, а Люба сидела в «зале», по выражению Надежды Романовны, и оглядывала ее убранство. Бросалось в глаза множество комнатных растений и салфеток, ажурных, разноцветных, разложенных повсюду: на диване, столе, тумбочке, телевизоре. В этом не было безвкусицы и перебора. Каждая вещь была к месту, казалось, убери ее, и станет пусто. «Это и есть стиль, — подумала Люба и тут же одернула себя. — Опять я со своими оценками! Просто мне хорошо здесь и все».

Они сели за стол, накрытый белой скатертью с вышитыми по углам гроздьями винограда.

— Сама вышивала, — мимоходом похвалилась проворная хозяйка. — И салфетки плела тоже сама. По вечерам делать нечего — сижу, выдумываю. Я и девчонок своих к рукоделию приучила. Но толк вышел из одной Анюты.

Стол, словно цветочная клумба, пестрел яркими красками. Варенье в хрустальных вазочках: вишневое, клубничное, крыжовенное, облепиховое, смородиновое — само просилось в рот. Любе особенно понравилось малиновое, сваренное таким образом, что крупные ягоды целиком плавали в сиропе, будто свежие.

— Когда вы все успеваете? И вязать, и варенье варить.

— Вяжу обычно зимой. А варенье между делом получается. Да разве это работа? Так… Отдых для души. Вот огород отнимает силы, да и школа… Собралась уходить, устала. И не то чтобы устала. Как вам сказать? Вы тоже преподаете, знаете нашу «кухню». Скажите, как у вас с дисциплиной? Я имею в виду нравственную сторону.

— Как везде. Волна наркомании. Девочки на аборты ходят.

— Да, да… Дочь рассказывала мне. В московских школах не лучше, чем в провинции. И все же у нас особая обстановка. Не хватает детям родительского присмотра, родительской любви. Ой как не хватает! Воспитатели, конечно, стараются. Но что может один воспитатель на двадцать-тридцать человек? Кроме того, у них семьи, свои проблемы, зарплаты, сами знаете, какие. Зимой один мальчик, Федя Репкин, от передозы умер. Выяснилось после смерти, что он наркотики распространял, то есть продавал. И сам же этой гадостью отравился.

— Я дважды видела Дашу Поспелову в дурной компании. Пила, курила, материлась…

— Эта оторва еще не такое выделывает. И она не одна такая. Сколько я с ней билась! И беседовала, и наказывала, и классные часы посвящала девичьей чести, о лучших женщинах из нашей истории рассказывала — чего только не предпринимала! И Галина Николаевна, ее воспитатель, тоже на уши становилась. Все впустую! Знаете, будто коконом обросла душа у этой девочки. Она живет по своим внутренним не то инстинктам, не то понятиям. Абсолютно глухая к внешнему воздействию.

— А мне кажется, что на нее все же действует среда, но не положительная, а другая, которая как раз соответствует ее, как вы сказали, инстинктам и понятиям.

— Вот-вот! И я к такому же выводу пришла. Тогда что получается? Мы, как тот теленок, что с дубом бодался, напрасно силы тратим? Генетика все решила давно и прочно? Так?

— Я тоже над этим ломала голову. Как педагог, я верю, что хорошее воспитание творит чудеса. Но порой от бессилия руки опускаются. Взять моего собственного сына. Растила его в любви и ласке, читала хорошие книги о доброте, учила сострадать ближнему. Но есть в нем незаметная с первого взгляда душевная черствость. Нет, он, конечно, поможет, если попросить. Но сам не увидит, не почувствует.

— Да… Лень души. Она во многих. Но это полбеды, если человек ведет праведную жизнь. А в случае с Дарьей все гораздо страшнее. Аня! — обратилась Надежда Романовна к вошедшей в дом девочке. — Мы уже по второй чашке пьем, а ты все гуляешь. Садись за стол!

— Надежда Романовна! — Люба сделала паузу и заговорила особым тоном. — Аня говорила вам, что я хочу забрать ее к себе?

— Нет. Вы это серьезно?

— Вполне. Как только вернусь домой, начну оформлять документы.

Надежда Романовна была так поражена новостью, что забыла налить Ане чаю. За нее это сделала Люба. Она поставила перед Аней чашку и улыбнулась:

— Мы с Анютой вместе решили, что нам друг без друга никуда. Правда, Анечка?

— Правда, — смело ответила девочка и тоже улыбнулась.

— Господи! — растроганно воскликнула Надежда Романовна. — Не перевелись добрые люди на земле. Я всегда это детям внушала. Взять ту же Серафиму Григорьевну, пусть земля ей будет пухом. Квартиру девочке оставила. На государство надежды мало. Дают, конечно, с горем пополам жилье — то комнату в коммуналке, то в бараке каком-нибудь. Разве там нормальную жизнь обустроишь? Спасибо вам, Любовь Антоновна! От всех нас спасибо!

— Ну что вы! За что меня благодарить? Это вам спасибо за чай, варенье. Как хорошо у вас! Так бы и сидела, любовалась на ваши салфетки…

— А вы оставайтесь, — зажглась Надежда Романовна. — И Аня пусть остается. Переночуете у меня. В школу позвоним, предупредим Галину Николаевну. А? Места у меня вдоволь. Баньку затопим. Пойдемте, я покажу вам мое хозяйство.

Утром они оставили Аню сладкий сон досыпать, а сами отправились в огород — копать картошку. Еще вечером Люба предложила свою помощь, заметив, что огород до сих пор стоит неубранный. Надежда Романовна с радостью приняла Любино предложение. Одной ей долго бы пришлось возиться, а ждать дочь с зятем некогда. Пока погода теплая да ясная, не зевай!

Они выкопали десять рядков, когда в огород зашел молодой мужчина. Представившись старшим лейтенантом милиции Кропачевым, он спросил:

— Кто из вас будет Любовь Антоновна Чащина?

— Я, — похолодев, ответила Люба.

— Это вы остановились в гостинице, в двенадцатом номере?

— Да. А что случилось?

— Погодите. Все по порядку. Вы не ночевали в номере?

— Нет.

— В чем дело-то, товарищ Кропачев? — не выдержала Надежда Романовна. — Она ведь побелела вся. Посмотрите!

— Дело в том, — сжалился наконец Кропачев, — что ваш номер сгорел.

— Как сгорел? — в один голос спросили женщины.

Люба села на ведро, дернула ворот мужской рубашки, которую ей дала для работы Надежда Романовна. Ей не хватало воздуха. Надежда Романовна крикнула Ане, как раз заглянувшей в огород, чтобы принесла воды и валокордин, а сама взяла Любину руку за запястье, чтобы послушать пульс.

Уже в доме, когда лекарство подействовало и Любе стало легче, милиционер прояснил ситуацию:

— Сегодня ночью, в три часа, кто-то бросил в окно двенадцатого номера две бутылки с зажигательной смесью. Попали прямо в кровать. Начался пожар. Когда приехали пожарные, полкомнаты уже было охвачено огнем.

— Все вещи, конечно, сгорели? — спросила Надежда Романовна.

— Нет, не все. Сумка, что стояла на комоде в дальнем от окна углу, сохранилась.

— Слава Богу, — прошептала Люба. — Альбом, значит, уцелел.

— Какой альбом? — живо поинтересовался старший лейтенант.

— Альбом? Да нет. Я не думаю, что это имеет какое-то значение.

— В уголовном деле любая деталь может иметь решающее значение, — назидательно отчеканил молодой милиционер.

— Это альбом Серафимы Григорьевны Караваевой, которую вчера похоронили. Она подарила его мне перед смертью.

— Ясно. Любовь Антоновна, скажите, как говорится, навскидку, кто мог совершить этот поджог?

— Поджог? Вы квалифицируете это как поджог? — громче, чем это было нужно, спросила Надежда Романовна.

— А вы не согласны? — резко повернулся к ней милиционер.

— Да какой же это поджог, когда налицо покушение на убийство!

В комнате наступила тишина. Было слышно, как передвигаются стрелки в электронных часах, висящих над телевизором.

— Та-ак, — протянул Кропачев и полез за платком, чтобы вытереть выступившую испарину. — Излагайте вашу версию, Надежда… э-э…

— Романовна, — быстро подсказала пожилая женщина. — Значит так. Вчера мы совершенно случайно познакомились с Любовь Антоновной на похоронах. Я туда пришла вместе со своими ученицами. Разговорились, как это бывает. А потом я пригласила ее к себе. Мы втроем чаю попили, истопили баню, помылись. А потом решили, что они с Анютой ночевать останутся. Я одна живу, места много. Вот. Ну, переночевали, значит, а наутро картошку пошли копать. Любовь Антоновна вызвалась помочь. А то когда еще дочь с зятем приедут. Погода-то нынче в самый раз для уборки…

— Вы не отвлекайтесь, Надежда Романовна, — строго предупредил милиционер.

— Конечно, конечно. Ну вот. О чем я? Ах, да! Что я хочу сказать-то! Не планировала заранее Любовь Антоновна ночевать в другом месте. Понимаете? Не пла-ни-ро-ва-ла! Все получилось чисто случайно. Как говорится, спонтанно. А убийца этого не знал. Не мог знать! Вот!

Надежда Романовна, раскрасневшаяся, довольная собой, победоносно посмотрела сначала на Любу, потом на Кропачева.

— И в самом деле, все вышло нечаянно, — подтвердила Люба. — Мне, честно говоря, так не хотелось возвращаться после похорон в гостиницу. А тут как раз Надежда Романовна к себе пригласила. Мы втроем и пошли. У нее здесь тишина и уют. За чаем разговорились, а потом уж не смогли отказаться от предложения переночевать.

— Так. А теперь я задам вам, Любовь Антоновна, тот же вопрос, но немного изменю формулировку. Кто, по-вашему, мог на вас покушаться?

— Даже не представляю.

— У вас есть враги?

— Враги?

Люба задумалась, но не над тем, есть ли у нее враги, а о том, что если она назовет имя Стеллы, то придется раскручивать всю историю с поездкой в Сергино, а значит, откроется ее обман по поводу «двоюродной сестры Игоря». Но ей все равно придется объяснять свое присутствие в этом городе. Так и не придя ни к какому решению, она пожала плечами.

— Странно. Покушались именно на вас, а вы не представляете кто. Подумайте как следует, Любовь Антоновна. От ваших показаний будет зависеть оперативность раскрытия этого дела. Понимаете? Договоримся так. Вы подумаете, а через два часа я буду ждать вас в отделе, у себя в кабинете, на Мичурина, тридцать два. Всего хорошего!

Как только милиционер ушел, Надежда Романовна с Аней отправились на кухню пить чай, а Люба позвонила сыну:

— Владик, как ваши дела? Нормально? Чем хоть вы питаетесь? Пельмени? Ладно, об этом потом. Скажи, Стеллу выпустили из СИЗО? Нет? Это точно? Погоди, не перебивай! Значит, она так и не выходила оттуда. Странно. Нет, это я о своем. Я перезвоню потом. Папе привет. Ты, надеюсь, не выдал меня еще? Ладно. Пока.

Люба сидела на диване в полной прострации. Ведь первой, кто пришел в голову, когда Кропачев спросил у нее о врагах, была Стелла. Но она под арестом. Не могла же она достать ее из СИЗО. Вдруг Любе пришла мысль, совсем сбившая ее с толку: зачем Стелле убивать ее? Это же нонсенс! Чушь несусветная! «Ей сейчас не до меня. У нее жизнь на кону. Тише воды, ниже травы надо быть. Да и зачем ей моя смерть? Месть? Глупо. Она не кавказского племени, чтобы мстить. Наследство? Мне ничего не принадлежит. Я бедна как церковная мышь. Хотела убрать меня, как свидетеля ее «маскарада»? Но Зоя Михайловна, когда ей показали несколько фотографий, тоже узнала Стеллу, причем в ее истинном обличье. Нет, это сделала не она. Тогда кто?!»

Перед тем как идти в милицию, Люба решила навестить Таисию Игнатьевну. На похоронах у нее был очень болезненный вид, и это беспокоило Любу. Ей открыла Фрося и с ходу запричитала:

— Ойешеньки, Любовь Антоновна! Мы как узнали про пожар, так все и попадали. Да как же так? Отчего такое могло произойти-то?

— А кто вам об этом сказал?

— Так из милиции приходили, вас искали. А Зоя Михайловна-то и вспомнила, что давеча вас видели с учительницей из детского интерната.

— Скажите, а как Таисия Игнатьевна? Здорова?

— Плохонько ей. Медсестра укол седни ставила. А Нинель-то, как назло, отпуск взяла.

— Отпуск?

— Ну да. Со вчерашнего дня.

— Ладно, пойду к Таисии Игнатьевне.

Старушка очень обрадовалась Любе. Она лежала в постели, бледная, слабая. На Любин вопрос о самочувствии тихо ответила:

— Ничего. Уже отпустило. Это я после похорон. Мне не надо было ехать на кладбище. Здесь простилась — и хватит. Куда уж мне в такую-то даль, да столько на ногах стоять.

— Может, каких-нибудь лекарств не хватает, так я куплю?

— Нет, не надо. Мне Галя уже ставит какое-то. Помогает, и ладно. Здоровее уже не буду. Зачем деньги зря переводить?

— Ну, вы скажете! Лекарства для того и существуют, чтобы здоровье поддерживать. В любом возрасте.

— Спасибо, моя хорошая. Ты лучше о себе расскажи. Когда к мужу-то собираешься? Что ты тут застряла? Он, может, дома-то быстрее тебя вспомнит.

— Скоро, скоро. Я ведь из-за Ани задержалась.

— Что, твердо решила забрать ее?

— Тверже не бывает.

— Ну-ну. Как все же люди рознятся. Одни родную мать при жизни забывают, а другие чужое дитя как родное принимают.

У нее затряслись губы, глаза наполнились слезами. Люба слегка сжала ее руку, лежащую поверх одеяла.

— Любовь Антоновна! Дорогая! Как вы нас напугали! — долго восклицала Зоя Михайловна, когда Люба зашла к ней в кабинет. — Мы уж и не знали, что думать. Ведь вас Бог хранил, отвел от вас верную смерть!

— Да, если бы не Надежда Романовна, я бы тут сегодня не сидела.

— А я, главное, ничего понять не могу. Оперативник меня спрашивает, мол, была на похоронах такая-то? Я говорю: «Да». А он: «И где она сейчас?» Я говорю: «Не знаю». Короче, кое-как, окольными путями выяснили, где вы.

— Я в гостинице обмолвилась дежурной, что иду на похороны. Видимо, она и вывела милицию на вас.

— Любовь Антоновна, а сами-то вы что думаете по этому поводу?

— Думаю разное, Зоя Михайловна, и пришла к вам в том числе и по этому вопросу. Мне кажется, что ниточка с этого пожара сюда ведет.

— ?

— А что, Нинель Эдуардовна заранее планировала отпуск или внезапно его попросила?

— А какая тут связь?

— Прямая.

— Вообще-то отпуск у нее в октябре, но позавчера она позвонила мне домой и сказала, что у нее есть возможность по горящей путевке в санаторий поехать, за треть цены. Мол, болезни обострились, устала. Ну, я в принципе не возражала. А что? Какое отношение она имеет…

— Зоя Михайловна, позавчера у меня с Нинелью Эдуардовной состоялся очень острый разговор. Надо сказать, что вначале на эту тему я хотела поговорить с вами, но вы уже ушли домой. И тогда я постучалась в кабинет врача.

— Да? И что это за тема? — голос Зои Михайловны понизился, а лицо посуровело.

— Это касается приватизированных квартир обитателей вашего интерната.

Зоя Михайловна резко встала, нервно пошарила в кармане пиджака, вынула оттуда сигареты и закурила. Люба молча наблюдала за ней.

После довольно длительной паузы Зоя Михайловна заговорила:

— Я знала: рано или поздно это выплывет наружу. Я намекала нашему директору, но он пригрозил, что уволит меня. А куда я, спрашивается, пойду? У нас город маленький, работы никакой нет. Не в торговлю же мне идти. Да и туда молоденьких берут. Любовь Антоновна, у меня дочь! Я воспитываю ее одна. С мужем давно разошлись. Вы понимаете? Сейчас, чтобы выучить ребенка, нужны деньги. Нет, вы не подумайте! Этих денег я не брала! К махинациям директора и Нинели я абсолютно не причастна! Честное слово! Поверьте! Но я догадывалась. И молчала… Причину я вам объяснила.

— Не знаю почему, но я вам верю.

— Спасибо.

— Зоя Михайловна, я вот еще по какому вопросу. Таисия Игнатьевна тяжело болеет и ей нужна моральная поддержка. Я знаю, что у нее есть сын и внучка. Не могли бы вы дать адрес ее родных?

— Пожалуйста. Сейчас.

Зоя Михайловна подошла к стеллажу с документами и вынула из стопки желтую папку. Ее руки слегка дрожали, когда она что-то искала, перебирая бумаги в папке.

— Вот. Адрес ее сына. Я запишу вам.

Она подала листок Любе. Их глаза встретились. Зоя Михайловна не отвела взгляда, но в нем читались мольба и раскаяние.

IV

— Люба! Хоть обижайся на меня, хоть нет, но я еще раз скажу: ты берешь на себя большую ответственность, — выговаривала Мария Владимировна своей дочери, вернувшейся из Сергино утренней электричкой. — А вдруг девочка не приживется здесь? Там она в своей среде, привычной, знакомой, а в большом городе, да еще в новой школе — каково ей будет? Не знаю. А если она больная? Не хватало тебе под старость чужих забот. Мало тебе своих?

— Мама, остановись на минутку! Ведь ты ничего не знаешь.

— Чего такого я не знаю?

— Ты не видела ее. Она понравится тебе, поверь!

— А где она будет жить?

— Вместе со мной. В моей комнате.

— Господи! Не понимаю, как можно так безрассудно взять и привести в дом чужого ребенка?

— Мамуля, я чувствую — ты уже наполовину сдалась. Ведь так? — Люба обняла мать, прижалась к ее щеке.

— Не выдумывай! Нисколько я не сдалась. Мне просто жаль тебя, дуреху.

— Прикипела я к ней, понимаешь? Я даже во сне ее вижу. Мама, ты мне душу наизнанку выворачиваешь. Не могу я так! О самом сокровенном — и таким бытовым языком! А чиновники меня еще и канцелярским доконают. Кошмар! Лучше бы ты на самом деле пожалела меня и встала на мою сторону.

Мария Владимировна долгим взглядом, жалеющим и осуждающим одновременно, посмотрела в глаза дочери.

— Ладно. Поживем — увидим. Какая хоть она, Аня твоя?

— Беленькая, худенькая. Умница. Прекрасно вяжет.

— Вяжет? Уж больно не похожа на современных девиц.

— Она и вправду из другого века.

— Ну, ты расписала! Как в книжке! Золушка получилась.

— А ведь ты в точку попала. Золушка и есть!

— А ты, значит, добрая фея?

— Так и знала, что без сарказма не обойдешься. Мама, прошу тебя, не становись мачехой из этой сказки! Она и так натерпелась за свою короткую жизнь.

— Ну хорошо, — Мария Владимировна, поджав губы, встала с дивана и пошла на кухню. — Давай обедать!

Они сели за кухонный стол. Люба с аппетитом начала есть наваристый борщ.

— Как я соскучилась по твоей еде!

— Там, небось, всухомятку жила?

— Почему? В столовой питалась. Первое, второе — как полагается. Но твой борщ самый вкусный.

— Забыла тебе сказать. Память ты мне отшибла своей новостью. Заезжал к тебе Александр. Он по делам в Москве. Обещал сегодня вечером снова зайти.

— С чего вдруг такое внимание? Прямо с луны свалился. Странно. Вроде бы все выяснили…

— И чем он тебе не подошел? Симпатичный, работящий…

— Не знаю. Наверное, Москву на деревню не захотела менять.

— Ой ли? Небось, за Игорем своим ненаглядным на Северный полюс помчалась бы, если б позвал?

— Вот именно. Если бы позвал.

— Кстати, как хоть он здесь обживается? Ты бы съездила к ним, что ли. Я вчера звонила Владику — говорит: все хорошо. А что хорошего? Не пойму. В память так и не пришел. Гуляет, говорит, невдалеке от дома, телевизор смотрит, пока Владик на работе. Да Владислав разве все расскажет? Из него клещами не вытащишь подробности.

— А что про Стеллу слышно?

— Пока ничего. Идет следствие, скоро будет суд.

— Скоро?

— Так Владик сказал, не знаю.

— Не думаю, что скоро. Неужели Сенцов какие-то новые факты откопал?

— Наверное.

— Ладно, мамуля, спасибо за борщ. Побегу я в школу. Завуч, по всей видимости, меня убьет.

— А когда придешь-то?

— Часов в шесть-семь. Ну пока!

Люба и не подозревала, что по-настоящему соскучилась по своей школе. С каким удовольствием она вошла в класс! Удивительно, но семиклассники, эти сорвиголовы, тоже были рады своей учительнице. Непривычно смирные сидели они за партами и слушали вдохновенный монолог о поэтах пушкинского круга. Люба была, что называется, в ударе. Давно она не читала стихи так проникновенно и заразительно. Влюбленная со студенчества в Баратынского, Рылеева, Батюшкова, она с упоением рассказывала подросткам о жизни и прекрасных творениях этих поэтов, так и оставшихся в тени гения. Песней звучало в тишине:

Другим курил я фимиам,

Но вас носил в святыне сердца;

Молился новым образам,

Но с беспокойством староверца.

Люба не сомневалась, что ее семиклашки поймут Баратынского — уж очень они самозабвенно слушали. Никто не заметил промчавшихся сорока минут урока. А на перемене Любу буквально атаковали вопросами. В школе кто-то пустил слух, что она увольняется, и теперь ученики со свойственной детям прямолинейностью спрашивали, правда ли это.

— Нет, конечно. С чего вы взяли? — удивлялась Люба.

— А нам Татьяна Федоровна сказала, что вы в Сергино.

— Я ездила туда по делам.

Люба шла в учительскую с необъяснимым чувством легкости, даже окрыленности. «Интересно, как отреагировали бы ученики, если бы я сейчас подпрыгнула — сначала на одной ноге, потом на другой, так же, как это только что сделал Дима Гусаков из моего класса? — неожиданно подумала она. — Впрочем, известно как: покрутили бы пальцем возле виска и расхохотались. А жаль».

Татьяна Федоровна встретила ее восторженно: обняла, расцеловала, засыпала вопросами и новостями. Они не виделись с июня, так как в первую неделю сентября Татьяна Федоровна болела, а потом Люба укатила в Сергино.

— Любовь Антоновна, вы только не выдавайте меня Марии Владимировне. Под большим секретом она мне намекнула, что нашелся Игорь. Это правда?

— Правда.

— Слава Богу! Это чудо, что он жив. Ведь многие пропадают навсегда.

— Все бы хорошо, но у него полная амнезия.

— И он не узнал вас?

— Не узнал. И Владика тоже.

— Вот беда. Но, может, все еще обойдется?

— Мы с сыном надеемся. Будем лечить его.

— Главное, что жив. Я так рада за вас.

— Я тоже.

— А я уже бабушка.

— Вот это новость! Когда это произошло?

— В августе. Мы специально молчали. Из-за суеверия.

— Кто же у вас — мальчик, девочка?

— Мальчик. Три восемьсот. Назвали Данилкой.

— Поздравляю от всей души! Я тоже за вас рада. Нянчить-то дают?

— А как же! Будь я на пенсии, вовсе бы спихнули бабке. Ольгины-то родители в деревне живут. Но я постараюсь помогать. Всем, чем могу. После уроков буду бегать. Я ведь помню, как одной тяжело пришлось. Не высыпалась жутко.

Татьяна Федоровна в своем счастливом эгоизме не замечала задумчивых Любиных глаз, торопливо перескакивая с одного на другое, чтобы успеть за перемену выложить все впечатления от общения с любимым внуком. Но прозвенел звонок и разговор пришлось прервать.

После пятого урока Люба провела классный час и поехала домой.

Ей открыла Мария Владимировна. Она была в нарядном платье и явно под хмельком.

— А мы с Сашей тяпнули по рюмочке. Тебя не стали ждать. Проходи, поздоровайся.

Люба зашла в комнату и вновь, как и прежде, сердце дрогнуло от его улыбки. Черт бы его побрал с этой улыбкой! Александр поднялся, шагнул навстречу:

— Люба, ты извини, что без приглашения, но ноги сами привели в твой дом. Ничего не могу с собой поделать.

— Мой руки и садись за стол, — командовала мать, скрывая за строгим тоном радостное возбуждение. — Видишь, рыбный пирог испекла ради такого случая. Саша похвалил.

— Мне, бывшему моряку, рыбный пирог — бальзам на душу. Помню, наш кок, дядя Вася Зайцев — мы так и звали его слитно: «дядявасязайцев» — такие пироги шикарные стряпал с треской, это надо видеть. У него даже и не пирог получался, а треска, целиком запеченная в тесте. С луком, естественно, и всякими специями. Достанет из духовки, верхнюю корку снимет и прямо на противне на стол поставит, не разрезая. От рыбы пар идет и аромат, мм-м!

— Ой, у меня слюнки побежали от твоих рассказов, — рассмеялась Люба, садясь за стол.

Александр разлил по рюмкам коньяк, взглянул на Любу, улыбнулся:

— А ты еще красивее стала, по-моему, похудела, но тебе идет, — он поднял свою рюмку, чокнулся с женщинами и весело произнес: — За твою маму, Любаша, Марию Владимировну, замечательную хозяйку и прекрасную женщину!

— Ох и льстец! Всем сестрам по серьгам, да? — поддела его Люба.

— Обижаешь. Говорю истинную правду и ничего, кроме правды. А ты что в Сергино делала?

— Господи, мама, ну все уже в курсе — куда я ездила! Ведь я просила тебя!

Люба была не на шутку раздосадована. Мария Владимировна, с виноватым видом засуетилась, пошла на кухню, вспомнив вдруг, что не нарезала колбасу.

— Люба, прости, если не то брякнул. Я не знал…

— Ладно, забудем. Лучше ты расскажи, что в Москве делаешь?

— У меня, понимаешь, родилось «планов громадье», не знаю только, сумею ли реализовать.

— Например?

— Например, хочу организовать замкнутый цикл «ферма — магазин». Для этого нужно завод по переработке молока построить. Я бычков продал. В принципе, деньги для начала есть. Остальные в кредит возьму. Вот сегодня договор на поставку оборудования подписали. Пятьдесят процентов за него могу хоть сейчас выложить. А дальше частями, с отсрочкой до первой прибыли. Но тебе, наверное, это неинтересно?

— Почему? Продолжай.

— А может, пойдем прогуляемся?

— Пошли. Я только переоденусь.

Они вышли из подъезда, и Александр сразу же обнял ее и прижал к себе. Люба и не пыталась сопротивляться, уж очень сильные руки были у этого мужчины.

Уже совсем стемнело. В свете фонарей двор казался меньше. От кустов акации, что росла под окнами, легли черные тени. На скамейках у соседнего подъезда молодежь пила пиво, перекрикиваясь шальными голосами.

— Не хватало еще, чтобы ты полез целоваться на виду у всего дома.

— По-моему, сейчас это никого не волнует. Прошли времена, когда целующиеся привлекали нездоровое внимание.

Александр и в самом деле вдруг обхватил ее за талию, приподнял и так, держа на весу, поцеловал. Невдалеке от них остановился джип. Люба вскрикнула, вырвалась из объятий, зачем-то подняла воротник куртки.

Из джипа вышел Владислав. Он не узнал мать и прошел мимо них к подъезду. Люба машинально окликнула его. Владислав повернулся, удивленно спросил:

— Мама?

— Ты к нам? — задала глупый вопрос Люба. Этим вечером она как будто дала себе обязательство — говорить глупости.

Владислав подошел к ним, с легким прищуром взглянул на Александра.

— Познакомьтесь, это Александр Иванович, мой хороший знакомый, а это мой сын.

— Владислав, — протянул руку сын.

— Александр Иванович.

— Очень приятно. А мы с отцом заехали за альбомом с фотокарточками, моими, детскими.

— С отцом? — удивилась Люба.

— Ну да. Он в машине.

Владислав подошел к джипу, открыл дверь. Игорь сидел на пассажирском месте, рядом с водительским, и глядел прямо перед собой. Любе показалось, что он старался не смотреть в ее сторону. Игорь вышел из машины, медленно подошел, поздоровался. Его голос прозвучал холодно, отчужденно. «Он все видел, — с ужасом подумала Люба. — Господи, что я наделала, идиотка!»

— Вы тут побеседуйте, а я мигом. Возьму альбом — и обратно, — сказал Владислав и скрылся в подъезде.

— Знакомьтесь, это Александр, а это Игорь, — Любе ничего не оставалось, как выбрать такой нейтральный способ знакомства. Мужчины сдержанно пожали друг другу руки. Люба не знала — о чем говорить и как себя вести. Ситуацию усугубляло то, что Игорь всем видом показывал случайность своего здесь присутствия. Он покашливал, отворачивался, зачем-то посматривал на часы. Александр в упор смотрел на Любу, а она потерянно переводила взгляд с одного на другого. Ее улыбка была жалкой.

— Ну, я пойду. Мне до гостиницы еще пилить и пилить, — не выдержал Александр. — Я позвоню тебе. Всего хорошего!

— До свиданья, — пробормотала Люба.

Игорь отделался кивком. Александр неторопливо повернулся и, засунув руки в карманы куртки, слегка раскачиваясь, словно по палубе, пошел по тротуару прочь. Любе послышалось даже, что он насвистывал какой-то шлягер. Они остались вдвоем и по-прежнему молчали. Теперь она чувствовала на себе изучающий взгляд Игоря, но глаз не поднимала.

— Люба! Мне кажется странным одно обстоятельство, — тихо заговорил Игорь. — Вы ничего не рассказали о себе.

— Мы снова на «вы»? — она посмотрела на него и вновь отвела взгляд.

— Это пустяки. «Ты», «вы»… Какая разница? Это твой друг? Ты разве не замужем?

— Кто? Саша? Ой, то есть Александр Иванович? Да. То есть, нет, — она чувствовала себя провинившейся школьницей. — Бывший знакомый. Приехал в командировку. В общем, посидели у Марии Владимировны, повспоминали…

— Понятно. Хорошо, когда есть что вспомнить, — в его голосе сквозила насмешка.

И опять наступило неловкое молчание. Из подъезда вышел Владислав.

— Мама, а где синий альбом, маленький такой, в желтую клетку? Бабушка так и не нашла его.

— Владик! — Люба почти физически чувствовала, как земля уходит из-под ног. Сын выдал ее с головой. Что теперь говорить Игорю? Она съежилась, уткнулась в воротник куртки.

— Мама, ты извини, но так уж получилось… Короче, я папе все рассказал. Понимаешь, вчера он увидел вашу совместную фотографию. Эту, ну, где вы в гостях у Минеевых. Помнишь?

Еще бы! Как не помнить! У этих Минеевых они отмечали Новый год, выпили, стали дурачиться, устроили конкурс на самый эротический поцелуй. Их сфотографировал Толька Минеев, как победителей этого дурацкого конкурса. «Боже мой! — переживала Люба. — Вроде бы все фотографии перевезла к матери. Нет ведь, одна осталась, причем самая компрометирующая».

— Люба, ты не переживай! Я все равно ничего не помню. Вернее, что-то туманное мельтешит в голове, но конкретного ничего, — сказал ей Игорь.

— Спасибо, утешил. Ладно, я пойду. Устала что-то… В пять утра сегодня вскочила, чтобы на электричку успеть. А альбом в серванте лежит, под журналами. Потом заберете. До свидания!

И Люба оставила своих мужчин в двусмысленном положении и неопределенности. Но она действительно устала, у нее больше не было сил на все эти игры. Кто, в конце концов, из них слабая женщина, которой так недостает поддержки? Пусть радуются, что осталась жива. Впрочем, о покушении они не знают — и слава богу! Она тяжело вздохнула — вечер странных и нелепых событий, кажется, подошел к концу.

Как давно они не виделись! Люба смотрела на свою бывшую однокурсницу, и сердце сжималось от боли. Почему несправедлива судьба? За что жизнь так наказала самую красивую из них, самую веселую и талантливую? Ритка Коростелева, стройная шатенка с большими серыми глазами, влюбляла в себя с ходу всех парней на институтских вечерах и домашних вечеринках. Ну если и не всех, то половину точно. Даже их строгий декан Пряхин, сухарь и педант, краснел и покрывался испариной, когда она обращалась по поводу какой-нибудь проштрафившейся одногруппницы, прося его о снисхождении. Посылали к декану специально Маргариту, так как знали — это беспроигрышный вариант. На четвертом курсе в нее влюбился курсант военного училища, под стать ей, красавец, отличник учебы, перспективный жених. Многие завидовали Рите, когда Виктор заезжал за ней на такси и увозил то на концерт во Дворец съездов, то в Большой театр, то в ресторан. Отец Виктора был директором завода, так что карманные деньги у сына не переводились. Да и потом, после свадьбы, все складывалось удачно — хорошее распределение, квартира, машина, ребенок. Но однажды все поломалось и рухнуло. У Риты обнаружили редкую болезнь, которая поначалу не очень ее беспокоила, но, незаметно подкрадываясь, все больше и больше разрушала организм.

Теперь она была инвалидом первой группы, прикованная к постели, рано состарившаяся, беспомощная, за которой ухаживала престарелая мать. У Виктора давно была другая семья. Сын женился и уехал в Германию, откуда приходили редкие письма и небольшие посылки.

Как ни странно, Рита улыбалась, глядя на Любу. Улыбалась и говорила, говорила… Она вспоминала их лучшее время — девчонок, преподавателей, любовные истории, случаи «на картошке». Люба не заметила, как и сама втянулась в водоворот прошедших событий. Но когда Рита спросила об Игоре, она смешалась, не зная, стоит ли рассказывать свою запутанную историю. А потом, заметив искренний интерес подруги, выложила все без утайки. Даже об Ане рассказала.

— Сегодня ходила в юридическую консультацию. Там меня «обрадовали», мол, вся бюрократия может растянуться на полгода и больше или совсем ничего не получится.

— Знаешь, кто тебе поможет? Валя Калинкина, то есть Порошина по мужу.

— Валя? А что, у нее есть связи наверху?

— Она сама на этом верху.

— Так она вроде директором школы работает…

— Ну-у, как все запущено у тебя, Любовь Антоновна! Валя, то бишь Валентина Ивановна Порошина, теперь замминистра в Московском правительстве. Уже третий год.

— Что?!

На Любу напал истерический смех. Кое-как совладав с эмоциями, она рассказала подруге о чиновнице из Сергино. Теперь настал Ритин черед смеяться. К ним заглянула ее мать, удивленная непонятным весельем подруг. Дочь пересказала ей анекдот про замминистра. У нее это получилось смешнее, чем у Любы. Не зря ее считали самой артистичной и талантливой на курсе. Ах, если бы не проклятая болезнь!

Когда старая женщина оставила их одних, Рита, задумчиво посмотрев на Любу, не то спросила, не то вывод сделала:

— А ведь ты его по-настоящему любишь…

— Кого? — не поняла Люба, но тут же смутилась, покраснела, отвернулась к окну.

— Ты только гордыню засунь подальше, ладно? Думаешь, много человеку отпущено, тем более нам, женщинам? Я в молодости не жила, а будто репетировала. Мне казалось, что спектакль еще впереди. Что скоро состоится главная моя премьера. И премьера состоялась. Вот она. Перед тобой. Только, к несчастью, не водевиль и не драма с хеппи-эндом, а трагедия. Этот жанр в мои расчеты не входил. Как говорят, если бы молодость знала…

— Риточка, ты прости меня, что не появлялась три года. Я…

— Да я все понимаю. Когда Виктор ушел к другой, я думала, конец света наступил. Не хотела никого видеть. Я тогда еще могла передвигаться, но на улицу боялась выходить. Мне казалось, что там каждый на меня пальцем показывает, мол, смотрите, ее муж бросил, к молодой ушел, видать, изъян в ней какой-то или просто устарела.

Рита помолчала и продолжила уже спокойно:

— Я только недавно вдруг осознала, что любви-то и не было. Такой, например, как у вас с Игорем. Был праздник, фейерверк, карнавал — все что угодно, но не любовь. Пока были здоровье, красота, удача, нам казалось, что это и есть счастье. Но случилась беда — и фейерверк погас. Остался пшик, дым, мираж. Самое обидное, что и я тоже не любила. Я принимала за любовь сексуальные утехи, любование красивой внешностью и даже ревность. Он ведь сразу закобелился, с первых месяцев нашей гарнизонной жизни. Еще бы! Такой красавчик! Все бабы как с цепи сорвались. Одна перед другой выделывались — кто быстрее в постель с ним заскочит. А что мне оставалось, Люба? Сидеть клушей и кудахтать? И я завела любовника, да не ахти какого, а самого полковника, командира части. И понеслось. Но видимость семьи блюли. И праздники отмечали, и в отпуск ездили, и мебель покупали. Но пустоту в душе все время ощущала. Я объясняла ее нехваткой времени на отдых, развлечения. Думала, что не будь изматывающей работы, постоянных болезней Павлика, бесконечных дежурств и командировок мужа, то жизнь наша была бы полней, интересней. Мы бы ходили по театрам и концертам, устраивали бы приемы для друзей и богемы… Глупая! Разве театры и приемы заменят отсутствие главного — простого любящего взгляда, от которого поет душа. Мне иногда снится Панино, где мы в первый раз картошку убирали. Помнишь? Среди моих многочисленных поклонников был Коля Захаров…

— Такой невысокий, застенчивый? Мы еще смеялись над ним. Как завороженный смотрел на тебя, ложку мимо рта проносил за обедом, — улыбнулась Люба.

— До сих пор вижу взгляд его синих глаз. Он ведь в любви мне тогда признался. А я посмеялась…

В дверь заглянула Ритина мать:

— Ритуля, тебе лекарство пора принимать. Я сейчас принесу.

Люба собралась уходить. Пообещав Рите показать свою Анюту, она распрощалась.

Валя и в самом деле очень помогла. Обзвонив с десяток высокопоставленных чиновников, она вышла на тех людей, от которых непосредственно зависело Любино дело. Люба лишь по горячим следам мчалась в эти кабинеты и подписывала необходимые документы. Через неделю все было готово — оставалось поехать и забрать Аню. А тут еще позвонили из Сергино: ее вызывали на очную ставку с гражданкой Норкиной Нинелью Эдуардовной. «Вот и совмещу приятное с полезным», — усмехнулась Люба и тяжело вздохнула: ей предстояли объяснения с завучем по поводу перестановки расписания. Кроме того, мать ничего не знает о пожаре и покушении. «Предположим, — рассуждала Люба, — сейчас я выкручусь, ведь в Сергино я еду за Аней. А что будет потом, когда придет повестка в суд? Может, нужно рассказать маме, но самое страшное скрыть? Ладно, что-нибудь придумаю». А в сердце уже вползал холодок. Одно выражение «очная ставка» чего стоит! Да еще с этой жабой. Брр! Но ничего не поделаешь. Сама заварила эту кашу. Надо идти до конца. Утешением была мысль: «Эта гадина отравила последние часы жизни Серафимы Григорьевны и ускорила ее уход, — пусть же наступит возмездие».

Люба позвонила Владиславу и попросила отвезти ее в Сергино:

— Послезавтра утром. Сможешь?

— Смогу. Ты по какому-то делу?

— По дороге все расскажу.

— А на той неделе нельзя?

— Нет. Мне назначили на одиннадцать часов.

— Кто назначил? Ничего не пойму.

— Потом объясню. Как папа?

— Нормально. Но, по-моему, скучает. О чем-то все время думает.

У Любы кольнуло сердце. За эту сумасшедшую неделю гонки по кабинетам, которую приходилось еще совмещать и с уроками, она позвонила им всего дважды, да и то разговаривала только с Владиславом, а Игорю передавала привет. Неожиданно у нее вырвалось:

— Я сейчас приеду к вам, Ты когда будешь дома?

— Не скоро. Мы с Женей собрались в кино.

— С Женей? — обрадовалась за сына Люба. — Как она поживает?

— Прекрасно. Работает топ-менеджером в нефтяной компании.

— O! Молодец!

— Она говорит, что я дал ей возможность спокойно сделать карьеру. Иначе из нее получилась бы только хорошая жена.

— Не знаю, может, для тебя это был бы наилучший вариант…

— Ладно, мам, не будем развивать тему. До вечера!

— Хорошо, мы тебя подождем, — сказала и удивилась: как естественно она произнесла «мы». — Я пока ужин приготовлю. Продукты-то есть какие-нибудь?

— Курица мороженная и овощи.

— Ну и прекрасно. До вечера.

Игорь ее ждал. Это было заметно по всему: одежде, волосам, чисто выбритому лицу и парфюму, благоухающему в квартире. Выходит, Владик предупредил его. А она надеялась на сюрприз — хотелось застать врасплох и посмотреть на реакцию. Если обрадуется, значит… Господи, как затянулось ее счастливое детство!

Он взял из ее руки пакет с продуктами, помог снять куртку, наклонился к полке с обувью, достал тапочки, поставил перед ней. Его ухаживания были ей приятны, и в то же время они как бы подчеркивали, что она здесь гостья, причем не частая. Она и вправду давно не была в их бывшей квартире. Люба окинула взглядом прихожую — вроде бы все по-старому, но не было прежнего ощущения родного дома. Что-то ушло отсюда, и вернется ли?

На кухне, куда она сразу же прошла, царили порядок и чистота.

«На Владика не похоже, — подумала Люба, — видимо, Игорь постарался».

— Я Владику обещала курицу потушить… — вполголоса проронила она, открывая холодильник.

Почему ей трудно говорить и смотреть ему в глаза? Откуда это девичье смущение? Ах, да! Нелепая встреча у подъезда. Но перед ним она ни в чем не виновата. Они разведены. Они чужие люди. И уж если кому-то из них чувствовать вину, то только не ей. Не на этой ли кухне он признался, что у него есть любовница? И это еще до Стеллы!

Люба даже выпрямилась от этой мысли. Движения ее стали увереннее, а взгляд тверже.

— Тебе помочь? — глухим, сдавленным голосом спросил Игорь.

— Положи курицу в микроволновку на разморозку.

— На сколько минут?

— Минут на десять.

Люба вынула из пакета купленные специи, зелень, лимон, бисквитный рулет, хлеб.

— Вот, можешь нарезать рулет и хлеб, а я пока картошку почищу.

Краем глаза она видела, что Игорь суетится, стараясь все делать как можно аккуратнее и лучше.

— Разрежь, пожалуйста, курицу, — попросила Люба, поймав на себе его взгляд, — на шесть частей.

Они нечаянно столкнулись возле мойки: Любе надо было слить воду с картошки, а ему — сполоснуть руки после курицы. Отреагировали они по-разному: Люба, словно ужаленная, отстранилась, а он оставался неподвижным и даже, наоборот, чуть сдвинулся в ее сторону.

«Смешно на нас смотреть. Прямо, как мои семиклашки на школьном вечере. Что происходит? Или это только в моем воспаленном мозгу? Насочиняла сложностей на пустом месте. Нет, не повзрослеть, видно, мне никогда. Так и умру инфантильной дурой».

Она сложила на противень обжаренные куски курицы, нарезанный картофель и другие овощи, полила все это соусом и сунула в разогретую духовку.

— Все, теперь сорок минут можно отдыхать, — сказала Люба, снимая фартук.

Игорь поставил таймер на сорок минут и посмотрел ей прямо в глаза. Она ответила, как ей показалось, спокойным, непринужденным взглядом.

— Пойдем в комнату? — сказала она, потому что надо было что-то сказать. Нельзя же вот так, молча, в переглядки играть. Что они, на первом свидании, что ли?

— Пойдем, — ответил он, но с места не стронулся, продолжая пристально смотреть на нее.

Теперь его взгляд скользил по ее шее, плечам, груди. Она уже жалела, что надела на себя тонкий, обтягивающий свитерок.

«Соблазнять приперлась? Вот и получай! — не на шутку рассердилась она на себя, а заодно и на Игоря. — Что он во мне нашел? Талия расплылась, бедра тяжелые, ноги… Впрочем, ноги еще ничего».

Она шагнула к двери и почувствовала за спиной движение.

— Люба, — услышала она тихий, хриплый голос и сбивчивое дыхание.

Непроизвольно остановилась и тут же оказалась в его объятьях. Он стоял вплотную, обхватив руками ее плечи и уткнувшись лицом в ее затылок. Это длилось недолго. Люба шевельнулась, пытаясь высвободиться, но он не отпускал. Более того, властно развернул к себе и начал исступленно целовать. Она не сопротивлялась, да и не было сил для этого. Обмякшая, вялая, она позволила поднять себя на руки и отнести в комнату. Он уже не сдерживал себя, срывая одежду с себя, с нее, лихорадочно, неистово, стиснув зубы. Лишь потом, когда все было кончено и он благодарно осыпал ее легкими поцелуями, у него нашлись ласковые слова. А она молчала. Что это? Обычная опустошенность после взрыва страсти? Нет. Просто ей нечего сказать ему. Пусто. Эта пустота пугала ее. Ведь вольно или невольно, но она сама шла к сближению. Она желала его еще там, в Сергино. Она помнила его нечаянные объятья в темном коридоре после «конференции». Тогда ей очень хотелось продлить сладостный миг, чтобы чувствовать прикосновение Игоря, его запах, его силу.

Боже мой, из какой цепкой паутины противоречий, хрупкого стекла каприза, тонкой, рвущейся ткани настроения — из каких ненадежных и непредсказуемых субстанций состоит женская сущность! Кто может поручиться за ее удовлетворенность следующей минутой жизни? Где тот гарант, который с полной уверенностью скажет: «Эта женщина счастлива»? Покажите его!

Люба вдруг засобиралась домой. Ей во что бы то ни стало нужно уйти до прихода Владислава. Игорь потерянно топтался в коридоре, пока она, стараясь не смотреть на него, надевала куртку и туфли.

— Я позвоню, — коротко бросила она, не позволив ему даже поцелуя в щеку. — До свиданья.

Это было побегом. Но от кого? Скорее, от самой себя.

Через минуту, уже на улице, она пожалела, что была такой дикаркой. Как больно вспоминать его прощальный, по-собачьи преданный и оттого жалкий взгляд! Раньше он так не смотрел. Даже когда признавал себя виноватым, он нападал, защищаясь всеми правдами и неправдами. А сейчас взгляд беззащитный, раненый. «Дважды дура»! — в который раз она ругала себя за неумение жить, за необдуманность поступков, за все свое сумбурное, отданное во власть самоедства и романтических порывов существование.

Этой ночью она не могла уснуть — думала-гадала, как теперь быть, кто они сейчас друг другу: любовники, вновь муж и жена или случайные партнеры. Может, то, что произошло, еще ничего не значит? Во всяком случае, для него. Объяснить его сумасшедший порыв проще простого. У него давно не было женщины, а она вела себя вызывающе. Люба, как всегда, не щадила себя, приписывая себе несуществующие пороки и раздувая до невероятных размеров маленькие женские слабости. Одно было бесспорным и ясным как день — ее любовь. Она любила его еще сильнее, чем в молодости, наверное, еще и оттого, что к необъяснимому никем и ни в какие времена чувству любви добавилось чувство жалости, неизбывное и древнее, как мир, которое в большинстве случаев делает женщину женщиной — спасительницей, берегиней, милосердным ангелом.

— Начало октября, а теплынь почти летняя, — радовался Владислав хорошей погоде, на своем джипе он ехал с матерью в Сергино.

— И в самом деле, необычная осень, — согласилась Люба, думая о своем.

— Может, расскажешь, в чем там дело? Куда тебя вызывают к одиннадцати ноль-ноль?

— Следователь — на очную ставку с бывшим врачом дома для престарелых.

— На очную ставку? — присвистнул Владислав. — Это что-то новенькое. Наше семейство просто обложили следователи и преступные элементы. Не пойму, какое отношение ты имеешь…

— Самое прямое, Владик. Тебе лучше остановить машину, тогда я все по порядку расскажу. А то мало ли…

Владислав, недоуменно хмыкнув, остановился на обочине. Они вышли из машины и побрели к березовой рощице, что сиротливо прижалась к большому полю. Солнце ослепительно сверкало на розовато-белых стволах и голых ветках берез, скинувших почти всю листву и притаившихся теперь в ожидании первых холодов.

Люба, не вдаваясь в подробности, изложила сыну суть уголовного дела, по которому проходила как свидетель и потерпевшая. Он поначалу иронически посмеивался, но, услышав про бутылки с зажигательной смесью и пожар, замолчал, нахмурился. На его побелевшем лице заиграли желваки.

— Суки! Да я их раздавлю! Я…

— Владик, успокойся. С ними разберется суд.

— Суд? Что он может? Эти твари наверняка уже нашли себе дорогих адвокатов, вот увидишь! И судью тоже купят. Денег у них достаточно, если промышляли квартирами несколько лет. Выкрутятся.

— Если придать широкой огласке это дело, то не выкрутятся. Ты привлеки своих друзей-журналистов. Пусть напишут пару статей.

— Я это так не оставлю. Нет, тут статьями не обойтись. Надо в областную прокуратуру искать пути.

— Ну что мы с тобой раньше времени икру мечем? Сейчас приедем, поговорим со следователем и уже будем иметь представление об этом деле. А там посмотрим…

Они вернулись к машине и снова отправились в путь. Владислав долго молчал, видимо, никак не мог переварить сногсшибательную новость.

— Владик, — как можно мягче начала Люба. — У меня ведь еще одна сенсационная новость.

— Ну, мать, с тобой не соскучишься. Выкладывай свою сенсацию!

— В Сергино есть детский дом, и я…

— Это ты про Аню, что ли?

— А ты… откуда… кхм… — Люба от неожиданности поперхнулась, закашлялась.

— Бабуля под большим секретом слила информацию, — рассмеялся Владислав.

— Ох уж эта бабуля! Скоро этот секрет будет известен всей Москве.

— Ладно, мам, не переживай!

— Но как же мне не переживать? Если хочешь знать, твое мнение по этому поводу для меня самое главное. Я так боялась начать разговор…

— А что «мое мнение»? Мое мнение: надо брать.

— То есть? Ты не возражаешь?

— Насколько я знаю, спрашивать об этом уже поздно. Все документы ты оформила, и сейчас мы едем за ней. Так?

— Так, — упавшим голосом ответила Люба.

— Помнишь, в детстве я просил у тебя братика?

— Нет, не помню.

— Эх, учителка, ты моя бедная! Вечно я у тебя на задворках твоей педагогической души. А мне на самом деле хотелось брата. Да я и сейчас бы не отказался. А какая она, моя сестренка? — взглянул Владислав с добродушной улыбкой на мать.

— Не буду раньше времени ее описывать, чтобы у тебя не сложилось предубеждение, а то, не дай Бог, разочаруешься. Скоро сам увидишь.

— С нетерпением жду.

— Скажи, а папа тоже знает секрет полишинеля? — лукаво посмотрела Люба на сына.

— Что? A-а. В общих чертах.

— Да уж. Внучек от бабушки недалеко катится.

— Да ладно, мам. Все равно рано или поздно он бы узнал. Кстати, он встретил эту новость вполне лояльно.

— Ты хочешь сказать равнодушно?

— Нет, только не это. Он вообще неравнодушен к тебе. По-моему, снова переживает период молодой влюбленности.

— Владик! Зачем ты так?

— Прости, если обидел. Я не специально. Честное слово. Если тебя до сих пор интересует мое мнение, то мне бы очень хотелось, чтобы вы помирились.

— Мы и так помирились. Время и обстоятельства нас помирили. Но это еще не значит, что мы должны жить вместе.

— Почему?

— Ты сейчас рассуждаешь как маленький капризный ребенок, для которого мама и папа — неразделимое целое. Но мы не только мама и папа, понимаешь?

После паузы она спросила:

— Владик, а папа что-нибудь вспомнил?

— Говорит, что маячат пока еще неясные воспоминания, но ничего конкретного. Да его особо не расколешь на откровения.

— А врачи что говорят?

— Навыписывали кучу таблеток. Пока наблюдают, потом сеанс гипноза попробуют.

— А что слышно о Стелле? Кстати, ты признался отцу?

— Признался.

— И как он отнесся?

— Нормально.

— Что значит «нормально»?

— Нормально, и все. Мы не женщины, чтобы распускать нюни и перетирать по сто раз подробности.

— И все же, она его жена. Он любил ее до того момента, когда…

— Мам, закроем тему, ладно? Тем более что эта так называемая жена сейчас за решеткой и дает показания. Ведь ты ничего не знаешь…

— Чего я не знаю?

— Сенцов нарыл новые факты из жизни этой проходимки. Оказывается, до фирмы отца она работала секретаршей у одного алюминиевого босса в Сибири. В Москве у них свое представительство. В один прекрасный момент этот босс скончался прямо в кабинете, якобы от сердечного приступа. Скончался очень вовремя, оформив перед смертью завещание на Стеллу. Она не захотела ждать его естественной смерти, так как завещание было очень щедрым.

— Разве это доказано?

— Почти. Сенцов не раскрывает пока всех карт. А ты молодец, вовремя сообщила Сенцову о Стелле и ее масках-шоу. Он передал в ГИБДД сведения о машине и приметы этой суки, а сам с оперативниками помчался наперерез.

— Но ведь парик и толстые окуляры еще ничего не значат.

— Сенцову до фени этот маскарад, он ждал другую добычу. Знаешь, что у нее обнаружили в сумочке?

— Клофелин?

— А ты откуда знаешь? — разочарованно покосился на нее Владислав.

— Наугад сказала. Что, в самом деле клофелин?!

— Нет, другое лекарство со сложным названием, но действие почти такое же, даже сильнее.

— Выходит, она ехала убивать, — задумчиво произнесла Люба.

— Вот именно. Но в этот раз уже наверняка.

— Постой, а как она узнала? Ты ей сказал?

— Нет, конечно. И не бабушка. Похоже, она видела эту передачу, «Жди меня».

— Я не понимаю такую жестокость, — задумчиво обронила Люба.

— Да где нам понять?! У этой стервы гипертрофированная алчность, помноженная на стремление к единоличной власти и могуществу. Плюс извращенная любовь к собственному телу и здоровью. Меня ее ежедневные фитнес-истязания просто до бешенства доводили. А денежки-то она умело уводила из-под нашего носа. Ведь отец доверял ей заключение контрактов и всю бухгалтерию. При обыске из ее сейфа изъяли документацию на левую фирму, которую она организовала полгода назад. В нее уходили и деньги, и клиентура, и новые разработки. А помогал ей наш дизайнер, Макс. Она давно с ним спуталась, еще до исчезновения отца.

Всю оставшуюся дорогу Люба молчала.

Зинаида Егоровна встретила их с натянутой улыбкой, но вежливо. Присутствие Владислава помешало ей отыграться за прошлую обиду. Люба передала ей все необходимые документы и сказала, что вернется за Аней через пару часов.

К следователю она вошла ровно в одиннадцать. Он в общих чертах познакомил ее с ходом расследования уголовного дела, к которому было привлечено уже семь человек. Среди них были врач Норкина, директор Ощепков и племянник Ощепкова, бывший зэк Грошин, который как раз и бросил в номер гостиницы бутылки.

— Когда оперативники делали обыск в гараже Ощепкова, наткнулись на пустые бутылки из-под шампанского. Провели экспертизу, которая показала, что эти бутылки из одной партии с теми, что найдены на месте преступления. А потом и продавец магазина вспомнила, что Ощепковы брали два ящика шампанского на свадьбу дочери. Под неопровержимыми фактами он сломался, начал давать показания. А вот Норкина — крепкий орешек. Она все отрицает.

Любу вдруг осенило.

— Вы знаете, я случайно слышала, как Норкина угрожала какому-то старику, мол, отправит его в глухое место, в какой-то Васюнинский приют…

— Да-да, есть такой, но он для душевнобольных.

— А вдруг там уже есть какая-нибудь жертва Норкиной? Из тех, кто не поддался на ее уговоры отдать квартиру.

— Вполне может быть. И даже те, кто поддался. Диагноз — «старческий маразм», и концы в воду, то бишь в Васюнинский приют. Прекрасно, что вы это вспомнили. Я сегодня же проверю эту версию. А что за старик, которому она угрожала?

— Я его не видела, к сожалению, — соврала Люба. Ей не хотелось беспокоить Всеволода Петровича. К тому же, квартиру у него оттяпали другие.

На очной ставке Нинель Эдуардовна вела себя вызывающе. Презрительно кривя губы и окатывая Любу ледяными взглядами, она отрицала сам факт их разговора в своем кабинете. Было ясно, что голыми руками эту жабу не взять — слишком уж она была скользкой.

Когда ее увели, Люба облегченно вздохнула. Следователь, усмехнувшись, встал и открыл форточку:

— Ее парфюмерия долго не выветривается. Мне даже жена выговорила, мол, с кем ты там якшаешься — у тебя костюм насквозь пропитался духами.

— Если она все отрицает, то на каком основании ее арестовали? — спросила Люба, явно не горя желанием обсуждать «парфюмерию» Нинель.

— Ее задержали на основании показаний Ощепкова. Он раскололся и потащил за собой остальных. Норкина, по его словам, имела тридцать процентов от доходов, — он снова сел за стол. — Но мне нужны прямые улики и надежные свидетели. Почти все старики, у которых они отняли квартиры, поумирали. Двое, правда, живы, но они в тяжелом состоянии.

— Неужели в вашем городе столько одиноких стариков?

— Нет, конечно. В интернате — народ из разных мест: других городов, поселков, деревень. Кстати, Ощепков и компания не гнушались и деревенскими домами.

— Это значит, что им помогали представители власти?

— Естественно. У них были «свои» чиновники и «свой» нотариус. Хорошо отлаженный механизм отъема квартир. Со всеми фигурантами вы можете познакомиться на суде. Я думаю, к январю материалы следствия будут переданы в суд. А дело о покушении, скорее всего, выделят в особое производство.

Перед тем как возвращаться в Москву, решили втроем пообедать в местном ресторане. Аня поначалу сильно стеснялась, но остроумные шутки Владислава и ласковый тон Любы успокоили ее. Девочка смеялась над тем, как Владислав удачно изображал из себя неотесанного и сильно близорукого посетителя. Он читал меню и при этом специально коверкал названия блюд, придумывая новые — необычные и смешные. Например, вместо салата «Вешний», он читал: «Салат «Бешеный» — и тут же поправлялся, называя его «Зловещим». Закуска «Изящная» у него стала «Замазкой из ящика», коктейль «Кленовый нектар» — «Клёвым гектаром» и так далее. Аня заливалась колокольчиком, а Люба шикала на сына, вошедшего во вкус и не замечающего косых взглядов посетителей ресторана, правда, весьма малочисленных в это время суток. Но в душе у нее, что называется, цвела сирень и пели птицы. Такую эйфорию она испытала всего дважды — в дни их с Игорем свадьбы и рождения сына. Договорились, что Аня будет называть ее Любовь Антоновной, а Владислава — Владом или Владиком.

— В Москве у нас есть бабушка, моя мама. Скоро ты с ней познакомишься. А завтра мы пойдем в школу, — стараясь сдерживать счастливое возбуждение, говорила Люба, когда они уже ехали в машине.

Притихшая Аня с жадным любопытством смотрела на мелькавшие за окном деревушки, поля и перелески, а на Любины слова лишь кивала, очевидно не совсем вникая в их смысл. Чересчур много впечатлений пришлось на один день! А впереди еще Москва.

Там Аня была лишь однажды, в пятом классе, вместе с одноклассниками и воспитателем на новогодних каникулах. Из калейдоскопа ярких картинок — слишком ярких, чтобы быть реальностью, — она запомнила только елку в детском Доме творчества да спектакль в Театре кукол. Но и это было настоящим праздником, каких раньше в ее жизни не случалось.

Люба решила больше не отвлекать девочку от видов за окном. Таких путешествий у нее тоже еще не было. Пусть вдоволь насладится!

Мария Владимировна встретила их сдержанно, но гостеприимно. Усадила за стол, где красовались ее фирменные пироги и печенье. За чаем говорили о пустяках, вспоминали детские годы Владислава, а он отшучивался, изображая себя в детстве шпаной и лоботрясом. Бабушка даже рассердилась на него, мол, чего ты выдумываешь, оценки у тебя были хорошие и родителей ты слушался. Аня в этот раз лишь улыбалась, боязливо посматривая на строгую бабулю, как ее называл Владислав. Вскоре он уехал по делам, а Люба повела девочку в свою комнату. Здесь уже все было приготовлено к ее приезду — кровать, письменный стол, небольшой комод, полки для книг и всяких безделушек. Свою кровать с тумбочкой и платяным шкафом, поместившиеся в специальной нише, Люба заранее завесила шелковой тканью, так что получилось как бы две комнаты.

Аня расставила на полке свои учебники, в ящик стола сложила письменные принадлежности, а в комод — скромную одежонку: пару свитеров, которые, похоже, вязала сама из старой пряжи, джинсы и казенное белье. Как можно деликатнее Люба предложила ей прогуляться в ближайший универмаг. Не идти же завтра девочке в школу в своей морковной куртке и парусиновых кроссовках.

Большой универмаг с эскалаторами и ярко освещенными витринами бутиков ошеломил Аню. Она вертела головой, то и дело спотыкаясь и наталкиваясь на Любу, идущую чуть впереди. В бутике, где торговали всякой галантереей, в том числе пряжей, спицами, крючками и прочими вещами для рукоделия, Аня и вовсе растерялась. Она впилась глазами в полку, где аккуратными рядами были уложены мотки австралийской шерсти всех цветов и оттенков. Любе пришлось трижды позвать ее, чтобы оторвать от прилавка.

— Мы обязательно придем сюда в следующий раз, хорошо? А сейчас пошли в детский отдел, купим тебе куртку и туфли.

Ане еще ни разу не приходилось самой выбирать одежду, да еще из такого большого и красивого ассортимента. Когда Люба предложила ей примерить бежевую стеганую курточку, она была так очарована этим нарядом, что не хотела отходить от зеркала, поворачиваясь перед ним то одним боком, то другим. Но продавец принесла на выбор еще три куртки: нежно-голубую, бледно-розовую и красную, отороченную искусственным мехом. Люба чуть не расплакалась, глядя на то, как радуется Анюта, с каким благоговейным восторгом, осторожно просовывает руки в рукава розового чуда. Именно в розовой куртке она выглядела лучше всего. Это подтвердили и Люба, и продавец, и случайная покупательница, выбиравшая куртку для внучки.

— Вам завернуть? — спросила продавец.

Люба заметив, что Ане не хочется снимать куртку, ответила, что они пойдут так, и направилась к кассе.

Кроме куртки они купили красивые кожаные туфельки и немецкие кроссовки, а также фирменные джинсы и вишневый свитер-лапшу, очень гармонировавший с розовой курткой. Напоследок зашли в бутик с нижним бельем.

— Любовь Антоновна, — робко прошептала Аня. — Давайте больше не будем деньги тратить? У меня же есть белье. Нам его к первому сентября выдали. Новое.

— Хорошо, — решила поощрить рачительность девочки Люба. — Но новую юбку к свитеру купить обязательно надо. В чем ты завтра пойдешь?

Аня пожала плечами. Люба решительно взяла ее за руку и повела в отдел готового платья.

Аня попала в класс к Татьяне Федоровне, учителю математики и классному руководителю седьмого «В». Именно это и устраивало Любу, так как по опыту она знала: нельзя быть классным руководителем у собственного ребенка. Она переживала за девочку так сильно, что с трудом провела свои уроки. На большой перемене не выдержала — заглянула в кабинет, где занимался Анин класс. Там она застала Татьяну Федоровну, сидящую за одной партой с Аней. Остальные ребята ушли в столовую.

— Ну как дела? — спросила Люба.

— Беседуем, — ответила Татьяна Федоровна.

— Я помешала?

— Нет, что вы. Присаживайтесь, Любовь Антоновна. Сегодня у нас был новый материал, — начала Татьяна Федоровна и замялась. — В общем, Ане надо догонять ребят. Она мне сказала, что в Сергино учительница по математике часто болела…

— Да, я знаю, — огорчилась Люба. — Аня, а как вообще, школа тебе нравится?

— Нравится, — неуверенно ответила девочка и покраснела.

— Прошло всего три урока, — резонно заметила Татьяна Федоровна. — Я думаю, все станет на свои места. Привыкнет к классу и по предметам догонит. Ведь так?

Аня вновь смутилась и кивнула головой.

— А с кем ты сидишь? — не унималась Люба.

— С Мариной, — едва слышно пролепетала Аня.

— Я с Мариной Прониной ее посадила. Она в этом году без пары осталась. Они с подружкой поссорились…

— С Ирой Рушко?

— Да. Что-то они там не поделили.

Нельзя сказать, что Любе понравилась Анина соседка по парте. Но выбирать не приходилось.

— Ну, мы пойдем в столовую, Татьяна Федоровна?

— Да, да, идите, а я в учительскую загляну.

Люба с Аней вошли в просторную школьную столовую. Слева у окна Люба заметила девочек из Аниного класса. Марина сидела рядом с Яной Крольчевской, признанной красавицей среди семиклассниц. Увидев Аню, Марина что-то шепнула на ухо Яне, и девочки прыснули от смеха. Любу будто током ударило. «Ну, Татьяна Федоровна, спасибо, удружила! — мысленно негодовала Люба. — Сейчас же скажу, чтобы пересадила Аню». Они сели за отдельный столик, хотя еще пять минут назад Люба демократично хотела усадить девочку рядом с одноклассниками.

Следующий урок в седьмом «В» проводила Люба. С бьющимся у самого горла сердцем она вошла в класс.

— Здравствуйте. Садитесь. Кто сегодня дежурный? — автоматически произносила она привычные фразы, а глаза отмечали напряженную Анину позу, презрительные взгляды Марины, издевку на толстой физиономии Додикова, сидящего наискосок от Ани и чуть ли не пальцем показывающего на нее своему закадычному дружку и такому же шалопаю Грозных.

Внутри у Любы закипело так, что попадись ей сейчас под руку тот же Додиков, она бы огрела его указкой пониже спины без всяких раздумий. Но вслух почти спокойно произнесла:

— Запишите тему урока.

Надо сказать, что дисциплину держать она умела. Ученики побаивались не ее самое, а тех щекотливых моментов, когда ее гнев, чаще всего справедливый, выплескивался наружу не в виде громких криков и угроз, как бывает у многих учителей, а в форме сдержанной острой сатиры, попадающей в самую точку, и оттого больно задевающей.

В середине урока Люба закончила объяснение нового материала и объявила самостоятельную работу.

— Откройте тетради для самостоятельных работ. Поживее, Додиков! Не отнимай у класса драгоценное время. Записываем тему: «Какую подлость я бы не простил однокласснику?» Все записали? Итак, задание: во-первых, дать полный ответ на поставленный вопрос, используя причастия и деепричастные обороты; во-вторых, просклонять слово «благородство». Всем понятно задание? Оценка пойдет в журнал. Приступайте!

Люба подошла к доске и повторила задание в письменном виде. Ученики притихли в раздумьях. Люба всегда с интересом наблюдала за детьми во время самостоятельной работы. В эти минуты проявлялись истинные черты их характеров, так как улетучивалось все наносное, показное, ненастоящее. Она отошла к окну и посмотрела на Аню. Девочка явно волновалась, кусая кончик шариковой ручки и закатывая к потолку глаза. «Все хорошо. Ты справишься. Успокойся», — мысленно проговаривала Люба. Сейчас она была готова поверить даже в передачу мыслей на расстоянии, лишь бы у Ани все получилось. И вдруг она заметила, что девочка успокоилась. На ее лице мелькнуло счастливое озарение. Она склонилась над тетрадью и начала старательно записывать свои мысли.

Люба пошла между рядами, изредка заглядывая в тетради учеников. Возле Додикова она остановилась:

— Ребята, предупреждаю, если кто-то еще просклонял, как Додиков: «Что делать? — Благородство и Что делаю? — Благородство», я поставлю «кол».

Класс взорвался смехом. Смеялась и Аня. «Какая у нее красивая улыбка!» — порадовалась за нее Люба.

В субботу, сразу после занятий Люба повезла Аню в центр города. Они гуляли по Красной площади, Александровскому саду, Тверской.

Трепет и радостное волнение, с каким Аня разглядывала знакомые ей лишь по фотографиям здания, площади и памятники, вызвали в Любе забытые, лежащие где-то в глубинах памяти впечатления от первой своей поездки на Красную площадь. Ей было семь лет, она только что пошла в первый класс, и отец решил отметить это событие прогулкой по историческим местам. Она и раньше бывала с родителями в центре, но те поездки не запомнились — слишком мала и бестолкова она еще была. А теперь она как бы заново переживала вместе с Аней свой детский восторг от встречи с прекрасным. Удивительно, но, глядя на Москву Аниными глазами, она замечала многое, мимо чего раньше проходила равнодушно, слепо и суетно, и делала неожиданные открытия, наполнявшие душу светом и гордостью за свой народ и его культуру.

На следующий день Люба предложила побывать в Третьяковке. Она удивилась, когда девочка искренне обрадовалась этому предложению, захлопав в ладоши и подпрыгнув на месте.

— А кто тебе знаком из русских художников? — спросила Люба.

— Многие, — просто ответила Аня.

— Ну, например, — не отставала Люба.

— Например, Иван Шишкин. Алексей Саврасов, Михаил Нестеров, Василий Суриков, Михаил Врубель, Василий Поленов…

Любу поразило не только то, что девочка знает художников по именам, но и то, как естественно, как будто о своих близких, она говорит об этих давно ушедших и ставших историей людях. К тому же сердце дрогнуло от прозвучавшей, словно музыка, фамилии — Поленов.

— Откуда у тебя такие знания?

— У нас был учитель рисования, Петр Владимирович Селянин. Он уже старенький, не работает. А в пятом классе он вел у нас ИЗО и кружок рисования. Петр Владимирович нам рассказывал про передвижников, про других художников. А еще он показывал большие плакаты с репродукциями картин. Особенно мне нравились «Сватовство майора» Федотова и эта… как ее… «Кто без греха?» Поленова.

— А чем тебя привлекает картина Поленова? Она ведь еще по-другому называется, ты знаешь?

— Да. «Христос и грешница». Но «Кто без греха?» мне больше нравится. Там такой красивый Христос! У него доброе лицо, особенно глаза, с длинными-длинными ресницами. Он пожалел грешницу и спас ее. А то бы ее забили камнями.

— А у Федотова что тебе нравится?

— Как получилось платье у молодой купчихи. Прямо как настоящее — воздушное, прозрачное. А еще у Ивана Крамского, у «Неизвестной», бархатная шубка и перо на шляпке, тоже как настоящие.

— Это называют «передача материальности». А «Сватовство майора» и «Неизвестную» ты скоро увидишь «вживую».

— В Третьяковке? Классно! Я вспомнила! Нам же Петр Владимирович говорил, что она в Третьяковской галерее.

Люба не узнавала Аню. Вернее сказать, она узнавала ее все больше и больше. И все больше поражалась богатству и чистоте души этого маленького и хрупкого создания. Никакая грязь к ней не пристала, хотя навидалась всякого. Люба старалась больше не задавать ей никаких вопросов о детском доме. А девочка если и вспоминала о нем, то только хорошее.

Утром они вышли из подъезда и Люба остановилась как вкопанная — на лавочке у дома сидел Игорь. Он повернул к ним голову, мельком взглянул на Любу и с интересом уставился на Аню, которая, ни о чем не подозревая, прошла мимо.

— Аня! Постой! Подойди сюда, — позвала Люба.

Игорь встал и, переминаясь с ноги на ногу, пряча за спиной правую руку, чуть исподлобья смотрел на Любу.

— Так неожиданно с твоей стороны, — сказала Люба.

— Здравствуй, то есть здравствуйте!

В правой руке оказался букет роз. Он неловко подал его Любе.

— Спасибо. Мм, какой аромат!

— Это и есть Аня? — улыбнулся девочке Игорь.

— Знакомьтесь: это Аня, а это Игорь Алексеевич, отец Влада.

Аня смущенно протянула свою ладошку в ответ на протянутую руку Игоря.

— А я гулял. Погода чудесная. Ну и решил в ваши края завернуть. Не ожидал, что вы так рано выйдете из дома.

— Мы с Анютой собрались в Третьяковку.

— В картинную галерею?

— Да. А ты… — Люба хотела спросить, помнит ли он Третьяковку, в которой раньше бывал очень часто, но передумала.

— Владислав говорил мне, что я был завсегдатаем Третьяковки. Удивительное дело, не помню такого факта.

— Может, пойдешь с нами? — как-то вполне естественно спросила Люба.

— А что? Если вы меня приглашаете…

— Аня, ты не возражаешь? — посмотрела на девочку Люба.

— Нет, — улыбнулась и вновь смутилась Аня.

Игорь просиял такой обезоруживающей улыбкой, что все недавние Любины предрассудки канули в небытие.

Они уже целый час бродили по залам галереи. Любин взгляд рассеянно скользил по картинам, а в голове неотступно пульсировало одно и то же: «Скоро поленовский зал. Он должен вспомнить». Она до того наэлектризовала себя ожиданием какого-то чуда, что не заметила, как они очутились в этом самом зале.

— Смотрите! «Московский дворик»! — воскликнула Аня и, непроизвольно взяв Игоря за руку, повела его поближе к картине.

Люба замерла, боясь пропустить реакцию Игоря. Она пристально наблюдала за выражением его лица, но чуда, которого она так ждала, все не происходило. Он долго рассматривал каждую деталь картины, явно любуясь ею. Об этом говорили его прищуренные глаза, поглаживание подбородка, легкая блуждающая улыбка. Аня что-то говорила ему. Он кивал в ответ, неотрывно глядя на картину.

Нет, ничего необычного не случилось. Люба разочарованно сникла. Напряжение сменилось внезапной усталостью. Она присела на диван, весьма кстати оказавшийся в зале. Аня оглянулась, беспокойно ища глазами Любу, и, найдя, поспешила к ней:

— Любовь Антоновна! Давайте вместе на «Кто без греха?» смотреть, а?

— Помоги мне, — Люба подала ей руку, — а то, боюсь, не подняться будет. Устала.

Аня помогла ей встать и, взяв ее под руку, подвела к картине.

— Какой он все-таки красивый! — восхищенно вздохнула девочка и с надеждой посмотрела на Любу, мол, согласись же со мной, раздели мое восхищение.

— А ведь ты права, Анюта! — услышали они за спиной голос Игоря, незаметно приблизившегося к ним. — Он божественно красив, как и полагается Христу. Но только ли внешними чертами, как ты думаешь?

— Я думаю, — серьезно отвечала Аня, — что не только внешними. Его украшает доброта души.

Игорь и Люба невольно переглянулись. Игорь кашлянул и отвернулся, сделав вид, что переключил внимание на другую картину. Люба знала за ним эту особенность: на людях он боялся выказывать сильные движения души.

А девочка уже теребила его за рукав:

— Игорь Алексеевич! Посмотрите, какой огромный дядька сидит на маленьком ослике! Ему же тяжело!

— Кому, дядьке?

— Нет, ослику.

Она почувствовала подвох и внимательно взглянула на Игоря. В его глазах мелькнул озорной огонек. Аня недоверчиво улыбнулась и перевела взгляд на Любу. Та подмигнула ей и тихо рассмеялась.

— А не пойти ли нам вниз — отдохнуть и перекусить? Как дамы на это смотрят? — галантно поинтересовался Игорь.

Дамы не возражали. В кафе Аня без умолку щебетала, делясь своими впечатлениями от просмотра. Игорь изредка поддакивал или подтрунивал со свойственной ему внешней невозмутимостью. Аня, уже разгадав эту его черту, весело отвечала на шутки. А Люба молча прихлебывала кофе, с удовольствием наблюдая за тем, как непринужденно вела себя девочка и как искренне, даже как-то по-детски веселился Игорь.

Они решили, что за один день все залы не обойти и остальное посмотрят в следующее воскресенье. А сейчас просто возмутительно пропускать прогулку по Москве, особенно в такую чудную погоду.

В седьмом «В» назревали серьезные события. Такой вывод напрашивался сам по себе — эти перешептывания во время уроков, записки, мелькающие в руках у девочек, эти многозначительные ухмылки и переглядывание мальчишек, а на переменах класс и вовсе превращался в пчелиный улей. Сначала информация просочилась к Татьяне Федоровне, а потом, естественно, об этом узнала Люба. Тим, он же Тимофей Алтуфьев, верный рыцарь красавицы Яны Крольчевской, оказывает знаки внимания новенькой! И это на виду всего класса, да что там! На виду всей школы! Вчера, к примеру, подал ей в гардеробе куртку, а позавчера на уроке математики, когда Аня мучилась возле доски с иксами и игреками, подсказал решение задачи. Додиков, тайно и безнадежно вздыхавший о Крольчевской, злорадно прокомментировал, когда Аня возвращалась на свое место:

— Да-а, блин! Мне бы такого помощника. Я бы задачки щелкал, как семечки…

Аня покраснела, а Крольчевская фыркнула и демонстративно отвернулась. Эта сценка не ускользнула от Татьяны Федоровны и на перемене была в красках передана Любе. Люба выслушала, но реагировать не спешила. Да и как тут, спрашивается, реагировать? Дело это весьма деликатное, как бы дров не наломать со своими советами да предупреждениями. Люба решила подождать и понаблюдать за ситуацией. На уроке литературы в седьмом «В» Люба объявила, что сегодня они будут читать басни Крылова по ролям. Она вызовет к доске ученика, читающего текст от автора, а тот подберет остальных действующих лиц по своему усмотрению. Класс оживился, зашумел. Первой была басня «Стрекоза и муравей». Люба вызвала к доске Додикова. Вальяжный Додиков Дарственно окинул взглядом класс и выбрал на роль Муравья Тима Алтуфьева. Класс замер в ожидании. Подмигнув своему дружку Грозных, Додиков пригласил на роль Стрекозы Аню Перевалову. По классу прошел невнятный гул. Люба обратила внимание на Крольчевскую. Яна, поджав губы и растянув их в едва заметной улыбке, опустила глаза и слегка подтолкнула локтем свою соседку, некрасивую Лину Горелик. Лина в ответ тонко усмехнулась и, близоруко сощурившись, проводила взглядом Аню. «Тут что-то нечисто, — встревожилась Люба. — Крольчевская по-другому бы себя вела, если бы…» Додиков начал читать басню. Он шутовски жестикулировал, изо всех сил стараясь насмешить класс, но хихикал один лишь Грозных. Остальным было не до неуклюжих ужимок Додикова. Все смотрели на Тима и Аню. Смотрела на них и Люба. Высокий, голубоглазый брюнет Алтуфьев, над верхней губой у которого пробивались темные усы, рядом с хрупкой Аней казался этаким гвардейцем или, наоборот, бравым мушкетером из романа Дюма. С высоты своего роста он изредка поглядывал на Аню, но Люба никак не могла понять, что выражали его голубые с поволокой глаза. А Крольчевская капризно кривила маленький рот и сквозь стиснутые зубы что-то шептала меланхоличной Горелик. Басня кончилась, а вместе с ней и представление, разыгранное Додиковым, смысл которого был понятен всем, за исключением Любы и скорее всего Ани. На следующую басню «Квартет» в качестве автора Люба вызвала Крольчевскую. Яна, гордо неся красивую голову на лебединой шее, грациозно вышла к доске и бросила томный взгляд на Макса Друнова, соседа Тима:

— Макс, ты будешь Осел.

Едва затих общий смех, как Яна продолжила:

— А ты, Грозных, будешь Козел.

И снова дикое веселье. Люба тоже рассмеялась. Насчет Грозных было точное попадание. Но слов для Козла в басне не нашлось. Грозных вертелся вокруг своей оси и показывал кулак особо развеселившимся.

— Мартышкой будет Марина Пронина, а Соловьем — Ваня Пестриков.

Ребята читали басню, а Люба задумчиво посматривала то на Тима, то на Аню, то на Яну. Тим старался не смотреть на Яну, Аня простодушно смеялась, глядя на одноклассников, изображавших неудачных музыкантов, а Яна, скользя глазами по классу, как бы невзначай ненадолго останавливалась на Тиме.

На перемене Люба заметила, как Яна сунула Тиму записку. Тот зажал ее в кулаке, ничем не выдав их маленькой тайны. «Все ясно. Крольчевская и Алтуфьев плетут заговор. Жертвой стала Аня. Но зачем им это нужно? — страдала от своих догадок Люба. — Я знаю, что жестокости детям не занимать. Но это какая-то совсем уж бессмысленная жестокость. Что она им сделала? Неужели только потому, что сирота и что из провинции? Сегодня же поговорю с Аней. Только как начать такой разговор?»

Вечером она так и не смогла поговорить с Аней. Сначала девочка делала уроки, потом они с бабушкой изучали новый рисунок на круговых спицах — Мария Владимировна решила тряхнуть стариной, ведь когда-то она неплохо вязала. А ближе к ночи у Любы так разошлась ее «любимая» мигрень, что о серьезном разговоре и речи быть не могло. Пришлось отложить его на следующий день.

А на следующий день все и произошло. У Любы не было занятий, и она, проводив Аню в школу, занялась стиркой и уборкой. Мария Владимировна неважно себя чувствовала, поэтому не вставала с постели. Она поглаживала Мартина, который мирно спал, свернувшись калачиком рядом с ней, и наблюдала, как дочь стирает пыль с мебели. Внезапно она заговорила:

— Анюта мне вчера призналась, что ей нравится один мальчик из их класса. Она…

— Что? Она сама тебе сказала? А кто он? — резко спросила Люба, повернувшись к матери, и застыла с тряпкой в руке.

Мария Владимировна не ожидала такой бурной реакции от дочери:

— Да что ты всполошилась-то? Подумаешь, девчоночьи секреты. У кого их не было в тринадцать лет?

— Мама, тут дело не такое простое, как тебе кажется, — Люба села к матери на диван. — Видела я эти секреты во время урока. Похоже, о них знает весь класс, кроме самой Ани. Мне показалось, что ее вовлекли в какую-то грязную игру помимо ее воли. Над ней хотят посмеяться или на нее поспорили, понимаешь?

— Ой, батюшки святы, за что такая напасть, что она им сделала?

— Вот и я не знаю. Это поветрие такое нынче — «школьная дедовщина» называется. Как в армии. Над новичками да над слабыми издеваются, требуя денег, полного подчинения. Или делают это от скуки, ради развлечения, чтобы покрасоваться перед одноклассниками, вот, мол, какой я «крутой».

— Так что же получается — они и тебя не боятся?

— Мама! Они сейчас никого не боятся. Странно другое. Ведь я для них была авторитетом, с которым они считались. Так по крайней мере я до сих пор полагала. С учителями, которых они не уважают, обращаются нечеловечески.

— Господи боже мой! Раньше ты мне ничего такого не рассказывала.

— А зачем? Только расстраивать тебя лишний раз. Я и сейчас пожалела, что сказала, не сдержалась из-за Ани.

— Что же теперь делать, Люба?

— Пока не знаю. Мне еще не все ясно в этой истории.

— Бедняжка, она же влюбилась в этого парня…

— Она не назвала его?

— Нет. Я спросила ее, но вижу, что застеснялась, думаю, не буду девчонку пытать, сама потом расскажет.

— Ладно, пойду, белье развешаю. Машина, похоже, отключилась.

Люба развешивала на балконе белье, время от времени посматривая на парк. Он до сих пор был красив, хотя листва почти вся облетела. В серо-голубой дымке силуэты деревьев были слегка размыты, их ажурные кроны будто парили вместе с прозрачными облачками в поблекшем октябрьском небе. Почему так тоскливо на душе? Люба провела рукой по щеке и, перегнувшись через перила, посмотрела во двор. На скамейке возле подъезда сидела Аня и плакала. Люба в халате и тапочках выскочила из квартиры и, рискуя сломать ноги, помчалась по лестнице вниз.

— Анюта, что случилось? — спросила Люба, выбежав из подъезда. Она задохнулась от бега и предчувствия беды.

Аня подняла голову и посмотрела на нее заплаканными глазами. Это были не глаза, а средоточие невыразимой боли. Разве может так смотреть тринадцатилетний подросток? Наверное, может, если обида, которую ему нанесли, так тяжела и неподъемна, что падают в бессилье руки и весь мир вокруг кажется черным и колючим.

— Анечка, девочка моя, что с тобой? — Люба присела на скамейку и взяла Анину ладошку в свою.

— Ничего. Я ушла из школы, — едва слышно и сухо, словно шорох опавшей листвы, прозвучал Анин голос.

— То есть как «ушла»? — уже зная ответ, похолодевшими губами прошептала Люба.

— Совсем. Я туда больше не пойду, — все так же тихо, но твердо произнесла девочка.

— Так. Понятно. Нам лучше поговорить дома. Пойдем, — как можно мягче позвала Люба.

— Я лучше здесь посижу, — возразила Аня и упрямо уставилась в какую-то точку на асфальте.

— Анюта! Ты прости меня за легкомыслие. Если бы я знала, что это произойдет именно сегодня… Ведь я еще вчера вечером хотела с тобой поговорить на эту тему, но отложила разговор из-за мигрени. Вечно она не вовремя…

— На какую тему? — покосилась на Любу девочка.

— Может, все-таки дома поговорим? Ну что мы на улице будем такое обсуждать?

— Хорошо, — нехотя согласилась Аня и первой шагнула к подъезду.

Дома они закрылись на кухне. Люба включила чайник, достала из холодильника вчерашние котлеты, масло, сыр, вишневый джем.

— Нарежь, пожалуйста, батон, а я пока салат сделаю, — попросила Люба, чтобы хоть как-то отвлечь девочку от горьких дум.

Вдвоем они быстро управились и сели за стол. «Пусть сначала поест», — решила Люба и пододвинула к Ане тарелку с салатом. А сама, с трудом проглотив пару ломтиков огурца, отложила вилку — есть не хотелось. Она медленно пила чай и тихонько наблюдала поверх чашки за девочкой. Аня ковыряла вилкой котлету и отрешенно смотрела в окно.

— У тебя нет аппетита? — спросила Люба.

Девочка кивнула, переведя задумчивый взгляд на Любу. У той зачастило сердце, пропустив один удар.

— Аня, тебя обидел Алтуфьев? — без обиняков начала Люба разговор.

Аня вздрогнула, покраснела и опустила голову. Люба подождала какое-то время, но Аня молчала.

— Анюта, вот увидишь, тебе сразу легче станет, как только ты все выскажешь. Я по себе знаю. Что он тебе сказал, какую-нибудь гадость?

Аня кивнула и заплакала. Слезы градом текли из ее глаз, но сама она молчала, лишь иногда чуть слышно всхлипывала. Люба нагнулась к нижнему ящику стола, вынула оттуда чистую ситцевую салфетку и промокнула мокрое Анино лицо. Пришлось накапать в чашку валерьянки и уговорить ее выпить. Нет лучшего способа успокоить человека. Девочка и вправду вскоре успокоилась.

— И все же, Аня, нельзя прощать Алтуфьеву того, что он сделал. Если он будет чувствовать себя безнаказанным, значит, он еще раз совершит низость, и еще. И не только по отношению к тебе, поняла?

— Да, — еле слышно прошептала Аня.

— Когда это произошло, на большой перемене?

— Да.

— В столовой?

— На лестнице.

— На какой, на главной или черной?

— Возле физзала.

— Значит, на черной. Там, как правило, никого не бывает. Это он выбрал такое место?

— Да.

— Что он тебе сказал? Не стесняйся, Анюта, говори. Я многое слышала от своих учеников за тридцать лет. Меня ничем не удивить.

— Он… Он сначала сказал: «Я знаю, ты влюблена в меня». А потом показал мне «резинки» в разных упаковках и говорит: «Выбирай, какая больше нравится». И еще спросил: «Где ты предпочитаешь — в раздевалке или на чердаке?» Я сначала не поняла, а потом… Потом я хотела уйти, но он не отпускал. Зажал в углу и…

— Ну-ну, продолжай, не бойся.

— И говорит: «Чего ты строишь из себя недотрогу, сирота казанская? Думаешь, не знаю, чем вы, детдомовки, у себя там занимаетесь?» А потом предложил мне пятьдесят баксов. Я его толкнула и хотела убежать, тогда он схватил меня за руку и прямо в ухо прошипел: «Вякнешь хоть слово, покажу всем пленку, где ты на физру переодеваешься».

Люба вспомнила, что видела недавно семиклассников с видеокамерой. Выходит, все это может быть правдой, отвратительной, гнусной, не укладывающейся в рамки ее представлений об учениках, и все же правдой. В самом деле, она многое повидала на своем веку, но такого… Люба страдала так сильно, что у нее началась головная боль. Неужели для таких издевательств она привезла сюда девочку, и без того обделенную судьбой, беззащитную, слабую? Как она могла допустить такое? Почему не вмешалась сразу, как только заметила неладное? Люба даже тихо застонала — такой непереносимой была ее боль. Аня вдруг встала, подошла к Любе, прижалась к плечу, погладила по голове:

— Не переживайте из-за меня, ладно? Я придумала: в школу я больше не пойду, а стану работать. Дам объявление в газету и буду на заказ вязать. Я могу такие костюмы вязать, вы и не представляете…

— Погоди, Аня, что ты говоришь-то? Что ты придумала? Ведь тебе всего тринадцать — еще учиться и учиться. Какая работа? Нет! Я даже слышать не хочу. Вот что! Садись и будем вместе думать, садись, садись! На твоем месте я бы тоже убежала без оглядки оттуда, где меня обижают. Я представляю, каково тебе войти в класс и вновь увидеть этого подонка. А если предположить, что за тебя вступятся, что Алтуфьев будет наказан?

— Вы его потащите к директору?

— Хм. Значит, я, по-твоему, только на это способна?

— Не станете же вы с ним драться…

— Нет, конечно, хотя по морде бы дала с большим удовольствием. И это не исключено.

— Нет, я не хочу, чтобы вы марали об него руки. Все равно я в школу не пойду.

— А если мы поручим это дело Владу?

Аня встрепенулась, в ее глазах мелькнул интерес, но тут же погас.

— Он не захочет связываться с семиклассником, — неуверенно сказала она.

— По дороге в Сергино он мне говорил, как жалел в детстве о том, что у него нет братьев и сестер. А теперь у него есть ты, поняла? Разве ты ему не сестра? И разве он не обязан заступаться за тебя? Погоди-ка!

Люба пошла в прихожую, взяла с тумбочки свой сотовый и набрала номер Владислава.

— Владик! Здравствуй. Как дела? Нормально? А папа? Все так же? Спрашивал о нас? Почему бы ему не приехать к нам? В воскресенье, например. Ага. Я вот что звоню: ты сегодня сильно занят? Нет? Мы с Аней очень хотим поговорить с тобой. Да. Ладно. Ждем.

Люба вернулась на кухню. Аня испуганно зашептала:

— Любовь Антоновна, я Владу не буду рассказывать. Мне стыдно.

— Хорошо, хорошо. Я сама ему расскажу, не волнуйся, я постараюсь это сделать в деликатной форме. А ты в это время посидишь с бабушкой, ладно? А теперь иди, позови ее обедать.

Михаил Григорьевич Ложкин нервничал. Лабораторная работа в седьмом «В», к которой он так тщательно готовился, шла из рук вон плохо. Не помогало даже новое, сверкающее свежей краской, лабораторное оборудование. Ребята то и дело отвлекались: шушукались, смеялись, кидались записками. В конце урока учеников ждал очень эффектный опыт на специальном макете, который бы наглядно продемонстрировал действие изучаемого закона. Но и опыт, похоже, в этом хаосе будет смазан, не произведет должного впечатления. Учитель ходил по классу, делал замечания, возмущался, подсказывал, объяснял, угрожал двойками, но все было напрасно. На пятерку с работой справились лишь двое из класса — вдумчивая Лина Горелик и серьезная не по годам Аня Перевалова. Михаил Григорьевич похвалил девочек, не преминув поставить их в пример, после чего Марина Пронина громко фыркнула, а Додиков, как всегда, съехидничал: «Женщина должна быть либо красивой, либо умной». Грозных заржал, как будто прозвучала очень остроумная шутка, остальные не обратили на это внимание, так как каждый был занят своим делом.

За три минуты до звонка в класс вошел Владислав Чащин. Он едва заметно кивнул Ложкину, который ответил ему тем же.

— Внимание, ребята! У нас гость, Владислав Игоревич Чащин. У него небольшое заявление. Послушайте! — громче, чем обычно, произнес Михаил Григорьевич и отошел к окну.

— Я буду краток, — сдержанно начал Владислав, кашлянув и задержав пристальный взгляд на Тиме Алтуфьеве.

Алтуфьев побледнел и потупился. В классе наступила та вожделенная тишина, о которой так мечтал сегодня учитель физики.

— Я тоже учился в школе и помню многие неписаные законы, — продолжил Владислав, окидывая взглядом класс. — Один из них, особо популярный среди мужского населения, гласит примерно так: «Сила есть — ума не надо» или, как удачно выразился Крылов: «У сильного всегда бессильный виноват». Не скрою — на собственной шкуре испытал действие этого закона, и сам, увы, применял его в отношении своих противников. Но ни разу — против девчонок. Потому что в моем кругу, в отличие от присутствующих здесь вьюношей, незыблем был еще один неписанный закон — с девчонками не драться и силу свою на них не испытывать. Мы это считали западло! Прошу прощения за сленг, но лучше не скажешь. И в конце хочу предупредить — у меня черный пояс по каратэ, так что, если кому приспичит, — могу устроить спарринг. А вы, девчонки, обращайтесь, если что… Надеюсь, мы еще увидимся.

Не успел Владислав подойти к двери, как раздался ехидный голос Додикова:

— А вы черный пояс за спарринги с семиклассниками получили?

Грозных загоготал безумным смехом, но, увидев лицо Владислава, примолк.

— С семиклассниками, которые беззащитным девчонкам руки выкручивают в укромных местах, я справлюсь и без каратэ, — едва сдерживая гнев, медленно проговорил Владислав. — Просто размажу сопли на морде и дам хорошего пинка под зад, причем на виду у тех же девчонок. Как вам такое зрелище?

Он в упор посмотрел на Додикова, который не выдержав его взгляда, покраснел и потупился. Улыбнувшись самой очаровательной улыбкой, на какую был способен, Владислав вышел из класса.

Спустя четыре дня после разговора с Аней Люба шла по школьному коридору с кипой тетрадей в руках и классным журналом под мышкой. Она уже повернула направо, к учительской, как заметила в конце коридора стоящую возле окна Лину Горелик. Девочка кивнула ей и как будто сделала движение навстречу, но в нерешительности остановилась. Люба подошла к ней сама.

— Здравствуй, Лина! Ты что-то хотела сказать или мне показалось?

— Да, то есть нет. В общем… — замялась Лина, но Люба терпеливо ждала. — Любовь Антоновна, можно мне сесть с Аней?

— Пожалуйста, но почему ты меня спрашиваешь, а не Татьяну Федоровну?

— Я думала… Мне казалось, что вы не позволите Ане со мной дружить.

Люба задумчиво смотрела на девочку. Лина всегда отличалась не по годам развитым интеллектом. А характер ее был спрятан за семью замками, хотя главную его черту — независимость — Люба заметила давно. Лина никогда не шла на поводу ни у кого, даже у своей подруги Яны Крольчевской. Девочки дружили с первого класса, так как жили в одном доме и даже ходили в один детский сад. Но трудно было найти более не похожих друг на друга подруг, чем Лина и Яна. Яна — капризная красавица, избалованная родителями и повышенным вниманием одноклассников, вся на виду со своим тщеславием, стремлением к лидерству и ярким впечатлениям, ждущая от жизни только праздников, не терпящая рядом с собой конкуренток. Она и училась на пятерки только потому, что не хотела ни в чем уступать своей подруге Лине, которой учеба давалась легко в силу природного ума и воспитания. Лину растили мама и бабушка. Мама, редактор на телевидении, была занята с утра до вечера, поэтому главной в семье была бабушка. Педагог на пенсии, она отдавала всю свою нерастраченную любовь долгожданной внучке, появившейся на свет, когда ее маме было далеко за тридцать. Добрая, но требовательная, Софья Захаровна Горелик привила внучке любовь к книге и независимость мышления, умение отстаивать свою точку зрения и быть выше суетных мещанских интересов. Люба хорошо знала Линину бабушку, преподававшую много лет назад русский язык и литературу в их школе. Позже, когда Софья Захаровна была уже на пенсии и появлялась в школе из-за внучки, Люба, встретив ее в коридоре, обязательно беседовала с ней об учениках, школьной жизни, современных проблемах педагогики. Ей нравился живой, острый, парадоксальный язык старой женщины, ее не совсем обычные взгляды на жизнь, полное отсутствие бабьей тяги к сплетням, жалобам и лицемерному сочувствию.

— Вот что, Лина. Пойдем в мой кабинет и поговорим, — предложила Люба.

Они вошли в пустующий класс и сели друг против друга.

— Ты поссорилась с Яной? — напрямик спросила Люба.

— Я с ней не ссорилась. Просто мы… Мы давно уже не подруги.

— Когда ты это поняла?

— Давно. Еще в пятом классе.

— Почему же ты не рассталась с ней раньше?

— Я жалела ее.

— Ты ее жалела?!

Люба не ожидала услышать такое от семиклассницы. Впрочем, от Лины можно услышать и не это.

— Можно я задам тебе не очень приятный вопрос? Ты не обидишься?

— Нет, ведь вы уже как бы извинились за него.

— Лина, мне показалось, что на моем уроке, помнишь, где читали басни по ролям, ты была на стороне Крольчевской. Это так?

Лина опустила голову. На ее смуглом лице проступил едва заметный румянец. Люба поняла, что попала в самую точку, причем очень болезненную.

— Да, это так, — тихо ответила Лина и виновато посмотрела на свою учительницу.

— Может быть, я поступаю не вполне этично, расспрашивая тебя об этом… Но я сейчас не просто твой учитель. Для меня Аня, как родная дочь, понимаешь? Если бы ты знала, что она пережила из-за Алтуфьева…

— Я знаю.

— Откуда?

— Мы с Аней говорили об этом.

— Когда?

— Вчера после уроков.

Любу слегка задело, что Аня не рассказала ей об их разговоре с Линой. Она забыла, что и сама когда-то была не до конца откровенна с матерью, что и у нее были свои девчоночьи тайны, скрываемые от всех, кроме закадычной подружки. И все же мудрость педагога взяла верх над материнским эгоизмом.

— Я рада за тебя, Лина. И за Аню тоже, — просто сказала Люба. — Конечно, будет лучше, если вы сядете вместе. Мне кажется, что Пронина плохо относится к Ане…

— Да к кому она хорошо относится, эта подлипала и завистница? — резко спросила Лина. — Янка вечно уши развесит, слушая дифирамбы Прониной, а та потом ее же грязью обливает на ушко Жанке Сомовой. Я Крольчевской несколько раз говорила, чтобы не верила таким, как Пронина. А! Бесполезно!

— Мне кажется, они стоят друг друга — Пронина и Крольчевская.

— Да нет… — нехотя возразила Лина. — Янка дура, любит лесть. Ее хлебом не корми, лишь бы кто-то хвалил ее да по головке гладил. Она не может без этого и дня прожить. Ее так воспитали. Еще в детском садике она была королевой, единственной и неповторимой. Не подумайте, что я завидую…

— Я так не думаю. А ты разговаривала с ней на эту тему?

— Конечно. Много раз. Она сначала слушает, а потом начинает кричать: «Чего ты меня грузишь? Тоже воспитатель нашелся! Вы все от зависти полопались. С вашими фейсами помидорами на рынке торговать, вот вы и злитесь». Короче, я устала от нее. Пусть живет, как ей нравится.

— Лина, а кто придумал этот зловещий план?

— Насчет Алтуфьева?

— Да.

— Янка.

— А для чего? Ведь Алтуфьев влюблен в нее.

— Кх-м, — кашлянула Лина и покраснела. В этот раз густо, до корней волос.

— Погоди, я, кажется, догадалась сама. Яна решила расстаться с девственностью? Но и Алтуфьев в этом деле новичок?

— Да. Вы угадали.

— Господи, какая подлость и мерзость! Значит, Аню хотели использовать в качестве учебного пособия?

Люба даже встала и начала ходить по классу, чтобы выплеснуть распиравший ее гнев. Наконец успокоившись, она села и посмотрела на притихшую Лину.

— Лина, прости меня за несдержанность. Я надеюсь, что повод для таких разговоров больше не появится. Знаешь, в воскресенье мы снова собираемся в Третьяковку. Поедешь с нами?

— Можно. Хотя я там была несколько раз…

— Мне думается, что туда можно ходить всю жизнь. Но такие мысли приходят лишь с возрастом, — грустно улыбнулась Люба.

На большой перемене в учительской собралось человек десять. У Татьяны Федоровны был день рожденья, и она приготовила угощенье. Все сидели за большим столом, пили чай с тортом и разговаривали о быстротечности жизни. Вдруг дверь распахнулась и стремительно вошла Нина Николаевна, учительница химии, женщина несколько эксцентричная, с визгливым голосом. Она остановилась посреди учительской и, подбоченясь, крикнула:

— Дожили, господа! Приехали, дальше некуда!

— Что случилось? — спросила Татьяна Федоровна.

— Иду мимо черной лестницы, а в закутке, где уборщицы тряпки свои держат, Алтуфьев с Крольчевской целуются.

— Ну-у, Нина Николаевна, «удивили»! Да они на дискотеке еще не то вытворяют, — с ироничной улыбкой сказала учительница биологии Скворцова.

— Я что-то не пойму — вам все равно, что ли? Семиклассники скоро сексом под всеми лестницами будут заниматься, а мы спокойно чаи распивать?

— Нина Николаевна, садитесь, я вам чаю налила, — пригласила Татьяна Федоровна. — А родителей Крольчевской я уже вызвала в школу.

— Нет, вы как хотите, а я не могу успокоиться, — садясь за стол, продолжала возмущаться Нина Николаевна.

— Боже мой, святая наивность! — хохотнула Скворцова. — Вот если бы вы, Нина Николаевна, под лестницей застукали, к примеру, меня с Михаилом Григорьевичем, вот была бы сенсация.

— Это верно, — поддакнул Михаил Григорьевич, чуть не подавившись тортом.

— Я вчера записку в раздевалке с полу подобрал, — подключился к разговору физрук Лопасов. — Нина Николаевна, вам лучше уши чем-нибудь прикрыть, а то как бы чего…

— Ну, и что там, не томите! — Скворцова от нетерпенья подалась вперед.

— Текст такой: «Ленка, ты уже трахаешься или еще целиной нераспаханной ходишь?»

Скворцова захохотала так, что задребезжали ложки на тарелочках с тортом. Нина Николаевна, закатив глаза, издавала невнятные междометия и махала руками, а Михаил Григорьевич крякнул и покраснел. Люба, молчавшая до сих пор, поинтересовалась:

— А в каком классе вы проводили урок?

— В девятом «А».

— Уж не Воропаевой ли Елене вопросик адресован? — блеснула глазами энергичная Скворцова.

— Может, и Воропаевой, — пожал плечами Лопасов. — Интересно другое: кто написал эту записку? И вообще…

— Вот именно! Вообще! Если посмотреть на это явление в целом, то жить не хочется, — мрачно изрек трудовик Колбасенко.

— Ой-ой-ой! — ирония Скворцовой перешла в ядовитый сарказм. — Давайте устроим коллективный суицид, а в предсмертной записке напишем: «В нашей смерти просим винить сексуальную революцию в седьмых классах». Дурдом!

— Да вы не поняли, Наталья Леонидовна! — одернул Скворцову трудовик. — Я имел в виду, что нас, в нашем возрасте, списывать пора на пенсию, в утильсырье. Если кто-то из семиклассников узнает, что мы все еще занимаемся любовью, нас засмеют.

— Это как посмотреть, Илья Сергеевич, — не согласилась Скворцова. — Если вы только о сексе говорите, так сказать, не в контексте любви, то надо смотреть на него как на спорт. Держи себя в хорошей спортивной форме — и никакой возраст не помеха. Занимайся этим хоть до ста лет. Кстати, сейчас импотентов среди молодежи гораздо больше, чем среди, как вы выразились, «утильсырья».

— Ну пошли-поехали! — проворчала Нина Николаевна. — Туда же, куда и ученики. Ваша бы воля, Наталья Леонидовна, так вы бы еще один физзал оборудовали, для этого вида спорта. Зачем же ютиться под лестницами, давайте, вперед — и флаг вам в руки!

— Но нельзя же закрывать глаза на их сексуальную озабоченность! — возмутился Колбасенко. — Надо что-то делать! Получается, что мы, педагоги и наставники, абсолютно беспомощны в жизненно важных вопросах и не умеем направить их на путь истинный. Только и можем талдычить новый материал и ставить двойки.

— А я согласна с Ильей Сергеичем. Мамонты и динозавры нам имя. Если смотреть с колокольни наших учеников, — вздохнула Татьяна Федоровна.

— Вот это вы и скажите родителям Крольчевской, — сострил Михаил Григорьевич.

— Я бы нашла, что им сказать, — серьезно сказала Люба. — Когда они должны прийти?

— Придет скорее один отец, завтра после занятий, — ответила Татьяна Федоровна.

— Еще бы! — фыркнула Нина Николаевна. — Разве мадам Крольчевская соизволит снизойти до какой-то там школы? Эта крутая бизнесвумен в евро оценивает свое время, не иначе.

— Что же эта крутизна в обычной школе держит свое чадо? Денег жалко на частную гимназию? — поднял кустистые брови Колбасенко.

— Да что вы! — махнула рукой Татьяна Федоровна. — Мать два года воюет с ней из-за этого. Ведь дочь ей имидж ломает своим упрямством. Как же! В ее кругу все по Англиям да Америкам, а эта уперлась — не пойду в другую школу, и все тут! В Алтуфьеве все дело.

— Да-а. Любовь. Высокое чувство, — мечтательно произнес Колбасенко. — Ради него Крольчевская, можно сказать, в декабристки подалась. А мы ее склоняем на все падежи…

— Не торопитесь поднимать их на пьедестал, — сухо возразила Люба. — Знали бы вы всю подноготную этой любви…

Прозвенел звонок. Все зашевелились, вставая и направляясь к двери. Нина Николаевна, взяв Любу за локоть, удержала ее в учительской:

— Любовь Антоновна, не знаю, что вы имели в виду, говоря про «подноготную любви», но я сегодня на уроке заметила, как Крольчевская шушукалась с Прониной, а та бросала записки Додикову. Этот Додиков буквально не дает покоя Ане с Линой Горелик. Девочки сейчас пересели на средний ряд, как раз перед Додиковым с Грозных…

— Я знаю. Ну, и что он вытворяет?

— У него ведь язык без костей. Мелет всякое. Я прислушалась — боже мой! Настоящие издевательства! Просто изощренный тип. И не дурак. Речь с виду гладкая, безобидная, но вдуматься — завуалированная похабщина. Бессовестный тип!

— Совесть для таких, как Додиков, — пустой звук. Ладно, спасибо за информацию, Нина Николаевна. Пойдемте, а то опаздываем на урок.

Люба вошла в кабинет. Седьмой «В», секунду назад представлявший собой нечто вроде стадиона во время футбольного матча за кубок Европы, моментально затих. Все встали, приветствуя учителя. Люба поздоровалась, отметив про себя, что поза Додикова и весь его вид вызывают в ней отвращение. «Спокойно, — одернула она себя. — Он всего лишь ребенок, испорченный, наглый, но ребенок. Надо попытаться хоть что-то сделать для него. Не может такого быть, чтобы уроки нравственности проходили бесследно. Должно же хоть что-то остаться в его душе!» Вслух она произнесла:

— Сегодня поговорим о подлости.

Класс загудел. Все с интересом уставились на учительницу.

— Да, да. Я не оговорилась. Вот ваши тетради для самостоятельных работ. Оценки я уже выставила в журнал. Вы можете полюбоваться на них на перемене. А я кое-что выписала для себя из ваших тетрадей, на память, так сказать. Об этом и пойдет речь.

Люба увидела кривую усмешку Додикова и, не отрывая от него глаз, медленно процитировала:

— Один ученик написал: «Я бы не простил своему однокашнику предательства. Совершая предательство, человек убивает свою честь».

Люба подошла к доске, взяла мел и красивым почерком написала на доске последнюю фразу: «Совершая предательство, человек убивает свою честь».

— Сказано хорошо, — она вновь посмотрела на Додикова, лицо которого пошло красными пятнами, — придраться не к чему. Было бы еще прекраснее, если бы этот ученик и в жизни берег свою честь, не убивая ее на каждом шагу. — После паузы она продолжила: — А вот из другой тетради: «Я никогда не прощу обман. Обманывая друга, этот одноклассник постепенно превращается в вонючего скунса».

Класс грохнул от дружного смеха. Смеялась и Люба. Когда все более-менее успокоились, Люба прочитала еще одну выдержку из ученической тетради: «Мне не нравится в моей подруге одна подлая черта. Это — стремление любой ценой быть первой. Она живет по принципу французских королей: разделяй и властвуй! Натравливая одноклассников друг на друга, она чувствует себя королевой, облеченной неограниченной властью. У нее, как у королевы, есть верные вассалы, служанки, лакеи, стражи и комнатные собачки. Обидно, что все они — мои одноклассники».

В классе наступила такая тишина, что явственно стал слышен шум улицы. Люба закрыла свою тетрадь с выдержками из ученических работ и села за стол. Она хотела сделать запись в журнале, но тут произошло непредвиденное. Яна Крольчевская, вся в слезах, вскочила со стула и, с трудом сдерживая рыдания, выбежала из класса. Люба посмотрела на Лину. Та сидела с опущенной головой, сжавшись словно пружина, нервно теребя угол тетради. Аня, бледная, взволнованная, искоса посматривала на Лину и что-то шептала ей, чуть шевеля губами. Остальные постепенно приходили в себя от шока — задвигались, зашептались. Алтуфьев исподлобья смотрел на Любу, но, поймав ее взгляд, потупился.

— Тимофей, ты можешь выйти и поговорить с Яной, — спокойно сказала Люба, хотя испытывала к нему по-прежнему гадливое чувство.

Алтуфьев отреагировал совсем не так, как она ожидала. Он пожал плечами, выпятив нижнюю губу и делая равнодушный вид, а потом лениво процедил:

— Чего я там забыл?

Теперь удивилась Люба. Она сидела как пораженная громом, пока с места не встал Додиков. Он вежливо спросил, показывая для чего-то свой сотовый телефон:

— Любовь Антоновна, можно выйти? Мне ключи от квартиры должны принести, я забыл сегодня.

— Пожалуйста, — растерянно произнесла Люба и проводила его задумчивым взглядом. Потом как бы очнулась:

— А теперь запишите тему урока, — она встала из-за стола и подошла к доске.

Всю вторую половину урока шло объяснение нового материала.

Вечером все трое сидели возле телевизора — шла десятая серия захватывающего триллера. Мария Владимировна, не отрываясь от экрана, размачивала свои непременные сухарики в чашке с чаем. Аня с Мартином на руках, вжавшись в угол кресла и полуоткрыв от страха рот, следила за действиями главного героя. А Люба все время отвлекалась на воспоминания о сегодняшнем происшествии на уроке. Ее выбило из колеи неадекватное, как она считала, поведение Алтуфьева.

«Что могло произойти? Почему он так отреагировал? Струсил? Внезапно охладел? Или я ничего уже не понимаю в современных отношениях между влюбленными?» Она посмотрела на экран, пытаясь вникнуть в сюжет, но он был так лихо закручен, что не прощал ни малейшего к себе пренебрежения. Плюнув на киношные страсти, она вновь окунулась в размышления: «А имела ли я моральное право вслух читать откровенные признания учеников? Разумеется, я делала это в педагогических целях. И многого добилась. Но не ранила ли я их души мимоходом? Не сотворила ли я сама подлость в отношении, например, Лины? Или той же Яны, разоблачив ее в глазах возлюбленного? Ах ты господи! Что теперь делать? Мне, похоже, не уснуть сегодня». Она встала и пошла на кухню. Там на подоконнике стоял телефонный аппарат. Люба набрала номер Татьяны Федоровны:

— Алло, добрый вечер, Татьяна Федоровна! Извините за поздний звонок. Вы не могли бы дать мне номер Лины Горелик? Нет, ничего. Просто мне надо кое-что уточнить. Да. Записала. Спасибо. До свидания.

Она посидела еще какое-то время в нерешительности, а потом все же набрала номер Лины. Ответила Софья Захаровна:

— Я слушаю.

— Добрый вечер. Это Любовь Антоновна. Извините, что беспокою вечером.

— Ничего страшного. Мне, например, умные мысли приходят только под вечер. Шучу. Как ваши дела, Любовь Антоновна?

— Спасибо. Дела неважные.

— Вот как? Личные или по работе?

— По работе. Собственно поэтому и звоню. Мне надо переговорить с Линой. Она дома?

— Дома. Смотрит десятую серию. Но я позову ее.

— Нет, нет. Пусть досмотрит, а потом сама перезвонит. Хорошо?

— Хорошо. Но в чем все-таки дело? Может, вам нужен совет выжившей из ума пенсионерки?

— Я ценю ваш юмор, Софья Захаровна, и с удовольствием бы посоветовалась с вами.

— Так смелее же! Говорите, что стряслось? Линка что-нибудь выкинула? С нее станется. Слишком взрослая стала, как я погляжу.

— Нет, ваша Лина — замечательный человек. Мне бы у нее поучиться прямоте и смелости.

— Это она может. Это сколько угодно. Но, знаете, дорогая Любовь Антоновна, иногда надо бы и меру знать. Быть во всем и всегда принципиальной дурой — значит впадать в другую крайность. Критикуя ближних, мы порой не видим леса за деревьями. То бишь не замечаем хорошего, что составляет, как правило, суть человека, за мелкими недостатками, которыми каждый из нас напичкан по горло. А во-вторых, забываем о бревне в собственном глазу. Вот вам моя, так сказать, деревообрабатывающая философия.

Люба тихонько смеялась. Софья Захаровна на том конце провода тоже посмеивалась.

— Софья Захаровна, спасибо вам за ложку меда…

— Вряд ли это спасет вашу бочку дегтя, я думаю. А вот и Лина. Триллер, слава Богу, закончился.

— Алло, — услышала Люба Линин голос.

— Добрый вечер, Лина.

— Добрый вечер, — насторожилась девочка.

— Тебе удобно говорить? Никто не мешает?

— Нет, бабушка ушла.

— Лина, я весь вечер переживала, а теперь решила позвонить и попросить прощения. Ты простишь меня?

— За что?

— За то, что произошло на уроке.

— Но-о… Я не понимаю…

— Я не имела права читать вслух то, что вы написали.

— Да, я не ожидала… Но, мне кажется, лучше так, чем никак. Должна же она, наконец, уразуметь, что нельзя жить одними интригами, что существуют такие понятия, как честность, искренность и доброта. Поэтому вы зря просите у меня прощения, Любовь Антоновна. Все было правильно.

— Спасибо. Лина, мне не дает покоя еще одно. Почему так странно повел себя Тим?

— Странно? По-моему, наоборот. Это уже все давно засекли, кроме Янки. Ему надоело быть верным вассалом. На побегушках. Как Пьеро у Мальвины.

— А не слишком ли это жестоко?

— Но это на самом деле так. Ведь вы всего не знаете. Видели бы эту пару на дискотеке или в кино. Только и слышишь: «Тим, подай! Тим, принеси! Тим, замолчи! Тим, не прикалывайся!» И так далее. А ее патологическая ревность! Как будто старая склочная жена отчитывает своего мужа. Кошмар!

— Ну, если это так, то его можно понять.

— Еще бы!

— Тогда зачем эти свидания под лестницей?

— A-а. Это ее инициатива. Слишком уж она инициативная. Не ценит свою внешность. Да и вообще. Девчонка должна иметь хоть какую-то гордость.

— А может, все это потому, что она по-настоящему любит Алтуфьева?

— Возможно, — вздохнула Лина. — Вот поэтому мне ее жаль.

— Тебе ее жаль за то, что она без ума влюблена?

— Нет, не поэтому. Просто… Нельзя так пресмыкаться и в то же время идти по чужим трупам.

— Ой, Лина, — не выдержав, рассмеялась Люба. — За словом в карман ты не полезешь.

— Мне и бабушка то же говорит.

— Ладно. Буду надеяться, что этот урок не пройдет для нее даром.

— Я тоже надеюсь.

— Ну, до свиданья, Лина.

— До свиданья.

В субботу они готовились к приему гостей: Лины и ее бабушки. Мария Владимировна пекла свой фирменный пирог с рыбой. Аня пылесосила ковер и мягкую мебель. А Люба бегала в ближайший гастроном за конфетами и фруктами.

Ровно в пять прозвенел дверной звонок. Встречать гостей пошли вчетвером — Мартин побежал первым. Лина, сияющая, с букетом сиреневых гвоздик, в белой куртке, отороченной мехом, и красной вязаной шапочке, выглядела снегурочкой. Софья Захаровна, близоруко щурясь сквозь сильные очки, осторожно переступила порог и подала Любе коробку с тортом. В такие моменты, когда люди впервые появляются в незнакомом доме, обычно присутствует некоторая неловкость и даже натянутость. Но это был не тот случай. Софья Захаровна, казалось, могла мгновенно освоиться даже на приеме у английской королевы. Ее искрометные, слегка грубоватые шутки наполнили атмосферу дома радостью праздника. Всем сразу стало легко и комфортно. Вскоре Мария Владимировна закрылась в Любиной комнате, так как не успела переодеться до прихода гостей. Люба с Софьей Захаровной прошли на кухню, а девочки остались в большой комнате.

— У нас тоже кошка живет, — сказала Лина, взяв на руки Мартина и гладя его.

— А как ее зовут? — спросила Аня, садясь на диван рядом с Линой.

— У нее три имени.

— Как это? — удивилась Аня.

— Мама ее зовет Мэри, я — Марусей, а бабушка — Марфусей. Хотя у бабушки это зависит от настроения. Если Маруся, к примеру, порвет штору или еще что-нибудь натворит, то она превращается в Марго или Мурлындию, а если ластится к бабушке, мурлычет и урчит, то становится Мусей или Мисюсь.

— Мы тоже Мартина по всякому зовем, правда, Мартин? — погладила кота Аня. — Например, Мартюней или, если бабушка сердится, то называет его Мартыном.

А на кухне шел свой разговор.

— У вас нет аллергии на сигаретный дым? — спросила Софья Захаровна.

— Нет, а что? — не поняла Люба, полностью сосредоточившись на разрезании рыбного пирога.

— Тогда я закурю?

— Ах, да, конечно! Вот пепельница.

— А может, все-таки мне на площадку выйти?

— Да что вы, Софья Захаровна! У нас, кроме Мартина, мужчин нет. Так что даже приятно иной раз подышать дымком.

— Боюсь, что мужчин я вам не смогу заменить, — с лукавой усмешкой заметила старая женщина.

— Ой! Сморозила глупость, и ведь ни в одном глазу! Простите меня. Это все из-за пирога — боюсь поломать. Верхняя корка очень тонкая…

— Да, пирог выглядит весьма аппетитно. А мы все худеем. Про пироги совсем забыли — как их и едят, с какого боку.

— Интересно, а кто же худеет-то? Лина — стройная, у вас тоже ничего лишнего. Линина мама?

— С моей стариковской точки зрения, и у нее нет лишнего, но ей виднее. Насмотрится в своей студии на моделей да на молоденьких ведущих и начинает комплексовать.

— А я непонятно с чего похудела за два месяца, да так капитально, что все юбки и брюки сваливаются с меня. Хоть весь гардероб обновляй.

— Но причина-то, я думаю, вам все же известна?

— Честно говоря, да. Вам Лина, наверное, кое-что рассказывала? В школе многие в курсе моей истории.

— Вы про мужа?

— Да, — Люба отложила нож и села за стол напротив Софьи Захаровны. — Я никому не жаловалась на судьбу, разве что маме да Татьяне Федоровне, но и то, как говорится, показывала лишь верхушку айсберга. А пережила такое…

— Понимаю. Извините за вопрос: почему вы не вместе? Мне кажется, что сейчас вы оба заслужили, чтобы начать все с начала.

— Все оказалось сложнее. Вначале, когда ехала за ним в Сергино, думала, что вот он — момент истины. Встретимся и уже никогда не расстанемся. Я была готова, словно львица, горло перегрызть любому, кто бы встал на моем пути. Да. Такой воинственной я была поначалу. Но, увы…

— Жизнь всегда богаче наших дум о ней. Вот и моя дочь кукует одна уже девять лет. Линке четыре года было, когда ее отец собрал чемодан и ушел, сказав на прощанье: «Останемся друзьями». Он режиссер, мотался по стране, дома бывал проездом, а потом исчез навсегда. Все бы ничего, но Лина была уже достаточно большой и все понимала. Когда этот мерзавец стоял в дверях и произносил прощальную фразу, его дочь кинулась ему на шею и закричала: «Папочка, не уходи. Ведь мы тебя любим…» — голос Софьи Захаровны предательски дрогнул, повысившись на полтона. Она закашлялась и с силой раздавила в пепельнице потухшую сигарету. Люба вздохнула и слегка покачала головой.

— Никогда не забуду ее ручонки, — тихо произнесла Софья Захаровна после паузы. — Она так крепко держалась за его шею, что ему пришлось приложить силу, чтобы отодрать ее от себя. Как будто деревце с корнем вырвал…

— Они больше не виделись?

— Нет. Лина не простила его. Он через два года вдруг объявился. Пришел с цветами и шампанским. Как на праздник. Но через полчаса ретировался, так как говорить было не о чем, к тому же Лина убежала в свою комнату и спряталась за шкафом.

— Вот вы где! — к ним зашла Мария Владимировна. — Люба, что же ты гостью на кухне держишь? Давай сюда пирог. Пошли за стол!

После чаепития Аня включила магнитофон с танцевальной музыкой в стиле диско, и девочки начали танцевать. Обе хорошо чувствовали ритм и мелодию, обе были длинноногие и изящные, почти одного роста, одна — темноволосая, смуглая, другая — белокожая со светлыми волосами. Смотреть на них было одно удовольствие. Женщины сидели вокруг «танцевальной площадки» и любовались на юных танцовщиц. А они, вдохновленные неподдельным вниманием и одобрением старших, разошлись не на шутку. Аня сменила кассету — зазвучала индийская мелодия из популярного кинофильма. Лина принесла из прихожей бабушкин шелковый платок, повязала его вокруг бедер, а Аня надела Любину соломенную шляпу. Теперь они не просто танцевали, а разыгрывали настоящий спектакль о сильной, но несчастной любви. Зрители восторженно аплодировали и кричали «браво».

— Ну, хватит, наплясались вдоволь, молодцы! Отдохните немного, — сказала Софья Захаровна, когда музыка кончилась. — Альбом, что ли, полистайте с фотографиями.

— У меня есть старинный альбом. Мне его подарила Серафима Григорьевна. Хочешь посмотреть? — спросила Аня Лину.

— Старинный? А из какого века?

— Там есть фотографии из девятнадцатого века, но в основном из двадцатого.

— Давай посмотрим.

— Пойду-ка я поставлю чайник, — сказала Мария Владимировна и пошла на кухню.

— И в самом деле, давайте еще по чашке выпьем. Я забыла о конфетах. Лина, тебе нравится «Вечерний звон» с лесным орехом? — спросила Люба и резко поднялась с кресла.

— Я к шоколаду равнодушна, — Лина оторвалась от альбома, взглянула на Любу и громко вскрикнула.

Люба с гримасой боли на побелевшем лице, держась одной рукой за сердце, медленно опускалась в кресло.

Люба лежала на кровати и слабым голосом извинялась:

— Испортила вам вечер. Так замечательно девочки танцевали…

— Прекратите, Любовь Антоновна! Вам нельзя много говорить, — с добродушной строгостью возразила Софья Захаровна, сидевшая на стуле напротив кровати. — Все было хорошо. Чудесно, что девочки подружились. А вам надо серьезно заняться своим организмом.

— Вот я о том же, — закивала расстроенная Мария Владимировна. — Чтобы в понедельник шла к кардиологу, поняла? Слышала, что врач со скорой сказал? Немедленно сделать кардиограмму.

— Ладно, мама. Сделаю. Анюта, что ты приуныла? Все уже позади…

Аня стояла за спиной Марии Владимировны, положив руки на спинку стула. Ее лицо, и без того бледное, осунулось, под глазами легли темные круги, на щеках блестели полоски от высохших слез.

— Анечка, подойди ко мне, — позвала Люба.

Девочка нерешительно приблизилась к кровати, присела на корточки в изголовье. Люба провела рукой по ее волосам:

— Какая ты у меня талантливая!

Девочка всхлипнула, спрятала лицо в ладони.

Софья Захаровна встала, подняла Аню за предплечья, прижала к себе:

— Мария Владимировна, у вас есть валерьянка или пустырник?

— Есть, есть. Я сейчас.

Лина тоже подошла к Ане, но проявлять сочувствие в этом возрасте трудно, поэтому она ограничилась приглашением:

— Ань, ты завтра придешь к нам? Я тебя с Марусей познакомлю.

— Конечно придет, — ответила за Аню Софья Захаровна. — Любовь Антоновна, вы не возражаете?

— Зачем же мне возражать? Наоборот, я — за.

— Ну, вот и прекрасно. Придется нам плюнуть на диету и испечь кекс с изюмом. Да, Лина?

— Ура! Наконец-то! Знаешь, какая вкуснятина? — дотронулась до Аниной руки Лина.

Аня улыбнулась и посмотрела на Любу, а та как будто звала ее взглядом. Девочка подошла к кровати и присела на краешек, рядом с Любой. Софья Захаровна незаметно подтолкнула Лину к двери. В коридоре она, приложив палец к губам, махнула Марии Владимировне, мол, не надо никакой валерьянки. Втроем они зашли в большую комнату и сели за стол.

На следующий день с утра пораньше примчался Владислав. Мария Владимировна втайне от Любы рассказала ему о сердечном приступе и, хотя сделала это весьма осторожно, не драматизируя обстоятельств, напугала внука основательно. Люба растрогалась, глядя на взволнованное лицо сына, вихрем залетевшего в комнату. Она не успевала отвечать на его вопросы: «Мам, ты как? Тебе лучше? Что сказал врач?». Значит, не все потеряно, подумалось ей, душа у парня проснулась. Видно, и ей нужно было время, чтобы вырасти и стать чуткой к чужой боли.

— Ты хоть завтракал сегодня? А то пойдем чаю попьем с пирогами, — ласково потрепала она сына за плечо.

— Бабушкиными? Да никак с рыбой? Это мы завсегда, это мы с превеликим нашим удовольствием. Правда, Аня? — улыбнулся он стоявшей в сторонке девочке. Аня засмеялась, и словно солнцем осветило комнату.

Ах, как славно посидеть за чайным столом с самыми любимыми, самыми родными и ненаглядными людьми! И почему редки эти минуты? Подумаешь, делов-то — собраться всем вместе под родительской крышей, тут и повода особого не надо, ан нет! Не выходит. Дела, видите ли, заботы душат, прохода не дают. Ни вздохнуть, как говорится, ни… Или просто настроение не то: сборная проиграла, машину стукнули, начальник обругал… Да мало ли причин у современного — нервного, затюканного прогрессом, предприимчивого, рвущего на ходу подметки — человека для того, чтобы нажать кнопку на мобильнике и с холодной ленцой пробубнить: «Извини, сегодня не могу, давай как-нибудь в другой раз».

Они пили чай, ели вкусную бабушкину стряпню и неспешно разговаривали обо всем на свете. Бабушка снова вспоминала детство, но в этот раз свое собственное. Аня и Владислав с интересом слушали ее, а Люба была немного рассеянна. Один вопрос мешал наслаждаться семейной беседой, но задать его сыну при всех она не решалась. Когда наконец собралась, ее опередила Мария Владимировна:

— Владик, а папа чем занят? Как у него дела?

— Как вам сказать? Вроде есть положительные сдвиги. Кое-что он начинает вспоминать и даже не кое-что, а много чего вспомнил…

— Ну слава богу! Значит, в скором времени совсем выздоровеет, — заключила бабушка.

— Тут не все так просто. Понимаете, нет системы. Воспоминания отрывочные, кусками. Иногда я вижу, что он сидит, мучается, как будто из черной дыры пытается вытащить свое прошлое…

— А врачи что говорят?

— На время ссылаются. Мол, со временем все восстановится. А профессор Насонов рассказал такой случай из практики. Потеряла память девушка во время разбойного нападения на их квартиру. Она упала в тяжелый, продолжительный обморок в тот миг, когда бандит поднял руку на ее мать, а перед этим он уже сильным ударом свалил с ног отца. Так вот, профессор пошел на жесткий эксперимент. Он инсценировал подобное нападение на глазах у этой девушки. Новое потрясение возымело положительный эффект. Девушка все вспомнила.

— Клин клином, значит, — задумчиво прокомментировала бабушка.

— Подобный случай описан в книге Ефремова, — вспомнила Люба.

— Ну, не знаю… Уж больно безжалостно по отношению к этой бедняжке. Это ж сколько она натерпелась, несчастная? — покачала головой Мария Владимировна.

— Да, я тоже так думаю, — согласилась Люба.

— А разве все эти таблетки и капельницы лучше? У человека вместо крови какой-то коктейль по жилам течет, — скептически хмыкнул Владислав. — Отец уже десять упаковок выпил, а курс лечения еще до середины не дошел.

— И то верно, — поддакнула Мария Владимировна.

— Не хочешь ли ты сказать, что над отцом будут проводить эксперимент? — насторожилась Люба.

— Нет, ни о чем подобном пока речи не идет, — успокоил ее сын.

— Пока? Значит, это не исключено?

— Мам, тебе вредно волноваться! Уверяю тебя, что без нашего разрешения ничего делать не будут. Поняла?

— Поняла.

— Кстати. Твое здоровье меня волнует не меньше, чем отцовское. Бабушка говорит, что тебе надо пройти срочное обследование.

— Надо, конечно… — нехотя согласилась Люба.

— Та-ак, начинается. «У меня уроки, у меня то, се». Нет уж! Завтра к восьми ноль-ноль я подъезжаю и веду тебя в поликлинику. Все! Никаких возражений! Хочешь, я сейчас же позвоню домой завучу и все объясню?

— Я сама позвоню.

— Честное слово?

— Клянусь.

— Всеми пятерками твоих учеников?

— И двойками тоже.

— Нет, так дело не пойдет. Аня, ты как считаешь: можно такой клятве верить?

— Можно, — рассмеялась Аня.

— Это почему?

— Двойка тоже оценка, — резонно заметила Аня.

— Вот так! Аня права. Пара мне дается большей кровью, чем пятерка. Пятерку я ставлю с легким сердцем, а из-за двойки переживаю.

— Ладно. Уговорили, — поднял ладони Владислав.

— Охо-хо! Юмористы вы мои, доморощенные! — вздохнула бабушка, убирая со стола посуду.

Результаты обследования показали начало серьезной болезни.

— Первый звонок вам был, Любовь Антоновна, — взглянул на Любу поверх очков врач-кардиолог.

— И что теперь? Как жить? — удрученно спросила Люба.

— Без стрессов, — улыбнулся врач.

— Это невозможно. Я же учитель.

— Придется подумать о смене профессии.

— Это тоже невозможно. Я не могу бросить своих семиклассников посреди года.

— А как у вас с юмором?

— С юмором? Да вроде нормально.

— Вот и прекрасно. Смотрите на все с юмором, не впадайте в панику по пустякам, и, я думаю, учебный год доработаете, а там видно будет. Через полгода повторим обследование.

Домой она пошла пешком. Ее взгляд свободно скользил по стенам домов, деревьям, пешеходам, не задерживаясь ни на чем подолгу, а мысли плавно перетекали одна в другую: «Ноябрь, а снега до сих пор еще не было. Какой необыкновенный год! Так тепло, будто бабье лето никак не закончится. Даже трава на газонах кое-где зеленая. Что бы это значило? Как там Игорь? Его, наверное, уже тошнит от лекарств. Надо мне самой поговорить с этим профессором. Пусть не выдумывает никаких экспериментов. Что он им, кролик? Сейчас приду и позвоню Игорю. Нет, по телефону я не увижу его глаз. А вот и станция метро. Пять остановок — и я на месте».

Игорь встретил ее сдержанно. Похоже, он ничего не знал о ее болезни. Она десять раз предупредила Владислава, чтобы тот не проговорился. Значит, сын сдержал слово.

— Пришла узнать, как идут твои дела, — спокойно сказала Люба.

«Странно. Куда пропала моя девичья застенчивость? — подумала она и не преминула подколоть себя. — Должно быть, я стою на краю могилы, и это дает мне право быть циничной».

— Дела идут… — неопределенно ответил Игорь.

— Чем занимаешься? — поинтересовалась она.

— Да разным… — так же уклончиво ответил он.

— Чаем напоишь?

— Да, конечно. На кухне или…

— На кухне.

Они прошли на кухню. Люба на правах гостьи уселась за стол, а Игорь засуетился по хозяйству. Он нарезал ветчину, сыр, достал масло.

— Тебе чай со сливками или с лимоном?

— Со сливками.

Он поставил перед ней чашку с чаем и сел напротив. Люба была голодна, так как утром ничего не ела. Она с удовольствием съела два бутерброда с нежной ветчиной.

— Ты, наверное, голодная? У нас есть пельмени. Давай сварю?

— Спасибо. Поздно спросил. Я наелась.

— Извини, я только сейчас допер, что ты с работы.

— Ничего. Все нормально.

Они помолчали. Игорь помешивал ложкой остывший чай, но так и не притронулся к нему.

— О чем ты думаешь? — неожиданно вырвалось у Любы.

— Я?

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, но она так и не поняла, о чем он сейчас думает. Его взгляд говорил о многом и ни о чем конкретно. «Напустил туману. Старается скрыть свои чувства, — догадалась Люба. — В прошлый раз обжегся, сейчас осторожничает. Я во всем виновата, Золушка престарелая. Удрала сломя голову. Как еще туфлю впопыхах не оставила на лестнице?»

— А я до сих пор под впечатлением от Третьяковки, — со скупыми нотками радости прозвучал его голос.

— Да? И что тебе больше всего не дает покоя?

— Не дает покоя? — улыбнулся Игорь. — А ведь ты права. Не дает покоя. Две недели прошло, а перед глазами поленовские пейзажи как живые стоят. Боюсь выдать пошлость, но сдержаться не могу: нет ничего сильнее искусства.

— А любовь?

— Любовь? — растерялся Игорь.

— Разве она не сильнее?

— Любовь приходит и уходит…

— А искусство вечно? Где-то я уже слышала подобное. По-моему, в фильме «В бой идут одни старики». Ты помнишь этот фильм?

Игорь задумался. Его лицо отразило мучительные попытки вспомнить. Любе стало жаль его.

— Игорь, ты сегодня был на улице?

— Нет. Книги читал. Так увлекся, что…

— Может, пойдем, прогуляемся?

— Пойдем. Сейчас я переоденусь.

Они шли по осеннему парку, пустынному, притихшему.

— Послушай, какая тишина! Притаилось все, зиму ждет, — сказал Игорь, взмахнув рукой.

— Несмотря на почти летнее тепло, — заметила Люба.

— Это обманчивое тепло. Завтра могут ударить холода. Взгляни на закат. Кроваво-красный.

— Раньше бы ты сказал: киноварь или кармин.

— Киноварь? Специальный термин?

— Ну да. У красного цвета много синонимов. К примеру, у поэтов девятнадцатого столетия красное это «багрец» или «пурпур». У Волошина часто встречается алый цвет.

— Волошин. Что-то знакомое…

— Хочешь, прочту небольшое стихотворение?

— Прочти.

Люба собралась с мыслями, а потом тихо начала:

Закат сиял улыбкой алой.

Париж тонул в лиловой мгле.

В порыве грусти день усталый

Прижал свой лоб к сырой земле.

И вечер медленно расправил

Над миром сизое крыло…

И кто-то горсть камней расплавил

И кинул в жидкое стекло.

Река линялыми шелками

Качала белый пароход.

И праздник был на лоне вод…

— «Река линялыми шелками…» Надо же! — пробормотал Игорь, уйдя в свои мысли.

— Неужели… — оборвала фразу Люба.

— Ты хотела спросить: неужели я ничего не помню?

— Игорь, это было одно из твоих любимых стихотворений! Ты мне не раз читал его в таком же парке. Господи! — в отчаянии вскрикнула она и встала напротив него. — Да что же это? Почему? Почему так произошло? Это несправедливо! За что мы наказаны? За какие грехи? Я больше не могу…

Она плакала навзрыд, стуча кулаками ему по груди. Это была истерика. Игорь схватил ее за запястья и с силой притянул к себе, затем крепко обнял, прижав ладонью ее голову к своему плечу. Так они стояли, пока она не успокоилась. А потом долго шли и молчали. Когда вышли из парка, Игорь заговорил, отчужденно, с интонацией горечи и сожаления:

— Люба, меня давно мучает вопрос. Скажи, почему ты согласилась на такой унизительный расклад? Я, значит, с этой… в шикарном особняке, сын в огромной трехкомнатной квартире, а ты с матерью — в двухкомнатной «хрущобе»? Ты что, не могла потребовать свою часть имущества?

— Нет, не могла, — ответила Люба, удивленная таким поворотом его мыслей. — Я предпочла уйти от… В общем, сейчас это не имеет никакого значения.

— Между прочим, этот Александр — настоящий мужик. Так мне показалось. Ты была бы с ним счастлива…

— Возможно. Погоди… Я не успеваю за твоими мыслями. Что на тебя напало?

Игорь достал сигареты, закурил.

— Да-а. Хорош! Стишки, значит, читал? О высоком? Мудила!

— Игорь! Ты чего?

— Ничего! Получается, я там, с этой… в бассейне плескался, у камина стишки читал, а ты…

— Игорь, прекрати! Я не хочу это слышать!

— Нет, отчего же? Ты послушай. Исповедь заблудшей овцы. Ведь это мне мешает жить, пойми! Я вдруг осознал, что такое совесть. Не по-книжному, не с чужого голоса, а собственной кожей, сердцем, всем, что болит и даже во сне не отпускает, царапает, зудит. После того как мне отшибло память, я понял, что к чему в этой жизни. Ты прости. Мне сейчас лучше одному побыть. Я пойду. Увидимся!

Он повернулся и быстро зашагал вдоль улицы, Люба долго смотрела ему вслед, затем вздохнула и направилась к станции метро.

Был первый день каникул. Люба проводила Аню, которая вместе с одноклассниками собралась в кино на широко разрекламированный блок-бастер, и сидела теперь в своей комнате за письменным столом. Перед ней лежал чистый лист бумаги. Она сочиняла это письмо всю ночь, повторяя каждое предложение по несколько раз, поэтому выучила его наизусть. Теперь оставалось перенести на бумагу и отправить адресату. Но утро, как известно, почти всегда мудренее вечера. Теперь она сомневалась, надо ли писать и тем более отправлять. А вдруг ее предчувствия обманны? Вдруг ему все это покажется бабьим бредом? И вообще. Он, наверное, охладел к ней, а охладевшего мужчину подобные письма пушкинской Татьяны только раздражают. Вот так всегда! Всю жизнь она была подвержена душевным колебаниям. Как, должно быть, счастливы люди, уверенные в себе. Как легко идут они по жизни, не тратя время на ненужные сомнения!

Люба взяла шариковую ручку и ровным учительским почерком, но от волнения делая помарки, начала писать:

Здравствуй, Игорь!

Мне проще высказать это в письме, чем в разговоре с тобой. В твоем присутствии я теряюсь, горожу глупости, веду себя как не подобает «взрослой женщине». Вполне возможно, что это письмо расставит все точки, и нас уже не будут тяготить недомолвки и недопонимание. Как здорово, когда все ясно и просто между людьми! По своей привычке скрывать истинные чувства я и сейчас могла бы сдержаться, обойтись без лирического вступления, а всего тремя-пятью фразами выразить главное, ради чего я взялась за перо. Но вдруг решила сказать все как есть. Будь что будет!

Когда я увидела тебя по телевизору, первой мыслью было: слава Богу, он жив! Именно об этом я мечтала все эти семь месяцев после твоего исчезновения. А потом возникло непреодолимое желание увидеть, пожалеть, приласкать, прижать к себе, как малое неразумное дитя, обиженное злыми людьми. Но реальная жизнь не терпит излишних эмоций — это не театр и не кино. Мы встретились, и все было, как было. Ты это помнишь. В те дни в интернате я пережила многое — от унижений и разочарований до едва сдерживаемого порыва поцеловать тебя, раствориться в тебе, улететь с тобой в «горние выси» чувственного блаженства.

Да, я любила тебя. Любила всегда, даже в горькие моменты предательства и лжи. Вряд ли твои чувства были такими же. Из двоих один всегда любит сильнее. Но это не упрек. Это данность, и тут ничего не поделаешь. Я никогда не была одинокой с того момента, как встретила тебя. Даже в минуты отчаяния и депрессии я знала, что ты есть. Я говорила с тобой, сидя в пустой квартире, я продолжала советоваться с тобой, выбирая в магазине домашний халат… Нет, это не сумасшествие. Ты — часть меня. Духовно и органически, всеми клетками ты пророс во мне так прочно, что изъять тебя невозможно. Не делать же операцию! В последние дни я потеряла надежду. Ты это видел в парке. Со мной случилась истерика. Я испугалась, что ты никогда не вспомнишь меня. Особенно обидно, если не вспомнишь меня молодой, наивной девочкой, тающей от твоих прикосновений, внимающей каждому твоему слову и верящей тебе безоглядно. А как ты читал стихи! Тютчев, Волошин… Благодаря тебе, я — филолог по образованию! — научилась слышать волшебную мелодию поэзии, понимать ее сокровенный смысл. Может быть, оттого, что ты читал эти стихи в осеннем парке, я по-иному воспринимала и природу, и поэзию. Благодарю тебя за это, хотя и несколько запоздало.

Нет, без упреков не обойтись! Иначе получается чересчур умильно. Помнишь, как ты в столовой говорил о двух своих жизнях? Ты дважды забыл меня, и от этого скорбит душа. Первый раз это было в той жизни, второй — в этой. Не слишком ли много для меня одной? Другая бы не простила и одного раза. Ладно. Высказалась, и вроде легче. Теперь я подошла к главному. Я хочу предоставить тебе еще один шанс. Впрочем, это шанс и для меня. В молодости у нас была одна «мечта-идея». Живя в общежитии, мы на все лады строили планы похода в одно очень живописное место — с палаткой, котелком и прочей амуницией. Разработали маршрут, купили все необходимое, но жизнь все повернула по-своему. Так наша мечта и не сбылась. Об этом знаем лишь мы с тобой. Поэтому бесполезно расспрашивать сына и бабушку. Я буду ждать тебя ТАМ в течение двух дней. Ты найдешь меня или на берегу, или в гостинице. Если нам не суждено встретиться, вечером второго дня я вернусь на электричке домой. Письмо тебе передадут Аня с Линой сегодня, около четырех часов. В это время я буду в поезде. Все. До встречи. Л.

Люба перечитала письмо, исправила ошибки и вложила его в конверт. На конверте сделала надпись: «И. Чащину, лично».

Люба устроилась в одноместном номере со всеми удобствами. Деньги у нее были — их дал Владислав «на лекарства», как она попросила, — поэтому не стала скупиться и стеснять себя ненужным соседством. Сейчас ей было не до праздных разговоров о погоде и местных достопримечательностях. Утром, тщательно наведя макияж и уложив волосы, она пошла в кафе позавтракать. По дороге предупредила администратора, что, по всей вероятности, муж немного опоздает, так что, если появится в ее отсутствие, пусть знает — она здесь. Администратор, миловидная шатенка лет тридцати, понимающе улыбнулась и пообещала все сделать.

Люба сидела в небольшом кафе и задумчиво потягивала кофе из маленькой чашки. Ее приятно удивил — реклама не обманула — хорошо поставленный сервис. Без сучка и задоринки, мягко и ненавязчиво ее обслужили и оставили в одиночестве. Но на душе скребли кошки. Зачем она придумала такой хитроумный план? Только ли для того, чтобы попробовать восстановить его память? «Я, как профессор Насонов, сделала Игоря подопытным кроликом, — безжалостно разоблачала она себя. — Мало того, я преследую свои корыстные цели». На нее навалились непонятная тоска и усталость. Она уныло смотрела в окно на блеклый пейзаж поздней осени. Уже ударили первые морозы, но снега по-прежнему не было. Стояла редкая для осени погода, сухая, морозная, солнечная. Трава на лужайках поникла, поблескивая подтаявшим на солнце инеем. Красновато-коричневые ветки берез чуть колыхались от ветра, прилетающего сюда с реки, уже ослабевшего, растратившего на своем пути силу.

От скуки она принялась рассматривать сидящих за столиками. Справа сидела семья: муж, жена и дочка лет шести. Девочка была модно подстрижена и одета в бирюзовый комбинезон с ярко-желтой шерстяной кофточкой. «Надо Анютке тоже что-нибудь яркое прикупить», — подумала Люба. Она посмотрела влево и наткнулась на внимательный взгляд седого мужчины в сером твидовом пиджаке и черной водолазке. Заметив ее спокойный и равнодушный взгляд, он опустил глаза в свою кофейную чашку.

«Надо позвонить маме, узнать, как там они», — встрепенулась Люба. Она достала из сумочки, лежащей на столе, сотовый телефон, нажала кнопки:

— Але, мама? Как у вас дела? У меня все хорошо. Анюта еще спит? Встала? Нет, нет. Все нормально. Я же говорила тебе: следователь снова вызывает всех свидетелей. У них нет выходных. Да. Мама, позови Аню. Хорошо. Буду звонить. Да, принимаю, конечно. Все, которые прописал врач. Прекрасно себя чувствую. Дышу воздухом. Гуляю. Ладно. Где Аня? Анюта? Здравствуй, доченька!

Она и сама не могла понять, как у нее вырвалось «доченька». Но это прозвучало так естественно, что девочка восприняла это обращение как само собой разумеющееся. Ее голосок переливался колокольчиком, то звенел, то переходил на нежные грудные нотки. Люба слушала, а внутри все пело. И куда только подевалась скука? Аня пересказывала ей свои впечатления о фильме. Но самое главное она приберегла напоследок:

— Знаешь (они договорились, что будут на «ты»), а мне один мальчик купил мороженое. Пломбир. Я его ела-ела, а оно тает и тает. Пришлось Лине дать, чтобы с другого боку слизывала, а то бы все джинсы испачкала…

— А как его зовут, этого мальчика? — как можно осторожнее спросила Люба.

— А! Димка Гусаков. Они с Данилом Берсеневым сидели за нами и всю дорогу прикалывались.

— Они что, не давали вам смотреть кино?

— Да нет! Просто они очень реагировали на всякие улетные спецэффекты.

— Понятно. Ты сегодня чем думаешь заняться?

— Я пообещала Лине связать шарф к ее шапочке. А то она ходит в каком-то ошейнике.

— Аня, а письмо вы в каком часу отдали Игорю Алексеевичу?

— В начале пятого. А что?

— Нет, ничего. Ну ладно, мы с тобой наговорили на целую кучу денег.

— Ой, я забыла!

— Ну все, пока. Вечером я еще позвоню.

— Пока. Целую.

Люба отключила аппарат, а в голове долго еще музыкой звучало: «Пока. Целую».

Люба шла по-над берегом Оки. Серое, с темно-синим, холодным отливом полотно реки было подернуто мелкой рябью. То пологий, то вздымавшийся небольшими холмами берег плавно повторял все ее изгибы. У самой кромки, где было совсем мелко, блестел тонкий ледок, сквозь который торчали стебли травы. В небольших заводях лед был более крепкий, и Люба, спустившись вниз к одной из них, попробовала ногой его крепость, а потом шагнула, чтобы сломить три стебля камыша, манящего к себе коричневым бархатом соцветий. Румяная от холода, она шла по узкой тропинке, что вилась в гору между редким кустарником, как вдруг услышала откуда-то сбоку:

— Не слишком ли легко вы одеты для такой погоды? Синоптики снег обещают.

Люба вздрогнула, повернулась и увидела седого мужчину из кафе. Откуда он взялся? Словно из-под земли материализовался.

— Я вас напугал? Покорнейше прошу меня извинить, — сказал он и сделал шаг в ее сторону.

— Да нет, ничего, — пробормотала Люба и быстро зашагала дальше по тропке.

— И все же вы напуганы, — услышала она за спиной.

Люба резко остановилась и неприязненно спросила:

— Что вам от меня нужно?

Мужчина остановился, поднял руки и с дружелюбной улыбкой ответил:

— Все-все! Ухожу обратно к реке. Не дай бог, подумаете, что перед вами маньяк. Встретимся в гостинице. Всего доброго! — Он повернулся и пошел в противоположную сторону, к реке.

Люба хмыкнула и поспешила на открытую вершину холма.

«Вот ведь влипла, ненормальная! Сейчас не сезон. Народу здесь мало. Хоть закричись — никто не услышит», — ругала она себя, почти бегом взбираясь по петляющей тропинке.

Она совсем задохнулась, когда оказалась наконец на гребне холма. Здесь было безопасно. До ближайших построек рукой подать, да и место вокруг открытое, не заросшее кустарником. Сердце стучало сильно, но ровно. Люба остановилась, чтобы отдышаться. Она окинула взглядом просторную панораму, что расстилалась внизу, и не удержалась от восторга: «Ширь-то какая! И это только маленький кусочек страны. Хоть и не до того мне сейчас — бегу сломя голову от этого типа, словно напуганная лань, но все же не могу отказаться от ходульных слов: как велика и прекрасна ты, моя родина, как я люблю тебя!»

Вечером она сидела за тем же столиком, когда в зал вошел «твидовый» незнакомец, огляделся и прошел прямо к ней.

— Еще раз прошу прощения за инцидент на тропинке. Вы не сердитесь на меня?

— Я не придала этому такого большого значения, — язвительно ответила Люба, поднимая ко рту чашку с чаем.

— Можно мне присесть за ваш столик?

— Пожалуйста, — пожала она плечами.

— Не знаю, как вы, а я продрог у реки до костей. Неужели вам было не холодно? — спросил мужчина, усевшись напротив.

— Нет. У меня пальто из этой… не помню… не то ирландской козы, не то австралийской ламы…

— Да, разброс в географии довольно большой, — усмехнулся мужчина.

— Скорей всего, из греческой тонкорунной овцы, — продолжала расширять географию Люба.

— Тогда я спокоен за вас. Тонкорунные овцы, должно быть, очень теплые.

— Ну, не сами овцы, конечно. А их шерсть, — поправилась Люба.

— Валерий Аркадьевич, — представился мужчина, чуть привстав.

— Любовь Антоновна.

— Очень приятно. Вы, наверняка, тоже больны Поленовым, как и остальная публика, что собирается здесь?

— Нет. Им болен мой муж.

— Тогда почему вы гуляете одна?

— Он еще не подъехал.

— Понятно.

К нему подошла официантка, и Люба, воспользовавшись моментом, поднялась из-за стола:

— Всего доброго, — сказала она и пошла к выходу.

В номере она села в кресло и включила телевизор. Уставившись невидящими глазами на экран, она размышляла: «Вся моя жизнь была ожиданием этой встречи с ним. Я это здесь поняла. Если он не приедет, значит, все напрасно: и мое ожидание счастья, и моя жизнь. Я оглядываюсь назад без упрека, ни о чем не жалея. Но если нам не суждено пройти остальной путь вместе, я умру. Мне незачем жить. Господи! Что я говорю?! А дочь? Разве Анюта виновата, что мне приспичило умирать из-за несчастной любви? Нет, так нельзя! Надо жить. Во что бы то ни стало. Вопреки всему. Ведь я уже почти научилась жить без него. А тут вдруг вбила себе в голову, что можно все повторить. Нет, дважды в одну реку не войдешь. Давно, кажется, пора повзрослеть и перестать строить замки на песке».

Утром, после завтрака, она вновь пошла к реке. Когда начала спускаться с холма, увидела впереди себя Валерия Аркадьевича. Он шел медленно, видимо, боясь запнуться и упасть, так как внимание его было полностью сосредоточено на великолепных далях, открывавшихся взору со склона холма. У его подножия, внизу, такого обзора не было, там шли вперемежку березовые и ольховые куртины, а у самого берега густой тальник и ивы скрывали вид на реку. Чтобы выйти к ней, надо было двигаться все по той же узкой тропке или продираться сквозь колючий кустарник, рискуя порвать одежду или оступиться в незамерзший бочаг.

Люба замедлила шаг, почти остановилась. Ей не хотелось сейчас ни с кем разговаривать. Эти досужие разговоры нарушали внутреннюю гармонию, уводили от мыслей об Игоре, заставляли тратить душевные силы, так как в отличие от многих она говорила с людьми искренне, стараясь соответствовать интересам собеседника. Именно эта черта и привлекает любителей поговорить, не важно о чем, лишь бы нашелся внимательный слушатель.

Вдруг Валерий Аркадьевич оглянулся. Увидев Любу, расплылся в благодушной улыбке:

— Доброе утро, Любовь Антоновна! Сегодня серый день, но ваше лицо озаряет окрестности не хуже солнышка.

— Здравствуйте. В отличие от вас мое настроение не идет вразрез с погодой.

— Отчего, позвольте узнать? Плохо спалось? Головная боль?

— Да, что-то в этом роде.

— Жаль. А я хотел побеседовать о Поленове.

— Но вы можете просто говорить, а я послушаю.

— Ну-у, это не интересно. Я и так начитался этих лекций за свою жизнь дай Бог каждому.

— Вы лектор?

— По распространению знаний? Ха-ха-ха! Типа: есть ли жизнь на Марсе?

— Вы преподаете, — поправилась Люба.

— На этот раз в точку. Курс искусствоведения в Суриковском.

— О-о! Да с вами страшно не только об искусстве говорить, но и вообще рот раскрывать.

— Да бросьте, милая Любовь Антоновна! Я такой же человек, как и все. Природа на нас воздействует примерно в одинаковой степени, независимо от того, кто мы — академики или повара.

— Но выразить в словах это может не каждый.

— Вы знаете, чем дольше живу, тем больше мне хочется простоты, безыскусности. Во всем: одежде, еде, словах…

— То-то, я смотрю, балуетесь по утрам натуральным кофе и пышными булками с кремом.

— Грешен. Сознаю. Но кофе — это, пожалуй, единственное, что осталось от прежних радостей жизни. Кстати, давно хотел спросить: какую картину Поленова вы выделяете среди всех?

— А вот как раз в тему. «Кто без греха?» Ее любит моя дочь.

— Вот как? Представляю, какая она красавица, если судить по ее маме.

— Может, обойдемся без комплиментов?

— Любовь Антоновна, в моем возрасте комплимент женщине — это комплимент самому себе. Вот, мол, какой я еще орел!

— С вами не соскучишься. Да и ухо надо держать востро.

— Грош бы мне цена была, как преподавателю, коли за каждым словом в чужой карман лез. Так, значит, «Кто без греха?» Хм! Это делает честь вашей юной дочери. Один писатель, из современных, заметил, что прожить жизнь, не совершая грехов, это все равно, что пройти под проливным дождем без зонта и не промокнуть. А сегодня знатный морозец. Вам, наверное, тепло в вашем тонкорунном пальто? Мне, например, пришлось надеть два свитера. Вот вам и орел. Оперенье-то уже не ахти, повылезало.

Люба смеялась. Она уже не жалела о непредвиденной беседе. Уж лучше так, чем безутешной Ярославной плакать на берегу.

— А что это вы, если не секрет, так целеустремленно ходите на реку? Тут, я подозреваю, особая мотивация?

— Я жду здесь своего мужа.

— А он у вас капитан речного судна?

— Нет, сухопутный волк.

— Понятно. Значит, его появления надо ожидать скорее с суши. Надеюсь, мое случайное присутствие его не огорчит?

— Не знаю. Я даже не уверена, что он появится.

— Вы загрустили. Простите, что стал невольным виновником. А вы здесь впервые?

— Да. Но всю жизнь мечтала побывать. Мы с мужем мечтали.

— Вы, судя по всему, москвичка, а расстояние от Москвы до этих мест — сущий пустяк.

— Не все расстояния измеряются километрами.

Валерий Аркадьевич внимательно посмотрел на ее печальный профиль и сочувственно покачал головой. Они стояли на берегу, глядя на речную зыбь, темную, непроницаемую. Небо, тяжелое, сплошь в снеговых тучах, сливалось на горизонте с рекой. Внезапно посветлело — это пошел первый снег. Крупные снежинки неслышно парили в морозном воздухе, бережно укрывая землю, озябшую в долгом ожидании зимы.

— Ну, вот и славно. Теперь все пойдет своим порядком, — обрадовался Валерий Аркадьевич. — Взгляните, как березки приободрились, тоже небось рады снежку.

Вскоре пошел такой плотный снегопад, что в трех метрах не видно было ни зги. Гулять в такую погоду стало невозможно. Они поспешили обратно, в тепло и уют.

После обеда выглянуло солнце и снегопад прекратился. Но у Любы разболелась голова. Она вернулась из кафе в свой номер и легла в постель. Через три часа ей предстоял путь домой. Она уже жалела о своей выдумке с этой поездкой. По крайней мере, надо было взять с собой Анюту. Ведь у девочки каникулы.

Люба смотрела в окно, за которым виднелись верхушки рябин, специально посаженных в палисаднике перед гостиницей. Снегу выпало так много, что он лежал на деревьях большими шапками. Это выглядело красиво, но Любе было не до красоты. Болела голова, ныло сердце. А вставать, чтобы выпить лекарство, не хотелось. Так и лежала, пока не уснула.

Кто-то дотронулся до ее плеча, и она открыла глаза. Над ней склонилась улыбающаяся Аня.

— Анютка? Солнышко мое, ты откуда? Как ты меня нашла?

— Это не я, а Игорь Алексеевич.

— Мы вместе, — услышала Люба голос Игоря.

Она подняла голову, оглянулась. Он стоял возле двери и смотрел на нее.

Они вышли из гостиницы. Им навстречу шел Валерий Аркадьевич. Он поздоровался с ними, весело высказался по поводу начавшейся зимы, а потом без перехода воскликнул:

— А дочка и в самом деле на маму похожа, такая же красивая! Счастья вам, Любовь Антоновна! — и скрылся за гостиничными дверями.

Игорь ревниво посмотрел на Любу, а потом спрятал ревность за беспечной улыбкой:

— Тебя и на день нельзя одну оставить.

Люба ответила, не задумываясь:

— Это наш экскурсовод, Валерий Аркадьевич. Кстати, он тоже высоко ценит Поленова.

Аня подбежала к молодой рябинке, низко склонившейся к земле под тяжестью снега:

— Смотрите, ягоды облепило снегом! Сверху они белые, а снизу — красные.

«А ягоды красные, — вспомнила свою подругу Люба. — Это к счастью».

Людмила Толмачева

Ягоды бабьего лета

Бабье лето — время встречи мужчины и женщины, предназначенных друг другу судьбой.

Разве могут любить молоденькие барышни так же сильно и безудержно, как состоявшиеся женщины? Умение дарить себя приходит, как опыт, с годами.

Но вместе с годами приходит и печаль — сердце горит ярче, а ясные глаза уже окружают предательницы-морщинки.

Два года назад Люба, героиня романа «Ягоды бабьего лета», отпустила своего избранного на все четыре стороны. А он ушел к молодой жене.

Однажды в телепередаче «Жди меня» Люба увидела потерявшего память мужчину и узнала в нем… своего бывшего мужа, который бесследно исчез семь месяцев назад. За это время многое изменилось: молодая нашла нового поклонника, дети махнули на отца рукой, и только ей, Любе, до сих пор не дает покоя его судьба. Сможет ли она сделать шаг навстречу и простить всю боль, которую он ей причинил?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Людмила Толмачева
Ягоды бабьего лета

I

II

III

IV