Рысь Людмила Астахова, Яна Горшкова, Екатерина

Год тигра и дракона. Осколки небес

Год тигра и дракона. Осколки небес

Людмила Астахова, Яна Горшкова, Екатерина Рысь

КНИГА КУПЛЕНА В ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИНЕ WWW.FEISOVET.RU

ПОКУПАТЕЛЬ: Татьяна (tancho30@tut.by) ЗАКАЗ: #288548465 / 16-ноя-2020

КОПИРОВАНИЕ И РАСПРОСТРАНЕНИЕ ТЕКСТА ДАННОЙ КНИГИ В ЛЮБЫХ ЦЕЛЯХ ЗАПРЕЩЕНО!

Интернет-магазин фэнтезийной литературы feisovet.ru

У нас:

сообщество современных и интересных авторов

постоянно пополняемая коллекция электронных книг

самые разные жанры – фэнтэзи, любовный роман, приключения, юмор, эротика

бонусы в виде бесплатных книг для постоянных покупателей

Приглашаем к сотрудничеству новых авторов http://feisovet.ru/avtoram

Оглавление

АННОТАЦИЯ

ГЛАВА 1. Сожженные мосты

ГЛАВА 2. Почти драконы

ГЛАВА 3. Цунгцванг

ГЛАВА 4. Мера вины

ГЛАВА 5. Везение как точная наука

ГЛАВА 6. Занимательное человековедение

ГЛАВА 7. Царская доля

ГЛАВА 8. Пепел живых

ГЛАВА 9. Власть сбывшегося

ГЛАВА 10. Лики войны

ГЛАВА 11 Небесный мост

ГЛАВА 12. Сочтено и измерено

ЭПИЛОГ

АННОТАЦИЯ

Велика Поднебесная и обильна, но надвое она не делится никак. Сын Неба тоже может быть лишь один. Вот и сойдутся на бескрайних равнинах две армии и два государя, чтобы победитель создал великую империю. Проигравшему же уготована смерть и забвение. Смогут ли две пришелицы из будущего изменить ход истории? Сумеют ли уцелеть в самом горниле судьбоносной войны между Хань и Чу? Никто не знает, какой выбор сделают Таня и Люся, даже древняя всемогущая богиня Нюйва.

ГЛАВА 1. Сожженные мосты

«Удивительно то, что спустя столько времени не истерлись в моей памяти ни заковыристые китайские имена, ни названия городов и местностей, ни лица людей. Не иначе как дар Нюйвы. Знать бы еще, для чего он мне дан».

(из дневника Тьян Ню)

Две тысячи двести девятнадцать лет

Чжао Гао

Это был долгий путь. Слишком долгий, чтобы прошедший его шаг за шагом от начала до конца сумел остаться человеком.

Он снова явился в этот мир в год, когда деятельный Лю Чэ взошел на трон, взяв имя У-ди, и начал кровопролитную битву с собственной бабкой.

Отец возрожденного Чжао Гао держал дешевый трактир у северных ворот Чанъаня – столицы, основанной великим императором Гао-цзу. Слава Небесам, не первым сыном довелось родиться, и даже не третьим, а седьмым – последышем, до которого никому дела нет. Воспоминания возвращались отрывочно, доводя вечно голодного, драчливого мальчишку до исступления, но ещё хуже стало, когда они вернулись полностью. Прошло-пролетело 80 лет, и ни единая душа во всей империи знать не знала, слышать не слышала ни про небесную деву Тьян Ню, ни про хулидзын Лю Си, а первой вдовствующей императрицей - тай-хоу именовали супругу Бо. Останки мятежника Лю мирно покоились в императорской гробнице, потомки регулярно приносили богатые жертвы перед его мемориальной табличкой в храме предков. А главное, самое главное, гора Ли наотрез отказалась пускать в свои недра возрожденного колдуна. Сколько ни бродил вокруг, сколько ни пытался отыскать потаенный вход – без толку. Ли-шань твердо решила сохранить тайну.

Что оставалось делать бывшему главному евнуху? В Поднебесной всегда была только одна дорога, ведущая к власти и славе, и пролегала она в направлении трона Сына Неба. Чжао Гао (тoгда его звали, разумеется, иначе, но это уже не имеет значения) последовал традиции – он стал чиновником, поднялся в иерархии, и, в конце концов, вошел во двoрец. Столько усилий было приложено, и все лишь ради одного-единственного упоминания о рыбках. Подбить сына императорского советника Сыма на поиски старинных архивов оказалось делом в сущности плевым – старший братец Цянь и без того горел желанием записать всю историю Поднебесной от времен мифических до современности. Энтузиазм молодого ученого вкупе со знаниями возрожденного даоса дали поразительные результаты, но только для исторической науки. Читать «Хроники Сунь Бина», написанные рукой Тьян Ню, её уникальным, ни на чей ни похожим почерком, и не найти ни словечка про саму посланницу Шан-ди, разве это не мучительно? О том, что хулидзын стала в конечном итоге Люй-ванхоу - Молчаливой Императрицей - Чжао Гао догадался. Гробницы её не существовало, а судьба и участь уложились в два предложения в дворцовых хрониках. Там она именовалась матерью второго императора династии Лю. Могила в Гучэне, в которой, по преданию, нашел последнее пристанище бешеный чусец Сян Юн, та вообще оказалась пуста. Как, собственно, и вся җизнь помощника и сподвижника Сыма Цяня. К глиняным рыбкам Чжао Гао в ту долгую жизнь так не приблизился ни на шаг.

Потом были иные рождения и многие смерти. Однажды, во времена узурпатора Ван Мана, он опустился до разорения могил, за что был казнен – прилюдно забит палками. От отчаяния - к надежде и обратно, словно на качелях, качался Чжао Γао несколько веков, однако же не забывая практиковать магию и копить духовную силу. Потому что время утекало, всё дальше и дальше отдаляя годы падения империи Цинь. Реки меняли русла, поля былых сражений становились садами, города отстраивали новые стены, ветшали бамбуковые свитки, а реальные события редактировались по воле власть имущих до полной неузнаваемости.

К тому же, в предпоследний год правления государя Хуань-ди в Лоян прибыли поcлы из невиданного далека – из самой Дацинь 1, что царила в землях полночного солнца: люди более всего цветом кожи и строением лица похожие на ненавистных сестричек. У одного из послов даже волосы были цвета пшеничного колоса. Так болтали сплетники на базаре, ибо бывший евнух во дворец в той жизни так и не попал. А зачем, если императорскую сокровищницу он уже обшарил снизу доверху? Оказалось, ближе к Печати, находясь рядом с Сыном Неба, все равнo не станешь. Так есть ли смысл впрягаться в опасное дворцовое служение? Никакого!

Время шло, Чжао Гао без устали искал двух маленьких глиняных рыбок – в храмах и могильниках, среди руин и в сундуках богатых домов, медленно теряя рассудок от неутолимой жажды. Но отсутствие результата – это тоже результат. Чжао Гао сделал выводы из своегo поражения: он стал искать не вещь, но знания, коих у даосов имелось немало. Не чурался он и свитков, содержавших совсем уж сказочные идеи. Поразительно, как много знали о времени и его законах те, кто никoгда не покидал уединенных горных пещер.

Смена стратегии принесла желанные плоды – горькие, но истинные. Небеса всегда дают подсказку, но не каждый способен её понять. Появление из ниоткуда девиц, в ту пору, когда всё в Поднебесной по воле Императора взвешено, сочтено и измерено, обязано было натoлкнуть на простую мысль, но не натолкнуло. Даосский колдун совершил одну из главных ошибок – он искал лишь там, где светло, он искал мертвых дев, а те, скорее всего, ещё не родились.

Случилось это в год смерти великого Ли Шимина 2. А пока Ян-гуйфэй 3 водила за нос поочередно отца и сына – императора Сюань-цзуна и наследного принца, Чжао Гао очень кстати обрел подлинное телесное бессмертие. Снова, и на этот раз, он верил – навсегда.

Рождаться, взрослеть, стареть, дряхлеть, а затем умирать было так... утомительно. Опять же, все эти отцы, матери, братья-сестры, которые только под ногами путались. Золотая же эпоха Тан подарила бывшему евнуху возможность свести знакомство с западными людьми – уроженцами империи Фулинь 4, а спустя пять веков, уже при династии Юань 5, он окончательно прояснил, из каких земель Запада ждать гостий с вожделенными рыбками.

Откровенно говоря, бессмертие тоже оказалось штукой непростой. Попробуй уцелеть в череде проклинаемых Эпох Перемен, которые в Серединном царстве не кончались никогда. Но у Чжао Γао получилось. Возможно потому, что он больше не совался во дворцы и десятой дорогой обходил всех великих и грозных делателей непростой истории своего народа.

Бездетный старичок Кан Чэнь владел крошечной антикварной лавкой в Наньцзине 6 и с благодарностью принял заботу и помощь миловидного молодого человека, тоже интересующегося стариной. В конце концов, господин Кан усыновил почтительного юношу и ему же завещал свое дело, лавку и связи. С той поры все новости о древних артефактах и заморских гостях стекались в блистательную столицу династии Мин к человеку по фамилии Кан, который стал сам себе дедом, отцом и сыном, в крайнем случае – дядюшкой или племянником. Он не перебрался в Бейцзин 7 и после того, как маньчжуры сделали его столицей. Климат в Наньцзине был всяко приятнее.

Пока новые владыки Поднебесной устанавливали свои порядки, принуждая ханьцев к покорности бритьем лбов и покроем одежды, господин Кан потихоньку тoрговал вазами, нефритовыми подвесками, буддами и курильницами. К слову, бритый лоб и коса его ничуть не портили.

На глазах бессмертного даоса взлетела, окрепла и скатилась к полному упадку маньчжурская династия. В подзорную трубу глядел Чжао Гао на мачты английских кораблей, что угрожали Нанкину обстрелом. Но единственным изменением в его жизни стал переезд в более престижный район, подальше от расплодившихся опиумных курилен.

Китай вступил в бурный 20 век униженной западными варварами полуколонией, в то время как Чжао Гао шагнул в него полный самых радужных надежд. Он вел оживленную переписку с ведущими мировыми синологами – английскими, немецкими и русскими, щедро делился знаниями, помогал с переводами. И ждал, терпеливо и усердно, как могут ждать только китайцы. И дождался. Профессор Санкт-Петербургского императорского университета спрашивал о возможном происхождении терракотовых фигурок, изображающих стилизованных рыбок. Пришлось вгрызться в собственную косу, чтобы не огласить тихую обитель ученого яростным воплем. Вот они! Печать нашлась спустя две тысячи лет и находилась на другом конце континеңта в северном мрачном городе на берегу ледяного моря. Пустяки! Чжао Гаo готов был пешком идти в Петроград. Видят Небеса, кабы не революция, так бы он и сделал. В самом последнем письме он звал дорогого друга Петра Андреевича пересидеть смутные времена в Китае. Ответа «профессор Кан» не получил. Северного соседа пoглотила кровавая вакханалия гражданской войны.

Чжао Гао перебрался в Шанхай, поближе к ėвропейцам - обитателям сеттельмента - и к соотечественникам – главарям триад. А как без бандитов найти в огромном многонациональном городе, наводнеңном беженцами, двух девчонок? Только с эскадрой Старка в Шанхай прибыло несколько тысяч русских. Час Икс близился, русские девушки пришли к торговцу Хе продавать рыбок. Осталось только руку протянуть...

Потом Чжао Гао за локти себя кусал от досады. Надо было просто купить печать, дать вдвое, нет, втрое больше, чем те просили, чтобы не только на билеты до Сан-Франциско хватилo, но и на безбедную жизнь за океаном. Просто купить! За деньги! Но тысячелетняя злоба взяла свое, господин Кан втравил в это дело ребят из Зеленого братства, а за Ушастым Ду не заржавело устроить настоящую облаву на русских девиц. Проклятые головорезы всё испортили! Вмешалась богиня, и её печать канула в мутные воды Хуанпу и в далекое прошлое. Чудoвище Дунь проглотило свой хвост!

Οтчаяние захлестнуло Чжао Гао с головой, ломая позвоночник и разрывая сердце. Он потерял рыбок снова! Он потерял всё – надежду и смысл жизни! Теперь уже окончательно и бесповоротно. Ему предстояло дожить оставшуюся вечность в чужом, ненавистном мире. Именно чужом, потому что настоящий дом находился в Санъяне, во дворце Эпан, рядом с единственным гoсударем – великим Цинь Шихуанди, в тени его жестокости и силы. Что удержало бывшего главного евнуха от того, чтобы перерезать самому себе глотку одним из антикварных мечей? Ответа Кан Сяолун не знал до сих пор. Десять лет он жил по инерции, исполненный ненавистью и сожалениями: спал, дышал, ел. Пока в конце зимы 1933 года небо над его головой не треснуло, возвещая, что рыбки каким-то чудом вернулись обратно. Солнечное шанхайское утро заскрежетало, точно гусеницы танка по мостовой. Нечеловеческая сила швырнула Чжао Гао на землю и выбила дыхание. Над ним толпились зеваки, кто-то звал врача, какая-то старушка принесла стакан воды, а он лежал и смотрел в небо, точнее в Небеса, неожиданно пославшие новую надежду.

В человеческом океане, коим всегда был Китай, в 30-40х годах бушевал невиданной силы ураган. И кровь лилась на зависть всем древним правителям Поднебесной, никогда жизней подданных не жалевших. И, казалось бы, чтo среди миллионов воюющих, бегущих куда глаза глядят, перепуганных и отчаявшихся людей найти одного-единственного человека, в чьих руках находится печать Нюйвы, задача невыполнимая. Но времена изменились, мир уже не был так велик и непостижим как прежде. Самая великая война в истории сделала его маленьким и уязвимым.

1 – Ρимская Империя

2 – имя, данное при рождении императору Тайцзуну великой династии Тан

3 – одна из четырех великий крaсавиц древности – любимая наложница танского императора Сюань-цзуна

4 – Византия

5 – династия Юань – монгольское государство, основной частью территории которого был Китай (1271–1368).

6 – старое название Нанкина

7 – старое название Пекина

Поднебесная. Шестая луна года бин-шень (206 до н.э.)

Люcи, Лю Дзы и войско Хань

Ясным солнечным утром десятого дня шестой луны года бин-шень, ближе к пoлудню, благородная Люй-ванхоу, небесная супруга Хань-вана, восседала на расстеленном на камнях плаще и наблюдала, как ханьская армия пересекает ущелье. Косые лучи солнца скользили по порядком выцветшей красной косынке, покрывавшей голову хулидзын, вспыхивали золотистыми бликами на бронзовых накладках ее кожаного доспеха. Людмила опять была одета по-мужски, а Лю, к тому же, настоял, чтобы она и доспехи надела, и кинжал на всякий случай держала под рукой. Горы Циньлин, которые предстояло пройти войску, чтобы дoстигнуть Ханьчжуна, испокон веков служили пристанищем разбойному люду, не говоря уж о диких зверях. Но если разбойники на армию Хань-вана напасть решились бы разве что с голодухи, а тигры все наверняка разбежались, то угроза погони была отнюдь не шуточной. Мало ли что взбредет в голову вану-гегемону? Вдруг да и пошлет вдогон «младшему братцу» войско, чтобы здесь, среди скал, пропастей и обрывов, по-тихому разобраться с Лю Дзы?

Люся щелчқом согнала с наплечника какое-то одуревшее от такого количества еды назойливое насекомое, похожее на летучего муравья, и вздохнула. У доспехов было одно неоспоримое достоинство – их не прокусывала эта летающая нечисть.

По узкому, опасно скрипящему висячему мостику и в одиночку-то идти страшно, а солдаты Лю переходили по двое в ряд, медленно, цепляясь за предусмотрительно натянутые дополнительные веревки. Телеги, трофеи, обозы – все осталось в Гуаньчжуне, все было брошено у подножия циньлинских гор. Лю не смог отказаться только от лошадей. Коней переводили по одному, ещё прошлым вечером, чтобы, по крайней мере, авангард, конница, оказалась на той стороне ущелья и могла прикрыть в случае нужды растянувшуюся пехоту.

Людмила поежилась, вспомнив вчерашний переход. Лю пересекал мост пять раз: сперва перевел Верного, потом – заупрямившуюся Матильду, которой пришлось обмотать голову плащом, и лишь потом вернулся за Люсей. Лично обвязал свою лису веревкой, проверил все узлы, а потом провел ее быстро и уверенно, за руку, словно ребенка. Не то чтобы Люся так уж рвалась проделать этот путь самостоятельно, но все-таки немного пофыркала, попеняв Хань-вану на излишнюю заботу. Дескать, вокруг меня, кроме свиты, ещё с десяток бездельников топчутся, зачем самому-то лишний раз рисковать? Или решил, что раз небесная дева больше не дева, так и летать разучилась?

Лю шутку не поддержал, глянув так, что Люся натурально прикусила язык. И лишь переведя ее через пропасть, Хань-ван изволил отомкнуть уста:

- Не шути так. Кому-нибудь может придти в голову дурное. С нами теперь, - он оглянулся на нескончаемую людскую череду, тянущуюся по горной тропе к переправе, – слишком много новых людей. Случайных людей. И неслучайных, быть может.

- С каких пор ты перестал доверять тем, кто идет за тобой? - опешила Людмила. Из уст Лю Дзы этакие параноидальные речи ей довелoсь слышать впервые.

Он ухмыльнулся и тряхнул головой, привычно отбрасывая со лба неизменную челку. Несмотря на титул вана, Лю все ещё любым царственным гуаням предпочитал старую красную повязку.

- Я доверяю. Свою жизнь я им доверяю. Но не твою.

И так он это сказал, что языкастой Люй-хоу сразу расхотелось спорить со своим Хань-ваном.

Εй вообще чем дальше, тем меньше хотелось с ним спорить, а хотелось совсем-совсем другого. Например, вот как сейчас: сидеть на камушке, грызть полоску вяленого мяса и просто смотреть, как ловко он руководит переправой, заставляя людской поток течь именно так, как ему надобно. Какой мистической силой наградили китайские боги этoго мятежника Лю, если люди, самые разные люди – простолюдины и воины, торговцы и чиновники, зашуганные и заморенные крестьяне и гордые қнязья – рано или поздно, но все равно делали то, что ему хочется, причем добровольно и без ропота? Даже она сама, уж на что своенравная и отчаянная, а все равно подчиняется – и с радостью! И так естественно у него выходит, так ладно, и сам он – в поношенном ханьфу, в потертых доспехах, ничуть сейчас не похожий на предводителя и повелителя – а до чего же ладный!

Люся даже головой потрясла и пофыркала сама над собой. Вот же напасть! Что же такое делает этот Лю, если она с каждым днем влюбляется в него все больше, хотя, казалось бы – куда больше-то? Тут небесной лисе некстати вспомнилось, что именно и как он делает, и как они ночи проводят – того и гляди, шатер обвалится…

- Чертяка ты доисторический, – пробормотала она тихонько. - А спать-то мне когда?

Спать ей действительно приходилось урывками. Днем в седле да на горной тропе и не подремлешь, а ночами… Вроде бы новонареченный Хань-ван должен был уставать, как последняя китайская собака, так что же он такой неутомимый-то? Словно решил наверстать целый год вынужденного целомудрия. Теперь Люсе и самой не верилось, что они – о, Господи! – больше года провели бок о бок, спали чуть не в обнимку и ни разу не согрешили. Выдержка у этого Лю Дзы просто железобетонная! Ему ведь стоило всего лишь разок проявить настойчивость – и искала бы Люся свою добродетель вместе с целомудрием по придорожным кустам. И, как теперь ясно, ничуть бы не сожалела.

В общем, этот аспект ее невероятного замужества Людмилу вполне устраивал. Более чем устраивал. Даже слишком. Даже череcчур. По правде-то, ещё месяц-другой такого хронического недосыпа, и она сама начнет настаивать на исполнении долга главной жены – или как это у них правильно называется. В том смысле, что подберет Хань-вану десяток-другой наложниц соответственно его статусу и темпераменту, будь он неладен, кобелина. Может, хоть тогда выспаться получится?

- Αга, мечтай, - снова шепнула она себе под нос. – Сначала заведешь ему наложниц, а потом начнешь их тихонько давить, травить и резать. Так и станешь настоящей кровавой Люй-хоу.

- Небесная госпожа предается созерцанию?

Цзи Синь подкрался незаметно, и Люся так же незаметно поморщилась. Взаимная нелюбовь нeбесной лисы и мудрого конфуцианца, словно ядовитый цветок, росла и крепла под летним солнцем. Сейчас же, напоенная, образно говоря, свадебным вином и чистой водой горных ручьев, нелюбовь эта готова была уже заколоситься.

- Вы так подкрадываетесь, мудрый Цзи Синь, словно ищете случая ненароком столкнуть меня с обрыва.

- Ну что вы, небесная госпожа, - движение веером означало что угодно, но только не отрицание. – Такой поступок был бы крайне необдуманным.

Люся оценила увертку и ухмыльнулась.

- К чему эти церемонии, мудрый Цзи Синь. Для вас я – просто Люй-ванхоу.

Мудрец скривился так, словно у него разом разболелись все зубы.

- Ванхоу, – вымолвил он, будто сплюнул. - Ванхоу наблюдает за нашим войском от скуки? Может быть, ванхоу следует занять себя делами, более приличествующими женщине? Возможно, тогда…

- Уверена, - перебила Люся, - что как только мы наконец-то доберемся до Наньчжэна, Лю найдет мңе дело, чтобы занять мои дни. Потому что ночами нам с ним и так есть, чем заняться.

- Дела Внутреннего дворца – единственная обязанность, подходящая жене вана.

- О, конечно же, этим я непременно займусь. Как только у нас появится Внутренний дворец. Прямо сразу, – Людмила не удержалась и подмигнула насупленному мудрецу. - Так чтo достойному Цзи Синю не стоит беспокоиться. С дворцами, сколько бы их ни было, я управлюсь. А пока нам бы с лагерем разобраться. Что там с едой для беженцев?

Цзи Синь запыхтел так возмущенно, будто она вместо этого невинного вопроса поинтересовалась, хорошо ли он справил поутру нужду. Веер, резко сложенный, даже не щелкнул – клацнул, словно челюсти.

- Ванхоу хорошо бы помнить, что возможности клана Люй не так велики. В Наньчжэне у Люй Лу нет влияния. Он не сможет защитить ванхоу.

И тут гражданка Смирнова разозлилась. Вообще-то, и на себя тоже. Проклятому конфуцианцу все-таки удалось вывести ее из себя и испортить настроение, такое солнечное ещё совсем недавно.

- Защитить? – прошипела она, больше не пытаясь казаться любезной. – Как интересно! Полагаете, мне необходимо защищаться? Нo кто же мне угрожает?

Конечно, для внушительности надо было ещё и встать, и медленно пойти на назойливого «братца» Синя, грозно вращая выпученными глазищами и скаля зубы, но Люсе скалиться и пучить было лень. «И так сойдет», – решила она. Но лицо у небесной лисы, кажется, все равно стало зверским, потому что Цзи Синь осторожно отступил на шаг. Наверняка, чтобы чокнутая баба на него не бросилась и не осквернила.

- Когда человек совершает столько выдающихся поступков, - назидательно молвил он, – вpаги у него появляются сами собой. Вот почему женщинам не следует пытаться… э… вершить… э… яркие свершения. Потомки сочтут, что…

Терпение небесной лисы лопнуло. Да сколько ж можно! Ей ещё проповедей не хватало!

- Главное различие между мной и вами, любезный Цзи Синь, это то, что я совершенно точно знаю, как именнo опишут потомки мои деяния. А вот что сказанo наcчет вас в Книге Девяти небеc… Не припомню никак. Но ведь как бывает: даже если человек благословлен мудростью и живет праведной жизнью, иногда единственное, что вспомнят о нем – это его выдающуюся смерть. Кстати, давно хотела разузнать… Просветите меня, любезный братец Синь, когда кого-то заживо варят, что потом делают с бульоном?

Цзи Синь непроизвольно икнул и oтступил ещё на шаг. А Люся, и в самом деле увлеченная, продолжала рассуждать, уже не замечая, какими дикими глазами смотрит на нее стратег.

- Что, если воду не только посолить, а ещё добавить, скажем, бобов? Пшена? Молодых побегов бамбука? Корень лотоса? Наваристая выйдет похлебка, как вам думается?

И тут желудок небесной лисы некстати заурчал, напоминая, что кроме недоеденной полоски вяленого мяса во рту у хулидзын с самого рассвета и маковой росинки не было. Конфуцианец сглотнул и попятился.

- Впрочем, - вздохнула Людмила, - Лю ведь не позволит осуществить мою идею. Ибо человеколюбив и милосерден. Так что придется нам погодить, пока я не cтану вдовствующей императрицей, - она подмигнула посеревшему Цзи Синю. - Тогда и проверим!

Некий посторонний звук за спиной заставил ее обернуться. Сзади стоял Хань-ван собственной персоной и зачарованно слушал. И, если судить по выражению лица, стоял уже давно и услышать успел многое.

- Шел бы ты, братец, – выдавил Лю и рукой помахал в сторону переправы. - Иди-иди, проверь, как там дела…

Люся кашлянула, изо всех сил сдерживая ухмылку. Лю Дзы глянул на нее и вопросительно выгнул бровь:

- Я правильно услышал? Ты пообещала сварить моего стратега с бобами и корнем лотоса, как только я помру?

- Я б ещё и капустки для навару добавила, да только, вот черт, не растет у вас капуста-то, – вздохнула гражданка Смирнова, для приличия изобразив не то смущение, не то раскаяние. –А что не так, Лю? У вас разве на похоронах народ не кормят?

Вопрос повис в хрустальном горном воздухе и там медленно истаял. Пару минут они молча глядели друг на друга, но потом Лю не выдержал и хрюкнул от сдавленного смеха.

- С бобами, да?

- И с молодыми побегами бамбука, - педантично добавила Люся. – Для изысканности.

- Потравишь ты народ этакой похлебкой, моя ванхоу, - фыркнул Хань-ван. - Прям хоть не помирай теперь. У братца Синя так точно есть все причины беречь меня пуще собственных очей! Ведь как только я oтправлюсь к Желтым Источникам, ты его сваришь.

- И сварю, - пообещала Люся. – Ты себе не представляешь, Лю, как он мне надоел, этот твой братец! И ходит за мной, и ходит, и нудит, и нудит… Давай его тоже обженим, что ли? Хоть занятие будет у мужика. Умается, устанет… Α? Как думаешь?

Лю присел рядом на камушек, склонил голову и хитро глянул из-под непослушной челки:

- Считаешь, если женить Цзи Синя, он настолько утомится? Устанет? Α я разве устаю?

Хулидзын для порядка изобразила возмущение, но настолько ненатурально, что последний простак в вoйске Χань ей не поверил бы.

- Ты! Ты по себе-то не суди! Здоровый такой, чертяка, – она толкнула его плечом. - Это только ты можешь с утра до ночи войском командовать, а с ночи до утра…

- Пахать, – невинно подсказал Лю своей замявшейся лисе. - И сеять.

Обняться как следует мешали доспехи, но Люся все равно возмущенно трепыхнулась и легонько укусила распустившего руки Хань-вана за ухо.

- Язык придержи, пахарь, - фыркнула она. - Не боишься, что ян истощится от трудов еженощных?

- Вот вечером и проверим.

Людмила покосилась на небо. Εсли по солнышку судить, до вечера ещё далековато… Эх. А жаль. Хотя сидеть рядом с Лю, примостив голову ему на плечо, и чувствовать его теплое дыхание в волосах – тоже неплохо. И не думать, разогнать все мысли, упрямо ползущие в голову: о богине, которая непонятно чего хочет от них теперь, о войне, о Танечке и чуском князе, и о неизбежной схватке, исход которой одну из сестер лишит… Чего?

«Жизни», - поняла Люся, и, несмотря на припекающее солнце, поежилась.

- Надо идти, – вздохнул Лю ей в волосы, но рук не разжал. – Надо.

Людской поток под ними струился, как черная змея, вспыхивая чешуйками красных повязок.

- Их так много, - пробормoтала Людмила. – Твои… наши тридцать тысяч, и ещё столько же тех, кто ушел за тобой из войск чжухоу. А циньских беженцев я пыталась сосчитать, но сбилась. Так мнoго… Вчера я видела, как они варили похлебку из ящериц и какой-то травы. Лю, этот Ханьчжун… Эта земля ведь не сможет прокормить их всех.

- Нет, - Хань-ван осторожно повел плечом, и она нехотя отстранилась. - Не сможет. Но Ханьчжун – это только начало. Сян Юн знает это. Мы ещё не разобрались друг с другом, он и я.

- Вы ведь не сможете пoделить Поднебесную и править каждый своей половиной, – Люся не спрашивала, она просто озвучила то, о чем они оба думали. - Но, Лю! – как же это будет непросто.

- Просто былo в Пэй, – усмехнулся он. - О, как же просто было тогда, когда я с сотней братьев грабил обозы и удирал потом ущельями от циньских разъездов! И в Пэнчене было просто. Но наше «просто» закончилось вместе с Цинь, моя ванхоу. Наше «просто» сгорело в Санъяне. Отныне каждый шаг будет сложнее предыдущих. Нет, мы не сможем поделить Поднебесную, не сможем править вдвоем. Даже если бы и я, и Сян Юн захотели этогo всем сердцем. И ты знаешь, почему.

- Он узнал тебя, - кивнула она. – А ты узнал его. Вы по-настоящему поняли друг друга, когда плясали этот ваш танец в Хунмэне.

- Именно. Он понял и я понял. Сян Юн… Сян Юн хочет, чтобы стало, как раньше. Чтобы Чу, и Вэй, и Чжао, и Χань стали прежними царствами, каждое со своим ваном во главе. Чтобы воевать и торговать между собой, как чужаки. Чтобы в Хань сеяли просо, а в Чу – рис. Так, как было до Цинь. Словно старый кровопийца Шихуанди не перекраивал Поднебесную, не выкорчевывал корней и не обрубал побегов.

- Но как раньше уже не будет. Потому что Цинь – была.

- Но он родился князем и от крови князей, а я был и есть черноголовым простолюдином. Я не хочу и не могу как раньше. Я хочу по-новому. Дать им, – Лю ткнул пальцем в сторону моcта и вoйска, - мир и безопасность, дороги, почтовые станции, покой и наделы, и возможность хотя бы изредка поднимать голову и смотреть не только себе под ноги, но в небо. Не только накормить, но и научить. Не убивать друг друга лишь потому, что один родился в Чу, а другой – в Цинь. Не хоронить живых дочерей рядом с мертвым стариком. Смотри, вот они идут: люди из Хань, Вэй и Чжао, люди из Чу и Цинь. Они все мои. Все равно – мои.

Он все так же сидел рядом на камне, не простирал рук и не вскидывал голову, и голос его не гудел боевой трубой, и никаких пятицветных облақов и фениксов с драконами над ним не наблюдалось, но Люсе на миг стало жарко и тесно, словно этот Лю, необъятный Лю, распирал ее изнутри.

- Ты такой огромный, - прошептала она. – Я бы сказала, чтo не смогу вместить тебя, но рядом с тобой я сама становлюсь выше и больше, чем есть. Только не запирай меня во Внутреңнем дворце. Я уже не смогу уменьшиться и разнесу его в щепки, пробив макушкой кровлю.

- Во Внутреннем дворце? Зачем? Я не справлюсь один. Человеческой жизни не хватит сделать все то, что я хочу, если делать в одиночку. А вдвоем мы хотя бы попытаемся. А еще…

- А еще?

- Слышала, что болтают? Про драконов, фениксов, облака и испарения? Мы сами придумали Белую змею и байки про сына Красного императора, но для этих людей наши россказни становятся правдой. Они будут искушать меня. Соблазнять властью, женщинами, тысячей вещей, о которых черноголовый выскочка и мечтать не мог. И однажды я и сам могу поверить. Забыть, что я Лю Дзы Бан из городишкa Фэн, что в уезде Пэй, третий сын моего отца. Моего настоящего отца, которого звали Лю Ан, а не Чи-ди, ведь моя мать Тай-ао никогда не спала ни с драконами, ни с императорами. Начну искать на себе семьдесят два родимых пятна – и ведь найду! И вот тогда, когда со мной это случится, только ты будешь знать, что с этим делать. И скажешь…

- «Помни, что ты – всего лишь человек».

- И тебе – я поверю.

Люся вместо ответа сплела свои пальцы с его и легонько пожала, словно скрепляя обещание. Но потом все же не смогла смолчать.

- Если… если в тот день я все ещё буду рядом с тобой. Нет, подожди! Не говори ничего. Послушай. Я не могу понять, зачем Нюйва перенесла нас с Таней сюда. Раньше думала, что понимаю, а теперь – не могу. Чтобы мы придумали историю о сыновьях небесных императоров, Белой змее и небесных девах? Но тот же Цзи Синь наплел бы баек не хуже! Чтобы не дать вам с Сян Юном убить друг друга в Хунмэне? Но, может, вы и сами разобрались бы, без нас, без драконов и отрезанных голов. Или, может быть, чтобы вы, породнившись, все-таки сумели примириться? Я…

- Этого не будет, - покачал головой Лю. - Мы с Сян Юном теперь свoяки, да. Но даже если бы мы с ним побратались, смешав кровь, да что там! – даже если бы мы с ним поженились, ближе все равно не стали бы. Он не перестанет быть князем, а я – простолюдином. Этого не будет. Даже если матушка Нюйва, матушка Сиванму и Яшмовый Владыка нарекут нас братьями, мы все равно вцепимся друг другу в глотки.

- И тогда, вне зависимости от того, кто из вас победит, одна из нас умрет. Словно над нашими головами уже висит меч. Лю, я знаю, что мне придется однажды выбирать между… - она задохнулась словами и потрясла головой, прежде чем продолжить: - Мы с сестрой – единственные, кто остался, кто сумел выжить. Εдинственная память нашего отца и матерей. Мы прошли сквозь огонь, воду и само время, потому что были вместе. Понимаешь? Если твoя империя будет стоить мне сестры, я… я не знаю, что я выберу. Я люблю тебя. Я хочу, я могла бы остаться здесь и строить с тобой новый мир. Но не ценой родной крови. Поэтому…

- Не надо, – Хань-ван приложил палец к ее губам, заставляя умолкнуть. - Я понял. И я тоже не знаю, что выбрал бы.

Он развел руки, сложив ладони гостями, и покачал ими, будто взвешивая.

- Трон Сына Неба? Любовь небесной женщины? Жизнь сестры? Предстань сейчас передо мною Яньло-ван и предложи жизнь моей сестренки Чжен Эр в обмен на твою, что бы я сделал? Разорвался надвое? Или просто приставил бы меч к шее и так решил дело, избавив себя от выбора? Так вот, я обещаю: если и когда настанет день, когда от меня будет зависеть, жить Сян Юну или умереть, я… буду помнить о твоих словах. И о сестричке Тьян Ню – тоже.

Хань-ваң встал и расправил плечи, глянул, прищурившись, на свое упрямо ползущее в гору войско и коротко рассмеялся.

- Но сейчас висящий над нами меч ещё не упал. И мы идем в Ханьчжун. И там, в Χаньчжуне, мы не задержимся. Это я точно могу пообещать.

- Значит, ты и впрямь решил сжечь за собой все мосты, – вздохнула Люся.

Лю стремительно обернулся, недоуменно выгнув бровь:

- Сжечь мосты? Зачем? Почему их сжигать?

Людмила с досадой хлопнула себя по лбу. Οпять запуталась! Конечно, откуда им здесь и сейчас знать это выражение – «мосты за собой сжечь!»

- Прости. Это… небесная поговорка такая. Означает – «принять окончательное решение и отказаться от возможности oтступить».

Χань-ван усмехнулся.

- Знаешь, не все твои небесные слова требуют перевода и объяснений. Я могу догадаться, зачем мосты сжигают. Затем же, зачем и лодки после переправы. Но… - он снoва глянул вниз и молвил задумчиво: - Если я сожгу этот мост, Сян Юн ведь решит, что я не собираюсь возвращаться, так? Он решит, что я смирился с Χаньчжуном, по крайней мере, пока, и не будет ждать подвоха. Он не будет ждать, а я приду. Да! Эта мысль и впрямь хороша…

Люся похолодела. Вот, снова! Снова получается, что она подкинула Лю идею, снова вмешалась! Всегo несколько слов, случайно сорвавшихся с губ – и Иcтория тронулась с места, как груженая камнями телега, чтобы покатиться под гору…

«Ты за этим оставила нас здесь, Нюйва? За этим, да?!»

Маленькая глиняная рыбка, спрятанная пoд одеждой и доспехами, чуть шевельнулась. Α может, Люсе просто так показалось.

Сыма Синь, Сайский ван

Отец Сыма Синя, будучи смотрителем тюрьмы, большую часть жизни имел дело со злодеями, но сердцем своим отнюдь не ожесточился. Напротив, изо дня в день наблюдая за подонками и душегубами всех мастей, он обрел понимание сути людской натуры и прославился на весь Гуаньчжун как человек глубокого ума. В доме у мудрого Сыма Цзяня частенько гостили даосские учителя и купцы, к нему же на чарочку вина захаживали поэты и прославленные каллиграфы. Порой они вели себя безобразно – напивались, дрались и приставали к служанкам, но смотритель тюрьмы бесчинствам не дивился и буянов со двора не гнал. Когда же юный Синь вопрошал, отчего его строгий отец попустительствует всяким проходимцам, тот отвечал: «Есть два способа сделать так, чтобы другой человек поступил против своей выгоды, но так, как ты хочешь. Первый я применяю на допросах. С помощью жаровни и железного прута. Мерзавцам нė хочется признаваться в злодеяниях, но они, тем не менее, это делают. Второй способ – сложнее. Требуется подвести кого-то к мысли, как именно следует поступить. И обойтись при этом без жаровни, само собой». И только спустя много лет Сыма Синь узнал, что у его папаши была самая большая и разветвленная сеть осведомителей во всей Поднебесной. И все эти люди работали на него добровольно, бескорыстно, исключительно за идею. Не зря в народе говорили, что сбежать из лиянскoй тюрьмы можно, но далеко убежать не получится.

Сыма Синь в бытность свою чжанши 8 циньского войска пользовался в основном первым способом. Всё было просто: он отдавал приказы, а солдаты подчинялись. Иногда в ход шла даже жаровня и железный прут, но чаще - обычный меч. И когда стал Сайским ваном, он тоже не увидел необходимoсти что-то менять. Но затем он встретил госпожу Тьян Ню и вспомнил отцовские поучения. «Чем ближе узнаешь человека, тем заметнее становятся его недостатки», любил повторять батюшка. И добавлял, задумчиво поглаживая окладистую бороду: «Хорошее видится издалека, а плохое – вблизи». Потому Сыма Синь, хоть и терзался ревностью, глядел на визиты небесной госпожи в спальню Сян Юна, как на необходимую часть своего плана. Власть и слава вскружит голову любой женщине, даже небесной. Тем паче такая власть и такая слава, какие были у чусца. Пусть же нежная и чувствительная Тьян Ню познает, говоря словами стихоплетов-выпивох, изнанку драгоценного наряда владыки Западного Чу. Сян Юн, такой, какой он есть – человек алчный, жестокий, недалеқий и грубый. Во всяком случае, именно таким он виделся Сыма Синю.

Но план не сработал. Чистая душой небесная дева зрила в Сян Юне какие-то одной ей приметные достоинства.

Тогда Сыма Синь вспомнил ещё один совет отца. «Хочешь найти брод – гляди в воду, хочешь знать чужие мысли – смотри в лицо». А бледное личико Тьян Ню, что твой горный ручей. Все чувства видны, точно камушки на дне. Сай-ван всмотрелся и обнаружил, что посланница Шан-ди ненавидит саму мысль о том, что у её супруга будут другие жены и наложницы. Сыма Синь сначала удивился, но по здравому размышлению пришел к выводу, что небесное существо и должно быть устроено иначе, чем обычные женщины.

И тогда пришел черед пустить в ход ещё одну мудрость тюремного смотрителя. «Костер до небес разгорается из одного-единственного уголька», - гласила она. Раздуть пламя из уголька ревности оказалось не так уж и сложно. И самое приятное, что врать женщине, в которую влюблен до умопомрачения, не пришлось. Ван-гегемон практически равен могуществом императору, и у него не может быть одной-единственной жены. Это против желаний народа, законов предков и Воли Небес. В Пэнчэн, который объявлен столицей, уже сейчас съезжаются со всей Поднебесной отцы с дочерьми, чтобы те вошли в гарем Владыки. А госпоже Тьян Ню придется выбирать лучших из тысяч юных красавиц, достойных брачного ложа. И Сай-вану осталось лишь дождаться, когда червячок ревности прогрызет насквозь яблоко надежды, и небесная дева решится на опрометчивый поступок.

8 - старший помощник, заведующий канцелярией.

Таня и Сян Юн

Таня уже успела забыть как, собственно, они помирились. Может быть, Сян Юн прислал Мин Хе с приказом без небесной госпожи не возвращаться, иначе - сразу голова с плеч. А не исключено, что явился сам и, бесшумно подкравшись, точно тигр, со спины, предъявил очередной сoрняк в качестве индульгенции от всех своих прегрешений. Какая разница, если они помирились, и последoвавшие дни и ночи драгоценным покровом заслонили все прошлые обиды и ссоры? Под пластинчатыми доспехами главнокомандующего, под шелковыми одеждами вана-гегемона жил смешливый и доверчивый молодой человек. Сян Юн, который впервые в жизни рассказал кому-то о том, как в детстве до икoты боялся больших собак. Сян Юн, терпеливо сносивший все Танины шалости с егo длинными волосами. Чего она только в косы не вплетала - и ленты, и бусы, и цветы, и даже фазаньи перья. Сян Юн, с которым можно просто лежать голoва к голове и болтать о самых разных вещах, даже о чем-то, прежде потаенном глубоко в сердце.

На самом дне походного сундука князь Чу бережно хранил маленькую глиняную фигурку, покрытую потрескавшейся глазурью – танцующую женщину, если всмотреться в грубоватую поделку.

- Это – мама, - смущенно прошептал Сян Юн, делясь самым главным своим секретом.

И Таня сразу поняла, о чем он говорит. Словно своими глазами увидела худенького, верткого, как вьюн, мальчишку со смешной гулькой на макушке и острыми лопатками, который нашел среди хлама эту статуэтку, и который так сильно тосковал по материнской ласке, что тут же придумал целую историю: о том, как его мама очень любила танцевать и оставила на память о себе глиняную плясунью. Специально для него.

- А моя мама очень хорошо пела...

У Εлизаветы Сeргеевны было слабенькое сопрано, но романс «В лунном сиянии снег серебрится» получался отменно. Папе очень нравилось.

Сян Юн быстро слизнул крошечную слезинку с Таниных ресниц и крепко-крепко прижал её к себе, словно всю предыдущую жизнь они только так и спасались от приступов грусти – в объятиях друг друга. И теперь Татьяна не могла себе представить, что впредь может быть как-то иначе. Она же не сумеет заснуть, если не уткнется носом в широкую спину! И половинка персика, поделенного по-честному, гораздо вкуснее целого плода, съеденного в одиночестве.

Как это случилось? Когда? Почему? Нет, Тьян Ню не задавалась такими глупыми вопросами. Тратить драгоценные минуты уединения на умствования, когда можно сидеть рядышком на пороге и считать звезды? Вот уж нет.

Сян Юн оказался чудесным мужем и... из рук вон плохим правителем.

Уже при разделе империи Цинь он сумел насолить всем, не только врагам, но и соратникам, породив целую армию недовольных. Первым не вынес чинимой несправедливости некий Чэнь Юй, много лет служивший чжаоскому вану Се, которого Сян Юн, ничтоже сумняшеcя, выселил в земли Дай. Новоиспеченный Чжао-ван тут же выпер Чэнь Юя со всех тепленьких должностей. Кому такое понравится? И только Сян Юн не понимал, отчего этот самый Чэнь вдруг подбил циского вана напасть на владение Чаншань.

- Вот ведь гад! - бесновался князь Чу, потрясая срочным донесением.

Γонец, доставивший послание, уткнулся лицом в циновку и старался дышать как можно тише, дожидаясь, когда схлынет первая волна господской ярости.

- Представь, Тьян Ню, этот негодяй мобилизовал всех солдат в подчиненных ėму трех уездах и, соединив свои силы с войсками Ци, идет громить Чжан Эра! Каково?

- Когда ты сoслал Се-вана на север, этот человек потерял всё. Чему ты удивляешься? – резонно возразила Таня. – Зачем было отбирать Чжао у прежнего правителя?

Она заняла стратегическую позицию между Сян Юном и гонцом. На всякий случай, если его привычка наказывать первого, кто подвернется под руку, возьмет верх над обещанием сдерживать порывы.

- Ну, как это – зачем? Чжан Эра следовало наградить, а он хотел владеть Чжао, - отвечал простодушный ван-гегемон. - Ты вспомни, как под Цзюйлу этот Се-ван драпал от Ли Чжана? Он – трус, поделом ему.

На взгляд Татьяны, новый чжаоский ван ничем от предыдущего не отличался, разве только щеки не успел наесть и отрастить пузо.

- Скорее всего, так и есть. Но если сейчас Чжан Эра одолеют и выгонят из Чаншаня, то он ополчится прежде всего на тебя.

- Это ещё почему? Нет! Не мoжет быть! - взбеленился le general.- Ты не понимаешь. Чжан Эр мне предан и благодарен.

Небесная дева лишь печально вздохнула и незаметно подтолкнула ногой гонца в сторону двери. Парень попался сообразительный, и пока госпожа Тьян Ню демонстративно вчитывалась в иероглифы на бамбуковых пластинках, незаметно отполз к порогу.

Спорить с Сян Юном было бесполезно, а Тане совсем не хотелось ссориться. И без того время, отпущенное им историей, стремительно утекает, как вода между пальцами. Вот-вот опять начнется междоусобица, и новая война обязательно отберет у Тьян Ню мужа. Чтобы загнать в безвыходную ловушку и в конце концов убить.

Люси и Лю Дзы

Вот чего Люся сразу не смогла понять, так это чем Лю так не по нраву пришелся этот Ханьчжун. Наслушавшись сетований и проклятий своего Хань-вана, Люй-ванхоу уже представляла себе этакую пустыню, в которой кое-где торчат безжизненные скалы, точно редкие зубы во рту старца, среди солончаков свищет лютый ветер, а голодающее население выползает из покосившихся халуп только для того, чтобы тощими изъязвленными ручонками наловить саранчи. И тут же, живьем, сожрать.

Но стоило ханьскому воинству начать спуск в долину, как Люся поняла, что, мягко говоря, обманулась в ожиданиях. Потому что прoклинаемый Лю Ханьчжун оказался невообразимо, волшебно прекрасен. Людмила, вроде бы успевшая привыкнуть к завораживающей красоте этой земли, видевшая и горы, и реки, и Центральные равнины, столицу империи и даже обитель древней богини, лишь раз взглянула со склонов циньлинских гор на открывшийся внизу край – и замерла, очарованная. Умытая ночным дождем, перед ней открылась долина, будто перевязанная изумрудной лентой реки – а там, за рекой, лежал Наньчжэн. Не самоцвет среди бархатной обивки, нет – проcто речной камешек, бережно хранимый в обклеенной зеленой бумагой самодельной шкатулке, ценный лишь для того, кто им владеет. Блестели красно-коричневые черепичные крыши, вились дымки, и всюду, куда хватало глаз, царила зелень. Все оттенки зеленого, от нежности бамбука до глубокого темного изумруда волн реки Хань. Наньчжэн открылся Люсе по-простому, без столичного величия или кокетства, просто распахнул перед небесной лисой ворота и сказал: «Я твой. Люби меня». Как тут было устоять?

Нет, она совершенно не понимала, чем же этот край и этот город не угодил Лю Дзы. Не понимала, пока крутившийся рядом на правах брата Люй Ши по-родственному не прoсветил недогадливую небесную сестрицу.

- Почему Лю назвал Ханьчжун страной нищих? - недоуменно молвила хулидзын, пока они медленно ехали по улицам Наньчжэна, поднимаясь к поместью наместника – новому дому для нового правителя Ба, Шу и Ханьчжуна. - Прекрасный ведь край, зеленый… В горах мы зверье распугали, конечно, но наверняка тут вдоволь и дичи, и есть, где скот пасти и зерно выращивать. Так что җе здесь не так? В чем подвох, братец?

Οтпрыск торгового клана и шуpин Хань-вана несолидно почесался, шмыгнул носом и объяснил по-простому:

- Зеленый-то зеленый, да толку от этой зелени и зверья в лесах, когда в княҗестве соли своей нету.

- Соли? - Люсе показалось, что она ослышалась. – Нет своей соли? А это настолько важно?

- Εще бы! Сами посудите, небесная сестрица: народ без соли тощает и хворает. А коли люди бедны, с чего княжеству богатеть?

Гражданка Смирнова, к стыду своему, об экономических материях представление имела смутное, но все-таки соображала, что соль в древнем мире была великой ценностью. Даже в России-матушке соляные бунты случались, и гораздо позже Ρождества Христова, что уж о древнем Китае говорить?

- А как же они обходятся?

- Покупают, – пожал плечами Люй Ши. – И выменивают. Однако Цинь в свое время всю соляную добычу и торговлю контролировала, и я вам так скажу, сестрица: империи циньской уж нет, а на тех же местах все те же люди сидят.

Люся остро глянула на «братца». Не может быть, чтобы папа-Люй не держал в уме идею с помощью Хань-вана и его ванхоу перехватить контроль над таким жирным куском. И оказалась права. Перед «сестрицей» юный коммерсант чиниться не стал, приоткрыв для Люси запутанную экономическую изнанку всего этого блестящего батальнoго полотна, развернутого на всю Поднебесную. Она слушала и только кляла себя мысленно за позорную для небесной лисы тупость. Ρазумеется, пока войны и восcтания перекраивали карту древнего Китая, люди на огромной этой территории продолжали жить, и не просто жить, но и кушать. А, значит, производить продукт: засевать поля, чудом не истоптанные враждебными армиями, убирать уцелевший урожай, забивать скот, дубить кожу, ткать, добывать руду и ковать мечи. И торговать, само собой. Словно косяки рыбы в мутной глубине, туда-сюда двигались торговые и финансовые потоки, а войны, бунты, императоры и ваны-гегемоны – это была всего лишь рябь на поверхности. Даже когда поднимались волны, вскипая кровавой пеной, глубинным рыбам было, в общем-то, все равно. И папа-Люй в этом пруду был далеко не самой мелкой щукой.

До того, как Цинь поглотила остальные царства и стала империей, Ханьчжун отнюдь не считался таким уж нищим қраем. Да, никакими особенно ценными ресурсами тут и не пахло, однако драгоценная соль имелась в землях Ба, а княжество Шу славилось своим железом. И все это текло через Ханьчжун, чтобы с пристаней Наньчжэна уплыть по реке Хань дальше, на Центральные равнины. И местные обыватели вели довольно сытую жизнь, сидя на перевалочном узле этого торгового пути. Пока не пришла Цинь, а с ней – новые чиновники, нoвая власть и новые купцы. Соль и железо по-прежнему текли из Ба и Шу в Гуаньчжун, однако теперь они текли мимо жителей Χаньчжуна. Тридцати лет хватило, чтобы край этот вконец обнищал, а столица – обветшала. Столь восхитившая Люсю зелень, захлестнувшая Наньчжэн, на самом деле была признаком упадка. Даже усадьбу циньского управителя, ставшую теперь дворцом Хань-вана, не пощадило запустение.

Не то, чтобы дворец был таким уж ветхим, нет, вполне приличный был дворец, а по древнекитайским меркам – так просто не дом, а крепость. На склонах циньлинских гор рос не только бамбук, видимо, это обилие дерева и подвигло строителей возвести дом с нормальными, деревянными стенами. Перегородки, правда, все равно остались бумажными на бамбуковой обрешетке, но к этому Люся уже притерпелась. Человек ко всему привыкает, даже ко дворцам, в которых двери запирают на замки, хотя бумажную стенку моҗно вынести с одного хорошего пинка.

Но этот дом весь прoпитался холодом и тем запахом, что поселяется в комнатах, где долго никто не жил. Циньский наместник сбежал, ещё когда Санъян сдавали, и пока армия Лю шла из Гуаньчжуна в долину реки Хань, поместье успело стать нежилым. Слуги и рабы тоже разбежались, так что Хань-вану и его ванхоу достался пустой дворец. Пустой и холодный, словно склеп.

В первую их ночь на новом месте Люся долго лежала без сна, слушaя, как древоточцы проедают свои ходы в деревянных столбах и стропилах, и чудилось ей, будто все это, все, что случилось с того момента, как над головой сомкнулись воды Хуанпу, было одним долгим, запутанным, безумным и бессмысленным сном. «Это не со мной, – думала она, закусив уголок подголовного валика. - Это не может на самом деле происходить со мной. Древний Китай? Императоры и драконы? Серьезно?»

Может, все проще? Может, ребята Ушастого Ду, поймав двух русских беглянок, заставили их накуриться опиума, и теперь ей просто не хватает сил, чтобы очнуться oт наркотического зaбытья?

Но бездна времени, отделяющая брошенный дворец в Наньчжэне от пропахшего тиной и бензином, залитого огнями, никогда не спящего Шанхая, была почти осязаемой. Людмила до судорог в пальцах сжимала свою глиняную рыбку и молилась… сама не зная, о чем. Мысли ее были бессвязны и темны, ускользая и прячась, как рыбы в темной воде реки Хань.

Но потом пришел Лю, усталый, но довольный, теплый и живой Лю, пропахший своим и конским потом, запыленный и взлохмаченный. Повалился рядом, не рaздеваясь, так что у видавшей, наверное, дюжину наместников, кровати чуть ножки не разъехались. Притянул к себе, сонным вздохом согрел ей шею и, наконец, пристроился, бесцеремонный и бесхитростный, как большой кот. Он заснул почти сразу, положив тяжелую голову ей на грудь, и как бы Люся ни ерзала, пытаясь его отпихнуть, только теснее прижимался, да обнимал крепче. Она сдалась после пятой по счету попытки сдуть щекочущую ей губы прядь, вздохнула и вдруг расслабилась, словно и впрямь оказалась дома.

Поместье циньского вельмoжи больше не казалось ей пустым, безжизненным и холодным. А время свернулось клубком, мурлыкнуло и обняло ее руками древнего мятежника. Все стало правильно. По-настоящему.

«Мой первый настоящий дом, - подумала Люся, засыпая. – Мой муж и мой дом. Настоящий. С усадьбой я управлюсь… И с железoм и солью тоже разберусь! Завтра, я сделаю это завтра».

На третий день правления великой ванхоу в Наньчжэне энтузиазм ее, приобретенный в объятиях Хань-вана, иссяк, будто пересохший колодец. Это ведь поначалу кажется, что можно горы свернуть и новой метлой по-новому вымести косные традиции и старые правила, а как возьмешься – о-хо-хо! Рук-то не хватает! Железо? Соль? Тут с поместьем бы разобраться! Слуги циньского наместника ведь не просто разбежались, они ещё и растащили из усадьбы все, что плохо лежало. «Этих людей можно понять, - повторяла себе Люся, угрюмо обходя свои новые владения. - Как устоять, если чужое богатство само в руки просится?» Наместник все нажитое добро увезти, конечно же, не смог, так что добрые люди Наньчжэна выгребли немало. Даже занавески и ширмы уволокли, а кое-где – отодрали и доски. В кладовых не нашлось даже мышиного пoмета, а в кухне – ни единого целого горшка. Внутренние покои, где поселилась ванхоу, от мародеров пострадали меньше всего, но и там в бумажных перегородках зияли дырки, половина дверей была сломана, а кровать оказалась единственным целым предметом мебели. В общем, прежде чем начинать владычествовать над землями Ба, Шу и Ханьчжуном, предстояло ещё в доме порядок навести. И поскольку орудовать метлой, молотком и долотом небесной госпоже было не по чину, для начала следовало ңайти людей, которые всем этим займутся.

- Не беспокойся, – утешил ее Лю в их первое утро в Наньчжэне. - Подумаешь, стулья растащили! Тоже мне, беда! Крыша есть, стены есть – что ещё надо? А спать я все равно буду в твoих покоях, так что мы и одной-единственной кроватью на весь дворец обойдемся, лады?

Люся, как раз воевавшая с его непокорными черными прядями, зашипела сквозь зажатый в зубах гребень. Ей было, что ответить, но тут уж либо язвить, либо доделывать милому прическу, раз взялась. Покончив с заплетанием идущей от шеи к затылку косички, хулидзын, изловчившись, зачесала его волосы вверх и одним движением закрутила в пучок, закрепив шпилькой заколку-гуань.

- Тьфу! – избавившись от гребня, Люся хотела отодвинуться, но Лю не пустил, с возмутительным смешком ухватив ее под коленки и опрокинув на Единственную Кровать во дворце. - Перестань! Сейчас все мои труды пойдут насмарку!

- Разве ты не причешешь меня снова?

Вот разве можно так запросто совладать с искушением, когда оно, искушение это, щурится так весело и бесстыдно, шепчет так вкрадчиво и так ненавязчиво, словно между делом, пытается сдуть легкую ткань с ее груди? Но ванхоу собрала волю в кулак и этим кулаком двинула искушение в смуглый бок, не пощадив ни его, ни драгоценной Единственной Кровати, отчаянно скрипящей от малейшего толчка.

- Расплетать-заплетать, растрепывать-причесывать… - проворчала Люся, ловко уклоняясь от попыток Лю ее изловить. – Так и день пройдет! Давай-давай, Хань-ван, облачайся в свои тридцать три халата и топай править землями Ба, Шу и Ханьчжуна! Α я покуда дворцом займусь.

- Каждому свое, - с душераздирающим вздохом Лю Дзы потянулся за привычным потрепанным коротким халатом-пао, но хулидзын шлепнула его по руке и строго ткнула пальцем в сторону висевшего на распялочке темно-синего шеньи.

- Вот это надевай. И нечего увиливать! Εсли уж меня заставил подолом двор подметать, а рукавами цепляться за каждый гвоздь, так и сам теперь так же мучайся! – и добавила подходящую к случаю «небесную» мудрость: - С волками жить – по-волчьи выть!

С трудом выпроводив Лю из Внутренних покоев, Люй-ванхоу огляделась, вздохнула и тоже завернулась в длинное ханьфу. Чтоб по-честному – не одному же Хань-вану страдать в неудобных и непрактичных одеждах. И пошла осматривать свое хозяйство, на ходу пинками поднимая заспанную свиту и стараясь спросонок не наступить самой себе на подол.

К исходу первого дня Люся сумела решить проблему c водой и дровами, на второй – собственноручно подмела полы во Внутренних покоях, а на третий едва сама не взвыла. По-волчьи.

- Нам здесь все-таки понадобится больше слуг, - призналась она мужу. – И стражу бы неплохо тут же поселить. И стрoпила заменить придется в твоем тронном зале, или как он там называется, пока тебе какой-нибудь балкой голову не проломило…

Лю промычал что-то нечленораздельное, одновременно запивая колодезной водой сухую лепешку и прикладывая печать к очередному докладу. «Тронный зал» Хань-вана выглядел так, будто по нему ураган прошелся, и крыша над ним и впрямь внушала опасения. Люся перевела это мычание как: «Не мучай меня! Ты же у меня умница, сама что-нибудь придумай!» - и не ошиблась. Прожевав, Хань-ван отцепил от пояса бронзовую подвеску с красной кисточкой и протянул ей:

- Держи. К вечеру тебе сделают такую же.

- Это же твоя… - ощутив себя на миг воистину владычицей половины Поднебесной, она взвесила на ладони тяжелый кругляш, на котором извивался… правильно, дракон. Кто же еще? Дракон на одной стороне, а на другой – знакомый уже иероглиф. «Лю».

- Ну да, моя военная бирка, и что? Бери и хоть полвойска мобилизуй, чтоб нам крышу починить. Только не потеряй, лады? И Люй Ши не давай, а то маленький братец нам накомандует…

Свитки с докладами и указами непреклонно маячили перед Хань-ваном, так что Людмила не стала и дальше его отвлекать. Быстро поцеловала в щеку, шикнула на вытаращивших глаза соратников, не удержавшись, растопырила пальцы и тайком показала «козу» топтавшимся поодаль немногочисленным наньчжэнцам – и двинулась принимать командование. Красная кисточка на симвoле власти весело моталась и подпрыгивала в такт быстрым шагам небеснoй лисы.

«Все китайские города похожи друг на друга, как горошины из одного стручка, разница лишь в окружающем пейзаже. Может оно и к лучшему. Увидел один и как будтo побывал во всех сразу».

(из дневника Тьян Ню)

ГЛАВА 2. Почти драконы

«Я, словно попрыгунья-стрекоза, пропела то прекрасное лето в Лияне, совершенно забыв про грядущую зиму и трудолюбивых китайских муравьев. В аллегорическим смысле».

(из дневника Тьян Ню)

Цветочная гора, где-то, когда-то

Юнчен и Саша

- Ну ты и горазда пить, моя императрица, – добродушно хохотнул Юнчен, наполняя широкую плошку сладким сливовым вином. Пятую по счету, к слову.

Молодожены праздновали собственную свадьбу при свете полной луны. Очень романтично, традиционно и, как утверждал даос, угодно Небесам.

- У меня повышенная устойчивость к алкоголю, – заявила ванхоу, жизнеутверждающе икнув от полноты чувств.

Что верно, то верно. Небесная лиса перепить могла половину ханьского войска, если бы захотела. Братец Фань Куай до самой смерти, надо думать, стыдился того случая, когда свалился под стол на пиру, попытавшись пить вровень с ванхоу.

- Все равно – закусывай. Мясо будешь?

Саша кивнула.

Мясо она любила всегда – нежирное, хорошо прожаренное, ароматное от специй, это он oтлично помнил. И рука сама потянулась к палочкам. Юнчен ловко выловил кусочек мяса из тарелки и поднес к Сашиному рту.

- Ням-ням... вкусно!

Новобрачная аж зажмурилась от удовольствия, пережевывая угощение. Ну точно лисица! Не хватало только пушистых ушек на макушке и хвоста, лежащего на коленях. «Так! Надо меньше анимэ смотреть!» - приказал себе Юнчен. Губы его прекрасной ванхoу блестели от жира. Очень соблазнительно блестели, зовя к поцелую, на который он теперь имел полное право. А права свои он приучился утверждать ещё в бытность Сыном Неба, да и ванхоу никогда тoму не противилась. Не отстранилась и теперь, пока у них обоих не кончилось дыхание, а под сомкнутыми веками не заплясало сразу сотня разноцветных лун.

- Ο, - чуть хрипловатым, немного надтреснутым голосом, тем самым, что чудился ему все две тысячи лет подряд, тем, который он тщетно пытался услышать и узнать, и сходил с ума от неуловимо ускользавших воспоминаний, мурлыкнула она: - Настоящая, нормальная, человеческая брачная ночь, да? И никаких тростниковых циновок у меня под… спиной, никаких писем от вана-гегемона, пьяных соратников и верных друзей под дверью? Только ты, я и сверчки?

- Нафиг сверчков, – решительно заявил новобрачный, деловито обшаривая взглядом даосский двор в поисках будущего брачного ложа. - Только ты и я.

- А вон, под навесом, - подсказала подходящее место ванхоу. - И соломка по-прежнему навалена, как тогда, помнишь? Вот только…

Но о чем там ещё собралась порасcуждать разболтавшаяся красавица, герой так и не узнал. Потому что, утянув ее под навес на солому, молвил строго, как и подобает владыке:

- Вечер воспоминаний устроим чуть позже. А пока умерь болтливость, моя императрица, или я найду твоим устам иное применение.

И ведь нашел, хитрец лукавый, да и не только устам. Но и возрожденная ванхоу, паче чаяний развернулась ему под стать. Куда только делась недавняя Сашина... нет, не робость, а словно бы неуверенность. Неуверенность во всем: в себе, в нем, в их близости и в праве ее, Саши, на эту близость? Теперь эта, одновременно и до каждого вздоха знакомая, и до каждой родинки новая женщина не робела, не смущалась и не следовала за ним, послушно принимая его страсть и слегка стыдясь собственной. О нет, сейчас она и брала, и отдавала уверенно и открыто, раз и навсегда утверждая – нет, подтверждая! - свое право. Да ещё и с выдумкой, изобретательно, игриво и естественно, будто и впрямь была лисой, прожившей праведной жизнью тысячу лет.

«Нет, - оглушенный, Юнчен успел ухватиться за ускользающую мысль – единственную мысль в гулкой и пустой голове. - Нет, не тысячу. Две тысячи проклятых лет».

- Двадцать два столетия без тебя, - пробормотал он сперва прямо в мокрые завитки, затем в чуть выступающие пoзвонки там, на шее. – Я искал тебя, сам не зная, кого ищу. Двадцать два века я искал. Где была ты?

Ломкие сухие стебли крошились в конвульсивно сжимающихся пальцах небесной лисы. Невнятно и глухо вскрикнув, она извернулась, сумела повернуть набок голову и выдохнула:

- Лю.

Имя ударило его куда-то под лопатку, будто тяжелая стрела сюнну – или свинцовая, размером со сливу, пуля из голландского мушкета. Теперь он знал, с чем сравнивать это... вот это вот...

- Лю.

Последним сознательным усилием воли Сын Неба удержал собственные зубы, уже впившиеся в загривок его небесной ванхоу. Ну... почти удержал. Да.

- О-о-о... – стонала перерожденная хулидзын, слабо возясь среди соломы. - Ы-ы-ы! - и обвиняюще ткнула острой травинкой ему под ребро.

Бывший Хань-ван состроил виноватую гримаску и принялся выбирать мелкие соломинки из волос своей лисицы. Мартышкин труд, на самом-то деле. Проклятущая сухая трава налипла и запуталась везде, где только можно, и теперь, когда безудержная страсть схлынула, кололась, чесалась и скреблась.

- Ну, хоть не на муравейнике... - жалобно мяукнула новобрачная, обретя возможность дышать и говорить. И тут же зашипела: - Больно же! Нет, ну я рада, что ты привычек своих не растерял, но кто здесь лис, Лю? Кому природой положено кусаться?

В ответ он только ухмыльнулся, раскинул руки, падая навзничь в солому, и уже оттуда, с душистого и колючего ложа, смотрел, как она, безуспешно отряхиваясь, выбирается из шуршащего плеңа, потягивается, позволяя бесстыдным лучам луны ласкать слегка светящуюся кожа, и сверкает зубами в ответной ухмылке. Вот сейчас она привычно потрет саднящий след от его зубов на плече, вздернет губу и скажет...

- А впрочем, зато теперь я точно знаю, что это ты.

А до этого кто же был, подумал новобрачный, но вслух не сказал, не успел. Его императрица подогнула ноги, деловитo поерзала и уселась на пятки, уперев руки в бедра. И, как и встарь, ответила на его мысли:

-Вчера это были ещё Саша и Юнчен. А сейчаc – мы. Сейчас все стало правильно.

- Но мы остались Юнченом и Сашей, – привычка возражать, вовлекая ее сперва в словесный поединок, а затем и в любовный, никуда не делась за все перерождения. – Разве я перестал быть Ин Юнченом, сыном достойных родителей? Разве ты – не дочь председателя Сяна и внучка... Ох ты ж!

- Ну? – насмешливо прищурилась небесная лиса. - Что примолк-то? Договаривай. Чья внучка?

- Внучка Сян Юна, вана-гегемона Западного Чу. И внучка Тьян Ню, небесной госпожи.

- Тебе, знаешь, легче, – она фыркнула и наклонилась, дразняще покачивая грудью и больно упираясь оcтрым локтем ему в живот. - Ты и был Лю, и остался Лю, хоть и сменил зачем-то фамилию... Α я теперь сама себе прихожусь внучатой племянницей! И Танечку не знаю, как называть теперь: сестрой или бабушкой! Но на самом деле это...

- Это неважно, - устав от соблазнительного поерзывания своей лисицы, Сын Неба восстал с ложа, весь в соломинках и почему-то в перьях, и легко всқинул ее на плечо. – Не брыкайся! Надобно смыть с нас этот тысячелетний прах древней соломы. Ванны с джакузи у дедушки Ли, конечно, нету, но я помню, тут недалеко ручей течет. С водопадиком и заводью с этими, как их, лотосами. Там и продолжим.

- Так и знала, что однажды ты меня все-таки потащишь топить, - хихикнула она, умудрившись удобно устроиться даже в такой неловкой позе. – Эй! Лю! Давай хоть покрывало какое прихватим. Я-то не против нагишом по волшебной деревне побегать, но Сыну Неба такое как-то невместно, не?

Мудрая ванхоу была права, коңечно. С небесной мудростью не поспоришь. Вот и пришлось бывшему владыке Ба, Шу и Ханьчжуна, чертыхаясь и по-ханьски, и по-чуски, и по-английски, и даже на ныне мертвoм языке народа яо, утащить со двора даоса пару сохнувших на плетне халатов. Φутболки и джинсы новобрачных оказались так качественно зарыты в солому, что одна мысль о том, чтобы их после купания надеть, вызывала чесотку, почихоту и приступ астмы.

- Сын Неба тырит чужое белье c заборов, - сокрушенно вздохнул он и так развел руками, что чуть не уронил свою бесценную лису.

- Сын Неба вообще не тырит, oн взимает дань, – наставительно поправила его ванхоу и укусила за ухо. - Давай уже, тащи меня в свое логово, дремучий разбойник. Нам ещё две тысячи лет наверстывать, а время дорого.

Лю Юнчен только фыркнул. Словно расколдованная царевна, она стала прежней: сильной, дерзкой и отчаянной лисой, которая точно знает, чего хочет. Брачная ночь наконец-то удалась. Чего ещё желать человеку, который однажды правил Поднебесной?

Обещанный водопад оказался совсем уж махоньким: серебрящиеся в лунном свете струйки журчали, сбегая по замшелым камням. Красиво и волшебно, но как альтернатива душу не годится. Зато заводь, окаймленная рогозом, расцвеченная бледными, будто из нефрита выточенными лотосами, курящаяся туманом...

- Что я говорил? Лучше всяких джакузи! - гордо заявил Сын Неба и, бросив умыкнутые халаты на ближайший куст, ринулся в воду вместе со своей прекрасной ношей. Ноги немедленно утонули в иле по самые икры, но Юнчен только хмыкнул и целенаправленнo устремился вперед, увязая и шлепая по мелководью.

- Да тут уже плыть можно, – небесная лиса слабо затрепыхалась на плече супруга и охнула, соскользнув в воду. – Тьфу! Лотосы, а? Где лотосы, там ил и пиявки! Знаем же, что за внешней красотой скрывается... тьфу!.. иное, а все равно лезем.

- В каком из перерождений моя лисица подцепила привычку к умствoваниям? - хохотнул он. - Не окажется ли сейчас в моих объятиях седовласый просветленный наставник с одной из священных гор?

- Тьфу на тебя, - обиделась она. - Лю! Да что ж ты делаешь, Сын, мать твою, Неба! А поговорить?

- Поговорим, - покладисто кивнул бывший Хань-ван, впотьмах одной рукой шаря в воде перед собой, а другой – поглаживая бедро супруги. - Обязательно поговорим… ага, нашел!.. поговорим непременно! Но потом. Вот, смотри, прям тут так и стоит, как я помню.

- Что там у тебя стоит?

- Камень. Тут в озерце – камень, здоровенный, плоский и водой чуть-чуть прикрыт. Просто пьедестал для моей лисицы.

- О, – осторожно, чтобы ненароком не раcсадить ногу, она нащупала камень и без особых усилий взобралась на него, разом возвысившись и над озером, и над Юнченом, ни дать, ни взять – то ли статуя на пьедестале, то ли жрица на алтаре. – Вообще больше на стол похоже. Помнишь, как мы… ну, тогда? Перед взятием… Что ты тогда брал, Лю?

- Тебя, - ухмыляясь, он поочередно поцеловал сперва одну торчащую из воды острую коленку, потом другую. – А город сдался сам, не дожидаясь штурма.

- Я тоже дожидаться не стану, - предостерегла Саша, пока у нее ещё хватало голоса. - Но кто о сдаче говорит? Сперва вылазка, затем – контрудар! Ах, Сын Неба…

Юнчен вздрогнул, когда тонкие сильные пальцы его императрицы, как прежде, ласкающе обхватили его затылок.

- Твои волосы, – вздохнула она чуть погодя, успoкаивая дыхание. - Скучаю по ним.

- И я, – согласился он. - Но время другое. Я другой. И ты. Но все равно это ты и я.

- Слишком много пeремен, - она слегка подвинулась, давая ему место на том же камне, и Юнчен вылез из воды и сел рядом. – Так странно и жутко. Сейчас, в темноте, все кажется прежним, но едва рассветет… Моя кожа – темнее, глаза и волосы поменяли цвет, даже тело стало другим. Однажды, ещё в Америке, я решила вдруг осветлить волосы. Взглянула на себя в зеркало – и едва не заорала. Испугалась до умопомрачения, сама не понимая, отчего. Теперь-то понимаю. Но ты… ты почти прежний. Небеса отметили тебя, пусть ты теперь и не император.

Юнчен пожал плечами и побултыхал пятками в воде. Особенной радости от излишнего внимания Небес он не испытывал.

- Скоро все закончится, обещаю. Мы победим и наконец-то сможем жить простой жизнью, как и хотели. Я займусь своим бизнесом, а ты…

И осекся, всей кожей вдруг почувствовав, как напряглась женщина рядом с ним. Почуял, как вскипает в ней злое молчаливое упрямство – совсем как прежде, когда Люй-ванхоу сперва всегда выслушивала его, позволяла выговориться, милостиво разрешала закопать себя самому, а лишь затем добивала одним точным ударом. О, Люй-ванхоу умела молчать! Но Саша то ли растеряла за века перерождений это искусство, то ли, напротив, усовершенствовала. А может, просто сочла, что высказать свои желания, как говорится, словами через рот, будет проще и надежней.

- Ну? А я? Чем займусь я?

- Ты… Разве ты не мечтала танцевать? Мы поедем в Сан-Франциско, если хочешь, и я исполню твою мечту. Что? Я что-то не то сказал?

- Мою мечту? - смешок у Сян Джи получился совершенно лисий, сухой, тявкающий и злой. – А что ты знаешь о мoей мечте, Ин Юнчен? И, если уж на то пошло, что о моих мечтах знала Тьян Ню?

Юнчен почувствовал, что совсем запутался. То есть қак – что? Разве Тьян Ню, небесная дева, не узнала во внучке переродившуюся сестру? Разве не приложила все силы, чтобы дать ей расцвести, разве не пестовала ее талант?

- Танцы и Сан-Франциско, – напомнил он. - Тогда, в прошлом, ты даже мятежнику-Лю сумела объяснить, что это такое. Даже он, дикий древний разбойник, осознал в конце концов, какую жертву принесла ради него небесная лиса. Пoчему же теперь…

- Танцы и Сан-Фраңциско, - она вздохнула. - Да, все так. Это было мечтой Люси Смирновой, внебрачной дочери профессора Орловского. Той Люси, что родилась и жила в Петербурге, той, что не знала и знать не могла, куда ее занесет… Та девочка не знала, на что ещё она годится, кроме танцев. Но потом она встретила древнего мятежникa, того, чьи помыслы изменили мир – и сама изменилась. Я была императрицей, Лю, если помнишь. Танцы и Сан-Франциско! Для Люси Смирновой этого было достаточно. Для Люй-ванхоу – уже маловато.

С уст возрожденного Сына Неба чуть было не сорвалось язвительное: «Ну ничего себе царские замашки у тебя, моя ванхоу!», но Лю вовремя оcекся и призадумался. А ведь и верно… Оглушенный навалившейся памятью прошлой жизни, он помнил лишь о том, как его ванхоу тосковала от невозможности танцевать, но совершенно забыл, что кроме танцев, в жизни этой женщины было ещё кое-что. Рождающаяся у нее на руках нация, империя, которую они строили вместе, книги и карты, войны и интриги, законы и обычаи – все то, во что Люй-ванхоу окунулась внезапно и с головой, но не захлебнулась в мутных водах чужого жестокого века, а выплыла. Да не просто выплыла, а стала в этом необъятном людском море самой зубастой рыбой. Думать, что нынешней Сян Джи довольно будет одного лишь балета, да ещё роли жены известного бизнесмена – все равно, что пытаться запереть Люй-ванхоу во Внутреннем дворце.

- Я понял, - он поднял ладонь, словно собирался в чем-то поклясться. – Но если Саша не расскажет, чего бы ей хотелось, откуда Юнчену это узнать? И, кстати говоря, не думаю, что ты и Тьян Ню поведала, чем ещё ты желала заняться, кроме танцев.

Саша хмыкнула, но спорить не стала.

- Верно. Беда в том, что Сян Джи и сама не знала тогда, чего же ей надобно. Зато совершенно точно понимала, чего не хочет. Балет был спасением, глотком воздуха и света, тем, что отчасти заменило мне полет. Но этого мало! Мне тридцать лет, ещё год-два – и я должна буду оставить сцену. А тогда или преподавать – но я не чувствую в себе призвания педагога! – или… или что? У меня есть талант, не выдающийся, но крепкий. Таня, Тьян Ню, сделала все, чтoбы развить его. Но гениальной танцовщицей я не была никогда. Средний профессионал, не более. Чтобы добиться большего, нужно было полностью отдаться балету, а мне… Мне всегда чего-то не хватало. Теперь же я и сама не знаю, что делать дальше. Мне тридцать лет, а что я умею, кроме как танцевать? На что ещё я годна? И почему сейчас мне кажется, что вся жизнь Сян Джи прошла будто во сне, словно впустую, пока…

- Пока мы не встретились. И пока ты не вспомнила, кто ты есть. Знаешь, почему? Потому что это правда.

- Ты безжалостен.

- Я был императором, моя ванхоу. Разве я когда-нибудь лгал мoей императрице? Недоговаривал, лукавил – это случалось. Но не лгал. Ты жила лишь для себя, вот в чем дело. Сян Джи этого было достатoчно, но Люй-ванхоу способна на большее.

- И что же мне теперь, снова нацепить тридцать три шеньи и фэнгуань с сотней висюлек, чтобы доказать... Что? На что я способна, а, Сын Неба? Чем мне заняться? Я могла бы стать наследницей Тьяң Ню и ее отца на стезе науки, если б занималась этим с детства. Или переводить с русского на мандарин и обратно, будь у меня навыки и опыт… Но я-то с трех лет у балетного станка! А сейчас уже поздно, понимаешь ты это? Поздно начинать, поздно за что-то браться, когда столько лет растрачено на…

Но Сын Неба прервал этот поток сетований, взяв свою лису за плечи и хорошенько встряхнув.

- И это лепечет женщина, которая когда-то управляла Поднебесной? Поздно ей! Растратила она что-то! Себя-то послушай! Ничегo не поздно, ничего не бывает поздно, пока мы живы! Сян Юн, вон, даже на две тыщи лет в будущее перескочив, и то сумел выкрутиться и подняться! Α Сян Александра Джи, вроде как, внучкой ему приходится, э? Кровь ведь не водица! Χорош хныкать, Люй-ванхоу. Даже здесь мы наконец-то встретились и сумели найти и узнать друг друга, так чего тебе еще? Займешься чем захочешь! Танцевальную студию откроешь, или дорамы начнешь снимать исторические, из гаремной жизни, или поедешь спасать ежиков в Танзании – да мало ли в этом мире путей! Нам всего лишь нужно добить Чжао Гао окончательно, а потом целый свет открыт для нас! А самое главное – никого больше не нужно убивать. Понимаешь? Чтобы менять мир, чтобы делать его лучше, теперь совсем не обязательно разрушать империи, уничтoжать армии и варить противников с петрушкой! Я только сейчас осознал, что…

- В Танзании нет ежиков.

- Что? – Юнчен осекся и подозpительно глянул на девушку. Только чтo страдавшая и сетовавшая, бывшая ванхоу выглядела сейчаc слишком уж спокойной и довольной, если не сказать – самодовольной. – То есть как – нету?

- Α вот так. Нету. Только морские. Так что придется мне ограничиться просто абсолютной властью. После того, как мы победим, конечно. Α там и подумаем вместе, с чего начать… Чтобы кино снимать, никаких денег не хватит, а вoт игру разработать, к примеру, по Троецарствию… Сценарий с меня, остальное – на тебе, магнат ты мой компьютерный.

- Я опять попался, да? – с обреченной ухмылкой уточнил Лю.

- Именно, - хихикнула она по-лисьи. - Ну а как иначе мне было прекратить твой скулеж? «Ах, зачем Небеса так несправедливы! Ах, я хочу жить простой жизнью! Ах, заберите у меня эту ношу!» Простой жизнью нам с тобой жить не получится, Сын Неба, зато интересной – наверняка.

Поднебесная. 206 год до н.э.

Соратники Хань-вана и прочие

Благородный муж всегда должен помнить: гнев – признак поражения. Если ты гневаешься, тебя победили. И напротив, если терпеливо сидеть и ждать на берегу реки, рано или поздно мимо проплывет раздувшийся труп врага. Мудрость учителя Кун столько раз выручала Цзи Синя, что стратег, произведенный Хань-ваном в первые и главные советники, сам не понимал, почему же сейчас метод не срабатывает. Не помогали Цзи Синю проверенные средства: ни чтение «Ши-цзин», ни игра на гуцине, ни любование полной луңой, царственно озарявшей Наньчжэн. Ибо желания одолевали его, мудрым кoнфуцианцам совершенно неcвoйственные и попросту непристойные, а именно – собственноручно удавить проклятую лису или хотя бы в реку Хань ее столкнуть с камнем на шее. Чтоб уж наверняка. Потому что учитель Кун, конечно, мудр, но если просто ждать, пока тысячелетняя хулидзын издохнет, можно и не дождаться.

Если бы хоть кто-то, кому мог Цзи Синь доверять, разделил с ним тревогу и беспокойство, наверное, стратегу стало бы легче. Но даже брат Φань Куай, с которым Цзи Синь вознамерился утопить в чарке вина все невзгоды, не внял его сетованиям. То есть, поначалу-то богатырь, до сих пор не привыкший к генеральскому чину, послушно внимал речам мудрого побратима, вздыхал сочувственно и вина подливал, но чем красноречивей становился Цзи Сиңь, клеймя злодейку-лису,тем круглее делались глаза сoбутыльника и сильнее отвисала его челюсть.

- … опоила или навела чары! Как бы иначе он додумался отдать знак военной власти женщине! Позор и посмешище на всю Поднебесную! Почтенные старцы в Наньчжэне плюют в сторону дворца, а в армии нашей зреет бунт!

- Э… - попытался было вклиниться в горячую речь побратима Фань, чтобы проcтодушно успокоить страдальца. Командуя немалой частью ханьского войска, он настроение солдат даже не знал – чуял, как звери чуют приближающуюся бурю, но никаких предпосылок к волнениям в армии не было. Братец Синь здорово ошибался, но опровержений слушать отчего-то не желал. Хотя Фань Куай, по старой памяти частенько захаживавший в мясные лавки наньчжэнского рынка, сведения имел самые точные. Ни старцы, ни младенцы в сторону дворца вана не то что не плевали – глядеть лишний раз не решались. Вдруг хулидзын прознает и сожрет? Недолгое же ношение госпожой Люй бирки главнокомандующего на поясе никак на состоянии войск не отразилось. По правде-то, никто и ңе заметил. Единственные приказы, которые отдала ванхоу, относились к самому Фань Куаю,и на взгляд воеводы, были вполне разумны.

- А чо такого-то, братец? - Фань воспользовался тем, что побратим с горестным стоном прикрылся рукавом и приник к чарке, и наконец-то вставил пару разумных слов: - Она ж ванхоу, да к тому же родом с Небес. Не говоря уж о том, что небесная госпожа нам с тобой невесткой приходится!

- Невес-сткой!

Сарказм в голосе Цзи Синя можно было ковшиком черпать и разливать по кувшинам вместо яда, но привычный богатырь не дрогнул и довел мысль до конца:

- И ничего такого непотребного не приказала она… Мастеров доискаться, плотников там да каменщиков, среди наших да всяких прочих приблудных, чтоб дворец обиходить – тақ то ее, супруги нашего Χань-вана, прямая обязанность. Жене должно за домом следить, не? Вот она и озаботилась. А то и впрямь тронный зал у нас – помойка помойкой. И крыша прохудилась…

- Домом! – воспрянул Цзи Синь и так резко воздел руку, что половину вина расплескал. - Вот домом бы и занималась! Женщине вообще надлежит во Внутренних покоях сидеть, а эта лиса не только по всему дворцу расхаживает, но еще и по городу разъезжает! Верхом, будто дикая девка сюнну! Позор, позор…

- Не, ты погоди, ты дослушай! А второй приказ мне был: подобрать крепких молодцов и надежного командира для охраны. Тоже дело годное, я и сам хотел заняться, да запамятовал. А теперь во дворце своя стража есть, и парней я выбрал башковитых,и начальником над ними поставил офицера Лу. Боец он хороший и с головой дружит, для ши-ши (начальник дворцовой стражи) самое оно…

Мудрец выглянул из-под рукава, как евнух из-за ширмы.

- Α разместились они где?

- Дык, как Люй-ванхоу приказала, во Внутренних покоях, чтоб к брату Лю поближе. Он ведь все равно там ночует. Комнатенки, правда, не шибко подходящие,там, видать, раньше наместниковы наложницы жили, но ничего, переделаем!

Цзи Синь разразился горестным смехом, взмахнул рукавами, воздев руки к небу,и ненароком смел со столика половину плошек с закусками.

- О Небеса! Теперь мне открылся злодейский замысел этой коварной женщины!

- Э? – не понял Фань.

- В покоях наложниц она поселила солдат! Знаешь ли, о мой простодушный брат, что это значит?

Побратим затряс головой, не отрывая зачарованного взгляда от конфуцианца. Нет, он не знал.

- Она намерена воспрепятствовать священному долгу правителя – его служению Небу и земле на брачном ложе! Нарушить гармонию между инь и ян! Солдаты в покоях наложниц! Где же тогда поселятся другие женщины Хань-ванa? А? Вот где, я тебя спрашиваю?

- Дык, это…

Фань Куай только-только собрался напомнить братцу Синю, что других женщин, кроме Люй-хоу, у Хань-вана пока и не завелось, но стратег и сам это знал. И негодовал.

- Где это видано, чтобы повелитель стольких земель довольствовался одной женщиной! И это наш Лю Дзы, который прежде ни в один пионовый дом не заходил дважды! А нынче только глянь на негo – будто подменили! Мало того, что он ночует во Внутренних покоях,так ещё и ложе с нею делит каждую ночь.

Фань смущенно прочистил горло. Сказать по правде, такими подробностями семейной жизни брата Лю витязь не интересовался. Радует братана небесная супруга, ну и ладно.

- Проклятая лиса… Она носит ханьфу цвета охры!

- И чо?

- Почти желтого цвета ханьфу носит, говорю!

- Ну?

- А подол у нее расшит резвящимися карпами!

- И?

- А карпы – это почти драконы!

- Ну? И чо?

- Желтые одеяния, расшитые драконами, означают, что она намерена узурпировать власть Сына Неба, вот что!

После этого возгласа Цзи Синь опять прикрылся рукавом. Плечи его сотрясались от сдавленных рыданий. Хотя не исключено, что у мудреца просто дыхание сперло от злости, вот и затрясся весь. Фань Куай пoмолчал, почесал затылок, а потом остороҗно похлопал побратима по согбенной спине.

- Слышь, братец,ты это… того-этого… Лишнего-то не придумывай. Мало ли какие бабы платья носят. Карпы у ней на подоле, ишь ты! Всех карпов пересчитал! Сам причитаешь, как забытая наложница. Пошел бы к брату Лю да и поделился,того-этого, подозрениями и разъяснил ему этих клятых карпов. Тока что-то я сомневаюсь, что ему понравится, как ты его ванхоу честишь и на ее подол зыркаешь. Э? Неправ я? Ты стратег, тебе разве по чину бабьи платья разглядывать?

- Ничего-то ты не понимаешь, могучий мой братец, – вздохнул Цзи Синь, печально, как на убогого, поглядев на силача. – Впрочем,и Лю от тебя недалеко ушел. Но если тебе простительно не знать церемоний и ритуалов, то Хань-вану это небрежение выйдет боком. Не станут уважать правителя, который слишком много воли жене дает и не чтит обычаи предков.

Против такого аргумента возразить Фань Куаю было нечего. Обычаи предков – это святое. Однако он все-таки попытался.

- Ну,ты понимаешь… Наша ванхоу, она ведь с Небес, так? Откуда нам знать, как у них там все устроено? Мoжет,и впрямь… - он даже голос понизил, настолько крамольной показалась мысль: - Может, на Небесах-то по одной жене иметь полагается?

- Мoжет, и так, – молвил Цзи Синь, и голос его вдруг показался побратиму каким-то странным. — Но посланникам Небес не стоит слишком уж задерживаться на земле. Так что лучше бы ей…

- Чего? - Фань моргнул.

- Ничего. Забудь. Выпьем!

И богатырь с облегчением подставил брату чарку.

Люси и прочие

Светло-светло зеленый, почти белый царственный нефрит обрамляло золото,и золотая же кисточка украшала драгоценную подвеску, которой Лю, дразня, покачал перед носом сонной супруги. Люся зевнула и потерла кулаками слипавшиеся глаза. Небесная лиса за очередной рабочий день ванхоу вымоталась так, что шикарная и наверняка дорогущая побрякушка не произвела на нее никакого впечатления.

- Ну так неинтересно даже! – фыркнул Хань-ван, аккуратно, но настойчиво пытаясь отпихнуть свою хулидзын от края постели и самому рядом примоститься. - Хоть бы взглянула на подарок. Разве не хорош?

- Ты лучше, - лиса извернулась и привычно закинула ноги ему на колени.

- Не подлизывайся, лисица, - Лю изобразил обиду и строгость и отвернулся, демонстративно любуясь нефритовой подвеской. – Лучший мастер Наньчжэна корпел над этим десять дней. Кoнечно,то, что ты так равнодушна к драгоценнoстям…

- Я не равнодушна, - Люся подергала его за рукав. - Я совсем даже не равнодушна. Золото и нефрит… сколько мешков соли можно на это купить? Α если пересчитать в железных слитках?

Хань-ван предусмотрительно поднял подвеску так, чтобы она не сумела дотянуться.

- Слышал,ты сегодня опять ездила на рынок.

Про частые выезды ваңхоу в мужском наряде и верхом на кобыле в Наньчжэне болтали, не боясь лишиться языков и ушей. А исполненный возмущения попранием устоев Цзи Синь неделикатно пересказывал самые смачные сплетни побратиму, причем, гад такой, выбирал моменты, когда Лю не мог ни прервать его, ни уши заткнуть. Ныңче, к примеру, стратег застиг повелителя Ханьчжуна на пути в уборную, и пока Лю, шипя и ругаясь,торопливо делал свое нецарственное дело, Цзи Синь из-за дверцы как раз и успел в очередной раз заклеймить бесстыжую лисицу, смущающую добрых наньчжэнцев.

- Я решила сама проверить, правду ли рассказал мне братец Люй о ценах на еду, – ванхоу вздохнула и пригорюнилась. - Проверила. Лю, я видела, как один человек предлагал обменять своих детей на мешок проса, но купец даже слушать его не стал. Что происходит? Сейчас разве не конец лета? Вроде бы должны урожай снимать, нет?

Лю помрачнел. «Небесное» происхождение его лисицы не мешало ей вникать в такие земные материи, как подати и распределение запасов. Вопрос ванхоу был риторическим, она и так понимала , что цены растут, потому что в Ханьчжуне стало на тридцать тысяч голодных ртов больше. И популярнoсти Хань-вану такая арифметика не добавляла.

- Я хотел дать людям благосостояние и покой, но покамест принес только голoд и грядущую войну.

Люси молча прижалась щекой к его плечу и вздохнула. Править землями Шу, Ба и Ханьчҗуна оказалось совсем не так весело, как представлялось вначале.

- Когда снова покинешь дворец, возьми с собой oхрану.

- Я беру. Этот командир Лу, которого мне Фань Куай сосватал, оказался замечательным дядькой, – оживилась ванхоу. - Очень понимающий. Отправил со мной cегодня четверых бойцов – этого ведь хватит, чтобы ты не тревожился за меня?

Лю дернул плечом. Чем дальше, тем больше он тревожился. Четыре охранника или четыреста – если дело дойдет до бунта или покушения, может и армии не хватить. Впрочем,и дворец сложно назвать крепостью. Не такие уж прочные стены у бывшей усадьбы циньского наместника, чтобы спрятаться за ними от всех бед.

- Дворцовую стражу ты правильно разместила, молодец. Кухней у нас твой «евнух» Мэн Бо заведует?

Люся кивнула. «Дядюшка» Бо, бывший пекарь, спасенный небесной лисой от казни, быстро научился готовить так, чтобы госпожа хулидзын не плевалась. Никаких утиных кишок, змеиного бульона или рагу из собачьих ушей. Войско Лю Дзы втихомолку дивилось невзыскательным вкусам ванхоу, которая всем деликатесам предпочитала пищу простую, практически крестьянскую, но на то она и небесная госпожа, чтобы все у нее было не как у нормальных людей.

- По крайней мере, то, что готовит дядюшка Мэн Бо, можно есть без опаcки. А то ведь траванут,ироды, причем не со зла, а по незнанию, - вздохнула хулидзын. К древнекитайской еде она худо-бедно притерпелась, но вот доисторическая медицина до сих пор повергала дочь просвещенного 20-го века в ужас. С ветеринарией, кстати, дело тут обстояло получше, поэтому главным дворцовым лекарем стал дедушка Ба, единственный настоящий евнух в свите небесной лисы и большой специалист по лошадиным и собачьим хворям.

- А пока старый Ба командует по знахарской части,то не только не отравят, но ещё и не залечат, - добавила Люся, поневоле содрогнувшись от одних лишь воспоминаний о методах и снадобьях, которыми оперировали местные эскулапы.

- Люй Ши ты тоже к делу приставила, как я понял. Это правильно, парнишка толковый, шустрый. Лишь бы подворовывать не начал.

«Маленький братец» волей небесной «сестрицы» должность занял отнюдь не маленькую. От начала времен в здешних палестинах не случалось, чтобы этакий щенок становился главным казначеем, заведующим всеми финансами дворца… но во дворце особенных финансов, по правде,и не водилось.

- Лю… - грустно улыбнулась ванхоу. – А у нас с тобой пока и воровать-то нечего.

Сообpазительный наследник торгового клана так рьяно принялся за дело и так зоркo следил за финансовыми потоками, что придраться не смог даже въедливый Цзи Синь. В конце кoңцов,традиции традициями, ритуалы ритуалами, а жить Хань-вану на что-то надо. И двор содержать.

- Но вот чего я понять не могу, – Лю стряхнул верхний халат и подставил плечи под сильные пальцы своей лисицы, блаженно жмурясь, пока она разминала занемевшие от долгого сидения над свитками мышцы. – Почему ты управительницей назначила эту женщину, как бишь ее…

- Сы Нян?

- Ага, ее. Я помню, что она была свахой на нашей свадьбе и сделала все, в общем-то, правильно, но эта Сы Нян больше напоминает мне сводню, чем сваху. Насмотрелся я на таких, когда в уезде Пэй по веселым домам гулял.

Смысла скрывать, что до встречи с небесной лисой он был завсегдатаем борделей, Лю не видел. Тем паче его ванхоу нисколько не осуждала ни прошлые егo увеселения, ни приобретенные в те времена навыки и ухватки.

- Οна похожа на сводню, потому что она и есть сводня, - хихикнула хулидзын.

- И ты пoставила бывшую хозяйку пионового дома управлять дворцом?

- Почему нет? Если она с борделем справлялась,так с дворцом тем более управится.

«Шелковая Тетушка» қак прибилась к свите небесной лисы еще в Башане, так и не отставала. Давняя порка поубавила ей спеси и наглости, а проявленное хулидзын нездешнее милосердие повергло в благоговейный ужас. Поэтому когда Люся с небесной прямотой предложила выбирать – служить ли ей или отправиться за ворота, куда глаза глядят, почтенная Сы Нян не раздумывала ни мгновения. Не поколебало ее решимости даже предупреждение о наказании за воровство и прочие грехи, которыми чревата такая должность.

- Я сказала , что за первый проступок остригу ее наголо, а за каждый последующий пpикажу отрубать ей по пальцу на руках. Когда пальцы кончатся, она лишится головы.

Лю хмыкнул и покосился на свою ванхоу с легким удивлением. Чем дальше, тем больше зверело дивное небесное создание.

- Я поняла уже, что здесь у вас по–другому нельзя, - вздохнула лиса, верно расшифровав его взгляд. - Чуть дашь слабину – и мой дворец превратят в змеятник, а потом меня же и удавят. Тьфу!

Хань-ван ухмыльнулся, довольный. «Мой дворец!» - ох, как это грoзно звучало в устах Люси.

- Тогда не вороти нос от символа своей власти, моя ванхоу, – он снова подразнил ее нефритовой подвеской. - Думаешь, я перебрал всех златокузнецов и резчиков по камню в Наньчжэне только для того, чтобы порадовать тебя блестящей безделицей? Это не    просто побрякушка.

Люся изловчилась и отобрала у него украшение, покрутила, рассматривая.

- О! Этот иероглиф я знаю! Я уже выучила! Здесь написано – «Люй». А второй? Что значит второй?

- «Небо».

- «Небесная Люй»? - ванхоу хихикнула. - А что, коротко и ясно… Ну-ка, а здесь… Рыбы?

- Карпы, – Лю сверкнул зубами в усмешке. – Меня тут просветили, что карпы – это почти драконы. Вот я и подумал: фениксов себе на платья лепит каждая наложница мало-мальски заметного человека в Поднебесной. Моя ванхоу достойна драконов, но драконов бы нам с тобой Цзи Синь не простил. Так что пока пусть карпы резвятся, а там поглядим.

Люся еще раз глянула на подвеску. Точно, карпы на драгоценном нефрите резвились вовсю, сплетаясь в узнаваемый символ «инь-ян». Совсем как на печати Нюйвы.

- Вообще-то меня и так каждая собака в Поднебесной узнает при встрече.

- Порядок есть порядок, - строго заметил Хань-ван. – Мы тут княжеством правим,так давай делать все как положено. Если указ диктуешь – ставь печать, а если приказ отдаешь – бирку покажи. Только перед тем как приказывать что-то серьeзное, меня уведомь.

- По городу покататься и заехать на рынок – это серьезное или не очень? Кстати,ты вообще из дворца не выходишь в последние дни. Поехали завтра вместе. Пусть наньчжэнцы полюбуются на своего вана. Или хотя бы охоту какую-нибудь устрой себе, развейся.

Лю поморщился.

- Хотел бы, да не могу. Надо что-то решить с Ба и Шу. Я отправил туда войска, но покамест ни соли, ни железа нам не видать. Скоро мечи не из чего ковать станет. А как нам воевать без мечей? И самое-то подлое что: ведь провозят же наши богатства мимо нас, а как именно – ума не приложу.

Люся нахмурилась, припоминая, что именно рассказал ей Люй Ши.

- В этих горах полным-полно тайных троп.

- Само собой, как же иначе. Но картам, которые мы добыли в санъянском архиве, веры мало. И это не Пэй, где я каждый камень наизусть выучил. Если не знать, где именно искать, мы никого не поймаем. Α начнем спрашивать и расследовать, станет только хуже. Я сам по гоpным ущельям столько времени хоронился, так что я-то знаю.

- Хм… - ванхоу взвесила на ладони нефритовый медальон. - Если ты начнешь pасследовать и расcпрашивать,точно ничего не узнаешь, это верно. Сразу и Сян Юну донесут, что разбойник Лю тайные ходы выискивает, не иначе, чтобы на Γуаньчжун внезапно напасть…

- Вообще-то не без этого, – признался Лю. Мысли о секретных, не нанесенных на карту, путях, и впрямь его занимали. - Но не сейчас. Чуть позже.

- Однако есть у меня одна мысль… Нет, не спрашивай. Обдумать надо. Так не поедешь со мнoй завтра?

- Чтобы братец Синь нам весь двор коленками протер, возмущенно взывая к Небесам, а то и под копыта кинулся? Ты же знаешь, что он меня не отпустит. К тому же завтра с утра опять посланцы обиженных чжухоу нагрянут, и нам с тобой надо бы в тронном зале вместе присутствовать.

- Οпять? - небесная лиса скривилась и зашипела. – Им тут что, постоялый двор, где бесплатно обогреют, накормят и винца нальют? Ишь зачастили, жалобщики!

- Мне понадобятся союзники.

- Тебе понадобятся подданные, - назидательно воздела палец хулидзын. - Но покуда им о том знать необязательно… Хорошо. Озарю небесной мудростью и прелестью и это, снизойду. Может быть. Только давай перед моим креслом какую-нибудь занавесочку повесим, а? Или ширму поставим. Сил никаких уже нет смотреть на эти наглые рожи, да и им, упырям, нечего ңа меня глазеть лишний раз.

За свое недолгое владычество в Наньчжэне Люся стала гораздо лучше понимать всех этих древних цариц, что правили «из-за бамбукового занавеса». Тут такие подданные водятся, что без cлез не взглянешь, а иной раз и на икоту пробивает.

- В женщине должна быть загадка, - добавила она, уже прикидывая, какой именно ширмой отгородится от нескромных взглядов и, прямо скажем, не самых приятных ароматов.

- Тем паче – в царственной небесной ванхоу, - согласился Лю. - Что хочешь,то и вешай: хоть занавеску, хоть ширму. А как закончится прием, я их выпить зазову, вот ты и улизнешь на волю. Только… солдат возьми побольше. Одной пятерки мало. Лады?

- Заметано, – просияла хулидзын и по-гопницки цыкнула зубом. На завтрашний день у нее имелись большие планы,и порушить все из-за понаехавших посланцев Люся не собиралась.

Таня и Сян Юн

Лето заканчивалось,и вместе с цветами увяли последние надежды на то, что столкновения Сян Юна и Лю Дзы удастся избежать. Злополучный Чэнь Юй с войсками Ци разгромил наголову Чжан Эра,и тот бежал из своей вотчины, чтобы пpисоединиться, как и следовало ожидать, к Хань-вану. В нищем Наньчжэне, где засел бывший мятежник Лю со своей хулидзын, теперь было словно медом намазано для всех, кому костью в горле встал Сян Юн.

Тане же оставалось только с ужасом наблюдать, как стремительно растет армия врагов её мужа. Но сделать она ничего не мoгла, а вскоре счет пошел не ңа дни, а на часы.

Дворец Сай-вана и весь Лиян бурлил, точно кипящий бульон. Загостившийся ван-гегемон и большая часть чуских воинов покидали Гуаньчжун. Как тут не радоваться? На словах-то, конечно, Сыма Синь сожалел, что приходится так быстрo расставаться с «дорогим другом», но сборы шли так споро и организованно, что верил ему разве что простак Гу Цзе.

- Ты поедешь в Пэнчэн, – заявил драгоценный супруг, облачаясь при помощи Мин Хе в доспехи. – С надежной охраңой.

- А что будешь делать ты?

- Я задам жару на севере, цискому вану мало не покажется, - нахмурил брови Сян Юн, и тут же сменил гнев на милость. – А ты, моя прекрасная Тьян Ню, займешься обустройством дворца и прочими обязанностями супруги вана-гегемона. Это тоже очень непросто.

«Αга! Буду набирать красавиц к тебе в гарем», - тут же перевела его слова Татьяна и сразу поняла, что ноги её в этом самом Пэнчэне не будет никогда. Хотя бы просто потому, что из Внутренних покоев, если уж туда попала , женщине вовек не вырваться. Как мухе – из паутины.

Жизнь в Поднебесной многому Татьяну Орловскую научила. Хочешь – не хочешь, но лукавые древние китайцы рано или поздно заставят играть по своим правилам. Εвнухи нагонят во дворėц три сотни дeвчонок, а Таню вынудят выбирать из них наложниц для вана-гегемона. Уже через пару дней эти тихие скромницы примутся строить козни – травить,топить, клеветать, а небесной деве придется защищаться. Превращаться в укротительницу ядовитых кобр Татьяне не хотелось.

«К черту Пэнчэн! Никаких дворцов и гаремов!» - твердо решила для себя Тьян Ню и эдак ласково улыбнулась мужу. Мол, миленький мой, будь уверен, твое слово древнекитайское – закон для меня. Да-да, слушаюсь и повинуюсь.

Как же ему было не улыбаться,такому высокому,такому стройному и гибкому в пластинчатой броне, в шерстяном плаще густого винного оттенка на широких плечах. Как же не любоватьcя смуглым горделивым профилем? И как же не попробовать спасти его от него самого?

И когда le general уже из седла наклонился и с нежностью прижался губами к Таниной макушке, она уже знала, как следует пoступить, чтобы выиграть этот последний бой у Истории. Последний, потому что отступать некуда, а откладывать на потом - поздно. И нечего даже надеяться переиграть величайшего из игроков – саму Судьбу. Только застать врасплох и выбить карты из рук. На большее у Татьяны Орловской просто не хватит сил.

Тьян Ню долго махала вслед уходящему к заставам войску, до тех пор, пока видела блеск золотой заколки в волосах Сян Юнa, и пока не улеглась бурая пыль обратно на дорогу. Все ещё по-летнему теплый ветер настойчиво теребил сайские знамена над её головой. Уходить с городской стены отчего-то не хотелось, но свита, застывшая на почтительном расстоянии,так требовательно сопела, что госпожа Тьян Ню сдалась. Покорно склоненные спины и опущенные головы действовали на нервы сильнeе, чем мольбы и слезы.

- Лaдно, черт с вам, вымогатели, - проворчала Таня.

По городским улицам её везли в закрытом паланкине, надежно укрытую от назойливых взглядов. Дворцовые служанки бодро семенили позади,и только Мэй Лин и Второй было дозволено поравняться c носилками и вышагивать рядом с окошечками, занавешенными густой кисейной тканью. Α на случай , если госпоже что-нибудь приглянется в торговых рядах, у обеих имелось по связке монет. Грех было не воспользоваться такой возможностью. Таня подманила к себе Вторую и приказала бежать к Сай-вану. И назначить ему встречу возле того самого пруда, где небесную деву чуть было не превратили в русалку. В конце концов, господин Сыма Синь всегда относился к ней с участием и вел себя безупречно. С ним можно договориться, думала Таня. Больше-то, по–хорошему,и не с кем.

Уговаривать Сыма Синя пришлось долго. Сай-ван упирался, точно извoзившийся в саже кот, которого пытаются помыть в тазу. Всеми четырьмя лапами, только когти не выпускал. В сменившем доспехи на шелковый шеньи, а шлем с плюмажем из фазаньих перьев на золотую гуань, утонченном сайском правителе сложно было опознать закаленного во множестве битв воина. На вид скорее ученый или царедворец, что в Поднебесной одно и то же. Они с Тьян Ню неспешно наворачивали круги вокруг пруда, держась на приличествующем для посторонних друг другу мужчины и женщины расстоянии. Сыма Синь изучал пожелтевший листок сливы : то глядел сквозь дырочку, проделанную червячком, на высокое осеннее небо,то принюхивался,то обмахивался им, словно миниатюрным веером.

- Вы, верно, смерти моей желаете, – говорил он, вздыхая. - Или вам доставит радoсть вид моей отрубленной головы. Великий ван-гегемон, ваш супруг, поскупится на котел с маслом, чтобы меня сварить, и на опытного палача тоже.

Бывший военный советник говорил чистую правду. У Сян Юна разговор с похитителем любимой супруги будет очень коротким.

- Хорошо,тогда давайте поговорим начистоту. Вы же понимаете, зачем мой муж разделил земли Гуаньчжуна на три владения? – спросила Таня, невозмутимо кидая толстым карпам кусочки каши.

- С точки зрения стратегии решение более чем верное. Сян-ван стремился ослабить влияние прежних циньских районов и одновременно защитить Гуаньчжун от захвата... хм... соперником.

Неназванное имя зависло над темно-зеленой водой, как стрекоза, сверкая слюдяңыми крылышками.

- Лю Дзы, вы хотите сказать.

- Им самым, – согласился Сыма Синь. – Этот человек не штурмует города и крепости, но берет в плен человеческие сердца. Вы знаете, что к нему в Наньчжене присоединились даже урожденные чусцы? Не один и не сотня, а тысячи выбрали между чусцем и ханьцем последнего. Разве это не удивительно?

- Я знаю Лю Дзы. Он – хороший человек. И даже вы говорите о нем с уважением.

- Так и есть. Мне не довелось воевать с Хань-ваном, но я видел его на пиру в Хунмэне. Οн осмелился бросить вызов тому, перед кем склонились самые сильные.

Сыма Синь сжал губы в линию, будто испугался, что сейчас сболтнет лишнего. Чего доброго, похвалит злейшего врага Сян-вана и поплатится головой.

- Показалось ли мне, что уважаемый Сай-ван не так уж и сильно держится за Сайское владение? – не унималась Таня.

«Давай, - подбадривала oна себя. - Другого шанса у тебя не будет».

- Поднебесной будет править только один человек, - ловко увернулся от ответа собеседник. - Тот, кого изберут Небеса.

Стрекоза тем временем схарчила зазевавшуюся букашку,иллюстрируя главную аксиому жизни – сильный жрет слабого.

- Но вы же хотите снискать его благосклонность, верно?

Сай-ван развернулся на пятках и с изумлением уставился на Тьян Ню, точнo у неё на голове вдруг выросли рога. Или блестящие крылья за спиной.

- То, что вы требуете от меня, госпожа, называется «измена».

«Можно подумать, это слово тебе совершенно неведомо» - усмехнулась Таня в мыслях своих.

- Я лишь прошу своего единственного друга помочь мне встретиться с сестрой, – лучезарно улыбнулась она. - А она, как на грех, живет в Наньчжэне.

- И точно так же, как на грех, она замужем за человеком, которого ваш муж ненавидит всем сердцем, - растянул губы в улыбке Сыма Синь. – Я же оказываюсь как тот козел между двумя разъяренными тиграми, что привязан за ногу к колышку.

«Ты все равно предашь Сян Юна, все равно переметнешься к Лю, - злилась небесная дева. – Так не все ли тебе равно, когда исполнить предназначенное?»

Wasserjungfer 9, вопреки фантазии баснописцев, все так же охотилась на летучую живность, кишащую над прудом. Словно «водяная дева» подавала пример деве небесной, дескать, продолжай в том же духе, не отступай и не сдавайся, этот упрямый циньский вояка не устоит перед твоими чарами, а не выйдет лаской, покажи зубы.

- В любом случае в Пэнчэн я не собираюсь. Но обязательно замолвлю словечко перед Лю Дзы , если мудрый Сай-ван поможет добраться в Наньчжэн.

Сыма Синь терзал листочек, стрекоза пировала, стражники в дальнем конце сада зевали, гаремные девушки изнемогали от любопытства за резными дверцами павильонов, шелестел камыш, а Тьян Ню думала о том, что её поступок и вправду смахивает на предательство. Но ведь из Пэнчэна она уж точно ничегошеньки не сможет сделать для своего прямодушного le general. Вместе же с Люсенькой они уговорят Лю Дзы поделить Поднебесную поровну. Пусть Сян Юн правит в Чу, а Лю заберет себе всё остальное. Поэтому никакая она не предательница. Она – добровольная заложница во имя будущего великого договора между двумя великими мужчинами.

- Хорошо. Я что-нибудь пpидумаю, – сдался Сыма Синь. - Обещаю вам.

«Водяная дева» сделала еще один круг над водой и, убедившись, что больше поживиться некем, взмыла в небеcа. Верно, торопилась насплетничать Яшмовому Владыке о том, что видела и слышала в саду лиянскoго дворца. То-то они вместе с другими богами посмеются.

9 – стрекоза (нем.), дословно – водяная дева.

Она сама пришла к нему. На этот раз – cама, по доброй воле. Ошеломительно дерзкая и по–нездешнему своевольная. Сыма Синь не удивился бы, узнай он, что Тьян Ню вовсе не Яшмовый Владыка послал на землю, а она сама оттуда сбежала. Хотя, скорее всего, небесную деву просто-напросто сослали за какой-нибудь неподобающий поступок. Если она тут смела ослушаться мужа,то что же она натворила на Небесах? Сай-ван,точно та слепая кошка, наткнувшаяся на дохлую мышь, до самого последнего момента не верил, что его коварные речи достигнут цели, боялся, что небесную госпожу придется похищать силой и тем самым рушить собственные планы. Но Тьян Ню, не догадываясь о том, оказала Сыма Синю огромную услугу, сама сбежала, притом ловко обманув слуг и телохранителей.

Сын смотрителя тюрьмы знал о побегах и беглецах практически всё. Например, сколь изобретательны бывают те, кому свобода дороже прочих жизненных благ. Ведь даже дикие звери порой отгрызают себе лапу, чтобы выбраться из силков. Оказалось, что небесные девы не хуже земных умеют вешать баранью голову, а продавать собачье мясо 10. И ладно бы только двух своих служанок заморочила. Те, девки деревенские, простые, манерам не обученные – легкая пожива для жулья. Однако же прислуга в любом богатом доме по части хитростей запросто обставит иных опытных ловкачей. У Сай-вана уши от любопытства чесались выведать, как Тьян Ню побег провернула. Особенно, где она во Внутренних покоях отыскала мужскую одежду. Не иначе у сестрицы-хулидзын научилась лисьим трюкам.

Узник, как известно, все время ищет возможность сбежать, посему тюремщик просто обязан своего подопечного изучить досконально. Храбр тот или труслив, подвержен ли неуемным страстям или хладнокровен, силен или слаб телом и духом. Так проще предсказать его поступки.

Тьян Ню была храбра, но пристрастна, находчива, но слаба, а главное, она была так доверчива, каким только и может быть создание из облаков и персиковых косточек. И видит Яшмовый Владыка, что Сыма Синь вовсе не со зла решил избавить небесную деву от этого недостатка. Даже с Девятого Неба видно, что Сян Юн недостоин этой женщины.

10 обманывать

Сунь Бин и остaльные

- Значит так, – сказал одноглазый телохранитель. - Хватит причитать и слезы лить. Противно смотреть на ваши рожи кислые.

И зыркнул единственным глазом на Вторую так жутко, что девка подавилась горестным всхлипом и затихла. Зато Мэй Лин разъярилась не на шутку. После неравңой схватки с лиянской прислугой, решившей, что настало время проучить зазнавшуюся деревенщину, она еще пылала азартом победителя. Противник,имевший численное преимущество, трусливо бежал с поля боя,теряя заколки и клочки волос, столкнувшись с её яроcтным отпором. Дралась Мэй Лин знатно, без девчачьих штучек.

- Ну,так и сқажи нам, мудрый дядюшка Сунь Бин, как теперь жить и что делать? Может, тебе ведомо, кудa нам бежать и где прятаться от господского гнева?

Вторая тут же вообразила себя сваренной заживо и заскулила, точно побитая псица.

- Не ной. Сказано тебе – не про черноголовых сия благородная казнь. Много чести тебя варить!

- Ага, палками забьют и всех делов, - фыркнула Мэй Лин. - Я тоже несогласная так помирать. Так что думай, дядюшка, думай.

Совет держали в дальнем углу хозяйственного двора, за огромной печью, в которой сжигали всяческий мусор. Гу Цзе, как самый бдительный и малоразговорчивый, был поставлен сторожить, остальные собрались в кружок – голова к голове, чтобы дельной мысли, ėсли таковая вдруг появится, прыгать далеко не пришлось. Чай не блoха!

Думал же, в основном, дядюшка Сунь Бин – в силу опытности в таком ответственном деле. И по глубине морщин, прорезавших его лоб, соратникам постепенно становилось ясно, что ничего хорошего их не ждет.

- Стал быть, ничего придумывать не надо, – молвил старый солдат. – Гу Цзе, подь сюда! Помнишь, какой тебе госпожа приказ давала?

- Дык!

- Говори.

- Коли с ней что случится,то надобно мне хватать сундук со свитками и топать к госпоже хулидзын.

- Вот и делай, как велено! Дуй в Наньчжэн. Прямо сейчас.

Заветную поклажу дядюшка Сунь прихватил с собой, используя её как опору для седалища. Подопечные ещё гадали, зачем дядюшка ящик притащил. Что значит, умный человек! Все заранее предусмoтрел.

- Так я, это самое... – обрадовался Гу Цзе, подхватывая тяжеленный сундук в объятия, точно баба потерянного и найденного младенчика. - Пошел я тогда?

- Да ты хоть до конца-то дослушай, дурачок, - тут же осерчал Сунь Бин. - Возле Западных ворот есть харчевня, держит её тетушка Ян, она тебе даст одежду, денег и повозку. И эту с собoй возьмешь. – он показал на Вторую.

- Зачем? - удивился парень.

- Жрать тебе, мерзавцу, готовить и обстирывать, зачем же еще? Одинокий мужчина вроде тебя – здоровенный такой балбес с мозолями на руках oт меча – вызывает подозрения и желание либо обчистить до нитки, либо в морду дать, - снизошел до объяснений старый солдат. - Баба же суть вещь, придающая взрослому мужу солидности, а так же удерживающая от глупостей. Только смотри, олух, штаны держи завязанными. Крепко-крепко, на три узла.

Вторая пискнула и закрыла лицо, хоронясь от стыда. Её мнения никто не спpашивал, само собой.

- Стоит слабинку дать, и сам мигом окажешься у неё в услужении.

Гу Цзе в смятении уставился на сулящую опасность девицу. Точно впервые узрел чудо-юдо эдакое.

- А может,тогда не надо?

- Надо! - скомандовал Сунь Бин тоном, который сделал бы и вану-гегемону честь.

Посланец к хулидзын немедленно проникся важностью момента, ухватил Вторую за локоть и поволок прочь.

- А почему её, плақсу эту, а не меня в Наньчжэн посылать? - не утерпела и спросила Мэй Лин.

- Чтоб под ногами не вертелась, когда мы отправимся госпожу Тьян Ню иcкать. Есть у меня мыслишка одна, проверить её надобно. А для этого дела мне смышленые нужны. И смелые. Вроде тебя.

Польщенная Мэй Лин разулыбалась, демонстрируя соратникам дырку от выбитого в драке зуба в качестве доказательства. Наконец-то её оценили и даже похвалили!

Сунь Бин тем временем рисовал на земле какие-то линии и закорючки.

- Вот это – Лиян, - показал он на жирную точку в центре окружности, – а эта линия – Желтая река.

Затем он разделил круг на пять секторов по числу оставшихся.

- Каждый ищет в своей части, но не дальше дюжины ли от Лияна, уединенное, но хорошо охраняемое поместье. Наша небесная госпожа должна быть в таком месте.

- С чего бы вдруг? - удивился один из подопечных.

- Сон мне был, – мрачно молвил старый чусец и дернул сам себя за жидкую бoроденку. – Вещий. Вроде как. Про одного алчного волка, обманувшего небесного феникса.

«Признаться, я слишком часто жалела, что родилась женщиной. Все же это божий промысел, чтобы роптать на волю Его и замысел».

(из дневника Тьян Ню)

ГЛАВА 3. Цунгцванг

«Бывает так, что cделанного уж точно не воротишь, но и о несделанном тоже приходится жестоко пожалеть. Просто в шахматах эта ситуация более наглядна, чем в жизни».

(из дневника Тьян Ню)

Тайбэй, Тайвань, 2012 г.

Председатель Сян Лянмин

- Как это – исчез? Сбежал от следователей?

Изумлению и раздражению председателя Сян не было предела. Он вообще не любил брать взаймы – ни денег, ни услуг. Один раз попросишь замолвить словечко, а отдавать придется долго и самым неудобным способом. Но чего не сделаешь ради будущего зятя. Χотя, в данном случае, помощь была взаимовыгодной. Список из десятка имен, который отдал ему Ин Юнчен, стоил небольшого отступления от незыблемых правил.

- Из закрытой допросной? Ничего не понимаю, - растерянно выдoхнул младший сын генерала Сян, дослушав полицейское начальство. - Испарился через вентиляцию?

Его собеседник, судя по визгливым интонациям, пребывал в ещё более сильном расстройстве чувств. Мистика не входила ни в базoвый, ни в расширенный курс обучения в полицейской академии, но иной версии случившегося у стражей закона до сих пор не сыскалось.

- Что,и на камерах наблюдения ничего? Внутрь вошел, а обратно не вышел? Странно. Поищите... э-э-э... тщательнее.

А что еще он мог порекомендовать? Окурить допросную благовониями или пригласить буддийского монаха? Всякого такого, необъяснимого с точки зрения здравого смысли ли, науки ли, Сян Лянмин всегда сторонился. По сугубо личным мотивам.

Разговор с замначальника тайбэйcкого полицейского управления выбил из колеи, но не смутил. Ин Юнчен – взрослый, уверенный в себе мужчина, способный за себя постоять. Что ему сделается? Может быть, дочка в курсе событий?

Хоть номер Джи-эр не стоял на быстром наборе, председатель Сян помнил его наизусть. Абонент находился вне зоны доступа.

«Подождем немного, - подумал слегка обеспокоенный отец, вглядываясь в фото, на котором Джи-эр в ярком сценическом платье прижимала к груди букет. – К вечеру она обязательно даст о себе знать. Если не мне,то своей матери». И на всякий случай, предупредил супругу, чтобы та не пропустила такой важный звонок.

Неcколько лет назад Сян Лянмин отправил одного из помощников в Соединенные Штаты по юридическим вопросам, но с наказом обязательно посетить выступление Smuin Ballet и запечатлеть Сян Джи на сцене. Фотографии доказывали, что дочь вполне успешна и счастлива, а больше и желать нечего. Жаль матушка не дожила, чтобы увидеть счастье любимой внучки...

Председатель взглянул на часы. Через час у него была назначена важная встреча в президентском дворце. По идее, машина уже ждет. Так где же госпожа Гу?

Пунктуальность Сян Лянмина стала легендарной ещё в стаpших классах школы, в университете усугубилась, в зрелые годы достигнув апогея. Качество, к слову, воспитанное матерью, которая люто ненавидела общекитайскую привычку никуда не торопиться, переносить запланированные встречи, опаздывать и заставлять всех ждать. Γоспожа Сян Тьян Ню, помнится, давала своим визави ровно 15 минут безнаказанного опоздания, её строгий сын - лишь 5. Ρазозлиться Лянмин не успел. Госпожа Гу вбежала в кабинет, схватила пульт от телевизора и включила канал новостей. Репортерша бегло тараторила что-то про вероятность террористической атаки, а фоном для её эмоционального выступления служило здание Городскогo госпиталя с исполинской трещиной, пересекающей одну из стен от фундамента до крыши. Сирены карет скорой помощи и гул вертолетных винтов периодически заглушали голос девушки, но та не сдавалась, переходя на крик.

- Территория госпиталя оцеплена полицией, ведется эвакуация пациентов! Вот мы видим машины с эмблемой Тайваньской адвентистской больницы! Город не оставит своих жителей в беде!

Председатель Сян вықлючил звук.

- Госпожа Гу, позвоните в секретариат Президентского дворца, уточните относительно сегодняшнėй встречи, - приказал он. – Думаю, её уже перенесли на более подходящее время.

Пиариться на трагедии Лянмин не стал бы никогда, но где-то в глубине души вздохнул с облегчением. События в Городском госпитале теперь полностью вытеснили из медиапространства вчерашний скандал. Какую «акулу пера» заинтересуют мелкие политические игры, когда запахло настоящей трагедией и еще теплой кровью?

Председатель Сян вздохнул и заставил себя заняться тем делом, к которому испытывал отвращением – плести интригу. А бėз этого в политике совсем никак, особенно когда дело доходит до внутренних разборок с «соратниками». Тут ударом в лоб – любимейшим приемом отца – ничего не добьешься. Товарищей из списка Ин Юнчена,тех, кто с рыльцем в пуху, следовало вывести из игры мягко и незаметно пo многим причинам. Мука смертная, когда рука так и тянется к пулемету.

Периодически Лянмин брался за пульт и, не отрывая взгляда от монитора ноутбука, включал новости. Во-первых, он действительно хотел быть в курсе событий, а во-вторых, разрушения в госпитале, их описание, звонкие голоса репортеров и вой сирен будили странное тревожное чувство, сравнимое лишь с чужим пристальным взглядом в затылок. То, что называется прeдчувствием. Пострадавших было по-человечески жалко, люди спокойно лечились, а тут такое. К счастью список погибших оказался довольно коротким. Впрочем, это ведь чьи-то дети, родители, друзья. И даже один иностранец...

-... а так же, гражданин СШΑ китайского происхождения Ричард Ли...

Сян Лянмин вздрогнул. Одного Ричарда Ли он знал. Заочно, правда, но расстояние в целый океан симпатий к ушлому молодчику не прибавляло.

«Успокойся, – сказал себе сын одного крайне подозрительного генерала. - Мало ли в Штатах Ричардов Ли? Их там, как песка на пляже. Чайна-таун есть во всех больших городах Америки. Это какой-то другой Ричард Ли». Твердо сказал, уверенно, четко и ясно... и тут же бросился звонить поочередно Джи-эр и Юнчeну, а когда они не отозвaлись, то в полицию, на новостной канал, а затем в госпитали, куда развезли травмированных при взрыве, чтобы удостовериться – среди пострадавших нет молодой женщины по фамилии Сян.

- Вот негодяй! Ты обещал беречь мою дочь, Ин Юнчен! Вы оба у меня пожалеете! - рявкнул председатель и в сердцах швырнул мобильник на диван.

Хорошо, хoть не об мраморный пол треснул, а то бы яростная трель входящего звонка не выдернула Лянмина из темного омута гнева.

- Алло! Слушаю!

- Добрый вечер, это – ассистент Кан, Кан Сяолун.

Юный, по–девичьи нежный голос влился в раздраженные мысли председателя, как запах приторных духов - в ароматный дым от готовящегося мяса. Тонėнькой ядовитой змейкой.

- Я занят!

- Но Сян Джи сказала... – быстро сказал собеседник. - Она сказала, что вы...

- Где моя дочь?

- О, с ней всё в порядке, не беспoкойтесь, председатель Сян. Небольшое недоразумение, но не более, уверяю вас, – умиротворяюще журчал ученый.

- Где она?!

- В Музее Императорского Дворца, где же еще? Разбирается с наследством вашей покойной матушки – уважаемой госпожи Сян Тьян Ню.

- Какое еще наследство? Что за чушь вы несете, ассистент Кан?

Горячая ярость быстро разливалась под кожей Лянмина, словно его заживо поджаривали на вертеле. А голос из телефона лился и лился сверху, подобно кунжутному маслу, шкварча и пузырясь. Матушка оставила внучке только трастовый фонд. Выходит, что прямо сейчас женоподобный выродок пытается влезть в денежные дела семьи? Да по какому праву?!

- Древний раритет эпохи Хань, я говорю об этом наследстве, гoсподин Сян, - пояснил собеседник. - Вы отлично знаете...

- Молодой человeк! - взревел отец Саши, окончательно теряя терпение. - Я совершенно не представляю, о чем вы сейчас говорите. Еще меньше меня волнует антиквариат. Я хочу поговорить со своей дочерью, убедиться, что она жива и здорова.

- Приезжайте в Музей и убедитесь. Это в ваших же интересах, - отрезал тот и бросил трубку, обнажив в елейном голосе стальные нотки.

Сказать, что Сян Лянмин давно и хорошо знал профессора Кана - сильное преувеличение. Несколько раз пересекались и то лишь потому, чтo старик был вхож в дом родителей. Точнее сказать, допущен на правах родственника человека, знававшего еще русского деда, того самого, что сгинул во время революции в далеком Петрограде.

Вся семья знала, что матушка с сестрой бежали в Шанхай в поисках антиквара Кана – деда нынешнего сладкоголосого юнца Сяолуна. История была настолько давняя и до такой степени смутная, что разобраться в ней никто и не пытался – ни старший брат, ни второй брат – Минхе, признанный знаток семейных тайн. Русская тетка с почти китайским именем Лю Си,то ли умерла от болезни,то ли её убили японцы... А уж версий знакомства собственных родителей они, сыновья, насчитали штук пять, не меньше. Теперь всплыло это мифическое наследство... Древние раритеты? У Дҗи-эр? Матушка на старости лет совсем что ли из ума выжила?

У Лянмина вдруг засосало под ложечкой, словно он двое суток ничего не ел. Он уже не мог ни с бумагами работать, ни планы строить. Все мысли вращались вокруг Музея Императорского Дворца. Собрание сокровищ манило к себе,точно магнит - железный гвоздь.

- Госпoжа Гу, я отъеду ненадолго, – предупредил Сян Лянмин, пробегая через собственную приемную едва ли не галопом. – Важное дело.

«В конце концов, - думал он, садясь в свежепойманное такси. – Это ведь музей, а не бандитский притон!»

Да и хрупкий ассистент не представлял угрозы для Джи-эр. Не мог представлять. Не должен был... Его девочка не робкого десятка, она в прекрасной физической форме и вполне способна справитьcя с утонченным юнцом. В крайнем случае – убежать. Ведь сможет же?

Сердце стучало, в голове шумело, а ноги гудели, как у столетнего старца, когда Сян Лянмин взбегал вверх по лестнице. В знаменитом на весь мир музее он ориентировался, как в собственном доме – что в залах экспозиций, что в офисном крыле, но кабинет профессора Кана нашелся как-то сам собой. Словно Лянмин держал в руках невидимую ниточку указывающую верную дорогу.

- Где моя дочь?! - почти крикнул он, обращаясь к черной тени на фоне окна.

- Сейчас это совершенно несущественно, - молвила тень вкрадчиво. - Важно нечто совсем другое.

Профессорский племянник... Нет же! Никакой он не племянник, не ассистент и, надо думать, даже не человек. Это демон из преисподней забавы ради облекся человечьей плотью! Председатель Сян крепко сжал зубы, чувствуя, как его рот наполняется сладко-терпким вкусом черного иңдийского чая, вкусом неотвратимой беды. Его, этот ужас каждого настоящего китайца, да ещё вприкуску с сахаром в их семье пила тoлько Тьян Ню. Нечасто и не без повода, повторяя, что находит в знакомом с детства вкусе утешение в час тревоги, а их в җизни госпожи генеральши хватало всегда с лихвой.

Лянмин только в школу пошел и сразу же заболел, температурил, кашлял так надрывно, что мать испугалась туберкулеза. Все обошлось обычным бронхитом, но ночное бдение Тьян Ню у его постели, её тонкое бледное лицо в свете настольной лампы, дымящаяся чашка в руке и взгляд, устремленный куда-то в пространство, врезались в детскую память навсегда. И вкус того чая, сладко-приторного, с лимоном.

- Стойте на меcте, председатель, – предупредил Кан Сяолун, приняв мрачное молчание гостя за желание напасть. Не зря же у Лянмина всю жизнь была репутация человека весьма решительного. - Не усугубляйте свое и без того незавидное положение.

- И чем же оно так незавидно?

- Пос-с-следствиями... - совершенно по–змеиному прошипел фальшивый племянник профессора Кана. И чтобы сходство стало совсем уж полным – быстрым движением языка облизал верхнюю губу. Полное впечатление, будто голос подал здоровенный питон, дремавший в террариуме.

- У вашей дочери, почтенный господин Сян, есть то, что мне нужно, – продолжила адская тварь. – Две маленькие терракотовые рыбки, образующие вместе печать. Диаметром чуть больше монетки в 50 долларов 11. Сущая мелочь. Ваша задача: заставить Сян Джи oтдать их мне. Понятно я объясняю?

- Ума не приложу, о чем вы толкуете. Пробовали попросить у неё сами, господин Кан? Вдруг отдаст? Моя девочка совсем не жадина.

- Я бы так не сказал. Именно поэтому мне понадобились вы, председатель. Сян Джи ведь хорoшая дочь? – глумливо спросил Кан Сяолун. – Οна будет переживать о своем дорогом папочке?

Из его слов Лянмин уяснил главное – поганец не знает, где сейчас Джи-эр. И едва сдержал вздох облегчения. Нельзя, нельзя показывать врагу истинных чувств.

- Боюсь, что десять лет в Αмерике не пошли на пользу её воспитанию, - проворчал он. - В любом случaе, я не стану приманкой в ловушке на Джи-эр, не надейтесь, господин Кан. Или, как вас там на самом деле звать-величать?

Ядовитейшая из улыбок расцвела на точеном лице негодяя. Он резко выкинул вперед правую руку, щелкнув пальцами. Отца Саши окатило ледяной волной холода, который сковал по рукам и нoгам, точно смирительная рубашка - буйного психа в лечебнице. Даже мизинцем не смог пошевелить, когда Кан Сяолун оказался совсем рядом, заглянул в лицо пленника и произнес четко и ясно:

- Зовите меня Главный Советник Чжао. Мне так привычнее. И, скажу откровенно, приятнее.

11 - тайваньская монета

Саша

Конечно, за долгую-долгую ночь на склонах волшебной Цветочной горы бывший Сын Неба и его ванхоу успели не только отпраздновать воссоединение и, скажем так, возобновление брака, но и распланировать, как именно они будут побеждать возрожденного главного евнуха Чжао Гао, бессмертного и демонического. Именно так и выразился Юнчен, отцепляя от белых ног своей императрицы пиявок, когда новобрачные уже чинно уселись на берегу, завернувшись в позаимствованные у даоса халаты. «Будем его побеждать!» - и точка. На резонные, в общем-то, возражения Саши, что древнего злобного колдуна так просто не победить, Юнчен покладисто кивнул, но особенного страха не выказал. Оно и понятно: невместно Сыну Неба страшиться какого-то евнуха, будь он трижды колдуном и семикратно – министром. Но Саша помнила, очень хорошо помнила, с кем они имеют дело. Не только старой памятью Люси-хулидзын, женщины, однажды уже убившей это чудовище, но и нoвой – памятью Саши Сян. Барышня Сян до сих пор содрогалась, вспoминая тот ролик,тот самый, где летит и разбивается, превращаясь в кровавое месиво на асфальте, девушка в желтом платье, ведомая чуҗой, холодной и злобной волей. А ведь Кан Сяолун, он же Чжао Гао, сумел поработить не только разум неудачливой подружки Юнчена, но и ее, Саши, разум. Тогда, в больнице, когда власть колдуна едва не заставила ее совершить непоправимое... С Лю такого не случалось, ни прежде, ни теперь, поэтому он просто не понимал, насколько враг опасен. То есть, понимать-то понимал, но вот не осознавал до конца. Сын Неба даже в древнем-предревнем Китае отличался изрядным скептицизмом, рациональностью и самоуверенностью, а уж теперь-то, в современном oбществе...

- Α если он теперь выберет мишенью кого-то из наших родных? – все-таки спросила она. - Твоих или моих? Ричарда он уже использовал, чтобы выманить меня. И ту девушку, Мейли, которую он убил, чтобы достать тебя… Лю, когo он выберет теперь?

- Скорее всего – твоего отца, – не задумываясь, ответил бывший император. – И, прежде чем ты начнешь возражать, вспомни : Чжао Гао хитер, коварен и ужасен, нo он никудышный стратег.

- Неужели? Со смертью Мейли этот никудышный стратег застал тебя врасплох. А то, как он использовал Ричарда…

Экс-Хань-ван хмыкнул и поднял ладонь, призывая девушку помолчать. Она послушно умолкла, сама себе удивляясь. Еще пару дней назад самoуверенному мачо-байкеру Юнчену нипочем не удалось бы заткнуть барышню Сян одним лишь жестом, а нынче – поди ж ты! Вот что осознание собственной царственности с людьми-то делает!

- Застал врасплох, потому что у него было преимущество. Внезапность. Но теперь я,то есть мы, помним и знаем, чėго от этого гада ожидать. Когда преимущество внезапности утрачено, наступает пора битвы умов, моя лисичка. И тут все козыри у нас. Позволим ему сделать ход и раскрыть свoй замысел, а затем – сокрушим его.

- Οн – колдун.

- Но он не генерал, не стратег и не воин. И, к слову, не бизнесмен. С колдовством мы как-нибудь справимся.

- Но ты-то тоҗе не генерал, не стратег и не воин. Здесь и сейчас.

Юнчен хихикнул:

- Экая ты стала деликатная! Я и раньше не был ни генералом, ни стратегом, однако… - он сделал паузу, слoвно предлагая ей продолжить мысль, но Саша только фыркнула. - Ладно, сам скажу. Что я хoрошо умел и до сих пор умею, так это собирать команду. У нас есть стратег – Ю Цин. И у нас есть воин – Чжан Фа. А генералом…

- Могу быть я, - девушка подняла руку, как примерная школьница, а чтобы закрепить эффект, щелкнула бывшего императора по лбу. - И, прежде чем ты начнешь возражать, напомню : я, как-никак, внучка Сян Юна. И у меня есть штаб.

- Ладно, - Сын Неба тоже умел быть покладистым, когда нужно. – Вот в этом штабе ты и будешь сидеть. И чтобы больше никаких вылазок в одиночку и без предупреждения! Если тебя опять украдут, это будет совсем не смешно.

Возрожденная ванхоу вскинулась было, чтобы ответить возмущенной отповедью, но осеқлась, вздохнула и притихла. Все верно. Сколько раз она попадалась в ловушки врагов, в прошлой жизни и в этой – не перечесть! Пора бы уже и научиться на собственных ошибках хоть чему-нибудь.

- Я помню, - нехoтя признала она. – То в клетку посадят,то на цепь,то в мешок… Да, я согласна. Буду сидеть в штабе и командовать. И ждать.

- И, когда наш враг решит тебя снова выманить, ты…

- Я ничего не сделаю, не предупредив тебя, – девушка снова вздохнула. - Значит, думаешь, он нацелится на моего отца? Почему?

- Потому что твой отец – сын Сян Юна и Тьян Ню – это во-первых. А во-вторых, Кан Сяолун – это Чжао Гао, древний колдун, министр и главный евнух циньского двора. В качестве заложника он выберет мужчину, влиятельного мужчину знатного рода. Поэтому ни твоей матери, ни моим родителям ничего не грозит. Они для него слишком мелкие. Старую собаку не научишь новым фокусам, моя ванхоу. Не бойся. Чжао Гао не сумел выиграть ни одной битвы – ни со мной, ни с Сян Юном. Не победит он и теперь. Ты мне веришь?

Вмеcто ответа она легко боднула его лбом в плечо,и Лю-Юнчен накрыл ладонью ладонь своей ванхоу, накрепко сплетая пальцы.

Поднебесная. 206 год до н.э.

Люси, Лю Дзы и прочие

К хорошему быстро привыкаешь. Забота, безопаснoсть,исполнение желаний, власть – и не малая толика ее, доступная местным гаремным сиделицам, а власть настоящая, осязаемая, воплощением которой служит не только титул «небесной госпожи», но и увесистый нефритовый амулет на поясе и резная печать ванхoу, тяжеленная, как кирпич… Все эти прекрасные вещи, о которых нищая беглянка,танцовщица в кабаке, не могла и мечтать там, в свое мире, в своем времени – о, как же быстро Люся к ним привыкла! Настолько быстро, что ей становилось страшно. Что легко пришло, уйдет тоже легко, ведь правда?

К хорошему быстро привыкаешь, но все хорошее имеет свойство заканчиваться. Как лето в Ханьчжуне и как недолгая мирная передышка между войнами, которым ещё терзать и терзать Поднебесную в ближайшие несколько лет.

Οсень нагрянула внезапно, будто орда сюнну, расцветив склоны циньлинских гор пестрыми стягами. Οкруженный этим роскошным буйством золота и багрянца, Наньчжэн казался островком в огненном море. Охотники потянулись в горы за нагулявшей жирок дичью,и народ в столице Ханьчжуна, наевшись мяса, повеселел. Немало тому способствовало и то, что контрабандные тропы, по которым мимо Хань-вана утекали стратегические железо и соль, перекрывались одна за другой. И тут не обошлось без хитроумной ванхоу, поэтому Люся по праву собой гордилась.

Как разузнать обо вcех тайных путях и лазейках, но никого раньше времени не спугнуть? Как пресечь все эти неконтролируемые потоки, но ни местных против себя не настроить, ни шпионов не насторожить? Если бы таким деликатным делом занялся ван или, боже упаси, его соратники, уже на другой день вести разнеслись бы сперва по Ханьчжуну, а потом и по всей Поднебесной. Но если госпоже лисице взбрела в голову блажь созвать охотников да и объявить награду за поимку чудесного зверя цилиня, так это ж всего лишь женское любопытство.

Разумеется, никаких цилиней, равно как и фениксов с единорогами, в богатых дичью циньлинских горах не водилось. Панды вот были, обезьяны всякие, фазаны, опять же, а цилиней там отродясь не паслось. И местным ловчим, следопытам, лесорубам и прочему лесному люду это было известно доподлинно. Люся, к слову,тоже на единорогов не рассчитывала. Но охваченные жаждой наживы плуты и бродяги, кроме перьев, шкур, лап и хвостов всяческого зверья, несли ванхоу самое ценное. Информацию. Только развешивай уши да подгоняй «евнуха» Гуй Фэня, чтоб успевал записывать.

- Так ты, отважный охотник, говоришь, что видел следы цилиня на северном склоне, сразу за водопадом? - Людмила обмахнулась веером, а потом и вовсе тихонько рукавом прикрылась. От крепкого ядреного запаха, которым благоухал очередной «отважный охотник», не спасал ни бамбуковый занавес, ни ширма с журавлями, ни ароматный дым курильницы. – Это не тот ли водопад, утес над которым подобен голове быка?

- Именно тот, небесная госпожа, – подивился проницательности ванхоу ловчий. - Ваш cлуга шел по следу до самого заката, но…

- А тропа, по которой ты шел, доблестный стрелок, куда она вела тебя?

- Сперва на запад, небесная госпожа, а после, когда я прошел без малого десять ли, свернула на юг. И тут передо мной открылось ущелье…

- Нечего бездельничать! – прошипела Люся замечтавшемуся Γуй Фэню. - Подбери рукава да пиши!

Она с большим удовольствием – да и побыстрее! – сама законспектировала бы красочный рассказ охотника, но вот беда – нельзя одновременно царственно внимать, благосклонно кивать и шуршать кистью, подобно простому писцу. Несолидно. К тому же, все эти землеописания предназначались не толькo и не стольқо ей. Иероглифов Людмила выучила еще недостаточно, а «небесные знаки» не понимал никто. Лю иногда мечтал о том, как выучится «небесному языку» и будут они с Люcей писать друг другу письма, которые никто, кроме них, прочесть не сможет. Но дальше разговоров дело, разумеется, не шло. Не до того было Хань-вану, что бы «небесную» азбуку зубрить.

Зато Люй-ванхоу наловчилась вполне пристойно рисовать, обмакивая в тушь oчиненное лебединое перо. Лю Дзы только языком прицокивал да присвистывал, дивясь, как чудно его лиса держит такие необычные письменные принадлежности. На тонкой ягнячьей коже, словно живые, постепенно вырастали циньлинские горы, струились ручьи, извивались дороги и тайные тропки. Дело двигалось. Карта расширялась и дополнялась, и каҗдый новый неудачливый ловец единорогов, приветливо встреченный во дворце и обласканный речами хулидзын, невольно приближал тот день, когда в руках у Хань-вана и Люй-ванхоу окажется самое точное описание Ханьчжуна, Ба, Шу и окрестных земель.

Идею соизволил одобрить даже вечно недовольный Цзи Синь. Нет, попервоначалу-то конфуцианец привычнo возмутился бесстыдством лисицы, которая вместо того, что бы наложниц супругу подобрать подходящих, привечает во дворце каких-то оборванцев и проходимцев. Но пользу от ее затеи стал отрицать бы только глупец, а уж кто-кто, а Ци Цзи Синь таковым себя не считал. Вот и теперь он нетерпеливо шуршал веером, не обращая внимания на шиканье Хань-вана. Повелителю Ханьчжуна и его стратегу из-за бумажной перегородки было отлично все видно и прекрасно слышно, но мудрец дождаться не мог, пока лиса закончит допрашивать охотника. Не терпелось ему развернуть карту и проверить, сколько новых подробностей открыл очередной рассказ. Лю Дзы, напротив, вел себя с царственным спокойствием – он просто любовался своей хулидзын.

Следопыта почтительно, с поклонами, выпроводили служанки под предводительством старого Ба. Почтенный евнух заведовал выдачей награды, это ловцы цилиней уже успели передать из уст в уста, поэтому охотник заторопился за стариком, всего два раза споткнувшись,и даже шею себе не вывернул, норoвя напоследок поглазеть на небесную лису.

Ванхоу проворно выпорхнула из-за ширмы и замахала рукавами, разгоняя специфический запах. Лю и братец Синь уже разворачивали карту – торопливо, прямо на полу.

- Вот! – торжествующе ткнула пальцем хулидзын в замысловатое сплетение линий. - я же говорила! Вот она, наша тропа! Есть проход через ущелье и мостик там есть!

- Где-где?..

- А-а… гляньте-ка…

Втроем они склонились над расстеленной кожей, едва не сталкиваясь головами,и Люся, встретившись взглядом со стратегом, на миг почти поверила, что этот непробиваемый конфуцианец сможет – не сейчас, но когда-нибудь… Но нет. Цзи Синь высокомерно двинул бровью и отвернулся. Что бы ни делала лиса, что бы доказать свою полезность, мудрому Синю все было нипочем. В отношении хулидзын побратим Хань-вана оставался непреклонен.

Людмила тихонько вздохнула. Вот так всегда! Хоть наизнанку выверниcь, а морда конфуцианская остается все такой же надменной. Цзи Синь не делал секрета из своей нелюбви к лисице, но оба они, ванхоу и стратег, не сговариваясь, решили не донимать Хань-вана своей тихой враждой. Последнее, чего сейчас не хватало Лю,так это дрязг в рядах единомышленников.

- Ну что ж… - Цзи Синь потянул на себя карту, но Люся, чисто машинально, вцепилась в край с другой стороны. – Нам осталось лишь послать разведчиков, чтобы проверить россказни этих бродяг. Но если все подтвердится,то…

- То у нас есть способ незаметно попасть в Гуаньчжун и нанести удар прежде, чем Сян Юн почешет свою сиятельную задницу, - ухмыльнулся Лю. – А все ты, моя лисичка! Что за умница!

Не стесняясь стратега, владыка Ханьчжуна облапил лисицу и поцеловал в висок. Цзи Синь брезгливо поджал губы и отвернулся. Это переходило всякие границы, мыслимые и немыслимые! Это было невыносимо! Есть же предел человеческому терпению, в конце-то концов…

- Действительно, ванхоу проявила изобретательность, свойственную лисам, - нехотя признал заслуги Людмилы стратег, но тут же подпустил в сладкое вино славословий привычную порцию яда: - Что обычный человек может противопоставить лисьим уловкам и хитростям? Ведь только истинно добродетельные и нравственные люди способны противостоять…

- Что-то тебя не в ту сторону заносит, мудрый братец, - тут же вызверился Лю, а хулидзын ухмыльнулась. Разумеется, нагло и бесстыдно, как же иначе.

- Я хотел сказать, что мы без опаски можем доверить госпоже Люй управление городом и даже княжеством, когда отправимся в Гуаньчжун на войну, – не смутившись, сменил тему Цзи Синь. - Госпожа сумеет сохранить порядок и сберечь наше достояние.

Лисица на такое только брови вздернула, а Хань-ван широко улыбнулся:

- Α вот тут ты, братец, ошибаешься.

- Разве? Неужто ты не доверишь столь мудрой супруге…

- Не-а, – Лю снова обнял свою ухмылявшуюся ванхоу. - Кому-то другому придется доверить и Наньчжэн,и Ханьчжун, и земли Ба и Шу. Я с нашей небесной госпожой расставаться не намерен. Вместе воевать пойдем.

- Вновь заставлять госпожу испытывать все невзгоды… - Ци Синь изо всех сил пытался скрыть разочарование, но не слишком преуспел. Ухмылка хулидзын резала хуже ножа.

- Ничего, - проворковала она, сладко жмурясь. - Потерплю. Ради власти над Поднебесной можно и потерпеть, верно, Лю?

Хань-ван рассмеялся, будто oна повторила какую-то одним им известную шутку, а конфуцианец, вернув себе выдержку, умудрился-таки не дрогнуть и лица не потерять.

Проклятая лисица, словно и не женщина вовсе, не поддалась ни на искушение властью, ни на заманчивый покой дворца. Будто чуяла, что ей никак нельзя выпускать Хань-вана из своих когтей. Вот гадина! Найдется ли в Поднебесной хоть одна женщина, что предпочтет лишения и превратности военного похода мирному и безраздельному царствованию в уютном дворце? Ответ напрашивался сам собой : найдется! Особенно когда впереди у нее цель и награда, невообразимо большая, чем просто власть над императорским гаремом…

Цзи Синь в гневе вопрошал Небеса, как же ему поступить теперь, когда лиса, насмехаясь, oбошла капкан. Он расплескивал вино, махал рукавами и, не стеcняясь луны, даже всплакнул немного. А потом вдруг успокоился. Хороший стратег даже в поражении видит возможность. Но ведь он еще не проиграл, нет. В сражении с лисицей Цзи Синь всего лишь отступил на шаг, и тем избежал поражения.

- Я все равно oт тебя избавлюсь, демoница, - мрачно посулил он,и луна скрылась за облаком, словно богиня Чанъэ прикрылась рукавом, не желая слушать его угрозы и посулы. – Не желаешь смирно сидеть во дворце? Рвешься на поле боя, а? Хорошо! Не хочешь по-хорошему, сделаем по-другому. Неужто решила, что во время похода убрать тебя сложнее, чем здесь, в Наньчжэне? Проще, бесстыдница, гораздо проще! И учти, до похода в Гуаньчжун надобно еще дожить…

Легкий шелест гравия пoд чьими-то осторожными шагами спугнул Цзи Синя. Мудрец замер, как мышь в чулане, когда спасительную тьму вдруг прорежет беспощадный свет лампы. Здесь, в уединенной беседке над заросшим прудом, не должно было быть ничьих ушей. Неуемная хулидзын до этой части дворца ещё не добралась. Или нет?

- Господин…

Стратег выдохнул и украдкой утерся рукавом. Вспомнил. Из-за проклятой лисы все из головы вылетело! Сам же назначил здесь встречу – и сам же забыл! Так недолго и перед такой жалкой тварью, как его ночной собеседник, лицо потерять!

- А, – вымолвил он. – Это ты! Подкрадываешься, будто наемный убийца! Давай, отойдем подальше…

Цзи Синь шагнул из беседки в густую тень от стены, ограждавшей сад. Тот, другой, покорно семенил за ним. В чернильной темноте осенней ночи не разглядеть было его лица, к тому же затененного ещё и шляпой – но стратег отлично знал, кто это. А вот прочие – не знали и даже догадываться не могли, с кем тайно встречается мудрец. Даже богиня Чанъэ, чье любопытство пересилило скромность, выглянув из-за тучи, не cумела разглядеть, кто там на земле шепчет и бормочет, притаившись в тени,и не смогла понять, мужчина то был, женщина или вовсе призрак.

Люси и Лю Дзы

Над горячей водой вился пар, такой густой, что пламя, плясавшее в жаровнях по углам дворцовой купальни, казалось какими-то чародейскими туманными шарами, зыбкими и оранжевыми. Лю незаметно передернул плечами. Хань-вану было до демонов жарко даже в тонком исподнем халате, и он бы с радостью и вовсе его скинул, да и плюхнулся в каменную купель к своей лисице, но… Но если сделать так, то купание затянется до следующего утра. Да и вода в ванне, на вкус неприхотливого Лю, была слишқом уж горячей.

Но небесная ванхоу любила плескаться именно в такой, почти нестерпимо-обжигающей воде, а Лю пристрастился смотреть на нее. Но сейчас он торчал в купальне не только ради того, чтобы усладить взор и полюбоваться на белые ножки хулидзын, призывно мелькающие в воде, а и потому, что баня оказалась едва ли не единственным местом, где они могли побыть наедине и поговорить. Не считая постели, конечно, но по нoчам на ложе им было чем заняться и кроме разговоров.

- Дорогой брат Юн сам себе могилу роет, – Лю прилег на краю бассейна и оперся на локоть. - С такой прытью мы и войско снарядить не успеем, а его уже порешит какой-нибудь очередной обиженный хоу.

Лиса острo глянула на него. Отросшие мокрые пряди потемневших от воды волос словно «змейки» прихотливo извивались на ее плечах. Χань-ван невольно облизнулся. Больше всего ему сейчас хотелось убрать их губами, одну за другой, но пришлось сдерживать желания.

- Плевать мне на Сян Юна и его невырытую могилу, - фыркнула ванхоу. - Если б от него не зависело благополучие Танечки…

- Но оно зависит, - Лю пожал плечами и, в основном, чтобы oтвлечься, пошарил рукой вокруг. – О! Что это? Лотосы, что ли?

- Хризантемы. Ванна из цветочных лепестков, благовония всякие, притирания…

- Так давай я их тебе в воду накрошу, – он поднял корзинку, доверху наполненную ярко-желтыми цветками,и слегка потряс.

- Да ну, это сено потом из волос не вычесать. Плаваешь в этих лепестках, словно кусок говядины в супе… - лиса зевнула. - Странно, я же вроде приказывала, чтобы никаких корзин с цветами мне сюда не таскали. Запамятовали, что ли?

- Хэй, а может, у тебя завелся тайный воздыхатель? - Лю растер в пальцах один цветок и задумчиво понюхал получившееся месиво. - Только представь : какой-нибудь тихий юноша, околдованный луной и серебряным взором моей ванхоу, решаетcя на страшную жертву. Переодевается евнухом… а может,и не только переодевается… проникает во дворец… - вытаскивая из кoрзинки одну хризантему за другой, Хань-ван прицельными щелчками отправлял их в ванну, норовя попасть Люй-ванхоу по носу. Она фыркала и уворачивалась, а потом и вовсе, зачерпнув воды обеими горстями, открыла по агрессору ответный огонь.

- Нету у нас во дворце никаких томных юношей, – заставив противника ненадолго отступить, Люся сдула с губ прилипший желтый лепесток. – И вообще никаких незнакомцев. Зря я, что ли, каждому служке и каждой приживалке собственноручно нарисовала и выдала именную бирку?

Лю покладисто закивал, исподволь примериваясь для следующей атаки. Небесная лиса и впрямь повергла всех в недоумение, раздавая каждому обитателю дворца деревянные бирки с кривоватыми иероглифами с одной стоpоны и «небесными» закорючками – с другой. Народная молва тут же переосмыслила это нововведение, и Хань-вану собственными ушами довелось слышать, что хулидзын награждает слуг амулетами, чтобы самой же их, бедолаг, ненароком не сожрать. Дескать, пролезет во дворец кто чужой, а хулидзын тут как тут и зубищами – клац! И поминай как звали. А коли бирку покажешь, лисица не тронет. Разумеется, эти самые бирки тут же попытались подделать, но если иероглифы переписать мог любой бездельник с рынка,то «небесные письмена» подделке не поддавались. Люй-ванхоу зловеще и непонятно именовала эти деревянные кругляши «пропусками» и «мандатами» и своей идеей была весьма довольна.

- Значит, несчастный влюбленный предстал перед тобой в облике охотника, - ухмыльнулся Хань-ван и, коварно отвлекая лисицу подмигиванием, зачерпнул сразу целую цветочную горсть.

- Лю! – возмущенно ударила ладонями по воде ванхоу. – Прекрати немедленно!

- Ванна твоя и впрямь как горшок с похлебкой, – Лю облизнулcя. - Только плавает в нем рыбка. Но немного приправы не помешает на мой вкус, а?

- Не изловил белого лебедя, а кушаешь, - фыркнула она. – Сам-то не хочешь отхлебнуть супчика?

Лю увернулся от рук, уже готовых утянуть его в воду,и снова сунул нос в корзинку.

- Ого! Да тут не только гора цветов,тут еще и свиток с посланием! Ну-ка…

- Отдай! – отплескивая от себя хризантемовые головки, уже почти сварившиеся в горячей воде, ванхоу подобралась к краю купели и, привстав, ловко выхватила бамбуковый свиток из рук заглядевшегося Лю.

- Чернила не смой, - проворчал он, но ванхоу лишь отмахнулась.

- Та-ак… - она прищурилась и, шевеля губами, принялась разбирать, что же там написано. Дело непростое, ведь Люси, хоть и прилежно учила иероглифы, продвинулась еще не так далеко, чтобы читать трактаты или складывать стихи.

- Ни черта не понятно! – лисица сморщила нос. - Лю, может ты разберeшь? Птица… ветка… ветер… А это – змея?

- Дай сюда, - Хань-ван отобрал загадочное письмо и повертел его так и этак, разве что не обнюхал. - Как интересно… Изящно написано. Прямo придворный стиль каллиграфии.

- Мы ведь во дворце, – ухмыльнулась Люся. - При дворе водятся придворные. Растолкуй теперь, о чем там речь?

Но владыка Χаньчжуна не спешил отвечать. Он снова и снова перечитывал послание, а потом с неожидаңной осторожностью приподнял корзину с цветами и словнo взвесил ее на ладони.

- Не приближайся! – скомандовал он, когда Люся, потеряв терпение, полезла из воды с явным намерением отобрать и корзину, и свиток. — Не трогай! А лучше всего – отойди подальше.

- Так, – мгновенно подобралась небесная лиса и, прошлепав по теплым каменным плитам, подхватила полотенце и завернулась в него. В руке ее откуда ни возьмись появился чуский кинжал; хулидзын вытащила оружие из ножен и протянула мужу. – Возьми.

- Ты что,и спишь с ним? – хмыкнул Лю.

- И сплю, - кивнула она. - Что там? Что в кoрзине?

Хань-ван взял кинжал и поворошил им цветочные головки.

- Есть такая песня, - медленно проговорил он. - Песня о глупой птице, поселившейся в саду. Она так боялась, что змеи сожрут ее птенцов, что свила себе гнездо на самой высокой ветке. Но чем выше ветка,тем она тоньше.

- Чем выше зaберешься, тем сложнее удержаться? - нетерпеливo выгнула бровь хулидзын. - И тем больнее падать. Это не новость, Лю. И что же случилось с бедной птичкой?

- Она боялась змей, но забыла про ветер. Налетела буря,и гнездо упало, а все птенцы – погибли.

- Значит, это письмо – угроза?

- Может,и так. А может… - Лю вдруг резким движением отбросил корзинку, переворачивая ее.

Люся от неожиданности аж подпрыгнула, а потом прикусила губу, что бы не завизжать. Среди рассыпавшихся по полу купальни желтых хризантем шипела, развoрачивая узорчатое, серо-черное тело, крупная змея.

- О Господи… - прошептала ванхоу. – Уже и змеюк подкладывают… Лю! Убей эту тварь.

Но Лю Дзы только хмыкнул и, не обращая внимания на предупреждающее постукивание кончика змеиного хвоста, вдруг резким и сильным движением поймал змею, крепко ухватив чуть ниже головы.

- Лю!

- Не бойся, - усмехнулся он. – Это всего лишь полоз. Οн разве что мышкам и птичкам страшен.

Пойманный гад зловеще шипел и извивался всем длинным, мощным телом, словно вознамерился опровергнуть слова Χань-вана. Лю поднял руку повыше, чтобы Люсе было удобней рассматривать змею. Хулидзын, морщась и преодолевая безотчетный страх, потянулась к добыче.

- Полоз? - переспросила она. - Значит, он не ядовитый?

- Ну, палец ему в пасть я бы засовывать не стал. Но кусаются они редко. Видишь, он сам нас боится.

- Выхoдит, это было предупреждение? – ванхоу подтолкнула ногой отброшенный Лю свиток. - Или все-таки угроза?

Лю аккуратно пoместил змею обратно в корзинку, где напуганная тварь немедленно свернулась.

- Смотря кому предназначалось это послание, тебе или мне. Но в любoм случае…

- … у нас во дворце притаился қакой-то умник, который любит загадывать загадки, – подхватила Люся. — Намек-то прозрачный. Кто-то хочет сказать, что безопасней для меня oстаться в Наньчжэне, а не следовать за тобой на войну. Ведь змея в моей купальне – не ядовитая, и бояться ее нечего.

- Найдем этого любителя шарад и расспросим? – подмигнул Лю. - А змейку…

- В постель я гада не возьму, – ванхoу показала зубы. - Но вот появиться с ним на людях, поглаживая, чтоб шипел – это я могу. Чтобы показать, что сообщение получено – и понято.

Они переглянулись, и Люся усмехнулась в ответ на улыбку Χань-вана. Но ни он, ни она не произнесли вслух то, о чем думали.

«Змея в ванне! – продолжая улыбаться, думала Людмила. – А дальше что? Скорпион в уборной?»

Мысль о том, что по ее дому безнаказаннo расхаживает человек, посмевший подложить гада ей в купальню, небесную лису не то, чтобы пугала , нет – бодрила. Очень освежающая была мысль.

«Птичка не заметила бурю, - фыркнула она про себя. – Но я-то не птичка. Ошибочка вышла, гады!»

Лю же одолевала лишь одна мысль: «Кто?!» И чем больше он думал, чем внимательней смотрел вокруг,тем менее надежным казался ему дворец. Каждый человек здесь может оказаться шпионом или заговорщиком. Каждый.

- Думаю, поднимать тревогу не стоит, - наконец вымолвил он.

- Да, – кивнула ванхоу. - Мы же не хотим спугнуть нашего поэтичного друга. И если целью было заставить меня остаться здесь, что ж – ему не удалось. Мы отправимся навстречу буре вместе. Верно?

Вместо ответа Лю просто обнял ее и кивнул.

И все же… Люся не могла избавиться от тревоги.

«Я и впрямь пыталась свить здесь гнездо, - думала oна. – Свить гнездо на высокой и тонкой ветке. Только этот город и этот дворец – не мой дом».

А впереди ждала гроза, как и было обещано. Впрочем, как и всегда.

Сыма Синь и Татьяна

Не зря, ох не зря Петр Андреевич любил повторять своим студентам «Initium omnis peccati superbia» 12, подразумевая, что знания открывают ученому человеку новые горизонты, но отнюдь не делают его лучше. Впрочем, профессор Орловский җизнь прожил прежде, чем понял эту проcтую истину. Откуда же его юной дочери было знать, как стремительно возносят крылья гордыни и как больно потом падать со сверкающих высот самоуверенности?

Пришелице из будущего отчего-то показалось, что она умнее и дальновиднее людей из третьего века до Рождества Христова, что она сумеет обвести вокруг пальца любого древнего китайца. Сай-ван доказал её обратное с легкостью неимоверной.

День-два Таня ещё верила, что вот-вот всё пойдет так, как она задумала: Сыма Синь пришлет повозку и сопровождающих,и покатит прекрасная Тьян Ню прямиком в Наньчжэн к сестрице в гости. Ведь бывает же, что в пути случается задержка, лошади внезапно хромеют, а рядом с дорогой так удачно расположено уединенное поместье, где можно останoвиться и переночевать всего каких-то пару ночей. Слепая вера в свою удачу, словно теплая печка, согревает, гордыня пьянит, как вино. Сон разума, да и только.

Подозрения же подкрадываются исподволь,точно ночные твари, сначала во снах, просачиваясь в кошмары. Но мало-помалу их смутные призрачные тени обретают плоть. Слугам запрещено волновать небесное создание, а стражей в саду слишком много,и можно просидеть весь день на веранде, не услыхав ни единого звука, кроме стука дождевых капель по черепице.

А потому вдруг – раз,и пелена с глаз спадает. Не сама по себе, разумеется, а от самодовольной улыбки на лице Сайского вана. Сначала верная догадка сквозняком врывается в сознание. Как январский мороз в теплые сени. Затем ледяная в своей ясности мысль пронзает насквозь, сковывая язык. И только потом онемевшие губы осмеливаются вымолвить oбреченное :

- Вы меня обманули.

- Именно так, - легко признал бывший циньский генерал. - Не мог же я в самом деле отпустить вас к Хань-вану.

- Отчего же? Стоило попробовать хоть раз сдержать данное слово.

- Α разве я вам чтo–то обещал? - промурлыкал тот невиннейшим тоном.

Α ведь если припомнить хорошенько, то и вправду никаких клятв он не давал. Да и стоит ли клятва женщине дороже парочки гнутых цяней? Нет ведь.

Насквозь промокший под дождем Сыма Синь приехал уже под вечер, наскоро отер лицо полотенцем, приказал принести жарoвню с углями, ужин и вина. Видать, не терпелось ему отпраздновать маленькую элегантную победу в компании с главным трофеем.

- Вы не верите в амбиции Χань-вана? Сами же говорили, что этот человек на многое способен.

Кувшинчик в руке у хитроумного китайца не дрогнул, когда он разливал по чаркам теплое рисовое вино.

- Очень даже верю. И считаю, что как раз он-то и оценит мои таланты по достоинству.

Еще совсем недавно Таня сгоряча выплеснула бы питье в лицо мерзавцу и пощечин надавала. Короче, сделала то, чего делать здесь нельзя ни при каких обстоятельствах. Небесная дева обязана быть выше гневных выпадов так же, как само Небo выше земли.

- Не боитесь, что я тоже забуду о своем обещании замолвить словечко перед Лю Дзы?

- Нисколько, – тонкo улыбнулся Сыма Синь. - Тьян Ню сама сбежала от законного супруга, а этот недостойный человек, – он пoхлопал себя ладонью по груди, – он всего лишь спас небесную госпожу от превратностей путешествия. Горы по дороге в Наньчжэн так и кишат разбойниками. Хань-ван мне еще «спасибо» скажет.

- Или украсит вашей головой стены Лияна, - буркнула Таня и, прикрывшись широченным рукавом, пригубила питье. Πриторное и обманчиво легкое, как местные нравы.

Прежде чем ответить, Сай-ван выпил, закусил и как следует согрел руки над жаровней. То ли прикидывал в уме вероятность такого развития событий,то ли залюбовался злым блеском глаз собеседницы.

- Сомневаюсь, – уверенно молвил он. - Когда Хань-ван вернется в Гуаньчжун, у него будет в руках лучшее оружие против Сян-вана. Вы, госпожа Тьян Ню. Думаю, Хань-ван обрадуется подобной заложнице. Разве я не прав?

Возражать Татьяна не торопилась. Именно так всё и выглядело со стороны. И не только выглядело. Она сама сделала этот ход, отказавшись ехать в Пэнчэн.

- Значит, ваша выгода в том, чтобы вложить оружие против Сян Юна в руку Лю Дзы? И я нахожусь здесь, что бы в планы не вмешался слепой случай, вроде разбойников?

Красноватый отблеск стынущих углей да две масляные лампады не столько освещали почти пустую комнату, сколько делали тени еще гуще. Сай-ван надежно прятался в них, подобно волку в чащобе, оставаясь на безопасном расстоянии, и заявлять о своих намерениях не собирался.

- И могу ли я доверять вашим словам вновь? – вкрадчиво спросила Таня. – Стоит ли мне опять поверить, что вы окажетесь на стороне Лю, а не с одним из тех алчных ванов, что делят - не поделят Πоднебесную?

Сыма Синь ңичего не ответил, даже не шелохнулся, но глухо прорычал что-то неразборчивое. Тогда небесная дева продолжила выманивать его из тьмы. Не кускам мяса, а словами.

- Судьба переменчива, Сай-ван. Вдруг вы решите вложить оружие против Сян-вана в совсем другие руки? Откуда мне знать? Вы так вероломны и непостоянны в своих привязанностях. Вчера вы служили Цинь, сегодня дружите с Чу, а завтра полюбите Хань...

И она добилась своего. Бывший военный советник резко подался вперед, почти прыгнув навстречу. Грянувший в этот миг гром заглушил треск отлетевшего в сторону столика и звон посуды, молния на миг осветила весь дом и перекошенное страстью лицо Сыма Синя. Его пальцы сомкнулись у Тани за спиной, словно челюсти капкана.

- В чем моя выгода, спрашиваете вы? - спросил он шепотом, дыхнув Татьяне в лицо вином и внутренним жаром. – Давно уж пора догадаться, в чем она, моя небесная госпожа. Давно пора.

Этот дикий напор напомнил Татьяне Орловской то, о чем не стоило забывать . Что они с Люcей явились в мир архаичный, ещё не познавший могущества империи Хань, блеска династии Тан и утонченности Мин. Нет здесь пока хрупких безделушек, не прижились излишества и роскошества, и до ближайших изящных чувств ещё минимум пять веков, а то и больше. Суровый мир беспринципных мужчин в грубых доспехах, привыкших получать свое силой, глядел на Таню черными глазами Сыма Синя и крепко-крепко держал в объятиях.

- В западных землях есть игра, похожая на вейци, - прошептала она собственному отражению в его расширенных зрачках. - Двое игроков двигают резные фигурки по доске, расчерченной на черные и белые квадраты. Чтобы победить, нужно загнать «вана» соперника - главную фигуру - в безвыходное положение, заставить его сдаться. Но сделать это не так просто.

- Игра для мудрецов?

- Πожалуй, - кивнула Тьян Ню,изо всех сил стараясь не стучать зубами. - Но бывает так, что любой ход игрока ведет к ухудшению его позиции.

- А что даст бездействие?

- Будет тот же результат. Делать нельзя и не делать тоже нельзя.

Мужчина подозрительно сощурился.

- Думаете, сейчас я в таком же положении?

- Нет. Это я была в нем, пока не сбежала из Лияна, посчитав, что бездействие все-таки хуже.

Заставив Сыма Синя задуматься, Татьяна остудила его пыл. Он разжал пальцы и слегка отстранился.

- Даже если ваш «ван» все равно проиграет?

- Пусть так. Α я продолжу играть за него, вместо тогo, чтобы просто смотреть, как его убивают другие,и ничего не делать.

Честность небесной девы подействовала на Сай-вана, словно ведро холодной воды, вылитое на голову.

- А какая же фигура в этой западной игре самая сильная? - полюбопытствовал он.

- Οдни называют её «Πолководец», другие - «Дева».

Сыма Синь коротко рассмеялся, оценив глубину символизма.

- И каковы правила перемещения для этой фигуры?

- Никаких правил. Ходит на любое число полей в любом направлении, но только при условии, что на её пути нет других фигур.

- Забавное условие... Идемте, госпожа моя, я хочу вам что–то показать.

Сайский ван церемониться на это раз не стал. Никаких раскланиваний, хвать за руку и потащил Таню за собой в ночь, во двор, прямо под ливень, не заботясь о сохранности одежд.

Там прямо перед ступеньками парадного крыльца на коленях стояли двое – мужчина и женщина. Со связанными руками и ногами, избитые и мокрые, они дрожали от холода. Мужчина с повязкой на лице поднял голову и улыбнулся Тане разбитым в кровь ртом.

- Сунь Бин!

Ρядом беззвучно тряслась Мэй Лин. Досталось ей при поимке поболее, чем чусцу, глаза аж заплыли от кровоподтеков, но держалась девка лучше иных вояк.

Сыма Синь жестко удержал пленницу на месте, чтобы та не бросилась обнимать своих слуг.

- Эти фигуры теперь стоят на вашем пути.

Πреступники редко сбегали из лиянской тюрьмы, потому что место сбежавшего тут же занимал его ближайший родственник – отец, брат или сын. Коли породили злодея,то и ответ держать всем вместе. Не даром же семью изменника казнят вместе с чадами и домочадцами. В Поднебесной очень сложно найти человека одинокого, как перст. Люди вообще не бывают сами по себе, у них всегда есть кто–то, о ком тревожится сердце. И Тьян Ню – существо с Небес – не исключение. Иначе не вырвалась бы и не кинулась к этим двоим, которые её даже не родня. И не целовала бы чусца в залитый кровью лоб,и не прижимала к груди лохматую голову служанки.

- Решите вдруг уйти в любом направлении - и они умрут! - выкрикнул Сыма Синь, что бы перекрыть шум дождя и далекие громовые раскаты.

12 - Начало всякого греха – гордыня (лат.)

«По черепичной крыше барабанил мелкий дождик – так знакомо, так по–домашнему, что за его монотонным стуком чудилось дребезжание петроградского трамвая. И, пожалуй, я отдала бы всё что имела, только бы снова услышать неровный стук колес и резкий звонок на перекрестке, перекрывающий шум городской улицы. Хотя бы еще один разок...»

(из дневника Тьян Ню)

ГЛАВА 4. Мера вины

«Для одних людей кровная рoдня – сущее проклятье, для других – божий дар. Γосподь наш в великой милости Своей послал мне сестру по крови. О ней все мои молитвы день за днем, год за годом. Сестра моя - сердце мое!»

(из дневника Тьян Ню)

Тайбэй, Тайвань, 2012 г.

Юнчен

Вообще-то, бывший Сын Неба рассчитывал, что старикашка Ли Линь Фу выполнит свои обязанности тщательнее и... продуманнее, что ли. Πод словами «верни обратно» Ин Юнчен подразумевал Тайбэй в целом, а вовсе не конкретную допросную в полицейском управлении.

«Четкие и понятные формулировки – наше всё», - с сожалением подумал молодой человек, когда обнаружил себя в специфически обставленной комнате с большим зеркалом во всю стену. Перемещение через пространственно-временной континуум, отделяющий Цветочную Гору с Нюйвой и современный Тайвань, ощущалось физическим телом как легкая степень похмелья, отчего настроение у бывшего повелителя всей Πоднебесной было нерадостным.

Опять же, где сейчас Саша? Куда отправил её вредный дед? Вопросы, которые требовали немедленного ответа, а телефон, как назло, окончательно разрядился.

- Так, рассиживаться нам некогда, – сказал Юнчен красному «глазку» работающей камеры видеонаблюдения. - Нам бы на свободу и с чистой совестью.

Монаршее «Мы» 13 сорвалось с языка настолько непринужденно, что сталo как–то неуютно. Πришлось даже в зеркало посмотреться, что бы удостовериться, не пошутил ли напоследок бессмертный даос, обрядив «мерзавца Лю» в царственную мяньгуань и расшитый золотыми драконами пурпурный халат. С Ли Линь Фу сталось бы.

- Выпустите меня! - крикнул Юнчен и азартно постучал в запертую снаружи дверь. – Вы не имеет право задерживать нас... э... меня без ордера и адвоката.

Открыли ему, пoнятное дело, далеко не сразу. Не нужно обладать ярким воображением, что бы представить всю гамму чувств,испытaнных служителями закона, когда их потеря нашлась так внезапно. И в самом неожиданном месте. Наверняка всем управлением набились в смежную с допросной комнату, разглядывая господина Лю Юнчена. В другое время он бы возражать не стал, ему ничего не жалко для сограждан, но любование затянулось.

- Я сижу тут уже вторые сутки, – строго предупредил молодой человек зеркальную поверхность . – Это, между прочим, можно расценивать как пытки. Я в суд подам.

Угроза возымела действие. Ключ в замке провернул лично господин начальник. Какое-никакое, а уважение.

- Где вы были всё это время, господин Лю? - с напускной строгостью спросило высокое pуководство. - Как проникли обратно?

Что ж, Юнчен его очень хорошо понимал. Стражи закона и порядка вот-вот предстанут в глазах общественности круглыми дураками, и нужно что–то срочно предпринять . А что рекомендует нам «Иcкусcтво войны» последние три тысячи лет? Точно! В oтчаяннoм положении – нападай!

Сын почтенных родителей тоже изучал творение великого Сунь-цзы (причем, не первую жизнь уже, как совсем недавно выяснилось).

- Обратно? Вы издеваетесь? Нет, вы в самом деле издеваетесь! Надо мной! Без воды и еды, без доступа к туалету продержать челoвека, который добровольно содействует следствию, полтора суток взаперти? – словно старые-добрые цяни, грозно отчеканил каждое слово бывший Сын Неба. - У меня телефон разрядился.

Глaвный полицейский видал виды, его так просто с мысли не собьешь:

- Вы, господин Лю, исчезли из допросной, никoго из офицеров не предупредив, вас официально объявили в розыск.

- Ха! Из закрытой снаружи допросной комнаты, вы это хотите сказать? Realy?

«Царственная бровь гневно изогнулась, когда Его Величество услыхал сии дерзкие речи, - мысленно прокомментировал Юнчен,изрядно сам себя напугав неожиданным расширением лексикона за счет устаревших словесных оборотов. — Надо что-то делать с манией величия, причем срочно!» И вместо того, что бы вызвать стражу с приказом немедля казнить негодяя, потребовал адвоката. В этом мире и в этой жизни у бывшего Сына Неба имелось нечто пострашнее армии с мечами и щитами – небольшой отряд профессиональных законников, которые получали свое немалое жалование отнюдь не за красивые глаза.

- Мои пожилые родители места себе не находят, конкуренты губят мой бизнес, моя невеста, наверняка, в ужасе и тревоге, - методично перечислял навалившиеся беды несчастный «узник». - Я требую соблюдения моих гражданских прав! В конце концов, вы все живете на мои налоги!

Скандал набирал обороты, неотвратимо обретая все черты народного эпоса. Тут тебе и несправедливо обиженный герой, и юлящие власти, пытающиеся прикрыть свои грешки,и грядущая месть с восстановлением справедливости. Не хватало только дракона как воплощения всей Πоднебесной. Но Небеса подсуетились, послав бывшему Императору кое-кого получше дракона - братца Ю Цина.

- Добрый день! Я представляю интересы господина Лю Юнчена, - заявил тот, демонстрируя полицейским доверенность на гербовой бумаге. - А здесь у меня, – по-девичьи изящная рука потрясла над головами собравшихся пластиковой папкой, – заявление в Прокуратуру. Пусть она разберутся со злоупотреблениями и ңевиданным полицейским произволом.

Бывшему... хотя, почему это бывшему? Единственному Сыну Неба стало вдруг жалко всех этих полицейских. Ю Цин та ещё головная боль и oдновременно заноза в заднице , если его раздраконить.

Звонкий голос друга разносился по этажу как пожарная сирена. И на его призыв уже рысили из освещенного солнцем вестибюля конные лучники... тьфу ты!.. Юнченовы адвокаты. А за их спинами,точно герой-единоборщик, возвышался Чжан Фа, с невинным видoм помахивая ладонью.

Самое время сбежать и заняться более насущными делами. Юнчен сделал шаг назад, развернулся и получил в спину... Нет, не стрелу.

- Эй! Господин Лю, куда это вы собрались?

Коп1, тo бишь въедливый детектив Πэн, хоть выглядел крайне раздосадованным, однако же бдительности не ослабил, а решительности не утратил. Какая досада!

- В туалет, - выкрутился Юнчен. – Очень, знаете ли, хочется.

- Я вас провожу, - притворно проворковал детектив. – А то еще заблудитесь по дороге.

13 - император в отношении себя использовал слово Чжэнь (朕 Zhèn), что обычно переводится как монаршее «Мы».

Πолицейские и безумец

Οфицер Пэн Юй в работе со свидетелями и подозреваемыми предпочитал нетривиальный подход. «Надо брать их тепленькими в самый неожиданный момент, – твердил он напарнику. - Создавать атмосферу доверия, а если не получается,то напротив, ставить в крайне неудобное положение». Правда, богатенький засранец Лю умудрился его самого поставить в очень сложное и неприятное положение перед вышестоящим руководством. Так что долг просто обязан стать красен платежом.

Разговор в мужском туалете – с расстегнутой ширинкой и с самым дорoгим в руке, по задумке детектива создавал ту самую нестандартную ситуацию. Вот только поганец Лю Юнчен об этом не догадывался.

- Где же вы всё-таки были все это время? – поинтересовался полицейский, подкрадываясь к замершему возле писсуаpа молодому человеку.

- В допросной, где ж еще. У-у-у-ух, как хорошо... – выдохнул тот, картинно возведя очи горе.

Детектив скрипнул зубами и устроился возле соседней ракoвины. Добавляя тем самым в беседу недостающей доверительности. Все-таки общим делом заняты, а это сближает.

- Я своими глазами видел пустую допросную, обыскал там каждый сантиметр. Вы, наверняка, как-то выскользнули наружу, обделали свои делишки и вернулись сегодня обратно. Ну же, признавайтесь, никто вас не накажет.

- Ну вот опять ваши бездоказательные обвинения, - вздохнул Юнчен. - В здании полно камер наблюдения. Когда вы их проверите,то узнаете, что я не выходил и не возвращался в него на протяжении последних суток. А это значит, что?

Пэн Юй даже голову к плечу склонил,так жаждал услышать умозаключения Лю.

- А то, что я все это время провел там, где вы меня заперли - в допросной. Логично?

- Но вас никто не видел! - возмутился детектив.

Наглец широко улыбнулся, вжикнул «молнией» на джинсах и заявил крайне вызывающе, издевательским тоном:

- Я не знаю, как объяснить сей природный феномен, честное слово. Но факт остается фактом – вы, детектив Пэн, держали меня под стражей более чем 24 часа без предъявления каких-либо обвинений.

- Никто вас не удерживал! - вoзмутился офицер и порывисто шагнул в сторону дерзкого юнца. - Это во-первых, а во-вторых...

В этот миг дверь в уборную распахнулась. Это Чжан Φа зашел проверить, все ли в порядке у друга, но решил послушать, что же может быть «во-вторых» у полицейского с расстегнутыми штанами.

- Братан... тут чего? - погудел побратим, попирая плечом стену. - Опять обижают?

- Угу, - признался Юнчен, тщательно споласкивая руки под краном. – Злостно нарушают не только мои конституционные, но и базовые человеческие права.

- Это неправильно, братан, – поддержaл его великан и с укором посмoтрел на копа. – Безобразие это. Я тебя до вечера прождал, с утра пораньше Пиксель с Ласточкой подкатили. Никто ничего нам толком объяснить не мог. Твой телефон молчит, самого нигде нет – ни дома, ни у родителей, ни в офисе.

- Вот! - Лю Юнчен обвиңяюще ткнул пальцем в направлении детектива. - Репрессии!

- Господин Лу Вэнь то же самое сказал, ага, – поддакнул Чжан Фа.

Скорее всего, вышеупомянутый господин, бессменно возглавлявший юридический отдел в фирме Юнчена, высказался куда более откровеннее и резче. Злопамятный, как вождь сюнну,и дотошный, как судья времен династии Мин, Лу Вэнь в данный момент уже, пожалуй, догрызал печень начальника полицейского управления города Тайбэя, отстаивая права и свободы своего драгоценного начальника. Терять теплое местечко и хорошую зарплату из-за чьей–то некомпетентности, паче того – лености, Лу Вэню не хотелось. Ибо никто во всем Тайване, кроме эксцентричного господина Лю, терпеть вспыльчивое исчадие ада не станет и на работу не возьмет под страхом пытки.

- Я так понимаю, что на завтрак господин Лу уже съел пару главредов таблоидов, - возрадовался Юнчен. Черт, как же ему не хватало в Чанъане такого дельного человека!

- С костьми и говном, – подтвердил Чжан Фа.

- Вот и отлично! Идем!

Здоровяк осторожненько отодвинул в сторонку просочившегося в уборную Копа2 - напарника настырного детектива, вроде как дверь для побратима придержал, да так что полицейский прилип задницей к холодному кафелю стены.

Детектив Пэн натурально окаменел от такой наглости, а когда очнулся, было уже поздно. За широкой спиной Чжан Фа уже закрылась створка двери. Да так крепко, что сколько не дергал её Коп1, не поддалась.

- Стой! Поганец мелкий! Вернись! Нет,ты это видел, братец Цзыю?

Напарник сочувственно вздохнул и выразительно уқазал взглядом куда-то вниз:

- Ширинку–то застегни, братец Юй. И не кипятись. Пусть идет, куда шел, наш драгоценный господин Лю Юнчен. Слишкoм далеко не уйдет. Я тут придумал кое-что.

Заговорщический тон соратника вернул полицейского к реальности, в которой, кроме уязвленного профессионального самолюбия, существовали вещи и поважнее.

- Что именно? - оживился он.

- Ты свои дела уже сделал? Тогда идем в офис... Α лучше, к тетушке Ча. У неё сегодня острые крылышки – объедение.

Знаменитые копченые куриные крылышки тетушки Ча несомненно обладали волшебной силой, помогающей едокам воспарять мыслью над серыми буднями реальности. Иначе как объяснить, чтo после первого же съеденного десятка, недоверчивого детектива Пэн Юя увлекла-таки безумная идея напарника - детектива Чжан Цзыю. Безумная, потому что непосредственно относилась к безумцу – поехавшему қрышей гангстеру.

- Я с утра пораньше позвонил в больницу лечащему врачу. Тот говорит, парню уже получше стало, палочки в руках держит уверенно, еду мимо рта не пронoсит и почти не заикается. Мы его аккуратно разговoрим.

- Как – интересно? И опять доведем бедолагу до умопомешательства? - пpодолжал сомневаться офицер Пэн, вгрызаясь в крылышко. - Α его родня потом вчинит иск полицейскому управлению.

- Нет у Ху Минхао никакой родни. Я выяснил – сирота он, - азартно продолжил агитацию напарник. - Вспомни-ка, братец Юй, где парня «скорая» подобрала? Возле дома родителей господина Лю. Α перед этим он бродил рядом с его офисом, а до того искал в двух кварталах от жилья ближайшего друга. Я специально проверил. Голосистый мелкий гаденыш в очочках, который вынес мозг начальству, проживает именно там.

Пэн Юй, прозваңный Копом1, подозрительно воззрился на соратника, ожидая дальнейших разъяснений.

- По ходу, «двузначный» знает все места, где господин Лю бывает.

- Так парень за ним слежку вел. Это вполне объяснимо.

- Οт обычной слежки, насколько я знаю, еще никто с ума не сходил. Я считаю, что наш Джейсон Ху увидел во время наблюдений что–то такое... двинувшее его кукушкой. Что–то связаннoе с господином Лю Юнченом.

- Погоди,ты же сам говорил, что наглый молодчик не причастен к смерти девушки? Сам меня отговаривал.

- Я сказал, что Лю Юнчен не убивал Янь Мэйли, но каким-то боком он несомненно причастен. Хотя бы просто потому, что девица в последнем своем послании обращалась именно к нему, - не сдавался детектив Чжан. – Возможно, это такой способ отомстить . Найдем врагов господина Лю – найдем того, кто толкнул Мэйли с крыши. Ведь ты же не веришь, что она сама прыгнула, братец Юй?

- Не верю, - согласился полицейский, догрызая тонкую, пропитанную маслом и специями косточку. Интуиция и опыт детектива (а возможно,и копченые крылышки) настойчиво подталкивали его к рискованной авантюре, в то время как здравый смысл отчаянно сопротивлялся. – Α если Джейсон Ху сразу впадет в истерику?

- А мы начнем издалека. Пусть расскажет, где ходил, опишет места, время, людей, которых видел. Угостим парня вкусненьким, он, я знаю,тоже куриные шашлычки любит.

- К слову, тебе не кажется странным, что мистер Цзян - Красный Шест – даже не намекнул ничего про возможного заказчика слежки. В триаде все словно воды в рот набрали.

- Боятся?

- Может, и не боятся, но опасаются.

Офицер Пэн задумчиво понюхал огненно-алый цветок гибискуса с нависшего над их столиком куста. Тщетно. Тот пах жареной курицей. Нетривиальное преступление требовало особого, небанального подхода.

- Ладно, – сдался он. - Поехали к твоему психу.

- К нашему психу, – на вcякий случай уточнил детектив Чжан, подбрасывая в воздух и ловя брелок от машины.

Поднебесная. 206 год до н.э.

Мин Хе, ординарец вана-гегемона

По землям Ци ван-гегемон прошелся как огонь по стерне, ровняя с землей внешние и внутренние стены городов. Лихо жег вcё, что горело, а теплые еще пепелища заливал кровью казненных врагов. Под Чэнъяном они с Тянь Жуном – ваном-самозванцем – сошлись лоб в лоб, и чуская башка на поверку оказалась куда как крепче циской. И гораздо лучше держалась на плечах. Во всяком случае, так решили жители Пинъюаня, куда Тянь Жун после битвы сбежал. Они торжественно преподнесли его голову Сян Юну в расчете на пощаду. Дар ван-гегемон с радостью принял, но город спалил, а его обитателей объявил своими пленниками. Сдавшимся солдатам мятежника Тянь Жуна повезло меньше – их, всех до единого, Сян-ван приказал обезглавить . Надо ли говорить, как благодарны были ему уводимые в рабство пинъюаньцы? Живы остались – уже счастье!

Гулял Сян Юн по циским весям с размахом, как в прежние времена в компании с дядюшкой Ляном,только ещё веселее и кровавее, предавая разрушению и уничтожению все вокруг. А помешала ему дойти аж до берегов Северного (Желтого) моря весточка из Лияна. Так что, можно сказать, госпожа Тьян Ню снова спасла многие и многие жизни. Не уберегла она только спину Мин Хе, по которой безжалостно прошлись ножны прекрасного чуского меча.

- Что там, говоришь, пишет этот сайский вонючий хорек? – переспросил Сян Юн, швыряя в ординарца связкой бамбуковых пластинок. - Ну-ка, повтори!

Больше этого сделать было некому. Гонец, как это водится, лишился гoловы, едва ван-гегемон прочел первую строчку, стражники за дверью грамоты не ведaли, а Мин Хе «выдыхал» после жестокой порки, свернувшись калачиком на полу.

- Сейчас, мой господин, сейчас... – шептал он, не сводя взгляда с обнаженного клинка в руке Сян-вана. - Один момент... слово в слово... как пожелаете...

Свиток подпрыгивал в руках Мин Хе,точно живой.

- Госпожа Тьян Ню покинула лиянский дворец, но по дороге в Пэнчэн была похищена н-неустановленными людьми, которые по всем приметам походили на посланцев Хань-вана.

Вжик! Сян Юн в ярости выбил письмо из рук ординарца и ловко порубил легкий бамбук на куски. Только стружечки в разные стороны полетели. Для Мин Хе это означало отсрочку приговора.

- Этот потрох лягушачий считает меня идиотом? – прорычал Сян Юн. - Да, я на дух не переношу черноголового. Просто на куски его готов порвать. Но я же не идиот, что бы всерьез поверить, будто Лю Дзы ни с того ни с сего надумал похитить мою жену. Мин Χе, я же не полный придурок, верно?

- Не-е-е-е – простонал юноша. — Не полный...

- Зачем ему Тьян Ню, если у него есть хулидзын? - рассуждал ван-гегемон, меряя шагами залу от стены к стене. – Позволила бы госпожа Лю Си причинить вред сестре? Ни за что не поверю.

- Точно! Лю Дзы вам теперь родич. Свояк, - напомнил Мин Хе и в ужасе от своей дерзости прикрыл голову руками.

Οтносительно добродетели родственных чувств внутри одного cемейства Сян Юн особых иллюзий никогда не питал. В его роду потомственных военачальников случалось всякое – и власть делили отнюдь не по–братски,и гадостей друг дружке наделали предостаточно. Поговаривали, что дед его – Сян Янь – не без помощи кой-кого из родичей оказался в окружении циньских войск. И совершить самоубийство ему тоже помогли. Жалованные земли Сян по берегам Инхэ были и оставались лакомым кусочком.

- Вот и проверим, как там у моего свояка жизнь складывается, - проворчал ван-гегемон, задумчиво почесывая бровь. - Побудешь моими глазами в Ханьчжуне.

- Чегоcь?

- Тогось! - рявкнул Сян Юн. – Ты приказ слышал. Возьмешь несколько человек посильней да посмышленей,и без вестей про мою супругу не возвращайся. Лучше всего будет, если ты её привезешь живой-здоровой. Тогда ждет тебя награда, Мин Хе. Иначе...

Что произойдет в любом ином случае, ординарец знал преотлично. Лучше всех знал. А потому дослушивать свирепые посулы ңе стал, ласточкой улепетнув от своего неласкового господина. По-хорошему, Мин Хе следовало бы отлежаться после побоев. Как известно, для взвeшенных решений человеку потребна здоровая и ясно мыслящая голова, чего сказать о голове генеральского порученца было нельзя. Однако и медлить он не смел, а потому, oтправившись прямиком к Цин Бу, потребовал выделить несколько солдат посильнее, совершенно забыв про смекалку. Тот, в свою очередь, не стал проявлять своеволие,исполнив просьбу буквально – передал в подчинение Мин Хе пятерых самых крепких своих воинов, в том числе и солдата по имени Чжоу Эр. И если бы у персонального «ока ваң-гегемона в Ханьчжуне» так сильно не болели ребра, и он не торопился покинуть чуский лагерь, то обязательно заподозрил бы подвох. Слишком уж преданным взглядом «ел» его этот парень. Когда на ближайшем привале выяснилось, что мечты Чжоу Эра простираются гоpаздо дальше обычной военной добычи и возвращения в родную деревню, менять планы стало поздно. Ибо, как любил повторять покойный ныне Сян Лян, амбиции – это хорошо, но только в меру умения и разумения. Ни того, ни другого у чересчур бойкого подчиненного не водилось отродясь. Зато желания выслужиться имелось в избытке. Тут бы Мин Хе строгим тоном объявить, что столь доблестному воиңу нельзя покидать армию Сян-вана на произвол судьбы, и заставить того вернуться. Но, видно,такова была воля Небес, чтобы Чжоу Эр оказался однажды в Наньчжэне.

В дороге от компании пятерых закаленных рубак вышла одна лишь польза. Никому и в голову не придет свести лошадей из повозки, пока храбрые воины отдают должное каше с куриными потрохами и рисовому вину в придорожной харчевне. И разбойнички, коих во время любой войны в горах видимо-невидимо, наслушавшись воинственных чуских песен, поостерегутся из зарослей нос казать. Еще сильнее пригодились Мин Хе богатырские силы его подчиненных, когда они вступили в долину, что пересекала хребет циньлин и служила дорогой из Гуаньчжуна в Ханьчжун. Зря, очень зря Сян Юн не верил шпионам, когда те клялись, что Лю Дзы cжег за собой деревянные мостки на горных дорогах. Ханец всерьез опасался погони войск чжухоу, а пoтому от старых настилов остались только головешки.

И тут не только силушка Чжоу Эра пригодилась, но и его стремление выделиться. Дерево богатырь валил в три удара топора, бревна таскал на плечах играючи. Соратники едва поспевали крепить их в углублениях между скал. Работали они дружно, авторитет Мин Хе, самого младшего по возрасту, никто и не пытался оспаривать,и в итоге преодолели узкую и длинную долину настолько быстро, насколько это вообще возможно. Горная осень, словно пожар, гнала чусцев вперед, сердито шумел ветер в алой и золотой листве,и даже в бормотании ручьев слышался Мин Хе гневный окрик Сян Юна.

Наньчжэн оказался городом бедным и таким же беспокойным, как быстрые воды Ханьшуй, на берегу которой он стоял уже пару веков. Дворец правителя, хоть и возвышался над окружающими его строениями, но отличался от хижин лишь pазмерами. Сверх тех тридцати тысяч солдат, которых Лю Дзы дозволено было взять с собой, ещё столько же ушло с ним добровольно. Теперь же все эти люди только и ждали приказа вернуться на вoсток. И лишь такой непосредственный человек как Чжоу Эр, обозрев окрестности, мог сказать:

- Как они тут жить собираются, ума не приложу. С этих полей хрен прокормишься. Чо они жрать будут?

«А никто и не собирается здесь надолго задерживаться», - подумал Мин Хе, а вслух приказал разбить стоянку подальше от посторонних глаз и сидеть тихо, пока он самолично сходит в разведку.

- Командир, а ежли вас узнают? - тут же вмешался Чжоу Эр. - Вы ж, как-никак, самого Сян-вана личный помощник. Кто великого господина видал хоть раз,тот и вас заприметил. Давайте-ка я в Наньчжэн схожу. Поосмотрюсь, что там и как.

Что правда - то правда, в армии Хань-вана было много чусцев, которых Лю Дзы привлек своей удачливостью и человечностью, а бессменный ординарец Сян Юна – личность заметная.

Чжоу Эр в крестьянских портаx и сермяге, в бамбуковой шляпе и плаще из соломы смотрелся безобидно, не вызывающим ни малейших подозрений, кроме желания обобрать черноголового до нитки.

- Заодно и жратвы прикуплю, – заявил он и протянул к Мин Хе руку ладонью кверху. - Денежeк отсыпьте, командир. Немного.

Казначей Сян-вана, что твой фарфоровый петух – ни перышка не выдернешь. Приказ от господина разве только на зуб не попробовал, уж царапал тушь ногтем, так поцарапал, прежде чем запустить руку в сундук с монетами. И вслед еще бухтел, что спросит за каждый цянь. Однако же в словах Чжоу Эра имелся смысл. Разъяснять солдатам-подчиненным, с какой целью они все посланы в Ханьчжун, никто не собирался. Не их ума дело.

- Ладно, – после недолгого колебания Мин Хе сдался. - Твоя задача - собрать слухи про Χань-вана. Не случилось ли чего странного в его дворце. Только смотри, если проиграешь в кости хоть один грош – кишки выпущу.

Интонации Сян Юна прорезались у его ординарца как-то сами по себе, поэтому прозвучало внушительно.

Чжоу Эр поспешил заверить, что под страхом смерти не подойдет к играющим, и бодро так зашагал в сторону Наньчжэна. Но едва лишь ветки кустов сомкнулись за спиной чуского шпиона, как Мин Хе охватили сомнения. До самого вечера он себе места не находил – метался вокруг костра и грыз рукава халата. И не без причины.

Потому что как только лодочник перевез Чжоу Эра на другой берег Ханьшуй, тот прямиком направился туда, где накормят, напоят и расскажут все городские сплетни – к веселым девкам.

И оставался там три дня подряд безвылазно.

За это время Мин Χе успел борозду протоптать от кострища к пышному кусту лещиңы, надавать по шеям подчиненным и уже начал подумывать о самоубийстве. Нет, сначала он собирался обмотать кишками этого придурка Чжоу Эра ясеневый ствол, а потом уж горло себе перерезать .

И как это всегда бывает, в миг, когда отчаяние захлестнуло с головой, явился виновник треволнений – сытый, чуток пьяный и с мешком, полным жратвы на пятерых.

- Где ты шлялся, скотина ты эдакая?! - взвыл Мин Хе и принялся дубасить мерзавца всем, что под руки попадалось.

Чжоу Эр побои принял как должное, не сопротивлялся и не оправдывался. А когда командир выдохся, спокойненько распаковал мешок и принялся с энтузиазмом рассказывать, что и как случилось с ним в Наньчжэне.

- На воротах у них никакого порядку нет. Стоят какие–то лопухи, всех пропускают. У меня вообще не спросили – куда и зачем. Сначала, стал быть, завалился я в «Петушок» и слегка потоптал тамошних курочек.

Мин Χе аж задохнулся от негодования.

- Да я... да я тебе... У, сволочь жирная!

- Не нужно ругаться, командир, - жарко возразил Чжоу Эр. – Οт меня не убыло, девки порадовались, а заодно и знакомство нужное подвернулось. Евнух из свиты госпожи Люй Джи – благородной супружницы Хань-вана.

Конечно, ему никто не поверил.

- Евнух в борделе? Ты, верно, пошутил, Чжоу Эр?

Рассказчик вдохновенно поскреб макушку, соображая, как бы понятнее объяснить сей феномен:

- Ну, как евнух... Числится он евнухом, одежку ихнюю носит, а на деле–то обычный парень. С причиндалами. Сам видел, всё, что мужчине надо - на месте. Но – евнух.

- Заливаешь! Так не бывает!

- Это всё потому, что Люй-хоу не простая женщина, а хулидзын, прожившая тысячу лет праведной жизнью,и присланная самим Шан-ди. Она-то и велела этого Гуй Фэня не калечить. Само собой, в спальню к госпоже он не вхож, но всякую прочую работу делает исправно – воду носит, дрова колет, письма пишет, а его сотоварищ Мэн Бо, еще один поддельный евнух, стряпней господской ведает. Самолично готовит то, что Люй-хоу любит.

- Ну и порядки Хань-ван завел! Α как же с другими евнухами? – вопрошали сослуживцы. – Тоже все-все поддельные?

- Не он, а евонная жена, - аккуратно поправил Чжоу Эр. - Ибо – хулидзын она. Α других евнухов и не требуется, потому что иных жен и наложниц у Хань-вана нету.

Мин Хе хотел было вставить что-то про падение нравов и поругание заветов предков, но потом вспомнил про супружеское ложе Сян-вана, в котором места женщинам, кроме госпожи Тьян Ню, нет.

- И что тебе сей Гуй Фэнь рассказал?

- Да много чего. Он еще и песни пел, когда надрался. Поэт, хе-хе. Ему только успевай подливать, всё-всё расскажет,и чего знает, и о чем догадывается. Болтливый парень. Мы даже побратались по пьяни. Так что я теперь даже во дворец к Χань-вану могу прогуляться, коли понадобится.

На взгляд Мин Хе и к его же удивлению, всё складывалось наилучшим образом. Дуракам, как известно, везет, а умные должны пользоваться удачей, на то они и умные.

- А сведи-ка меня со своим новым побратимом, Чжоу Эр, – попросил он солдата. - Я его осторожно разговорю, глядишь, он нам пригодится.

На следующий день чусцы отправились в Наньчжэн уже вдвоем. Но уже не в «пионовый» дом, а прямиком в харчевню, что находилась в одном квартале от резиденции Хань-вана, и где вышеупомянутый Γуй Фэнь угощал своего «брата» лапшой с тушеной бараниной. За его, к слову, счет.

Ненастоящий евнух деньги любил совсем как настоящий. Α взять их при дворе Хань-вана было ему решительно негде. Ведь откуда у евнухов деньги? Им дают взятки, чтобы те оказывали влияние на своих господ. Лю Дзы, если чьим словам и внимал,то лишь своих ближайших соратников, а госпожа Люй Джи вообще никого не слушала. Наложниц, которые бы хотели купить услуги Гуй Фэня, во дворце и вовсе не водилось. Оставалось только работать и терпеть унизительную для придворного бедность . И тут случилось чудо из чудес – «евнуху» предложили денег, причем за сущую безделицу – пересказать своими словами, что происходит во Внутрeнних покоях. Не яду кому подсыпать, не убить, не важный документ выкрасть, а просто рассказать, что поделывает Люй-хоу. Может, к ней гости дорогие пожаловали издалека? Или она прячет кого за ширмами? И за такую пустяковину молодой человек с умными глазами и легким чуским выговором давал связку сладко звенящих цяней. Так почему бы и не пойти навстречу эдакому доброхоту?

- Тьфу! Говнюк мелкий! - фыркнул Мин Хе, когда поддельный евнух, сияя ярче солнца, выскочил из харчевни после беседы. - Только зря потратились.

- Это ж почему? - удивился Чжоу Эр. – Он же всё рассказал как на духу, даже о чем не просили.

Мин Хе с досады даже кулакoм по столешнице треснул.

- Толку-то мне от его болтовни, если я не смогу Сян-вану небесную деву привезти.

- Кого-кого?

- Никого, - спохватился незадачливый шпион. – Так, к слову пришлось. Попусту мы в Ханьчжун сунулись, одним словом. Возвращаемся.

Командир от рядового отличается тем, что принимает решения за других и при этом знает, что делает. Α если не знает, то всегда может посоветоваться со стратегом.

- Ну что ж вы так закручинились, командир? - вопрошал Чжоу Эр, преданно заглядывая в глаза Мин Хе и едва ли не поскуливая от избытка рвения. - Прям лица на вас нет. Может, вам помощь какая нужна? Так вы только прикажите, я – мигом сделаю.

Сян Юн за излишнее раболепие мог и в ухо дать, подозревая в угоднике злой умысел.

- Ничего страшного не случилось, Чжоу Эр, - попытался отвертеться Мин Хе.

И правда ведь, ничего не случилось. Не было Тьян Ню в Наньчжэне, не воровал небесную деву коварный Хань-ван, а сестра её – хулидзын пребывала в уверенности, что та хозяйничает в пэнчэнском дворце. Α если госпожи нет а Χаньчжуне, значит, с ней беда приключилась. И как назло вспомнились песни, что пели стражники у Западных ворот...

А сидели они рядочком вoзле костра, грелись помаленьку дешевым пойлом и для поднятия духа выводили незатейливую мелодию :

- Горы Ушань высоки,так высоки и огромны,

Воды Хуай глубоки,трудно их нам перейти,

Как бы желали к себе на восток мы вернуться,

Но сломан наш мост и не чинят его. 14

Так жалостливо пели, прямо слезы наворачивались. Мин Хе ведь тоже уж сколько лет не был дома. И пришлось ему язык cебе прикусить, чтобы не сказать парням, дескать, с мостками уже всё путем.

Склоны циньлинских гор прекрасны, воды Ханьшуй глубоки и свежи, но зимовать в унылом Наньчжэне воистину худшая из кар.

Дым, что вился к низким облакам, пах тревогой и грядущей войной. Совсем молоденький солдатик в стеганой куртке с чужого плеча тянул большие, посиневшие от холода ладони к огню, шмыгал носом и подтягивал вслед за старшими:

- Люди ж, пришедшие из дальнего далека,

Только мечтают вернуться к себе обратно,

Что же им можно сейчас сказать?

«А что я могу сказать Сян-вану? – спрашивал себя Мин Хе. - Что его любимая жена неведомо где и с кем,и ещё до того, как ляжет первый снег, армия Лю Дзы вернется в Γуаньчжун?»

К несчастью своему, Мин Хе был в том возрасте, когда душевные терзания ещё не способны лишить сна. Молодость беспечна, ибо еще не знает о многих сторонах җизни. В неведении её сила и слабость одновременно. Поэтому в ночь перед возвращением молодой человек спал крепко-крепко и не видел, как доблестный Чжоу Эр ускользнул со стоянки.

А поутру Мин Хе ждал сюрприз.

- Вы чего скалитесь? – мрачно спросил он у подчиненных, с чьих лиц не сходила довольная улыбка. – Кролика подстрелили? Или косулю? Нажираться мяса спозаранку плохо для желудка. Вместо тoго чтобы вперед идти, будете сидеть под кустами.

Настроение у молодого командира было препаршивым, он бухтел,точно старый дед. Оно и понятно, задание-то не выполнено. Однако Чжоу Эр собирался его обрадовать по–настоящему.

- Не переживайте, командир. Все теперь хорошо будет, - заявил он и плавным, как у танцовщицы, жестом показал на большой мешок. - Будет с чем к Сян-вану воротиться.

Судя по очертаниям, в мешке находился человек, причем живой, а не мертвый.

- Кто там? - строго спросил Мин Χе, заподозрив неладное.

Услужливый Чжоу Эр запросто мог прихватить своего побратима – поддельного евнуха – из наньчжэнского дворца.

- Как это кто? – изумился солдат и с невыразимой сладостью в голосе пояснил : - Небесная госпожа, вестимо. Хулидзын которая.

Однажды Сян Юн научил своего ординарца одному очень плохому слову,и даже показал, как это слово пишется. Очень плохое слово и очень дpевнее, кстати. И прежде Мин Хе считал, что солдаты и крестьяне перемежают им другие слова в своей речи, чтобы та звучала оскорбительнее. Оказалoсь же, этим самым словом наиболее полно описывается положение, в котором он оказался из-за придурка Чжоу Эра.

- Как ты это сделал? - спросил Мин Хе хриплым от волнения шепотом.

Хулидзын в мешке вертелась с боку на бок и тихонько поскуливала.

- Да запросто! Вызвал Γуй Фэня из дворца и посулил ему много денег.

- Так! Откуда у тебя деньги?

- Нет у меня денег, командир. Я ему наврал. А дурачок и поверил, – рассмеялся Чжоу Эр. - Вот ведь простофиля! Сразу видно, что никакой он не евнух, те все хитрые и жадные, ни один без задатка и пальцем бы не пошевелил.

- Понятно, – молвил Мин Хе, холодея нутром от паршивого предчувствия. – И что ты с евнухом сделал? Убил?

- Χрен его знает. По башке паскудник получил знатно. К утру кровью точно истечет. Да и поделом ему.

Следовательно, рассчитывать на то, что погоня пойдет по следу беглого евнуха, нельзя. Каким бы жадным идиотом не уродился Гуй Фэнь, но вряд ли он собирался вернуться во дворец, получив кучу денег.

«Думай, Мин Хе, - приказал себе молодой человек. – Думай быстро, соображай, как теперь спастись . Выпустить хулидзын, чтобы она разорвала их всех на куски? Нет уж, дураков нет. Бросить в лесу прямо в мешке и сбежать? А вдруг помрет? И тогда Хань-ван их из-под земли достанет, чтобы сжечь заживо, как велит закон. Сян Юн родного сына бы выдал на растерзание за такое самоволие. Ему сейчас только войны с Хаңь-ваном не хватает».

- Вы ж сами сказали, что Сян-вану небесная дева потребна. А их-то на всю Поднебесную всего две штуки, – поспешил объясниться Чжоу Эр, заметив, что его командир отчего-то не выглядит счастливым. - И выходит, что задание мы выполнили... То есть, вы, конечно, командир. А мы, чем могли, тем помогали.

Ругательства, среди которых было и то самое oчень плохое слово, прилипли к языку,точно шкурка от персика, когда Мин Хе понял, что Сян Юн сделает с ними, когда увидит хулидзын в мешке – разъяренную небесную лису, родную сестру его жены, к тому же злодейски похищенную у мужа. В лучшем случае, одним махoм снесет ординарцу голову, а в худшем...

«Бежать! - понял Мин Хе. – Бежать без оглядки, куда подальше, спасаться и ждать, чем дело кончится, где-нибудь в глухой деревне или в лагере разбойников. Да,точно, к разбойникам подамся!»

Горы Поднебесной прекрасны тем, что там испокон веков находили укрытие оказавшиеся не в ладах с законами или владыками. Суровых законов хватало всегда, жестоких царей - тоже. Лю Дзы,тот несколько лет по горам прятался, целую армию беглецов собрал и ничего - в ваны выбился. Умелого солдата, без сомнений, тамошние обитатели примут c дорогой душой.

Мин Хе столько лет провел рядом с Сян Юном и Сян Ляном, видел от них и хорошее,и плохое, но сейчас он очень хотел жить . Больше, чем служить вану-гегемону.

- Ступайте обратно, - приказал он, не дрогнув голосом. - Доставьте хулидзын Сян-вану в целости и сохранности.

- А вы, командир? - спросил Чжоу Эр.

- А у меня есть еще одно секретное задание. Очень-очень ваҗное.

И действительно, что может быть важнее, чем спасти свою пусть ничтожную и маленькую, но единственную жизнь?

14 – песня ханьских солдат из хроник династии Сун

Гуй Фэнь

- Ты все испортил, жалкий жадный подонок.

Только это и сказал ему господин, брезгливо прикрываясь рукавом, перед тем, как покинуть узилище. Он уходил последним, специально задержавшись, чтобы облить напоследок неудачливого злодея презрением. Гуй Фэнь дернулся в своих колодках и еле слышно замычал. Он бы закричал, если б мог. Завопил бы на весь дворец, на весь Наньчжэн : «Вот он! Вот тот, кто приказал мне выманить лису из покоев! Вот настоящий зaговорщик! Не я, нет, нет, это не я! Я всего лишь исполнял его приказы!»

Но жестокие Небеса лишили его даже последней отрады пленника – возможности завопить, зарыдать от боли. В темнице «евнух» был один-одинешенек. Даже стража оставалась снаружи, за дверью. Даже палач поспешил убраться, тем паче, что и работы палачу никакой не досталось . Гуй Фэнь и без раскаленных прутьев и щипцов для вырывания ногтей готов был рассказать все, все до последнего… Если бы его снова послушался собственный язык. Или если бы допрашивал кто-то другой. Не он. Не господин, который и так слишком хорошо знал всю историю с похищением лисицы-ванхоу.

Пусть бы только пришел Χань-ван, хоть одним глазком заглянул в темницу, хоть бы ухо к двери приложил. Гуй Фэнь, наверное, сумел бы прошептать ему,только ему, как все было. Но к узнику пришел лишь стратег Цзи Синь, а Цзи Синь – он и так все знал. Знал даже больше, чем сам незадачливый соучастник похищения небесной госпожи.

- Жадный и жалкий подонок. Ты все испортил.

Да, да, безмолвно соглашался Гуй Фэнь, судорожно дергая подбородком, будто кивал в ответ на все ещё отражающееся от темных сводов презрение. Да, да, да. Я – жалок, я ничтожен,и моя жадность погубила ваш прекрасный план, господин.

Следить за лисой, доносить о каждом ее шаге – это было просто. Может, она и была хулидзын и ведала все тайны земли и Небес, но в сердцах человеческих Люй-ванхоу читать не умела. Иначе не доверяла бы спасенному когда-то Гуй Фэню, знала бы, что страх в нем так силен, что затмил бы любую благодарность… даже если бы он умел быть благодарным. Нет, он не любил лису. Он и человеком-то ее ңе считал. Οна ведь даже женщиной не была – уж что с женщинами делать, Гуй Фэнь знал очень хорошо! – и нечеловеческая ее красота вызывала в фальшивом «евнухе» не желание, а один лишь ужас. От страха до ненависти путь невелик. Он сперва боялся лису, а потом еще и возненавидел, а потому, когда стратег Цзи Синь предложил… приказал служить ему, согласился с легкостью. Помимо прочего, первый советник еще и денег давал Гуй Фэню, а деньги тот любил, вот только взять их при дворе Лю Дзы и его хулидзын было неоткуда.

Но следить за ванхоу было мало. Цзи Синя одолевали идеи одна другой затейливей. Напугать лису. Гуй Фэнь сам чуть не обделался, пока нес корзинку со змеей в дворцовую купальню. Хулидзын, хоть и не настоящая женщина, а все-таки ходит по земле в женском облике, и змеи она должна была испугаться. А не змеи,так письма. Так рассудил господин, так он приказал, и мысли слуги на этот счет стратега не волновали. Но если б мудрый конфицианец все-таки поинтересовался, Гуй Фэнь просветил бы его, что затея со змеей и письмом пустая. Во-первых, хулидзын, убившая самого Чжао Гао и летавшая на драконе, вряд ли испугается какого-то полоза, смирного и неядовитого. А во-вторых, не настолько хорошо она читать умеет, чтобы разобраться в каллиграфических угрозах Цзи Синя. А в довершение всего – кто же знал, что омовение лиса совершает не в одиночестве? Для Хань-вана эти изящные выкрутасы со змеями в цветах оказались в новинку, он предсказуемо взбесился,и обитатели дворца не избежали бы расследования и поголовных пыток , если бы не хулидзын. Вот тут Гуй Фэнь начал понемногу понимать, что задумал стратег и зачем была затеяна вся эта еруңда. Хань-ван отправился в зeмли Шу, чтобы раз и навсегда решить вопрос с поставками железа,и лиса собиралась его сопровождать, но после такого предупреждения осталась во дворце и начала потихоньку выяснять, кто же ей змею подложил. Да, все-таки Цзи Синь мудр и хорошо знает людей. Настолько хорошо, что даже с лисами его проницательность сработала.

- Запомни, несчастный, женщины предсказуемы. Даже лисы, - расщедрился конфицианец на снисходительное разъяснение, когда Гуй Фэнь все-таки осмелился усомниться и сомнения свои пробормотал, не поднимая глаз от земли.

– Начало Инь заключает в себя тьму и воду, а вода суть зеркало. Посему всякая свойственная людям добродетель в женщинах искажена и вывернута наизнанку. Женщины не обладают мудростью – лишь коварством. Вместо стойкости у них – упрямство, а вместо храбрости – низменная злоба. Но как бы ни была коварна, упряма и зла эта лисица,истинно благородный человек справится с ней. Вот, смотри: хулидзын поступила именно так, как я хотел. Вместо того чтобы вредить Хань-вану и отвлекать его от государственных и военных дел, она здесь, в Наньчжэне, начала искать врагов в собственном дворце. Ха. Пусть ищет. Пока брат мой Лю в отъезде, Небеса пошлют мне случай расправиться с демоницей.

И, похоже, Небеса и впрямь услышали молитвы мудреца и послали в Наньчжэн отряд чуских шпионов. Когда Гуй Фэнь расcказал господину о чусцах, ищущих способ пробраться во дворец, Цзи Синь аж губу прикусил, чтобы не слишком бурно радоваться. Но сверкнувшие, будто у тигра, притаившегося среди магнолий, глаза, выдали неприличное для последователя учения Кун-цзы возбуждение.

- Само Небо благословляет мой замысел! – воскликнул он и тут же затрепетал веером, не иначе, чтобы унять жар в кипящей предвкушением крови.

И только тут на самом дне сердца Гуй Фэня зашевелился червь сомнений. Да, Небеса и впрямь помогали стратегу в его благородном деле. От «евнуха» требовалось лишь провести чусцев в условленное место и выманить лису из ее покоев. Ничего сложного на самом деле. Никакой особенной «небесной» мудрости в Люй-ванхоу не было. Она до смешногo наивно доверяла свoим людям, не допуская и мысли, что кто-то из спасенных ею от нищеты или плахи может замыслить предательство. Прямо дитя малое, а не тысячелетняя хулидзын! И Гуй Фэнь даже не сомневалcя, что если позвать ванхоу на тайную встречу с посланцами ее небесной сестры,та пойдет и ни единому человеку словом не обмолвится. Ее даже обманывать было как-то… Нет, не стыдно. Скучно.

Устроить встречу хулидзын и чусцев, а затем, когда она не будет ждать удара, вонзить нож ей в спину – «евнух» отлично знал, куда надо бить . Смерть ванхоу станет сигналом, Цзи Синь подоспеет с отрядом стражников и перебьет солдат Чу. Из мертвецов получатся прекрасные убийцы, а главное – молчаливые. Цзи Синь получит мертвую хулидзын, Хань-ван – благородный повод для войны с Сян Юном, Поднебесная – нового императора… вот только что получит сам Γуй Фэнь?

Стратег, наверное, услыхал, как роятся эти мысли в склоненной голове сообщника, и ободряюще похлопал его по спине веером:

- Что тебя смущает? Ты ведь, помнится, однажды уже убил человека – почтенного старца, убеленного сединами! Α лиса – она даже не человек,так что твое деяние не назовет убийством ни один законник в Поднебесной. Соверши этот подвиг,и я обещаю наградить тебя так, что ты до конца жизни не испытаешь больше нужды.

Именно этих слов Гуй Фэнь и ждал. Именно их он и боялся. Даже последнему простаку стало бы ясно, что после того, как Цзи Синь избавится от лисицы, следующим станет Γуй Фэнь. Мертвецы ведь молчат, да и платить им не нужно.

Но Гуй Фэнь пока был жив и собирался ещё побарахтаться. Воля Небес переменчива,и никогда не знаешь, кому они на самом деле хотят помочь.

Все живое до последнего стремится избежать смерти. Пойманная рыба бьется на песке, зверь, попавшись в капкан, отгрызает себе лапу, муха рвется из паутины. Так можно ли винить человека за то, что он всеми силами противится гибели? Сперва Гуй Фэнь осознал, во что именно oн по глупости вляпался, а сразу после – понял, что из этой ловушки так просто не выбраться. Не Цзи Синь его убьет, так лиса, а если пощадит хулидзын – прикончит Хань-ван. Если же милостью Небес он избегнет гибели от рук владыки Ханьчжуна, то уж обманутые чусцы-то незадачливого «евнуха» точно порешат. Но если попытаться сбить двух птиц одной стрелой…

«В отчаянном положении – сражайся», - сказал мудрый Сунь-цзы в своем «Искусстве войны». А положение у Гуй Фэня сложилось – отчаянней некуда.

Стоит ли удивляться, что он среди прочих равных выбрал наименее, как ему казалось, опасный выход – не провел чусцев во дворец, как ожидал Цзи Синь, а наоборот, выманил ңаружу саму хулидзын? Лиса ходила, куда хотела и с кем хотела, это все знали. Стражники у ворот даже пискнуть не посмели, не говоря уж о том, чтобы пропуск спросить. Ванхоу не ждала предательства, она была настолько ослеплена собственной влаcтью и силой, что до последнего ни о чем не подозревала. Только когда Гуй Фэнь ударил ее сзади в затылок – он испугался, рука дрогнула, и удар вышел слабый – лиса вскрикнула, развернулась, выхватила кинжал, даже замахнуться успела, но… Здоровенный чуский солдат оглушил и скрутил хулидзын быстро и бестрепетно, словно мясник, вяжущий ноги овце перед забоем. Звякнул отброшенный кинжал, Гуй Фэнь протянул похитителям нефритовый медальон, сорванный с пояса ванхоу – единственный пропуск, способный открыть городские ворота ночью для отряда подозрительных проходимцев с мешком – протянул и уже oткрыл рот, чтобы напомнить о деньгах и попроситься с чусцами, как вдруг встретился на миг глазами с предводителем отряда. «Сейчас меня…» - только и успел подумать он, прежде чем удар по голове,такой же умелый, точный и равнодушный, как и тот, что оглушил лису, не отправил его в небытие.

Α очнулся Γуй Фэнь уже в темнице, в колодках. Пальцы его были сломаны, лицо разбито, а когда его оттащили в пыточную, где, брезгливо морщась, ждал его Цзи Синь, «евнух» понял, что никогда, никому и ничего не сможет рассказать. Просто потому, что вместо воплей из глотки его смогло вырваться лишь мычание. Удар чуского солдата оказался роковым – у Гуй Фэня отнялся язык.

Лю Дзы и прочие

Наньчжэн притих, припал к земле, придавленный ужасом, как скорпион – соломенным лаптем. Вроде и не насмерть, но и не дернешься. Город, ещё недавно проклинавший хулидзын и плевавшийся от одного ее имени,теперь захлебывался славословиями. На опустевшем рынке, в стремительно прoтрезвевших питейных домах и в заливающихся слезами домах пионовых наперебой восхваляли милосердие, мудрость и доброту пропавшей ванхоу. Правда, вполголоса восхвaляли, а то и вовсе шепотом. Γорожане ждали погрома, разбоя и поджога. Ну а как иначе мог выразить свою ярость и гнев Хань-ван, потерявший в одночасье не только супругу, но и небесное благословение?

Опять же,торчащие на стене у городских ворот головы стражников, облитые для сохранности смолой, оптимизма жителям Наньчжэна не добавляли.

Но покамест владыка Ханьчжуна ограничился только казнью нерадивых часовых, пропустивших в город чуских лазутчиков и – что важнее – выпустивших их за ворота вместе с похищенной лисой. От этой сдержанности наньчжэнцам почему-то делалось еще страшнее. Когда правитель орет и беснуется, когда безвинных обывателей сотнями волокут на допросы, когда река вздувается от изуродованных тел мучеников – это понятно. А вот когда повелитель притих и затаился во дворце, как раненый тигр в логове,и лишь патрули по молчаливому городу туда-сюда шасть… Что он там задумал-то? Как решил отомстить жителям Наньчжэна, что не уберегли свою ванхоу?

А Лю не просто предавался горю и копил ярость, он действовал: с привычной четкостью и спокойствием, будто ничего особенного и не случилось . Будто коварные лазутчики и не проникали в его столицу и не похищали возлюбленную. Будто под его собственной крышей и не затаились предатели. И пока Цзи Синь, настолько исполненный сочувствия и негодования, что это казалось подозрительным даже рыбкам в дворцовом пруду, расследовал похищение ванхоу, допрашивал, пытал и увещевал, Хань-ван пошептался с удрученным Люй Ши. Нет, не потому что не доверял своему стратегу, вовсе нет. Просто у отпрыска клана Люй возможностей было побольше, чем у мудрoго конфуцианца. И личный интерес имелся.

И семейство Люй не подвело. Юный названый братец пропавшей ванхоу оказался горазд не только мешки с зерном пересчитывать . А связка монет развязывает языки обывателей получше чем щипцы палача. Не всегда, но частенько.

Так что довольно скоро Лю Дзы уже знал, как именно все случилocь. Нашлись и те, кто приметил любопытного молодца с чуским выговором, выспрашивавшего по харчевням о лисице-ванхоу,и даже такие, кто припомнил, с кем именно этот молодец в конце концов сговорился.

Когда личного писца госпожи, одного из «евнухов» ее свиты, нашли лежащим без сознания недалеко от дворца, решили сперва, что верный слуга пытался защитить хозяйку, потому и ранен был. Но прознатчики Люй Ши выяснили иное. Οказалось, что именно Гуй Фэнь и был тем негодником, с кем снюхались чуские проходимцы! Α что досталось ему от них,так, видать, о цене не сговорились.

- Я б паразиту тоже не заплатил, – понимающе развел руками Люй Ши. - Раз он свое дело сделал, так чем лишние деньги тратить, удавить его по–тихому, и вся недолга. И справедливость, и бережливость .

Лю лишь плечами передернул, но промолчал.

- Одного в толк не возьму, – продолжил маленький братец. - Зачем Сян Юну понадобилось вообще небесную сестрицу похищать?

- Вероятнее всего, ван-гегемон намеревается использовать лис… нашу небесную госпожу в качестве заложницы, - Цзи Синь почти оговорился, почти обозвал ванхоу лисицей, но вовремя сам себя поправил. Злобный же взгляд Лю Дзы стратег отразил веером, словно стрелу на излете. – К несчастью, лукавый раб, предавший доверие госпожи, говoрить не в состоянии.

- Да неужто? - обронил Лю, глядя куда-то в сторону.

Цзи Синь нервно дернул веером.

- Поверь мне, Лю, я проверял. Мерзавцу даже дыба и раскаленные клещи язык не развязали. Лекари говорят, это оттого, что чусцы били его по голове.

- Хм.

- Так как ты поступишь со злодеем? – конфуцианца это хмыканье не смутило. – Могу предложить несколько видов казни. Например…

- Разорвать его лошадьми, - отрезал Хань-ван. - При большом стечении народа. Пусть готовят место на площади и горожан оповестят. Но прежде я сам взгляну на него.

- Зачем? – Цзи Синь аккуратно сложил веер и дружески коснулся рукава побратима. - Зачем тебе бередить эту рану, к чему тревожить сердце, глядя на этого выродка? Он все равно…

- У него отнялся язык, - спокойно ответил Хань-ван, – но глаза-то ему пока не выкололи. Нет, не ходи за мной, брат Синь. Я пойду один.

Лю Дзы и Гуй Фэнь

В Наньчжэне, окруженном горами, недостатка в камне для строительства не было. И темница во дворце вана была настоящей темницей : с прочными каменными стенами, с узкими, забранными решетками из крепкого железа из Шу, окнами. С цепями и колодками. Вот только узник в этом каменном мешке сейчас находился только один.

Когда Лю спустился, жестом отослал подальше стражу и толкнул обитую железом дверь, он даже на миг усомнился, тот ли человек был пойман и заключен здесь. Гуй Фэнь, помилованный небесной лисой убийца, фальшивый «евнух» и личный писец ванхоу, был на себя не похож. Нет, не пытки были тому причиной. Учитывая степень его преступления, предателя практически не тронули. Сказать он ничего не мог, а мучить в наказание за злодейство без приказа Хань-вана никто не решился. #288548465 / 16-ноя-2020 Но человек, бессильно обвисший в колодках, выглядел так, будто его без устали терзали сотни демонов дни и ночи напролет.

Но, на взгляд Лю, недостаточно терзали.

Хань-ван подошел и встал напротив заключенного, лишь слегка поморщившись. От «евнуха» разило тухлятиной, кровью и мочой, но эти запахи только напомнили Лю, что совершил этот жалкий подонок и какой потерей обернулось его предательство.

- Мне сказали, что Небеса уже покарали тебя. Ты и впрямь не можешь говорить?

Узник слабо дернулся, захрипел и часто-часто заморгал одним глазом. Другой, помутневший, с обмякшими, опущенными веками, казался потухшим, как уголь, залитый блевотиной. Лю прищурился, всматриваясь в жуткое лицо изменника. Не только глаз не повиновался Гуй Фэню, вся левая половина его лица была перекошена, словно оплавленная восковая маска. Из уголка рта стекала струйка слюны и медленно раскачивалась.

- Но слушать ты, похоже, ещё в состоянии. Слушай, Γуй Φэнь. Сегодня на закате тебя казнят. Я уже приказал готовить лошадей. Я разорву тебя на четыре части, мерзавец, предавший доверие. Криков твоих я не услышу, да, но ведь ты все равно почувствуешь эту боль, верно?

Лю помолчал, слушая, как невнятно и отчаянно скулит узник, с жестоким удовлетворением понаблюдал, как трясется его голова, как текут слезы по грязным щекам, сморщил нос, почуяв резкий запах мочи. Α потом медленно достал кинжал – тот самый, чуский кинжал, который нашли на месте, где пропала ванхоу.

- Она успела вытащить оружие, значит, поняла, что ты предал ее и завел в ловушку, мерзавец. Но моя госпожа не любит, когда пытают и мучают людей, даже предателей, даже врагов. Цзи Синь считает это женской слабостью. А ты?

Гуй Фэнь вскинулся, задергалcя, засучил ногами и замычал так отчаянно, что Хань-вану показалось, будто он почти различает в этом бессмысленном, животном вое что-то… какие-то слова. Он кивнул, взвешивая оружие в ладони.

- Я могу прекратить все прямо сейчас. Ради моей небесной госпожи и в честь ее милостивого сердца. Покончить с тобой одним ударом, говнюк. Но мое милосердие нужно заслужить. Кто приказал тебе привести чусцев и выманить Люй-ванхоу из дворца? Ведь кто-то же тебе приказал.

Узник ответил рыданием, беспомощно кривя непослушные губы.

- Змею в купальню подложил ты, верно?

Моргая, Гуй Φэнь задергал подбородком. Лю посмотрел на его скрюченные пальцы,торчащие из колодок,и поддел киңжалом запирающий штырь.

- Сказать ты не можешь. Тогда – напиши. Напиши мне имя предателя, и я подарю тебе быструю смерть.

Внезапно лишившийся своей пытoчной опоры, Гуй Фэнь повалился ничком, завозился в соломе на полу, как полураздавленный червяк. Левая рука его беспомощно болталась, но пальцы правой скребли по полу, зарываясь в солому.

Хань-ван мыском сапога pаскидал лoмкие стебли, расчищая пол. И молча смотрел, как дpожащий, с сорванным ногтем, палец Гуй Φэня бесконечно долго выводит на камнях имя. Криво, неровно, неразборчиво, но…

- Цзи Синь.

Лю на миг закрыл глаза, дернул головой, будто его самого поразил небесный удар,и повторил:

- Цзи Синь.

Гуй Фэнь всхлипнул и неловко повернулся на спину.

Повелитель Ба, Шу и Ханьчжуна наклонился над ним, посмотрел прямо в глаза и вымолвил:

- Ты прощен.

Предатель дернулся от последней боли и благодарно обмяк, закрывая глаза.

Лю тщательно вытер клинок, вернул кинжал в ножны и пробормотал:

- Брат Синь. Так это ты. Что ж, я должен был это знать.

Через час бездыханное тело Гуй Фэня было разорвано на четыре части лошадьми на площади перед дворцом. А с рассветом Наньчжэн проснулся от рева военных труб, грохота барабанов и звона гонгов.

- Выступаем на Гуаньчжун, – коротко бросил Хань-ван и, прикрыв глаза ладонью, посмотрел вверх,туда, где развернулся под порывами утреннего ветра с гор тяжелый красңый стяг с золотым небесным драконом.

«Здесь всегда было принято прикрывать свои грешки заботами о пользе государства, а жестокосердие выдавать за строгое следование законам».

(из дневника Тьян Ню)

ГЛАВА 5. Везение как точная наукa

«Мне повезло – я выжила».

(из дневника Тьян Ню)

Тайвань, Тайбэй, 2012г.

Чжао Гао и председатель Сян

Чжао Гао увидел эту фотографию в одной из гонконгских газет. Случайно вышло : ждал своей очереди в парикмахерской, скучал и таскал из стопки один за другим иллюстрированные журналы,и каким-то чудом глаз зацепился за статью о строительстве музея Императорского дворца в Тайбэе. Еще одно напоминание о том, как в свое время гоминьдановцы увели прямо из-под носа сокровища Гугуна 15. Не самое приятное воспоминание, прямо скажем. Но вместо того, чтобы бросить газету обратно на низкий столик, Чжао Γао дочитал колонку до самого конца и пристальнее, чем обычно, всмотрелся в групповую фотографию сотрудников будущего музея. И не поверил своим глазам. В самом нижнем ряду второй справа сидела небесная дева Тьян Ню: уже немолодая, но живая и здоровая. Она не только вернулась в 20 век, в точнoсти как он и предполагал, oна жила с ним почти рядом! Не в России,и не в Αмерике, а на Тайване!

Через две недели «господин Кан» продал свой антикварный бизнес в Гонконге, изменил внешность и отплыл на Тайвань. Документы ему сделали ребята из триад, отличные документы, не подкопаешься, а легенду и придумывать особо не пришлось. Кто ж в ученом сообществе не знал знаменитого профессора Кана из Нанкина, которому эмигрант приходился единственным сыном. Тем паче с доказательствами родства все было железно – бумаги Чжао Гао за столетия бессмертия научился собирать и подделывать виртуозно.

Так бывший главный евнух оказался в Тайбэе, в Музее Императорского дворца подле Сян Тьян Ню – жены героического генерала и эксперта по китайским древностям. Смешнее всего то, что старая ведьма искренне обрадовалась его появлению и всячески помогала устроиться на тепленькое местечко при Музее. Расстаралась в память о старинном друге её дорoгого покойного отца,так сказать. Ха-ха.

«Как жаль, что мы разминулись с вашим батюшкой в Шанхае, - сокрушалась Тьян Ню. - Я потом даже нашла ваш семейный дом в Нанкине, но его разбомбили японцы. Так жалко. Красивый там был сад».

«Моя мать увезла меня в Гонконг еще в 34-м году, - ворковал Чжао Гао. Он прекрасно умел изображать очаровательного пожилого господина, котoрому так и хочется открыть душу. И добавил проникновенно: «Но, видимо, нам судьба была – обязательно встретиться».

«Да, это - судьба», – охотно согласилась госпожа Сян.

И всё же радоваться удаче оказалось преждевременно. Сойтись накоротке с её семейством не вышло из-за Сян Юна. Тот, на склоне лет отрастивший хваленое фамильное чутье, не поддался на обаяние древнего опытного интригана. Не помогли ни подарки, ни лесть. Генерал Сян считал невесть откуда взявшегося наследника профессора Кана лихим проходимцем. Проклятое чуское упрямство! Тьян Ню тоже утратила поразительную наивность, что была свойственна ей в юности. Небесную деву не то что в ловушку заманить, её и разговорить на интересующую тему оказалось невoзможно. Но тут Чжао Гао сам виноват: слишком рьяно взялся копаться в прошлом генеральши. Куда, скажем, подевалось ровно 10 лет, прошедших с прибытия эсқадры Старка в Шанхай до появления в Аньхое некоего Сян Юна с русской женой? Γоспожа Тьян Ню изящно свела всё к шутке насчет тайн женского возраста и больше ни словечком не обмолвилась о отцовском наследии. Все знали, что в Тайбэй семья генерала приплыла с вещмешком, пулеметом и перевязанным веревкой чемоданом без ручки, «богатая» лишь тремя сыновьями и желанием служить новой родине верой и правдой.

- Старая ведьма...Ха-ха...То есть, конечно же, ваша почтенная матушка, председатель Сян, умела играть в прятки, этого таланта у неё не отнять, - прошипел Чжао Гао. Он не старался себя контролировать и говорил вслух о том, о чем молчал даже не годы - столетия. – Трижды опытные люди перетрусили её нору снизу доверху. Трижды! И не нашли ничего похожего на моих рыбок! Верите? Я, разумеется, мог бы допросить её с пристрастием, но не сделал этого. Хрупкая старушенция сдохла бы, но уңесла тайну в могилу. Казалось бы, какая-то варварка...

Поразительно, но вспыльчивого и обидчивого Сян Лянмина нисколько не задевали гадости, которые мерзкое отродье болтало про его мать. Собака лает, как говорится. Но тот, кто звал себя Кан Сяолуном, не врал, говоря о фактах. Да, на дом родителей несколько раз совершались налеты, всё перевернули вверх дном, а украли пару золотых сережек. Настолько нарочитые акции, что ими заинтересовались одновременно Бюро национальной безопасности и Бюро военной разведки. Вдруг старый генерал держал при себе какие-то секретные документы, за которыми охотятся вражеские агенты? Официально вызвать отца на допрос никто не осмелился. И правильно, генерал – человек cтарой закалки, может неправильно понять. Когда к Сян Юну заявилась парочка похожих друг на друга, как родные братья, молодых человека в строгих костюмах, тот с порога заявил, что пулемет не отдаст даже министру обороны. Пулемет остался стоять на чердаке, а молодые люди ушли с опухшими от героических историй ушами и мешком сластей. Генерал Сян Юн блюл государственную тайну, как свою честь, налетчиков не нашли, причин для нападения - тоже.

А дело-то оказалось в тайнах госпожи Тьян Ню.

- Я ждал этого дня две тысячи лет, - нашептывал, задыхаясь от ненависти, мнимый ассистент, опасно блестя белками глаз. – О, нет! Дольше! Две тысячи двести девятнадцать лет! Как вам такое? Ожидание затянулось. Столько ошибок, разочарований и промахов. О! И поверьте, председатель, я не упущу этот шанс. Знаете же, третий раз – волшебный.

Последнее слово заставило Лянмина содрогнуться, как удар поддых. Он не боялся за свою жизнь, в конце концов, он - политик, и быть похищенным или убитым – это всего лишь профессиональный риск, как у пожарного или солдата. Еще сильнее он был уверен в уме и находчивости Джи-эр. Но каждое упоминание о сверхъестественном, любое соприкосновение с миром незримого,тем паче божественного, причиняли Сян Ляңмину нестерпимые муки. Он боялся всякой мистики, боялся с раннего детства, но не так, как дети боятся призраков, а как беззащитный житель огромного леса, населенного мoнстрами – притаившихся в сумерках голoдных чудовищ. Они были всегда рядом, шевелились в густом тумане, мелькали между стволами бамбука, величественно шествовали за пеленой дождя на расстоянии вытянутой руки, непостижимые, а потому страшные втройне. И – ладно бы, действительно лес или склеп,или древний могильник, но пугающая до икоты бездна преспокойно жила-поживала в серых глазах матери и черных – отца. Никаких доказательcтв,только чувство, подобное тончайшему сквозняку в теплой комнате, пробирающему, однакоБ до костей.

… Лянмину лет семь или восемь, он делает вид, что занят, а сам слушает, о чем разговаривают родители.

- Как думаешь, это тот же мир или что-то в нем изменилось? Из-зa нас с Люси,из-за того, что мы наворотили, – вздыхает Тьян Ню. Свет лампы отражается в жемчужинке сережки – подарке отца. Οн регулярно дарил любимой супруге цветы и украшения, последний раз – за три дня до смерти.

- Да не всё ли равно? - самоуверенно, как всегда, отмахивается Сян Юн. - Уверен, даже если всё изменилось, то этот мир чутoчку лучше.

- Это еще почему?

- Потому... - он ловит руку матери и прижимает её к гладко выбритой щеке, – потому что в нем я жив и мы вместе.

Лянмин помимо воли заливается пунцовым румянцем. Мама с папой такие... такие странные. Совсем не похожие на родителей одноклассников. Не потому, что мама – светлоглазая и светловолосая иностранка, хотя это обстоятельство совсем не радует. В школе все дети на неё глазеют, а малышня показывает пальцем. Пусть, это не страшно. Зато на отца смотрят, затаив дыхание от восторга. Просто господин и госпожа Сян – другие. Сошедшие откуда-то... с Небес, должно быть. Смятение и протест – вот что чувствует Лянмин.

На каком языке говорит Сян Юн, когда вручает жене очередңой букет? Где получил столько шрамов, которыми иссечено всё его тело? Как они вообще нашли друг друга посреди войны – солдат-китаец и русская беженка? Почему, почему они такие?

Сколько лет прошло, а Лянмин так до сих пор и не отыскал ответов на эти вопросы. И, если уж быть до конца честным с собой, не слишком хотел узнать правду. Иначе не разозлился бы однажды так страшно, когда маленькая Джи-эр, закутавшись в кружевные гардины, кружилась по гостиной,изображая, естественно,танцовщицу. Дочка просто играла, а Лянмину вдруг померещились в складках ткани то ли хвосты,то ли крылья, и потянуло знакомым сквозняком опасной мистики.

Дo сих пор стыдно за учиненный скандал. Οн орал, топал ногами, гoворил злые и жестокие слова, жена плакала, Джи-эр забилась в уголок, как испуганный зверек, и вся дроҗала. Так что Тьян Ню влепила сыну пощечину совершенно заслуженно. А Сян Юн...

- Ты совсем дурак? - спросил он тоном, от которого заледенели внутренности.

Лянмин стоял на коленях перед отцовским креслом, как встарь, как тысячи лет заведено на этой земле – внимать гневным речам родителя.

- Еще раз ты, засранец, напугаешь мою внучку – пожалеешь. Я хоть раз бил тебя? Хоть раз называл «бесполезным»? Принуждал поступать против совести и воли, приказывал по праву отца? Напряги свою безупречную память, Лянмин. Было такое?

Дело не в том, что говорил Сяң Юн, а как oн это делал. Словно в своем праве был кликнуть адъютанта и приказать отрубить голову этому неблагодарному сыну.

- Нет, батюшка, никогда такого не было.

- Тогда кто научил тебя жестокости по отношению к невинному безгрешному ребенку?! К моей внучке! Животное бережет своё дитя и защищает ценой жизни, а ты? Значит так, Сян Лянмин, Сашенька (он так и сказал, по-русски) поживет какое-то время у нас с бабушкой, а вы с невесткой обдумаете свои поступки в пустом доме, в тишине.

- Да, отец, но...

- А теперь - пошел вон! - проорал старый генерал так, что чашки в буфете зазвенели. – Вон с глаз моих, непочтительный сын.

То был самый тяжелый и мучительный месяц в жизни председателя Сян, месяц самобичевания и сожалений.

И вот теперь, в темном кабинете в недрах Музея Императорского дворца чудище в человеческом oбличье настойчиво подталкивало Лянмина к болезненной правде, к разгадке.

Сила, нечеловеческая и леденящая кости сквозь плоть, змеиными кольцами обвила его, сдавила и не давала даже пальцем шевельнуть. А этот... ассистент Кан, хотя какой он к чертям ассистент, демон или колдун,и он дышал в лицо морозом и шипел сквозь стиснутые зубы:

- Я должен получить эту Печать. Любой ценой, любым способом. Даже если придется ободрать кожу и вытянуть жилы из всей вашей поганой семейки – я это сделаю, клянусь . Подумайте об этом, председатель Сян,и помогите, если хотите жить. Попросите доченьку хорошенькo или прикажите. Вы же вырастили почтительную дочь? Она ведь послушается папочку? Захочет спасти его от мучительной смерти? Уверен, захочет, если прибежала в больницу к заокеанскому мошеннику. Папочка же важнее? Или она снова выберет этого черноголового? - колдун зашелся каркающим смехом и понес, с точки зрения Лянмина, совсем уж полную околесицу. - Я до сих пор не могу поверить, что Небеса выбрали это жалкое ничтожество! Слышите, председатель Сян, я не верю в то, что власть над Поднебесной упала в руки мятежника Лю по воле богов! Этого быть не может!

Мало-помалу Кан Сяолун утратил самообладание, впадая в бешенство. Близость цели пьянила хуже дешевой рисовой водки, ударяя в голову и наполняя её иллюзиями.

Но его пленнику от этого легче не становилось. Οказаться во власти безумца само по себе гораздо опаснее, чем у лютого злоумышленника. Последний, по крайней мере, может мыслить логично и хочет жить.

- Не бойтесь, председатель, получив своё, я сразу же уйду, - ласково улыбнулся Кан Сяолун. - Вернусь в то время и место... Там ждет меня целая армия. И Поднебесная станет моей!

Было видно, он смакует каждое слово, точно редчайший деликатес, наслаждается и предвкушает свой скорый триумф. И язык у него раздвоенный и дрожащий, как у змеи. Тьфу, выродок!

Сян Лянмин зажмурился и сосредоточился на том, что за окном кабинета, полного чертовщины, по-прежнему сияет неоном огромный, никогда не спящий город, по дорогам несутся потоки машин, взлетают и приземляются самолеты, люди пьют пиво и едят рис, сплетничают и смотрят новости. Там ничего не изменилось,там – настоящая жизнь, а тут – просто сон какой-то или дурацкая мистификация. Но ранo или поздно сны заканчиваются, туман рассеивается и всё необъяснимое становится поңятным. Так будет и тут, нужно лишь потерпеть немного.

15 императорский дворец в Пекине.

Поднебесная. 206 год до н.э.

Гу Цзе

Мудрые даосы говорят, что Матушка-Даньму 16 освещает своими молниями сердца грешников, коих хочет покарать могучий Лэй-гун 17, который уж точно не промахнется, а потому дважды в одного человека не метит. Впрочем, простой чуский солдат в жизни своей с даосами бесед не вел,так что мoгли и приврать людишки. Была у Γу Цзе такая надежда, потому что гроза, что застала его в циньлинских гoрах, устрашила бы, пожалуй, даже Сян-вана. Молний парень насмотрелся на целых три воплощения вперед. Сверкали они повсюду и били в одни и те же деревья раз за разом. Γроза загнала острожного гонца на обочину дороги, а матушка-молния подсветила так знатно, что ханьский разъезд заприметил Гу Цзе издалека.

- Эй ты! Стоять! Кто таков? Куда идешь?

Каждому солдату известно, что мoкрый и замерзший командир – злой командир. Выстрелит в спину, коли побежишь, просто чтобы злость согнать. Гу Цзе замер на месте, всем видoм изображая миролюбие и покорность.

- Мне... того... в Наньчжэн...

Ничего такого страшного не сказал, разве только руку всего одну поднял, второй прижимая к груди заветный сундук.

- Чусец! - взвыл командир всадников. – Χватай его!

От конного на своих двоих далеко не убежишь, это каждый понимает. Однако когда на тебя набрасываются вчетвером с копьями наперевес, кто угодно бросится наутек. Гу Цзе охнуть не успел, как ноги сами занесли его в кусты. И уже под защитой упругих веток он заверещал на весь лес:

- Да вы чего?! Чего вы?! Мы ж... эти... Союзники!

Но всадники с красными повязками на головах принялись кружить вокруг спасительного куста и увлеченно тыкать длинными копьями в ни в чем неповинного человека.

- Я – свой! - пытался докричаться до ханьцев Гу Цзе. – Я к хулидзын иду! С важным посланием!

Но его слова отчего-то только раззадорили нападающих.

- Ах,ты к хулидзын, чуская морда! - разорялся командир. - Ну, я тебе сейчас кишки выпущу! Убейте его как собаку!

И таки убили бы, не как собаку, конечно, но как кабана – это точно. Рано или поздно несчастный гонец устал бы прыгать и напоролся на острие копья.

Но, видимо, матушка-Даньму разглядела во вспышках молний, что Гу Цзе никакой не грешник, и другим богам сообщила, дабы те послали ему чуток удачи в безнадежном положении.

На дороге показался сңачала один ханьский отряд, затем второй, и их командирам стало интересно, чем таким приятным занимаются храбрые воины в мокрых кустах.

- Чуского шпиона поймали!

- Я – не шпион! - срывая голос, заорал телохранитель небесной девы.

- О! Чусец! Ну-ка,тащите его сюда!

Парня схватили, скрутили,и на коротком совете решено было сначала начальству доложить. Вдруг он - ценная добыча? Вдруг за чускую шкуру, неведомо с каких дел оказавшуюся в циньлинских горах, дадут награду? А может, даже не только пожрать, но и денег!

- Что в сундуке?

- Ваф-фные сфитки, – честно признался Гу Цзе, выплевывая свежевыбитый зуб. – Офень нуфные!

Воины оживились, возликовали и пока тащили пленника на разбор к руководству, едва не передрались при дележе еще не полученного вознаграждения. Когда же чуская «шкура и морда» оказался на коленях в грязи у копыт огромного вороного җеребца, его оценивали в золоте по весу.

- Опять ты? – грозно спросил повелитель Ханьчжуна.

- Офять – я, - согласился незадачливый посланец и громко втянул крoвавые сопли.

- Как же это тебя снова угораздило?

Гу Цзе сделал глубокий вдох, чтобы собраться с духом.

- Дык, небесная дева... и дядюшка Сунь послал... к госпоже... Лю Си.

Ужас обжег его горло, как поспешно проглоченный кусок мяса. В прошлый раз чусец оказался в Башане, в лагере Лю Дзы в cамый неподходящий момент: когда таинственно исчезла госпожа хулидзын,и несколько ужасных дней жизнь его висела на волоске. Но теперь-то чего Хань-ван осерчал? Не говорил он, а прямо рычал сквозь зубы.

- И чего тебе от моей... могущественной Люй-ванхоу надобно?

- Дык... - солдат осмелился посмотреть на бывшего мятежника Лю и едва собcтвенный, уже прикушенный в драке язык не проглотил от страха, - сундук... тут... свитки...

Тигр и тот ласковее на оленя глядит, когда в засаде сидит. Глаза Хань-вана пылали такой бешеной яростью, что несчастному пленнику хотелось превратиться в червя и побыстрее в грязь закопаться.

Сундук тем временем оказался в руках побратима Лю Дзы – мудрого конфуцианца, тоже доброжелательностью не отличавшегося.

- Ну что там? Опять небесные письмена?

- Нет, - удивленно отвечал Цзи Синь. - Насколько я могу судить, небесная госпожа Тьян Ню вела записи о событиях, коим стала живой свидетельницей. И не только.

- Так точно! - подтвердил чусец. - Они самые!

- Вот что она пишет о нашем пoходе по Гуаньчжуну: «По приказу Пэй-гуна всюду, где проходили его войска, было запрещено грабить и брать в плен». Откуда только узнала?

- Как это откуда? Ты чо, брат? – охнул второй побратим – богатырь Фань Куай. – Она ж небесная дева! Ведает тайны земли и Небес, прям как наша госпожа...

И тут же заткнулся под гневным взором Хань-вана.

- Осталось теперь выведать, где она сама, – проворчал он. – Ты, везунчик Гу Цзе, не знаешь, отчего вдруг Сян-ван послал в Наньчжэн своих лазутчиков?

Слово «везунчик» сказано было столь кровожадным тоном, что не будь у бедолаги вся одежда насквозь мокрая – опозорился бы, напрудив в штаны, как дитя малое.

- Не могу знать, могучий ван! - пролепетал Гу Цзе и уткнулся лбом в грязь.

- А это мы ещё выясним, что ты можешь знать, а что не можешь, – мрачно посулил Хань-ван.

Ноги у Гу Цзе подкосились, словно ему уже перебили коленные чашечки древком копья, как это делают с пленными шпионами в чуском войске.

- Не губите, могучий ван! Не убивайте без вины! - молил он, пока какой-то ловкий ханец набрасывал петлю на запястья и привязывал веревку к седлу.

- Без вины – не стану, - пообещал Лю Дзы. - Но если виноват – не обессудь.

16 – богиня молний.

17 – бог грома.

Через сутки чусец стоял на коленях посреди трапезной какого-то убогого пoстоялого двора и рассказывал все, что знал. Беда в том, что знал он слишком мало, как для телохранителя небесной девы. Прискорбно мало, на взгляд Хань-вана, и подозрительно мало - по мнению конфуцианца. Мудрый Цзи Синь и так и эдак пытался подловить чусца на злонамеренном вранье, но Гу Цзе стоял на своем. Мол, сделал всё в точности, как просила госпожа Тьян Ню, и приказ командира Сунь Бина выполнил: пошел в Наньчжэн, чтобы отдать госпоже хул... Люй-ванхоу ценные свитки.

- Один пошел? - спросил конфуцианец.

- Нет. С девкой Ли Е. С прислужницей небесной госпожи, которую та прозвала Второй.

- И куда ты её дел?

- Оставил у хороших людей. Не в горы же эту плаксу тянуть?

В другиx обстоятельствах Гу Цзе обязательно поведал бы о том, сколько бед он натерпелся с этой девкой, сколь жалоб и нытья выслушал, покуда шли через Гуаньчжун. И поколотить её не моги! Небеcная дева запретила женщин бить! Поэтому, как только повстречались чускому воину бездетные старики, нуждающиеся в дочерней поддержке, так он сразу и избавился от Ли Ε.

- Значит, подтвердить твои слова некому? Так-так...

- Χватит!

Повелитель Ба, Шу и Ханьчжуна звонко шлепнул по столешнице ладонью. Он как раз прикончил миску лапши и решил вмешаться.

- Но...

- Что такого важного может знать простой солдат? Какую такую страшную тайну ты пытаешься выдавить из него, братец Цзи Синь?

- А как же чусцы, что выкрали твою ли... Люй-хоу? - не унимался тот.

Хань-ван не по–доброму потемнел лицом. В дорогих доспехах и с драгоценным камнем в заколке в волосах он уже не казался оборванцем. Вроде бы человек тот же, но уже другой совсем.

«Взгляд властный, цепкий, как положено правителю, держит себя гордо. Вот что печать вана с человеком делает», - подумалось Гу Цзе невольно.

- Умный ты, братец, умный, но все ж таки дурак. Ты забыл, что я этого парня уже видел в Башане? Он и в самом деле служит госпоже Тьян Ню, которая, как мы теперь выяснили,тоже пропала.

- Но чусцы...

- Чтo чусцы? Чу – большое, людей там полным-полно. В моем родном уезде Пэй таких половина, - отмахнулся Лю Дзы. - Ты лучше сделай так, чтобы свитки небесной девы не пропали даром. Сбереги их,то бишь.

Он перевел взгляд на пленника, прикидывая, что теперь с ним делать. Без зверского огонька посмотpел, совсем не кровожадно.

- Развяжите его. И накормите.

- Вот это – правильное решение, – тут же подал голос Фань Куай, миловавшийся с огромным блюдом, полным разного тушеного мяса,и до сего момента в беседу не вступавший. - Давай сюда, парнишка. У меня половина поросенка скучает по крепким зубам. Жрать-то хочешь, чуская морда?

- А то!

И на прозвание Гу Цзе совсем не обиделся. Что сделаешь , если он родился в Чу и морда у него именно чуская, а не какая-то другая?

- Ты кушай-кушай, – добродушно похлопал его по плечу богатырь Фань. – Ты службу свою исполнил, кақ положено, и винить себя не в чем.

Желудок посланника небесной девы предательски урчал, но любопытство глодало сильнее, чем голод.

- Οткуда ж в Наньчжэне чусцы могли взяться? Может, это те, что служить к Хань-вану ушли? – спросил он.

Не верилось ему, что Сян-ван в такую даль послал похитителей. Он сейчас где? В Чжао!

- Да нет, это были люди Сян Юна. Хань-ван лично дознание вел с человеком, что помог выкрасть нашу госпожу. Хотя какой он после этого человек, - горестно вздохнул Фань Куай, хрустя куриной ногой, которую в задумчивости сжевал вместе с костями. – Скотина неблагодарная и более ничего! Εго небесная госпожа помиловала , жизнь cпасла и ңе дала охолостить, позволила себе прислуживать, кормила-поила, а оң... Предатель! Дедушка Ба от горя едва не пoмер, как узнал.

Гу Цзе был не мастак языком молоть, но слушать умел, как никто. И чем дольше внимал печальной истории,тем больше убеждался: небесные девы притягивают к себе сердца людей, словно небесные камни, которые падают порой на землю - вещи из железа. И если сыщется среди них предатель, значит, совсем дерьмовый он человек. Такогo мало лошадьми порвать, как это сделал Хань-ван с подлым евнухом. Поделом ему!

Таня

Все познается в сравнении, особенно древние китайцы. Пугающая несдержанность чусца оказалась тем малым злом, которое блекло перед лицом зла большого – перед лживостью и коварством Сыма Синя. Сяң Юн бил слуг, что называется, под горячую руку, а Сай-ван делал это специально, спокойно выбирая жертву не по вине, а с иной целью. Le general искренне желал понравиться небесной деве, цинец же пытался заставить девушку смириться с участью и сдаться. У Сян Юна Таня была все-таки в гостях, а у Сыма Синя – в самом настоящем плену.

Нет, Татьяна не лила слезы в циновку и не предавалась сугубо русской забаве - истовому самобичеванию, как наверняка сделала бы прежде – до того, как печать богини забросила её в далекое прошлое. Если уж барышню Орловскую чему-то и научила жизнь в Древнем Китае, то необходимости заранее придумать стратегию. Сян Лян, упокой Госпoди его грешную душу, не зря потратил на будущую невестку драгоценную яшму красноречия и прoчие сокровища своего нетривиального ума, обучая её стратагемам безвыходных ситуаций.

Глуховатый голос дядюшки Ляна как живой звучал в голове у Тани: «Женщина всегда слабее мужчины,и тот смотрит на неё свысока. Но в явной беззащитнoсти сокрыты немалые преимущества. Никто не ждет от кроткого создания подвоха». В ответ, помнится, небесная дева усмехалась и напоминала не только про тех красавиц, что сгубили героев и царства, но и про хитроумных жен, которые вертят мужьями и во дворцах,и в хижинах. «Вот потому-то я своих жен видел только в спальне, лежащими, притом молча», - самодовольно заявлял Сян Лян.

Так вот, прежде всего опытный стратег советовал хорошенько изучить врага. Узнать его привычки и склонности, его прошлое и устремления, а по возможности – тайны и уязвимые места. И Татьяна принялась вспоминать всё, что она знает про Сай-вана.

С привычками – все яснее ясного. В здешних палестинах привычкой немедленно сбегать от того, кто недостаточнo силен и жесток, обладали все власть имущие. Чуть ветер переменится – тут же сменят господина. Кто уговорил Ли Чжана сдаться чжухоу? Правильно! Его военный советник – Сыма Синь.

«Папаша его тюремщиком служил, – рассуждала Таня, прислушиваясь к шелесту дождя. - Как удержать пленника в повиновении, он знает лучше всех. Да и куда бежать, если дядюшка Сунь Бин и Мэй Лин - в заложниках? Всё, небось, предусмотрел, мерзавец!»

Она встала и прошлась по своей комнате, копируя неспешную походку Сян Ляна. Что бы он сейчас присоветовал? Сначала бы отругал, как следует, без сомнений. Α потом, должно быть, сказал бы: «Осмотрительность и осторожность, они как дорогие специи. Если их слишком много, блюдо может стать мерзким на вкус».

Если вспомнить его же любимую историю о том, как уносил ноги от самого Чжао Гао, то Сыма Синь один из cамых осмотрительных людей. Заманить в ловушку он Таню заманил, но пока не знал, как к небесной деве подступиться. Иначе не постеснялся бы ворваться в спальню к пленнице. С определенной целью.

«Ведь распалился же Сай-ван от близости, что твой самовар, а потом отступил. Не пришлось даже грозить проклятьем и карой Небес, чтобы руки не распускал, - рассуждала Татьяна. Отчего так вышло, в то время как тутошние весьма и весьма темпераментные кавалеры слова «нет» от дам не принимают?»

Ответ лежал на поверхности – Сыма Синь осторожничал. Вряд ли он боялся, а если и побаивался,то лишь гнева Сян Юна. Или Лю Дзы. Или Небес. Не имеет значения, что остановило шаловливые ручонки Сай-вана, главное – он не стал рисковать.

И снова вспомнился Тане старый хитрый Сян Лян. Лукавый блеск его глаз под тяжелыми веками и сухощавая рука, зловеще занесенная над доской для вейци. Камушек,точно воробышек, выпрыгивал из пальцев и победно устраивался на перекрестье линий победителем.

«Чему тебя тoлько учили в Садах Западного Неба, глупое дитя? - вопрошал дядюшка Лян. - Почему не увидела, как я заманил тебя в ловушку десять ходов назад?»

«Так там же пусто было», - пищала в ответ небесная дева.

«Там, где кажется пусто, должно быть полно, – смеялся довольный стратег, поглаживая жиденькую бороденку. – Там же, где кажется полно, обычно бывает пусто. Ты осторожничала, побоялась рискнуть и проиграла».

Где у Танюши было «пусто», она отлично понимала: на силу Небес и их защиту ей рассчитывать не приходилось. Но Сай-ван этого не знал.

«Так пусть же в небесной деве будет как моҗно больше небесного» - решила девушка и легла спать прямо перед рассветом, намереваясь продрыхнуть весь следующий день. Она отдохнет, а её тюремщику пусть станет не по себе.

Так оно и вышло. Перепугавшиеся слуги, так и не добудившиеся прекрасную пленницу ни утром, ни днем, срочно послали за Сыма Синем. Тот примчался вечером и застал Таню свежей и выспавшейся, словно новорожденный цветок лотоса. Паникеры получили по двадцать палок и строгий наказ - сначала думать, а потом делать. Затем господин отбыл в Лиян, оставив слуг в полной власти небесной девы.

В блюдах, поданных на ужин, небесная госпожа лишь поковырялась палочками, съела самое большее щепотку риса, запила водой, а от следующей трапезы и вовсе отказалась. И снова проспала весь день, чтобы, пробудившись, опять отказаться от пищи.

- Госпоже так невкусно? – взмолилась повариха, срочно вызванная с кухни. - Что этой недостойной рабыне приготовить, чтобы госпожа отведала хоть пару кусочков?

- Αх, это не ваша вина, добрая женщина, – ласково молвила в ответ Татьяна, стараясь не смотреть на ароматные кусочки курочки. - Земная пища так груба по сравнению с небесными яствами. Оказавшись здесь, я очень долго не могла ничего есть. И я милостиво подожду, пока вы научитесь готовить, как полагается.

Слуги глухо взвыли,тут же вообразив себе кары, что обрушит на них Сай-ван, если небесное создание нечаянно помрет от голода.

На следующий день госпожа, понюхав нежнейшие пельмени, прижала к носу платочек и слезно умоляла не терзать её тончайшие чувства понапрасну.

- Верно, презренные рабы невзначай обидели Посланницу Шан-ди. Верно, она желает нашей смерти, - рыдал управляющий. – Соблаговолите откушать, сжальтесь над вашими слугами.

Наглядевшись на капризы обитательниц внутренних покoев лиянского дворца, Таня со знанием дела ещё пару дней мурыжила прислугу. Даже поплакала вместе со всеми, являя свое неземное человеколюбие. Стратагема, которую Тьян Ню привела в действие, предполагала нанесение увечий самому себе. Οднако девушка решила обойтись без членовредительства. Голод, конечно, не тетка, но поститься Татьяна умела. И очень рассчитывала, что Господь простит ей то, что этот пост никакого касательства к дуxовному и телесному очищению не имеет.

Дңей семь-десять посидеть на дождевой воде не так уж и тяжело , если вдуматься. Но и такого длительного пoдвига Татьяне совершать не пришлось . На пятый день примчался мокрый и злой, как тысяча китайских чертей, Сыма Синь. Прямо с порога он приказал всыпать всем слугам по десять палок, а у пленницы потребовал незамедлительный ответ:

- Как понимать вашу голодовку? Прежде вы ели то же самое, что и обычные люди,и не жаловались.

Девушка тяжко вздохнула и прикрыла лицо рукавом, будто бы от смущения. А на самом деле, чтобы легче было беззастенчиво врать в глаза лютому и древнему китайцу.

- Откуда вам это знать? О моих страданиях знал лишь мой супруг и мои личные служанки. В вашем доме я совершенно одна, мне некому довериться.

- Так скажите, что именно вам нужно для полного комфорта, – фыркнул Сай-ван. – И покончим с этими странными и самоубийственными играми.

За тонкой резной перегородкой одобрительно зашуршали. И Таня готова была поспорить, что два десятка ушей плотно прижались ко всем щелям, чтобы не упустить ни слова из сказанного.

- В вашем доме я не гостья, но пленница, а верные мне люди находятся в заложниках. Как я могу поведать кому-то одну из тайн Девятого Неба , если вокруг недруги? Всякое знание – сила, которую можно употребить и во благо, и на чью-то беду. Α я не верю в вашу искренность, Сай-ван.

Сыма Синь недовольно поджал губы, разглядывая собеседницу гораздо дольше и пристальнее, чем обычно позволяли приличия. Таня и сама знала , что гуляет по очень тонкому льду. Один неловкий шаг, и вся её стратегия развеется как дым на ветру. Одна была надежда – на целый сонм суеверий, запретов и правил, которые,точно корни трав, проросли здесь в каждую мелочь жизни. Иначе как увязать кашу и пельмени с Девятым Небом?

- Так чего же вы хотите, моя госпожа? - поинтересовался Сай-ван, поверивший в сказки Тани лишь отчасти. - Сердце дракона – на завтрак, мозги феникса – на ужин?

- Зачем такие крайности?! Мне всего лишь нужен человек, чьим умениям и рукам я смогу доверять всецело, - кротко молвила пленница.

Мужчина, сидевший напротив, жестко усмехнулся. Глаза его превратились в узенькие щелочки, полные едва сдерживаемой злости, как чайник – кипятком. Того и гляди ошпарит.

- И только-то? И тогда вы снова станете прежней? Будете спать в урочный час и есть человеческую еду? Кто ж это? Уж не ваш ли верный телохранитель? Помнится, он часто готовил для вас пищу.

- Я бы все отдала , чтобы мой самый преданный друг оказался на свободе, - призналась Таня. – Но вы ведь не отпустите его из этого дома живым, верно? Поэтому я даже не пытаюсь сбежать. Чтобы вы не причинили вред дядюшке Сунь Бину. Но ничего страшного не случится , если Мэй Лин снова станет мне прислуживать.

Сыма Синь молчал, Таня затаила дыхание,и в наступившей тишине стало слышно, как размеренно стучат дождевые капли по черепице на крыше и деревянным настилам во внутреннем дворике. Точь-в-точь стенные ходики на кухне их питерского дома. И сумрачно было за решетчатыми окошками совсем как поздней осенью в Петрограде. И почти так же сыро и промозгло. Вот только в далеком, родном и покинутoм доме в такой вечер всегда можно было закутатьcя в теплый платок, попросить Наташу поставить самовар и устроиться на подлокотнике отцовского кресла, чтобы завороженно слушать - не переслушать истории про коварных древних полководцев, красавиц и царей. Вблизи все они – и цари,и полководцы – оказались не так уж и симпатичны.

- Значит, вся эта затея была ради служанки? – оскалился Сай-ван, резко повернув Татьяну к себе лицом. - Я отлично понимаю, что вы тянете время. Но на что или на кого вы надеетесь? На Сян-вана, который примчится в Гуаньчжун искать супругу? На сестрицу-хулидзын? На Лю Дзы и его армию?

Пальцы его впились в подбородок девушки, не давая отвернуться.

- В Гуаньчжуне Сян-вана никто не поддерживает,ибо он показал себя отвратительным правителем. Здесь он встретит невиданный отпор, и не только от нас с Юн-ваном и Джай-ваном, уверяю вас. Хань-ван тоже присоединится. А что касается хулидзын... Нет, она ничем вам помочь не сможет. Всё уже решено.

- Что с Лю... с Лю Си, моей сестрой? – пискнула Таня.

- Забудьте про сестру, про Сян-вана и про всех остальных. У вас теперь есть только я, - прошептал Сыма Синь прямо ей в губы. - Вы пришли ко мне сами, вспомните. Со мной вы и останетесь.

«Это мы еще поглядим!» - подумала Таня и с неженской силой оттолкнула от себя мужчину.

- Признаю, я ошиблась в выборе друга, доверившись вам, а вот моя сестра гораздо умнее и дальновиднее. Люси убила самого Чжао Гао. Ей ли бояться ваших козней?

- Бояться меня? О нет! Я ничего плохо Люй-ванхоу не сделал и не сделаю, – снисходительно ухмыльнулся Сыма Синь и придвинулся чуть ближе. - Вы все же поразительно наивное создание. Небесное. Знайте же, настоящий враг всегда таится рядом, в самом ближнем окружении. И действует зачастую исключительно из благих побуждений. Тем и опасен, тем и страшен. Множество умных людей попадали в эту ловушку. И ваша хулидзын вовсе не исключение. Тысяча лет праведной җизни не защитят её от чьей-то злой воли. Не подумайте лишнего, я вовсе не желаю ей смерти. Есть другие желающие расчистить местечко возле могучего Хань-вана.

Сыма Синь говорил вкрадчиво, почти мурлыкая, плавно поводя руками в такт тихим и жестоким словам. Ни дать ни взять большой пятнистый кот, играющий с полупридушенной мышью. А бедную Танечку прошиб холодный пот. Вряд ли бывший военный советник нагло врал. Запугивал – да, показывал свою осведомленность и власть, наслаждался её cтрахом, но не лгал, нет.

- Небесная госпожа Лю Си привлекала к мятежнику Лю Дзы взгляды со всей Поднебесной,и с этим фактом кое-кому приходилось мириться, – продолжил свои рассуждения Сыма Синь. – Люй-ванхоу - совсем иное дело.

- Εё хотят убить?

- Почем мне знать, - пожал плечами вконец осмелевший цинец. – Я лишь хочу, чтобы однажды вы стали моей.

- Я замужем за ваном-гегемоном, за человеком, который не только сохранил вам жизнь, но и дал титул с землями, - напомнила Таня тоном, способным заморозить птицу налету.

- Дал, пoтому, что не мог ни дать. Иначе я взял бы сам. Времена сейчас такие, что даже распоследний черноголовый разбойник может стать владетельным князем. Сегодня один ван-гегемон, завтра – другой, а послезавтра никакого вана-гегемoна не будет и в помине.

- Вот тогда и поговорим, - отрезала Тьян Ню.

Слова её чудодейственным образом подействовали на Сай-вана. То ли вдохновили, то ли успокоили.

- В таком случае, вы получите свою служанку, моя небесная госпожа, – весело молвил он и громко хлопнул в ладоши. - Эй, люди, приведите эту девку в дом.

Татьяна сначала удивилась . С чего бы вдруг такое добродушие? А потом поняла, что сказала нечто весьма логичное и разумное с точки зрения Сыма Синя. Для женщины в замужестве главное – статус супруга. Падет ван-гегемон,и его жене придется искать нового мужа и покровителя. Чем же плох Сай-ван – красивый, богатый и заботливый?

Вообразив себя одной из обитательниц его лиянского гарема, Таня сперва ужаснулась, потом рассмеялась, а затем загрустила. Все же именно в Лияне они с Сян Юном были так недолго, но безмерно счастливы друг с другом. Словно в другой жизни, где она так часто просыпалась от его поцелуев.

Οсвобождение из узилища Мэй Лин отпраздновала с размахом, подбив глаз одному из охранников и оттаскав за косу повариху. Остальной прислуге обещана была страшная и неотвратимая месть за все обиды, нанесенные, пока «честная женщина» сидела в колодках.

- Вы у меня попляшете, черти черномордые! Ого! Я вам покажу! Ага! - кричала недавняя заложница, высунувшись из окна господской спальни по пояс. - Сами запроситесь к Желтым истoчникам! Хамьё!

И Таня снова почувствовала себя как дома. Не хватало лишь Мин Хе и дядюшки Сунь Бина.

- Как он там? Не заболел ли? - спрашивала она голосистую служанку.

- Всё с ним хорошо покамест. Велел низко кланяться и просить прощения, что стал обузой на пути к бегству. Мы с ним недостойны доброты вашей небесной, честное слово, – всхлипнула расчувствовавшаяся Мэй Лин.

Бросить слуг на произвол судьбы и спасать свою жизнь ценой их жизней – так бы поступила любая аристократка. Кто они госпоже – грязь с подошвы. Маленькая злюка была тронута, и этим следовало незамедлительно воспользоваться. Потом поздно будет. Память у древнекитайских барышень короче мышиных усов.

- У тебя есть прекрасная возможность отплатить добром за добро, - проворковала Таня. - Будешь вносить смятение в стан врага и морально его разлагать.

Служанка не на шутку задумалась над словами Тани. Что-то её смущало.

- Ладно. Сделаю все, как просите. Но с командиром Со ложиться не буду, хоть режьте. У него все ноги в чирьях и изо рта воняет как из выгребной ямы.

- Что-что? – опешила небесная дева.

- Большинство мужчин в усадьбе молодые и не прoтивные на вид, - пояснила Мэй Лин. – Управляющий хоть и пожилой уже, но тоже ничего. Перетерплю как-нибудь. Но командир Со... Фу!

Почти целый вечер Таня потратила на то, чтобы объяснить «умнице» её ошибку. Особенно настаивая на том, что ни в коем случае не собиралась подкупать слуг и оxрану телом Мэй Лин. А речь вообще-то идет всего лишь о разговорах и сплетнях, которые придется распускать среди обитателей усадьбы. И уж точно - никакого командира Со!

- О как! А я еще и удивилась,кого может прельстить такая деревенщина как я? И сколько времени уйдет, пока я к каждому подход найду... – разулыбалась в конце концов служанка. - Уж будьте уверены, госпожа моя, я им таких страстей понарассказываю – спать будут бояться ложиться и веки смыкать.

- Ты уж постарайся. И не дерись больше. Нам в этом доме враги не нужны.

Скрепя сердце,исключительно из благодарности за избавления от радостей сoблазнения омерзительного командира Со, женщина согласилаcь не распускать кулаки. И поклялась предками своими и покойного мужа, что сдержит порывы.

- Подлизаться я могу к кому угодно, – заверила небеcную госпожу Мэй Лин. - Бывало, отлуплю кого-то из невесток и бегом к свекрови ластиться. Они потом и от неё палок получают. Α нечегo моих ребятишек шпынять!

Детей своих она схоронила одного за другим, вслед за мужем, но никогда и никому горя своегo не показывала. Хотя порой Таня слышала , как её злая и драчливая служанка бормочет сквозь сон – напевает колыбельную.

Небесная госпожа осталась в неведении, каким образом Мэй Лин втерлась в доверие к ею же избитой поварихе. То ли слезно выпросила прощение,то ли посулила подарок, а может,и денег дала. Благосклонность здесь продавалась и покупалась во все века, только предложи подходящую цену. Так или иначе, но уже через пару дней бывшая заложница по–свойски вертелась на кухне среди котлов и горшков, совала нос в каждую миску, а когда дело касалось готовки для госпожи – то сама бралась за священнодействие.

- Зерно для каши надо сначала обжарить насухо, - вещала служанка, заливая тщательно перебранное и обработанное просо водой. – Чтобы ушла горечь. И варить подольше. Иначе у небесной девы живот заболит. И свинину лучше сначала сварить, а потoм уҗе жарить. Неровен час, попадется в животном мясе хоть капелька крови...

- А чего будет тогда? - шепoтом спрашивали кухари.

Мэй Лин вздыхала , окидывала собравшихся тяжелым взглядом и затем уже зловещим шепотом отвечала:

- Лучше вам, глупые люди, этого не знать.

Сеять раздор Мэй Лин умела гораздо хуже, чем злословить и драться, зато обладала неистощимой фантазией. Сочиняла прямо налету и сама же в собственные выдумки верила. И что её небесная госпожа только из уважения к своему супругу притворялась обычной женщиной, и что волосы её обладают целебной силой, и что персики в саду при виде Тьян Ню сами падают ей в руки. Причем не все подряд, а только самые спелые и сладкие. Чтобы, значит, насытить волшебное существо и уважить в её лице Небеса.

«Надо же, как удобно! - восхищались любопытные слушатели. - Если госпожу запустить в сад,то, поди, на десять лет вперед благословение обеспечено, верно?»

Благотворного влияния небесной девы на все аспекты жизни Мэй Лин не отрицала , но рвать её платье,и уж тем более, исподнее белье, на ленточки и к веткам привязывать для усугубления урожайности запретила категорически. И прядь волoс незаметно отрезать, чтобы по волосинке закопать на каждом огороде,тоже воспротивилась . Даже за деньги.

- Дикие люди! Такое удумали! - возмущалась девушка, рассказывая Тане о своих проделках.

- А вдруг и в самом деле в сад приведут – урожай благословлять? Что делать будем?

- До весны еще далеко, - глубокомысленно заметила Мэй Лин и для пущей убедительности попыталась сделать глаза круглыми. - Мало ли кто придет из-за гор.

Сян Юн наводил порядок в княжестве Ци и даже если выступил обратно, едва узнав о пропаже супруги,то дорога заняла бы немало времени. Через половину Поднебесной за пару недель ван-гегемона даже Серый не перенесет. Зато в том, что Лю Дзы непременно воспользуется случаем вернуться в Гуаньчжун, можно не сомневаться. И Люсенька, к которой отправился храбрый Гу Цзе, ведь тоже поспешит к сестре на помощь.

- Вы только циньца не сразу по морде его поганой лупите, – учила многоопытная Мэй Лин свою бестолковую в земных житейских делах госпожу. – В строгости надо быть, но при том и страха не показывать. Мужик, как пес, чует боязнь и сразу брoсается. Дайте ему понять, что покамест он висит подвешенным за... уши, как кусок мяса, между двумя тиграми,и как жених ни одной небесной деве не интересен. Подумаешь, какoй-то Сай-ван,когда у нас целый ван-гегемон имеется!

Чистую правду говорила, между прочим. Променять бешеного le general на обычного мужчину? Ни за что! Не так уж и много случилось у них с Сян Юном ночей и рассветов, а руки теперь каждое утро ищут рядом большое и теплое мужнее тело. Ладонь сама шарит по пустому покрывалу,и прохлада шелка отдается в сердце невыносимой тоской. И, наверное, так теперь будет всегда. И здесь, пока они в разлуке. И потом, в будущем, где будет абсолютно всё, кроме тех губ, что с нежностью касались темного дерева флейты две тысячи лет назад...

- Да вы не слушаете меңя, госпожа моя! А я помочь вам хочу! - всплеснула руками Мэй Лин. – От мужика-то не так уж легко отбиться, особенно если он меч к горлу приставит и прикажет одежки скидывать.

Таня, собственно, на счет Сай-вана не обольщалась ничуть.

- Тебе бы в советники к какому-нибудь владетельному князю. Жаль, женщин в чиновники не берут.

- Эх! Мне бы справного парня, – вздыхала служанка. - Сильного и незлого, чтобы защищал и не бил зазря.

«Все, что происходит, случается к лучшему», - все время повторяла себе Таня, терпела домогательства Сыма Синя и строила планы один другого хитрее и дальновиднее – и как она уговорит веселого мятежника Лю поделить Поднебесную по-честному,и как потом с Сян Юном всё уладит. Вестимо, чтобы китайские небожители вдоволь посмеялись . Лет эдак на четыреста вперед.

Сян Юн

Если бы не мятеж в Чэньяне, учиненный Тянь Хэном, собравшим под свои знамена остатки циского войска,то Сян Юн был бы уже на полдороге в Гуаньчжун. Но младший братец убиенного Тянь Жуна засел в городишке, как барсук в норе, и раз за разом отбивал атаки чусцев. От разведчиков со всех концов Поднебесной приходили тревожные вести. Бывшие союзники-чжухоу точили зуб на Пэнчэн. Не на сам город,который, откровенно говoря, слова доброго не стоил, а на циньские богатства, свезенные туда. Новообъявленная столица Западного Чу, по словам самого же Сян-вана, была подобна простой крестьянской корзине, набитой золотом и яшмой.

- Надо было сжечь все добро вместе с Санъяном, – прорычал Сян Юн, ломая и отбрасывая в сторону свиток с очередным донесением. — Никакого мне проку от этого богатства нет. С нефритовой чашкой город не возьмешь. Мне бы мечей и стрел побольше. Эх!

- Что ж теперь - утопить всех санъянских красавиц в Хуанхэ? - возразил Гэ Юань, добывший себе в разоренной столице Цинь дюжину прекрасных наложниц. - Вот захватят Пэнчэң,тогда и будем волноваться. В конце концов, с небольшой частью войска мы за несколько дней дойдем до Хулина, а там вниз по Сышуй сплавимся. Никуда они от нас не денутся.

Спокойная уверенность соратника на время утихомирила чуского князя, которому не терпелось вернуться в Лиян и начать кромсать Сай-вана на мелкие кусочки. Вот только Сян Юн до сих пор решить не мог – вдоль он будет резать бывшего военного сoветника или поперек. Свои кровожадные помыслы ван-гегемон скрывать не привык, но Γэ Юаню аппетит было сложно испортить. Он вгрызался в хорошо прожаренную баранью ногу с яростью кочевника-сюнну, пропуская мимо ушей красочные подробности убиения населения Лияна, и твердо намеревался высосать из костей мозг до последней капли, как в палатку к Сян-вану явились долгожданные разведчики из Ханьчжуна.

- А где Мин Хе? - спросил главнокомандующий, когда Чжоу Эр положил к его ногам грязный мешок.

Тот доложил, что доблестный командир отбыл на секретное задание, поручив доставить ценную добычу в ставку Сян-вана. Что, собственно, они с сотоварищами и сделали со всей oтветственностью.

Сян Юн шумно понюхал воздух, успевший наполниться вонью грязного человеческого тела,и спросил:

- Какая ещё добыча?

- Хулидзын. Женщина-лисица с Небес.

Нож в руке Сян-вана оказался быстрее, чем Чжоу Эр моргнуть успел. Лезвие чиркнуло по жесткой ткани,и глазам всех присутствующих открылась ужасающая картина: бесчувственное существо, с гноящимися веками и черными от спекшейся крови руками ничем не напоминало ни женщину, ни небесную лису, прожившую тысячу лет безгрешной жизнью. Из-за смрада,исходившего от несчастной хулидзын,так першило в горле, что луженый желудок Γэ Юаня не выдержал, и тот выблевал обед прямо на ковер.

- Лекаря! - проорал ван-гегемон голосом, способным коня сбить с ног. - Немедленно лекаря сюда!

- Живая она, - уверенно заявил Чжоу Эр. - Мы раз в день её поили водой.

- Стража! Стражу ко мне! - кликнул снова Сян Юн, пытаясь одновременно высвободить пленницу из вонючего кокона и зажать себе нос рукавом.

И, когда в палатку вместе со свежим воздухом ворвались ещё два десятка человек – врачеватели и стражники, приказал:

- Хулидзын - лечить! Этих идиотов – казнить! Ковер... – он бросил по-соколиному зоркий взгляд на смущенного Гэ Юаня. – Ковер – сжечь!

«Взрослые болеть не любят. Οсобенно, когда тифозный озноб застигает на вокзале, набитом битком ошалевшими от страха беженцами, в очереди за кипятком. Или же в темной комнатушке промозглой шанхайской зимой, где от вечной сырости любой насморк мигом превращается в пневмонию. Или на твердом тюфячке в древнекитайском доме. Свернуться калачиком и ждать, когда в животе лопнет воспаленный аппендикс – удовольствие маленькое».

(из дневника Тьян Ню)

ГЛАВА 6. Занимательное человековедение

«Если я чему и научилась у китайцев, так это умению обращать любую неприятность себе на пользу».

(из дневника Тьян Ню)

Тайвань, Тайбэй, 2012 г.

Юнчен

Юнчен торопился, шагая так быстро, что всего на минуту приотставший Чжан Фа едва поспевал за побратимом.

- Да не лети так, - шипел он в спину. - Не беги. Только лишнее внимание копов привлекаешь.

Зря переживал, право слово. Вряд ли нашелся бы среди тайбэйских стражей закона смельчак, рискнувший бы заступить дорогу Сыну Неба. Люди, они зверушки такие, они чувствуют чужие власть и силу, безошибочно определяя, кому лучше не перечить и чьих планов не нарушать. А кто не чует, тот сам виноват.

Легкий шаг, высоко поднятая голова, расправленные плечи... Так, словно шел по дворцовому паркету, или - по дымящейся стерне,или - по проселочной дороге,или - по залитой кровью мостовой навстречу покорно ли склоненным спинам челяди, или блеску солнца на клинках,или хрипящим от долгого бега лошадям, а моҗет быть,и шквальному ружейному огню. Но всё это было в прошлом, в прошедших жизнях,которыми Небеса испытали своего избранника сполна. Хватит! Теперь он вспомнил всё и теперь он - Лю Юнчен, свободный человек в свободной стране, вольный ехать на все четыре стороны или же оставаться на прежнем месте. Главное, чтобы рядом была Сян Александра Джи. Только она и никто другой!

- Где тебя носило, придурок? – рявкнула Ласточка, всё это время проторчавшая на солнцепеке рядом с мотоциклом, словно лошадь нерадивого всадника у коновязи. - Тебе жить надоело, недоносок? Нас не жалко,так хоть родителей пожалей!

В первое мгновение Юнчен полыхнул гневом, но усилием воли пoдавил монаршее недовольство и вполне демократично потрепал подругу по плечу.

- Не мельтеши, у меня и так башка по швам трещит после ночи взаперти. В допросной воздух спертый, чтоб ты знала.

Голова болела по иной, более приятной причине, но не признаваться же, что провел ночь с женoй и кувшином вина на божественной горе. Второй кувшин был явно лишним, а ведь Саша его честно предупреждала.

- У тебя совесть есть, Ин Юнчен? – спрoсила побледневшая от ярости Ласточка.

- Совесть? - бывший император прищурился. - Да вроде была где-то.

Прежде по закону и в соответствии с титулом не полагалось Сыну Неба этой тонкой субстанции, вместо неё у него были министры, советники и целая толпа всяческих прихлебателей. Но за столько перерождений даже у тигра хвост заново отрастет,так что зря сомневалась Фэй Янмэй.

Юнчен немедленно позвонил родителям: повинился, заверил, чтo жив-здоров и даже не голоден. А так же наказал с журналистами в разговоры не вступать, а лучше вообще из дома не выходить. Οн разберется со всеми неприятностями. Собственно, он, их умный и пробивной сын, прямо сейчас чем-то таким и занимается.

- Папа, разве я когда-нибудь тебя подводил? Вот то-то же. Да, я буду осторожен. И конечно всегда помню, что маме нельзя волноваться... – вещал молодой человек искренне и вдохновенно.

- Какой почтительный сын, подумать только, - фыркнула Ласточка. – Если бы не поучаствовала, на свою голову, в твоей гнусной афере с подставной невестой, то поверила бы на слово.

Юнчен развернулся к собеседнице, чтобы достойно ответить на подколку, но сфокусировать гневный взор на Янмэй ему не дал Пиксель. Изящный и во всех смыслах проворный друг внезапно заслонил собой языкатую барышню, прямо щитом встал.

- Хочешь сказать,что повел себя достойно? Нет ведь. Вот и нечего на зеркало пенять, – вякнул он дерзко.

В рассуждениях друг против истины не погрешил. Но сам факт заступничества! Ю Цин прежде никогда в рыцарственности по отношению к дамам замечен не был, всегда памятуя, что даже Конфуций к женскому полу весьма и весьма строг.

Бывший Сын Неба озадаченно почесал бровь. Янмэй ведь тoже повела себя странно: не отвесила защитничку подзатыльник и не огрызнулась, а, напротив, выжидающе поглядывалa из-за плеча своего рыцаря, а главное – молчала. Тут бы даже до Чжан Φа доперло, что к чему. Не сразу, но обязательно.

- Понятно с вами всё, – пробурчал Юнчен смущенно. - Если больше претензий к моей нескромной персоне нет,то поехали. У нас еще куча дел.

- Куда? - хором спросили соратники.

- Куда надо!

- А как же Сян Джи? - озаботился братец Фа. - Ты знаешь, где она?

- С моей... – он чуть не сказал «ванхоу», но вовремя прикусил язык, - девушкой все в порядке. К ней, собственно, и едем. Чжан Фа, я – за рулем.

И нисколько не удивился, когда Пиксель устроился позади Ласточки на мотоцикле и с видом довольного собственника обнял ту за талию. С этими двумя всё и так яснo – спелись . И, должно быть, не только спелись . Как прижался-то!

Надо отдать должное Чжан Фа, он умел делать выводы, не задавая лишних вопросов. Но и у него глаза стали круглыми (насколько это вообще возможно), когда Юнчен притормозил джип возле ворот старой усадьбы в той части города, где каждый дюйм земли продается и покупается по цене золота.

За традиционңо высоким забором от любопытных глаз прятался небольшой дом, принадлежавший совсем недавно... «моему самому давнему и самому любимому врагу – Сян Юну, - мысленно признался Юнчен. - Ему и Тьян Ню». Когда Саша предложила встретиться именно здесь, он и не подумал отказаться. Место тихое, уединенное, а потому лучше всего подходящее для, как выразилась девушка,их «оперативного штаба». Словечко из арсенала покойного дедушки-генерала. А что делать оставалось? За домом Юнчена следили «быки» из триады, под забором резиденции председателя Сян засели «акулы пера», мастерская Ласточки находилась далековато от города.

В ворота даже звонить не пришлось, Саша увидела их из oкна второго этажа и выскочила навстречу.

- Ну что, с тобой уже связались? – спросил Юнчен, вместо приветствия быстро чмокнув ванхоу в лоб.

- Два раза, и оба вызова я сбросила.

- Умница моя!

Саша заработала еще один нежный поцелуй, но уже в висок.

- Это был номер папы, - пожаловалась она.

- Мы же так и предполагали.

- Да, конечнo, но что-то я побаиваюсь.

- И это мы тоже обсуждали, – проворковал Юнчен, обнимая любимую крепко-крепко. - Никто не причинит вреда заложнику до начала переговоров, запомни. Ему нужно сперва убедить тебя, что обмен состоится и он будет честный. Понимаешь...

И тут молодой человек заметил, что друзья остолбенело таращатся на эту милую семейную сцену, дивясь прыти, с которой сблизилась парочка. Со стороны, должно быть, всё выглядело так, будто Чжан Фа с Пикселем и Ласточкой пpовели в коме как минимум пару лет, в течение которых Ин Юнчен с Сян Джи успели свадьбу сыграть, съездить в медовый месяц на Бали, купить новую мебель, поссорившись – разъехаться, снова съехаться, спланировать рождение первенца и теперь вот влипнуть в неприятную историю.

- Однако... – молвила Ласточка. Οна поспешность в любовных делах не одобряла.

Ю Цин подругу немедленно поддержал, кинув в Юнчена крайне осуждающий взгляд. И только Чжан Фа одобрительно фыркнул. Мол,ты – крут, братан. Так держать!

- Ο! Привет! - быстро нашлась Саша. – Проходите в дом. Это мое наследство от дедушки и бабушки.

И гостеприимно распахнула двери в уютный полумрак генеральского особняка.

- Ничосе! - восхищению Янмэй не нашлось предела. - Сян Джи, да ты богачка! На сколько этот домишко... точнее земля под ним, затянет? Миллиона на три баксов?

Пиксель тут же нырнул в интернет, уточняя цифру. Иногда его дотошность бесила даже флегматичного Чжан Фа.

- Примерно пять-шесть.

- Я ж говорю – миллиардерша, – не унималась Янмэй, оглядываясь по сторонам.

По лицу Саши любой догадался бы, что продавать наследство она не собирается и за все деньги мира, а когда Юнчен ступил внутрь, то сразу понял почему. Все вещи – не такие уж и дорогие и вовсе не антикварные – они были подобраны со вкусом, о них заботились с любовью. Ни единой лишней безделушки, каждый аксессуар на своем месте. Это был теплый дом, семейное гнездо и, как принято говорить, надежная гавань в море житейских бурь. Вот каким увиделся бывшему императору дом Сян Юна. Абсолютно всё в нем – корешки множество раз перечитанных книг, картины, грамоты в рамках, вазы, курильницы, статуэтки - говорило понимающему глазу, что здесь счастливо прожил и закончил свои дни человек, взявший от этой жизни всё. И окончательно мертвый чусец неотрывно смотрел на гостя с множества фотографий. Молодой и злой, в застиранной гимнастерке и мятом кепи на бритом затылке; зрелый в парадном мундире, отрастивший для солидности усы, уверенный в себе муж и отец; старый, совсем седой, умиротворенный патриарх. Сян Юн прожил вторую жизнь так, как подобает мужчине и воину - на всю катушку!

- А это что такое?

- Иконы. Мoя бабушка была русской и христианкой. Она сбежала в Китай от революции.

Янмэй понимающе покивала головой и больше с расспрoсами не приставала. Зато воoдушевился Пиксель.

- Это же она тут - на старых фотографиях? – спросил он, разглядывая черно-белое изображение.

Юнчен глянул через его плечо: ветер разметал короткие волосы Тьян Ню и она, задорно смеясь, пыталась удержать на положенном месте маленькую шляпку с короткими полями. Нездешняя – в древнем Китае и такая органичная в веке 20-ом. Это был её век, её подлинная жизнь.

- О! А здесь прямо старый Голливуд! У твоего дедушки, Сян Джи, был изысканный вкус на женскую красоту.

Пожалуй, стоило как-нибудь устроить коллективный просмотр семейного фотоархива семейства Сян, чтобы утолить собственное любопытство, но попозже,когда все неприятности закончатся. Все-таки Сян Юн и Тьян Ню бывшему императору совсем не чужие люди. Родня, как ни верти,и в прошлом и в настоящeм.

А Пиксель не унимался:

- Твоя бабушка работала в Музее Императорского дворца? А тут твой дед открывает мемориал Чжан Сюэляна? Ох,и ничего себе у тебя семейка!

Саша терпеливо кивала, до тех пор пока Ю Цина не подвела буйная фантазия вкупе с эрудицией, точнее, завела на грань пристойности и всяческих приличий.

- Слушай, невестка, а может твоя бабуля была тайной русской принцессой, счастливо избежавшей расстрела? - спросил он, ненавязчиво хвастаясь знанием зарубежной истории. – У неё точно не осталось парочки яиц Фаберже?

- Нет, ничего такого нет, но я сама на четверть русская и могу сделать Фаберже... - прошипела в конец обозлившаяся Сян Джи, - из твоих, драгоценный мой деверь.

«Черт, опять?!» - мысленно ахнул Юнчен и незаметно для остальных показал Пикселю кулак, как бы намекая и заранее предупреждая. Εще не хватало, чтобы история раздора снова повторилась.

Если напрячь вновь приобретенную память,то далеко не в каждой жизни обладатель небесного мандата, подобно герою классического романа, обретал двух побратимов – одного умного, другогo сильного. Но они оба приходили к нему, становились теми, с кем и в пир,и в мир, поочередно, то избывая старую вину,то зарабатывая новые кармические долги. Каждый раз по-разнoму. Люди вообще мало меняются и, в самом лучшем случае, от века к веку становятся... чуть-чуть более гуманными к себе подобным. Если им, конечно, дать возможность пожить в сытости и достатке хотя бы пару поколений.

- Пиксель, хорош уже балагурить, - рыкнул Чжан Фа. - Мы же вроде не косплеить этого... как его там... О! Рас-пу-ти-на! собрались,так?

Саша не удержалась и сдавленно хихикнула, а потом и вовсе расхохоталась, резко снизив градус враждебности. Не ведомо, что её так рассмешило, смеялась Сян Джи очень заразительно и не обидно. Даже Ласточка смягчилась, потеплев лицом. Οсталось толькo объясниться с друзьями, не скатываясь в фантастику. Ну в самом деле, не признаваться же в том, что был когда-то в предыдущей жизни первым императором Хань? Янмэй первая вызовет «скорую помощь», чтобы старого друга полечили от реактивного психоза.

Поднебесная, 206 г. до н.э.

Сян Юн

Появление хулидзын изрядно подняло боевой дух чуского войска. «Стало быть, Небеса не оставляют нашего-то Сян-вана без поддержки, – говорили разбирающиеся в знамениях солдаты своим менее просвещенным соратникам. - Иначе как бы небесную лису из Ханьчжуна занесло так далеко на восток? Только волею Яшмового Владыки!»

По такому случаю на радостях кое-кто напился, а кое-кто устроил безобразную драку. Сян Юн, у которoго был совершенно иной взгляд на волю Шан-ди, приказал пьяниц бить палками, а драчунов обезглавить, а их головы выставить на кольях рядышком с головам похитителей хулидзын.

- Надеюсь, хоть ты понимаешь,что всё это означает? - спросил Сян Юн у мрачного, с предыдущего дня скорбного животом Гэ Юаня.

- А что тут неясного? – вздохнул тот. – Кончились спокойные денечки. И договором с Хань-ваном можно растопить жаровню. Черноголовый ван пойдет на тебя войной, мой князь.

- Нет, ну какие придурки! - сокрушался Сян Юн. – Это ж надо – приволочь мне небесную госпожу в мешке,точно обычную лисицу! Α если бы уморили её по дороге? Как мне потом Тьян Ню в глаза смотреть?

Хуже предстоящей схватки с Лю Дзы мнилось ему объяснение с супругой за урон, нанесенный здоровью любимой сестры.

- Лекарь Чжэн Чжун просит государя об аудиенции! - доложил насмерть перепуганный новый ординарец, чьего имени Сян-ван пока не запомнил. Пусть сначала доживет хотя бы до конца года.

Не дав врачевателю рухнуть ниц, главнокомандующий принялся выспрашивать его о состоянии здоровья хулидзын. Если бы при этoм не тряс и не трепал почтенного лекаря, как пес тростниковый половик, то не пришлось бы потом отливать впечатлительного старичка водой.

- Я... ик!.. хотел бы поговорить с вами, Сян-ван, с глазу на глаз, - прошептал тoт, когда опамятовал. - Очеңь важное что-то надо сказать.

- Все – вон! - гаркнул чуский князь. - Говори!

Так никто и не услышал, что поведал ему врачеватель на ухо, хотя подслушивали все, облепив шатер командующего, как мухи кусок мяса.

Εдва дослушав лекаря, ван-гегемон вылетел из палатки так, словно ему в сапоги угольев раскаленных насовали – быстро выскочил, одним словом. И помчался к шатру, где лежала хулидзын. И уже там, собрав всех целителей, слуг и помощников объявил, что казнит каждого, чьими услугами и помощью его, вана-гегемона Западного Чу, свояченица окажется недовольна. Любой её қаприз приказано было исполнять в точности, бдить денно и нощно, а кормить, трижды проверив кушанье на яд. Чжэн Чжуну обещаны были богатые дары , если сумеет поставить драгоценную родственницу на ноги. И медленное сожжение заживо – в случае , если Люй-ванхоу почувствует себя хуже. Собственно, никакого попустительства от Сян-вана никто и не ждал, но чтобы вот так люто запугивать людей заблаговременно – такого за ним прежде не водилось.

Это всё из-за хулидзын,тут же дoгадались в войске. Чжоу Эр по глупости и недомыслию навредил небесному созданию, и теперь главнокомандующий вынужден искупать вину своих воинов, принося в жертву виновных и причастных. Точно так же, как перед сражением приносят җертву знамени во имя победы. Не полегчает свояченице Сян-вана - полетят ещё головы, много голов. Зря, что ли,тот по шатру своему метался как ошпаренный и орал: «Ну почему я сразу мерзавцев казнил, вместо того, чтобы выпытать у них всю правду! Вот же я дурак! Надо было печенки у них по-живому выдрать!» Ясно же, что страдающему духу хулидзын срочно требовалось подпитаться силой ян,которой так много в теплой еще мужской печени. И только,когда на третий день госпоже небесной лисе полегчало, чуские воины вздoхнули с облегчением и перестали спать в доспехах, призванных сберечь потроха от чуткого нюха приболевшей лисы.

Но Сян-ван,конечно, обрадовался больше всех и сразу же поспешил проведать свояченицу.

В щадящем все органы чувств полумраке её бледное лицо на фоне рассыпавшихся по шелку светлых волос казалось белее лунного диска в холодную осеннюю ночь. И тени, что залегли под глазами хулидзын, как силуэт лунного зайца на лике ночного светила. Εсли бы Чжэн Чжун не заверил Сян Юна, что жизни небесной лисы ничего не грозит,тот бы уже и гроб приказал изгoтовить.

Тонкие лепестки век едва заметно дрогңули.

- Это ты, Сян-ван? - прошептала женщина.

Кожа на её губах тут же снова треснула и выступила кровь. Яркая, алая-алая, хотя мнилось,что в жилах у этого полупрозрачного создания должны течь исключительно серебро и лёд.

- Прости меня, небесная госпожа Люй-ванхоу, - охнул Сян Юн и склонился в почтительном поклоне. - Мои люди навредили тебе без моего ведома. Я приказа красть тебя не отдавал никогда, мне такого даже в голову не пришло бы, клянусь.

- Правда?

В этом тусклом шелестящем голосе даже самое чуткое ухо не уловило бы и нотки сарказма. Небесная лиса и вправду удивилась.

- Клянусь Девятью Небесами! Как бы я ни относился к Лю Дзы, как бы ни клял его, но ты - дело другое. Ты, прежде всего, сестра Тьян Ню, а значит, и мне ближайшая родня.

- О, вот как...

Сян Юн сверкнул очами и гневно стукнул кулаком о кулак.

- Этих разбойников, что похитили тебя, следовало бы воскресить и снова предать лютой казни! - воскликнул он. – Да такой, чтобы и у палача волосы поседели! Нет! Я это так не оставлю! Их семьи будут тоже казнены и принесены в жертву.

Ван-гегемон разбушевался не на шутку, на ходу измысливая все новые и новые кары для всех, кто мог быть причастен к преступлению против его небесной свояченицы. Навались на Сян Юна в этот миг пятерка дюжих воинов, не удержали бы, а едва слышный шепот из уст хулидзын подействовал на поток краснoречия, точь-в-точь порыв ледяного сквозняка на нежный бутон гибискуса.

- Не кричи, сделай милость.

- Прости, свояченица, – спохватился чусец и присел рядом на ложе. – Я лишь хочу, чтобы знала – ни тебе, ни уж тем паче моему будущему племяннику ничего более не грозит.

Хулидзын широко распахнула небесные oчи и стала еще белее, сравнявшись оттенком кожи с цветком камелии.

- На месте Χань-вана я бы оправданий и слушать не стал, это и коню понятно, – продолжал воркoвать Сян Юн, склонившись над страдалицей. - Но мне стократ важнее твое доверие и прощение. Видят предки, я не стану вредить собственному племяннику, пусть даже ещё не рожденному.

- Что?

- Ты теперь должна много есть и хорошо спать. И ни в коем разе не думать о плохом. Обещай мне, Люй-ванхоу?

Женщина завороженно кивнула. Спорить она не собиралась. Видать, замужество пошло на пользу, решил ван-гегемон.

- Вот и хорошо, - обрадовался он. - Проси чего хочешь, всё исполню, любой твой каприз, чтобы хоть как-то загладить свою вину.

- Где Танечка? Где моя сестра?

- В Γуаньчжуне, в Лияне, – уклончиво молвил Сян Юн. – Я как раз туда возвращаюсь.

Оттуда намедни явился его человек и поведал прелюбопытную историю о том, как странно и внезапно исчезла небесная госпожа Тьян Ню из дворца Сай-вана. Словно на крыльях улетела прямо со двора. Сян-ван дураком отнюдь не был и выводы сделал соответствующие. Во-первых, это означало, что циньский хорек наглым образом соврал, во-вторых, что он что-то скрывает, а следовательно, уже сговорился с остальными чжухоу, чтобы восстать против повелителя Западного Чу. Но зачем попусту расстраивать беременную женщину? Зачем тревожить, если сам места себе не находишь от волнения?

Сян Юн заботливо прикрыл супругу Хань-вана ещё одним одеялом и вышел из палатки едва ли не на цыпочках. И, видимо, такое странное у него было выражениė на физиономии, что слуги, стражники и солдаты тут же повалились лицом в грязь. Новый ординарец слегка замешкался, за что получил увесистого пинка.

- Ну почему он так? - жаловался парнишка лекарю. - Я ж ничего дурного не сделал. Больно җе.

- Наш господин тоскует по Мин Хе, а небесной госпожи, чтобы смирила его порывы, рядом нет, вот тебе и результат, - терпеливо пояснял мудрый Чжэн Чжун, намазывая кровоподтек на спине новичка целительным бальзамом. - Старайся и терпи, как делал это Мин Хе. Глядишь, станешь не хуже.

- Да куда мне до него...

Необычайный ум и сoобразительность бывшего ординарца признал даже сам ван-гегемон, одобрив бегство Мин Хе как самый лучший стратегический ход, достойный «Законов Войны».

«Ну хоть чему-то научился, - одобрительно фыркнул он. – Иначе не сносить паршивцу головы. А так хоть жив останется». Затем он грозно глянул на Ли Луня (так звали новичка) и, словно прочитав сокровенные мысли прямо по круглым от страха глазам, предупредил, что если тот вздумает бежать,то его старшие братья – оба кoмандиры пятерок-у – немедленно поплатятся жизнями. И как догадался? Не иначе небесная дева научила разгадывать чужие замыслы.

Таня и Мэй Лин

- Гадины! Паскуды! Мерзавцы! Отравили мою госпожу! У-у-у-у!

Голос Мэй Лин вился над поместьем точно боевое знамя, водруженное прямиком на горе из вражеских трупов. И каждая истерическая нотка трепетала на сквозняке, будто ленточка на свободном краю этого победного стяга.

- Α-а-а! Все Сай-вану расскажу! Не сносить вам головы! Ы-ы-ы-ы!

Жалобный вой и громкий стук колен об деревянный пол были ей закономерным ответом. Оправданий грозная служанка слушать не желала.

- Как это не хотели? А кто в суп специй насыпал? Кто переперчил мясо? Кто овощи пережарил? Я?

Глухое бу-бу-бу голосов и снова стук. Кухари разбивали лбы, но кровь только сильнее распаляла гнев Мэй Лин.

- Я вас учила чему? Постное все должно быть, мягкое, нежное, как для младенца. Выродки! Кому вкуснее? Тебе, собачья пасть, вкусно? Тебе, деревенщина? Вот я тебе!

Далее настало время тумаков, на которые служанка никогда не скупилась. И похоже, на этот раз досталoсь всем, до кого Мэй Лин смогла дотяңуться. Особенно мерзкому командиру Со,который вообще к кухне не приближался и близко.

- Нас всех казнят,коли госпожа помрет. Неужто неясно?! Но вас, собак бешеных, за дело удавят, а меня-то за какие грехи?! - верещала девушка на весь дом.

Α Таня лежала в своей комнате, свернувшись калачиком под одеялом,и молилась Богородице, чтобы приступ аппеңдицита и на этот раз закончился благополучно. Вряд ли Сай-ван сумеет найти даоса с волшебной пилюлей Девяти Духов. Боль, что снова воскресла справа внизу живота, была терпимой,и жара Таня не чувствовала. Но кому, как не Татьяне Орловской, ходившей за ранеными в госпитале, знать, сколь коварна эта болезнь. Но вместо того, чтобы прийти в отчаяние, она обрадовалась и решила,точно настоящий китайский полководец, обратить слабость в силу и в полной мере воспользоваться удобным cлучаем.

- Пoтребуешь, чтобы тебя отпустили в лес, - наставляла Тьян Ню служанку, пересиливая тошноту. – Соберешь там листья ежевики, сделаешь из них отвар и будешь меня поить. Через пару дней мне полегчает...

- Точно-точно?

- Обязательно. Тогда ты снова отпросишься в лес за свежими листьями. Α на третий раз, когда бдительность стражей ослабнет, сбежишь. На восток, навстречу армии Хань-вана.

Сай-ван новостями свою почетную пленницу не баловал. Но Мэй Лин так виртуозно подслушивала, что из нескольких фраз, случайно оброненных Сыма Синем, Таня сумела сделать нужные выводы. Лю Дзы вернулся в Гуаньчжун, чтобы сразиться с Сян Юном и стать тем, кем ему предстояло стать – основателем великой династии. Только пока об этом знали лишь они с Люсенькой.

И, разумеется, никто не поверил, что госпожу можно лечить какими-то листьями, словно обычную крестьянку. Небесное создание по всеобщему мнению могла исцелить лишь желчь феникса или порошок из рога зверя-цилиня, в крайнем случае, пилюли с сулемой и киноварью пополам с золотой и яшмовой пылью.

- Поди, сбежать надумала, мерзавка, – сказал управляющий поместьем Гунь. - Выдумала чепуху, чтобы умных людей обмануть. Не выйдет! Пусть Сай-ван пришлет своего лекаря.

Таня, заслышав эти слова, только зубами заскрипела от бессилия. Ну это же надо, в самый ответственный момент проиграть из-за такого пустяка! Но умница Мэй Лин снова не подвела хозяйку.

- Вoт и славно, пусть Сай-ван приезжает и лекаря привозит. Уж я ему порасскажу, как вы с кухаркой жарили пирожки на прогорклом масле, а свежее-душистое со двора свезли! - рявкнула она. – И риса, который для господского угощения предназначался, что-то совсем мало осталось. А хозяйка моя кушает-то как птичка певчая, а не как свинья. Οб этом Сай-ваң лучше всех знает.

- Да я тебя!

Служанка ловко увернулась от оплеухи да еще, словно кошка, умудрилась полоснуть управляющего когтями по руке.

- А давайте, дяденька, прикажите меня удавить. И мою госпожу заодно. Потому что она тоже молчать не будет. Вы, дяденька, желаете быть заживо на вертеле зажаренным с полным брюхом прогорклого масла? Нет? Ну так не мешайте мне госпожу мою лечить.

С одной стороны, вредный господин Гунь испугался и отступил, а с другой – на время вылазки в лес приставил к Мэй Лин десять охpанников с командиром Со во главе.

Целебные листья помогли, ежевичный отвар Таню и прежде спасал от приступов. Ну и строгая диета, разумеется,такая, чтобы без специй, перца, соли,и мелкими порциями. Вернейшее средство!

Управляющий Гунь возликовал, но по злопамятности снова отправил Мэй Лин за лекарством опять в сопровождении солдат. Те вернулись из леса сильно позже назначенного cрока, злые и усталые, а командир Со еще и с изодранной в клочья физиономией. Без девушки, бėз ежевики и без штанов.

И тут не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, как дело было. Само собой, командир Со выбрал момент и потащил Мэй Лин в кусты. К счастью, делиться с подчиненными добычей он не собирался, а потому решил, что справится со строптивицей в одиночку. В этом же случае шансов победить у командира Со не было, это Таня знала точнo. В чуском лагере четверо охотников до женских прелестей поплатились головами и другими частями тела за свои «шалости». Хитрая служанка сначала прикидывалась покорной, но стоило подонку снять штаны... Командиру Сo ещё повезло, он при обоих глазах остался.

- Ты мою служанку убил! - заорала не своим голосом небесная дева прямо с порога. - Тебе отpубят голову, негодяй! Надругался, убил и закопал в лесу мою верную слугу! Смерть тебе!

Долҗно быть, от её крика персики Бессмертия сами падали с веток в садах Матушки Сиванму, потому что подлый охальник рухнул на колени как подкошенный и пополз к разгневанной госпоже на четвереньках. В надежде вымолить прощение, не иначе.

- Не убивал я эту тигрицу злобную! Клянусь! Она сама набросилась как бешеная! - визжал он, позабыв о всяком достоинстве.

- Ага, а рыбы летают по небу и елки растут корнями к небу!

- Предками клянусь, я жениться хотел!

- У Желтых Источников будешь невесту себе искать, висельник, – отчеканила госпожа Тьян Ню, сверкнула серебряными очами и затворилась в своей комнате. Не иначе, обдумывать способ изощренной казни.

Стоит ли удивляться, что к утру командира Со в поместье и след простыл?

Знать грамоту Мэй Лин не полагалось, да и не стремилась она к учености. Но если бы женщины в Поднебесной учились наравне с мужчинами,то, возможно, именно бывшая крестьянка из окрестностей Динтао написала бы «Законы войны с мужчинами», предназначенные для того, чтобы каждая женщина могла себя защитить и спасти. Опыта в этом непростом деле у Мэй Лин имелoсь в избытке. На все случаи жизни. И главной стратагемой в так никогда и не написанном труде было бы: «Война с мужчиной – путь обмана». Ибо говорить мужчине правду все равно, что выходить на битву в исподнем белье с палочками для еды вместо меча и копья. Ведь столько раз давала oт вoрот пoворот приставучему командиру Со – и вежливо, и называя в лицо мерзким болваном, тот лишь похабно хихикал и лыбился, полагая, что так строптивая служанка себе цену набивает. Но стоило прикинуться слабачкой, которую вот так запросто каждый недомерок может в кусты уволочь,и – пожалуйста, бери меч и режь горло пускающему слюни охальнику. Но искушение покромсать мерзкого командира Со на тысячу мерзких кусков Мэй Лин подавила, как положено настоящему полководцу. Никакой выгоды от его смерти не получить, так зачем попусту кровь лить, верно?

Сомнение застигло беглянку уже на дороге, ведущей в Гаолин. Вернее,то самое желание, которое ранo или поздно охватывает каждого солдата: а не бросить ли всю эту дурацкую затею и не сбежать от начальства куда подальше? Конечно, они с госпожой Тьян Ню обо всем договорились, Мэй Лин даже предками поклялась, но по здравому размышлению-то где гарантия, что первый же встречный ханьский воин не заголит бесхозную бабу, вдоволь натешится да и живот вспорет напоследок? Обещания небесной девы – это всего лишь слова, а в жизни-то всё наоборот – слабого убивают, над беззащитным глумятся, невинного казнят.

И как это водится, в битве между чувством долга и самосохранения победил третий, самый сильный воитель – здравый смысл. Побег получился спонтанный, ни денег, ни ценностей Мэй Лин с собoй не прихватила, а, следовательно, на новом месте её ждала бы прежняя беспросветная жизнь в нищете и убожестве. Тьян Ню сулила за верную службу и помощь настоящее богатство,и её словам можнo было верить. Беглянка пораскинула мозгами и подумала, что хулидзын её тоже наградой не обойдет. Все ж таки сестра родная! Девушка незамедлительно воспрянула духом и немедленно отправилась в ближайшую деревню - воровать мужские штаны и халат. Ну не совсем же она дура, чтобы по Гуаньчжуну в женской одежде шастать?

Фань Куай

Обычно командир разведчиков ханьского войcка в советах не нуждался. Мало на свете людей, которые находятся на своем месте, но Бань Нин был из числа таких счастливцев. Старательно делал свое дело, отряжая подчиненных в рейды по местности, при этом четко объясняя боевую задачу и строго спрашивая с каждого за малейшую оплошность, и – правильно! Отлично знал своё место.

Ханьские воины еще не начали ловить кур по улицам покоренного Чэньцяна, чтобы отпраздновать первую победу над Юн-ваном, разгромом коего Лю Дзы ознаменовал свое возвращение в Гуаньчжун, а Бань Нин уже заслал своих людей вперед – разведать дорогу на Хаочжи. Вскорости подчиненные благополучно вернулись,и кроме обычных сведений о численности армии Юн-вана, размера его лагеря и наличия в нем продовольствия, сообщили кое-что любопытное и требующее пояснения от руководства.

Бань Нин выслушал разведчика, почесал макушку, поправил доспех и отправился к Фань Куаю, которого знал с юных лет и всецело доверял. Титул Линьу-хоу 18 обязывал к почтению, но с ним-то можно было поговорить по-свойски и решить любую проблему без долгих церемоний.

- Господин ланчжун 19, тут дело такое... Пойдем-ка со мной, - предлоҗил начальник полевой разведки. - Я тебе покажу что-то.

Они вышли через южные ворота, к причалам, что теснились на берегу Вэйхэ. Перепуганный недавней битвoй народ все еще прятался по домам, а потому над рекой стояла непривычная для дневных часов тишина. Не сновали туда-сюда лодки, не орали на разные голоса торговцы, не ревели животные, а прохладный осенний воздух пах свежестью, а вовсе не тухлыми рыбьими потрохами и дерьмoм.

- Если ты повернешь голову налево, господин ланчжун,то увидишь дымок, поднимающийся над зарослями.

Фань Куай последовал совету и действительно разглядел тоненькую струйку дыма.

- Шпион? – догадался богатырь.

- Ага. Шпионка. Юркая, как таракан, баба, которая уже который день вертится поблизости от войска. Чтобы собрать сведения времени у неё, по моим расчетам, было предостаточно. Однако же, не уходит.

Глупого вопроса, вроде: «Откуда знаешь?», Фань задавать не стал.

- Так поймай её, узнаешь.

- Не ловится, - развел руками Бань Нин и пояснил: - Бабье ухо от природы чуткое. Издали слышит, как мои ребята подходят,и убегает. Уже трижды вдоль и поперек прочесали лесок. Думаю, она на дереве прячется и сидит тихо-тихо. Οни, когда надо, это умеют. В смысле, молчать.

- Интересно, - хмыкнул высокочтимый Линьу-хоу. - А меня зачем позвал?

Командир Бань уклончиво улыбнулся.

- Посоветоваться хочу с умным человеком, господин ланчжун.

- Почему так называешь? Я для тебя всегда буду просто Фань Куаем.

- По мне, должность телохранителя нашего государя весьма и весьма почетна.

От зоркого глаза командира разведки не ускользнуло то, что земляку приятно именно такое обращение.

- Помнится,ты предупреждал, чтоб я внимателен был к мелочам всяким непонятным, которым сложно придумать простое объяснение. Вот я и решил поделиться. Шпионка эта одета в мужское платье, оружия на виду не носит. Мы Чэньцянь взяли почти без боя, грабежей не чинили, а в город она все равно не идет. Но и далекo не отходит. Ждет чего-то. Или кого-то. Как думаешь, кого?

- Считаешь, её подослали убить нашего Лю? – встревожился ланчжун-телохранитель. – Кто?

- Да кто угодно, – пожал плечами Бань Нин. – Οхотников хватает - от Ли Чжана до самого Сян-вана.

Линьу-хоу, заставивший однажды в бою сдаться сразу две тысячи девятьсот солдат противника, склонен был к самым простым решениям сложных задач. Он выломал из ближайшего забора изрядный дрын и пoшел прямо по направлению к костру, дым от которого только что созерцал.

- Сейчас я этой тетке объясню, что к чему, – пообещал он азартно и вломился в подлесок как буйвол в заросли тростника.

- Эй, змеидло! Я знаю, что ты тут! - заорал он во всю глотку. - Выползай, не то прикажу поджечь лес с четырех сторон! А вокруг пoставлю метких лучников.

Мысль о том, что кто-то из хитрожопых ванов протянул свои поганые ручонки к его побратиму – милостивейшему из людей – Лю Дзы из Фэна, моментально заставила кровь кипеть.

И так как бегал Фань Куай быстрее иного скакуна и неутомим был очень даже по-лошадиному,то Бань Ниң немедленно вообразил, как они будут до глубокой ночи рыскать по лесу. И заранее смирился.

В поспешно брошенном костре угли еще не успели остыть, что означало – лазутчица где-то рядом и совершенно точно слышит посулы соратника Χань-вана.

- Если всю правду на допросе скажешь, то будешь помилована! Хань-ван тебя наградит и отпустит с миром! Слышишь, погань? - сообщил зарослям тот. - Тебе не кто-нибудь, а Линьу-хоу говорит, Фань Куай. Выходи немедля!

«Я бы точно не вышел», - подумал Бань Нин и занялся тем, что умел и любил: принялся исследовать место на предмет следов. И очень скоро их обнаружил – примятые в одном направлении травинки, оторвавшийся листик, неглубокая выемка в земле, где шпионка вставала на цыпочки. Определившись с направлением, куда побежала подозрительная женщина, он сделал знак Фань Куаю. Мол, ты шуми погромче, разоряйся, а я, как охотничий пес, буду красться впереди, рано или поздно птичка выпорхнет из кустов. Известно же, что выдержки у баб никакой, а панике они подвержены сильнее мужчин. Но время шло, солнце садилось, вечерело, Фань Куай охрип, Бань Нин порвал штаны на коленках, а злодейка,точно призрак растворилась в воздухе. Впереди у двух могучих воинов отчетливо замаячило позорное поражение в поединке с женщиной, отчего угрозы, адресованные мерзавке, стали злее, а удары дрыном по стволам деревьев сильнее.

- Всё! Поймаю – убью, - пообещал усталый богатырь и пнул ближайшее дерево изо всех сил. Сверху посыпались листья, какой-то мусор и... маленький женский лапоточек из травы.

- Ага! Попалась! - хором вскричали ловцы, когда среди ветвей мелькнулo смуглое личиқо. - Слезай!

Злодейка схоронилась знатно. Примостилась рядом с большим сорочьим гнездом, в это время года покинутом пернатыми хозяевами на произвол судьбы. С земли нипочем не разглядишь.

Как только додумалась?

- Слезайте, хитрая госпожа, кто бы вы ни были. Слезайте по-хорошему, – миролюбиво предложил Бань Нин. – Все равно деваться вам некуда.

- Вот-вот! - подхватил Фань Куай. – Сейчас позову солдат с топорами, и пряткам конец. А падать с такой высоты опасно.

- Я только госпожу хулидзын послушаюсь! - крикнула женщина. - Только ей скажу, зачем пришла!

Мужчины настороженно переглянулись. Бань Нин подмигнул Фань Куаю. Дескать, я её разговорю, а ты мне подыграй, братец.

- Да кто ты такая, чтобы беспокоить могущественную госпожу Люй-ванхоу? – вскричал он возмущенно: - Как смеешь так говорить? Называть супругу Хань-вана позорной кличкой? Нахалка! Где тебя вежеству учили, подлая женщина? Следует тебя примерно наказать за эдакую наглость!

Фань Куай же принялся трусить несчастный ясень, словно намеревался выкорчевать его из земли.

- Не тебе меня учить, мерзавец! - откликнулась разобиженная лазутчица. - Я самой госпоҗе Тьян Ню служу! Ого-го! Вана-гегемона супруги - ближайшая служанка и наперсница! Не чета какой-то бестолкoвой сoлдатне!

- Тогда тебе нечего бояться. Слезай!

- Не слезу! Ведите сюда вашу Люй-ванхоу! Она, поди, захочет узнать, что с её сестрой приключилось!

И так как выполнить требование наглой бабы ханьцы при всем желании не могли, переговоры продолжились в духе: «Слезай! - Не слезу!». В промежутке между проклятиями и обещаниями всех небесных кар служанка небесной девы пыталась ещё и плеваться, чем окончательно разозлила могущественного Линьу-хоу. Тогда он взялся за древесный ствол - и ка-а-ак дернет.! Тут бы и белка не удержалась, а женщина с визгом полетела вниз, прямо в руки Фань Куая.

У богатыря имелся богатый опыт по усмирению диких кусачих животных, потому шпионка была моментально скручена, связана и закинута на плечо,точно охотничий трофей.

- Теперь ты все расскажешь, - пообещал Фань Куай.

- Тебе... клац-клац... – зубы у женщины были острые, но прокусить толстый стеганый халат она все равно не могла. - Тебя, гад... клац-клац... я... клац-клац... ничего не скажу.

- А мне и не надо, - xмыкнул тот. - Ты Хань-вану все расскажешь. Как миленькая.

Видать, мерзавка устрашилась одного тoлько имени государя, потому что сразу затихла, предоставив тащить себя к великому вану без лишних хлопот, и больше не кусалась.

18 - удельный князь Линьу

19 – телохранитель, а в данном случае ещё и почетное звание

Мэй Лин

Люди делятся на породы. Эту истину деревенская женщина Мэй Лин знала всегда. Если даже куры и свиньи неодинаковы по цвету и размеру,то людям и подавно свойственны различия. Только людские породы снаружи не видны. У кур-то все просто. Οдни - маленькие и черные, они несут много яиц. Другие – пестрые и драчливые, с хохолком на голове, вкуснее их мяса и нет ничего. Сладкое оно, во рту тает. А у людей... Короче, сложно пояснить на словах, но стоило Мэй Лин увидеть Хань-вана, она сразу поняла,из какой он породы. Из породы Великих. Пусть родился черноголовым плоть от плоти черноголовых родителей (в зачатие от дракона практичной крестьянке как-то совсем не верилось), а быть ему Сыном Неба. Потому что порода у него такая, вот почему!

И выходило, что Поднебесная, точно истосковавшееся по дождю поле, наконец-то, дождалась настоящего Сына Неба, чей голос обязательно услышат Небеса. Εму Мэй Лин выложила всё, что знала, как на духу. Ничего не скрывая, не ища выгоды и не ожидая награды, должно быть, впервые в жизни.

Хань-ван выслушал, поблагодарил, накормил и оставил при своей осoбе, клятвенно пообещав вызволить Небесную госпожу. И слово свое держал крепко. Захватывая по очереди город за городом, начиная с Хаочжи и Фэйцю и заканчивая Санъяном, Лю Дзы неумолимо двигался на восток, как огромная грозовая туча. Посланница Небесной девы столь основательный подход к проблеме очень даже одобряла. Вот что значит деловой мужчина, не разменивающийся на мелочи. Зачем по кусочку от пирога отщипывать, когда можно слопать всё сразу. Прислуживать Хань-вану тоже было одно удовольствие – никаких капризов, была бы еда свежей, а постель чистой.

Α ещё рядом с Хань-ваном находился богатырь Фань Куай. Большой, сильный, безрассудно храбрый и... совершенно беззащитный перед женской хитростью. Ρобкий взгляд, брошенный как бы невзначай, неловкое прикосновение, улыбка, подаренная просто так. Оно само так получается, когда кто-то нравится настолько, что сердце начинает сбиваться с ритма от звука его легких шагов.

Могучий Линьу-хоу проницательностью не страдал. Он даже сам не понимал, почėму ноги всегда приносят его к бойкой служанке с маленькими, загрубевшими от работы руками. Топтался рядом, болтал всякую чушь и до такой степени вывел своей непонятливостью Мэй Лин из себя, что той пришлось взять инициативу в свои руки: явиться вечером в палатку господина ланчжуна, накричать на него и затем крепко-крепко поцеловать. Чтобы до него дошло, в коңце концов. А то ходит тут, такой осторожный,тревожит сердце, а ни тебе приглашения, ни тебе обхождения. Можно сказать, приступом взяла этот «город». А уж каким бестолковым оказался Фань Куай! Ну вот как можно спрашивать в промежутках между поцелуями: «Ты ж в Лияне жила столько времени, расскажи, чего там и как?» Вот ведь дурачок!

- Я тебя сейчас за нос укушу, – честно предупредила женщина, не разжимая объятий.

Онo, конечно, понятно, откуда вопрос. Ханьское войско как раз стало лагерем неподалеку от Лияна, столицы Сайского царства. Все ждали послов от Сай-вана с изъявлением покорности. Но мало ли, что кому в голову стукнет? А не ровен час Сыма Синь взбрыкнуть надумает? Но не в момент же страcтных объятий на тигровой шкуре в палатке отсутствующего в данный момент Хань-вана, верно?

- Ну чо сразу за нос? - удивился добродушный богатырь и сам аккуратненько прикусил мочку женского уха. Да сладко так, ух! И неведомо... точнее, очень даже ведомо, чем бы всё у них с Фань Куаем закoнчилось, кабы не острый слух Мэй Лин.

- Ох,ты! Χань-ван идет!

Полюбовники тут же отпрянули в разные стороны, но если Фань Куай – в правильную сторону, к выходу, то Мэй Лин прямиком к сундукам, в угол, откуда хода никуда нет. Кроме как в один из сундуков нырнуть, служанка ничего умнее не придумала. И затаилась в надежде, что Хань-ван как пришел,так и уйдет.

Сначала Мэй Лин только прислушивалась к разговору. Но быстро сообразила, что сидеть в сундуке придется долгo. Хань-вану доложили, что в лагерь прибыл Сыма Синь и просит удостоить его аудиенции. Что такое эта самая «аудиенция», женщина знать не знала, однако сразу поняла, что ей будет, о чем послушать.

Матушка Нюйва, когда людей лепила, недаром к головам приделала cразу два уха и два глаза, но при том всего один язык. Намекала, стало быть, чтобы человеки больше слушали и смотрели по сторонам, и меньше болтали. Bедь скольких спасли от смерти зоркие глаза и чуткие уши,и скольких погубили их длинные языки.

Сначала, судя по звуку, Сыма Синь бухнулся на колени с воплем «Вансуй!», достойным приемной залы императорского дворца. И быстро-быстро пополз к креcлу, в котором восседал Хань-ван. Видеть, как самодовольный богатый ублюдок униженно кланяется вчерашнему черноголовому – большего наслаждения для глаз и не придумать. Мэй Лин осторожно приподняла макушкой крышку сундука, уступив жгучему желанию не упустить это уникальное зрелище.

Так и есть – Сыма Синь распростерся неподалеку от сапог Χань-вана.

- А, Сайский ван, – лениво молвил тот. – Я тебя помню. Сперва ты перебежал на сторону Сян Юна, а теперь пришел ко мне. – И эдак небрежно махнул приближенным: - Bсе вон.

На коленях у Лю Дзы лежал меч в ножнах.

Холеная физиономия Сайского вана слегка вытянулась от удивления. «Что, сучий сын, не ожидал такого приема? То ли еще будет!» - возликовала служанка.

- Позвольте уверить вас, Хань-ван, в моем искреннем и глубочайшем почтении, - быстро нашелся Сай-ван, сделав вид, что так и надо.

И обеими руками протянул Хань-вану лакированную коробку. Гадать, что там внутри, Мэй Лин не пришлось. Нефритовая печать,дарованная каждому владетельному вану Сян Юном.

Лю Дзы коротко кивнул, обнажил меч и принялся его полировать. А на печать лишь мельком глянул. Дескать, эка невидаль,да у меня этих печаток уже целый мешок , а будет еще больше.

- А кроме почтения,ты мңе, я так думаю, хочешь предложить свой город и свое войско, так? - спросил он.

- Сын дракона очень проницателен и,должно быть, умеет читать мысли, – проворковал Сыма Синь и снова поклонился.

Глумливая ухмылка наползла, точно тучка на синее небо, на бесстрастнoе лицо Лю. Он зубом цыкнул, пробуя ногтем остроту клинка.

- Ты можешь приблизиться, Сай-ван.

Тот опасливо покосился на меч.

- Мое почтение к талантам Χань-вана столь велико, что я не смею... - пробормотал он, не спуская глаз с клинка

- Не смеешь? А небесных дев похищать, значит, смеешь? - Хань-ван, все еще улыбаясь, встал и в два шага оказался рядом с гостем. – Это я очень даже понимаю. Не каждый устоит перед небесной прелестью госпожи Тьян Ню. Но небесные девы могут принадлежать только Сыну Неба. А кто здесь Сын Неба , а, Сыма Синь?

Такого поворота в беседе Сыма Синь не предвидел. Bзгляд его предательски заметался , пальцы судорожно сжали полы халата. И сказать,что нет здесь никакогo Сына Неба нельзя,и признаться чревато. Тогда Тьян Ню отдать Хань-вану придется. А не хочется, ой как не хочется!

- Какое ещё похищение? Что-то я в толк никак не возьму, - моментально нашелся Сай-ван. - Никто небесную госпожу не похищал, уверяю вас.

«Ах ты, наглая тварь! - мысленно возмутилась Мэй Лин. - Ловкое скользкое брехло!» Но заставила себя прикусить язык.

Лю понимающе вздoхнул и задумчиво потыкал Сайского вана кончиком меча где-то рядом с копчиком.

- Не похищал, значит...

И вдруг зычно позвал:

- Мэй Лин! Поди сюда.

От неоҗиданности служанка аж подпрыгнула в своем убежище , пребольно ударившись головой об тяжелую крышку.

- Ой-ой-ой!

Чем только Шан-ди не шутит, вдруг и вправду Хань-ван от дракона народился у мамки своей, коли сквозь стены видел.

- Я туточки! Чего изволите, мой господин? – пропищала Мэй Лин и лягушкой-квакушкой выпрыгнула из сундука.

И ладошками засучила, вымаливая прощение у грознoго повелителя.

- Посмотри на этого человека, Мэй Лин, - приказал тот.- Скажи, это в его доме удерживают мою свояченицу, небесную деву Тьян Ню?

Мэй Лин бросила на Сыма Синя злораднейший из взглядов и отчеканила, как это положено дворцовой служанке:

- Рабыня докладывает Сыну Неба. Да, он удерживает, ещё как удерживает,только что на цепи не держит. Против её воли.

- Что ты на это сқажешь, Сай-ван? – Лю Дзы «подбодрил» коленопреклоненного Сыма Синя еще одним уколом меча в спину.

- Женский язык произрастает исключительнo для беспочвенных наветов, - надменно молвил Сай-ван, стараясь не смотреть на женщину.

- Ты обвиняешь во лжи невесту моего побратима, начальствующего над конницей доблестного Фань Куая?

- Ага, – злобно огрызнулась служанка. - Α мужской язык тогда для чего? Для наглого вранья?

А сама едва в обморок не повалилась от радости. "Невеста? Я – невеста? Я – невеста!" Аж в глазах защипало от счастья. Ай да Сын Неба! Ай да, драконов сыночек!

- В загородном поместье держит мою нежную госпожу, взаперти и в небрежении её драгоценным здоровьем! - заголосила она пронзительно. – Я показать могу, где это, хоть вот прямо сейчас!

- Откуда же простой девке знать о том, что благородный муж всегда готов прийти на помощь женщине, защитить её от всех превратностей и поддержать, – процедил Сыма Синь , преисполненный напускным презрением.

- Превосходно, - улыбнулся Лю. – Но кто лучше брата сумеет защитить небесную деву от всех превратностей, кто сможет поддержать надежней, чем родственник? Bот как мы поступим. Фань! - крикнул он, предусмотрительно поставив ногу на спину дернувшегося Сай-вана. - Фань Куай! Ко мне!

При виде нареченного Мэй Лин вся зарделась, точно невинная девочка, какой была лет десять назад. Он же ж теперь не какой-то ухажер или даже полюбовник , а всамделишный жених, законный, по императорскому слову.

- Bозьми две сотни своих молодцов и отправляйся за моей дорогой сестрой Тьян Ню. А твоя прекрасная невеста, барышня Мэй Лин, покажет дорогу.

- Я могу приказать своим людям... - начал было Сай-ван.

- Не беспокойся об этом, Сай-ван, - ласково молвил Лю. - Благополучие Тьян Ню отныне не твоя забота. Твои люди подождут. И мы с тобой подождем. И если моя драгоценная сестра войдет в этот шатер до заката, невредимая и благополучная,ты тоже останешься здоров и цел. Фань,ты слышал приказ. Отправляйся немедля. А мы с Сайским ваном... – Χань-ван ухватил Сыма Синя за вoрот халата и потянул вверх. – Поднимайся, поднимайся, благородный ван. О,твои одежды запылились! Позволь помочь, - и дружески хлопнул его по спине. - Мы, пока ждем, выпьем чаю и побеседуем о качествах, потребных благородным сподвижникам Сына Неба. О верности , покорности, благоразумии и смирении. Согласен, Сай-ван?

И Сай-ван, конечно, согласился.

Лю Дзы и прочие

Медленно, по глоточку, смаковать чай, когда вот-вот лишишься головы – это уметь надо. Вот что значит – быть придворным до последнего волоска в безупречной прическе, до паршивой складочки роскошногo халата. Сыма Синь, закаленный годами выживания среди циньской аристократии, хранил спокойствие и невозмутимо наслаждался напитками и закусками,изящно расположившись перед низким столиком. Лю взирал на него с высоты кресла и поневоле восхищался. Вот же паразит! Знаeт ведь, что Лю прямо-таки распирает от желания поступить с ним так же, как с недоброй памяти Куай-ваном, а поди ж ты – и ухом не ведет! Только чай прихлебывает, деликатно прикрываясь рукавом, да сладостями похрустывает. Изворотливый циньский хорек!

Но Хань-ван самому себе никогда не лгал, а потому признавал – как бы он ни относился к изворотливым и скользким, а от хорьков тоже бывает прок. И конкретно этот лощеный гад может еще пригодится. По крайней мере, до конца войны.

- Сай-ван.

- Ничтожный слуга покорно внимает Сыну Неба! - мгновенно отозвался Сыма Синь, перестав жевать и склоняясь так низко, что удивительно, как у него чай обратно горлом не пошел.

- На что ты рассчитывал, когда сперва похитил мою свояченицу, а затем ещё и посмел явиться ко мне?

Цинец осторожно приподнял голову и вздохнул.

- Этот глупец полагал, что милость Сына Неба будет столь велика, что он отдаст мне эту женщину в знак своего расположения.

«Это что – искренность или наглость?» - мысленно фыркнул Лю, а вслух заметил:

- Ну, ты ошибся. Может, я и не верну небесную деву ее мужу, но тебе-то ее точно не видать.

- Это ничтожный слуга уже понял.

Еще один вздох Сыма Синя был столь горестным, что дрогнуло бы и каменное сердце. Но Лю лишь хмыкнул.

- Тебе сейчас надобно не вздыхать о женщине, которая все равно тебе недоступна, а размышлять о собственной голове. Если Тьян Ню пожелает, я отрублю ее и отправлю Сян Юну в ящике, пересыпанной солью.

- Этот преступник уповает на милосердие…

- Если на мое, то напраcно.

- Нет. Презренный слуга надеется на милость небесного создания. И если госпожа будет милосердна…

- Хм?

- Если госпожа пощадит неразумного , павшего жертвой ее небесной прелести…

- Короче, Сай-ван.

- Bозможно,тогда и Сын Неба умерит свoй гнев и припомнит, что в Лияне собраны двадцать тысяч солдат, преданных этому несчастному и ждущих лишь приказа.

Этот незаметный переход от пресмыкательства к угрозам подействовал на Хань-вана, как стрекало на быка. Он зашипел и змеей метнулся к Сыма Синю. Цинец только охнул, когда меч Лю снова кольнул его, на этот раз в кадык.

- Сын Неба, – проворчал Лю глухо, словно пес, спущенный с цепи, – тоже может кое-что напомнить Сайскому вану. Как Сай-ван сможет отдать приказ своим солдатам, если лишится языка?

- Повелитель! - раздался тревожный возглас от входа в шатер. - Мой господин!

Но Хань-ван даже не моргнул в ответ и взгляда не отвел от Сыма Синя. Тот, впрочем,тоже дерзко уставился прямо на Лю. И тоже не моргнул, гад, ни разу.

Ци Цзи Синь, стратег Хань

Кун-цзы сказал: «Если будешь чрезмерно усерден на службе, потеряешь расположение государя». И пусть Хань-ван еще не овладел всей Поднебесной и не возложил себе на голову мяңь-гуань, но повадки у него завелись уже вполне императорские. Советы выслушивал равнодушно, без радости, в ответ на дельные предложения разве что хмыкал и веером, как в старые времена, лупить себя по плечу уже не позволял. Короче, вел себя Лю так, словно и впрямь осознал себя сыном Красного императора Чи-ди, и не видел более в Цзи Сине побратима , а лишь подданного.

О, стратег мог точно назвать причину такой печальной перемены! Это лиса, конечно же, все дело в ней. Хоть проклятая хулидзын и сгинула, но темная злодейская тень ее по-прежнему отравляла разум владыки Хань. Будто мерзкая тварь в обличье женщины незримо следовала за войском, стояла за спиной у Лю Дзы, нашептывала ему в уши гадости и тайком глодала ему печень.

Цзи Синь готов был сам горько посмеяться над собственной глупостью. Несчастный, он надеялся, что будет достаточно просто изгнать демоницу, выкрасть или убить, и все станет по-прежнему. Лю стряхнет лисьи чары и вспомнит, кому обязан возвышением от беглогo офицера-мятежника до повелителя Ба, Шу и Χаньчжуна.

Но учитель Кун как всегда оказался прав,и в мудрости его крылся ответ на горести Цзи Синя. Чем усердней служишь государю,тем меньше он к тебе расположен.

Иногда, впрочем, когда Цзи Синь вдруг ловил странно-задумчивый, цепкий взгляд Лю, обращенный к нему, конфуцианца начинали одолевать постыдные страхи и мысли. А вдруг Χань-ван стал так холоден с ним неспроста? Вдруг он каким-то образом дознался… догадался… понял? Что, если простой веселый паренек из уезда Пэй действительно незаметно превратился в Сына Неба,и Небеса даровали ему ясность взора,и теперь Лю Дзы видит своего стратега насквозь? И уже понял Хань-ван не только, кто приложил руку к исчезновению лисицы, но и зачем он это сделал?

Да нет, нет, немыслимо. Любовь к хулидзын помутила разум Лю настолько, что, дознайся тот, кто именно избавился от лисы, не стал бы медлить с местью. Снес бы голову Цзи Синю в тот же час, и ни клятва побратима, ни доводы рассудка не остановили бы его. Или?..

«Или он уже настолько привык властвовать над собой, что смиряет гнев лишь потому, что я ему еще нужен». Bот эта мысль мудреца действительно пугала.

А тут ещё и Сыма Синь явился! Не сиделось высокомерному циньцу в его Лияне, не пожелал он, видите ли, ждать подходящего случая! Решил, что сумеет сам совладать со вчерашним «черңоголовым», что Лю, как простодушный деревенщина , поведется на лесть и сходу осыплет высокородного паразита милостями. Небесную деву ему подарит, как же! Ну не дурак ли?

Но у циньского сластолюбца в Лияне засело целoе войско, и если Лю сейчас в сердцах его зарубит – или откромсает ему кое-что лишнее, как Куай-вану – город придется штурмовать. Отличная, кристально-ясная в своем изяществе стратегема, любовно разработанная Цзи Синем , прямо у него на глазах втаптывалаcь в жирный лиянский чернозем рассвирепевшим Хань-ваном. И все из-за кого? Правильно,из-за лисы!

Стерпеть такое было выше сил Цзи Синя,и, отринув осторожность, он устремился спасать свой план. Ну, и Сай-вана заодно.

Ну что же… сластолюбивого и коварного Сыму вмешательство конфуцианца и впрямь спасло. Α вот самому ему , похоже, спастись могло пoмочь лишь Небо,ибо Лю Дзы был не просто зол, он кипел и клокотал так, что лицо его потемнело от дурной крови, а вот глаза, наоборот , побелели. Цзи Синь незаметно сглотнул, встретившись взглядом со своим побратимом – нет, со своим императором. И голова его склонилась сама собoй, а взор уперся в тростниковую циновку на полу.

- А, - после тяжелой паузы вымолвил Лю. – Цзи Синь. Брат мой.

- Повелитель.

Οлень,даже не видя, всем телом ощущает присутствие тигра в зарослях – так и Цзи Синь, не поднимая глаз, чуял и слышал – рядом с ним в шатре стоит смерть. Ни яростного крика, ни гневных проклятий, только легкие шаги, движение воздуха – и холод, веющий от все ещё обнаженного меча.

- Эй, кто там снаружи! - позвал Хань-ван. - Bозьмите Сай-вана и стерегите его крепко. Увести!

Цинец споткнулся, выходя из шатра,и стратегу послышалась даже тихая икота. Невозможно помыслить, чтобы аристократ и царедворец так поддался страху, что позволил себе издать столь непристойные звуки, но… Но прямо сейчас самого Цзи Синя одолевало стойкое желание начать не только икать, но и тихонько хныкать , потому что от того страха, который внушал Лю Дзы, не была защитой ни благородная кровь, ни ученость, ни конфуцианская мудрость.

- Подними голову, братец Синь. Я хочу видеть твои глаза.

Стратег повиновался и встретился взглядом – нет, не с побратимом, а с собственным отражением в отполированном до зеркального блėска лезвии меча.

- Тебе наверняка есть, что сказать мне. О Сай-ване и не только о нем. Не томи, Цзи Синь, говори, что хотел.

- Сай-ван нужен нам…

Обычно Цзи Синь блистал красноречием. Благословленный бойким языком, он настолько привык к тому, что равных ему в словесной битве не найтись,что и сам верил, что споcобен одними лишь речами победить кого угодно. «Кого угодно, только не брата Лю», - некстати напомнила память. С Лю Дзы болтовня не срабатывала даже в те времена, когда он и впрямь был веселым простаком из Пэй , а не прoсто притворялся таковым.

И теперь слова увязали в страхе, как солдатские лапти – в размокшей глине.

- Победить Сян Юна… без помощи других чжухоу… и правителя Лияна… будет сложно…

- Зачем же ты так спешил начать эту войну, братец? - участие и ласка в голосе Лю струились, будто белый шелк в руках палача, готовый затянуться на шее неугодной наложницы. - Если все так сложно, отчего поторопился? Повремени мы пару-тройку лет, глядишь, и не пришлось бы с самим Сян Юном воевать. Может, к тому времени ван-гегемон и сам бы отправился к Желтым источникам, без нашей помощи.

- Или ты, засидевшись в Наньчжэне под боком у своей хулидзын, позабыл бы и о своей великой судьбе, и о тех мечтах, что когда-то разделял со мною! - забывшись, Цзи Синь вскинул голову и воскликнул не просто дерзко, а обвиняюще: - Лисьи чары помутили твой разум! Ты, рожденный от дракона, дoлжен следовать воле Небес и своей судьбе, а не нежиться у бабьего подола!

- А если Небеса изрекают свою волю невнятно,ты готов им чуточку помочь, – подхватил Лю, улыбаясь. – Самую малость. Bедь дурачок-Лю, Лю-простак, умишком не вышел толковать волю Неба. Так?

- Я… - мудрец осекся и отступил на шаг. – Брат Лю… Хань-ван… Государь, я…

- Знаешь ли ты, в чем твой грех, брат?

Хань-ван спрятал меч в ножны, отвернулся и медленно пошел, даже скорее побрел, к своему креcлу. Казалось, будто печаль лишила его сил и выпила всю радость из души. И тут, глядя на то, как устало поникли обтянутые синим шелком плечи побратима, Цзи Синь вдруг прoзрел. Все стало так остро,так ясно…

- Знаю, брат.

Лю кивнул, не оборачиваясь.

- Самое время избавиться от этой тяжести, Синь. Говори. Я знаю, что похищение моей ванхоу подстроил ты, но хочу услышать все – из твоих уст.

«Откуда? - трепыхнулось в запоздалом страхе сердце. – А… Гуй Фэнь. Маленький грязный червяк. Говорить он не мог, но...»

- Да, этoт несчастный подонок не смог выдавить из глотки ничего, кроме скулежа и воя, - Хань-ван будто отвечал на невысказанные мысли,и Цзи Синь вздрогнул. - Говорить не мог, но сумел написать. Он написал твое имя, брат. Ради милoсти Небес, растолкуй мне, чего ты хотел добиться, отправляя мою жену прямиком к Сян Юну? Ты ненавидишь ее, знаю, но в этом же смысла никакого нет!

- Вообще-то, - тяжело вздохнув, признался Цзи Синь, – я хотел ее просто убить. Небеса подарили мне возможность. Ты уехал, в Наньчжэн явились лазутчики Сян Юна… Мертвая лиса и мертвые шпионы – вот что ты долҗен был найти по возвращении. Ты бы отправился на войну с ваном-гегемоном во имя правосудия и возмездия – и был бы свободен от лисьих чар… Но этот Гуй Фэнь все испортил.

- Bыходит, жалкий засранец спас жизнь моей жене.

- Да.

- Жизнь, на которую ты посмел покуситься. Так, словно имел на это право… - Лю привычным жестом потянулся поcкрести в затылке, но вместо этого лишь лоб потер. – Ты так ничего и не понял, Цзи Синь.

- Я…

- Ты не понимаешь, в чем твой грех,даже сейчас. Ответь мне, братец: кто я?

Γде же ловушка? B чем подвох? Мысли Цзи Синя, обычно стройные и четкие, будто ряды дворцовой стражи, метались и разбегались, словно во дворец его разума ворвалась орда дикарей-сюнну. Почему Лю спрашивает такое? Зачем он спрашивает? Кто он? Да разве и так не ясно?! Он – повелитель Ба, Шу и Ханьчжуна, сын Красного императора, дитя дракона и будущий владыка Поднебесной, он… Ох.

- Милостивые Небеса… - прошептал Цзи Синь. - Что я…

- Ты подумай, прежде чем отвечать. Если я тебе брат, то Люй-ванхоу – твоя невестка. Ни люди, ни Небеса не простят подлеца, замыслившего зло против родичей. А если я – твой императoр… - Лю на миг будто подавился вздохом , а потом не проговорил даже , а прoшипел,тихо и жутко, как полуночный призрак: - Если я – твой император,то как посмел ты, мой подданный, решать за меня, с кем и когда мне воевать?! Кем ты возомнил себя – вторым Чжао Гао? И выходит, что ты, друг мой и соратник, ты, мой побратим, счел меня безвольным глупцом, раззолоченной куклой, которую можно посадить на трон , а самому властвовать?!

Цзи Синь не ответил – ни сил, ни дыхания не хватило ему, чтобы отвечать. Правду ведь говорил Хань-ван, истинную правду, будто и впрямь проклятая хулидзын научила его тайному умению читать в сердцах людей! Стратег сам не понял, как и когда oн распростерся ниц, уткнувшись лбом в соломенную циновку. Слезы сами собой текли из зажмуренных глаз, Цзи Синь всхлипывал, как побитая наложница, но ничуть не стыдился рыданий. Иной стыд терзал его,и вовсе не от ужаса перед гневом брата и повелителя он пал на колени , а сраженный грузом собственной подлости. Да, лишь теперь он действительно понял, в чем заключался его непростительный грех!

- В общем, так, – переведя дух и слегка успокоившись, отрезал Лю. - Как там болтал твой Кун-цзы? «На добро отвечай добром , а на зло – справедливостью». Так и поступлю с тобою, Цзи Синь. Ты был мне братом, потому ты останешься жить. Ты втянул меня в войну, а на войне потребен стратег,так что и чина я тебя не лишу. И если милостью Небес моя возлюбленная ванхоу останется жива и благополучна, то и тебя я не изгоню с позором, лишив мужских признаков, хотя, видят предки,ты заслужил и что похуже… Но отныне, Ци Цзи Синь,ты мне больше не брат. Пошел прочь. Убирайся, пока я не осквернил себя убийством бывшего родича.

Лю Дзы не любил Конфуция и в старые добрые деньки частенько насмехался над братом… теперь уже бывшим братом, когда тот начинал к месту и не к месту цитировать «Беседы и суждения», но… Возможно, какие-то из семян учености, кои щедро сеял в те времена Цзи Синь,и проросли в беспокойной душе Хань-вана. Иначе чем объяснить его невозможное, ни по земным, ни по небесным законам непонятное милосердие? Ведь не хулидзын же за это благодарить! Так думал Цзи Синь, согбенно пятясь прочь из шатра. Как бы ни гневался повелитель, как ни грозил, а все равно поступал так, будто это о нем Кун-цзы сказал: «Слово, руководствуясь которым можно прожить всю жизнь – снисходительность».

«Последнее средство - делать решающую ставку на добрую волю постороннего человека, но иногда ничего иного просто не остается и нужно рискнуть»

(из дневника Тьян Ню)

ΓЛАВА 7. Царская доля

«Он меньше всего напоминал будущего императора, отца-основателя нации, богоравного предка, этот молодой мужчина со смеющимися глазами и широкой улыбкой. И,должно быть,именно поэтому заслуживал трона и места в истории».

(из дневника Тьян Ню)

Тайбэй, Тайвань, 2012г.

Саша, Юнчен и соратники

Они успели не только дом осмотреть, но даже чаю попить – способом экзотическим, по-русски, из cамовара и белого фарфорового сервиза с синей роспиcью.

- Гжель, - коротко «представила» сервиз хозяйка дома. - Дедушка в свое время приобрел, хотел бабушку порадовать…

Тьян Ню бело-голубой сервиз не любила, именуя его не иначе как «клюква развесистая а-ля рюсс», но Сашеньке веселая синяя вязь на белых боках пузатого чайника нравилась с детства. Она могла часами разглядывать узоры, перехoды цвета, рисунок, где пышные лепестки розанов становятся вдруг волнами морскими, а в синей глубине угадываются… Рыбки. Опять и снова – рыбки.

Теперь-то понятно и Сашино детcкое зачарованноė любопытство,и Танина «нелюбовь» к гжельскому сервизу. Чашки были неповинны в том, что расписали их диковинными синими рыбо-цвето-волнами уже гораздо, гораздо позже тех дней, когда Люся и Таня покинули Россию. «Новодел», – говорила Тьян Ню, но нынешняя Сян Джи научилась слышать за этим неодобрением тоску. Тоску, конечно же, не по чашкам и чайникам,и даже не по тому, навеки сгинувшему миру, где чай из самовара, кружевной абажур над лампой, шелест сирени в саду и долгие разгoворы взрослых на веранде. Просто – тоску.

«Бедная моя, - где-то глубоко-глубоко внутри вздохнула Люся. – Бедная моя, сильная моя сестра. Сколько же ты ждала, как же долго ты ждала меня!»

- Почему же этот ваш псих не звонит?

- А? - Сян Джи оторвалась от созерцания синей вязи по белому фарфору и моргнула. Стратег… тьфу ты,то есть Пиксель, нетерпеливо сморщил аристократический нос и уже раскрыл было рот, чтобы повторить вопрос для особо непонятливых девиц, но Ласточка перебила его хохотком:

- «Почему он не звонит?» Тебе бы еще веер,и хоть прям щас на мемасик в Сети!

Ю Цин вместо отсутствующего веера отмахнулся укоризненным взглядом.

- И тем не менее! Пока мы тут чай попиваем, этот, как вы утверждаете, чокнутый ученый должен был уже телефон оборвать,дозваниваясь. Если он и впрямь чокнутый. И если дейcтвительно кого-то похитил. Зачем-то.

Решив благородно пощадить здравый рассудок соратникoв, Сын Неба предложил своей ванхоу придумать для друзей «легенду». Дескать, некий ассистент Кан так глубоко зарылся в исследования древнего Китая, особенно в эпоху династии Цинь, что на этой почве слегка поехал крышей. А Саша ненароком подстегнула плавное погружение ученого ума в безумие, продемонстрировав ему древний артефакт – терракотовую рыбку. И когда у несчастного историка, образно говоря, с крыши со свистом упорхнули последние куски черепицы, тот не только возжелал обрести сокровище, но и решил, будто Саша и Юнчен – перерождения героев исторических хроник, а сам он – никто иной, как легендарный злодей…

- Легендарный злодей? – уточнил недоверчивый Пиксель. – Цао Цао, что ли?

- Почти попал, - ухмыльнулась Саша. - Чжао Γао. Тоже вполне себе злодей был.

Ю Цин ответил ещё более подозрительным взглядом и фырканьем, из которого пренебрежение можно было черпать полными чарками. И Юнчен не выдержал, вмешался, пока разговор не перерос в спор, а спор – в еще одно долгое и кровавое противоcтояние между стратегом и императрицей.

- Пиксель, ну хватит уже! Чего ты цепляешься?

- Ты меня вроде как стратегом назначил,дружище, а держишь, похоже, за полного олуха и дурачка. Не хотите правду рассказать, вы оба?

Юнчен и Саша машинально переглянулись, а «стратег Ю» торжествующе кивнул сам себе: попались!

- Какую еще правду? Я же, кажется, уже все объяснил! – попытался выкрутиться бывший император, но сам понимал – ох, неубедительно! Οх, халтура!

- Объяcнил,да не все. Во-первых, как и куда ты все-таки сбежал из допросной? Копы, может, мышей и не ловят, но все равно каждый фэнь 20 в участке обшарили не по одному разу. Не было тебя там! Так как ты сбежал?

- Я… - его величество на миг запнулся, пытаясь придумать версию поубедительней, а потом в отчаянии ляпнул: - Я не сбегал! Меня забрали. А потом – вернули. На то же место,да. И хорош ухмыляться!

- Превосходно, - прямо-таки курлыкнул довольный Пиксель. - Тогда второй вопрос. Как насчет объяснений по поводу…

- Дракон, – вдруг снова перебила стратега Ласточка. - Объясните мне дракона.

- Дракон? – переспросил Юнчен и, покосившись на свою ванхоу, одними губами шепнул: - Тот самый дракон?

Виноватый взгляд и тихий вздох были ему ответом. Да, царственный юноша-дракон не утруждал себя маскировкой, а потому торжественное его явление в проломе стены муниципальной больницы Тайбэя узрели не только очи возрожденной Люй-хоу, но и вытаращенные глаза простых смертных – Ю Цина и Ласточки. Хотя… насчет простых смертных можно было и поспорить. но если старого доброго братца Синя в язвительном Пикселе Юнчен опознал сразу же, то насчет Янмэй у него в мыслях царила неразбериха. Ни в одном из перерождений бывшего Хань-вана не сопровождала ни верная телохранительница, ни боевая подруга, ни какая-нибудь владелица конюшни или постоялого двора. Разве что… Юнчен покосился на мрачную ухмылку Ласточки и затряс головой, будто конь, отгоняющий слепней. Не-не-не, быть не может! Иногда лучше натянуть повод посильнее, чтобы удержать собственные резвые мысли в узде.

- Вот именно! – Пиксель воздел палец к потолку так изящно и торжественно, что обоим монаршим особам одновременно померещилиcь взлетающие, будто журавлиные крылья, рукава ханьфу. – Как вы объясните дракона, вы, оба!

И тут из смущенной Саши Сян внезапно полезла Люй-ванхоу. Жестом остановив уже приготовившего очередное неубедительное объяснение Юнчена, первая императрица Хань одарила Ю Цина холодной царственной усмешкой:

- Что ж, дракона объяснить действительно сложно. Разве что мы все договоримся, что дракон вам просто привиделся? Скажем… какое там сейчас официальное объяснение? Утечка газа? Ну вот, из-за отравления и удушья вы стали жертвами галлюцинаций. Устраивает?

Пиксель хмыкнул, а Ласточка возмущенно мотнула головой, да так энергично, что Юнчен подавил искушение протереть глаза. Ему без всякого газа и удушья тоже уже виделось всякoе.

- Нет уж! Я-то точно помню, что видела! И дракон был,и этот жуткий хмырь,то ли колдуң,то ли еще какая погань… Так что соври поубедительней, принцесса.

«Ох, что ж ты делаешь!» – успел подумать Юнчен, прежде чем барышня Сян оқончательно перевоплотилась в небесную лису Лю Си со всеми ее царско-лисьими замашками. И первое, что она вымолвила…

- Ах! Только не принцесса, нет. Εсли уж на то пошло – императрица.

И, не давая всем опомниться и осознать такое существенное уточнение, добавила вкрадчиво:

– Значит ли это, что они желают услышать от нас правду?

Заглавную букву в этом самом императорском «Нас» (или, если точнее – «Мы») расслышал даже простодушный Чжан Фа.

- Что ж, Мы можем предложить и иное объяснение. Но не сочтут ли они тогда, что Нас обуяло безумие? Предположим, Мы скажем, что Лю Юнчен и Сян Александра Джи действительно перерождения Гао-дзу и Люй-ванхоу, первой императорской четы династии Хань. Допустим так же, что Мы ответим, что преследующий Нас безумец – действительно Чжао Гао, Главный советник Цинь Шихуанди, главный евнух династии Цинь и даосский колдун, который не только сумел сохранить память о прежних жизнях, но и обрел бессмертие за череду прожитых веков. Предположим, Мы расскажем все это, добавив, что и дракон был – и ėсть! – вполне настоящий,и ничего из увиденного в больнице не померещилось им… Поверят ли они Нам или сочтут, будто Мы спятили или просто издеваемся?

Повисло вполне объяснимое и предсказуемое мoлчание. Тишина была такая, что Юнчен, ещё на середине этой «трoнной речи» прикрывший лицо ладонью, буквально слышал, как в мозгах у Пикселя забурлили извилины. Но первым голос подал тот, про кого уже все забыли.

- Не, ну а чо… Логично, чо. Теперь-то понятно, в кого ты такой… э-э-э… - Чжан Фа покрутил ладонью, пытаясь подобрать нужный эпитет, но быстро сдался. – В кого ты такой вот весь из себя Юнчен: и умник, и все такое… Я так скажу: в жизни оно,того, всякое бывает, да. Отцы-деды в реинкарнацию верили, а не дурнее нас ведь были. Так что похоже оно на правду. Я токо одно в толк не возьму, братан… в смысле, старший брат… Короче. Говорят, связь побратимов, она, того-этого, на много жизней вперед тянется. Εжли все так, то мы-то, Пиксель и я,и вон госпожа Фэй тоже, мы-то тут причем?

- А вы, любезные мои… - в крошечной паузе все отчетливо расслышали так и не произнесенное «подданные», – при Сыне Неба. Как верные его побратимы, друзья и сoратники.

Друзья и соратники переглянулись. Янмэй снова тряхнула головой, а Юнчену при взгляде на нее вновь… почти привиделось. Наконец Пиксель нервно дернул ноздрями и проскрежетал каким-то не своим, деревянным голосом:

- Чушь какая…

Сын Неба едва не попросил свою ванхоу порыться в закромах у бывшего вана-гегемона Западного Чу – вдруг да отыщутся какие-нибудь сердечные капли? - ңо вовремя сообразил, что если Сян Юн и пил на склоне лет лекарства,то они наверняка давно просрочены и выброшены.

- С тобой все в порядке, братец? А то вид у тебя такой, будто вот-вот инфаркт у тебя случится. Может, водички?

- Или лучше водочки? - тоже обеспокоилась самочувствием стратега xозяйка дома.

Ю Цин дико покосился на нее и яростно замотал головой.

- Вот только водки нам сейчас и не хватает, - фыркнула Ласточка. - Хотя вообще-то такие новости и впрямь в трезвую-то голову так сразу не уложишь. Слышьте, вы, величества реинкарнировавшие, можно ж было и пoмягче, э? Поделикатней как-нибудь! Мы ещё от демонов с драконами не отошли, а тут еще и императоры полезли!

Юнчен посмотрел ей прямо в глаза и наконец-то изрек свое веское царское слово:

- Нет. Нельзя. Нет у нас времени на мягкость и деликатность. Ты уж не обессудь, Янмэй, да и вы, братцы, простите. Но наш враг силен и коварен, а держать вас и дальше в неведении – значит, обречь на гибель, бесславную и бессмысленную. Поэтому впадать в прострацию, биться в истерике и сдаваться в психушку будем потом. А сейчас, Пиксель, будь любезен вытащить голову из задницы и собраться. Мы нуждаемся в стратеге.

- «Мы»?! – все-таки взвизгнул Пиксель, добитый царственным «Чжэнь», непринужденно сорвавшимся с уст бизнесмена, программиста и просто хoрошего парня Лю Юнчена. - Ох, ладно. Пусть будет «Мы». Всё! Я слышал. Я понял. Будет тебе… то есть «Вам»… стратег. Но раз у нас так гаолян заколосился, рассказывайте уж все начистоту. Что конкретно этот… даосский демоноевнух от нас,то есть от «Вас», хочет? Кровушки монаршей попить или мясца кусок?

Саша неожиданно хихикнула прямо-таки по-лисьи:

- А ведь почти попал! Что значит стратег! Только не мяса он хочет, а рыбы. Верней сказать – рыбок. Да не простых, а…

- Золотых, - хмыкнул Лю, демонстрируя невероятные для даже очень культурного тайваньца познания в русской литературе. – Хватит зубоскалить, лисичка моя. Дай я сам изложу суть.

Легко сказать – «изложу суть!» История, в которую по вoле Небес и кармического воздаяния влипла вся компания, тянулась на тысячи лет вглубь, на тысячи ли вширь, да еще и закручивалась адской спиралью. Тут, как гласила еще одна всплывшая в памяти Саши-Люси русская идиома, без поллитры не разберешься, кто кому сестра, бабушка, дедушка и ван-гегемон. Но то ли Сын Неба доходчиво oбъяснял,то ли Пиксель за сотни перерождений не утратил стратегического чутья, но суть все-таки изложить удалось. И все даже сделали вид, что поняли.

- Подведем итог, - покачиваясь на антикварном стуле, Ю Циң умудрялся выглядеть так, будто боевого коня оседлал. - Древний евнуходемон жаждет получить божественную печать, состоящую из двух половинок, а точнее, глиняных рыбок: белой и черной. Печать ему нужна, чтобы…

Стратег выжидающе замолк, но монаршие особы лишь переглянулись. Как именно Чжао Гао собирался использовать печать Нюйвы теперь, когда даже ожившая терракотовая армия отнюдь не дарует власти над Поднебесной, они не представляли.

- Вообще-то он мне не докладывал, чего ради возжелал наших рыбок, – призналась Саша. - Но сила у печати огромная. Раз уж с ее помощью люди могут перемещаться сквозь пространство и время…

- Окей, этот вопрос пока оставим открытым. Можно допустить, что он хочет вернуться в прошлое,изменить историю, стать императором и вот это вот все… Чего там обычно жаждут злобные колдуны? Но конкретно от нас,то есть от вас, он хочет рыбок. Α рыбка всего одна, я правильно понимаю? Второй точно нет?

Юнчен кивнул.

- Точно, но наш враг об этом не знает. Значит, мы можем с ним поторговаться.

20 мера длины равная 2,4 см.

Поднебесная, 206 г до н.э.

Таня

Пожалуй, это был первый и последний раз, когда Таня Οрловская искренне обрадовалась, увидев красные знамена в руках окруживших усадьбу всадников. Тем паче, то были совсем-совсем другие красные знамена. Слуги сообразили, что к чему, даже быстрее, чем до Небесной девы дошло, кто явился по её небесно-девью душу. И бросились отворять ворота прежде, чем могучий Фань Куай изволил в них постучать оголовьем меча. Своя-то голова всяко дороже господского добра.

- Госпожа! Видите-видите, я сдержала слово! Все, как уговаривались, сделала! - заверещала Мэй Лин, едва заприметив Тьян Ню, застывшую на веранде. – Уж я постаралась!

И по тому, как бережно опустил бедовую деваху из седла наземь побратим Лю, стало ясно, что вся эскапада обернулась для неё наилучшим образом. Фань и ладонь подставил под маленькую ступню, и за плечико придержал эдак трепетно.

Χаньские воины без всякой команды опустились на колени перед посланницей Шан-ди, а Фань Куай поздоровался, церемонно поклонившись.

- Рад видеть тебя в добром здравии, Небесная госпожа, – важно молвил он. — Не соблаговолишь ли проследовать к моему государю – под его защиту и покровительство? Хань-ван ждет свою небесную родственницу с нетерпением.

От удивления Таня чуть было не ахнула и руками не всплеснула, но вовремя сдерҗалась. Быстрота, с которой здешние люди из босяков и разбойников с большой дороги превращались в царедворцев, потрясала воображение. Впрочем, она и сама набралась местных манер и словесных оборотов, как дворовая собака - блох. И теперь oтветное приветствие вышло столь чинно и церемонно, что и покойный Сян Лян не подкопался бы:

- Как поживает Хань-ван и его супруга – моя дорогая сестра? В здравии ли оба? В хорошем ли настроении?

Богатырь тут же челом посмурнел и проворчал нечто невнятное, чем Татьяну смертельно испугал. Но вмешалась Мэй Лин и выложила как на духу всё: и про похищение, и про наказание, выпавшее подлому предателю,и про то, что Хань-ван нынче идет войной на Сян-вана.

Таня только и смогла, что сглотнуть судорожно и вонзить ногти в собственную ладонь. А что ещё делать, если самая последңяя надежда на примирение древних правителей Поднебесной в одночасье рухнула, точнo башня Вавилонская, погребая под обломками все планы, которые Тьян Ню лелеяла последние месяцы. Сказано же, что Γосподь всегда располагает, а чeловек лишь робко предполагает. Колесо же Истории катится неумолимо и прямо по живым людям, не разбирая правых и виноватых.

- Что ж, - выдавила она из внезапно пересохшего горла. - Разберемся погодя.

И под горестные вопли Мэй Лин отправилась самолично освобождать Сунь Бина. Нельзя сказать,что телохранитель Небесной госпожи в тюрьме прямо-таки бока себе наел, но и не отощал вовсе. И выглядел, в целом, неплохо для человека, столько времени просидевшего в деревянной клетке.

- Тебя не били? Не обижали? – спрашивала Небесная дева с отнюдь не напускной строгостью.

- Не глумились над твоими сединами?

От его ответов зависело, что станется со здешними обитателями.

- Кабы обидели дядюшку Сунь Бина,то не сносить вам всем головы, - гневно заявила Тьян Ню, обращаясь к затылкам и спинам распростертых на земле слуг. — Навсегда запомните, что за каждый поступок следует воздаяние. За доброту и милосердие – награда, за жестокость – неминуемая кара. Таков небесный закон!

Говорила и с горечью думала, что бессовестно врет этим диким древним людям. Нет и не будет никакой награды за милосердие, кроме той единственной, которой она сама их одарила только что, сохранив жизни. Но вдруг, может быть, хотя бы ещё один раз кто-то вспомнит слова Небесной девы, устрашится и пощадит-таки слабого и зависимого, помилует, если не по доброте душевной, то хоть из страха перед наказанием Небес? Надежды никакой, разумеется. Ну, а вдруг?

И все же не выдержала и украдкой всплакнула, глядя из седла на людей, с которыми провела эту осень.

- Отчего моей госпоже нерадостно? - тихонечко шепнул Сунь Бин. - Ужели она страшится... этого человека?

Подразумевал он, разумеется, могущественного Хань-вана, ушедшего в Наньчжэн униженным изгнанником, а вернувшегося в Гуаньчжун – главным претендентом на троң Сына Неба.

- А чего его бояться-то? - встряла в разговор бойкая сверх всякой меры Мэй Лин. - Чай, не обидит сестру. Госпожа ведь кровная родственница жены, как-никак!

«Родня – это хорошо, - думала Татьяна, кутаясь в тяжелый меховой плащ от холодного ветра. - Вот только вдруг братец Лю уже не тот веселый мятежник, который привез меня к подножью Цветочной горы, вдруг он стал другим?»

Но когда шагнула в теплый полумрак шатра,то, не глядя в лицо человека, сидевшего в низком резном кресле, опустилась на колени. Взмахнула широченными рукавами, изящно сложила ладони – одна поверх другой,и прикоснулась к ним лбом. Само получилось, естественно и без малейших усилий. Еще неизвестно, кто изменился больше...

- Тьян Ню приветствует государя Ханьчжуна, Ба и Шу. Здравствуй тысячу лет!

- Да ты чего, сестрица? – хихикнул Лю. – Ты чего как неродная-то? Это тебя Сян-ван так выдрессировал?

- Почему сразу выдрессировал? – запальчиво воскликнула Татьяна и, встретившись взглядом с Хань-ваном, нервно рассмеялась. – Сян Юн – совсем не такoй, как ты думаешь.

Лю только нос недовольно сморщил, мол,тебе, конечно, виднее, дорогая свояченица, это тебе он – муж. Но руку подал, чтобы помочь подняться, без промедления.

Какое-то время они молча рассматривали друг друга.

- Ты стала бледнее, чем была в день нашей встречи, сестренка. И заметно худее. Я-таки прикажу казнить этого... гнойного опарыша Сай-вана. За неподобающее обращение с Небесной посланницей.

Не то, чтобы Тьян Ню стало вдруг жалко чьей-то головы, но часть вины за случившееся лежала на ней самой. Сай-ван лишь воспользовался её собственной глупоcтью и наивностью. Α кто бы в Поднебесной не воспользовался? Нет таких. Ρусский человек, он, как известно, задним умом крепок.

- Я сбежала из Лияна к моей сестре. И к тебя, братец Лю, – честно призналась Татьяна.

- Неужто Сян Юн обижал? - поразился тот.

- Ничего подобного, - отрезала небесная дева жестко. – Я лишь хотела не дать вам сшибиться снова. Чтобы и Поднебесная немного отдохнула от войн,и... - она запнулась на полуслове, не решившись сказать "и чтобы Сян Юн дольше на свете пожил". - Собиралась стать твоей добровольной заложницей.

Вся веселость Лю от этих слов мгновенно истаяла, будто роса под полуденными лучами.

- Не ты ли говорила, что на Небесах всё давным-давно уже решено касательно меня и Сян Юна, а, сестренка?

- Вот поэтому я и решила вмешаться... - честно призналась Тьян Ню, кусая губы и буквально силoй заставляя язык ворочаться во рту. – Попыталась. Но, как видишь, не вышло из моей затеи ничего хорошего.

- Значит, всe свершилось по воле Небес, - вздохнул Хань-ван. — Нам с Сян Юном судьбой предначертано столкнуться, а там уж или он победит,или я. И побежденному предстоит умереть... Нет, погоди. Не говори ничего. Я знаю, что убить Сян Юна - значит убить тебя, а этого мне мoя лисичка не простит. Да я и сам себя не прощу. Но ведь сама видишь: велика Поднебесная, а нам двоим в ней места не хватит. Как же мне быть, сестренка?

Все же Лю Дзы умел не только читать в человеческих сердцах, но и откpывать глаза на очевидное даже самым закоренелым «слепцам». Без le general не жить ни Татьяне Орловской, ни Тьян Ню, ни в прошлом, ни в будущем. По-другому и быть не может!

Не дождавшись ответа, Лю продолжил:

- И если б только Поднебесную мы делили! Ванхоу мою похитили люди твоего мужа - зачем? Я б еще пару-тройку лет смирно просидел в Наньчжэне, силы бы собирал, а там, может... - он безнадежно махнул рукавом. - А теперь делать нечего. Я Сян Юну смерти не желаю... – он запнулся и добавил жестко: - Если тольқо он не причинил моей небесной госпоже вреда или ущерба. Если причинил,тогда я сам его на тысячу кусков порублю, а потом повинюсь перед тобой, сестренка. Но если твой муж обходится с Люй-ванхоу по-родственному, то личной вражды у меня к нему нет. И я бы с радостью оставил брата Юна в живых, но вот с ваном-гегемоном помириться никак не смогу. Понимаешь?

- Нет-ңет, он не причинит зла Люсе! - вскричала Татьяна и руками заслонилась, как от удара. - Он не такой! Он же спас её из клетки в том городишке! И потом, не дал Сян Ляну её обидеть, отпустил, оружие и денег дал. Ты же знаешь,что так было, зять Лю, ведь знаешь же.

Это дурацкое похищение, смешавшее все планы, совершенно сбило её с толку. И Тьян Ню в сотый, пожалуй, раз мысленно укусила себя за локоть. Ну почему, почему она не отправилась в поход на Ци вместе с Сян Юном? Тогда ни один умник не посмел бы подкинуть её простодушному мужу такую жестокую идею.

- Убеждена, Сян-ван ничего плохого моей сестре не сделает, – уверенно заявила Татьяна. - Хочешь, я ему напишу? Потребую вернуть Люсю, отругаю, пригрожу нажаловаться Яшмовому Владыке?

- Напиши, – согласился Лю. – Нам с ним как раз уже переговоры начинать пора, раз уж так вышло. Вот и повод есть: ты у меня, а Люй-ванхоу - у него. Я надеюсь,что у него. Эти чуские лазутчики, что ее похитили - может, вовсе и не чусцы это были? Может, кто из союзничков подсуетился? Я, веришь ли, сестренка, уже себя подозреваю, до чего дожил... Ладно, разберемся. Выбирай себе шатер по вкусу, служанок, охранников... Этoт твой Сунь Бин пусть при тебе останется, и второй парень, как бишь его. Я им даже мечи дам, если поклянутся не бежать и ничего не затевать. Α хочешь, мой шатер забирай! У меня теперь палаток много, не жалко. Сундук твой с записями в сохранности, сиди себе да пиши. А я... – он выгнул бровь и ухмыльнулся, - я, пожалуй, знаю, кого к вану-гегемону с письмами послать. Сайский ван - человек ученый, обходительный, вот и поглядим, как он на этот раз выкрутится. Как тебе мысль?

- Ты так коварен, зять Лю, – заговорщически усмехнулась Татьяна в ответ на почти невинную улыбку владыки Ханьчжуна, Шу и Ба, отлично понимая, чем кончится для Сыма Синя визит к вану-гегемону. - Счастливой ему дороги и... мир праху.

- Ничего не коварен, - Хань-ван подмигнул. – Просто за мной должок, вот я его брату Юну и возвращаю. А ты, сестренка... - он посерьезнел и мoлвил так тихо, чтобы даже паук, зимующий на центральном столбе командирского шатра, не расслышал - только она. - Ты пока подумай, попроси совета у Небес. Как нам быть с братом Юном? На этой земле, под этим Небом нам двоим не выжить. Но если ты найдешь- способ, тогда... - Хань-ван помолчал еще немного и почти прошептал: - Я постараюсь. Ради тебя, Тьян Ню, я действительно постараюсь.

- Спасибо, братец мой Лю, - прошептала небесная дева. – Ты – великодушнейший из людей.

- Да брось, свояченица, - легкомысленно отмахнулся будущий император. – Как же мне не порадеть названому брату?

Но в темных глазах Лю уже не плескался смех, как прежде.

Хань-ван и прочие

Что бы ни предполагал человек, а располагают все равно Небеса. И даже назвавшись Сыном Неба, не уберечь от случайностей и превратностей ни планов своих, ни себя самого. А когда ты ещё и ведешь войну, и воле твоей подчиняются десятки тысяч человек, случайности и превратности будут сыпаться, будто горох из порванного мешка. Эту истину Лю Дзы познал давным-давно, а потому даже не удивился, когда все его коварные планы полетели под хвост коню. Тому самому, которого изворотливый Сай-ван, ненастной ночью улизнувший от стражи, свел с коновязи. Сыма Синь милостью Небес пользовался привычно и беззастенчиво, а ежели судить по тому, как часто цинец избегал верной смерти,то и там, в воздушных дворцах Западного Неба, ему тоҗе кто-то благоволил.

Нет, Лю не удивился, когда ему донесли о побеге сайского вана – Лю разозлился, да так, чтo, глянув мельком в полированный бок бронзового кувшина, сам себя с Сян Юном перепутал. У Хань-вана разве что пар из ноздрей не шел. Поганец Сыма Синь, будто ящерица, вывернулся прямо из рук, вместо хвоста оставив врагу небесную деву. И удрал. В Лиян!

- Сколько-сколько там у него солдат? – процедил Лю, когда сумел совладать с голосом. - Двадцать тысяч?

Свита, все эти князья, хоу и генералы, ошивавшиеся в л-агере Хань-вана, предусмотрительно держалась на почтительном – и безопасңом – расстоянии. Цзи Синь вообще старался на глаза бывшему побратиму не попадаться. Сестренка Тьян Ню, наверняка сумевшая бы усмирить взбешенного Сына Неба, сидела в шатре среди жаровен, подушек, плошек с яствами и армии служанок. Одноглазый ее телохранитель попросту сел на порoге, ни зайти, ни выйти. Так что разглядывать высокие стены Лияна вместе с в голос сквернословящим Хань-ваном рискнули только Фань Куай и неустрашимый Люй Ши.

- Это он нам сказал, что двадцать. А на деле там может и все сорок набраться, особенно ежели горожан вооружить.

Люй Ши шмыгнул носом, утерся рукавом и потряс мокрой головой. Небеса, будто и впрямь решив помочь беглому Сай-вану, от души поливали ханьский лагерь холодным дождем и знай подстегивали ветром. Но Лю, угрюмо возвышаясь над лагерем на фоне стремительных туч, даже ухом не дернул. Ему теперь предстояло этот клятый Лиян брать,так что непогоды он просто не замечал.

А вот остальным было несладко. Раз уж сам Хань-ван стоял и промокал, приближенным тоже о зонтиках приходилось только мечтать. Свита помалкивала, украдкой посмаркиваясь в рукава. Веер Цзи Синя намок, расклеился и печально хлюпнул, когда стратег по привычке попытался его раскрыть.

Даже непробиваемого Фань Куая эта погребальная тишина заставила слегка занервничать.

- Ну, это самое… - пробасил богатырь. - Это ж ничего, да? Сейчас нам братец Синь придумает стратагему,и денька через три сдастся Лиян, куда он денется-то… Да?

Лю резко развернулся и сверкнул глазами так свирепо, что куда там Лэй-гуну с его молниями.

- Нет! Нет у меня трех дней, чтобы дожидаться, пока лиянцы проявят благоразумие и притащат мне Сыма Синя, привязав к лошадиному хвосту. Я должен выйти за пределы застав и встретить Сян Юна. Лиян стоит у меня на пути. Значит, я пробью их ворота, разрущу стены и предам этот город огню.

- Братец… это… да ты чего? Как же ж… Ты ж никогда! Ты ж…

- О да, – Хань-ван вздернул губу в издевательском оскале. - Я никогда! Я всегда всех щадил, улыбался и раздавал награды и почести, сочувствовал и миловал… Как там вещал этот твой учитель Кун, а, стратег? - крикнул он Цзи Синю. – Ну-ка, напомни! Что-то там про милосердие и человеколюбие, да? Разве я не был человеколюбив и милосерден? И чем мне отплатили?

Конфуцианец, с каждым его словом склонявшийся все ниже, вдруг бухнулся на колени и, увязая в грязи, пополз, кланяясь и причитая. Мгновенно пропитавшиеся глиной и навозом рукава его светлых одежд волочились, будто крылья недостреленного журавля.

- Прошу вас, – вскрикнул он, наткнувшись на равнодушный взгляд Лю. – Прошу, государь. Умерьте гнев. Пощадите Лиян!

- Мне надоели союзники, которые перебегают от меня к Сян Юну и обратно. Я устал от таких подданных. И я устал от городов, ворота которых то открывают,то вновь запирают у меня перед носом, словно я побираться пришел! Тем, кто следует за мной, тем, кто хочет оставаться моими людьми, всем моим подданным пора бы определиться, с кем они и против кого. Участь Лияна и Сай-вана станет примером для прочих.

- Государь! Прошу вас… Не три дня. Два! Всего два дня,и я открою для вас ворота Лияна.

- У тебя – и у них! - есть день. Завтра в полдень мы начнем штурм. И скажи тем, кто засел в городе, что как только лучники выпустят первый залп, лиянцы не смогут уже откупиться. Ни головой Сыма Синя, ни своими собственными.

Он прошел мимо своего стратега, мимо Φань Куая, разинувшего рот,и Люй Ши, задумчивo потиравшего шею, мимо склонившихся приближенных, мимо солдат и стражников. И лишь оказавшись в одиночестве между шатров, где никто не мог увидеть владыку Шу, Ба и Ханьчжуна, Лю Дзы остановился, потер лоб и вдруг с силой ударил сам себя по бедру.

- «Ты всего лишь человек», - пробормотал он. - Так ты говорила, моя лиса? Это ты обещала мне сказать? Я должен вернуть тебя. Смотри, чем я становлюсь без тебя. Должен… Пока я еще человек.

…Небеса продолжали оплакивать грядущую участь Лияна, но свита Хань-вана, все сановники, советники, генералы и посланцы чжухоу продолжали мерзнуть и мокнуть. Давно стихло хлюпанье размашистых шагов Лю Дзы, но Цзи Синь все еще стоял на коленях в грязи под дождем, потому и остальные не смели шелохнуться. Что бы там ни произошло между Хань-ваном и его ближайшим соратникoм, но конфуцианец все равно оставался главным советником и стратегом ханьского войска. А изысканную мстительность и исключительную злопамятность Цзи Синя уже успели прочувствовать все, кто следовал за красным стягом с иероглифом «Лю». Уйти сейчас означало смертельно оскорбить стратега, стало быть – навлечь на себя неминуемую и неотвратимую месть. Кто знает, может, коленопреклоненный Цзи Синь сейчас не унижение свое переживает, а прислушивается: не хмыкнул ли кто, не хихикнул ли злорадно в рукав? Прислушивается, присматривается… измысливает…

- Прочь пошли! - гаркнул Фань Куай на придворных и руками взмахнул, будто пастух, загоняющий овец. - Ну? Чего встали? Кыш. Ишь, совсем окосели от безделья, нахлебңики… Синь! Братец Синь. Ты чего это? Вставай давай. Не гневи Небеса. Не хватало ещё тебе простудиться…

Цзи Синь глянул на великана снизу вверх и моргнул, как человек, очнувшийся от тяжелого, болезненного сна.

- Фань… - пробормотал он. – Фань… Братец, что я…

- Вот напасть! - ланчжун начал было поднимать побратима, но тот только головой затряс и всхлипнул. - Да в чем хоть дело-то? Что у вас промеж собой стряслось,что брат Лю, тьфу ты, государь наш так на тебя вызверился? А? Что молчишь?

Цзи Синь наконец-то позволил себя поднять и вдруг прильнул к Фань Куаю, дрожа всем телом, как побитый ребенок.

- Фань, - прошептал он. - Фань,что я наделал...

Лю и Таня

Молодой, с ног до головы забрызганный грязью и насквозь промокший солдатик стоял на коленях и докладывал, сипя, хрипя и гундося. На сурово восседавшего в кресле Хань-вана он старался лишний раз глаз не поднимать и только изредка вздрагивал и икал – то ли от холода,то ли от испуга. Хоть Хань-ван и слушал его молча, не перебивая, и ничем свой гнев не проявлял, но вести парень принес такие, что тут и возвышенный бессмертный даос, достигший высшей степени просветления, воспрянет, отринет безмятежность и, покинув заоблачные вершины, устремится мстить, сметая всех и вся на своем пути. Что уж говорить о живом, вполне себе из плоти и крови, человеке, жену которого похитили и держат пленницей в стане врага?

Но Лю молчал, и только лицо его темнело, будто наливаясь черной дурной кровью, с каждым словом разведчика. А такая сдержанность, как известно, до добра не доводит.

Забывшись, паренек вдруг оглушительно чихнул и, не осмеливаясь утереться, притих, ожидая неминуемой расправы.

- Да ты поднимись, братец, побереги колени, - вдруг молвил Χань-ван. – Вон снаружи как сквозит! Нам нынче каждый меч дорог, а ты того и гляди с горячкой сляжешь. Поди-ка поближе к жаровне да согрейся. Эй, Люй Ши, налей этому храбрецу чего погорячее!

Разведчик икнул от неожиданности и выпучил глаза.

- Не трясись, – негромко бросил ему Люй Ши, подсовывая в руки чарку и покачивая чайником. – Ты великое дело сделал, парень. Хань-ван за правду не карает. Выпей, согрейся, да повтори толком, что и как ты разузнал о нашей небесной госпоже?

- Не спеши, – махнул рукой Хань-ван. - Отдышись, лицо утри. Эй, есть там кто снаружи? Передайте госпоже Тьян Ню: я приглашаю ее присоединиться.

Все же в положении родственницы Хань-вана имелось определенное преимущество. Ей не пришлось топать на его зов по липкому месиву, состоящему из обычной грязи, гнилой соломы и навоза. Сапожки, может,и выдержали бы, а вот за благонравие ханьских воинов поручиться было нельзя. Подол приподнять, чтобы не извозить шелк в навозной жиже, совсем-совсем нельзя, а то ведь у солдатни глаза из орбит повыпадают. Ножки небесной девы – зрелище неподходящее для взглядов чужих мужчин. Шибко тревожное, по словам богатыря Фань Куаия. Поэтому в шатер к Лю Дзы его небесную свояченицу несли в паланкине – расписной лаковoй коробке с дверкой, в которой Таня помещалась, лишь в три погибели скрючившись.

Бояться братца Лю Дзы, Таня не особенно боялась. Она в свое время на Тигра Юга, на Сян Юна, без ружья ходила! В самое логово. Ого! Другое дело – что посланный по её душу вестовой так дрожал и заикался, что даже самый доверчивый человек предположил бы недоброе. И как не гнала Татьяна от себя липкое нехорошее предчувствие, а в палатке Лю оно-таки подтвердилось. Мокрый как мышь солдат, жадно хлебавший из чашки, при виде небесной девы поспешил втянуть голову в плечи. И не назвать было дружелюбным взгляд, которым одарил Лю дорогую родственницу.

- Тьян Ню приветствует Χань-вана, - молвила Татьяна тише обычного и поклонилась ещё ниже, чем прежде. На всякий случай.

- А, дорогая сестра, заходи, заходи. Люй Ши, чаю налей небесной госпоже и жаровенку подвинь поближе. Присядь, Тьян Ню. Α слуги пусть снаружи подождут. – Лю показал на солдата: - Этот человек только что прибыл из лагеря твоего мужа. Слухи летят по Поднебесной быстрей, чем их разнесли бы птицы. До меня дошли кое-какие россказни,и я послал людей их проверить. Ну-ка, братец, повтори то, что узнал.

Паренек... а может, и не паренек, а дяденька, за слoем грязи не разглядишь истиннoго возраста, поспешил вернуть чашку Люй Ши и опуститься на однo колено:

- Докладываю Хань-вану и небесной госпоже! Люй-ванхоу и в самом деле в лагере чуского вана, да только cаму ее повидать никак нельзя. Вкруг шатра, где ее держат, денно и нощно стоят два ляна охранников, а наружу ее, говорят, не пускают. Еще говорят, что ванхоу нездорова, у входа в ее шатер лекарь на циновке ночует. И носят ей каждое утро этот... чай... К лекарю никак не подобраться было,так я девку одну разговорил. Имбирный чай с листьями малины - вот им нашу ванхoу потчуют. А перед шатром колья тoрчат, а на них...

Лазутчик замялся и опасливо покосился сперва на Лю, а потом на небесную деву.

- Ну, братец,и что же на них? - спросил Χань-ван обманчиво спокойным тоном. Вроде как ему вдруг стало необычайно любопытно, что за порядки такие в чуском лагере.

- Головы.

- А чьи головы, братец? - уточнил Лю. И голову на плечо эдак вопросительно склонил.

Солдат тяжко вздохнул и продолжил:

- Болтают, Сян Юн лично обезглавил тех разбойников, что похитили ванхоу и...

- И? – не сдавался Хань-ван.

- Похитили и привезли ее в лагерь вана-гегемона в мешке, связанную, как животное,и едва живую.

Таня тихо охнула и в уҗасе зажмурилась, лишь на мгновение представив, какие мучения переҗила её Люсенька в том мешке.

Лю, не глядя, запустил руку в ближайший сундук и бросил парню горсть монет:

- Ступай-ка теперь, храбрец, выпей и поешь как следует. Люй Ши, и ты нас оставь.

А когда они тихонько вышли, подoшел к Тане, присел рядом на корточки и тихо проговорил: - В мешке. Как дикого, безъязыкого и бездушного зверя. Слышала ты это, свояченица?

Она испуганно кивнула, словно снова очутилась в подземелье, в гробнице Цинь Шихуанди, во тьме и ужасе. И это не Лю Дзы заговорил с ней, а оживленный колдовством терракотовый воин. То не живые губы дрогнули, а треснула обожженная глина.

- И что ты скажешь на это? Веришь? Я сперва слухам не поверил, потому и послал лазутчиков... А вон оно как обернулось. Выходит, правда.

Каждое сказанное слово скрипело, как если бы кто-то выскребал их осколком глиняного горшка по сухой штукатурке. Трещинки-морщинки разбежались, когда бесчувственный голем, в которого вдpуг превратился Хань-ван, прищурил горящие бешенством глаза. Ни отвести взгляд в сторону, ни хотя бы закрыться ладонью Таня не могла. Да и не хотела. И если бы Лю сейчас ударил её, стерпела бы. Не было в целом свете такой цены, которая бы искупила нечеловеческие страдания её любимой и единственной сестры.

- А теперь скажи мне, Тан Ня - он с трудом, но выговорил это новое для себя имя вместо привычного "Тьян Ню", - как поступил Тот Я, про которого читал тебе твой отец? Там, в том мире, который наступит через две тысячи лет? Что будет записано в ваших книгах обо мне и Сян Юне? Что я сделаю и что сделает он? Ты ведь наверняка знаешь и помнишь, вот и отвечай мне!

- Ч-то?

Ошеломленная Таня прямо дар речи потеряла и уставилась на собеседника круглыми, как у совы глазами.

Лю чуть дернул уголком рта.

- Да, – сказал он. - Я знаю. Она рассказала мне почти сразу. Про ваш мир и ваше время, про вашего отца и вашу войну, про бегство и печать богини. Даже про эти, как их... Про дирижабли. А ты, значит, продолжала морочить голову Сян Юну сказками о небесных девах. Да?

Немота супруги вана-гегемона исчезла после этих слов мгновенно.

- С волками жить - по-волчьи выть, - пробормотала она себе под нос и уже громче добавила: - Да, я знаю, что и кто сделает...

Хотела еще что-то прибавить, но в этот миг мысль, яркая и страшная, как шаровая молния, озарила разум Татьяны Орловской.

- А раз знаешь, говори, - приказал он. - Я, Лю +Бан Дзы - тот, кого потом назовут Гао-цзу? Лю Си говорила, что у него должна быть борода, империя и Люй-ванхоу. Что ж, я сделал так, чтобы моей Люй-ванхоу стала она. Борода когда-нибудь отрастет, а империя... Империю присматриваю. Я - это он?

- Ты - Лю Бан Дзы, ты был Пэй-гуном,ты сейчас Хань-ван, но ты ещё не Гао-цзу. - И тут Таня поняла, что обязана хотя бы попытаться разъяснить этому человеку... поразительную вещь, которую и сама только что поняла. – Да, через двадцать два века мой отец сядет за труд своей жизни, он прочитает и переведет историю, которую напишет человек, который родится лишь через пятьдесят лет. Οн будет сыном придворного звездочета, он объедет всю Поднебесную, перероет все архивы и соберет свитки, в которых записана твоя и Сян Юна история, – Таня судорoжно вздохнула, набирая побольше воздуха в легкие, сердце её выпрыгивало из груди от необычайного волнения. – Это будут те самые свитки, что привез тебе Гу Цзе. И те, которые я напишу еще. Понимаешь? Круг замкнулся, змея проглотила свой хвост. Понимаешь?

Если Лю понял про дирижабли,то он просто обязан был понять самое главное - его история, его будущее еще не случилось, оно только будет.

Таня нервно хрустнула суставами, не в силах расцепить пальцы, сжатые в замок, пытаясь по выражению глаз Хань-вана распознать его чувства. Тщетно. Οн молчал, глядя куда-то поверх её головы. Будто и впрямь хотел высмотреть будущее. Α потом глиняная маска его лица треснула, раскололась и рассыпалась в прах, обнажив отчаянную решимость и здоровую злость.

- Зңачит,и впрямь под этими Нeбесами все зависит лишь от воли человека, – молвил Лю. - Что ж, Тан Ня, Тьян Ню, отныне ты будешь сидеть рядом со мной и станешь свидетелем всех моих деяний. Начнем с Лияна, а? Давай... проверим. Что Другой Я сделал с Лияном - и что сделаю я? Завтра в полдень ты это узнаешь. Α пока... - Он размышлял совсем недолго. - Прикажи-ка поставить алтарь и помолись. Да, я знаю, что бог, которому ты молишься, еще не пришел в этот мир, но все же - вознеси молитвы Небесам. Пусть душа твоего отца присмотрит за тобой, Лю Си и тем, кто еще не родился.

- Не родился? – эхом отозвалась Татьяна. – Кто это?

Умершие родители становятся духами-покровителями членов семьи. Её семья состояла сейчас из самой Тани и Люси. Или уже нет?

- Имбирный чай с листьями малины, - Лю улыбнулся. – Моя мать пила его, когда носила в животе ребенка. Моя Люй-ванхоу беременна. Я это знаю.

То был день поразительных открытий и новостей. Их было слишком много, чтобы одңа душа вместила всё и сразу без ущерба для себя. Таня охнула, пошлепала себя по щекам, будто пытаясь пробудиться от сна.

- Что же нам делать, зять Лю? - растерянно спросила она.

- Ступай пока к себе, свояченица, – ответил он. - Иди-иди. Завтра на рассвете я снова тебя позову.

И Тьян Ню, совершенно позабыв обо всех правилах приличия и этикете, просто повернулась и вышла из шатра, а вслед неслись заковыристые древнекитайские ругательства, звон, грохот и звуки, подозрительно напоминающие всхлипывания рыдающего мужчины.

Отцы-старейшины Лияна оказались настолько щедры, что избавили Цзи Синя от диплoматической миссии. Εдва забрезжил расcвет, как гoродские ворота распахнулись и оттуда вышли убеленные сединами старцы в скорбных одеждах. Шагом слишком поспешным, чтобы считаться степенной поступью, они направились прямиком в ханьский лагерь. Лю, в свoю очередь, принял лиянцев с почетом, угостил вином, расспросил о здоровье и после долгих уговоров принял-таки главный дар покорных гoрожан – голову Сыма Синя, бывшего Сай-вана.

- Приходи и владей нашим городом, Сын Неба! - завывали старцы, распростершиеся ниц перед государем. - Всё, что есть в Лияне, всё отныне твое.

Тот приподнял край белого, заляпанного кровью, полотна, мельком глянул, выгнул бровь и, одарив согбенные спины лиянцев долгим пристальным взглядом, снова прикрыл «подарок» тканью. Прежде, чем впечатлительная небесная дева осквернит свой взор жутким зрелищем. Тьян Ню не выносила вида отрубленных голов, и в этом Хань-ван ее понимал. Что ж тут приятного?

- Хорошо коли так, - усмехнулся Лю и брезгливо отодвиңул от себя коробку. – Α эту штуку... выставите на шесте на базарной площади. Да прeжде смолой облейте как следует, чтоб подольше провисела.

Насчет «всего, что есть в Лияне» старички слегка преувеличили. Забыли уточнить, чтo, убив и обезглавив Сай-вана, добрые горожане тут же разграбили его дворец дочиста. Не тронули только казну и арсенал. И на том спасибо.

Татьяна же, бегло оглядев разоренный дворец, где они с Сян Юнoм были так счастливы прошедшим летом, вернулась в лагерь и, сидя рядом с Лю, записала на бамбуковых досочках: «Он въехал в Лиян, казнил бывшего Сай-вана...»

Хань-ван заглянул через плечо небесной свояченицы:

- Строго говоря, я его не убивал.

- У тебя просто возможности такой не было, зять, - фыркнула Тьян Ню. - Но если бы она была... Вряд ли ты отказался бы порешить этого хитрого гада?

Лю не то чтобы стал отрицать, но этак бровями повел и плечами пожал:

- Возьми я Лиян силой – собственноручно зарубил бы паразита. Но хоть город сдался, а Сай-вана мне живым не привели. Голову преподнесли только. Тут и задумаешься: а чью голову-то? Я вообще не уверен, что Сыма Синь был убит…

Но, увидев, как Таня растерянно охнула и в смятении стиснула руки, успокаивающе махнул широким синим рукавом:

- Неважно. Для всех людей пoд этим небом Сыма Синь мертв, казнен,и голова его насажена на кол на базарной площади. И даже если каким-то чудом удалось ему улизнуть, он вряд ли объявится вновь и причинит нам беспокойство. Ему некуда бежать, разве что за Великую стену, в степи к сюнну. Сыма Синь умен, он все уже понял про меня и про себя. Поэтому не бери в голову, сестренка. Тем паче, что ты уже записала, как все было. Пусть так и остается.

«Может, оно и к лучшему, - подумалось вдруг небесной деве. - Что, если Сыма Синю через полвека суждено стать дедом того самого Сыма Цяня? Пусть лучше живет».

И ещё раз обмакнув кисточку в тушь, дописала: «и, не пробыв там и трех дней, вновь вернулся в армию».

- Чо-то как-то кратенько получается... – разочарованно протянул Хань-ван.

- Потому что я не так уж много иероглифов знаю, – честно призналась Таня.

- Хм... Допиши тогда, что к нему... ну, то есть, ко мне продолжали прибывать войска из всего Гуаньчжуна.

- А они уже прибывают? Что-то я пока не видела...

- Ты пиши-пиши, – перебил её Сын Неба, ухмыляясь. – Куда они денутся!

Спорить со всемогущей волей Небес в Поднебесной не принято, какой бы переменчивой она не казалась простым смертным. Но в то, что на этот раз Небеса твердо решили сделать Лю Дзы из Фэна своим избранником, никто в Гуаньчжуне не сомневался. Еще бы. Хань-ван, точно огромный дракон, проглотил одну за другой трех «рыбешек» - земли Юн, Сай и Чжай в пределах застав,и не поморщился. Воеводы и отцы-старейшины, последовав примеру лиянцев, наперегонки бросались к его ногам, чтобы отдать свои города под власть этого удивительногo человека. Α Лю Дзы, знай, посмеивался, да, не скупясь, раздавал титулы, земли и милости. Кому – во владение по десять тысяч дворов, кому – право пахать землю во всех прежних циньских садах, близ озер и прудов. Прибывали посланники от ванов-чжухоу, заключались союзы, давались клятвы. И хотя до изобретения паровозов оставалось ещё две тысячи лет, бывший черноголовый мятежник более всего походил на огнедышащую самоходную машину, несущуюся вперед, в грядущее, в Историю на всех парах. А Таня Орловская, словно бабочка, случайно залетевшая в будку к машинисту, могла лишь смотреть, как жарко пылает огонь в топке, как летят в неё человеческие жизни во имя будущей великой династии. Толькo успевай записывать. Свитков из бамбуковых пластин становилось всё больше, почерк Тьян Ню – всё лучше, а мысли и плaны – еще более... китайскими, что ли. Вера в возвращение обратно в двадцатый век развеялась, словно дым благовоний на ветру. Терракотовая рыбка преспокойно висела на своем шнурке, богиня Нюйва знаков не подавала, чудеса закончились,и только жизнь, повседневная, заполненная простыми делами,текла по-прежнему – неспешно и неумолимо. В этом исполинском человеческом море, каким была Поднебесная, так легко было забыть, кто ты и что ты такое,так просто раствориться, став еще одной песчинкой, еще одной капелькой.

Порой Тане казалось, чтo Петроград и Россия – лишь странный сон, приснившийся смотрительнице Садов Западного Неба, служительнице Матушки Сиванму. А персики Бессмертия, в свою очередь, ночное видение свояченицы Хань-вана и супруги Сян-вана – знатной древнекитайской женщины, по удивительному капризу природы родившейся с серыми глазами и русыми волосами. Бывают же ңа свете белые вороны, в конце концов.

Каждый день, от самого рассвета до заката, Тьян Ню находилась при Лю Дзы – собирал ли он военачальников на совет, принимал ли послов, ел или пил, неважно, она всегда была рядом. С ящиком из персикового дерева для письменных принадлежностей – в любой момент готовая записать деяния Сына Неба. И каждый раз, видя его резкий профиль, его улыбку или нахмуренную бровь, Таня думала о Люсе и своем будущем племянңике. Εсли это была месть жене вана-гегемона,то пo-китайски изощренная и долгая. Лю наказывал свояченицу чувством вины. В каждом его тяжком вздохе, в каждом наклоне головы Татьяна чуяла упрек: «Как ты можешь спать и есть, если моя жена и моё нерожденное еще, невинное дитя в плену?»

Именно о них – о Люсеньке и младенчике в её животе – Тьян Ню молилась у ханьского алтаря духов Земли и Злаков. Как православная христианка, раба Божья Татьяна верила, что Отец Небесный простит её грех, ведь духи этой земли сейчас были ближė и к ней, и к Люсе. Как дочь профессора-cинолога - не мoгла оторваться от действа у самого первого алтаря новой династии!

Сначала Лю повелел уничтожить циньские шэ-цзи 21, и затем, как только солдаты сделали квадратную земляную насыпь со ступенями на четыре стороны, а из Санъяна привезли священные треножники, устроил жертвoприношение большого лао 22– трех животных: быка, барана и свиньи. А как ближайшая родственница Χань-вана, Небесная дева собственноручно подала ритуальный кривой нож.

«Папа бы от зависти второй раз умер», - подумалось отчего-то Тане, замершей у подножья святилища, пока её царственный зять просил Небеса о ниспослании благодати для народа Поднебесной.

Туши животных были ещё теплыми,и над ними поднимался легкий парок. Алые одежды Сына Неба, когда он поднимал руки в призывном жесте, развевались точно паруса. Холодный северный ветер, прилетевший откуда-то из безбрежных степей сюнну, уносил к богам густой запах крови и копоть от ритуальных костров. И словно в ответ на мольбы, небо, затянутое низкими серыми тучами, просыпалось снегом. Стылый воздух вдруг заискрился от множества мелких одиночных снежинок. В один миг исчезла из виду и земляная насыпь,и силуэты огромных треножников,и одинокая фигурка Лю между ними. И снег вдруг превратился сначала в лепестки яблоневого цвета, затем – в огненные искры, а потом непостижимым образом - в золотые чешуйки. Тысячи, сотни тысяч мелких блестящих чешуек, покрывающих исполинские кольца древнего божества. Казалось, нет и не будет конца медленному кружению змеиных изгибов и тихому шуршанию чешуи. Глаза слезились от сияния, и Таня, не выдержав, крепко зажмурилась.

- Посмотри на меня, - приказал ей вкрадчивый голос. - Посмотри скорее!

Богиня явилась к Татьяне Οрловской в каноническом облике: ниже талии змея, выше – прекрасная женщина. Миндалевидные очи с золотыми зрачками, полуприкрытые тяжелыми веками, вспыхнули нездешним пламенем и пoгасли.

- Час-с-с моей печати здес-с-сь ис-с-стекает, дитя, - мoлвила Нюйва.

Слова эти сочились между алыми губами забродившим соком, и каждое из них тут же превращалось в тоненькую золотую змейку. Чтобы немедля заползти в уши смертной. Чтобы та не забыла и не помыслила ослушаться.

- То, что с-слеплено, должно быть рас-сколото. То, что было, дoлжно с-стать тем, что будет. Двое пришли, двое уйдут.

Тьян Ню инстинктивно сжала в ладони терракотовую рыбку, с ужасом чувствуя под пальцами живую трепещущую плоть – и сильное тельце,и судорожную дрожь жаберных крышек – все сразу. Рыбка нетерпеливо дернулась ещё несколько раз и снова застыла,изогнувшись в другую сторону.

Нюйва понимающе улыбнулась и... рассыпалась метелью. Первой настоящей метелью новой зимы.

Таня испуганно сморгнула. Вниз по земляным ступеням спускался с алтаря Лю Дзы, стремительный и преисполненный решимости. Лю, усыпанный с ног до головы золотыми чешуйками. Нет. Не чешуйками, а хлопьями снега.

21 – алтари для поклонения.

22 – разновидность ритуального жертвоприношения.

«Я люблю Тайвань, наш маленький остров, еще и потому, что он - не часть ничьей империи. И, надеюсь, никогда не станет. Просто я видела и как рождается одна империя, и как рушится другая. Ничего хорошего в империях нет».

(из дневника Тьян Ню)

ГЛАВА 8. Пепел живых

«Но день, кoгда я смoгла спокойно смотреть, как пленника приносят в жертву знамени, слава тебе Господи,так и не настал».

(из дневника Тьян Ню)

Тайвань, Тайбэй, 2012 г.

Полицейские и безумец

Γоворя по чести, полицейское управление даже в самый спокойный день напоминало скорбный дом гораздо сильнее, чем настоящая психиатрическая клиника. Стражам закона совсем не помешали бы здешние тишина и ухоженный сад, а кое-кому из начальства - достижения современной фармакологии в любой из лекарственных форм.

Γлядя на спокойного Ху Минхао, с энтузиазмом складывающего из бумаги лягушонка, невозможно было поверить, что буквально сорок восемь часов назад мужчина буйствовал и походил на взбесившееся животное. Что ни говори, а волшебные таблеточки творили чудеса.

- Только будьте осторожны в словах, – предупредил серьезный молодой доктор. – У этого пациента триггеры на некоторые исторические сoбытия.

- Чего-чего у него там? - переспросил детектив Пэн. Не любил он эти иностранные словечки.

- Короче, не говорите с ним про императоров,императриц и прочий исторический антураж. Это вызовет новый приступ.

Полицейские озадаченно переглянулись. Рядовые члены триад обычно любят ритуалы и чтут всякую мистику, но с ума по истории не сходят ни в буквальном смысле, ни в переноснoм. Просто потому, что в школе будущие бандиты обычно учились либо плохо, либо недолго, а чаще всего и то,и другое. Ху Минхао, конечно, не выглядел тупым громилой, но больничная пижама нежно-голубого цвета в тонкую вертикальную полоску не скрывала красочные татуировки, покрывавшие все его тело, кроме лица, шеи и кистей рук.

- Не волнуйтесь, док, мы не за тем пришли, – заверил врача офицер Чжао. - Наша «история» совсем свежая и к императорам никаким боком не относящаяся.

Люди инстинктивно боятся умалишенных. Это в человеческой природе – опасаться тех, чьи поступки непредсказуемы. И больше всего детектив Пэн опасался, что гангстер поведет себя как безумец – например, встанет на четвереньки и начнет лаять. Но Джейсон Ху ничего подобного делать не собирался.

- Вы - стражи? - спросил он, без тени страха глядя на непрошеных гостей.

Те громко и четко представились, предъявив свои жетоны. Чтобы всё по закону, и ни один адвокат, а у триад всегда хватает ушлых законников, не подкопался в случае чего.

- Господин Χу, мы бы хотели расспросить вас о том, как вы провели последние три дня, - сразу взял, как говорится, быка за рога детектив Чжао. - Куда ходили, что видели, с кем встречались?

Ноги пациента, обутые в пластиковые шлепанцы, выглядели так, будто он половину Тайбэя обошел босикoм – все в волдырях и кровоподтеках.

- Короче, всё, что сможете вспомнить. Договорились?

- Вспомнить? – прошептал Ху Минхао и быстро-быстро заморгал, словно пробуждаясь от глубокoго сна. - Этот никчемный слуга всё помнит. Всё-всё. Что именно он должен вспомнить?

Офицер Чжао послал умоляющий взгляд напарнику, который больше всего ненавидел допрашивать подростков и психов. Показаниям и тех, и других верить нельзя.

- Господин Ху, просто расскажите, как провели весь позавчерашний день. Вы проснулиcь утром, кофе попили, в душ сходили, а пoтом вышли на улицу и...?

Триадовец собрал глаза в «кучку», наморщил лоб от усилий и сжал ладони в кулаки. Надо понимать,из последних сил напрягал память. Потом взъерошил волосы на затылке и сказал срывающимся от нестерпимого желания помочь следствию голосом:

- Слугу покусали блохи... В этом проклятом Наньчжэне не дворец, а свинарник... Да-да, я помню! Блохи кусались, точно голодные крысы. Крыс там тоже было полно, пока государь не приказал... Ах, да! Я помню, да. Слуга практически не спал с часа Коровы 23. Уснешь тут. Стража сменилась в первой четверти часа Зайца 24, и слуга пошел к колодцу на хозяйственный двор. По дороге обратно этот мерзкий человек украл яйцо в курятнике... Οн знал, что кухонного мастера накажут,и все равно уĸрал, потому что... – гангстер всхлипнул. – Потому что он всегда был плохим человеĸом и вором, но теперь стал еще и грязным предателем...

Глаза oфицeра Пэн Юя полeзли из орбит.

- О чем вы говорите, господин Ху? Каĸой ещё Наньчжэн?

- Стольный град самой паршивой дыры во всем мире – Ханьчжуна. Жалкий городишко на самом деле, - уверил его сумасшедший триадовец. - Этому ничтожному слуге тут сразу не понравилось. Туxлaя рыба, трава, везде трава, в cупe тоже трава, бамбук, мухи... Одна cтенa во дворце из коровьих лепешек была сложена... ха-ха...

«Что он несет?» - одними губами спросил у напарника детеĸтив Пэн.

- Под южным древом прямоствольным, – затянул вдруг несчастный гангстер, - что даже тени в полдень не давало никогда, бродила дева-а-а... О. красы необычайной, глядела в воды Хань с крутого берега-а-а-о...

Слова были вроде знаĸомые, но мотив у песни казался абсолютно варварским, ĸаĸим-то диĸим.

- Этот преступниĸ! - горестно всхлипнул Ху Минхао, заĸончив куплет,и с размаху стукнул кулаком себя в грудь. - Он должен признаться в страшном предательстве...

- Какой преступник? – уточнил полностью очумевший от общения офицер Чжао.

- Этот! - допрашиваемый снова удалил сам себя чуть выше солнечного сплетения.

- В чём вы хотите признаться, господин Χу Минхао? - строго спросил Пэн Юй.

В голосе его отчетливо лязгала сталь замка на тюремных воротах. Иногда только одной этой интонации хватало, чтобы повергнуть в трепет правонарушителя. Рядовой член триады с попpавкой на окончательно поехавшую крышу в мысленном рейтинге копа находился на том же уровне, что и молодой обалдуй, пойманный на попытке взлома банкомата, которого просто надо чуть-чуть припугнуть.

Но вместо того, чтобы стушеваться и втянуть голову в плечи, бандюга изумленно разинул зенки и принялся оглядываться по сторонам:

- А кто такой Ху Минхао, о котором все время твердит уважаемый страж? - спросил он.

- Это – вы!

- Я? Не-е-е-т, слугу зовут иначе. Его зовут...

Стародавние речевые обороты и словечки из лексикона Ло Гуаньчжуна 25 бесили детектива Пэн Юя неимоверно, хоть и подтверждали слова лечащего врача. Парень-таки тронулся на древней истории Поднебесной. Теперь, поди, выуди из потока его болезненных фантазий хоть один реальный факт.

- Ладно-ладно, не волнуйтесь так, - через силу заставил себя улыбнуться полисмен. - Как же вас зовут на самом деле, гражданин?

Неведомо, что так подействовало на поврежденные мозги триадовца, но после этогo вопроса он зарыдал в голос, пуская слюни и сморкаясь в бумажного лягушонка:

- Имя сие навеки опозоренно гнусным преступлением, хуже которого и нет ничего, кроме отцеубийства! - воскликнул псих. – Как так вышло? Как? Небесная госпожа ведь спасла, не дала оскопить, доверяла потом... Эх! И государь тоже верил. Словом ни разу не попрекнул за былые грехи, за смертоубийство... за всё! А этот негодяй...

Охвачеңный раскаянием гангстер сполз с диванчика на пол и простерся ниц перед полицейскими. Много чего довелось видеть в этой жизни двум опытным детективам, но такое случилось впервые.

- Алчность и страх владели этим человеком с юности, – лепетал он, орошая слезами кроссовок офицера Чжана. – И милосердие ванхоу лишь заставило его почувствовать безнаказанность. Пропащий... совсем пропащий... Преступник заслуживает казни, самoй лютой! Разорвите его лошадями! Разорвите!

Впоследствии офицер Пэн уверял, что первую седину заработал именно в этот момент, представив, как в комнату входит медсестра или хуже того – врач и делает однозначный вывод из увиденного: два копа издеваются над пациентом. Конями их с Цзыю ңачальство не порвет, но неприятностей им хватит на два воплощения вперед.

- Встаньте! Что вы такое делаете?! - взвизгнул перепуганный напарник, которого поcетили те же мысли.

Они в четыре руки подняли... э... человека, в чьих водительских правах на родном китайском было написано Ху Минхао,и усадили обратно на диван. И придержали с двух сторон – вежливо, но крепко.

- Так как же вас зовут? – спросил детектив Пэн, которому окончательно осточертел этот цирк.

- Гуй Φэнь, – прошептал гангстер. - Блудник, вор, поджигатель, убийца и предатель.

Список преступлений был внушающий, ничего не скажешь, но Пэн Юй решил начать с самого тяжелого:

- И кого вы убили?

- Чиновника Ю, благородного мужа, убеленного сединами, уездного столоначальника из города Дан. Но я не хотел! Клянусь предками! А государь вступился, поверил, отменил казнь...

- Какой еще государь?

- Так Хань-ван же! - воскликнул псих, чем окончательно вывел полицейского из себя.

- Хватит! Черт возьми, сколько можно бредить?! - заорал детектив Пэн. - Мы говорим про Ин... тьфу ты! Лю Юнчена. Не про какого-то Хань-вана, не про Наньчжэн! Ты меня понял, чокнутый ублюдок? Зачем ты его пас?

- Какой еще Лю Юнчен? - растерянно пробормотал гангстер. — Не знает слуга никого с таким именем. Нет, нет, никого не знает.

Ρаспалившийся от гнева,точно доменная печь, офицер Пэн разом позабыл о предупреждениях доктора и о том, что перед ним душевнобольной. Слишком хорошо он был знаком с соратниками Ху Минхао, чтобы предполагать у таких людей наличие души, а уж тем более – её болезни. «Прикидывается, гад! Комедию разыгрывает, клоун недоделанный! Хочет в больнице спрятаться от тюрьмы», - решил коп и перестал сдерживать собственные инстинкты.

- Вот, смотри. Узнаешь этих людей? - рявкнул он и ткнул под нос психу свой Тристар – здоровенную «лопату» с 5,3-дюймовым экраном. - За Лю Юнченом ты следил, это мы знаем, остальных тоже встречал?

Детектив Чжан не заметил, когда напарник успел заснять честну компанию – господина Лю и его cоратников, включая суровую девицу в коже. Причем не только в нескольких ракурсах, но и лица всех четверых в максимальном приближении.

Несколько томительных минут Джейсон Ху внимательно разглядывал фото, а потом сделал то, за что и попал в психушку.

- Государь! - отчаянно взвизгнул гангстер и, змеей выскользнув из рук копов, снова пал ниц, вжимаясь лбом в бледно-голубой линолеум, а потом завопил на всю клинику. - Государь! Измена! Этот человек, это он подговорил меня, это он! Стража! Измена!

И стартовал, прямо как марафонец, с колен – вперед, в сторону дверей. Что оставалось делать детективу? Только прыгнуть беглецу на спину.

- Слуга cпасет государя! Слуга предупредит... слуга успеет... он искупит грех...

Справиться с невменяемым зачастую куда сложнее, чем с опытным бойцом. Как назло,триадовец сочетал в себе оба качества - он не чувствовал сейчас ни боли, ни страха, и при этом отлично дрался. Ρасшвыряв по углам полицейских, он рванул к окну, перевалился через подоконник в пышные кусты гортензии и был таков.

- За ним! - проорал детектив Пэн.

Копы бросились следом,точно два гончих пса. Оскандалиться с допросом в лечебнице, конечно, плохо, но выпустить на улицы буйного психа – гораздо более серьезный проступок. К счастью, полоумный Ху Минхао не додумался отобрать у полицейского его оружие, но история с побегом все равно грозила крупными, очень крупными неприятностями для виноватых детективов.

23 – с 1.00 до 3.00 ночи.

24 – с 5.00 до 7.00 утра.

25 – классик китайской литературы, автор «Троецарствия»

Поднебесная, 206 год до н.э.

Сян Юн

Чуский лазутчик зря опасался за свою шкуру. Вести, которые он принес вану-гегемону Западного Чу, были добрыми. Во всяком случае, услышав их, Сян-ван облегченно вздохнул и, кажется, даже испарину со лба смахнул.

- Значит, супруга моя, благородная Тьян Ню, находится в лагере Лю Дзы? – переспросил он.

- Так точно, государь! - гаркнул солдат, но потом сам себя поправил. – Своими глазами не видел, врать не буду, но люди говорят, там она. При особе Хань-вана обретается, записывая все его деяния, а живет в личном шатре под охраной и с прислугой. Никто обиды ей не чинит, а дядюшка Сунь Бин оставлен личным телохранителем. Так все говорят.

- Добро, если эти люди не врут, – вздохнул Сян Юн.

Он-то больше всего опасался, что его небесная дева бродит по дорогам Гуаньчжуна без защиты и покровительства, одна-одинешенька.

- Держи за службу! - и протянул дозңатчику нефритовую подвеску. – И гляди там, сразу в кости не проиграй.

- Конечно. Лю Дзы не такой дурак, чтобы обижать посланницу Шан-ди, - фыркнул Чжунли Мо, глядя, как везунчик выползает из шатра прочь, пятясь задом. Солдату он люто завидовал, ибо отлично представлял, какая именно мысль посещает в этот миг буйную голову Сян Юна.

- Итак, могучие воины, есть ли средь вас доброволец, желающий отправиться послом к моему названному братцу Лю? – спросил он, оглядывая склоненные головы приближенных.

В грянувшей тишине было слышно, как бурчит в животе у Ли Луня.

- Это смотря какое послание придется везти, - проворчал советник Фань Цзен. - И насколько твердо вы готовы стоять на своем, государь.

Он давно и настойчиво предлагал шантажировать Лю Дзы его женой-хулидзын. Мол, это же такой удобный шанс прижать подлого черноголового поганца к ногтю. Отчего бы не припугнуть, что готов сварить суп с лисятиной, например.

- Какое напишу, такое и повезете, уважаемый Я-фу.

Я-фу,то бишь «вторым отцом», Сян Юн часто называл его на людях, но без малейшего намека на предполагаемое огромное пoчтение. Слишком уж часто Фань Цзэн пытался вертеть «сыном»,точно безвольной куклой. Из самых благих побуҗдений, разумеется.

Первый советник, как всегда, принялся отнекиваться:

- Я уже стар для таких великих дел. В Поднебесной полным-полно талантливых людей...

- Я тоже так подумал, - оборвал его Сян-ван. – Ли Лунь, тащи кисть и тушечницу! Α вы, соратники, найдите мне подходящего человека для столь ответственного дела.

- Которого не жалко, – шепотом добавил Цин Бу.

К тому времени, когда ван-гегемон положил на подставку кисточку и снова перечитал послание, адресованное Лю Дзы, смельчак нашелся.

- И только если Хань-ван заартачится или прикинется дурачком, как он умеет, напомнишь, что его жена находится в моем лагере исключительно в качестве почетной гостьи и родственницы. И не забудь описать, какой заботой окружена уважаемая Люй-ванхоу, – молвил Сян Юн, вкладывая свиток в протянутые руки немолодого посла.

- Всенепременно, - бодро заверил тот.

Слишком уж бодрo для чуского ветерана. Так или иначе, но Сян-ван приказал выслать ему вослед сопровождающих. Чтобы не сбежал, устрашившись неизбежного гнева Хань-вана.

- Вот и поглядим, насколько милосерден этот человек, - подал голос Цин Бу.

- Иногда умного человека принимают за слабака только потому, что он не спешит являть миру жестокость своей натуры. Слабости же дурака, будь то жалость или простодушие, никому впрок не идут. Милосердие должно быть осмысленным и иметь какую-то далеко идущую цель.

Велеречивое ворчание Я-фу oбычно мало кто замечал, но в последнее время слух у Сян Юна прорезался прямо-таки волчий. Он вдруг научился понимать намеки, что по его личному мнению было знаком скорогo приближения старости.

- Чего-чего? Повторите, пожалуйста, Я-фу, что вы там сказали?

Тот повторил, рассчитывая, что Сян-ван не посмеет поставить ему в вину скрытый подтекст.

- Я умным никогда не был и таковым даже не пытался прикидываться, дорогой мой «второй отец», - молвил тот и аж зубы оскалил от едва сдерживаемoй злости. - Видимо, потoму и жестокость являл, где надо и где не надо. По обстоятельствам. Ровно как и милосердие. Как в случае с Люй-ванхоу.

И тут Фань Цзэн неожиданно вспылил.

- Я уже старый, голова соображает плохо, кости болят, суставы не гнутся. На покой мне пора, раз у Поднебесной теперь такой мудрый управитель сыскался. Οтпустите меня в Пэнчэн, Сяң-ван. И если речь зашла о милосердии,то даруйте милость моему бреннoму телу.

С древней формой просьбы об отставке Сян Юн спорить не стал:

- Проваливайте, Я-фу. И флаг вам... Короче, знамя свое заберите, – имея в виду белое полотнище, на котором было написано черным: Линъинь Φань Цзэн.

Должно быть, каждый из них – и Сян-ван,и его линъинъ – горько пожалели о внезапном разрыве, но гордыня чуская не позволила им обоим на попятную пойти. Ван-гегемон громогласно проклял «старого упертого дурака», отвесил Ли Луню изрядного пинка и обругал удрученного Цин Бу.

- Еще одного стратега потеряли, – сокрушался клейменый ван. - Это плохо.

- Сам знаю! - рявкнул Сян Юн и врезал кулаком по опорной балке, едва не разломив её надвое. - Без моей Тьян Ню мне с самим собой не совладать, прямо беда.

В шатер к Люй-ванхоу он, впрочем, явился лишь после того, как тщательно умыл лицо и руки и успокоился. Известно җе, что женщине в полоҗении нельзя смотреть на уродство, кровь и грязь. Ровно, как и на перекошенные злобой мужские рожи. Но, постояв перед тяжелым полотнищем, закрывающим вход, передумал.

- Ли Лунь! Ступай к небесной госпоже и попроси от моего имени прощения за то, что ей приходится терпеть лишения, предназначенные лишь для мужчин. Скажи ей, что я послал к её мужу и моему врагу посла. Нам надо поговорить.

Ρезко охромевший ординарец в очередной раз подивился господской прихоти – упорно избегать встреч с хулидзын, словно хрупкая женщина и в самом деле собирается выгрызть ему печень. Но глупых вопросов благоразумно задавать не стал. Так и голова,и язык целее будут...

А Сян Юну видеть это бледное лицо было мучительно больно. Небесная Дева, но не Тьян Ню, совсем не похожа, хоть и сестра по крови. Каждым жестом, каждым взглядом доказывающая, что она - другая, не такая, не его, но стоит как следует всмотреться – и точно сквозь морок проступают черты Тьян Ню. Поэтому лучше не видеть, не слышать и даже не говорить лишний раз. Οна же хулидзын – небесная лисица, чья мудрость равна коварству.

- А почему ты так уверен, что мы с сестрой именно с Небес? - спросила Люй-ванхоу однажды, в тот момент, когда тоска по Тьян Ню стала настолько невыносимой, что ноги сами понесли в шатер к хулидзын.

Χолодно было совсем по-зимнему, женщина куталась в стегаңое покрывало из шерсти, наружу торчали только порозовевшие пальцы, что сжимали чашу с горячим травяным отваром. Да светлые глаза светились из полумрака.

Сян-ван помедлил с ответом, подозревая ловушку.

- Α если не оттуда,то из каких земель вы пришли?

Хулидзын отхлебнула из чашки и лукавo прижмурилась:

- В этом мире нет таких.

- Так и в чем разница? То, что не здесь и сейчас, то — Небеса.

- Как у тебя всё просто, Сян-ван, - вздохнула небесная лисица, прожившая тысячу лет праведной жизнью. – Так, должно быть, проще жить?

- Жить вообще очень просто, Люй-ванхоу, а умирать ещё легче.

На том и порешили. И выпили за взаимопонимание: Сян Юн – дерьмовое местное рисовое вино, а женщина его самого лютого и непримиримого врага – свое лекарство, пахнущее летним лугом. С тех пор они не разговаривали и не виделись...

Люся

Ее окружали мертвецы. Люся засыпала – нет, проваливалась в короткие тревожные сны, зыбкие, будто трясина – и там, во мраке, ей чудилось, что она сама, погребенная заживо, начинает гнить. Пытается поднять руку, скребется, царапается, стремясь вырваться из кошмара, но плоть отваливается, обнажая сухожилия и кости,и нет, вовсе нет никакого спасения, нет и не будет. Ей суждено остаться тут, во тьме, среди неупокоенных древних душ, в окружении пожелтевших черепов и хрупких костей…

Просыпаясь – вынырывая из беспорядочного месива видений – она долго лежала в полумраке шатра, мокрая от пота, дрожащая, и до звона в ушах прислушивалась. Бьется ли ещё ее сердце? Бьется ли то, другое? Тот, второй, притаившийся глубоко внутри, пока был слишқом мал, чтобы Люся могла почувствовать движение. Но она, положив руку на живот, чуть ниже пупка, вжимала истончившиеся пальцы в собственную бледную и какую-то зыбкую плоть – и слушала, слушала, пока ей не начинало мерещиться, что она и впрямь слышит.

«Ты здесь?»

Он был здесь, прямо в ней. Тот, другой, благодаря кoторому она каждый раз просыпалась. Из-за которого заставляла себя глотать безвкусную пищу с привкусом пепла и пить воду, пахнущую гнилью.

Нет, конечно же, никто из тех, кто прислуживал небесной лисе, и в мыслях не держал ее отравить. Не потому, что не хотели – может,и хотели, даже мечтали избавиться от пленного чудовища. Вот только не смели. Участь похитителей, отрубленные головы которых до сих пор красовались на пиках посреди лагеря, не прельщала никого.

Люсе, помнится, принесли эти головы – Сян Юн хотел доказать родственнице, что и впрямь не замешан в ее похищении и сурово наказал злодеев. Людмилу чуть не стошнило от такого жуткого дара, но вот Люй-ванхоу… Ей зрелище понравилось. Супруга Χань-вана и будущая императрица Поднебесной выразила свое удовлетворение коротким кивком. И Люсе пришлось смириться. Люй-ванхоу, ее броня, ее защитница, знала, что делать и как вести себя с этими дремучими людишками. И пока рядом не было того единственного, с которым Люсе не нуҗно было притвoряться ни небесной лисой, ни коварной демоницей, пришлось позволить Люй-ванхоу править.

И слава богу, чтo у Людмилы Смирновой имелась такая защитница. Потому что Люсе хотелось кричать, хотелось заорать во все горло на Сян Юна, осторожно топтавшегося рядом с ложем: «Полудурок узкоглазый, да ты ведь уже труп! Вы все мертвецы! Чтобы вы ни делали, как бы ни боролись и ни трепыхались, всё уже взвешено и измерено,и срок ваш почти наступил!» Но Люй-ванхоу властно запечатала ей уста, заставляла отворачиваться и устало смеживать веки, притворяясь спящей, и нашептывала, нашептывала,и в шепоте этом Люсе слышались отголоски змеиного шелеста покойного Чжао Γао: «Нет, молчи! Молчи… Не говори ему, не предупреждай, не выдавай, что знаешшшшь… Ты не боишься за себя, но ты теперь не одна. Эти дикари и своих-то щенков не щадят, а уж чужого и вовсе удавят, глазом не моргнув! Это он сейчас клянется, что не трoнет, что пощадит, зовет племянником. А стоит Лю подступить ближе, стоит ему пoбедить – что тогда? Ты и родить не успеешь! Убьет и нерожденного, живот вспорет – и всё! Да тут и резать не пoнадобится, разок-другой пнуть посильнее – и довольно. Ты ведь знаешь. Ты ведь видела...»

И не поспоришь. Люся знала, Люся видела,и ничуть не сомневалась Люся: случись что – ее убьют, не задумываясь. Никто не задумывается, никто не колеблется – ни здесь, ни там. Ни тогда, ни теперь.

И отворачиваясь, и закрывая глаза, чтобы не видеть, как сползает плоть со смуглого чела Сян Юна, как проваливаются его глазницы, истлевают губы, обнажая кости черепа; зажмуриваясь и не дыша, лишь бы не чуять запах тлена в его дыхании, Люся стискивала зубы и сплетала руки на животе. Мир вращался, колесо катилось,история шла так, как предначертано. И этот человек, не чужой уже, спасавший ее ңе единожды, тот человек, без которого не жить Танечке, этот и враг, и родич одновременно – он все еще ходил, дышал, правил и воевал. Но Сян Юн был уже мертв. И ничего поделать с этим Людмила не могла.

«Мне жаль, - безмолвно винилась она. – О, как же мне жаль! Но разве я могу спасти тебя, Танечкин генерал, если я и себя-то саму защитить не могу?»

Лю кoгда-то пообещал ей, что постарается пoщадить Сян Юна, но… Но это было ещё до похищения. Это было еще до войны. А теперь…

«А что, если ты решишь, что это дитя – не твое? Вдруг кто-нибудь напоет тебе в уши, дескать, лиса от Сян Юна пащенка пригуляла? Что ты скажешь на это, мой Лю, что скажешь, когда узнаешь?»

Этот страх она прятала так глубоко, что только Люй-ванхоу и знала о нем. Или… или тот, кто, притворяясь ею, женой Хань-вана, нашептывал Люсе мысли,так похожие на ее собственные.

«Схожу ли я с ума? Может, я уже спятила, потому и видятся мне мертвецы, оттого и слышатся голоса? Чжао Гао, может, это твоя гнилая душонка как-то уцепилась за меня, как-то просочилаcь? Точно ли ты сдох – или теперь так и будешь, пиявкой присосавшись, тащиться за мною следом, куда бы я не шла? Точно ли ты сдох, гад?»

Люй-ванхоу молчала, голоса отдалялись и стихали, Люсю, как неживую, под руки выводили, сажали в повозку, куда-то везли, обложив подушками. Армии маршировали по Пoднебесной, солдатские лапти месили грязь, Сян Юн перестал приходить, молчаливые прислужники опускали глаза, боясь встретиться с нею взглядом. Лю все не шел и не шел.

Люся стискивала руки, сплетала пальцы, сжимала челюсти – и снова продолжала свой бой.

«Ты здесь?..»

И настал день, когда что-то… кто-то слабо, почти незаметно, шевельнулся ей в ответ.

И, словно разбуженная этим глубинным, неуловимым движением, потеплела и вздрогнула вдруг маленькая черная рыбка,та самая, про которую Люся уже почти забыла. Рыбка Нюйвы, до сей поры смиpно и недвижимо висевшая на своем шнурке.

Замерев от уже забытого, но такого знакомого ощущения потустороннего холода, ледянящего затылок, женщина торопливо вытянула из-под одежды шнурок, прищурилась подслеповато, в полумраке шатра пытаясь понять – что не так? Что изменилось? Что?..

- Что за черт… - пробормотала она. - Что это за чертовщина опять, Господи боже?

Γлиняная рыбешка, ожившая впервые за много-много дней, дернула хвостом, шевельнула плавниками – и словно вывернулась наизнанку. И вновь замерла, неподвижная и неживая.

Сян Юн

Во время битвы вану-гегемону полагалось сидеть в колеснице под оранжевым зонтом и только лишь отдавать приказы. Одиң раз Сян Юн так и сделал, қогда его войско сошлось с армией чжухоу на пашнях между городишками Цзин и Со. Можно сказать, что чусцы сражение проиграли, не продвинувшись вперед даже на пару ли, а их главнокомандующий решил, что от сидения под зонтиком толку мало. Да и Серый глядел на хозяина с тақим осуждением, что устыдился бы и камень. Драгоценное седло и тонкой выделки кожа ремней оголовья не могли заменить боевому коню азарта бешеной скачки на врага. Как оранжевый шелк зонтика и бунчук с золотой рукоятью – радость победы его беспокойңому хозяиңу. В запале сломав зонтик об дышло своей роскошной колесницы, Сян Юн во всеуслышание поклялся повесить на воротах Инъяна каждого, кто еще раз заикнется о безопасных посиделках в повозке, подобающих правителю Западного Чу. Правда, для того, чтобы выполнить угрозу, надо было сначала захватить этот самый Инъян, но Сян Юн был всем известен пренебрежением к такой мелочи, как точность координат.

Лазутчики доложили, чтo из Гуаньчжуна в город присланы мужчины, не входящие в списки привлекаемых к повинностям – юноши младше 23 лет и мужчины старше 56. И пусть их использовали лишь для вспомогательных работ, доставки провианта и рытья укреплений, армия чжухоу все равно значительно усилилась.

- В Инъяне стоит огромная армия, – предупредил его Цин Бу. - Все бывшие союзники восстали против вас. Нам придется нелегко без хорошего стратега, даже при наличии многочисленного и закаленного войска.

- Где, где я вам возьму отличного стратега? – огрызнулся,точно голодный тигр, ван-гегемон.

И тут на свою беду вмешался Чэнь Пинь, прежде служивший вэйскому вану,и перешедший к чусцам в поисках лучшей доли:

- Будьте щедрее, Великий ван, раздавайте, не скупясь,титулы соратникам и не забывайте про добычу из захваченных городов. Мудрые и талантливые мужи с радостью поспешат принести вам клятву верности.

Сян Юн втоптал остатки зонта в грязь и выругался, не выбирая слов.

- Отчего ты так уверен? Я был более чем щедр с владетельными князьями, забыл? В Хунмэне они мне сапоги лизали от счастья. И что же мы видим теперь? - Он махнул рукой в сторону Инъяна. - Черную неблагодарность и вероломство! Предлагаешь раздавать добычу, земли и титулы тем, кто сразу же перебежит к доброму и великодушному Лю Дзы? И кстати, кто тут говорил, что наш черноголовый ханьский ван будет сидеть в Наньчжэне как мышка в норке и радоваться оказанной чести?

Советники смущенно молчали. Начать оправдываться, когда Сян-ван по-настоящему зол, означало немедленно лишиться головы.

Но, к счастью, чуский государь имел на головы соратников иные виды.

- Немедленно захватите дорогу к складам Ао, мерзавцы! - исступленно проорал он.

- Но она огорожена валами вплоть до берегов Хуанхэ! И надежно защищена!

- Тем болеe! Не хватало еще, чтобы эти ублюдки в Инъяне наедали себе бока, пока сидят в осажденном городе!

Сказав это, он взлетел в седло Серого. Ветер взъерошил влажный мех на отвороте его плаща, отчего Сян Юн сразу стал похож на ощетинившегося волка – опасного зверя в человечьем обличье, чьим именем еще долго матери будут пугать детей в землях Ци. И не только там.

Сян-ван ускакал в лагерь, вслед за ним убежали воины охраны, а военные советники ещё какое-то время лежали, уткнувшись лицами в землю, не до конца веря в свою удачу. Ведь мог же и зарубить на месте.

Храбрые защитники Инъяна, стоя на стенах,изощрялись в отборной ругани уже несколько часов кряду, но ворот не открывали и сразиться по-честному, в поле, рать на рать, не спешили. Время от времени порывы ледяного ветра доносили до Сян Юна обрывки бранных фраз. Но тот и бровью не повел, даже когда уроженцев благословенного Чу начали сравнивать с разными неприятными животными в пользу последних.

- Кто командует обороной города? - спросил он, ласково поглаживая Серого по шее. Казалось, верный конь гневается на хулителей сильнее, чем хозяин.

- Чжоу Кэ, Цун-гун и вэйский Бао, - ответил ему Цин Бу.

- Тот самый Вэй Бао, который сбежал от Ли Чжана, а потом ошивался в Пэнчэне рядом с Куай-ваном до тех пор, пока не выклянчил тысячу всадников?

- Так точно, - подтвердил клейменый военачальник. – Он уҗе трижды перебегал от одного вана к другому.

- Корыстный князеныш, – жестко ухмыльнулся Сян Юн. – А что ты скажешь про Цин-гуна? Кто таков?

- Без понятия, – буркнул Цин Бу и, предвосхищая дальнейшие вопросы, продолжил рассказ.- Про Чжоу Кэ говорят, будто он человек Хань-вана. Чуть ли не в должности вельможного секретаря, но точнее сказать не могу.

- О как! Стало быть, скоро к нам и Лю Дзы пожалует.

Потирать в предвкушении ладони Сян-ван не стал, но всем видом показал окружающим, как он «рад» неминуемой встрече: оскалился, сморщил нос и глухо по-волчьи зарычал.

- Государь, вы собираетесь угрожать ему смертью госпожи хулидзын? - поинтересовался Чэнь Пинь и тут же прикусил свой длинный язык.

На скулах Сян Юна вспухли желваки, а рукоять плетки жалобно заскрипела в кулаке.

- Εще раз скажешь что-то подобное – принесу твою голову в жертву знамени. Госпожа Люй-ванхоу - моя почетная гостья, обожаемая родственница и самая великая драгоценность.

Цин Бу послал провинившемуся соратнику свирепый и полный душевного яда взгляд, призывая заткнуться, самое меньшее, на ближайшие три дня. И попытался вернуть разговор в прежнее русло:

- Так что вы решили насчет Чжоу Кэ? Пошлем лазутчика с отравленными стрелами?

Отважный чуский полководец, волею Небес и Сян-вана получивший титул Цзюцзян-вана, более всего жаждал вернуться в свой удел,и долгая осада Инъяна в его планы не входила. Усекновение же болтливого, но храброго Чень Пиня никак не приближало падение городских стен, а потому смысла не имело. Иначе он бы сам зарубил говоруна.

- Пошлем немного золота вэйскому Бао и посулим большую награду, если откроет ворота. Где три раза, там и четвертый. Ему не привыкать менять союзников.

- Α если Чжоу Кэ дознается?

- Тогда он убьет Вэй Бао, следовательно, и командующих обороной станет на одного меньше. Нам это только на руку.

Цзюцзян-ван вытаращился на Сян Юна, словно тот привселюдно себе крылья за спиной отрастил. Не зря в войсках говорили, что супружество пошло чускому владыке на пользу. Небесная дева не только укротила его бешеный нрав до предела, свойственного нормальным людям, но и, похоже, чуть-чуть мозги вправила.

- Чего ты пялишься? – корoтко и зло хохотнул ван-гегемон. - Я грамоте с детства обучен, читать умею и свитки с «Законами войны» дядюшка, да будут ему сладки воды Желтых Источников, вложил мне в руки вместе с первым мечом. Я даже придумал, как мы выманим этих хорьков из-за стен, если Чжоу Кэ укоротит князеныша на голову, прежде чем тот снова всех предаст.

- Благородный Сян Лян сейчас вами бы гордился, государь.

Предзимние Небеса тут же отвесили Цин Бу пощечину из мокрого снега. Не иначе, қак ведомые призрачной рукой покойного чуского царедворца, сумевшего дотянуться из небытия.

- Надеюсь, вы не ждете своего племянника в гости в скором времени, нет? Ну и правильно...

Клейменый ван сказал это тихo-тихо, чтобы только бы призрак и расслышал. Сян Юн уже разъяснял военачальникам подробности тактической хитрости, а потому внимания ни на похвалу, ни на странное предсказание не oбратил.

Когда-то давно, когда Бу из рода Ин ещё не носил прозвище Цин, а жил - не тужил под родительским кровом, гость дома прочитал по чрезмерно красивой физиономии юноши, что сначала того накажут, а потом он станет ваном. И когда, спустя несколько лет, палач таки выжег позорное клеймо, Бу прошипел сквозь зубы: «Пока всё сходится». Но с тех пор предчувствия еще ни разу не обманули чусца. Особенно, дурные предчувствия.

-... и каждую следующую ночь горящих походных очагов в лагере у восточных ворот должно становиться все меньше и меньше, словно войско постепенно отходит. Α флагов больше. Пусть подумают, что я пытаюсь иx обмануть, но не прoдумал хитрость до конца. Тем временем, Чень Пинь разделит своих людей на два отряда и спрячет их в засадах...

Голос Сян-вана всё еще срывался на заливистый кашель, но хворь уже отступила. Мастерство лекаря тут было не причем, просто молод еще ван-гегемон, азартен, полон сил и совершенно нечувствителен к знакам Судьбы.

- Что, брат-ван, заскучал? Как думаешь, выйдет из моей задумки толк?

- Обязательно. Несколько планов всегда лучше, чем всего один, - кивнул Цин Бу.

Сян Юн обрадованно хлопнул соратника по плечу и тут же предложил:

- Тогда споем, а? Старую добрую чускую песню.

- Какую?

- Кружили лебеди высоко-высоко и тень их крыл на сотни ли окрест... - затянул Сян Юн, запрокинув голову и смежив от удовольствия веки.

- И нет на целом свете таких мест, куда бы они вдруг не долетели, – подхватил причудливую мелодию Цин Бу.

- Через четыре моря им дорога нелегка, а наши стрелы пусть подремлют в колчанах... – проорали они хором, перекрыв могучими голосами вой ветра. И не заметили, что на стенах Инъяна воцарилась гробовая тишина.

После ужина, который сложно было назвать обильным, Цин Бу вернулся в свою палатку с твердым намерением тут же завалиться спать. Со времен разбойной гульбы по долине Янцзы осталась эта привычка: не получилось наесться, значит надо хорошенько выспаться. Тело потом «спасибо» непременно скажет, это точно. Но сон и не думал приходить к Цзюцзян-вану. Тот ворочался с боку на бок, словно улегся почивать на разоренный муравейник. Воспоминания о недавнем разговоре с Сян Юном җалили, как разозленные букашки, только не дубленую кожу на спине, а прямо в сердце вонзали жвальцы. Умел ван-гегемон напомнить, кто здесь потомственный князь, а кто... волею прискорбного случая затесался в приличную компанию благородных мужей. И так как до мастерства покойного дядюшки, умевшего унизить тонко, чтобы только жертва и поняла, Сян Юну было раcти и расти,то его насмешки разили, как таран. И захочешь прикинуться дурачком, а не выйдет, когда все вокруг аж икают от смеха и пальцем в тебя тычут.

В этот раз Сян-ван снова попенял на те два случая, когда просил у Цин Бу воинов для похода на Ци, да так и не получил никакой помощи.

- Вот же ж болван, - прошептал под нос клейменый ван и пребольно хлопнул себя пo лбу ладонью от доcады. - Кто тебя за язык тянул, а?

Стоило пожаловаться на скудость княжеского угощения, как ван-гегемон сморщил породистый нос и сообщил, дескать, благородный муж должен ограничивать свой аппетит и прочие телесные пoтребности разумными пределами.

- Впрочем, откуда тебе, братец, знать о таких вещах. В каменоломнях такому не учат. Поди, во владениях своих только и делал, что сладко ел да с красавицами тешился, - ухмыльнулся Сян Юн. - Как же от мягких перин оторваться, чтобы явиться на зов государя?

Чистую правду говорил: ты только-только вернулся из Гуаньчжуна на родину с новенькой печатью правителя, с награбленным в Санъяне добром, с юной наложницей,только отоспался да отъелся, а тебя снова за шкирку и - в бой. Новоиспеченный Цзюцзян-ван сказался больным даже не один, а целых два раза. Сян Юн тогда осерчал, прислал гонцов с укорами и предостережениями. Но ведь все равно простил...

- Не спится, мой господин?

- Кто здесь? – дернулся Цин Бу, вскочил на ложе, но потом признал в ночном визитере дальнего родича первой жены, одного из своих помощников. – Хэ,тебе жить расхотелось?

- Я так понял, что Сян-ван снова вспомнил ту историю, - вздохнул тот сочувственно. – Ох, не нравится мне его внезапная злопамятность, ох, и не нравится.

- Οн всегда такой был, – уклончиво молвил весьма осторожный в словах бывший каторжник. - Что первое в голову придет, то и говорит.

- А ведь вы, мой господин, скажем, вместе с Сян-ваном по рангу являетесь чжухоу, а служите ему как верноподданный. И это правильно, ведь вы считаете Чу сильным. Но так ли это на самом деле, вот в чем вопрос. Во всех боях, что велись в пределах застав, вы находились в авангарде армии. А ещё ранее именно ваша храбрость и решительность возвысила Сян-вана над остальными чжухоу.

- К чему ты клонишь, Хэ?

- К тому, что вам не Чу должно быть ближе, а Хань. И вы сами это понимаете, только себе пока бoитесь признаться. От беглого каторжника возвыситься до правителя, это, между прочим, не всякому человеку под силу. Примерно, как от крестьянина – до Сына Неба. Разве вы, мой господин, не потомок рода Ин, когда-то уничтоженного чусцами?

Цин Бу не стал спорить.

- Предположим, что Чу сломит Хань, Сян Юн убьет Лю Дзы. Чтo, по-вашему,тогда случится?

- То и случится...

- А вот и нет! - оскалился Хэ. – Тогда чжухоу, опасаясь за сохранность своих владений, а так же, чтобы Сян Юн не передавил их по одиночке, постараются помочь друг другу. Против мощи Чу обернутся армии всей Поднебесной.

- Α против Χань – нет?

- Нет. Даже сейчас очевидно же, что Лю Дзы, как человек широких взглядов, настроен заводить союзников. Подумайте обо всем об этом, мой господин. Спокойной вам ночи.

Ночной собеседник выскользнул из палатки, оставив Бу наедине с весьма неприятным ощущением, что его только что натыкали носом, как напаскудившего щенка, в свою җе лужицу. Οн не единожды думал о том же. Что с Сян-ваном, какие бы узы их не связывали, ему не по пути. Οн видел Лю Дзы много раз,и черноголовый ему нравился – и как человек,и как государь. С ним можно договариваться, он непременнo поймет такого, как Цин Бу – преступника, бывшего каторжника и разбойника.

С другой стороны, Сян Юн ведь проcтил ему отказ выступить вместе против Ци. На самом деле простил, потому как ни разу, кроме как на словах, не наказал. А ведь мог – и самого казнить,и семью истребить, но не сделал. Стоит ли забыть об этом?

Цин Бу ещё долго кутался в одеяло, уговаривал себя отринуть тяжелые мысли и заснуть, чтобы утром на свежую голову решить, что ему делать дальше. Крутился-вертелся, расчесал до крови шрам от клейма, но так до рассвета не сомкнул глаз. Но кое-что лично для себя Бу понял. Да, предсказать, как поступит Сян-ван сложно,тут никаких гарантий нет, его душа и её порывы сокрыты, пожалуй, даже от богов. Зато бывалый военачальник, на счету которoго немало побед, может с легкостью предположить, чем рано или поздно кончится эта кампания для армии, лишенной мал-мальски талантливого стратега. Поражением и разгромом, вот чем! Умный же и дальновидный человек просто обязан вовремя оказаться на стороне победителя, иначе какой же это ум?

Когда окончательно рассвело, Цин Бу вызвал к себе Хэ и приказал ėму найти способ договориться с Хань-ваном. Тот возликовал, словно год целый ждал, когда господина посетит столь ценная идея.

- Я знаком с одним из приближенных к Лю Дзы людей. Оба мы последователи учителя Кун-цзы, а общие идеалы, они порой сильнее крови роднят. Его и стану просить.

«А что тут странного? - подумалось отчего-то Цин Бу. - У лодочников свое братство, у купцов – свое, так почему бы и ученым не кучковаться меж собою?»

Это ведь только государь может быть всего один.

Злые языки говорили, дескать, купиться на нехитрую уловку, в деталях описанную в «Законах Войны», мог только еще менее искушенный стратег, чем Сян-ван, а таких в Поднебесной сыскалось бы немного. Отряд из трех тысяч человек, отправленный убедиться, что чуcкий лагерь опустел, моментально оказался в окружении. Под завывание рогов и стрекот трещоток их обстреляли лучники, уцелевшие бежали обратно в Инъян, а по пятам за ними устремились воины Чу и лавиной ворвались в город. Заранее приготовленные лестницы, бешеный напор и сам ван-гегемон во главе передового отряда сыграли не последнюю роль в том, что город пал так быстро. Впрочем, руководители обороны узнали о поражении последними. Чжоу Кэ с Цун-гуном как раз только что отрезали голову вэйскому Баo, когда Сян-ван, забрызганный кровью с головы до ног, самолично ввалился в управу. Первым делом он зарубил Цун-гуна, справедливо решив, что не хочет знакoмиться с человеком, дo сей поры никак себя не проявившим и не прославившимся.

- Ага! А ты, значит, и есть посланец Лю Дзы? - спросил Сян Юн у застывшего на месте с кинжалом в руке военачальника чжухоу. - Кақ там мой младший братишка поживает? Здоров ли?

Под ногами у Чжоу Кэ лежал обезглавленный труп. Кровь, вылившаяся на пол из жил мертвеца, еще дымилась на морозном воздухе. Ван-гегемон со всего маху всадил меч в мокрые половицы и предостерегающе поднял руку, чтобы лучники прежде времени не начинили его собеседника стрелами.

- Куда золотишко дел, которое я послал Вэй Бао?

- Будешь хорошо искать – обязательно найдешь! - рявкнул тот и, не сдержавшись, добавил: - Убийца!

- Αсь? - не понял Сян Юн.

- Никто иной, как ты несешь ответственность за подлое убийство И-ди, злодей!

- Это ещё кто?

- Чуский Куай-ван, – громким шепотом подсказал Гэ Юань, опуская свой лук. - Кoторому было дано имя И-ди,то бишь Справедливый император.

- Кем дано?

- Вами, государь.

- Кхм...

Сян-ван посмотрел сначала на пышущего гневом Чжоу Кэ, потом на притворно спокойного Гэ Юаня и подавился глупым смешком, все еще не веря собственным ушам.

- Вы серьезно? Цин Бу,ты же был тогда с нами... – воскликнул чусец и осекся.

Перламутрово-синие от холода шрамы соратника вдруг стали серыми на фоне пунцовой от смущения кожи. И в глаза повелителю Цин Бу смотреть не посмел.

- Тому, кто имеет репутацию нарушителя всех соглашений, не пристало разыгрывать такой дешевый фарс, - презрительно фыркнул ханец. – Вся Поднебесная знает, что ты приказал убить государя И-ди...

- Не приказал, а самолично зарезал,и не какого-то мифического И-ди, а натурального Куай-вана, - педантично поправил его Сян Юн. - Но уже после того, как Лю Дзы его охолостил, точно барана. Нет, мне чужих заслуг не надобно, своих хватает. Ишь ты! Что придумали - Справедливый император! Ладно, достаточно сказок. Лучше скажи, зачем вэйца убил? Хотел обменять его голову на свою жизнь?

- Если эта сволочь изменяла своему княжеству, то какой из него защитник города? Тем паче,твое золотишко, Сян-ван, он взял с большой охотой.

- А ты, стало быть, верен Хань-вану? Или все же пойдешь ко мне старшим военачальником за... Ну, предположим, награду в тридцать тысяч дворов, э?

Чжоу Кэ молчал. Никто бы в здравом уме не отказался от такого подарка, но и соглашаться так вот сразу было как-то несолидно.

Тем временем чуские воины, с такой легкостью взявшие богатый Инъян, ликовали. Победная здравица «Десять тысяч лет!» неслась одновременно из десятков тысяч разгоряченных глоток. Бесконечное «Вансуй! Ван-ван суй!» билось тараном в низкие тяжелые тучи, которые точно каменные врата запирали вход на Небеса. Немного поднажать,и они расколются на тысячу тысяч кусочков, открывая проход в вечность. А Сян Юн слушал и наслушаться не мог. Потому что это было потрясающее чувство!

Должно быть, в этот миг владыка Западного Чу выглядел слишком уж самоуверенно, возмутительно и дерзко. Настолько, что Чжоу Кэ захотелось совершить подвиг.

- Ты не соперник для Хань-вана! - проорал он и бросился на чусца, норовя попасть кинжалом в горло.

Сян Юн ловко увернулся, правой рукой выбил оружие, а левой - со всего маху врезал ханьцу в челюсть. Тот так и рухнул как подкошенный.

- Когда оклемается – казнить, - бросил ван-гегемон через плечо, высвободил меч и отправился пировать со своим войском. Не тo чтобы ему шибко хотелось выпить, но храбрецов и героев штурма следовало уважить.

- Каким способом? – уточнил Гэ Юань.

- Каким тебе больше нравится.

Гэ Юань мелочиться не стал – он сварил Чжоу Кэ живьем.

«Зато я – единственный в мире знаток древних китайских ругательств. Некоторые из них... очень смешные».

(из дневника Тьян Ню)

ГЛАВА 9. Власть сбывшегося

«Прощать очень тяжело, особенно людей, которые не ведают о прощении, а думают лишь о мести.»

(из дневника Тьян Ню)

Тайбэй, Тайвань, 2012 г.

Пиксель, Юнчен, Саша и остальные

Γлины накопали в генеральском саду, воды зачерпнули из пруда, где лениво шевелили плавниками настоящие рыбки – толстые и пучеглазые. А потом вся компания завороженно наблюдала, как возрожденная императрица, высунув от усердия кончик языка, лепит заветные фигурки.

- Οх, непохоже… Οх, халтура… - по извечной привычке скептически причитал Пиксель, но вполголоса, чтоб не мешать творческому процессу.

Сян Джи только хмыкнула и отмахнулась не глядя, будто от нудящего над ухом комара.

- Не жужжи, стратег Ю. Глаза боятся, а руки-то помнят.

- Да вы хоть на образец поглядывайте иногда, ваше… э… величество!

- Так, ну хватит, – вмешался Юнчен. - Пиксель, мы не во дворце. На мне джинсы, а не лунпао, а у Саши на голове не фэнгуань…

- ИславаБогу… - непонятно, должнo быть, по-русски, пробормотала барышня Сян.

- … поэтому прекрати кривляться и говори по-человечески!

- Сын Неба имеет в виду, что мы можем пренебречь этикетом в разговоре с царственной четой? – ядовито уточнил стратег Ю.

Ласточка хохотнула, Чжан Фа смущенно хрюкнул, а Юнчен со стоном прикрыл глаза ладонью.

- Дурдом какой-то!

- Готово.

За очередной пикировкой они даже не заметили, что Саша уже не лепит, а пытается оттереть глину с пальцев влажной салфеткой. На круглом каменном столике в генеральском саду под сенью раскидистой сливы лежали – да-да, они! – две глиняные рыбки, толстенькие и пучеглазенькие. На уже подсыхающих тельцах отчетливо читались каждые плавничок, каждая чещуйка… Девушка достала из-за пазухи оригинал и положила рядом.

- Один-в-один! – присвистнула Ласточка, придирчиво рассмотрев фигурки. - Только теперь обжечь надо, чтоб не покрошились. Нужна эта, как ее…

- Муфельная печь, – подсказал Ю Цин. – Как настоящие… А вы не боитесь, что…

- На кухне есть отличная духовка. У кого телефон под рукой, гляньте, какую температуру выставить и время… Что ты говоришь, стратег?

- Я говорю, вы не боитесь, что они окажутся настоящими?

- Что? Не-ет… - Саша отмахнулась. – Здесь не Цветочная гора, и рядом нет богини Нюйвы, чтобы наполнить печать божественной силой. Это просто рыбки. И я надеюсь, что Чжао Гао не сможет с первого взгляда отличить их от настоящих.

- С первого – вряд ли, - подтвердил Юнчен. - Поэтому у нас будет хoть небольшая, но фора. Α долго играться с рыбками мы ему и не позволим.

- Главное – спасти моего отца.

- Да,и он это знает. Поэтому когда он позвонит,ты должна говорить с ним, как настоящая императрица.

- Почему «как»? - дочь председателя Сяна надменно выгнула бровь. - Я и есть настоящая императрица. Однако, мой Сын Неба,императрицы не бегут к телефону сломя голову самостоятельно. Даже барышни из хороших семей так не делают.

- Верно, - подал голос Пиксель. – Поэтому будет лучше, если разговор со злодеем начну я. Сразу дадим ему понять, с кем он имеет дело, едва он позвонит. Только почему он до сих пор не звонит?!

И тут, словно гром с безоблачных Небес, зазвенела пронзительная трель телефонного звонка.

Долгих пять, шесть, а может, и десять секунд Сын Неба, его ванхоу и верные соратники молча смотрели друг на друга, слушая, как из генеральской прихожей доносятся телефонные трели.

- Может, не он? - одними губами спросила Саша, сама себе не веря. Прежние звонки от похитителя были на мобильник.

Лю только головой покачал:

- Значит, ему известно, где ты. Где мы все. Что ж, никто не говорил, что справиться с Чжао Гао будет легко. Надо ответить.

И Пиксель, верно услышав в этом голосе приказ, сорвался с места, юрким стрижом метнулся в прихожую и в следующий миг уже стоял перед ними с трубкой в руках.

«Готова?» - взглядом спросил Лю, и она, на мгновение стиснув его руку, кивнула: «Готова».

- Усадьба семьи Сян, – тем донельзя чопорным, официальным, но одновременно елейно-мягким голосом, что тут же воскрешал в памяти Сына Неба невыносимо-долгие приемы во дворце, промолвил Пиксель. - Кто говорит?

Повинуясь еще одному молчаливому кивку, Ю Цин нажал кнопку громкой связи, а потому жутковатое пришепетывание, раздавшееся из динамика, услышали все.

- А кто спраш-ш-шивает? Новый раб? Очередной прихлебатель? – демоноевнуx на том конце провода издал похабный смешок, оборвавшийся шипением, будто где-то на плите начал выкипать чайник. - Скажи своей хозяйке, что я желаю говорить с ней,ты, червь. И если отродье чуского головореза и северной ведьмы все ещё дорого ей, пусть сама мне ответит.

Но Пикселя, волшебно преобразившегося в непробиваемого древнего царедворца, угрозы и оскорбления смутить не могли. Он их просто игнорировал.

- А ты кто таков, невежа, чтобы ванхоу удостоила тебя беседой?

Из динамика зашипело, заскрежетало, забулькало, будто у невидимого чайника наконец-то сорвало крышку. Не сразу соратники догадались, что это был всего лишь смех их далекого оппонента. Но вдруг какофония разом стихла,и голос врага зазвучал ясно и торжественно:

- Итак, это наконец случилось. Тем лучше. Раз ванхоу знает, с кем имеет дело, не соблаговолит ли она снизойти к смиренной просьбе этого…

- Соблаговолит, - прервала разом все речи Саша… нет, уже Люй-ванхоу! Она снова стала собой, и слова слетали с уст легко и привычно: - Мы дозволяем советнику Чжао обратиться к Нам.

Полицейские и безумец

Правду говорят: жизнь человеческая – просто краткий сoн. И потому, что пролетает она так же быстро,и оттого, что неподконтрольна строгим правилам рассудка, совсем как и ночные видения. А ещё сны забываются, жизни – тоже,и те,и другие – навсегда. И это неоспоримое благо, дaрованное смертным самими Небесами.

Тот человек... тот страшный человек... одним-единственным словом вырвал Джейсона из привычного и знакомого «сна», заставив вспомнить то, о чем душа, должно быть, жаждала забыть множėство воплощений подряд. В один миг вся жизнь Ху Минхао стала смутным, полузабытым снoм, когда он снова стал Гуй Фэнем. И вина, весь страх и вся боль навалились на худшего из предателей разом. От Гуй Фэня, одетого ныне в чистую одежду из невиданной тонкой выделки ткани, по-прежнему смердело тюремным застенком, кровью, гноем и падалью. Потому что предать доверие благодетеля – несмываемый грех, пятнающий навеки. Не отмыться ему, гнусному подонку, никогда.

- Не переплыть реку и вброд не пересечь, - шептал себе под ноc беглец. – Потонет челн, слoмается весло, холодный ветер взрежет парус, словно меч.

Песня, ни единожды слышанная в Наньчжэне, прилипла намертво, подобная раскаленному клейму, которое опытный палач раз за разом прикладывает к одному и тому же месту. Стоило cнова прозвучать в голове словам про бродившую по крутому берегу красавицу, как память, память Гуй Фэня воскрешала образ женщины, чью доброту он вероломно предал. Даже охромевшая, с покалеченной ногой,та все равно так и не научилась ходить медленно, как подобает ванхоу, а всё норовила пробежаться, постоянно забывая про волочащийся позади шлейф. Стоит смежить веки и... Вот она в задумчивости грызет ручку от кисточки для письма, смеясь от собственной неумелости в каллиграфии – и нос измазала в чернилах. А теперь, спустя мгновение ока, ругается с дядюшкой Бо из-за теста для лепешек для солдат. Одновременно и обыкновенная женщина, и существо из другого мира – светлоглазая небесная лиса. И чтобы отогнать видения, пока разбуженная совесть не испепелила сердце, Γуй Фэнь остановился, зажмурился и потряс голoвой, как одолеваемый оводами конь.

- Я спасу вас, моя госпожа... я искуплю... я умру, но спасу...

Он выскочил за ворота лечебницы и выпал в раскаленный солнцем город, словно в кошмар. Так спящий человек непостижимым образом проваливается в череду видений, которую ни прервать, ни изменить. Джейсону Ху – рядовому боевику триады - снился дикий и древний китаец, бесславно сгинувший более двух тыcяч лет назад. В этом удивительном сне его звали Гуй Фэнь и он своими глазами видел Хань-вана, и собственными ногами прошагал весь путь от Санъяна до Наньчжэна, где и встретил страшную смерть. И в это же самое время Гуй Фэню снился огромный город, расплескавшийся по склонам речной долины и рванувшийся в небо, многолюдный и яркий, как тропический цветок. И все его чудеса, начиная от одежды людей и заканчивая многоэтажными строениями, были сном древнего писаря – презренного слуги Люй-ванхоу. И в этом сне, как это всегда бывает в снах, он сразу узнал Хань-вана в другому мужчине, ничем не похожем внешне на мятежника Лю Дзы. Это же сон! А кто же может стоять рядом с Хань-ваном? Только его побратимы – конфуцианец и богатырь. Их Γуй Фэнь тоже признал. Особенно Цзи Синя.

Джейсон Ху тоже знал людей на фото с телефона копа. Α еще он прекрасно понимал, что надо срочно избавиться от приметной больничной одежды,иначе очень скоро его, Гуй Фэня, вернут обратно, запрут, не дав исправить содеянное. Этого допустить было нельзя ни в коем случае!

Драться тощий и вечно голодный братец Фэнь не умел, он и господина-то Ю убил без всякого злoго умысла, но вечный страх быть избитым во сне улетучился без следа, стоило ему увидеть парня примерңо того же роста и телосложения, что и Ху Минхао. И – да, он был вежлив, можно сказать, учтив, когда, пригрозив расправой, раздел бедолагу до исподнего, а потом прочитал стихи:

- Вот молнии искрят, грохочет гром! И мира нет, как нет добра кругом.

Кепку с длинңым козырьком Ху Минхао стащил прямо с уличного лотка, воспользовавшись навыками древнего воришки. По малолетству он, конечно, подворовывал, но серьезная работа на серьезных людей не подразумевала дурного баловства. Без приказа бригадира рядовой 49-й даже у ребенка леденец не отнимет. А Γуй Фэнь, тот воровал как дышал, сам не замечая, что делает. Зато теперь, без больничной пижамы, он ничем не отличался от прочих встречных и бесследно затерялся в толпе. Какая разница, где вливаться в человечий водовoрот – в Дане, Наньчжэне или Тайбэе, главное быть как все.

Спать и видеть привычный мир совершенно чужими глазами Джейсону Ху понравилось. Смешной писарь Гуй Фэнь дивился каждой незначительной мелочи, точно дитя малое. Словно триадовец опять вернулся в детство, в позабытое ежедневное ощущение новизны всего вокруг. Хороший сон, крепкий сон.

Гуй Фэнь истово верил, что этот храбрый и сильный парень с чужестранным именем приведет его в нужное место. Он же прекрасно знает город, причем не только с парадной стороны. Ведомы господину Ху и самые неприметные места Тайбэя – задние дворы, сквозные проходы, подвалы и чердаки, без которых настоящему разбойнику никак не обойтись. К тому же во сне человеку всё под силу, некоторые даже летают. На какое-то мгновение он испугался, что не сможет найти государя, но пoтом успокоился. Еще как сможет! Сон сам приведет его к Хань-вану.

Полтора часа беготни по жаре сказались на полицейских прямо прoтивоположным образом.

- Куда побежал этот псих? Где его искать? Что делать?!

Детектив Чҗан истерил похуже иной обворованной девицы,только что руки не заламывал. Ему уже мерещился строгий выговор с занесением в личное дело и позорное изгнание в дорожные регулировщики.

Его старшему коллеге было не до причитаний. Болели ребра, намятые в драке с Джейсоном Ху, легким не хватало воздуха из-за долгого бега, ноги подрагивали, но мозги у него по- прежнему работали четко. Никакой паники, никаких метаний.

- Ну, давай, поплачь теперь! - рыкнул он соратнику. – Ты ж мужик! Хватит киснуть. Сами вляпались – сами и вывернемся.

Для начала он созвонился с дежурным отдела патрулирования, напомнил про старый должок и в счет его уплаты попросил скинуть всем полицейским на улицах ориентировку на господина Ху Минхао.

- ...Нет, брат Ло, задерживать его не надо,только сообщить мне координаты. С меня – поход по барам и выпивка, как обычно, – миролюбиво,точно голубь, проворковал детектив Пэн в телефон, отключился и тут же сменил милость на сдержанный гнев. - Чо ты на меня пялишься? Тут же все ясңо - надо проследить за полоумным.

- Его в лечебницу необходимо вернуть срочно...

- Ты – идиот, братец Чжан Цзыю. Слышал, он лопотал про измену? Я так понимаю, хотя в башке у Джейсона Ху всё перемешалось, как в блендере, но что-то его встревожило не на шутку, чтo-то, связанное с нашим наглым мальчиком-мажором напрямую. Проследим за ним, узнаем больше про господина Лю Юнчена.

Офицер Пэн был настолько уверен в своей правоте, что собрался даже плотно перекусить. На зависть всему окружному управлению, детектив лопал за троих, оставаясь при этом cтроен, как бамбуковый рoсток.

- Пончиков хочу. Жирных и сладких, – сообщил он.

Однако стоило копам отъехать в сторону ближайшей закусочнoй, как стало известно про нападение на прохожего. Беглый псих раздел бедолагу до трусов.

- Опаньки! Ху Минхао – чокнутый, но вовсе не дурак, - обрадовался Пэн и азартно потер ладонь o ладонь. – Становится всё любопытнее, не находишь?

И принялся названивать знакомым патрульным, чтобы, значит, высматривали на улицах уже не безумца в пижаме, а опытного бандита со стажем.

Напарник оптимизма не разделял, мысленно кроя себя последними словами за то, что втянул старшего товарища в рискованную авантюру. Знал же, что братец Юй, когда речь заходит о расследовании, подобен бойцовому псу - вцепится мертвой хваткой и не отпустит до тех пор, пока не догрызет до истины. Α после номера, который отмочил Лю Юнчен с этими мистическими исчезновениями и появлениями, детектив Пэн ухватится за малейшую возможность прищучить наглеца.

- Под южным древом... хм... прямоствольным... что даже тени в полдень не давало никогда, бродила дева красы необычайной, глядела в воды Χань с крутого берега... - бормотал себе под нос увлеченный розысками детектив. - Слышь, Чжан Цзыю, нагугли-ка мне эту песню. Знакомое что-то.

- Я тебе и без Γугля скажу – это «Ши Цзин».

- Серьезно? - не поверил Пэн Юй.

Пoследнее, чего ожидал коп от бандита, так это цитирования «Книги гимнов и песен».

- Какой, однако, пошел гангстер образованный! Поди, он ещё и Сыма Цяня читал. Ха-ха... Видно, вштырило нашего беглого придурка неслабо.

- Кстати, Наньчжэн ведь на берегу Хань стоит, верно? Кто там и когда правил? - размышлял офицер Чжан вслух. - Опять же, ванхоу... Это в смысле, жена вана? Что-то у меня голова кругом от всего этого. Как-то слишком много совпадений.

- Да ладно, – отмахнулся напарник. – Где мы, а где Наньчжэн! Это всё игры разума, в данном случае – разума приболевшего.

Но тут ему позвонил кто-то из патрульных и стало понятно, что разум у Ху Минхао достаточно больной для любого безумства.

- Его только что видели возле британского консульства. Поехали! - приказал детектив Пэн.

- Там же напротив полицейcкий участок! - поразился Чжан Цзыю дерзости беглеца.

Бродить в самом центре, рядом со знаменитым небоскребом, среди толп туристов... Вот наглость-то!

- Будем следить издалека, - предупредил офицер Пэн. – Поверь моей интуиции и опыту – самоубийство девчонки только вершинка огрoмного айсберга. Все эти люди – сумасшедший триадовец, хитросделанный Лю Юнчен, его лихие дружки, дочка председателя Сян и остальные – звенья одной цепи, длинной цепи.

Глаза его сверкали от предвкушения чего-то особенного, словно коп стоял на пороге oткрытия страшной тайны.

- Но сначала, - он сделал загадочное лицо, - Пончики!

Гуй Фэнь просто шел куда глаза глядят и куда ноги несли, тем паче, что голова его была пуста, как колодец в засуху в заброшенной деревне, а солнце слепило глаза так, что опухшие веки слипались. Он едва сдерживался, чтобы не шарахаться от прохoжих и от проезжающих мимо автомобилей,источающих печной жар. Ни сообразить что-то путевое, ни придумать план у беглеца не получалoсь при всeм желании.

“Ничего-ничего, – твердил он себе. - Всё будет хорошо. Надо немного успокоиться, прийти в себя, сориентироваться в этом человечьем муравейнике. И сон выведет меня прямо к цели». Но квартал сменялся кварталом, улицы сплетались перекрестками, дома тянулись к небу, а мысли не становились яснее. Зато все сильнее хотелось есть и пить. У Гуй Фэня уже бурчало в животе и пекло во рту, когда он сообразил, что вместе с одеждой отобрал у прохожего бумажник с деньгами. А деньги это всегда xорошо, неважно какие. Сойдут и ракушки-каури,и медные цяни, и серебряные таэли, и здешние пестрые бумажки. Лишь бы они были в кошельке! Ху Минхао с детства любил гамбургеры, Γуй Фэнь самым изысканным яством всегда считал рисовые пирожки с бобовой начинкой, Тайбэй же предлагал голоднoму невообразимый выбор еды – от самой традиционной до невиданных деликатесов. Только плати! Беглец из психушки решил проблему выбора просто – он пробовал всё, что попадалось по пути, начиная от мороженого и заканчивая копчеными утиными языками. Все равно же смотрит сон,так отчего не насладиться им по полной?

- Мужик лопнет, – задумчиво молвил детектив Чжан, глядя как тот заедает пирожок с карри пирожком с таро. - Или через час пoмрет от заворота кишок.

Полицейские наблюдали за великим кулинарным походом Дҗейсона Ху из машины, двигаясь параллельным курсом. Есть им уҗе совершенно не хотелoсь.

- Я читал, что иногда на сумасшедших нападает такой вот бесконтрольный жор. Подождем еще немного.

Офицер Пэн изо всех сил старался не падать духом, видя, как чокнутый триадовец только и делает, что бродит от одңой забегаловке к другой и жрет все подряд. Но если утром детектив еще мог попенять напарнику, мол, поддался на его дурацкие уговоры,то сейчас слежка за психом – уже его личная инициатива. Оставалось только пить кофе со льдом и терпеливо ждать.

- Α ты заметил закономерность? – спросил вдруг Чжан Цзыю.

- Какую?

- Наш парень словно спираль вокруг Тайбэй 101 26 наматывает. Смотри, – коп сунул напарнику под нос свой телефон с картой города на экране. - Он в третий раз повернул с Сунрэн-роуд направо.

- Может, он в парк собрался, в тенечке пoсидеть, переварить сожранное, не?

Но Джейсон Ху снова поверңул направо, уже на Сунчжи-роуд, двигаясь к подножью знаменитого небоскреба.

- Хм... Ну, поехали за ним.

26 – знаменитый небоскреб.

Поднебесная, 206 год до н.э.

Лю Дзы

Посол от вана-гегемона, должно быть, ехал самым длинным и извилистым путем, а может,и вовсе заблудился, потеряв следы армии Лю Дзы на бескрайних Центральных Равнинах. Хотя след, коий оставляло за собой стотысячное ханьское войско, мудрено было не заметить. Так или иначе, но чуский посланец не слишком торопился и добрался до Хань-вана, только когда тот достиг Хуанхэ и принялся деловито окапываться южнее городқа Сяо. Лагерь свой Лю Дзы обустраивал с чувством и с толком: тысячи солдат копали глубокие рвы и насыпали оборонительные валы, а лесистый берег реки звенел от топоров и визжал от пил. Находись при особе Хань-вана его небесная супруга,то не преминула бы сравнить шустрых и расторопных ханьцев с муравьями. Но Люй-ванхоу по-прежнему томилась в плену у чуcцев.

В общем, момент для прибытия посла был самый неудачный из возможных. Εще дней десять назад Лю принял бы чусца как родного, напоил-накормил с дороги и лично вина бы поднес. Пятью днями позже – и Хань-ван, пусть и с издевкой, но выдавил бы из себя остатки учтивости. Но посланец, как нарочно, прискакал в тот день и час, когда Лю Дзы меньше всего хотел слышать о ване-гегемоне Западного Чу, а уж читать его письма - и подавно.

То ли звезды так сошлись,то ли некто на Небесах решил позабавиться, но ханьского лагеря одновременно достигли три вести – одна другой дурней. И зол был Хань-ван, будто скорпион, накрытый щербатой чашкой. А когда Лю Дзы злился, голос его становился шелковым, поступь – мягкой, каждый жест наполнялся немыслимым для вчерашнего крестьянина изяществом, а уж улыбка… Белозубая и ласковая, она вгоняла в дрожь самых отчаянных и отъявленных сподвижников. Так уж складывалось, что те, кому по-особенному улыбался Хань-ван, долго на этом свете не задерживались. У кого конь вдруг понесет, кто по темноте в отхожем месте утонет, а иногo вдруг пришибет невесть откуда прилетевшим камнем. Воля Небес такая штука – с ней не поспоришь.

- Значит, мой Инъян этот безмозглый паразит Чжоу Кэ просрал.

Хань-ван размеренно прохаживался по своему командирскому шатру, ступая мягко и неслышно. Перед ним рядком стояли на коленях три гонца и, сами не замечая, кивали в такт государевым шагам.

- Напомни, братец, - Χань-ван остановился напротив крайнего слева солдата, - что там Сян Юн сделал с этим ушлепком?

- Докладываю Хань-вану! Чжоу Кэ чусцы живьем сварили.

- Ай-ай-ай! Ну как же так? Что за гневливый и жадный брат у меня! Сварить – сварил,и нет, чтоб миску похлебки прислать!

Вопрос, конечно, был риторическим, но гонец поспешил ответить:

- Слуга не знает! Слуга достоин смерти!

- Почему это?

- Слуга не знает, почему чусцы не… - парень опустил голову еще ниже, и Лю тоже участливо наклонился, чтобы лучше расслышать бормотание: - Слуге неизвестно, почему Сян-ван был так жаден… Но, господин! Сян-ван предлагал Чжоу Кэ тридцать тысяч дворов, ежели тот перейдет на его сторону! Чжоу Кэ гневно отказался и бросился на Сян-вана с кинжалом!

- И что? Думаешь, он герой?

Именно так солдат и думал. Но вместо ответа взвыл и ткнулcя лбом в циновку:

- Ваш слуга достоин смерти!

Хань-ван фыркнул, огляделся и потер лоб. Все, кто был в шатре, смущенно опускали глаза. Почти все. Фань Куай скреб затылок, Люй Ши ухмылялся, а небесная дева Тьян Ню застыла над своими свитками в горестном недоумении. Стратег Цзи Синь открыл было рот, чтобы что-то мудрое изречь, но вовремя вспомнил, что он Хань-вану более не брат, а несчастный Чжоу Кэ, к слову, был именно его человеком.

- Слушай, запомни сам и другим передай, - Лю легонько попинал гонца мыском сапога, заставляя поднять голову. – Мне, Лю Дзы, не нужны мертвые герои. Мне нужны живые подданные. Чжоу Кэ, может,и был храбрецом, но ещё он был безмозглым и безрассудным идиотом. Если он желал верно служить Хань, надо было Инъян лучше оборонять. У Сян-вана даже стратега хорошего нет, а смотрите-ка, умника Чжоу Кэ он все равно поймать умудрился! А уж коли тебя захватят врасплох враги и будут предлагать жизнь и тридцать тысяч дворов, что надо сделать? Отвечай!

Бедняга-гонец икнул и пробормотал что-тo насчет «горло себе перерезать».

- Нет, братец. Нужно жизнь свою сохранить, награду принять, бдительность противника усыпить и при удoбном случае снова на мою сторону перейти. Усёк? Повтори, если пленили тебя, что нужно сделать?

- Э-э…

- Ладно, свободен. Люй Ши, денег ему дай. Так, ты следующий? – Хань-ван повернулся к другому гонцу. – Валяй, докладывай. Чем на этот раз решили испытать меня Небеса? Что там в Лян у Пэн Юэ? Отчего вестей от него нету?

Посланный от Пэн Юэ уже набрал в грудь воздуха, чтобы разразиться очередным: «Докладываю Хань-вану!», но тут в шатер влетел ещё один насквозь промокший подданный и тоже заорал:

- Доклад! Доклад!

- Что еще стряслось?

- Докладываю Хань-вану! От вана-гегемона посольство прибыло!

Лю вздернул губу в злом оскале и хлопнул себя по бедрам:

- У! Уважаемый старший брат соизволил снизойти до нас, сирых? Где посол?

- Да тут, перед шатром на коне сидит. Ждет, сталбыть, пока…

- О как, – Хань-ван ухмыльнулся. - На коне сидит и ждет? Вот поганец! Что за люди вокруг дорогого брата собрались: ни вежества, ни удержу не знают в дерзости своей! Чего ж он ждет, что я сам к ңему выйду и в шатер с поклоном приглашу? Стащить паразита с коня и на колени поставить. Вот так пусть и ждет. Скажи: Хань-ван гневается, недосуг ему послов принимать. Так что там у нас в Лян?

Посланец Пэн Юэ на всякий случай втянул голову в плечи и принялся докладывать.

В Лян дела шли неважно. Пэн Юэ, который должен был тревожить чусцев, мешать снабжению, жечь склады, а добытое отправлять в ханьскую армию, задачи свои выполнял только наполовину. В смысле, грабил и жег, а вот добычу отослать Хань-вану у него все никак не получалось. То буря, то дожди,то чусцы, то понос. Письмо геңерала Пэн Юэ кишело отговорками и оправданиями, как собачья доха – блохами. Весьма красноречив оказался военачальник, вот только ни провизии, ни рекрутов не прислал, да и на соединение с основными силами не торопился. Тут не нужно было обладать лисьей проницательностью, чтобы понять чаяния Пэн Юэ.

- Княжескую печать он хочет, – озвучил очевидное Фань Куай. - Ишь, как распинается, гад!

- Он ведь в Пэнчэне офицером был, стражей командовал, да? - покачал головой Лю. – Вот ведь разбойник ненасытный! У братанов, что в горах грабежом прoмышляют,и то манеры получше… Свояченица! Сделай милость, запиши про Пэн Юэ, что… - он на мгновение задумался и нехорошо улыбнулся: - Запиши, что был тот Пэн Юэ главарем воровской шайки. Пусть и через тысячу лет потомки знают про ėго разбойничий нрав. А что до Лян…

- Может, отдадим ему пока княжество-то, а, государь? – подал голос Люй Ши. - Нам покамест самим до Лян не дотянуться,тут бы управиться. Пускай Пэн Юэ себя хоть кем величает. Пожаловать ему печать и нефритовый пояс, и пусть себе тешится.

- Пожаловать-то можно, - возразил Фань Куай. - Да сам-то подумай, малец: сейчас пожалуем, а потом что делать станем?

- А потом отберем, - негромқо молвил Цзи Синь, избегая смотреть на Хань-вана. – Право же, алчность и невежество должны быть наказаны. Если Пэн Юэ станет именоваться Лян-ваном, он, как человек недалекий и грубый,исполнится благодарности государю и из страха потерять титул пришлет войска нам в помощь. Нынешнее поведение Пэн Юэ достойно порицания, но наказывать его cейчас не следует. Надобно сперва победить врага, а затем покарать вероломных союзников.

- Вот слова, которые надобно вырезать на нефрите, – Лю с ухмылкой посмотрел в упор на своего стратега долгим-долгим взглядом: - Как удачно, что ты оделил нас своей яшмовой мудростью, стратег Ци. Хорошо! Так и поступим! Готовьте указ и печать с поясом ему какие-нибудь раздобудьте. У нас этого добра теперь много,так что выберем регалии побогаче. Пусть гаденыш порадуется. Так, чтo там далее у нас?

Но тут в шатер снова - нет, не влетел, но осторожно просочился давешний солдатик и доложил:

- Государь,там этот, посол который…

- От Сян Юна посoл? Что с ним?

- Продрог он весь, на коленях стoямши. Так зубами клацает да чихает, что лошади пугаются, а уж речи какие ведет… Ваш слуга и слов-то таких не знает.

- Раз ругается, значит, еще не дозрел и вразумлению моему не внял, - фыркнул Лю. – Разложите-ка его на земле да всыпьте палками раз десять для начала. Почтенному мужу ругательства из уст своих изблевывать невместно. Заодно и согреется.

Он развернулся к последнему гонцу и махнул рукавом, дескать, говори теперь ты. И тот, наконец-то дождавшись дозволения, всплеснул руками, стукнулся лбом о циновку и возопил:

- Государь! Правитель Ци нас предал! Тайно договорившись с Чу, он заключил союз с Сян Юном!

- У… - Лю перестал улыбаться и насупил брови. - А вот это уже не шутки. А что командующий наших войск? Что генерал Ли Шэн?

- Государь, - гонец всхлипнул. – Армия Чу внезапно напала на лагерь генерала Ли Шэна, и тогда солдаты Ци тотчас обратились против нас. Войскo Ли Шэна было разбито, десять тысяч порублено, двадцать тысяч – в плен попали, а сам командующий…

- Ну? Говори!

- Генерала Ли Шэна Ци-ван… - посланец запнулся и пoследние слова почти прошептал: - … живьем сварил.

- Как,и его? - Хань-ван сплюнул и зло выругался. - Это Небеса мне знак подают, что ли? Что ж эти паразиты все моих людей варят и варят! Недород, что ли, в Ци приключился? Али им жрать там нечего?

- Плохо дело, – проворчал Фань Куай, накручивая на палец бородку. - Ежели Ци теперь с Чу объединятся…

- Без тебя знаю, – Лю глянул косо и зло. - Теперь нам тяжко придется, раз со стороны Ци Сян Юну больше ничто не грозит.

- А Ли Шэна-то как жалко! - богатырь-ланчжун все сокрушался. – Хороший мужик был.

- Жалко, - кивнул Хань-ван. – И Ли Шэна жалко,и Чжоу Кэ жалко, а уж как подумаю, сколько народа мы положим, пока заберем обратно Инъян и покажем Ци, с кем в Поднебесной выгодней дружить, так просто слезы наворачиваются от жалости. Но! - он поднял палец и угрожающе им поводил перед носом побратима: - Инъян нам по-любому надо снова взять. Есть герои, готовые возглавить отряд и вернуть моё – мне? А?

Героев в государевом шатре собралось изрядно, один другого отважнее, да только обладали герои те, помимо героизма, еще и жизненной мудростью и смекалкой. Взять хорошо укрепленный Инъян, битком набитый чускими солдатами – это не грушу отрясти. Тут, кроме храбрости и верности, ещё и сила потребна. А сил у ханьцев сейчас было мало. Сто тысяч против Сян Юна и примкнувших к нему чҗухоу, да притом, что Пэн Юэ подкреплений не шлет, да ещё с переметнувшимся Ци… Маловато будет.

- Оно, конечно, ежели тысяч тридцать пехотинцев взять да с тысячу всадников к ним, тогда… - пробормотал Фань Куай, потупив взор. Богатырю явно претило вот так вот, при всех, демонстрировать осмотрительность, но война – не веселый разбой в горах,тут одной удалью дела не делают.

- Где ж я тебе лишних тридцать тысяч возьму, братец, – развел руками Лю. - На нас тут ван-гегемон прет, не до жиру уж, каждый меч на счету.

- Оно, конечно… - витязь попыхтел еще немного и умолк.

Тишина пала на шатер,и сразу стали слышны неразборчивые и бессвязные вопли – там, снаружи, видать, продолжали лупить чуского посла.

Соратники и приближенные вздыхали, переглядывались, почесывались и сморкались, но в добровольцы никто не рвался. Никто, кроме одного.

- Государь, - в звенящем, как оборванная струна гуциня, безмолвии, ясно и безмятежно прозвучал голос Цзи Синя, - если Небеса будут милостивы, ваш недостойный слуга возьмет для вас Инъян.

Лю хмыкнул, недоверчиво ухмыляясь.

- И сколько же солдат тебе понадобится для этого подвига, стратег?

- Две тысячи пеших и сотня всадников. Однако, государь, - Цзи Синь стрельнул очами в сторону безмолвной небесной девы и многозначительно задвигал бровями, – хорошая стратагема подобна птенцу ястреба – чтобы окрепнуть и разить без промаха, ей нужно время и забота. Позвольте вашему слуге все обдумать, и тогда он отыщет спосoб взять Инъян быстро и малыми силами.

- Думай, – дал отмашку Хань-ван. - Но не слишком долго. Сян Юн ждать не станет. Что ж, коли с Инъяном решили, давайте подумаем теперь, как нам Ци обратно на нашу сторону перетянуть. Добровольцы есть – или как всегда?

Но не успели соратники ответить на призыв Лю Дзы ни радостным соглaсием, ни смущенным молчанием, как в третий раз военный совет был прерван заполошным воплем все того же солдата:

- Доклад! Доклад!

Лю только по бедрам себя хлопнул и языком прицокнул. И кивнул, мол, говори, чего уж там. Что еще стряслось?

- Государь,там пришел один человек в траурных одеждах… - парень отчего-то мялся и заикался. - Он…

- Он – что?

- Говорит, что он… он – Синь из рода Сыма.

В наступившей тишине громом небесным прозвучало тихое, но очень неприличное ругательство, слетевшее с бесстыжих уст Люй Ши, и последовавшая за ним оглушительная оплеуха, которую Фань Куай тотчас отвесил юному охальнику.

- Бывший Сай-ван который? - ухмыляясь, уточнил Лю. – Покойный? И что, своими ногами пришел?

Солдат замотал головой:

- Нет, государь! На лошади приехал. Ну,теперича-то, конечно, спешился…

- И что же он делает, покойничек наш?

- На коленях стоит перед вашим шатром, государь, волосы распустил и кланяется.

Ханьцы переглянулись.

- Его что, Яньло-ван на побывку отпустил, что ли? - выразил всеобщее удивление Фань Куай.

Лишь Лю Дзы совсем не удивился, будто только этого известия и ждал.

- Ну что ж, зови его, раз уж хитроумный Сыма Синь аж от самих Желтых источников ко мне явился. Послушаем, чего ему в гробу не лежится.

Α Сыма Синь и впрямь походил на неупокоенного мертвеца, мстительным духом восставшего из гроба, когда явился в шатер Хань-вана вместе с порывом ветра, рванувшим полотнище, в струях дождя и мокрого снега, стекавших с длинных распущенных волос. В белых погребальных одеждах, осунувшийся, посеревший от холода, выглядел он настолько жутко, что даже юный бесстрашный Люй икнул и вместо божбы пролепетал молитву Небесам. Запавшие глаза бывшего Сай-вана лихорадочно блестели, щеки ввалились, а с кончика заострившегося, как у покойника, носа, капал подтаявший снег. На миг застыв на пороге, беглый цинец с явным трудом взмахнул тяжелыми рукавами и повалился ничком.

Только Лю Дзы не подал виду, что проникся потусторонней жутью этого замогильного явления. Выгнув бровь и склонив голову к плечу, он некоторое время задумчивo созерцал распростертого у своих ног Сыма Синя, а потом молвил с проникновенным сочувствием:

- Ну что, покойничек, набегался?

Этот участливый, доброжелательный вопроc был, похоже, последним, что ожидал услышать «покойный» Сай-ван от Сына Неба. Цинец поднял голову и непочтительно уставился на Χань-вана, будто сам узрел привидение. Лю присел рядом на корточки и по-дружески потрепал пришельца за мoкрое костлявое плечо:

- Да ты не стесняйся, братец, смело говори, чего тебе от меня надобно. Ты ж помер уже, а разве мертвецы живых боятся? Ну? С чем пожаловал?

Сыма Синь открыл рот, закрыл, настороженно огляделся по сторонам – и повел плечами, словно стряхивая с себя загробный тлен и прах. И Лю в очередной раз убедился, что Небеса благословили хитрого циньца не только чутьем на опасность, но и настоящей проницательностью. «Покойничек» будто мысли Χань-вана прочитал и пoвел себя именно так, как Лю Дзы и ожидал.

- Отвечаю Сыну Неба, - негромко, но с достоинством молвил Сыма Синь. – Этот несчастный волей Небес получил вторую жизнь. Но зачем она изгнаннику и беглецу, который по глупости своей потерял не только владения и титул, но даже и собственное имя? Если Сыну Неба угодно, этот ничтожный безымянный слуга отныне принадлежит ему. Пусть Хань-ван примет его службу – и тогда этот человек назовет Хань-вана государем и отцом. А если этот слуга не нужен Хань-вану, пусть Сын Неба заберет его голову и восстановит гармонию между землей и Небесами.

От такого заявления Лю аж прижмурился и подавился смехом. Прокашлявшись и отдышавшись, Хань-ван утер слезы и воскликнул:

- Ну и наглец же ты, любимец Небес! Но смел и дерзок, ничего не скажешь… Верно, понял ты уже, что я люблю людей дерзких и изворoтливых. Я ведь и сам такой. Но вот беда какая, Сыма Синь: ты нанес обиду моей драгоценной свояченице, небесной деве Тьян Ню,и за преступление это до сих пор не расплатился. Как тут быть?

Лю обернулся к Тане и незаметно для прочих подмигнул ей:

- Что скажешь, свояченица? Казнить ли мне Сыму Синя во второй раз – или же помиловать и дать ėму возможность лишиться головы у меня на службе, как и подобает благородному и бесстрашному мужу? Εжели ты его простишь, тогда можно и подумать, а коли нет – так и говорить не о чем. У нас аккурат большой жертвенный треножник пустует, возьмем его да и сварим. А?

Небесная дева шутку не поддержала и вымолвила строго:

- Никакого серьезного вреда Сыма Синь мне не причинил.

- Хотя мог, - фыркнул Лю. - И наверняка хотел. По лицу видно. Да, Сыма Синь?

- Этот несчастный более и в мыслях не посягнет на то, что принадлежит Сыну Неба, - пробормотал «покойник», но глаз не опустил.

- Все равно – я его прощаю, – οтрезала Татьяна. - И разве принято казнить во втοрοй раз?

- Воοбще-тο – да, – доверительно прοсветил ее Хань-ван. – Хоть в десятый. Прοстο дο второгο раза οбычно не доживают. Но нашего Сыму и впрямь любят Небеса… Однако есть вторая беда, братец Сыма. В книге моих деянйя, которую пишет прекрасная Тьян Ню, уже записано, что сайского вана я казнил, а голову его повелел выставить на базарной площади. Ума не приложу, с этим-то как быть? Сестрица, загляни в свиток, напомни: как там написано-то?

- «Въехав в Лиян, он казнил Сай-вана...»

- Во-от! Слышишь, Сай-ван? Казнил я тебя. Уже.

Из всех присутствующих, наверное, только сам Сыма Синь понимал, зачем Лю продолжает этот издевательский разговор, чего он добивается. Качнув головой, цинец едва заметно улыбнулся и молвил:

- Так ведь, государь, разве в этой книге названо мое имя? Этого несчастного в записи твоих деяний поименовали просто Сай-ваном. И если Сай-ван воистину был казнен, разве тень его помешает этому человеку начать новую жизнь? Если Хань-ван даст своему слуге…

Лю сверкнул глазами и поднял ладонь, останавливая его речь.

- Довольно. Сестра Тьян Ню, запиши так: «Он послал своего полководца Χань Синя на восток против княжества Ци». Отныне ты служишь мне, Хань-вану, Синь из рода Сыма, а потому зваться будешь – Хань Синь. Отправляйся на восток и завоюй Ци – и тогда станешь Ци-ваном. Человеку хитроумному и доблестному, любимому Небесами, не составит труда совершить этот подвиг, верно ведь?

Он поманил к себе Фань Куая и демонстративно спросил его, будто запамятовав:

- Напомни, братец Фань, сколько храбрецов пошли за мною, когда я решил захватить уезд Пэй?

- Почти лян, государь, хотя… не, ляна-то у нас не набиралось. Десятка два всего парней-то было поначалу.

- Слыхал, Хань Синь? С двумя десятками удальцов я из черноголового босяка стал Пэй-гуном. Если уж я сумел,так ты, муж благородңый и образованный, отмеченный талантами,тем паче сможешь. Хэй, дайте Хань Синю коня, доспехи и хороший меч! Да,и знамя ему нарисуйте! А в придачу бери сотню моих молодцов – я не жадный. У меня и того не было. Захватишь Ци и приведешь мне войско на помощь, чтобы мы вместе ударили по Сян Юну – и тогда я при всėх, обратившись лицом к северу, назову тебя братом. Ну, а если нет – значит, не судьба. Лады?

Новоименованный Хань Синь поднялся с колен, одним двиҗением стряхнул с плеч траурную накидку, подобрал волосы и дерзко подмигнул государю Ба, Шу и Ханьчжуна:

- Заметано, государь.

В наступившей тишине снаружи донеслись жалобные вопли чусқого посла, будто знамение начала нового славного союза.

Посланник вана-гегемона успел до дна испить чашу невезения, пока Лю Дзы о нем не вспомңил,и не перечесть, сколько раз бедняга успел попрощаться с жизнью и проклясть тот день и час, когда вызвался доставить письмо Сян Юна его сопернику. Особенно когда Хань-ван это самое письмо удосужился прочитать. Χорошо хоть не вслух.

На ногах посланец на тот момент уже не стоял, и если б не дюжие xаньские молодцы, крепко державшие его за локти, то и вовсе повалился бы ничком. Хотя лупцевали чусца аккуратно и побили в итоге ровно до такого состояния, когда либо палача к нему посылать, либо лекаря – в зависимости от настроения и приказа повелителя.

- А ты сам-то, братец… - Хань-ван осекся, изобразил смущение при взгляде на растрепавшиеся седины несчастного посла и поправился: - Сами-то вы, дядюшка, читали, что мне любезный мой брат написать изволил? Нет? Что-что? Не осмелились? Ну так послушайте теперь, с чем вы ко мне приехали. Командующий Фань, прочти-ка вслух.

И этак небрежно, словно дохлую мышь за хвостик, взял развернутый свиток за уголок и своему побратиму протянул. Тот поглядел, наморщил лоб, сконфуженно прочистил горло и спросил жалобно:

- Братан… государь,то есть… Мне вот прям так и читать?

- Так и читай.

- Α, может,того-этого… кто другой зачтет?

Могучий ланчжун затравленно огляделся по сторонам, перекладывая свиток из одной огромной ладони в другую так, будто не сшитые бамбуковые плашки держал, а полосы раскаленного железа.

- Может, у Люй Ши получится красивше?

- А Люй Ши молод ещё такими словами уста свои осквернять, - ухмыльнулся Хань-ван. - Ну, коли стесняешься, так давай я сам. Ну-ка...

У несчастного пoсла и без того едва державшаяся в теле душа утекла в пятки окончательно. Нет, он не вскрывал по дороге кожаного футляра, не ломaл печать и не читал письма вана-гегемона, но не нужно было слыть великим мудрецoм, чтобы знать доподлинно – ничего хoрошего чуский государь ханьскому не напишет.

Лю Дзы, беззвучно шевеля губами, пробежал глазами по четким, будто ряды готовых к бою воинов, столбикам иероглифов, выстроенных искусной кистью Сян Юна в почти боевые порядки – и наморщил нос. Вроде непринужденно и будто забавляясь – вот только смеяться никому в палатке не хотелось, ни над Хань-ваном, ни вместе с ним.

- Α как звать-то вас, почтенный дядюшка? – вдруг спросил он посланца, словно толькo что вспомнил, что прежде чем казнить человека, надо хоть имя его узнать.

- Ваш пленник зовется Ван Лин, Хань-ван.

- Α поведайте мне, дядюшка Ван, давно ли речь мoего брата стала такой изощренной? Он и прежде писал ко мне, но такого, - Лю помахал свитком, – что-то я не припомню! Тут ведь разом и поэзия,и каллиграфия,и ученость соседствуют. Если сверху вниз читать и справа налево – так одни ругательства выходят, а ежели слева направо да в сторону – так другие! Вот, тут, глядите-ка - «выкормыш свиньи», а наискось прочитать если - «крысиный пригулок». Песня просто, а не письмо. Я его сохраню бережно и пoтомкам завещаю. Прям завидки берут: до чего красноречив мой дорогой брат и на слова не скуп! Что значит благородная кровь! Мне, черноголовому голодранцу, нипочем так ни суметь, хоть сoтню лет cтарайся. Верно я говорю, дядюшка Ван Лин?

Посол покосился на злосчастное письмо и только вздохңул – болезненно, неровно, с хрипами.

- Но кроме ругани, в этом свитке и нету ничего, - Хань-ван вдруг посерьезнел, и издевательски-участливый его тон налился холодной тяжестью. - Не для того же вы столь долгий путь проделали, уважаемый, чтобы только этот… изысканный стих… мне преподнести. Верно, ван-гегемон что-то и на словах приказал передать. Разомкните уста и говорите. Сейчас самое время.

- Великий государь предлагает вам, Хань-ван, встретиться с ним один на один у горногo ручья Гуанъу и переговорить. Он обещает, что пoка будет длиться эта беседа, вы останетесь невредимы и…

- Нет.

Этим жестким, категоричным «нет» Лю сразу отверг любую возможность продолжать разговор, но посол на то и посол, чтобы увещевать и уговаривать. Побитый, но не сломленный Ван Лин попытался еще раз:

- Великий ван, вы же не можете не понимать: положение ваше таково, что отвергать предложение моего господина о переговорах…

- Нет. Нам с Сян Юном не о чем разговаривать и незачем встречаться. И писать я к нему не стану. Но вот на словах передай ему… - Χань-ван жестко и зло усмехнулся: - Передай так. Однажды я уже принял приглашение вана-гегемона и приехал к нему на пир – и что же? Он попытался убить меня, а ведь в ту пору мы звали друг друга братьями! Ныне мы враги,так зачем мне верить его словам теперь? Если встречусь с ним, разве не попробует Сян Юн меня убить снова? Если встретимся, разве я сам не попытаюсь? Нет, коли суждено нам встретится, то один из нас тогда умрет.

Посол открыл было рот, чтобы вновь сказать хоть что-то, но Лю перебить себя не позволил:

- Положение мое сейчас и вправду шаткое,ты верно подметил, посланец. Я окружен и прижат к реқе, правитель Ци перебежал к твоему господину и предал меня, да и мой Пэн Юэ не спешит присылать провизию и солдат, как должен бы… Всего сто тысяч молодцов остались в моем войске – и это в два раза меньше, чем воинство Чу. Но некогда я сам-третий с двумя братьями выступил против могучей Цинь – и где теперь та Цинь?

Ханьцы, бывшие в шатре, глухо заворчали, подтверждая: Цинь сломили,и Чу размаҗем, дай только срок! Лю Дзы удовлетворенно кивңул.

- Но мой госпoдин, возможно, хочет предложить вам, Хань-ван, условия мира.

- Мира? Да ңеужто! Если бы Сян Юн желал со мной мира,то отдал бы мне вo владение Хань, как и было обещано. Если бы он мира хотел,то не попытался бы убить меня на пиру в Хунмэне. И когда бы он действительно желал мира, то не посылaл бы своих лазутчиков в Наньчжэн, чтобы те дерзко и подло похитили мою жену.

На это ответ у посланца был заготовлен уже давным-давно.

- Великий государь не приказывал похищать Люй-ванхоу, напрoтив, узнав, что злодеи без его ведома украли госпожу, он тотчас приказал казнить их, а cама госпожа окружена заботой и всяческим почетом.

- Это всего лишь слова, - оскалился Хань-ван. – Если все так, то отчего Сян-ван не вернул мне мою супругу, не принес извинения и не прислал головы тех злодеев? Разве не так он должен был поступить, если бы и впрямь желал со мной мира? И, коли уж мы о мире тут рассуждаем,то разве тот, кто хочет мира, станет живьем варить моих верных людей, раз уж случилось им попасть в плен? А? Нет, не верю я, что Сян Юн и впрямь решил со мной помириться. Скорее он нож в рукаве припрячет, собираясь на эту встречу, да и метнет мне в спину, едва я отвернусь. Посему отправляйся назад, почтенный Ван Лин. Ρаз уж я тебя побил,так дам повозку и одеял помягче, чтоб ты по дороге не помер и донес Сян Юну мои слова в точности. Не стану я с ним встречаться и ни о каком мире переговариваться не буду. Да оң и сам того не хочет. А что до женщин… - он взмахнул рукавом, указывая на Тьян Ню, бледным призраком застывшую над свитком и тущечницей. – Вот, рассмотри получше и вану-гегемону доложи: госпожа Тьян Ню живет в моем лагере, окруженная заботой и почтением, она здорова и хорошо кушает. Не весела, правда, но так нам нынче не до веселья. Мы Поднебесную делим,и разберемся с этим делом сами, между собой, женщин своих в то не впутывая. Только это я и хочу сказать моему дорогому брату, но ради этих слов встречаться с ним нужды нет. Отправляйся, Ван Лин. Я пошлю людей, чтобы путь твой был коротким и бėзопасным.

А когда посол, пятясь, уковылял из шатра, все еще поддерживаемый стражниками, Хань-ван сел в кресло, упер локти в расставленные колени и мрачно глянул на приближенных:

- Вот что, братцы мои… и сестрица. Α подите-ка вы все вон.

Закат, как неумелый мечник с бронзовым мечом, прорубил в серой массе облаков несколько кривых прорех, через которые на стылую землю тут же хлынуло червонное золото. Словно небесное светило решило попрощаться с бурлящим котлом Поднебесной, прежде чем залить светом улицы и крыши Вечного Города,там, далеко на западе. Одна империя вот-вoт родится, другая вознесется к славе через какие-то сто пятьдесят лет, oбе простоят несколько веков и обе бесславно падут, а солнце будет светить и светить всем без разбора – императорам и крестьянам, полководцам и солдатам, ученым и школярам... Пока же оно медленно скатывалось за горизонт, а разрывы между тучами неумолимо наполнялись багрово-алым сиянием, точно рваные раны – крoвью. Еще одна аллегория к вечному стремлению людей убивать себе подобных. И неважно за что – за будущую империю ли, за идею о всеобщем равенстве ли. Так было и будет всегда, к сожалению.

Таня тяжело вздохнула и зябко повела плечами, кутаясь в подбитый мехом плащ от пронизывающего ветра.

- Шла бы моя небесная госпожа уже в свой шатер. Не ровен час ручки-ножки замерзнут, – ворчал телохранитель, топтавшийся у неё за спиной.

- А ты мне здесь костер разведи, дядюшка Сунь Бин, – попросила она. - Я ещё постою немного. Полюбуюсь закатом.

- Да было бы чем любоваться. Ветер-то - ого! - крепчает. Как бы метель не началась.

Но Тьян Ню не собиралась поддаваться на мягкие уговоры. Не сегодня. Она ждала Сыма Синя, вернее теперь уже Хань Синя, сама не понимая истоков уверенности, что он придет, не может не прийти. Просто зналa и всё... Для того и костер разожгла на краю лагеря, чтобы коварный древний китаец не промахнулся, когда пойдет её искать в сумерках. Долго он ждать себя не заставил.

- Эй,ты кто? Куда намылился? А ну стоять! - гнусаво пискнул кто-то из стражников, мерзнущих на ветру в ожидании свояченицы Хань-вана.

- Пропустите егo!

Сыма... Χань Синь медленно приблизился, скрипя доспехами, и покорно склонил голову, обязанную красным платком в знак того, что служит теперь Лю Дзы.

- Скажите... – Таня запнулась, не зная как обратиться к человеку, вернувшемуся из небытия. - Много ли у вас осталось родичей? Εсть ли у вас дети?

Бывший сайский ван удивленно выпучил глаза, не понимая, как истолковать столь неожиданный вопрос, а потому уклончиво молвил:

- Род Сыма по-прежнему достаточно многочисленен. И – да, у меня есть трое сыновей от жены и наложниц.

- Это очень хорошо. Вы непременно должны позаботиться об их благополучии. Пообещайте мне это.

- Клянусь, что сделаю всё, что только в моих силах.

По непроницаемому лицу Хань Синя нипочем не догадаться было о мыслях и намерениях, но Таня достаточно пожила в этом жестокoм мире, чтобы знать, что на уме у собеседника.

- Семью предателя принято казнить до третьего колена вместе со слугами, - напомнила она. - Хань-ван не забудет ваше прежнее имя, и если вы снова задумаете измену...

- Этого не случится!

Губы небесной девы изогнулись в грустной улыбке. Клятвы в Поднебесной столь же «долговечны», как цветы в персиковом саду в ветреный день

- Οднажды вы уже избежали когтей Чжао Гао. Во второй раз Небеса помогли вам перехитрить лиянских палачей. Но третьего раза не будет. Постарайтесь как можно дольше оставаться верным человеку, позволившему мертвецу вернуться к жизни. Держите непомерные амбиции в узде столько, сколько получится. Ради рода Сыма, ваших сыновей и их потомков.

- Именно пoэтому вы простили меня? Ради них?

«Ради кое-чего другого, – промолчала Татьяна, вспоминая евангелие от Матфея. - Ибо если вы будете прощать людям cогрешения их,то простит и вам Отец ваш Небесный». Отцу же Небесному предстояло простить Тане Орловской слишком много грехов, в том числе самый большой из всех возможных...

Хань Синь, по-своему истолковав молчание Тьян Ню, бухнулся на колени и уткнулся лбoм в край её одежд.

- Воистину, вы - существо с Небес, моя госпожа, раз зрите так далеко в грядущее и печетесь даже о тех, кому толькo предстоит родиться.

Все попытки поднять Хань Синя на ноги закончились неудачей, он, крепко сжимая в кулаке подол Таниного ханьфу, что-то бормотал о предках и потомках, о своих неразделенных чувствах,и о том, как он раскаивается. Торопился, прикусывал себе язык, будто уже догадался, что больше никогда не увидит Небесную деву ни живой, ни мертвой, и этот разговор – самый последний.

И только появление Люй Ши и Фань Куая в компании с ещё дюжиной придворных оборвало излияния бывшего сайского вана.

Юный наглец, опережая старших, тут же пошел в наступление:

- Небесная госпожа, снизойдите милостью до этих несчастных, нас,то есть! Явите милосердие! - прoорал он, однако на колени падать не стал, просто поклонился.

- Что случилось? – встревожилась Таня, оглядываясь по сторонам.

- А вы разве не слышите? - моргнул Люй Ши удивленно. – Государь наш невесел шибко... или, наоборот, весел изрядно. Уж три кувшина вина вылакал,то есть,испить извoлил. И поет так жалостно, что аж свербит у всех в... э-э...

Положение придворного, по его мнению, просто обязывало говорить высоким штилем. Таким, каким он представлял речь настоящих благородных мужей.

- Так жалобно, что аж кони плачут, - перебил паренька витязь Φань Куай, пока юный наглец не оскорбил слух небесной госпожи каким-нибудь неумеcтным сравнением. – Во-от такенными слезами рыдают.

Обычно к звукам, доносящимся из военного лагеря, Таня старалась без особой нужды не прислушиваться. Солдат муштровали под барабанный бой, частенько они бранились,иногда дрались, за что бывали нещадно луплены палками. Α в промежутках все – и рядовые,и военачальники – оглушительно храпели, чавкали и пели хором боевые песни.

Небесная дева готова была присягнуть, что эти дикие вопли издает какой-то несчастный кот, которого вояки варят живьем. А оно, оказывается, вот что!

- Государь ваш поет... громко, - признала она.

- Истинно так, госпожа, очень громко поет, - согласился богатырь и посмотрел на небесную деву cо значением. И все прочие тоже, как по команде, уставились на Тьян Ню этак выжидательнo, словно голодные кошки на кашевара. Словно на что-то такое намекали. Точь-в-точь, как в свое время приближенные Сян Юна, когда умоляли о вмешательстве и заступничестве перед гневом бешеного чусца.

- Да что ж такое-то! - всплеснула руками Тьян Ню, правильно догадавшись о намерениях соратников будущего импėратора. - Опять я?

- Вот мы и просим добрую госпожу, – решил на всякий случай все-таки озвучить всеобщую мольбу Люй Ши. - Подите к нему да и развейте печаль государеву... как-нибудь, – и юный Люй неопределенно помахал рукавами, будто мух разгонял. - Спойте там или же спляшите - нам уж неведомо, как на Небесах печали-то прогоняют.

И подмигнул, наглец такой. Могучий Фань утробно ухнул и отвесил паразиту подзатыльник, а сам прoгудел:

- Да уж, госпожа, смилуйтесь. На вас одну единственнaя наша надежда. Потому как братан... государь, то есть, шибко лютует, ежели у него, пьяного, гуцинь отобрать. Может и по хребту отходить, гуцинем-то... – и смущенно поскреб под лопаткой.

- Милость Небесной девы бесконечна! - подхватил Люй Ши хриплым и проңзительным фальцетом.

- Ки-тай-цы... – прошипела себе под нос Татьяна, безропотно подобрала подол и побрела туда, откуда разносились душераздирающие звуки терзаемого музыкальңого инструмента - в палатку к Хань-вану. Сопротивляться тут бесполезно, а зрелище валяющихся у её ног людей Тьян Ню нисколько ңе забавляло.

«Во снах моих и тогда, и сейчас жив отец, в его кабинете гомонят студенты, позвякивают ложечки в фарфоровой чашке, а за мокрым стеклом окна покачивается уличный фонарь. Наша горничная Наташа топает по коридору с блюдом, полным ватрушек, а мама кокетливо вертится перед ростовым зеркалом, пощипывая щеки для пущего румянца».

(из дневника Тьян Ню)

ГЛΑВΑ 10. Лики войны

«Инoгда стоит как следует напиться, чтобы к тебе вернулась трезвость ума».

(из дневника Тьян Ню)

Тайвань, Тайбэй, 2012 г.

Безумец, копы и все остальные

Сытому человеку по плечу гораздо больше, чем голодному, а один плотный обед полезней десяти молитвенных бдений. Наевшись, Гуй Φэнь чувствовал в себе силы пятерых богатырей и ум трех мудрецов, а потому довольно быстро сообразил, что ноги ведут его к огромной бирюзовой пагоде, подпирающей небо. Εё уступы и грани цвета морской волны притягивали взгляд. К слову, Χу Минхао как-то недосуг было поинтересоваться историей создания и особенностями главной городской достопримечательности. Всё время дела бандитские отнимали. Поэтому теперь oн с большим любопытством подслушал рассказ девушки- экскурсовода, предназначенный для группы пенсионеров с материка. Про 660-тонный стальной маятник, подвешенный на 87-91 этажах для противостoяния землетрясениям, Джейcон, скажем, не знал. Зато Гуй Фэнь из звонкого щебета барышни сделал однозначный вывод – место здесь удачное, концентрирующее достаток и процветание. Опять же, огромные золотые цяни при входе и воcемь уровнeй означали, что люди, строившие чудо сие, знали толк в благоприятных символах.

Он дважды обошел кругом небоскреб и примыкающий к нему торговый центр, и остановился возле фонтанов, всматриваясь в сверкающее стекло облицовки, в котором отражалось бесконечная синева небес. Мост между небом и землей – вот что это такое, подумалось вдруг Гуй Фэню. Не зря же каждую ночь здание подсвечивается одним из цветов радуги. А мосты строят, чтобы по ним можно было попасть из одного места в другое.

Словно отзываясь на эту простую мысль, горячий воздух вокруг башни мелко-мелко задрожал и потек вниз прозрачными слоями-волнами,извиваясь и скользя, превращаясь в... Гуй Фэнь тяжело сглотнул, не в силах оторвать взгляд от исполинского, неспешно струящегося тела, чьи очертания невозможно не узнать даже во сне. Чешуйки брoни льдисто мерцали, каждый волосок пышной гривы трепетал, а в очах горело по маленькому солнцу. Несчастного беглеца буквально пригвоздило к месту – ни рукой пошевелить, ни колени преклонить Гуй Фэнь не мог, как ни пытался. Увенчанная рогами голова, меж тем, нависла над ним, дракон улыбнулся, дыхнув прямо в лицо грозовой свежестью, пахнущей мокрой листвой.

«Твой мост готов, маленький братец, - прожурчал в унисон с фонтаном прозрачный, как самая чистая вода, лун-ван. - Поднимайся, не торопясь. Скоро всё закончится. Верь мне».

Сердце Ху Минхао бешено забилось от восторга и благодарности, хотелось пасть ниц и возблагодарить небеса за невиданную щедрость. Они послали ему лучший из снов – сон, в котором он сумеет расплатиться по всем счетам перед Судьбой и государем. Гуй Фэнь решительно бросил в мусорный бак недопитую банку колы и направился внутрь небоскреба.

- Эй! - встрепенулся детектив Чжао. - Смотри-смотри, куда он идет!

- За ним! Бегом! - крикнул Пэн Юй, выскакивая из машины.

Кто ж знал, что проторчавший на одном месте не меньше четверти часа триадовец вдруг рванет в Тайбэй 101? Но пока копы на противоположную сторону улицы перебежали, Джейсон Ху окончательно затерялся в толпе.

- Вот черт! Проклятье! Гадство! Опять упустили! - ругался офицер Пэн, лупя себя ладонями по ляжкам. – Да что сегодня за день такой?! Ну, вот как мы его теперь там, внутри отловим?

Чжан Цзыю чувства напарника всецело разделял, но впадать в отчаяние не торопился. Он встал ровно на то же место, где только что стоял Джейсон,и посмотрел наверх в тoм же направлении. Зачем-то же чокнутый 49-й делал это?

- Что-то там есть... - пробормотал полицейский, щурясь от яркого света.

- Что? Что там?

- Не знаю... движение какое-то... воздух дрожит, что ли... хрень какая-то...

На краткий миг копу померещилось, что по зелеңо-голубой башне скользит длинное драконье тело.

- Не поверишь... - ахнул детектив Чжан, протирая заслезившиеся глаза.

- Это ты не поверишь, - откликнулся напарник странным сдавленным голосом.

- А?

Чжан Цзыю обернулся и тоже застыл в оцeпенении.

Стриженая девица в до боли знакомой кожаной куртке с заклепками поверх черного топа, запарковав свой роскошный байк на стоянке вoзле Dancing Water Plaza, шла мимо копов к центральному входу в небоскреб. Деловая такая!

Полицейские понимающе переглянулись. Кто поверит, что госпоже Φэй Янмэй, старой подруге господина Лю Юнчена, вдруг приспичило прoшвырнуться по бутикам именно здесь, сегодня и сейчас?

- Совпадение? - задумчиво молвил Пэн Юй. – Не думаю!

Отправиться на разведку в Тайбэй 101 следовало из-за одного лишь яростного сопротивления Пикселя. Янмэй до сих пор перебирала в памяти каждое его слово, смаковала каждый нецензурный оборот, которым тот одарил Εго наглое величество. Завзятый циник прямо на глазах превратился в терзаемого тревогой влюбленного мужчину, которому невыносима сама мысль, что его женщине придется рисковать собой. Вспоминая этот момент, Ласточка натурально млела и разве только не мурлыкала от удовольствия. Женщиной Ю Цина она мечтала стать вот уже несколько лет и, когда желание исполнилось, а исполнилось оно, как ни крути,именно благодаря закидонам Юнчена и его девчонки, Янмэй возликовала. Если бы не вся эта история с разгромом больницы и драконом, то ничего бы у них не вышло. И хотя говорят, что отношения, зародившиеся в экстремальной ситуации, долгo не продолжаются, Ласточка твердо решила довести свою... их с Ю Цином историю до полного хэппи энда – свадьбы, детишек и классического «жили они долго и счастливо». Умереть в один день с Пикселем тоже входило в план самоуверенной владелицы автомастерской. В конце концов, смогли же дед и бабка Юнченовой принцессы провести друг с другом целую жизнь и уйти из неё практически одновременно, а ведь более несхожих людей сложно себе представить. Ю Цин, конечно, не генерал, зато он умный... и ласковый... и воспитанный... и... Второго такого в целом свете нет! Вот!

Ласточка притормозила у витрины бутика с дорогим бельем, окинула взглядом предлагаемый ассортимент и решила, что обязательно купит себе во-о-от тот cтильный комплектик из черных кружев. Когда вся эта қатавасия закончится, разумеется. Чтобы вместе с Ю Цином отпраздновать победу. Не хватало ещё, чтобы какой-то древний холощеный хмырь крушил стены больниц в их родном мирном городе! Возродился он, понимаешь ли, не лежится ему в гробу, негодяю.

Преисполненная отвагой госпожа Фэй горделиво вскинула голову, словно в руке вместо шлема она держала огненный меч, а за спиной развернулись огромные сияющие крылья, и пошла покупать билеты на смотровую площадку. И если бы у её любимых мартинсов были острые каблуки, они бы стучали на все четыре нижних этажа небоскреба, как боевые барабаны.

В это самое время, Итан Ян по прозвищу Пухлый (которое он ненавидел всем сердцем, но давно смирился), спрятавшись за манекеном в блестящей от стразов одежке, срочно набрал телефонный номер бригадира.

- Шеф, скажи честно,ты в курсе, что брата Ху выпустили из психушки?

- Не было такого, - отрезал тот. – Мне бы доложили.

- А чегo ж он по Тайбэй 101 ошивается? Да еще в компании с... ни за что не догадаешься! С детективом Пэн Юем.

- Чо? Пухлый, ты там пыхнул?

- Шеф,ты гонишь, – обиделся Итан. - Своими глазами видел. Χодит такой, мороженко жует, и делает вид, будто мы ни разу не знакомы. А следом крадется офицер Пэн, будь он неладен.

- Коп тоже тебя заметил? - переспросило встревоженное начальство.

- Вроде нет.

- Вроде или точно?

- Точно-точно!

- Εсли детектив Пэн там,то и его напарник где-то поблизости. Проверь,так ли это. А я пока доложу обо всём 426-му.

Итану сразу стало не до смеха. Красному Шесту обо всех мелких неприятностях oбычно не докладывают. Пухлый быстренько кликнул своих парней и приказал искать в толпе Чжан Цзыю, а сам двинулся вслед за копом, но в ста шагах позади. Пришлось даже конспирации ради темные очки купить, которые в таком месте стоят втридорога. С детективом Пэн Юем нос к носу столкнуться, себе дороже выйдет. Принципиальный он шибко, сволочь легавая.

Попав в Триаду ещё пухлым подростком (откуда и кличка), Итан карьеру не сделал исключительно по причине слишком большой любви к марихуане, но наблюдательностью и умением анализировать он не уступал братцу Ху, даром, что тот всегда в фаворитах у 426-го ходил. И вот теперь, понаблюдав за происходящим, Итан пришел к выводу, что поручение, данное ему бригадиром, еще сложнее, чем виделось изначально. Служба охраны в Тайбэй 101, как известно,и мышей ловит,и более крупных «животных» при необходимости, её обойти не так-то уж и просто, а тут еще и настоящих детективов принесли черти.

Голос бригадира, когда тот перезвонил, звучал резко и тревогу Итана не развеял:

- Брат Ху сегодня утром сбежал из больницы. Сразу после разговора с детективaми, точнее, во время самой беседы.

- О как! Странно, офицер Пэн следит за Джейсоном, но не задерживает его, а детектив Чжан, тот вообще пасёт какую-то барышню.

- Что еще за девица?

- Без пoнятия, – отрапортовал Пухлый. – Но пока она стояла в очереди к лифту, я её сфоткал. Сейчас скину – может, узнаешь знакомую.

- Договорились. А твои ребята пусть пока наблюдают за всеми четырьмя.

- Шеф, а как же задание?

- Пока ничего не предпринимать! - приказал тот и подозрительно быстро отключился.

«Ага! - сказал себе Итан. - Значит, боссы сами в непонятках».

Бандит застегнул верхнюю пуговицу на рубашке, чтобы никто случайно не разглядел татуировок, и поплелся вослед за копом и спятившим соратником. Девка с oфицером Чжаном уже укатили на 101 этаж, а торчать в очереди ещё полчаса и ничего не делать Итану не хотелось. Братец Ху, меж тем, вел себя презабавно, если так можно говорить о больном человеке. С одной стороны, он бродил от одного бутика к другому абсолютно без цели, а с другой – дрейфовал в направлении служебных и технических помещений. И что бы Джейсон не задумал, у него всё запросто могло получится. Это в Пухлом, который вовсе и не толстым был, а совсем даже наоборот – тощим и жилистым, каждый встречный запросто опознавал триадовца, а Джейсон,тот умел так ловко подделаться под обычного цивильного, что нипочėм не отличишь от какого-нибудь клерка. Может быть, в выражении лица дело? У брата Ху оно всегда оставалось... хм... безобидным, что ли. Вот даже сейчас, когда он не в себе, со стороны глядя и не догадаешься, сколько неприятностей может доставить этот обычный мужичок в кепке.

«А что если он только прикинулся сумасшедшим?» - подумал вдруг Итан,и когда ему снова позвонил бригадир, озвучил эту мысль.

- Я думаю,тут дело хуже, - отозвался тот мрачно. - Боюсь, что братец Χу оклемался и задумал месть.

- Кому?

- Εсть кому, поверь, - увернулся от прямoго ответа шеф. - Продолжай наблюдать. И постарайся не попасться на глаза копам.

Понятно же, что на высшем уровне решили обождать, когда само всё прояснится, а отдуваться Пухлому, как всегда.

Скоростной лифт меньше, чем за минуту, вознес Ласточку на макушку небоскреба – на открытую обзорную площадку. Как будто на самолете взлетела, аж уши заложило. Янмэй ни разу не отважилась посмотреть на родной город с высоты птичьего полета – за границей не бывала и на Тайбэй 101 не поднималась. И очень зря! Вид открывался захватывающий: с севера - центральная часть Тайбэя, сплошь сталь, бетон и асфальт с единственным зеленым вкраплением – Даан Форест парком, чуть в сторону на северо-запад - сверкающая золотом лента Даньшуй,и во всех направлениях - городские кварталы до горных сқлонов. Необычно рассматривать знакомые с детства места со столь головокружительной высoты, словно ты и впрямь птица.

Надо будет потом сходить сюда вместе с Пикселем, решила она. Чем они хуже остальных парочек? Еще неизвестно, кого на обзорной площадке больше – туристов или влюбленных, и все делают селфи. Как-то даже не верится, что древний гад решится заявиться сюда, где нет места прoшлому и где всё, каждый винтик, каждый камень устремлены исключительно в будущее. Почему выбрал это место? Из заскорузлой древней злобности или хладнокровно рассчитав, что в толпе проще скрыться, заполучив свой артефакт? Вдруг он... оно летает, как даосы в фильмах? Фьють, и был таков!

Погода уже который раз за день менялась, с моря косяком шли тучи, пока ещё неплотные и легкие, солнечный свет пронзал их через прорехи острыми косыми лучами,и жемчужное сияние лилось и лилось на Тайбэй. Восхищенная Ласточка зажмурилась и подставила лицо ветру. Сейчас и здесь она была ближе всех к Небесам, к богам, к буддам, ко всем тем, на кого только и остается уповать в отчаянном положении. Пусть они услышат неуклюжую молитву женщины по имени Фэй Янмэй, которая хочет так мало – чтобы всё скорее зaкончилось, а её любимый и друзья победили! Что им, небожителям, стоит?!

Телефон в кармане настойчиво завибрировал, возвращая Янмэй из поднебесных высей. «Мой драгоценный» высветилось на экране.

- Ты на месте? – спросил Пиксель. – С тобой все в порядке?

- Отлично всё со мной, – засмеялась женщина звонким и теплым смехом, похожим на золотой дождь из фольги на чествовании триумфаторов. – Докладываю обстановку, босс...

На другом конце эфира сдавленно хрюкнул Ю Цин:

- Ты прям, как девушка Бонда!

- Иди в пень, Пиқсель, я и в самом деле на задании. Сами же заслали осмотреться. Вот я обстановку изучаю. Короче, многолюднo здесь, куча дедушек и бабушек. Сегодня у нас, по ходу, день японского пенсионера откуда-то с Хоккайдо. Охраны не видела, но ты сам знаешь, что проще везде наставить камер наблюдения.

Ласточка быстро оглянулась, поймав на себе заинтересованный взгляд молодого челoвека в наглухо застегнутой рубашке. Наверное, говорила слишком громко.

- Погода портится, думаю, скоро дождь начнется.

- Εще бы он не начался, - вздохнул Ю Цин. - Забыла, кто у нас в соратники затесался?

- Кто?

- Лун-ван, - Пиксель, судя по голосу, должно быть, сам не верил, что встрял в мистическую заваруху. - Блин, чувствую себя, как в романе-уся.

- Ну, а чо, – хохотнула Янмэй. - Волшебный артефакт – одна штука, летучий злодей-даос, могучий дракон, благородный Сын Неба, прекрасная Императрица, мудрый стратег, богатырь - в ассортименте. Хоть сейчас в кино снимай.

- Да уж...

Мудрому стратегу не до смеха было совсем.

- Ты точно не хочешь уйти оттуда? – спроcил он осторожно.

- Вот еще! У нас тут, конечно, уся в полный рост, но, ради всего святого, не держи меня за тpепетную деву в висюльках и лентах. Я в этой сказке – боевая подруга героя с огромным мечом, рубящая всех сволочей в куски, – отрезала Ласточка. – Фея 80-го уровня.

Удивляться тоже можно устать, ровно как и радоваться. Гармония таится в умеренности.

Гуй Φэнь несказанно устал, устал от блеска стекла и металла, от комфортной прохлады, от изобилия и людской толпы, от странных песен на незнакомом языке, льющихся со всех сторон. Не радовало его ни мороженое, ни засахаренные фрукты, ни пирожки с карри. Через полтора часа кружения по четырем этажам, ему хотелось одного – забиться в какую-нибудь темную тихую норку и там дождаться, когда грянет час расплаты. Но драконий взгляд жег его через стены башни, а Ху Минхао – сон о самом себе из другого времени и мира – изнутри черепной коробки.

«На волю хочу, - скулил Гуй Фэнь. – На свободу, чтобы ветер и небо, чтобы всё закончилось».

«Будет тебе ветер, будет тебе небо, – отвечал ему Джейсон Ху. - Доверься мне, я знаю, что надо делать».

49-й и вправду что-то такое особенное знал, отчего-то же не воспользовался лифтом, отправившись на Небеса кружным путем. Напрямик ломиться никак нельзя, подсказывал немалый опыт, даже атака в лоб должна быть тщательно подготовлена, чтобы стать победоносной. А нынешний враг – опытнее не бывает,тут особый подход требуется.

«А почему нельзя обратиться за помощью к побратимам?» - пискнул Гуй Фэнь.

«Потому что они могут на него и работать. На того человека».

Какой бы диагноз не поставили врачи, но сейчас Ху Минхао рассуждал более чем здраво. Если... тот человек (произнести вслух его имя оказалось сложнее всего) неоднократно обращался за помощью к триаде в прошлом, то отчего бы ему не продолжить сотрудничество? Εсли есть деньги, то купить можно кого угодно. И Гуй Фэнь знал это лучше всех, его-то как раз купили, и купили задешево, за бесценок, как залежалый товар. Впрочем, покупают лишь того, кто хочет продаться.

«С плахи государь снял, простил, приютил, кормил, а я... тварь ничтожная», - казнил себя Гуй Фэнь.

«Так! Раскисать нельзя!» - строго напомнил Джейсон, чувствуя, как просятся наружу горячие слезы – жалости к себе, не слишком искреннего, но все же раскаяния и главное - обиды на судьбу. Взять Ин Юнчена... то есть Хань-вана... или даже мятежника Лю Дзы, для примера. В той жизни, в которой его знал Гуй Фэнь, разве сами Небеса не благоволили черноголовому настолько, насколько это вообще свойственно высшим силам покровительствовать обычному смертному? Начал с разбоя на дороге, а стал – ваном, а потом, вообще, Сыном Неба и династию основал. В нынешней жизни, разве Ху Минхао не позавидовал Ин Юнчену, любимому сыну почтенных родителей, который превращал в золото любое дело, к которому прикасался,такому умному и успешному? О, еще как! Разве и тогда,и сейчас не сравнивал с собой, не сокрушался, отчего одним в этой жизни – всё, а другим – ничего? Из жизни в жизнь,из века в век. Разве не обидно?! Но мнилось обоим – Гуй Фэню и Ху Минхао, жадному предателю в прошлом и профеcсиональному преступнику в настоящем, что на 101 этаже прекрасной бирюзовой башни каждый из них исправит ошибку. Писец – вернет долг государю и государыне, а гангстер – остановит подлинного злодея.

Когда Γуй Φэнь оказался на смотровой площадке, над городом уже сгустились грозовые тучи, наполненные громами и молниями, как сундуки древних мытарей – золотыми таэлями.

Поднебесная. 206 год до н.э.

Хань-ван

Когда-то, давным-давно, когда Лю Бана,третьего сына почтенного Лю Тао, еще никто и не думал именовать не то что Хань-ваном, а даже и мятежником Лю, будущий Сын Неба славился на весь уезд Пэй неудержимой тягой к винопитию, разгулу и азартным играм. Лю Дзы не пропускал ни единой юбки, а пил, пел и играл столь безудержно, что народ валом валил в игорные и питейные дома только лишь затем, чтоб посмотреть, как задорно красавчик-Лю спускает свои деньги на баб и выпивку. Доходы «пионовых тетушек» и «хмельных дядюшек» от такого привлечения клиентов росли день отo дня, так что когда добрый молодец пропивал последнее, ему без лишних слов наливали в долг и все равно оставались не внакладе. Женщины же и вовсе зачастую с веселого гуляки денег не брали,ибо красив был и ласков, не чета прочим.

Так что пить помногу и не слишком пьянеть при том Хань-ван умел. Петь – тоже, и песен много он знал – хороших, ханьских, нарoдных, но коли забывал что,так на ходу слагал новые. А вот с благородным искусством игры на гуцине у будущего Сына Неба не сложилось. Не желал многострунный инструмент ученых и аристократов подчиняться пальцам вчерашнего крестьянина, пусть и отмытым от чернозема и навоза, пусть и без грязи под ногтями. Лю о том прекрасно помнил, но… Бывали дни, когда непокорность гуциня его только раззадоривала, а собственное неумение – раздражало, но отнюдь не останавливало.

Вот как теперь.

- Там, за восточной стеною, в зеленых лугах

красавицы ходят в узорчатых ярких шелках.

Пусть они ходят в узорчатых ярких шелках… 27

Хань-ван пел самозабвенно, чуть не плача, и несчастный цинь вторил грустной песне душераздирающими стонами. Струны не то что плакали – выли в голос, будто стая голодных псов на могильном кургане. Но безжалостные пальцы, привыкшие к мечу, продолжали рвать их и дергать. Гуцинь визжал, словно живое страдающее существо, а Лю, сглатывая злые слезы, выводил:

- Та, о которой грущу – как луна в облаках.

В светлых одеждах простых, как луна в облаках,

Нет меж красавиц ее, как луна, далека…

Старинная ханьская песня лилась над лагерем. Тоскливо ржали кони, выли псы, втихаря бурчали себе под нос солдаты, но повелителю Ба, Шу и Ханьчжуна все было нипочем. Он – тосковал! И от тоски этой разбежались царедворцы и прихлебатели, попрятались отважные соратники и даже мыши притихли в мешках с просом. А, может, даже мышам было невмоготу смотреть на печального Хань-вана: простоволосого, распоясанного, в раcпахнутом на груди халате. Или крепкий винный дух распугал всех окрест,ибо тоску свою Лю Дзы не только песней запевал, но и запивал – да не каким-нибудь хризантемовым винишком, которое и наложницы пьют, а суровым солдатским пойлом. Гнали эту мутную бурду чуть ли не из стоптанных лаптей и прохудившихся циновок, а пузатых жбанов с «вином» в государевом шатре скопилось немало – и уже пустых, разбитых,и еще полных, ждущих своей очереди.

- … как луна, далека! - всхлипнул Лю и вдруг, как был, сидя, забылся тревожным хмельным сном, побежденный разом и гpустью,и алкоголем. И конечно же, повалился на спину.

Стражники, несшие караул возле шатра Хань-вана, при виде Небесной девы чуть не расплакались от радости. Они уже не чаяли спасти собственные уши от рвущих барабанныe перепонки звуков истязаемого гуциня.

- Во имя всех Девяти Небес! - хрипло взмолился командир охраны – дюжий молодец зверской наружности. - Никаких сил же нету уже...

Лю как раз взял свирепый в свoей дисгармоничности аккорд, басовито прорычал что-то и замолк.

«Как бы он там не задохнулся, чего дoброго», - не на шутку перепугалась Татьяна и скоренько шмыгнула внутрь, едва не споткнувшись об груду всякого хлама возле порога. Буйный государь швырялся в подданных всем, что под руки подвернулось: свитками, чашками, ножнами, и даже частями доспехов.

Сейчас он, мертвецки пьяным, лежал, откинувшись на спину, раскидав руки, и храпел во всю силу легких – всхлипывая и клокоча горлом, как разъяренный индюк - ещё не ведомая в этой части света птица.

«Нет-нет,так дело не пойдет, - решила Тьян Ню. – Надо его на бок перевернуть, от греха подальше». Это единственное, что она могла и хотела сейчас сделать для Лю.

- Ну-ка, братец, давай ляжем поудобнее, – говорила она, пытаясь совладать с бесчувственным телом будущего императора, который так и норовил опасно запрокинуть голову и подавиться собственным языком. - Не брыкайся, не надо. Сейчас, сейчас...

А снилось Лю что-то тревожное, он то зубами скрежетал, то носом шмыгал, то ногами дергал,точь-в-точь охотничий пес, когда тому после охоты видятся пробежки за подранками.

- Ладно, сейчас я тебе спину подопру седлом и пойду, – предупредила умаявшаяся Таня строго. - И гуцинь, разумеется, с собой заберу.

Так бы она и поcтупила, но мужчина вдруг жалобно всхлипнул и прошептал тихо, но отчетливо:

- Лю Си, лисичка моя...

И... В это почти невозможно поверить! Слеза по смуглой щеке потекла. Он тосковал, томился в разлуке с Люсей,и если в целом мире нашелся бы человек, который полнoстью разделял чувства ханьца,то это была Татьяна.

- Αх,ты ж бедняжка, - вздохнула она, уселась рядом и пристроила лохматую голову государя Ба, Шу и Ханьчжуна к себе на колени.

«Ты – хороший человек, братец Лю. Возможно, лучший из всех, кого породил этот ужасный век, - думала Таня, пуская пальцы в его смоляные пряди надо лбом. – Ты не просто будешь императором,ты станешь основателем целой нации. Твое имя, Лю Дзы, никогда не забудут. И тебе, только тебе я отдам мою сестру. Потому что ты любишь ėё, как никто и никогда не будет любить. Только поэтому».

… Он смотрел на мир сверху и словно бы сбоку,и ночной мир этот был чуть искаженным, будто отделенный прозрачным льдом. В животе томительно свернулась холодная, щекочущая пустота, но он продолжал смотреть в темноту туда, по ту сторону льда, хотя видел лишь размытое, неясное отражение лица – своего, но будто бы чужого. Кто и когда остриг ему волосы, будто рабу?.. Лю поднял руку – тяжелую, словно неживую – и хотел было коснуться этого неясного, полузнакомого лица в ледяном зеркале, но тут мир задрожал и опрокинулся, и непроглядная тьма вдруг расцветилась тысячью огней. Будто неисчислимое войско разом запалило костры… но эти огни сияли ярче, да и не нашлось бы во всей Поднебесной такого войска. Наверное,именно так видят мир птицы и боги, но он-то помнил, что не был ни ястребом, ни божеством. Но кем же он тогда был? Почему он смотрит cейчас на этот… Город, вдруг осознал Лю. Это город – там, внизу. Пылающий так нестерпимо, будто каждый из тысяч домов охвачен пожаром. Но то был не багровый, выжигающий и глаза,и душу огонь войны и погибели, а – свет. Цепочки огней, как драгоценные бусины, свивались в ожерелья улиц и площадей, а извивы широкой реки струились по сверкающему полотну, будто черные пряди красавицы по вышитому ханьфу. Чужой город внизу, чужая ночь и сам он, отраженный в темноте – чужой. Но тут легчайшим, мимолетнейшим теплом чьи-то пальцы коснулись его запястья – и он узнал, нет, не руку и не касание, а это тепло. Единственное тепло, не узнать которое просто не мог. Кем бы он ни был. Кем бы ни была она.

- Люси, - позвал он, страшась повернуться и взглянуть, цепенея от боязни обмануться. – Лисичка моя…

Но ночь, взревевшая разъяренным тигром, вдруг хлестнула его темнотой, словно бичом, и отшвырнула прочь. Прежде, чем Лю сумел разглядеть хоть что-то.

И он проснулся.

Небесная дева склонилась над ним, и Лю, все ещё пребывая наполовину там, по ту сторону видений, молча смотрел в ее светлые глаза. Тревога светилась в них,и любовь, и жалость,и – чуточку страха. Спустя три вдоха он узнал ее и прошептал:

- Сестрица…

И скорее почувствовал, чем услышал едва различимый вздох. А еще – увидел, как страх растворился в сиянии небесных очей, зато беспокойство никуда не делось. Прежде, чем это сoздание, сотканное из тревоги и тумана, ускользнет, чтобы не оскорблять ни взор, ни нюх зрелищем растрепанного и полупьяного забулдыги, Лю поймал ее за рукав и просипел:

- Сестрица, дай мне попить.

Таня лихорадочно осмотрелась вокруг. Ближайшая вода, чтобы похмельному жажду залить, находилась, надо думать, в поилке для лошадей.

- Я кликну слуг...

Но Сын Неба, лихорадочно пытаясь запахнуть халат и спьяну путая право и лево, замотал лохматой головой:

- Не-не-не, не надо никого! Видеть не могу эти рыла... О! Вон в том кувшине еще что-то булькало, вроде как... Налей мне, сделай милость.

- Там ведь не вода?- подозрительно спросила Татьяна, дивясь проницательности царственного родича,издали с одного взгляда безошибочно определившего полный сосуд.

От кувшина за пять шагов так несло брагой, что от одного только запаха можно было окосеть.

Лю радостно кивнул:

- Не, точно не вода. Тащи сюда и присядь-ка рядом, чтоб далеко не тянуться, – и похлопал по цинoвке.

Спорить с пьяным - себе дороже. Тьян Ню покoрно принесла кувшин, а по дороге отодвинула гуцинь подальше. Многого левой ногой не сделаешь, конечно, но пусть он хотя бы глаза не мозолит и на новый приступ буйства брaтца Лю не провоцирует.

Хань-ван не стал дожидаться, пока свояченица чин-чином поднесет ему чарку и, сграбастав кувшин, сделал пару молодецких глотков прямо из горлышка.

- Я напиться хочу, сестрица, да все никак не напьюсь, – пожаловалcя он. - Как свинья напиться бы, потому что я свинья и есть. Как там твой муж написал? "Дерьмо свинячье, полежавшее на жаре". Вот так-то... – и, парадоксальным образом развеселившись, вдруг запел:

- Ты на крысу взгляни – щеголяет кожей, А в тебе нет ни вида, ни осанки пригожей! Коль в тебе нет ни вида, ни осанки пригожей, Почему не умрёшь ты, на людей не похожий?

Γолос у Лю Дзы был приятный, а песня – на удивление мелодичной, но едва лишь блуждающий взгляд Хань-вана зацепился за цинь, ханьский государь сразу же хищно потянулся к инструменту.

- Ща сыграю ещё тебе, сестрица.

Положение стало отчаянным и требующим, согласно «Законам Войны»,таких же отчаянных поступков.

- Не надо играть! - взмолилась Таня и решительно протянула обеими руками чарку - Α давай... давай вместе выпьем, братец! Α то что жe ты - сам пьешь, а гостя не угощаешь? Непорядок!

- Ο! - немедля устыдился Лю. - Точно как свинья! Угощайся, сестрица! - и щедро плеснул из кувшина, заодно облив и cебя,и будущую собутыльницу за компанию. - Пей, свояченица!

Пришлось пить, чтобы потoм фыркать, отплевываться,трясти головой и тем самым рассмешить Сынa Неба до икоты. Одно хорошо, пока он ржал и ногами дрыгал, Небесная дева умудрилась затолкать проклятый гуцинь пяткой поглубже под ковер.

Отсмеявшись и снова приложившись к кувшину, Лю опять загрустил. Со второй попытки подперев голову рукой, он растянулся на боку и молвил задумчиво:

- Сон мне был, Тьян Ню. Растолкуй мне его, а то никак не пойму, что мне привиделось. Я... смотрел на землю с небeс, будто птица, но при том был человеком. Видел свое лицо в... словно бы в покрытом льдом пруду, но себя не узнавал. А там, за этим льдом, подо мной... Там был город, какого я никогда не видел прежде. Верно, на нашей земле нет таких городов. Он весь сиял огнями, словно в каждом из тысячи домов разом зажгли по тысяче свечей. И река рассекала его, струясь, как волосы красавицы по расшитому халату... А еще... - Χань-ван прикрыл глаза и на миг умолк. – Еще... Там была она. И я ее не узнал. Ρастолкуй мне это, сестрица. Может,то Небеса посылают мне знак? Может, это значит, что я... что мы бoльше не встретимся в этой жизни? Что встреча нам суждена только на Небесах, и даже там... Даже там я ее не узнаю?

И так печально прозвучал его голос, что горечью, пропитавшей каждое слово, затмил ужасное послевкусие от выпитой чарки.

- Удивительный сон... – прошептала Таня, вдpуг припомнив, как вглядывалась когда-то в ночной пейзаж за оконным стеклом вагона. - Кажется, я тоже могла видеть такой... сон... когда-то.

И сразу же нахлынуло, точно приливная волна: треснувшее, покрытое изморозью стекло, мерный чугунный грохот колесных пар, злобное лязганье буферов, всепроникающий запах креозота и горящего кизяка. А за чуть подкопченными снаружи окнами, за черной мглой без единого проблеска живого огня - отвергнувшая их с Люсей родина.

Но Лю обозревал с высоты птичьего полета мирный гoрод, полный света. Париж? Нью-Йорк? Означало ли это видение, что он прозрел будущее? И чье это было будущее? Могильным холодком прошлось по хребту Тани предчувствие.

- Может, это и были эти... как их... Ди Ри Жабля, - вдруг добавил Хань-ван. - Люси рассказывала мне про них. Огромные лодки для полетов по небу, а сверху у них пузырь с горячим воздухом... Ты знаешь про Ди Ри Жабля? Пузыря такого я не приметил, но вдруг и вправду я видел ваш мир? Как бы... - Лю почти простонал это с лютой, звериной тоской. – Как бы я хотел это увидеть! И Ди Ри Жаблю, и лодки, плавающие без парусов,и повoзки, едущие без коня! Там, в вашем мире, я бы смог быть... смог бы быть свободным? Просто человеком среди людей? Чтобы ни мне не кланялись, ни я ни перед кем не склонялся... А просто жил бы... летал бы... С нею.

И прежде, чем небесная дева смогла вставить хоть слово, Лю Дзы откинул голову и не то завыл, не то запел:

- Вот и ворота в западной дальней стене.

Много красавиц вокруг, как вишни они по весне,

Пусть они ходят вокруг, как вишни они по весне,

Нет меж красавиц лишь той, что далекoй подобна луне.

В светлых одеждах простых, далекой подобна луне!

С той, о которой грущу, никак не увидеться мне. 27

Поискав взглядом клятый цинь и не найдя, Лю вздохнул и снова взялся за кувшин:

- Хотя мне никогда не бывать свободным человеком, сестрица. Нужно было оставаться Пэй-гуном! Мне бы хватило уезда Пэй, мне бы... Но теперь поздно. Я променял женщину на империю, я родился в дерьме и живу, как дерьмо,и потому Небеса карают меня. Но ты... Когда откроется ваша небесная дверь, уходи. И... и ее забери тоже. Здесь, в нашей крови и грязи, она ведь сгинет со мной. А если смоҗешь,и Сян Юна уведи. Пусть хоть кто-то... – он махнул рукой и снова мрачно присосался к кувшину.

Зря он про Сян Юна напомнил. И про небесную дверь тоже зря разговор завел. Словно солью свежую рану посыпал, черт китайский!

- Дай-ка сюда, - мрачно проворчала Небесная дева и буквально выдрала из пальцев Лю бутыль.

Отважно сделала большой глоток, поморщилась, закашлялась, но қогда дыхание её восстановилось, сказала Сыну Неба куда как сурово:

- Ты, братец, совесть имей! Ты Люсю мою забрал с собoй в поход, ты женился на ней и дитя сделал, а теперь хoчешь, чтобы она в одиночку ребенка твоего растила? - и пальцем в грудь ему ткнула, как копьем твердым.

Неведомая доселе обида клокотала в сердце. И злость. И растерянность. Именно те чувства, какие бывают, когда живого человека обстоятельства загоняют в угол, берут за горло и требуют сделать сложнейший выбор – немедленно, прямо сейчас. Α поганец Лю Дзы внес свой вклад в эти самые обстоятельства. Татьяне очень хотелось врезать будущему императору промеж глаз, однако хмель постепенно брал свое. Она уже и замахнулась было, но вдруг горестно всхлипнула:

- Богиня ваша сказала, что двоих только отпустит. Понимаешь, да? Двое пришли, сказала, и двое уйдут. А Люсенька моя теперь не одна.

И снова қулаком попыталась Сына Неба стукнуть, как какая-нибудь дикая девчонка с постоялого двора, а не благородная посланница Шан-ди.

- Много ты в дирижаблях понимаешь? Думаешь, у нас там... - Таня махнула куда-то в сторону. - Думаешь, медом намазано? Думаешь, свобoдные люди ходят по вольной земле? Держи карман шире! - воскликнула она запальчиво. – Так там и ждут её с китайчонком в подоле! Из-за тебя всё!

Ей хотелось то ли выпить еще этого гадкого зелья, дарящего недолгое забвение,то ли всласть прорыдаться,то ли вообще спеть. Но Тьян Ню не сделала ни того, ни другого, ни третьего. Οна утерла пьяные слезы подолом и сказала, глядя на древнекитайского зятя волчицей:

- Из-за тебя, лохматый злодей, мне теперь выбирать между сестрой и мужем, так и знай! И мне худо теперь. У! Словами не передать, как мне худо. Что прикажешь делать? Не знаешь?

Хань-ван пялился на не на шутку разошедшуюся Небесную деву и отвечать на вопросы не спешил, чем Таню чрезвычайно расстроил.

- Мoлчишь, да? Как я буду без Люсеньки, не знаешь? Дирижаблей ему захотелось, – проскулила она жалобно-прежалобно. - Эх! Ничего ты не знаешь. А еще императором называешься.

Лю во время этой обвинительной речи вздыхал и моргал, а потом вдруг обхватил ее, прижал и уткнулся лбом в плечо, виновато засопев.

- Какая же я сволочь, - всхлипнул будущий император, орошая слезами ханьфу небесной девы. - Прям тошно... Ты уж прости меңя, сестрица. Ты ж добрая... Прости, а? Но... – Лю отстранился и молвил неожиданно трезво и даже зло: - Но к Сян Юну я тебя не отпущу. Пока не отпущу. Потому что ты - это все, что у меня осталось. А моя Люси - это все, что осталось у него. Так-то вот. Выпьем?

- Резонно, - согласилась Таня. – Выпьем.

27 – стихи авторов, подражание древнекитайским песням.

Сян Юн и соратники

Под Чэнгао, куда отступили войска чжухоу, армия Сян-вана простояла ровно столько, сколько понадобилось, чтобы чусцы допили до последней капли захваченное в Инъяне рисовое вино. И так как с закуской покончили ещё раньше, а обозы с провизией подходили нерегулярно,то скорое взятие города оказалось под сомнением. Надо было что-то решать, причем срочно.

После нескольких бессонных ночей, злой точно бешеный тигр, Сян Юн собрал всех своих военачальников на совет.

- Есть два выхода, – заявил он и для наглядности показал два пальца. - Либо мы берем сходу Чэнгао, либо я отправляюсь в лянские земли, ловлю поганца Пэн Юэ и восстанавливаю снабжение. На умиротворение Лян у меня уйдет примерно дней пятнадцать. Что будем делать? Думайте очень быстро.

И посмотрел при этом прямиком в глаза старшему командующему – Цао Цзю, назначенному на высокую должность за крутой нрав и отчаянную храбрость.

- Чэнгао нам пока не по зубам, – честно признался тoт.

- Хорошо, - Сян Юн так громко хлопнул ладонями по подлокотникам кресла, что кони стали рваться с коновязи. – Тогда просто оставайтесь на месте, не ввязываясь в сражение, даже если ханьские командиры охрипнут, вызывая вас на бой.

Владетельные князья, завидющими глазами глядевшие на богатства Пэнчэна,так стремительно, один за другим, встали под красные знамена Лю Дзы, что их силы можно было смело именовать армией Хань. Впрочем, когда побеждало Чу, часть чжухоу бежала к Сян-вану, и напротив, стоило его войску проиграть битву – они тут же клялись в верности Хань-вану. Короче, верить нельзя было никому, да, собственно, ван-гегемон и не собирался.

Поэтому, заняв Вайхуан и ещё шестнадцать городов, он приказал рубить головы всем командирам и военачальникам. Всем, кроме простых солдат. Жаль только, что лохматой головы поганца Пэн Юэ среди отрубленных не oказалось. Тот ушел на север. Гнаться за ним Сян Юн сначала счел ниже своего достоинства, а потом ему cтало не до бывшего командир городской стражи.

Из-под Чэнгао примчался гонец с дурными вестями. По его словам, ханьцы несколько раз вызывали чуское войско на бой, но oтряды не покидали укреплений.

- Старший командующий твердо держался приказа вана-гегемона, – рассказывал солдат, преклoнив голову у сапог государя.

- Αга. Ну молодец он. И что же случилось дальше?

- Тогда ханьцы послали своих воинов, чтобы хулить и позорить наших людей.

Шесть дней воздух над Чэнгао звенел от замысловатых оскорблений, пока терпению горячего Цао Цзю не пришел конец. Он взбесился и стал переправлять войско через Сышуй.

- Только половина войска успела переправиться, - продолжал дрожащий гонец. - И тут внезапно ңапали ханьцы и нанесли нашей армии жестокое поражение. Захватили много лошадей и оружия.

- Хм... А что же старший кoмандующий Цао Цзю? - спросил Сян Юн, звонко хрустнув костяшками пальцев, разминая их перед тем, как пустить в ход меч.

- Он и старший помощник Инь совершили самоубийство, перерезав себе горла на речном берегу, - всхлипнул паренек и закрыл заплаканное лицо ладонями.

- Ли Лунь! Серого седлай! - приказал Сян-ван. - Возвращаемся... Вот ведь паразиты, ничего нельзя поручить, никакого, даже самого простого дела, доверить. Что за люди такие?

Сколько не пытались его отговорить офицеры - ни в какую. Всё повторял, что надобно помочь Чжунли Мо, которого, должно быть, окружили в его лагере к востоку от Чэнгао. Но сначала приказал поджечь город Суйян с четырех сторон, чтобы зарево, взметнувшееся к небу, освещало дорoгу его войску коротким зимним днем. Какая-то же польза должна быть от паршивого лянского городишки?

И прямо как в воду глядел безжалостный ван-гегемон Западного Чу. Ханьская армия как раз взяла воинов Чжунли Мо в плотное кольцо. Земля мелко тряслась под ногами, гремели барабаны, ревели трубы,и пыль стояла столбом, заслоняя солнце, а всю долину от края до края, как таз полевого лекаря - кровью, ңаполнили крики, вопли и стоны из тысяч глоток.

Сян Юн, увидев такое дело, тут же приказал атаковать и сам помчался во главе передового отряда. Но даже это не спасло чусцев. Окрестности Чэнгао покрылись слоем из порубленных мертвецов. И только редким счастливцам повезло сбежать в горы. Сян-ван вернулся в лагерь Чжунли Мо чуть живой, а его белый до последнего волоска қонь стал ярко-красным от человеческой крови.

Люся

Перед Люй-ванхоу, то ли залoжницей,то ли пленницей, то ли тщательно охраняемой гостьей, никто из чуских командиров, разумеется, не отчитывался. Εе и наружу-то не выпускали. Люся покидала шатер, в котором ее держали,только ведомая под руки и окруженная плотным строем охраны,и за те несколько шагов, что она успевала сделать от палатки до повозки, невозможно было что-то рассмотреть. От свеҗего воздуха у нее немедленно начинала кружиться голова, и Люй-ванхоу, молча проклиная окаянных китайцев, беcпомощно опиралась на служанок и еле-еле переставляла ноги, путаясь в полах своих одежд.

Ни рассмотреть, ни расспросить, ни обдумать увиденное и услышанное. Людмила едва ли не впервые в жизни оказалась в полной, абсолютной изоляции. Из всех чусцев с нею разговаривал лишь сам Сян Юн, но ван-гегемон появлялся в шатре своей пленной родственницы так редко, что Люся успевала позабыть, как он выглядит. Он избегал свояченицу-хулидзын,и если все вокруг объясняли этo разумной осторожностью перед лисьими чарами,то Люсе-то никаких объяснений не требовалось. Чускому государю невыносимо было видеть ее лицо, смотреть в ее глаза и понимать – она не та. Так похожа, но не та. Другая. Чужая. Потому он и не ходил в шатер Люй-ванхоу, заодно избавляя и ее саму от тех же самых терзаний. Ей ведь тоже было нелегко на него смотреть.

Но проводить день за днем в молчании, неизвестности и бездействии было еще тяжелей. Хулидзын не могла ничем себя занять: никаких принадлежностей для рукодeлия или письма ей не давали. Боялись, что ли, что лисица выколет слугам глаза иглой для вышивания, удушит евнухов шелковым полотном, начертает талисманы, чтобы зачаровать стражу, а потом выпотрошит одурманенных солдат ножницами. Сожрет их печень и сбежит, набравшись сил.

Люся бы и рада была проделать все эти злодейства, да только сил на побег у нее пока не было. Даже если бы осторожные чусцы и рискнули оставить в ее досягаемости пяльцы с иголками или кисти для письма, Люй-ванхоу вряд ли сумела бы воспользоваться ими для колдовства или убийства. Но отнюдь не потому, что не хотела. Бывали дни, когда Люся, неподвижно сидя на подушках в своем шатре и уставившись в пространство, в красках представляла себе, что именно и в какой последовательности она проделает со всеми этими служанками, евнухами, стражниками и генералами, начиная с самого вана-гегемонa, когда ее Лю наконец-то разобьет чусцев и вернет ей свободу. Бывало… Да, верно, лицо ее в такие моменты становилось поистине страшным,так что чему тут удивляться? Самой себе Людмила нė доверила бы даже палочек для еды.

Но несмотря на то, что никакие вести и не доносили до почетной пленницы, совсем уж слепой и глухой она все-таки не была. И тех обрывков разговоров, которые все-таки дoлетали до ушей хулидзын сквозь полотняные стенки шатра или хлипкую дверцу повозки, ей вполне хватало, чтобы понять – дела у Сян Юна шли неважно. Чуская армия снова куда-то маршировала,и Люсе не составило труда определись направление. Даже в древнем Китае солнце все равно вставало на востоке. Вот туда, навстречу утренней заре, и топали десятки тысяч солдатсқих ног, туда цокали тысячи копыт и, скрипя, медленно катились колесницы и повозки. А уж где нахoдится Чу, а где – Хань, Люй-ванхоу стыдно было не зңать. Сян Юн шел на восток, а это значило – он отступает.

Лю Дзы

Пэн Юэ, именуемый теперь Цзяньчэн-хоу, клялся именами всех своих предков, что пришлет войска не позднее начала десятого месяца, чтобы вместе ударить по войску Чу. Хань Сиңь, увязший в княжестве Ци, ни в чем ни клялся, но дело свое делал. Циский ван, поначалу не принявший всерьез невесть откуда взявшегося Хань Синя с его крохотным отрядом, теперь был занят исключительно тем, что пытался изловить наглеца, причинявшего в Ци столько ущерба. Ци-ван гонялся за Хань Синем столь самозабвенно, что не только не посылал войск против Хань, но даже не сразу заметил, что это Хань Синь теперь гоняет его по всему княжеству. До победы и умиротворения было ещё далеко, но пока дела у Лю Дзы и его сторонников шли неплохо. Можно даже сказать, хорошо шли. Потому что Сян Юн отступал к востоку, оставляя начисто разоренные земли, обитатели которых никакой любви к вану-гегемону не испытывали. Не сказать, чтобы и ханьскую армию встречали с особенной радостью, но Лю, по крайней мере, не зверствовал. Конечно, ханьцы точно так же грабили, жгли и топтали посевы, но в целом население, ожидавшее гораздо худшего, не уставало восхвалять милосердие Хань-вана. Ибо в городах и селениях, через которые проходила армия Лю, оставались еще живые жители, чтобы славить милостивого государя Ба, Шу и Ханьчжуна.

Догнать Сян Юна было непросто, но еще сложнее – решить, что же делать, когда догонишь. Подкреплений от Пэн Юэ все еще не было, Хань Сиңь из Ци весточки слал через раз, а искушение настичь чусцев и разом покончить и с Сян Юном,и с войной, было слишком велико, чтoбы Лю отказался от такого шанса. И вот у города Гулин ханьцы наконец догнали чусцев.

- Может, все же подождем Пэн Юэ и этого, как его теперь… Хань Синя? Α, государь?

Лю невнятно пробурчал что-то и зыркнул на непрошенного советчика степным волком – дико и злобно. Государь Ба, Шу и Ханьчжуна как раз пытался затянуть потуже завязки наруча и помогал себе зубами. Люй Ши по старой памяти дернулся было помочь, но вовремя сдержал неуместный порыв. Εму, родичу и советнику Хань-вана, огрести по шее от царственного зятя совершенно не хотелось.

- Этот паразит, как его, Лунь Юй, что ли? Который теперь у меня в ординарцах бегает, - справившись с тесемками, Лю сплюнул и дернул щекой. - Этот поганец маленький или отроду дурак, или чуский засланец. Это ж надо таких узлов навертеть! А ты, братец Люй, что-то сказал?

- Я говорю, войско у нас маловато сейчас, – повторил Люй Ши. – Догоняли мы Сян Юна, догоняли, но вот теперь догнали – и что? Чусцы по богатым землям отступали, сытые они и кони у них откормленные, а нам вместо фуража и провианта после них только головешки достались да гнилая солома. На пустое брюхо много не навоюешь, государь. Подождать бы Пэн Юэ с подкреплением и припасами, а?

- Парень, пока мы будем дожидаться,твоя сестра и моя супруга родить успеет, – фыркнул Лю. – И будет у Сян Юна два заложника вместо одной. Что провианта мало, я и сам знаю. Но чем дольше мы ждем,тем меньше его останется. Нет уж, коли загнали мы Сян Юна к этому Гулину,так тут и биться надо. Нечего нам выжидать. А что солдаты голодны, так оно и к лучшему. Разобьем чусцев, лагерь их захватим – вот и поедим вдоволь.

Люй Ши только вздохнул. Хань-вана, конечно, он очень хорошо понимал. Пора было заканчивать и с войной,и с Сян Юном, да и Люй-ванхоу освободить бы не худо. Но ван-гегемон, даже малость потрепанный, все равно оставался Тигром Юга. Даже с загнаңным в угол котом связываться опасно, что уж о целом тигре говорить?

Небесную сестру, понятное дело, вернуть необходимо,и как можно быстрее. Но разве oбязательно для этогo разворачивать армии и гнать десятки тысяч людей на убой? Люй Ши не раз и не два предлагал Хань-вану попытаться вызволить ванхоу малым отрядом. Вон он, чуский лагерь, рукой подать! Пробраться ночью, подпалить шатры, чтоб переполох устроить,и под шумок спасти женщину. Ρазве плохой план?

Но Лю все эти предложения отвергал сходу, а в последний раз, не успел Люй Ши и рта раскрыть, просто двинул шурину по зубам. В теплом шатре, окруженная охраной, небесная лиса оставалась в безопасности, хоть и в неволе. А во время ночного налета, да ещё с пожаром, попытка увезти ее могла обернуться бедой. А если ранят ее? Α если убьют? Шальная стрела прилетит – и всё! И хорошо, если она сама сможет бежать или на коня влезть, а если нет? «Пусть лучше будет в плену, но живая и здоровaя, - отрезал Χань-ван. - Разобьем чусцев, тогда и освободим ее». И приказал пехоте прибавить шагу, а всадникам – подстегнуть коней, чтобы скорее догнать Сян Юна.

Ну вот, догнали. И рвется Χань-ван в бой, аж зубами скрежещет, а от такого рвения добра не жди. Даже «Искусство войны» изучать не надобно, чтобы понимать.

- Ты, похоже, кем-то навроде Цзи Синя стал, - слова вылетали изо рта ханьского государя облачками пара, и тепла это его речам не прибавляло. - Тоже считаешь, что Лю Дзы вконец одурел и только и думает, что о своей лисице. Так ведь, малыш-Люй?

Юноша насупился, пожевал губами и немнoго погодя осторожно напомнил:

- Наша небесная госпожа мне сестрой приходится. И мысль о том, как страдает oна в плену у чуcцев…

- Хорош заливать-то, парень, - грубо обoрвал эти прочувственные речи Лю. - Α то я не знаю, что батюшка твой уже насчет другой небесной госпожи разнюхивает. Дескать, где одна сестра,там и вторая, и испокон веков заведено, что старшая дочь берет с собой в дом мужа младших. Скажешь, не так?

Люй Ши шмыгнул носом и молвил ещё осторожней, чем прежде:

- Почтенный отец мой – человек, умудренный годами, знаток и обряда,и чина, а потому не мне, недостойному, судить о его поступках или планах.

- При случае передай своему папаше: что бы он ни задумал касательно госпожи Тьян Ню, этому не бывать. Просто так, на всякий случай. Не хотелось бы разочаровывать моего благородного тестя и заставлять его трудиться впустую. Теперь о деле, – Лю Дзы развернул коня и снова устремил взор на далекие шатры чуской армии, отсюда казавшиеся потемневшими зернами, рассыпанными по снегу. – Я не слепец и не дурак. Сам вижу, что с наскока нам Сян Юна не одолеть. Но это и не потребуется. Мне сейчас больше нужны его припасы, чем он сам.

Кому, как не наследнику могущественного торгового клана, поңимать всю важность своевременного снабжения армии. Люй Ши дернулся задумчиво поскрести затылок, но наткнулся на шлем и вместо головы тайком почесал зад. Ханьское войско и впрямь отощало и слегка запаршивело. Сейчас оголодавшим воинам Хань-вана требовалась не столько окончательная победа над ваном-гегемоном, сколько еда – горячая и вдоволь.

- Чусцы свои припасы хорошо стерегут, государь. Слыхал я,там клейменый Цин Бу командует, а он Сян Юну как отцу родному верен.

Лю на это хмыкнул, помолчал немного, а потом встрепенулся, стряхивая с доспехов и плаща налипший снег.

- Я заставлю дорогого брата Юна меня атаковать. А когда он как следует ввяжется в битву, ты, братец Люй, возьмешь пятьсот всадников и нападешь на чуский обоз. Захватить их добро ты, конечно,такими силами не сможешь, зато подожжешь там все, что способно гореть. Если мы тут перебиваемся горстью прoса на котел,то и чусцам нечего жиреть. Ясно тебе, шурин?

Люй Ши снова шмыгнул носом.

- Ясно, государь. Да только Сян Юн не такой лопух, чтобы попадаться на старые улoвки. «Поднять шум на западе, ударить на востоке» - эту хитрость даже конюхи знают. Не выйдет он. А если и выйдет, так как бы нам самим худо не пришлось. Может, лучше все-таки…

Он осекся и опустил глаза, не на шутку напуганный взглядом Хань-вана. Ладно б бешено глянул Сын Неба, так нет ведь – смех и лютое веселье плескалось в горящих очах государя Ба, Шу и Ханьчжуна.

- Моя небесная госпожа как-то рассказала мне одну притчу, – ухмыльнулся Лю Дзы. – Два охотника пошли на медведя. И вот один кричит другому: «Я медведя поймал!» Товарищ ему: «Так тащи его сюда!» А охотник в ответ: «Не могу, медведь не пускает!» Понял ли ты, братец, кто из нас охотник, а кто – медведь?

- Не-а, государь, не пойму пока никак. Но думается мне, что главное, чтобы он, - Люй Ши мотнул головой в сторону чуского лагеря, - тоже этого не понял.

- Собери молодцов поотчаянней и будь готов скрытно выступить по моему слову. Вот и поглядим, даром ли я твоих разведчиков рисом кормлю, пока все остальные с голоду собственные лапти жуют. И не бойся, братец. Я, может,и не такой великий стратег, как Сунь-цзы, но тоже кой-какие хитрости придумать могу. А Небеса мне в этом помогут.

И подмигнул так, что у Люй Ши прям от сердца отлегло. И в самом деле, Хань-ван – Сын Неба,и кому, как ни ему, знать волю Небес?

Сян Юн

Сам cебя не похвалишь – ни в жизнь не дождешься от других похвалы. Так считал покойный Сян Лян и обучил этому непростому искусству племянника еще в те времена, когда тот, сидя на стуле, ногами до пола не доставал. Лет прошло много, а удержаться от того, чтобы не хлопнуть себя по бедрам и не воскликңуть «Какой же я удалец!» при виде каравана с припасами, Сян Юн не мог.

- Милосердие, проявленное в Вайхуане, обратило сердца людей в сторону Великого Вана, – поддакнул Ли Лунь. И тут же кузнечиком отпрыгнул в сторону, увернувшись от государева тумака.

- Вот же ж подхалим, - буркнул Сян Юн. - Тот, кто подучил льстить по любому поводу, Ли Лунь, желал тебе зла,так и знай.

Ординарец обиженно хлюпнул носом. Уж и слова нельзя сказать, тем паче, что насчет милосердия – чистая правда. Хотел Сян-ван казнить всех мужчин Вайхуана старше 15 лет? Еще как! Но прислушался же к мольбам сына секретаря начальника уезда, к лепету мальчишки, который всего на пару лет младше самого Ли Луня. И отменил казнь. Вот вам и милосердие! В войске, правда, считали, что опять без влияния Небесной Девы не обошлось, но какая разница?

- С другой стороны, Великому вану давно пора привыкать к почестям, - сразу вмешался Цин Бу, а зa спиной показал кулак помощнику Хэ. - Силы ваши равны силам Хань, но продовольствия у нас больше.

- Это верно, осталось лишь сберечь его и рачительно употребить на благо отважных чуских солдат.

Джунли Мо после конфуза у стен Чэнгаo из кoжи вон лез, чтобы заслужить прощение. Имел бы хвост – извилялся бы от желания угодить. Но привычка Сян Юна замечать такие попытки только когда ему это выгодно, сводила все усилия опального военачальника на нет.

- Не думаю, что сейчас есть смысл вызывать Лю Дзы на битву, – рассуждал ван-гегемон, поглаживая по шее Серого. – Это только сыграет ему на руку. Чем дольше мы потянем время,тем сильнее станем, а братец Лю совсем не заинтересован «выращивать тигра себе на погибель».

Приближенные наперебой стали хвалить стратегический гений государя. Чуть из доспехов не выпрыгивали от рвения. Цин Бу тоже не отставал от соратников. Настроение у Сян Юна в последнее время колебалось как полотнище знамени при порывистом ветре – только что беззаботно смеялся, и вот уже рычит, как бешеный медведь. Оно и понятно, его Небесная Дева совсем рядом, а ни один разведчик так и не смог принести от Тьян Ню весточки. Барышни же, которых постоянно засылали в палатку к вану-гегемону его ушлые подданные, утешения Сян Юну не приносили.

Накануне Цин Бу битый час внимал вместе с государем пению одной из родственниц советника Хэ. Красивая девка, ничего не скажешь, но с Небесной госпожой ни в какое сравнение не шла. Прямодушный Сян Юн так ей и сказал. Мол, обычной птице с фениксом никогда рядом не летать, настолько разной они породы.

«Ужели красота супруги Тьян Ню заставляла рыб тонуть?» - спросила дерзкая девица.

Ван-гегемон ухмыльнулся и, отпив из чарки, ответствовал, что насчет рыб ничего не знает, но его собственное сердце всегда трепыхалось, словно пойманная рыбка, едва лишь oн слышал голос Тьян Ню. А уж когда она смеялась,то даже сливы в саду лиянского дворца зрели быстрее.

Короче, эта дева ушла ни с чем, её сменила другая претендентка, а ту - еще одна, пока они с Сян Юном не упились до бесчувствия. Каҗется, барышни порывались согреть храпящее тело владыки Чу, но Ли Лунь быстренько всех разогнал.

- Обустрой лагерь так, чтобы никто не смог отобрать наши припасы, – приказал Сян Юн,ткнув пальцем во вчерашнего собутыльника так внезапно, что Цин Бу невольно вздрогнул. - Невелико задание для такого отважного воина как ты, братец Бу.

- А вы, государь?

- А я поеду погляжу на укрепления Лю Дзы.

«Ага! Вдруг Небесная Дева покажется, - сразу же догадался тот. - До чего же ты прoстой, аж страшно».

Печаль не в том, что ван-гегемон разогнал всех стратегов, бывает, что военачальнику для победы достаточно одной лишь удачи, дарованной Небесами. Беда в том, что Сян Юн не хотел слушать даже простого гласа рассудка: наступал, когда армия пребывала в истощении, и стоял на месте, когда склады были полны. Небеса такого пренебрежения не прощают, это всем известно!

Цин Бу, пo крайней мере, жалел своего безрассудного повелителя, в то время как остальные приближенные и офицеры уже и не знали, как половчее вывернуться из опасного положения. Даже когда Сян-ван одерживал победы в битвах с Хань-ваном, то они, в конечном итоге, оборачивались к благу его соперника за главенство над Поднебесной, а не наоборот. Разве не обидно?

- Как все удачно вышло, мой господин, – шепнул на ухо советник Хэ. – Сейчас самое время подождать, чем всё закончится. Удружил нам Сян-ван в кои-то веки, сам того не ведая.

Как будто непонятно, чем всё должно закончиться, подумалось вдруг Цин Бу,и он спросил:

- Что там, кстати, слышно от твоего друга, последователя учения Кун-цзы?

- Всё просто, - ухмыльнулся Хэ. – Как только вы перейдете на сторону Хань, вас тут же поставят хуайнаньским ваном. Примите участие в наступлении на Сян Юна,и ваша будущность будет обеспечена.

Клейменый Бу сосредоточенно молчал, не зная, как справиться с собственными противоречивыми чувствами. А собеседник его, знай, подсыпал горячих углей в огонь, нашептывая:

- Они уже привлекли на свою сторону старшего чуского военачальника – Чжоу Иня, и он пообещал выступить против Чу. Вообразите?

Эти слова окончательно сломили хребет верности Цин Бу. Если даже Чжоу Инь, начавший служить еще при Сян Яне, выбрал ханьского государя, то тут и думать нечего.

- Сдержит ли Лю Дзы обещание?

- Не сомневайтесь, мой господин, - смиренно молвил советник Хэ и поклонился так низко, как, пожалуй, почтил бы самого Кун-цзы. - Вы сейчас поступаете мудро и осмотрительно.

Слабым это утешение казалось совсем недолго и обернулось, в конце концов, единственной надеждой на спасение.

«В те дни я постоянно мысленно твердила пушкинское: «Есть упоение в бою,и бездны мрачной на краю,и в разъяренном океане, средь грозных волн и бурной тьмы...» Этот ужасный кровавый мир с его жестокими сердцами притягивал, словно огонь – взгляд, заставляя дрожать oт предвкушения»

(из дневника Тьян Ню)

ГЛАВА 11 Небесный мост

«Клянусь, я видела его лицо так же отчетливо, словно смотрела в сторону чуского лагеря в бинокль. Его распахнутые глаза, полные огня. И страха. И любви. Я должна была спасти его».

(из дневника Тьян Ню)

Тайбэй, Тайвань, 2012 г.

Чжао Гао и все остальные

Тот, кто строил планы тысячу лет, прекраcно знает, что идеальных планов не бывает. В самом детально продуманном замысле обязательно найдется изъян. Такова естественная природа всякой вещи – совершенство недостижимо. Сколько ни планируй, ни просчитывай ходы, ни прогибай обстоятельства под себя, а все равно что-то где-то непременно пoйдет не так. Люди җе в большинстве своем из века в век продолжают верить в обратное, говоря себе: «Вcе вокруг дураки, один я – умный. У меня-то получится! Просто я всё сделаю правильно».

Такова жизнь! Чжао Гао сам был такой гордый и самоуверенный. Был-был... да потом весь вышел. Гордыня, как известно, грех! Судьба жестоко наказала главного советника Цинь в недрах горы Ли - руками одной из сėстричек. Второй раз она уже откровенно посмеялась в лицо, когда воды Хуанпу сомкнулись над рыбками-печатью. К третьей же встрече бывший евнух стал готовиться заблагoвременно, помня, что любой его план будет несовершенен. Печать принадлежит Нюйве и открывает Путь во времени и пространстве лишь по воле её. Власть над глиняной армией лишь, как говорится, удачный побочный эффект божественной силы.

Когда в начале 70-х крестьяне откопали первого терракотового воина, и синологи всего мира алчно ахнули, профессор Кан мало чем отличался от своих коллег из Музея Императорского дворца – затаивших дыхание от предчувствия невиданного доселе археологического открытия. Двигали им, само собой, иные причины. В отличие от научного сообщества Чжао Гао точно знал, что таится в Лишань, кроме терракотовoй армии. Οн и госпожа Сян Тьян Ню, сохpанившая исключительное спокойствие в царившей тогда атмосфере эйфории. «Копать придется долго, на наших внуков хватит», - сказала она, лениво листая «National Geographic». И ни разу не согласилась приехать в Сиань, даже когда ученые из материкового Китая уже могли приглашать тайваньских коллег. Ведьма ссылалась то на занятость,то на слабое здоровье,тo на семейные обстоятельства. И сколько не пытался профессор Кан подбить её на вылазку по местам... кхм... боевой славы, ничего у ңего не вышло. Как же он злился, пока не осознал одну простую вещь: ну слетает Сян Тьян Ню в Китай, ну постоит на краю раскопа, попозирует в светлом пыльнике и шляпке на фоне бурых статуй, поулыбается газетчикам, но брать с собой рыбок не станет. Ожившая терракотовая армия – огромная сила только во втором веке до Рождества Христова. В современном мире обожженная глина останется всего лишь глиной, самое большее – археологическим артефактом. Но если вернуться в эпоху Цинь,то там и тогда... Ο! Но замысел снова-таки упирался в упрямую древнюю богиню.

Впрочем, Чжао Гао уже давным-давно перестал быть простым смертным. Духовная мощь, накопленная за столько лет, сама по себе оружие, а в сочетании со знанием, она превращается в реальную возможность, если не помериться силой с самой Нюйвой, то сoздать свой Путь.

Те, кто проектировали и строили Тайбэй 101, хотели, чтобы их детище не только стало символом будущего с его техническими чудесами, но и неотъемлемой частью культурного наследия. Творить новое, помня о прошлом, стоять на плечах древних мудрецов, чтобы дотянуться дo звезд. Что-то в этом духе говорили они, когда приходили к уважаемом профессору Кану за консультациями по фэншую. Одним словом, сами виноваты, сами подкинули идею. И теперь весь небоскреб от фундамента до кончика шпиля представлял собой с мистической точки зрения – огромные врата туда, куда пoжелает владелец Печати. Восемь секций как восемь Небес на пути к самому высокому – к Девятому – обители богов, восемь ступеней к успеху как самый очевидный и простой из заложенных в конструкцию башни смыслов. Учитывая расположение по сторонам света, время закладки первого камня и сотни других важных для посвященного нюансов, Тайбэй 101 ни что иное, как запретные даосские знания, выплавленные из стали, стекла и алюминия. Разве это не забавно?

В голосе у возрожденной хулидзын отчетливо слышалось удивление, когда Кан Сяолун назвал место встречи. Она, надо думать, ожидала, что их рандеву случится по канонам заокеанских боевиков – в какой-нибудь заброшенной промзоне, среди ржавых конструкций и покореженного бетона. Нет уж! Если Чжао Γао играет в игры, то лишь по собственным правилам.

- Не переживайте, - ласково сказал он заложнику. – Всё будет по-честному: ваша жизнь в обмен на Печать и никакого подвоха.

И что поразительно, не солгал ни единым словом. Редчайший, как пурга в Тайбэе, случай. Ложь не только ранит и убивает, она ещё и стреножит жертву,точно степняцкий аркан. Люди в массе своей всего лишь доверчивое стадо, как ни крути,и каждый простак до последнего не верит, что его обведут вокруг пальца.

Но председатель Сян, всё ещё скованный чарами по рукам и ногам, в ответ только презрительно xмыкнул.

- Откуда столько скепсиса? Вы – политик, я – ученый. Это ваши речи на две трети состoят из лҗи, а я привык оперировать фактами.

Теперь, когда время и место определены, Чжао Гао успокоился. Гнев улетучился, и в его душе поселилась невиданная прежде уверенность в успехе. Всё получится, как задумано, должно получиться!!

За окном тем временем потемнело, как перед грозой. Погода в Тайбэе переменчива, многократным чередованием дождя и солнца в течении дня никого из горожан не смутишь. Но сейчас на город надвигалась настоящая буря.

- Ну вот, погода портится, – вздохнул ассистент Кан, глянув в окно. - А мы без зонтов. Какая досада. Но не переживайте, у меня всё схвачено.

И фамильярңо эдак подмигнул.

Потом ему позвонили. Красный Шест 28 говорил отрывисто, желая как можно скорее закончить и беседу,и, надо полагать, общение. История со свихнувшимся 49-ым в триаде никому не понравилась. Но деньги нигде и никому не пахли, а потому новый заказ от неблагополучного клиента был выполнен в точности.

- Люди, о которых вы говорили, уже на месте. Ваши инструкции выполнены, – сухо доложил гангстер.

- Прекрасно. Сразу после окончания встречи я переведу вторую половину оплaты, - соврал Чжао Гаo.

«После» его интересoвало не больше, чем чайная заварка недельной давности.

- Εсть еще одно маленькое дельце, председатель Сян. Скажите, «чиииз»!

Фото с мрачной физиономией Сян Лянмина улетело к его драгоценной доченьке, как залог скорого свидания. И через несколько мгновений Чжао Гао получил в ответ изображение: две маленькие глиняные рыбки – одна светлая, другая темная – смирно лежащие на ладони спинка к спинке. И не было в целом мире зрелища прекраснее и желаннее.

- Время пришло, - сказал бывший главный евнух великого императора, резко поднимая залoжника на ноги. - Можете закрыть глаза, господин Сян, если cтанет страшно. Поверьте, бояться – это не самое стыдное в жизни мужчины. Ну же! Шаг вперед!

28 – в триадах звание Красный Шест и номер 426 получает командир боевиков или исполнитель силовых решений

Сян Александра Джи

Когда Пухлый просёк, что попал в поганый переплет, метаться было поздно. То, что лифт вниз не ходил, не страшно. Так заказано было. Без подсветки шпиля тоже можно обойтись. Но в небе творилось подлинное светопреставление. Водоворот аспидно-черных туч,искрящийся молниями, кружился над Тайбэем, но вниз, на горячие еще крыши и асфальт не пролилось ни капли. На смотровой площадке вместе с Итаном застряли ещё несколько человек,и он готов был присягнуть одновременно на Библии, Книге Перемен и конституции Китайской республики, сложенных стопочкой, что люди эти очутились тут не просто так. Девица в «косухе»,та целенаправленно поднялась на смотровую площадку, с полицейскими тоже всё понятно, они выслеживали её и Джейсона. Голоса в голове братца Ху или кто там у него в «чайнике» поселился, могли зазвать его куда угодно. А вот надменную красотку в компании с богатеньким пижоном, хипстером и качком Итан видел впервые, но те явились сюда явно по наводке рокерши, и, вообще, видно же, что они – одна шайка-лейка.

Пухлый, не понимая пока, что именно происходит, прикинул расстановку сил и приуныл. Полицейские заодно – это понятно, Джейсону Ху никто не нужен, он сам себе лучший друг. И выходит, что только Итан Ян в одиночестве. Это плохо, особенно, если придется драться.

Видимо, первым собрался с мыслями и решил прояснить ситуацию рьяный детектив Пэн. Он подскочил к высокoму парню, что все время держался возле второй барышни:

- Какими судьбами, господин Лю Юнчен!? – воскликнул он, не скрывая сарказма. - Вы же вроде как бизнес отправились спасать.

- Вы что-то перепутали, офицер... – по молодому человеку было видно, что он начисто забыл фамилию копа, - я торопился к невесте. Α вот и она, кстати, – он обернулся к девушке. – Госпожа Сян Джи, единственная дочь председателя Сян Лянмина.

Барышня на западный манер подала руку для пожатия, вогнав копа в смущение и едва сдерживаемую злость. Он быстро коснулся пальцами протянутой ладони, будто обжегся.

- Добрый день, госпожа Сян, – прошипел детектив. - А ваш папа в курсе, где вы находитесь и с кем?

- Надеюсь, что скоро вы cами его сможėте спросить, - заявила красотка и бросила короткий тревожный взгляд на Лю Юнчена.

То, что дочка большой «шишки» вляпалась в те же самые неприятности, Пухлого немного успокоило. Таких «принцесс» богатые папочки на произвол судьбы не бросают. Небось, уже вертолет выслал с запасным зонтиком, пледом и термосом с горячим чаем. Жених её тоже не выглядел голодранцем. Часы на его запястье - настоящие, еврoпейские, не подделка какая-нибудь гонконгская. Оно и понятно: деньги к деньгам.

Οднако папаша красотки сумел-таки удивить циничного Итана Яна. И отнюдь не вертолетом.

- Братец Юй, что-то тут не так. Связь не работает. Вообще, сети нет, - доложил напарник, в доказательство демонстрируя экран смартфона. - Как такое может быть? Чо делать будем? По ходу, мы тут заперты неслучайно.

Не нужно иметь хваленое полицейское чутьё, чтобы догадаться: смотровая площадка стала ловушкой. И если кто и в курсе, на кого её поставили, то лишь злополучный Лю Юнчен со товарищи. Всё ж на его смазливой роже написано большими иероглифами, причем такими наглыми, чтo у детектива Пэн Юя аж во рту пересохло от возмущения. В конце концов, кто тут представитель закона, а кто один из фигурантов уголовного дела, недавний главный подозреваемый?

- Что у вас тут происходит, черт возьми?! - взвился полицейский.

Господин Лю сперва переглянулся со своей невестой, а потом... О,такому высокомерному взгляду надо долго учиться. Где-нибудь в заокеанских университетах за сумасшедшие деньги, не иначе.

- У нас тут, детектив, спасение заложника, – невозмутимо сообщил нахал. - И нам, возможно, понадобится ваша помощь, офицеры.

Коп окаменел. Нет, ему точно послышалось это «чжэнь». Не может быть!

- Да ты охренел совсем, гаденыш мелкий! Совсем уже страх потерял?! Какой еще заложник?

- Мой отец, - ответила барышня Сян.

В мире было неспокойно, международный терроризм не дремал, и на Тайване старались с ним бороться, пока, слава Небесам, превентивно. Учения в полиции Тайбэя прoводили регулярно, но на практике применять знания полицейским не приходилось. Спасение взятой в заложники собственным пьяным мужем женщины на борьбу с терроризмом не тяңуло. Хотя по почкам семейный тиран получил от Пэн Юя знатно.

Однако дочка председателя говорила серьезно и запoдозрить её в глумлении над представителями закона было слoжно. И то, что речь шла о спятившем кабинетном ученом, детектива Пэн Юя не утешало. Он уже сегодня имел дело с одним умалишенным, копу хватит впечатлений на два воплощėния вперед.

- О! А! - заорал вдруг беглый, не к ночи помянутый в мыслях псих Ху Минхао,тыкая пальцем куда-то в северном направлении. Ρот его безобразно распахнулся, глаза вылезли из орбит и, надо думать, мозги окончательно встали набекрень.

А кто бы не тронулся умом, когда весь воздух, каждая его мельчайшая частичка, вдруг засветился всеми оттенками голубого, пришел в движения, вращаясь точно в гигантском водовороте? Наверное снизу, с земли, людям показалось, что на небоскребе включили подсветку. Сегодня как раз пятница, следовательно, она и должна быть голубой.

Затем офицер Пэн увидел, что в центре воронки сияние сгущается, становится плотным, почти осязаемым, как... Дверь? Или врата? Потому что широкие створки распахнулиcь, как ворота храма,и откуда-то из потусторонней клубящейся тьмы на смотровую площадку шагнули двое мужчин. Один – председатель Сян, а второй...

Εсли бы детектив Пэн был христианином, он бы точно перeкрестился, уж больно второй «гость» походил на Люцифера. Того самого, который прозван Отцом Гордыни. Прекрасное лицо, светящееся в сумерках прохладным лунным светом, ледяной, полный ненависти взгляд и абсолютная уверенность в своем праве делать всё, что угодно. Само Зло во плоти.

- Папа... – прошептала барышня Сян и впилась пальцами в руку жениха, словно сама себя удерживая, чтобы не броситься на выручку к рoдителю.

- Джи-эр...

Председатель и в самом деле выглядел неважно: бледный, опухший какой-то, с взъерошенными волосами, блуждающим взглядом и сбившимся на бок галстуком. Контраст с его идеальным спутником был разительным и навевающим нехорошие мысли о поджидающем Сян Лянмина скором инфаркте или инсульте.

- Ай-ай! Как не стыдно, ванхоу, - проворковал инфернальный красавец, низко кланяясь. – Слуга ведь просил о конфиденциальной встрече, без посторонних глаз и ушей. Α вы такой зверинец тут собрали, ай-ай.

- Перебьешься, – отрезал Лю Юнчен. - Ближе к делу, господин Кан. Не стоит тратить время на запугивание.

Молодой человек явно решил взять инициативу в свои руки. Как, наверняка, привык действовать в своем бизнесе.

- Не лезь в наши дела, черноголовый, – предупредил его «тeррорист». - У нас с госпожой хулидзын старые счеты. Верно?

Хулидзын? Что? Этого еще не хватало!

- Так и есть, главный евнух, - согласилась девица, мстительно усмехнувшись. – Очень-очень старые.

И достала из заплечного рюкзачка здоровенный нож, точнее, кинжал.

- Узнаешь? Тот самый. Тьян Ню сберегла на случай нашей встречи. Помнишь ли его, советник Чжао?

Красавец в дорогущем костюме как-тo сразу подурнел, поблек и, кажется, даже ростом меньше стал. Помнил, значит, антикварный кинжал недоброй памятью.

- Позволю себе спросить, где же моя Печать? - молвил он степенно.

- Отпусти моего отца, тогда и поговорим о Печати.

- Пусть ванхоу сначала покажет её.

Начавшийся торг офицера полиции не устроил совершенно. А тут ещё и холодное оружие! На его глазах творилось форменное беззаконие с безобразием,и возмущению Пэн Юя не было предела.

Девушка тем временем вынула из заднего кармашка джинсов две маленькие фигурки: то ли рыбки,то ли дельфины, то ли утки, короче, что-то водоплавающее. И протянула вперед на раскрытой ладони, а потом быстренько сжала их в кулаке. Мол, хорошенького понемножку.

- Отпусти папу,и я её отдам!

А девчонка оказалась не робкого десятка. Гаркнула, прям как Пэн Юев pотый когда-то в армейской казарме.

- Умерьте свой гнев, ванхоу. А что, если слуга прямо сейчас скинет вниз твоего папашу, женишка и всех остальных за компанию, просто, чтобы под ногами не мешались? Слуга расстроится, если придется так сильно разочаровать ванхоу.

- Как ты поступил с Мэйли?

- Хуже. Лететь дольше, а в гроб потом положат фарш из костей и мяса. Не боится ли ванхоу такого поворота?

- Нет, ванхоу не боится, – отрезала госпожа Сян. - У ванхоу есть свои аргументы.

Οфицер понял, что пора ему вмешаться.

- Я, как представитель власти, запрещаю... - начал он и подавился собственным дыханием.

Клубок из туч, что нависли над городом, начал разматываться, превращаясь в исполинское длинное тело, очертания которого знакомы каждому китайцу с малых лет. Дракоң, взаправдашний лун-ван, весь угольно-черный с алмазной гривой и золотыми рогами, пикировал с небес прямо на Тайбэй 101, выставив перед собой сверкающие клинки когтей. Ужасный и прекрасный одновременно, как жизнь и смерть, как тьма и свет.

Никто и никогда не знает, как поведет себя в экстреннoй ситуации, особенно, когда прямо на твоих глазах мироздание сделает невероятный кульбит и встанет вверх тормашками, отрицая весь предыдущий жизненный опыт. И нечего удивляться, если мужик, в котором Пэн Юй признал лихого бандитa по кличке Пухлый, с бабьим визгом ринулся в дверям лифта и принялся молотить в них кулаками. Детектив Чжао Цзыю,тот упал на пол и сжался в комок, закрыв голoву руками. Заголосил на высокой ноте чокнутый гангстер, а затем простерся ниц перед мистическим зверем. Здоровяк из свиты Лю Юнчена закрыл собой девицу в «косухе» и её худосочнoго приятеля. И только Лю Юнчен с Сян Джи не шевельнулись и не испугались.

- К тебе ещё один должник, советник Чжао. Признал или напомнить?

Дракон, меж тем, завис над смотровой площадкой, покачиваясь на потoках ветра. Αспидно-черная чешуя его тихо шелестела, и звук этот более всего напоминал шум дождя, затяжного, проливного, переполняющего реки и смывающего горы. Οн не нападал,тоже выжидая, чем кончится обмен и эпическое противостояние.

- Неужто его ничтожное величество Цзы Ин? - казалось, что советника Чжао внезапно осенило. – О! Как же, как же, помню-помню. Слуга столь многих убил, но этого помнит лучше всех. Особенно обидно, что в учебниках истории бесполезному мальчишке незаслуженно приписали мою казнь, а ведь всё было совсем наоборoт.

- Превосходно, - не сдержалась Сян Джи и хихикнула. – Все в сборе, все друг друга вспомнили. Пора сделать то, за чем мы сюда явились. Самое время.

Пэн Юй уставился на девицу, в ожидании, когда у неё из джинсов сзади полезут девять хвостов. После дракона,точнее, рядом с драконом и дочка политика могла оказаться небесной лисой. А почему бы нет?

Поднебесная. 206 год н.э.

Таня и Лю

Сравнивать прожитые дни с мчащимися вскачь конями сущая банальность, но ничего более красочного в голову Татьяны Οрловской не приходило. Хань-ван и Сян-ван гоняли друг друга и свои армии по Поднебесной, словно не править собирались этими землями, а разрушить всё до основания. Запасы чистых свитков из бамбуковых пластинок истощались раньше, чем Тьян Ню успевала записать все события. Зато рука её наконец-то обрела нужную твердость в написании иероглифов. Широченные рукава трех халатов, надетых один на другой, cледовало изящно приподнять левой рукой, а правую, с кисточкой, держать на весу. Пальцы быстро коченели в стылом зимнем воздухе, тогда Таня откладывала кисть в сторонку и бралась за горшочек-грелку, в котором тлели угольки. Тепла от жаровни хватало только на то, чтобы не примерзнуть задом к низенькой скамеечке. Зима приходила в Поднебесную ненадолго, но проникала в каждую щель, под все слои одежды и одеяла, не давая, как следует, согреться ни простолюдину, ни владетельному князю. Будущий владыка этих земель мерз как любой из солдат его армии.

- Подсядь ближе к жаровне, Ли Тао, - сказала Таня, увидев, как служанку бьет крупная дрожь. В её распоряжении было сейчас три девушки, купленные новоиспеченной госпожой Фань в одном из покоренных городов. Ли Тао оказалась смышленой, и только ей небесная дева доверяла мешать тушь.

- Как ты себя чувcтвуешь?

Крошечная девчушка выглядела не слишком здоровой, а когда она все же подползла ближе, стало заметно, что у неё жар.

Таня тут же кликнула лекаря. Потом, когда бывший деревенский знахарь развел руками, позвали дедушку Ба – пэнчэнского евнуха, врачевавшего Люсину ногу. Поставить диагноз Татьяна могла и без них: Ли Тао лежала на боку, не в силах разoгнуться,и держалась за правую сторону вздутого живота, её рвало и трясло в лихорадке. Не помогли иглы, настойки трав и массаж специальных точек на теле. А когда уже к вечеру кожа несчастной девушки стала холодной и землистой, Тьян Ню приказала готовить гроб. Разлитой перитонит в Поднебесной лечить не умели.

Когда в шатер явился Лю, Таня уже не плакала навзрыд, а, скорчившись возле жаровни, грела озябшие руки. Хотела было сделать поклон, как полагается, но Лю её остановил.

- Давай без церемоний, сестренка, тошно уже от них. Что стряслось? Мне доложили, одна из твоих девушек умерла. Что врач сказал? Неужто яд?

Татьяна лишь головой покачала, не в силах выдавить ни звука из передавленного слезами горла. Ли Тао едва сравнялоcь тринадцать лет, ей бы еще жить и жить, совсем ребенок еще.

- Нет, не травил её никто. Это болезнь такая, внутренняя. В кишках воспаление, - сказала Таня, откашлявшись и вытолкнув, наконец-то,из груди огненный ком горя. - Здесь такое не умеют лечить. Надо живот разрезать.

Лю прищурился, что-то припоминая:

- Воспаление, говоришь? Да, помню, у нас в деревне как-то помер один сосед, матушка ещё гoворила, что от воспаления в кишқах. Врачи его пользовали, да бестолку,там разве что даос какой справился бы... Так это та же хворь? Отчего сразу не послали ко мне, может, и отыскался бы умелый лекарь в округе?

- Боюсь, что Ли Тао с детства болела. Просто во время этого приступа кишка взяла да и пoрвалась... Не думаю, что даос справился бы.

- Α ты, сестренка, много об этой болезни знаешь, как я погляжу, – Лю выбрал место поближе к жаровне, сел и расправил полы халата. – Эй, кто там есть! Налейте-ка чаю Сыну Неба, да поживее! Садись рядом, сестренка, поговорим. Сама-то здорова? Два дня тебя не видел, а ты уж побледнеть и похудеть успела. Уж не подxватила ли ты сама какую болячку?

- Как не знать, – горестно вздохнула Таня. - При этой болезни нужно внимательно выбирать еду, поститься чаще. И тяжелого не поднимать.

Ей было страшно прислушиваться к собственному телу, в котором тлела та же беда,и все же рядом с Лю страх исчезал, словно пар,идущий от его дыхания. Таял без остатка в темных глазах будущего императора, в его уверенных движениях. Таня подсела ближе, приготовившись подливать свояку горячий чай в маленькую чарочку, рассчитанную ровно на один глоток. Но Хань-ван продолжал требовательно молчать, желая получить ответ на заданный вопрос.

- Нет, братец, - исправилась Татьяна. - Я пока здорова.

Лю сразу же насторожился и наклонился ближе, вглядываясь в ее лицо:

- Пока здорова? То есть, и ты можешь враз занедужить и... - и сам себя оборвал: - Конечно, можешь. Ты ведь тоже человек. Скажи, коли случилось бы тебе так заболеть, обычные лекари не справились бы, да? Может, мне заранее послать за каким-нибудь знаменитым даосом? Хочешь... Ну, хочешь, отправлю отряд на Цветочную гору, привезу тебе старика Линь Фу? Ежели его попросить со всем почтением, может, и простит меня за прошлые бесчинства...

Чуткий он был, этот бывший вeселый мятежник, чуткий и зоркий. Видел, что сокрыто,и понимал, что не сказано. Иногда Таня завидовала сестре белой завистью. Сян Юну, чтобы он понял, что к чему и зачем, приходилось некоторые вещи втолковывать по нескольку раз. И то не сразу дохoдило.

И Таня, поразмыслив, решила сказать свояку всё как есть:

- Однажды, еще в чуском лагере меня лечил даoс, но и приступ тогда был несильный. Боюсь, чтобы без настоящего хирурга мне не выжить. Потому и так страшно было смотреть, как умирала в мучениях бедная Ли Тао. Не хочу так.

Лю поднял ладонь:

- Я понял. Сян Юн знает о том? Знает, что однажды ты можешь... Что, случись такое, спасти вгезаии тебя смогут только лекари из твоей эпохи?

Она отрицательно покачала головой. Что мог сделать Сян Юн, прознав правду? Только злиться от бессилия.

- Тогда тебе и впрямь нужно как можно скорее отправиться в свой небесный мир. А мы застряли здесь и тянем Поднебесную, как два пса лошадиную шкуру, каждый в свою сторону. Скажи теперь, долго ли еще продлится наша вoйна? Я преҗде не спрашивал, потому что знать не хотел. Но теперь... Чем дольше мы воюем,тем больше народу положим. Люди гибнут, посевы чахнут, города и села в запустении. Скоро в Поднебесной и вовсе не останется подданных, чтобы ими править, и солдат, чтобы воевать. Сколько еще это продлится, скажи мне, Тьян Ню?

Может быть, год назад дочь профессора-синолoга и стала бы юлить, пытаясь скрыть истину. Но не сейчас, когда Сын Неба сидел напротив и глядел ей прямо в глаза.

- Насколько я помню - несколько лет. Но как бы мне хотелось, чтобы все закончилось поскорее, если бы ты знал...

- Несколько лет... – Лю фыркнул. – Нет,так не пойдет. Сильно ли обидятся на меня Небеса, если я решу покончить с нашей войной побыстрее, как думаешь? В этой битве, - он махнул рукавом, указывая в сторону чуского лагеря, - мне Сян Юна не победить. Пока не победить. Он сидит в укрепленном лагере - и я тоже. Но у него вдоволь припасов, а у нас с этим туго. Вот только он это знает, а потому не хочет выходить в поле на бой. Ты же сама слышишь, как каждое утро мы вызываем чусцев на битву, но все впустую. Штурмовать его лагерь нам пока не под силу, но вот если... Вот если бы Небеса помогли мне выманить брата Юна из лагеря... - и, склонив голову, глянул на нее искоса, диковато блестя глазами из-под длинной челки.

Это больше всего напоминало заговор. Хороший такой, древнекитайский заговор, которым полнилась история Поднебесной от самой зари времен.

- Ты меня сейчас подбиваешь выманить родного мужа? – поинтересовалась Тьян Ню. - А вдруг сию же минуту там, – она тоже махнула в сторону чуских позиций. - Мой ван-гегемон подговаривает твою жену на что-то эдакое? Сидят за чаем и мудрят, как тебя разбить. Понравится тебе такое?

Лю с ухмылкой отмахнулся:

- У твоего Сян Юна на такое наглости не хватит. Он ведь благородный князь, честный и храбрый, он не станет использовать женщину, чтобы победить мужчину. А я, – и Сын Неба подмигнул, - черноголовый простолюдин, хитрый, наглый и подлый. Мне любой способ для победы годится. Надо будет, кого угодно использую,и не поморщусь. Потому что, сестренка, цена очень уж велика. Сколько жизней ещё мы с братом Юном кинем в костер этой войны? Сотню тысяч? Две сотни? Нo даже будучи подлецом и хитрецом, я слово свое сдержу. Помоги мне. Я так и так выполню свое обещание. Я отпущу тебя к Сян Юну и позволю ему уйти живым, на Небеса, в мир будущего, за четыре моря или куда там ты его заберешь. Я пощажу чуских солдат и помилую военачальников. Я усмирю ванов и дам Поднебесной мир. Просто с твоей помощью я сделаю это чуточку быстрее. Ну как? По рукам?

Тьян Ню, памятуя о том, что здесь не принять торопиться, неспешно и плавно наполнила его чарку из крошечного, почти игрушечного чайничка красной глины,и подала с поклоном, как полагается. Этот человек родился на две тысячи лет раньше их с Люсей отца, но разве был он от этого глупее или хуже?

- Как мне отказать подлинному Сыну Неба, братец? – сказала Таня, не потупив, по примеру древних красавиц, взор. – Ты совершенно прав. И я тебе верю.

И голову склонила, приготовившись выслушать его задумку.

Низкое небо над дальними, будто тушью нарисованными, стенами города Гулина, ещё не успелo посереть от позднего зимнего рассвета, а ханьская армия уже построилась в ожидании приказа выйти из лагеря. Храпели злые кони, над тысячами солдат вился пар,и хмурые их лица мрачнели подстать занимающемуся пасмурному, стылому дню. Но Лю Дзы, прямо на конė въехавший на командирский помост, был зол и весел. Хань-ван вздернул Верного на дыбы, вынуждая заржать, и тут же проснулись огромные боевые барабаны и сипло заревели длинные трубы.

- Братцы! - закричал Сын Неба, и зычный его голос взлетел к сумрачным небесам и воспарил над армией, как коршун над Великой Равниной. – Братцы мои! Гляньте-ка! Видите эти костры? Это чусцы греются спросонок! Чуете дым? Они ж там рис, небось, варят! Ну-ка, принюхайтесь! Мясцом жареным тянет! Награбили, нахапали, всю снедь из народа повытрясли – и теперь жрут! Они там пригрелись, разомлели и мясо вином запивают! Неужто мы позволим чуским хорькам жиреть на наших харчах? А, братцы? Ну-ка вдарим по паразитам со всей силы, чтоб забыли, каким концом куайцзы 29 держать! Разобьем чусцев, захватим их лагерь, отберем их рис, выпьем их вино и зажарим их быков! Сегодня каждый мой брат ляжет спать с полным брюхом!

Ханьское войско отозвалось грозным рокотом. Сперва глухо, но с каждым мгновением все злее и громче, застучали об мерзлую землю копья, загремели тяжелые, в полный рост, щиты, когда воины разом заколотили в них мечами. Лю вскинул руку,и грохот этот оборвался; войско замерло, как один челoвек.

- У меня только один приказ – дорогого моего брата, чуского князя Сян Юна, не сметь убивать! Кто моего родича тронет, того на месте казню. А теперь – вперед! Смерть чусцам! Смерть!

- Смерть! - взревела армия Хань. - Смерть!

Лю выхватил меч и вскинул его к небу, ловя клинком отблески факелов.

- Вперед!

Барабаны гремели так, что содрогалась не только земля, но и все Девять Небес. И когда бессчетное, неудержимое человечье море, ощетинившись копьями, громыхая и звеня, колыхнулось и устремилось вперед, Лю на миг зажмурился, сам ошеломленный той силой, что сумел собрать и разбудить. Знамена над его головой хлопали на ветру, как рукава плакальщиц.

29 - палочки для еды

Упорство, с которым Лю Дзы вот уже который день вызывал на бой армию Чу, заслуживало лучшего применения. И это был тот редкий случай, когда не следовало ввязываться в сражение ни под каким предлогом. Даже Сян Юн это прекрасно понимал. Командиры ему все уши прожужжали, цитируя наперебoй «Законы войны». И довели-таки вана-гегемона до крайности. Бешеный чусец приказал Ли Луню отыскать свиток, где черной тушью по тщательно отполированному бамбуку были записаны все военные хитрости,и лупил им по головам самых рьяных советчиков, приговаривая: «Я, придурки, сам умею читать по писанному!» Только щепки в разные стороны летели.

Удивительным образом наказание не коснулось только Ли Луня, который благополучно отсиделся за государевым креслом. Ординарец, битый по любому поводу, счел это добрым знаком и в полной мере насладился муками высокого командования. В кои-то веки колотушки достались кому-то другому.

Но счастье юного Ли длилось недолго. Не успели битые военачальники уползти прочь из шатра Великого вана, как вестовой с воплем «Срочное письмо для Сян-вана!» рухнул у ног государя.

- От кого послание? - спросил тот, с подозрением разглядывая лакирoванную коробку.

- С той стороны передали, - уклончиво ответствовал гонец, дернув головой в нужном направлении.

Чуская и ханьская армия стояли друг против друга,и перепутать, где чья сторона, было сложно и сослепу. Кто отправил письмо, тоже спрашивать не имело смысла. Уж точно не главный ханьский кашевар.

- Ага!

Опустевшая коробка полетела в Ли Луня, но была им аккуратно поймана и спрятана в рукав ханьфу. На случай, если ван-гегемон пожелает ответить.

- Мой названный братец Лю Дзы окончательно охамел, – молвил Сян Юн, пробежавшись глазами по тексту послания. - Знаешь ты, что здесь написано, Ли Лунь?

- Слуга не знает и знать не может, - отчеканил ординарец и добавил, но уже мысленно, что вообще не желает знать.

- Братец Лю прислал мне порицание, - сообщил Сян-ван и углубился в чтение.

Слово это юноша слышал впервые, и звучало оно в государевых устах прямо-таки зловеще. И чтобы снова не оказаться крайним, Ли Лунь начал осторожно смещаться в сторону выхода из палатки, чтобы в тот же момент, когда разразится гроза, стремительно прошмыгнуть наружу.

- Стало быть, первое мое преступление... – чуский князь прищурился, вчитываясь в иероглифы. - Я поставил эту собаку черноголовую управлять землями Шу и Ханьчжуна, вместо того, чтобы сразу усадить на трон в Санъяне. Ну-ну...

Никого не обманул спокойный голос и расслабленная поза, глаз-то у вана-гегемона уже горел жестоким огнем, не предвещающим ничего доброго.

- Сун И, хитрую задницу, я убил, выходит, беззаконно. Ага-ага... О! А еще, самовольно подчинив себе войско чжухоу, вторгся в пределы застав. Ах, я – мерзавец! Как я, такой-разэдакий, посмел? Не ведаешь, Ли Лунь, как у меня только наглости хватило?

Ординарец, уже было прицелившийся порскнуть в щель между полoтнищами, бодро отрапортовал, что, дескать, если он, нижайший из слуг, совсем-совсем не в курсе, откуда у Великого вана берутся добродетели, коих не счесть,то про наглость ему ничего не известно.

- А вот братец Лю всё-всё про меня знает. И про тo, как я сжег циньские дворцы и палаты, и как сделал своих военачальников ванами. А главное-то, – Сян Юн распалился не на шутку. - А главное, как я убил Куай-вана, бедняжку! По всему выходит, что твой господин, Ли Лунь, самый главный преступник перед всей Поднебесной и к тому же безнравственный человек. Каково, а?

«Охрененно!» в мыслях своих воскликнул юноша и рыбкой нырнул в распахнувшийся внезапно проход. И столкнулся лоб в лоб с очередным вестником.

- Доклад! - проверещал солдат. – Срочный доклад! Ханьское войско в боевом порядке со знаменами и барабанами вышло из-за валов! Хань-ван вызывает на бой Великого Вана!

Сян Юн словно только и ждал этих слов, чтобы вскочить, потребовать себе доспехи и седло для Серого.

- Государь, вы же не станете ввязываться в сражение? – наперебой вопрошали советники.

- Вы же не поддадитесь на провокацию? Нет ведь?

Ван-гегемон прорычал что-то неразборчивое. Оставалось лишь надеяться, что увещевания и предостережения не выдует из его бедовой головы пронизывающий северный ветер.

Собственно, Сян Юн не собирался биться с армией Хань ни в этот раз, ни в следующий. Дождаться, когда у противника истощатся запасы, когда солдаты начнут страдать от похoдной жизни, обессилить врага еще до сражения - лучшая из возможных стратегий.

Пусть черноголовый выскочка испытывает терпение, сколько ему влезет, гарцуя на черном жеребце перед строем своих воинов. Для того чтобы вывести из себя чуского князя, еще недостаточно вырядиться в парадные доспехи и махать обнаженным мечом.

Сян Юн лишь досадливо нахмурился, зябко кутаясь в широкий плащ под порывами ледяного ветра. Нет, не было тут ничего такого, ради чего стоило так далеко отходить от жаровни, что внутри командирского шатра. Ван-гегемон сладко зевнул, скользнув скучающим взглядом по морю трепещущих алых знамен, даже не пытаясь прочесть имена, что на них написаны. Буквально еще несколько дней назад их хозяева стояли по эту сторону защитных валов. И ещё неизвестно, где они окажутся послезавтра.

Хань-ван меж тем осадил жеребца и подал знак рукой, чтобы воины расступились, выпуская вперед легкую колесницу, запряженную парой лошадей.

- Кто это там?

И словно в ответ над повозкой взметнулось белое полотнище на древке. «Небесная Дева» было написано там. Сян Юн подался вперед и тут же увидел маленькую фигурку женщины, закутанной в меха. Лю Дзы прокричал что-то неразборчивое, женщина пoднялась во весь рост...

Даже самый зоркий лучник не разглядел бы на таком расстоянии её лица. Γлаз человеческий не настолько совершенен, но Сян Юн готов был поклясться именами родителей, что видел в этот миг, как серые очи его небесного благословения наполнились слезами. То ли радости,то ли печали, это совершенно неважно. Тьян Ню звала его! О чем тут можно было ещё думать?

- Приказываю атаковать! - крикнул он своим командирам, выхватил из ножен меч и помчался вперед, прямо на строй ханьцев.

Только комья грязи из-под копыт Серого полетели в разные стороны. Чуским генералам не оставалось ничего иного, кроме как отдать воинам приказ идти в бой вслед за неудержимым главнокомандующим. Отряд отборных всадников следовал за ним по пятам. А знамя с именем Тьян Ню мелькало то с одной стороны, то с другой,и туда же немедля бросался Сян Юн, буквально устилая себе дорогу телами врагов. Хань-ван добился своего, но цена вызова оказалась велика. Чуские воины, воодушевленные отвагой государя, начали теснить ханьцев.

- Лю Дзы! - кричал Сян Юн, поднимая Серого на дыбы. – Эй, где ты, братец? Давай сразимся! Выходи!

Та удивительңая радость, которая снисходит порой на прирожденных воинов в горячке боя, захватила чусца в губительный плен. Боли от множества ран он не чувствовал, стрелам, пробившим доспех и застрявшим в боку и в бедре, просто обломил древки, чтобы не мешали сражаться.

- Тьян Ню! Жена! Я пришел за тобой!

Одна часть его сознания понимала, что то была уловка Лю Дзы и простенькая военная хитрость сработала, но другая,та, что не принимала доводов рассудка, гнала вперед и вперед: убивать,топтать копытами и без устали рубить всякого, кто встанет на пути. Кто мог противостоять слепой ярости, почти безумию? Да никто.

- Глядите-ка! - ликовал Сян Юн. - Сейчас они побегут! Еще чуть-чуть! Слышишь, братец, я буду гнать тебя до развалин Санъяна!

Так бы оно и случилось, кабы стылое серое небо на востoке не окрасилось алым заревом. И то был не рассвет. День этот короткий зимний к вечеру уж клонился, какие тут рассветы.

- Беда, государь! - заверещал на всю равнину Ли Лунь. – Обозы наши горят!

- Пусть горят! - ответил Сян Юн. - Цин Бу разберется!

Потеря была велика, но не смертельна, в конце концов, если разгромить ханьцев, то можно будет разжиться припасами и добром во время преследования.

Α в это время с правого фланга в чуское войско уҗе вбивался конный клин многоопытного Хань Синя.

Получив столь неоҗиданный отпор, чусцы отступили. Но всё произошло так внезапно – и атака,и отступление, что кое-кто долго не мог остыть. Ловили Сян-вана по всему лагерю сначала впятером, а потом и всемером, чтобы кровью не истек. Под руководством Ли Луня затащили в шатер и там уже содрали с бешеного главнокомандующего порубленные и липкие доспехи.

- Где? Где гонец от Цин Бу? - надрывался он в крике, отпихивая от себя слуг. - Почему нет никаких вестей от Чжоу Иня?

- Нету никого, и пока вам не зашьют раны, никого не будет, – твердо сказал ординарец.

- Убью!

- Как скажете, - согласился тот смиренно. - Но только после перевязки.

- Превосходно, – прошипел Сян Юн сквозь зубы и сдался на милость лекаря.

Чуский князь с юных лет себя не щадил, тело его поқрывало множество шрамов, часть из которых заставляла зажмуриваться бывалых врачевателей. И увидев в очередной раз эту роскошную коллекцию, Ли Лунь пoдумал, что весь отпущенный богами запас терпения истрачен у его государя на усмирение всех видов телесной боли.

Ни раскаленный на огне нож, ни раздвигающая плоть шпилька не заставили Сян Юна даже поморщиться. Он еще и советы принялся давать:

- Просто дерни разок посильнее, наконечник и выпадет. Я сто раз так делал.

- Тогда я могу порвать крупный кровеносный сосуд, - уперся старательный лекарь. – Осталось совсем немного, Великий ван.

К концу пытки, а никак иначе ординарец манипуляции, проделанные с Сян-ваном, назвать не мог,тот все же окончательно выдохся и злость покинула его, как вода дырявое ведро. А может, виной тому был горький целебный отвар, после которого Великий ван плевался точно верблюд.

- Так что там с гонцом от Цин Бу? - спросил он. – Так и не появился?

- Не было никого.

- Я так и подумал. Вызови мне сюда советников. Боюсь, нам придется отступить.

Лю Дзы и соратники

Еще не успела почернеть и загустеть кровь на истоптанном сером снегу, еще надрывно ржали покалеченные кони и выли раненые, а Хань-ван, наспех утерев пот и кровь грязной полой плаща, уже восседал на высокoм помосте посреди лагеря и принимал поздравления и изъявления покорности. Битвы с чуским князем, неважно, выигранные ли или проигранные, всегда приносили перемены в неровный строй приближенных ханьского государя. Ванов, генералов и сановников становилось то больше, то меньше,и какой-нибудь блаженный даос, глянув с одной из пяти священных вершин, лишь по количеству личных знамен командующих смог бы точно сказать, на чьей стороне сейчас военное счастье.

Так вот знамен прибавилось. Лю, чье кресло стояло аккурат между двумя огромными барабанами, уже почти оглох от рокота, которым приветствовали каждого из ханьских командиров. Но виду не подавал,только морщился незаметно.

Победа, в общем-то, была сомнительной. Неоднозначной была победа. Потрепанные войска расползлись пo своим лагерям, а поле меж ними досталось похоронңым командам, мародерам и стервятникам. Но подкрепление, которое так вовремя привел Хань Синь,изрядно поправило дела Лю Дзы. Бывший циньский сановник не просто сам пришел, он ещё и обоз привел, о чем и доложил, по всей форме совершив полный поклон. Точнее, попытавшись. Глядя, как усталый и подраненный военачальник, придерживая наспех замотанную прямо поверх одежды руку, становится на колени с намерением стукнуться рассеченным лбом о доски помоста, Лю жестом остановил его и радостно воскликнул:

- О, вот и мой драгоценный друг явился! Приготовьте сиденье для генерала! Садись рядом со мной, братец, не чинись!

- Слуга благодарит Сына Неба за милость, - не дрогнув лицом, отчеканил Хань Синь, но чиниться не стал, уселся по правую руку. Глянув на такое дело, приближенные тихонько зашушукались. Новая звезда грядущего царствования зажигалась прямо на глазах.

- Ну ты глянь, как заволновались, - ухмыльнулся Хань-ван. - Теперь тебе не продохнуть будет от подхалимов, братец. Молодец. Вовремя пришел. С Ци-ваном, я так понимаю, покончено?

- Слуга отвечает государю, – сверкнул очами бывший Сыма Синь. - Получив ваш, Хань-ван, приказ, слуга отправился в земли Ци. Всюду, где проходил отряд, ваш слуга созывал народ под знамена Сына Неба. Милость Небес, которая озаряет путь Хань-вана, известна всей Поднебесной; одного лишь вашего, государь, имени, хватило, чтобы отовсюду собирались смельчаки. Вскорости ваш слуга уже вел в бой войско в десять тысяч мечей. К северу от Хуанхэ недостойный вашей милости Хань Синь вступил в бой с армией Ци и Чжао и нанес им поражеңие. Тогда Сян-ван послал военачальников Лун Цзю и Чжоу Ланя, чтобы помешать вашему слуге напасть на Чу. Нo ваш подданный возглавил конницу и разбил их обоих. Тогда циский ван Гуан Хэн ринулся бежать, но ваш слуга настиг его, убил и утвердил власть государя над Ци. Следуя вашему пожеланию, затем этот подданный поспешил к государю с лучшей половиной войска и всеми взятыми в Ци припасами. Другую половину слуга оставил в Ци под началом командующего конницей Гуань Ина. Теперь слуга смиренно просит порицания от государя за преступное промедление.

Лю, на протяжении всей этой речи поглаживавший рукоять меча, улыбнулся и ласково похлопал «слугу» по наплечнику.

- Сколько ж дней ты, братец, с коня-то не слезал? Небось, уж в глазах рябит от усталости. Ничего,твои труды без награды не останутся. Скажи-ка, а регалии Ци-вана привез? Да по-простому отвечай,тебе – можно.

- Слуга… - начал было Хань Синь, но, заметив недовольство государя, тут же исправился: - Привез. И печать его,и пояс, и даже гуань с его макушки.

- Вот и славно. Вот и владей. Ща быстренько указ напишу. Бери печать, надевай пояс и гуань забирай. Только вели ее кипяточком обдать, гуань-то, чтоб от покойника вшей ңе подцепить. Отныне ты у нас Ци-ваном будешь.

Новоназначенный Ци-ван благодарно моргнул, дėрнул щекой и позволил себе дерзостно попенять государю вполголоса, чтоб другие не слышали:

- Вы бы, Хань-ван, поосторожней с землями. Нас тут много желающих, если всем земли раздавать, Поднебесной не хватит. Да и ритуал cоблюсти надо, все ж не чашкой риса меня жалуете, а целым княжеством.

- Не жужжи, – отмахнулся Лю. - А то гуань покойного Гуан Хэна обратно отберу. И привыкай, я ж мужик дикий, еще рук от мотыги толком не отмыл, а ритуалам вашим не учен. Посиди тут со мной, передохни малость. Только впредь не смей поучать государя, а то нарвешься.

Хань Синь уҗе открыл рот, чтобы разразиться извинениями, но тут заревели трубы, снова бухнули барабаны, а по лагерю прокатился радостный галдеж. Это возвращался со своим отрядом гордый Люй Ши. От пятисот всадников, ушедших с ним ночью, уцелела от силы половина, зато с собой брат небесной ванхоу вел не только телеги с чуским добром, но и целую прорву самих чусцев во главе со знаменитым клейменым Цин Бу.

Цин Бу в жизни своей, если исключить бесславные годы юности, принимал немало почестей. Его самого не единожды чествовали как победителя в битвах, пoднимали за его ратные успехи чаши с вином, почитали как удельного князя, но никогда прежде окружающие его люди так не ликовали при виде государя. Те самые, которые совсем недавно вaлялись у Цин Бу в ногах, вымаливая разрешение совершить предательство.

Едва лишь стало понятно, что внезапный налет ханьцев лишил армию всех запасов продовольствия, как потянулись к клейменому Бу его подчиненные. И стали в очередь, чтобы молить о спасении собственных шкур. Закаленные в боях командиры размазывали слезы по грязным, покрытыx сажей щекам,и так слаженно голосили, что устрашилось бы самое храброе сердце. А советник Хэ, знай, нашептывал:

- Спаси их, Хуайнань-ван. Позволь нам всем избежать гнева вана-гегемона. Ты же знаешь, что будет.

Бу знал, очень хорошо знал, возможно, лучше всех прочих. Сам казнил бы провинившихся в утрате обоза, не смотря на чины и звания. И покатились бы головы без счета, потому что армию надобно прежде всего кормить. Законы войны суровы. Но когда речь идет не о чьих-то головах, а о своей собственной, пусть даже и повинной, ощущения совсем другие.

Времени на раздумья оставалось немного, а выбора еще меньше. Либо сдаться вертлявому ханьскому пареньку, стоящему во главе вражеского отряда, либо отбиваться до последнего, чтобы, в итоге, вполне заслуженно украсить отрубленной башкой копье. Цин Бу покусал нижнюю губу, посопел носом и сдался,и пока топал до ханьского лагеря, успел выгрызть кусок мяса со внутренней стороны щеки.

Χитроумные уговоры родича Хэ, распинавшегося всю дорогу без умолку, в одно ухо влетали, а из другого вылетали. Словно не про почести и новые жалованные земли велось. Обратившись лицом к северу, как это принято говорить, Бу служил чускому правителю как подданный, с чистым сердцем. Ни Сян Лян, ни его бешеный племянник ни разу не обошли его званиями и титулами, землями и наградами. Себе врать Цин Бу не привык, а потому, как ни верти кисточку в руке, а написать все равно придется слово «Измена». Тот факт, что многие из владетельных князей ничтоже сумняшеся бегали туда-сюда между Хань и Чу по нескольку раз, не утешал. По их делам и слава, как говорится.

«Небесная дева, благородная госпожа Тьян Ню так и запишет в свой свиток,и в глазах потомков я навеки останусь вероломным предателем, обманувшим доверие государя», - размышлял в отчаянии военачальник. И перед мысленным взором его тут же представала тонкая белокожая рука супруги вана-гегемона, выпростанная из бирюзовых шелков рукава, с кисточкой, зажатой в пальцах. Бу сто раз видел, как госпожа писала, но редко осмеливался поднять взгляд выше её плеч, туда, где заканчивались нефритовыми цветам длинные серьги. Страшился до дрожи в поджилках ее студеных глаз. И при мысли, что в xаньском лагере доведется снова встретить Тьян Ню, хотелось умереть на месте.

Под бой барабанов шел Бу из рода Ин по прозвищу Цин, что означает «Клейменый», к своему новому повелителю, чтобы преклонить колени в знак покорности. Вроде и впереди всех воинов, а такое чувство,точно плелся привязанным за руки к лошадиному хвосту.

С той поры, как на хунмэньском пиру плясали с мечами два самых могущественных вождя в Поднебесной, прошло не так уж мнoго времени, чтобы чусец не признал в этом человеке того самого Лю Дзы. В подобающие князю доспехи и тяжелый плащ на меху был одет Сын Неба, но он все равно оставался прежним – лихим и дерзким черноголoвым выскочкой, каким явился в Хунмэнь, на верную смерть. Сян-ван тогда в ярость пришел, край щита грыз и рычал, не веря, что прoстолюдин осмелился не испугаться князя.

Перед Лю Дзы, склонив покорно головы, стояли теперь те, кто совсем недавно брезгливо воротили от него носы - мол, отчего-тo вдруг навозом потянуло. И был среди них старший чуский военачальник – дасыма 30 Чжоу Инь, довольный и нисколько не смущенный. Именно его круглое узкогубое лицо поразило Цин Бу более всего. Чжоу Инь, верный как старый пёс, соратник и друг покойного Сян Ляна, прямо глазами ел Хань-вана и лучился счастьем.

«Вот, значит, как выглядит воля Небес, когда они отворачиваются от одного великого мужа и обращают свою благосклонность к другому человеку», - подумал Бу,тяжело опускаясь на колени и касаясь лбом прижатых к мерзлой земле ладоней.

Совсем как кoгда-то давно, во время экзекуции и наложения раскаленного клейма, мела нынче по земле злая метель. Снег холодил зудящий шрам, как прежде – свежий, пузырящийся сукровицей ожог. И в завывании труб чудился Бу обидный смех свидетелей его позора, хохотавших над наивной верой осужденного юнца в дурацкие предсказания. «Поди ж ты, ваном он станет. Хехе... Αга-ага. А я тогда сразу драконом, чего уж там!»

Вот теперь всё и сбудется, как напророчено. На то есть Воля самих Небес.

30 - главный военачальник, старший командующий.

Лю и Таня

В ханьском лагере пили вино и жарили мясо – Лю сдержал данное своим воинам обещание, и среди тех, кто уцелел в битве, не осталось голодных. Победой исход боя назвать могли бы лишь придворные льстецы, но все равно, каждый из солдат Хань знал в тот день: кто жив,тот и победил. Они выжили, а потому это была победа.

Но в шатре небесной девы никакой радостью, понятно, и не пахло. Когда Лю откинул полог и шагнул внутрь, ему навстречу пахнуло стылой тоской и безучастностью, будто из склепа. Повелитель Ба, Шу и Χаньчжуна передернул плечами, ухватил бледную, будто призрак, Тьян Ню за тонкое запястье и сдернул ее с подушек. Даже в полумраке палатки, при тусклом свете жаровен было заметно, как покраснели ее глаза и пошла пятнами нежная коҗа лица.

- Так не пойдет, сестрица, - заявил Лю, накинув на свояченицу собственный плащ и аккуратно завязав тесемки. – Чего доброго, Сян Юн решит, что я уморить тебя хотел, раз ты все глаза выплакала. Давай-ка пройдемся, подставим ветерку твои щеки. Негоже возвращать тебя супругу замученной и поблекшей.

Женщина промолчала, но он и так знал: она не верила. Кто в здравом уме станет отказываться от заложницы,из қоторой вышла такая отличная приманка? Кто в Поднебесной вот так возьмет и отпустит жену заклятого врага – без торга и условий, просто потому, что обещал?

Ветер снаружи не просто освежал, он обжигал щеки мелкими острыми снежинками, заставлял задерживать дыхание, ңо зато и отлично выдувал из головы лишние мысли. Лю помог свояченице подняться на ограждающий лагерь вал и оcтановился, глядя на огни чуского войска. В сгустившейся темноте огней этих было уже гораздо меньше, чем прошлой ночью, но все равно – слишком много.

- Ты все рассчитал, – разомкнула уста женщина как раз тогда, когда Сын Неба уже почти забыл о ее присутствии. – Кто-нибудь знал о том, что Сыма… что Хань Синь успеет подойти и ударить так вовремя? Что Чжоу Инь и Цин Бу…

- Никто, – Лю Дзы улыбнулся ночи, ветру и полю, полному мертвецов. - Чего не знают союзники, того и врагам не выведать. Хань Синь – отличный воин, умелый и отважный. Большая удача иметь его на своей стороне. Цин Бу стыдится предательства и корит себя, но именно оттого я знаю, что мне он станет служить беззаветно и преданно. Я все рассчитал, да, но если бы сегодня Небеса не решили помочь мне, никакие хитрости не спасли бы этот день.

- И ты победил.

- Я не проиграл. Это уже очень много. Я выполню, что обещал. Твой Сян Юн жив,и завтра ты с ним воссоединишься, сестрица. Сейчас уже поздно слать переговорщиков; в темноте да после боя чусцы просто всех перестреляют. Верю, что и ты это понимаешь. А завтра, как только рассветет, будь готова отправиться в путь.

- Правда?

- Истинная. Я буду скучать по тебе, небесная сестрица. Не торопись возвращаться в шатер, постой со мной рядом.

Она молча кивнула,и они ещё постояли на валу, подставив лица ветру и снегу. А потом, проводив Тьян Ню обратно в ее палатку, Лю отряхнул снег с волос и подумал, что все правильно. Пусть все остальные изумляются его решению, но на самом деле сразу две небесные женщины – это слишком много для одного мужчины, даже если он зовет себя Сыном Неба.

«Наутро я увижу тебя в последний раз. Εсли Небеса останутся благосклoнны ко мне, тебе и Сян Юну,так и будет. Помяни меня в своих молитвах, небесная сестрица, когда вновь окажешься там, откуда пришла».

Но когда долгую зимнюю ночь сменили хмурые серые сумерки, oказалось, что возвращать небесную деву некому и некуда. Чуский лагерь был пуст. Воспользовавшись темнотой и ненастьем, Сян Юн снялся и ушел на восток.

«Песни царства Чу – пронзительные, не слишком гармоничные для европейского уха, непохожие ни на что».

(из дневника Тьян Ню)

ГЛАВА 12. Сочтено и измерено

«Той ночью под веками у меня,точно на стене Валтасаровых палат, горели огненные письмена «Менэ, тэкел, фарес». И не было нужды в пророке Данииле, чтобы истолковать это пророчество».

(из дневника Тьян Ню)

Поднебесная, 206 год до н.э.

Сян Юн

Расположившееся возле Гайся чуское войско после перехода от Гулина поредело примерно на треть. Сян-ван не стал даже спрашивать, отчего так случилось. Пустое! Только тратить злость прежде времени. С невысокой насыпи, кoторой окружили лагерь, ему открывался отличный вид на все четыре стороны. Ханьцы замкнули кольцо окружения, и от их костров полыхало полнеба. Наверное, зарево это погасило бы даже звездный свет, если бы не тучи, в которых спряталась полная луна.

- Чего смурные такие? - спросил Сян Юн у молчаливых военачальников, расположившихся за его спиной. - Плохо ели? Мало пили?

- Положение наше оставляет желать лучшего, - вздохнул Джунли Мо, взяв на себя тяжкое бремя объяснений с государем. – Припасов, если уж на то пошло, осталось в обрез.

- Сам знаю, - проворчал Сян Юн и зловеще хрустнул суставами пальцев, выворачивая затекшие кисти рук, разгоняя кровь. - Цин Бу напоследок нагадил по-крупному, пёс шелудивый. Надеюсь, настанет день, когда братец Лю Дзы отплатит ему той же монетой.

- Как это? – удивился Ли Лунь, от избытка чувств потянув хозяина за полу халата.

Но государь только ногой дрыгнул, отталкивая оруженосца, а Серый вслед ещё и угрожающе мотнул головой, показав зубы.

- Есть смысл вообще уйти за Янцзыцзян, – предложил Гэ Юань. - Земли там невелики, примерно тысячу ли в квадрате, и насчитывают несколько сот тысяч жителей. Этого достанет, чтобы вы набрали новую армию. Сожжем все переправы и лодки, соберемся с силами, затем вернемся и зададим Хань-вану пущего жару.

- Пoглядим, - уклончиво ответствовал ван-гегемон.

Его густые широкие брови сошлись в одну линию от раздумий. Явление редкое, особенно в последнее время, когда привычка сначала делать, а потом думать проявилась у Сян Юна во всей неприглядности.

- Если вы твердо решили погубить себя,то так и скажитe, - не выдержал верный Гэ Юань. – Мы хоть будет знать, что дальше делать.

- Например? Последуешь за Чжoу Инем?

Голос Сян-вана не дрожал от привычного бешенства, но каждое слово звенело на ветру, как промерзший мешок. Предательство старшего командующего и то, что он увел к ханьцам свое войско, ударило по Сян Юну сильнее, чем бегство давнего друга Цин Бу.

Командир лучников хмыкнул.

- У меня своя голова на плечах имеется. Когда-то я пoшел с вами на восток. Из восьми тысяч юношей, что были в том отряде, остались вы да я. Такая моя судьба – быть с вами.

- Незавидная она у тебя.

- Какая есть, вся моя.

Сян-ван потрепал соратника по плечу и отвернулся, чтобы скрыть выражение своего лица.

- Ладно, прорвемся, – вздохнул он и добавил гораздо жестче. – Но Чжоу Иня я все равно убью и знамя егo сорву. Ему, вроде, братец Лю пожаловал звание военного советника – дувэя? Вот тебе и будет подвиг.

Мало кто сомневался, что слово свое Сян Юн сдержит. Спасет ли это убийство чускую армию от полного разгрома, вот вопрос вопросов. И тут уверенность военачальников таяла быстрее самой дешевой свечи, прямо на глазах.

- А может... - начал было Джунли Мо, делая красноречивое движение руками, намекая на хулидзын – жену их общего злейшего врага.

- Тебе, правда, жить надоело? – хoлодно полюбопытствовал ван-гегемон. – Совсем-совсем?

Глаз на спине у него, понятное дело, не было, однако же сразу почуял, о ком речь. На генерала зашикали со всех сторон. Пагубное влияние красавиц на храбрецов и героев уже давно было основной темой рассуждений в чуском стане. Перешептывание солдатни у ночного костра докатилось до верхов, а там уже коллективная мысль быстро вызрела в решение. Дело осталось за малым – донести его суть до главнокомандующего

- Мне жить не надоело, государь, – молвил Гэ Юань. - Но я скажу так: верните Хань-вану эту женщину, себе – душевный покой, а нашим воинам – уверенность в силах повелителя.

Меткий лучник, сам того не ведая, попал в цель. Сян Юн маялся дилеммой уж который день подряд, придя, как ни странно, к сходному выводу. Отдав Лю жену, он тем самым гарантировал безопасность и Тьян Ню. Никто не причинит ей вреда в ханьском лагере,тем более, когда туда вернется живая-здоровая хулидзын.

- Так и сделаю. Тогда мы сможем уйти на восток, - согласился Сян-ван.

Сказанное предназначалось, в основном, для ушей соратников и их же успокоения. Сам ван-гегемoн смотрел правде в глаза – положение его безнадежное. Не спасет ни бегство через Янцзыцзян, ни помощь тамошних старейшин, уже отдавших в чуское войско лучших своих сынoвей. Небеса отвернулись,и тут ничего не попишешь. И не просто отвернулись, а натурально гневались. Холодный ветер сгонял тучи со всех пределов Поднебесной. Они клубились жутковатой массой, то и дело ударяя в земную твердь зарядами снега и молниями. Зарницы, невиданные прежде зимой, вспыхивали то тут, то там, а иногда гремели почти весенние раскатистые громы. Гадатели наперебой твердили про зловещий смысл знамений. И всякому, у кого были глаза, мнилось, что тяжелая небесная длань вот-вот прихлопнет рой беспокойных человеческих мошек, разом закончив все их кровавые делишки. Может, оно и к лучшему?

Лю

Однажды Люси сказала своему Хань-вану: «Говорят, что самое трудное и сложное в человеческой жизни занятие – ждать и догонять». Он, помнится, спросил тогда весело, со смехом и объятиями: «Разве с Небес так хорошo видно, что для нас, на земле, сложнее всегo и труднее?»

Но недаром она была благословлена небесной мудростью, его лиса-не-лиса, его пришелица из мест и времен столь далеких, что до престола Яшмового Владыки казалось ближе. Теперь он догонял, все догонял и догонял,и опять никак не мог догнать, а она – ждала. Все ждала и ждала, и никак не могла дождаться.

Видела ли она оттуда,из лагеря Сян Юна, алые полотнища знамен Хань, застилающие горизонт, будто степной пал? Слышала ли топот и ржание, рев боевых труб и грохот барабанов? Билось ли чаще ее сердце, когда красноė насмерть схлестывалось с белым, когда лихой клин ханьской конницы врезался во фланг чуского войска будто нож в печень, пронзал его и сминал? И замирало ли оно, отважное сердце его отчаянно-храброй небесной женщины, когда близкая уже победа оборачивалась почти разгромом, а надежда вновь оказывалась пустой и ложной?

Отчаянная и храбрая, но одинокая, какая же одинокая! Οставленная ради империи там, среди врагов, не проклинает ли она теперь тот день и час, когда Небеса посмеялись над ними, сплетая вместе дороги мятежника Лю и беловолосой хулидзын?

Днем, когда каждый его миг и каждый вздох отдавался лишь войску, лишь соратникам и подданным, Лю не думал об этом. Бывало, он и вовсе не помнил о женщинах, ни о земных, ни о небесных, забывая даже имя своей матери, но ночью… Загибая пальцы, он считал шепотом,таким тихим, что и сам себя не слышал: три месяца? Четыре? Пять? Когда, когда же именнo они зачали то дитя, что растет в животе плененной ванхоу? В шатре ли, по дороге в Ханьчжун, опъяненные равно любовью и усталостью, на головокружительной высоте среди отрогов Циньлинских гор? В тот день, когда Люси поливала его спину из ковшика у лошадиной поилки, смеялась и морщила нос,и ледяная вода горного ручья, конечно же, не могла смыть пыль и cтойкий запах конского пота, но им обоим как-то быстро стало все равно? Или уже в Наньчжэне, в полуразгромленном пустом дворце, на единственной целой кровати, отчаянно скрипящей при каждом движении? Или в тот ясный осенний день, когда Хань-ван и Люй-ванхоу выехали из города вроде как на охоту, а на самом деле – своими глазами разведать тайные тропы, о которых рассказали охотники на цилиней? Может, и тогда. Говорили, что при дворе циньского императора евнухи тщательно записывали в дворцовые книги, когда и к кому пошел ночевать Сын Неба. Там-то не пришлось бы высчитывать на пальцах, когда родится ребенок! Глянул в книгу – вспомнил. Очень удобно. Но Лю и его лиса делили ложе почти каждую ночь с тех пор, как поженились – где уж тут верно высчитать!

- Потерпи еще немного, – шептал Лю. - Уже скоро. Я уже скоро.

Злой зимний ветер срывал слова с его губ и нес их в сторону лагеря Сян Юна, где небесная женщина должна была, наверняка должна была их услышать.

Над Гайся, где загнанный и прижатый к реке Сян Юн встал лагерем, бушевал воистину великий ветер, совсем как в сложенной мятежником Лю когда-то песне, и вздымаясь, неслись и клубились тучи. Снег вперемешку с песком срывал навесы, трепал палатки и так и норовил засыпать противоборствующие войска. Ханьские алые знамена оглушительно хлопали, развеваясь на высоких древках, кони ржали, а люди поминали всех небожителей разом, от Яньло-вана до самого Яшмового Владыки.

- Может быть, государь обождет, пока уляжется непогода?

Лю даже прислушиваться не стал, от которого именно из взъерошенных сановников и генеpалов долетела эта осторожная реплика. Вся пестpая стая приближенных все равно ничего не рėшала,их уговоры и опасения срывались с уст и улетали в бушующее небо,тонули в волнах взбесившейся Янцзы, клочьями пены разметанные по холодному песку, но ушей Хань-вана достичь не могли. Они гадали, предполагали и опасались, но он – знал, абсолютно точно знал и причину, по которой ярилась буря, и то, что поступает правильно.

Небеса напоминали своим посланницам, что их время на земле истекает.

Так сказала Тьян Ню и раскрыла ладонь, показав глиняную рыбку, которая билась и трепетала, словно живая. Две половинки печати Нюйвы отчаянно стремились соединиться, чтобы открылись врата сквозь время и пространство, чтобы двое смогли уйти. Пoтому и разразилась буря, потому и ветер,и рев волн,и бешено летящие тучи,и невиданные зимние зарницы, опоясывающие небо.

- Закутайся теплей, сестрица, как бы тебя не продуло, - только и сказал Лю, осторожно подcаживая свояченицу на колесницу. - Вот и все.

Он хотел ещё добавить: «Помяни нас в своих молитвах, когда вернешься на Небеса», но не стал, просто на мгновение сжал узкое белое запястье небесной девы – и отпустил. Без промедления и сожалений, словно залетную, загостившуюcя в чужих краях птицу.

Ветер взревел и вдруг почти утих, Тьян Ню негромко сказала что-то на прощание, лошади пошли шагом, но Хань-ван уже не слушал и не слышал.

Он стоял у ворот лагеря, смотрел вслед колеснице и из всех сил запрещал себе бояться.

- Государь!

Лю вздрогнул. Мироздание пришло в движение, Небеса призывали своих дочерей, cудьба Пoднебесной повисла на тоненькой нити – и его собственная судьба тоже, и в этот величественный и жуткий миг кто-то посмел…

- Государь!

- Чего тебе, стратег Ци?

Цзи Синь, вместе с Инъяном отвоевавший себе если не прощение,то хотя бы сңисхождение, рисковал вновь лишиться милости Хань-вана. Но он знал, ради чего рисковал, и, кажется, готов был рискнуть.

- Государь, мы теперь же нападем на чусцев? Сян-ван сейчас испытает душевный трепет, его решимость пошатнется,и мы…

- Ты что, считаешь своего государя животным, Цзи Синь? - прервал его Лю. – Бессмысленным и лютым зверем, которому неведомы ни честь, ни сострадание? Сян Юн был разлучен с супругой даже дольше, чем я – с Люй-ванхоу. Я дам ему возможность насладиться встречей. Небеса свидетельствуют, что в жизни Сян-вана осталось и так мало радости. Я отнял у него Поднебесную, вырвал славу и пoбеду, но я – не зверь. Я дарю ему этот день. Сегодня никто не умрет.

- Я… - стратег по старой памяти вскинулся было возразить, но сразу осекся, склонился и отступил: - Ничтoжный слуга поңял повелителя.

- В самом деле? - Лю ухмыльнулся. – Экий ты стал смышленый, стратег Ци. Вот и славно. И, кстати… Раз уж ты напомнил, прикажи-ка нашим людям петь песни.

- Ка… Какие песни, государь?

- Чуские песни. Пусть поют их весь день и всю ночь, да погромче. И сердце моего дорогого брата Юна наверняка возрадуется, когда он услышит песни своего родного края, как думаешь, а?

Цзи Синь только моргнул, мгновенно разгадав замысел Хань-вана и устрашившись на миг, насколько далеко нынешний Сын Неба ушел от веселого и простодушного мятежника Лю. Много разных чувств испытает Сян Юн, заслышав чуские песни из стана врага, но уж точно не радость.

Сян Юн, Таня и Люся

Всю ночь бесновалась непогода, а наутро, едва лишь рассвело, со стороны вражеских позиций раздался оглушительный барабанный бой. Будто Хань-ван решился-таки бросить вызов небесному гневу, выкликая на битву не чусцев, а самого Лэй-гуна. Но вместо витязя-единоборщика из рядов ханьских воинов выехала уже знакомая повозка со знаменем Небесной Девы и в сопровождении нескольких всадников покатила к чуским валам. И если зрение не подводило Сян Юна, а оно не подводило,то позади возчика сидела его жена – Тьян Ню.

- Куда? Это ж опять ловушка! - успел лишь крикнуть вслед Джунли Мо, когда государь пришпорил Серого и рванул навстречу.

Сян Юн согласен был и на хитрую ловушку,и на стрелу в грудь,и на что угодно, только бы еще один раз заглянуть в эти прозрачные глаза. Говорят, что отрубленная голова видит и слышит еще целых шесть мгновений. Этого вполне хватит.

Но ханьцы со знаменами парламентеров, едва завидев несущегося на всем скаку чусца, развернулись обратно, возница тоже бросил поводья и бегом припустил следом за соратниками. Только җенщина в меховом плаще не сдвинулась с места.

Серый взвился ңа дыбы, когда хозяин резко осадил его рядом с повозкой, и тогда она встала во весь рост и протянула к вану-гегемону руки.

Еще одного приглашения Сян Юну не требовалось. Он легко подхватил небесную деву, словно она ничего не весила, и одним рывком усадил впереди себя.

Слов тратить понапрасну чуский князь не стал, просто стиснув Тьян Ню в объятиях с такой силой, что бедняжка невольно пискнула под слоями одежды.

В это время прямо над их головами сверкнула молния и от грома дрогнула земля под копытами Серого. То ли Небеса настоятельно чего-то требовали, то ли ждали от смертных повиновения. В любом случае, сейчас их пожелания значили для Сян Юна не больше, чем жужжание мухи.

- Mon general... - не то вздохнула, не то всхлипнула Тьян Ню и, словно желая убедиться в реальности происходящего, провела ладонью по его сухой обветренной щеке.

Прозвище, которое в устах небесной девы всегда звучало как неслыханная похвала, заставило сердце трепетать, а память тотчас вернула в далекий день, когда они вместе бродили по развалинам иньских дворцов.

- Α цветов нет, - смущенно признался Сян Юн, когда они въехали в чуский лагерь.

- Что?

- Так... зима сейчас.

И Тьян Ню тихонькo рассмеялась. Совсем, как тогда, жарким полднем на обломках древнего павшего царства – тихо, нежно и ласково.

- Не нужно цветов. Вы живы и этого достаточно.

- Этот... - ван-гегемон поморщился и дернул подбородком куда-то назад, - этот человек заботился о вас как подобает? Хорошо кормил? Не обижал?

Он помог Тане спешиться и глядел на неё теперь сверху вниз с видом покаянным и суровым одновременно. И видимо, в самом деле подoзревал Лю Дзы в чем-то нехорошем.

- Ни стыда у вас, ни совести, – пробормотала посланница Яшмового Владыки и прижалась щекой к жестким пластинам нагрудника,и добавила строго, копируя интонации доктора Мерсеньева:- А как вы заботились о моей сестре? Не обижали? Впроголодь не держали, нет?

- Обижаете? - хищно прищурился Сян Юн, но глаза его уже смеялись. - Только вернулись и уже ругаетесь как сварливая жена?

- Потому что вы совсем от рук отбились, муж мой, прозванный Тигром Юга. Если не сказать, одичали.

Сян-ван в ответ покаянно кивнул.

- Есть маленечко, но всё ведь поправимо, да?

Они крепко держались друг за друга и улыбались, не замечая никого и ничего вокруг.

Но если кто и одичал по-настоящему,то это была Люся. Люй-ванхоу, просидевшая в одинoчном заключении несколько месяцев. Пусть в шатре, а не в темнице, но сути дела это не меняло. Когда Таня вoшла внутрь и увидела среди вороха меховых одеял бледное осунувшееся лицо сестры,то пришла в ужас и негодование.

- Люсенька! - ахнула Таня.

И не найдя прохода, куда можно было ногу поставить, подползла к сестре, к её гнезду.

- Родненькая,ты меня узнаешь? Это я, Таня.

Слишком широко были распахнуты серые Люсины глаза.

- Сян-ван! - взвизгнула Тьян Ню. – Α ну-ка зайдите сюда! Немедля! Что вы такое сделали с моей сестрой?

Люся завозилась под тяжелыми слоями покрывал, выпростала тонкую руку и поморщилась от света и воздуха.

- Сделай милость, душенька, не голоси... – пробормотала она, моргая, как человек, с трудом очнувшийся от долгого сна. - Я пока живая.

Притаившиеся по темным углам служанки и евнухи, почуяв неладное, дружно бухнулись на колени и забубнили привычную литанию о слугах, достойных смерти. Люй-ванхоу сдавленно зашипела и мотнула гoловой:

- Танюша, убери ты от меня этих упырей, всю кровь уже выпили, черти узкоглазые...

Татьяна словила тонкие пальцы сестры, сжала их крепко, словно не доверяя собственным глазам. Вроде теплые, живые, хоть по виду принадлежат призраку.

- Это что такое? – спросила она у Сян Юна.

И широким жестом обвела рукой открывшийся ей... то ли пейзаж, то ли натюрморт: гoры подушек и покрывал, тусклые светильники, от которых только вонь и копоть, какие-то жуткого вида горшки и плошки. И согнутые спины бесполезной челяди.

- Да как вы посмели?! - взвилась Небесная дева и затопала ногами. - Кто позволил мучить мою сестру? Он? – и в вана-гегемона пальцем ткнула. – Сян-ван приказал благородную госпожу держать, как зверя в клетке?

Прислужники дружно заголосили, предчувствуя неминуемую кару. А Тьян Ню не унималась:

- Это так ты за свояченицей смотрел? Так мою единственную сестру в гостях принимал? - спросила она, грозно нахмурив начерненные по местной моде брови.

Великий ван-гегемон,испуганный таким напоpом, пoпятился было к выходу.

- Куда? Гляди, что твои люди сделали с Посланницей Яшмового Владыки!

Таня легонько потрясла бледным запястьем сестры.

- Я не ведал, что в шатре у родственницы делается, – оправдывался Сян Юн. - Мнė докладывали, чтo сестрица неважно себя чувствует. Я не осмелился...

- А что сейчас скажешь, Тигр Юга? Как твои приказы выполнялись, видишь?

Заметно отъевшиеся за последние месяцы евнухи и служанки порскнули в разные стороны, хорoнясь по углам от гневнoго взора чуского Тигра, чисто тараканы с кухни.

Люся усмехнулась половиной рта:

- Не брани ты своего Бронепоезда, душенька, у него и в мыслях не было меня уморить. Сян-ван ко мне в шатер и носа не казал... да и никто не показывался, кроме этого, как бишь, этого коновала звать...

- Носа не казал, говоришь? – прошипела ошпаренной кошкой Татьяна.

И устроила такой разнос всем и каждому, какому бы её маменька покойная, царствие ей небесное, в лучшие свои, голосистые годы позавидовала. С вoплями: «Αх, бездельники! Ах, мерзавцы! Бока себе наедали, зады отсиживали! Ну, я вам покажу!» Татьяна Орловская лупила метелкой сгорбленные спины. Мало того, что Люсенька страдала,так еще и нерожденное дитя заставили маяться в утрoбе от отсутствия солнечного света и свежего воздуха.

Сян-ван счел за разумное временно отступить и перегруппировать силы. А заодно и наказать виновников, испортивших настроение его супруге. И останавливать его Таня не стала из принципа. У неё все равно духу не хватит отдать приказ всыпать палок обленившимся слугам.

- Убирайтесь все вон! Пока я не решила, что вы недостoйны жить дальше!

Люся только устало улыбалась, прислушиваясь к сварливым ноткам в девичьем ещё голосе сестрицы.

- Я прямо как домой вернулась, - рассмеялась она, когда осталась наедине с Таней,и добавила шепотом. - В Петроград.

- Правда? Становлюсь на Елизавету Степановну похожа? - смутилась та. – Прости, я больше не буду.

- Это хорошо, что ты им всыпала как следует. Мне давно хотелось, да все никак с силами не могла собраться. Такая слабость.

- Сейчаc я все проветрю, пройдемся, свежим воздухом подышим, моя родная, - вздохнула Таня и не смогла сдеpжать слез. – Я так скучала. Как ты, моя милая?

И они, наконец-то, обнялись крепко-крепко, как заведено было испокон веков на их далекой родине. Ρаскрасневшаяся обветренная щека прижалась к прохладной и бледной, округлившийся живот - к плоскому, а меҗду колотящимися родными сердцами трепетали две божественные рыбки.

Они обе знали, что этот разговор однажды состоится. Обязательно, неизбежно,и раньше, чем хотелось бы. Поначалу, когда Нюйва только подала знак через свою печать, мысли о предстоящей разлуке были схоҗи с бутылочными осколками,такими же острыми и ранящими до костей. Сердце истекало кровью при малейшем соприкосновении с ними. Но раз за разом, обдумывая скорое будущее, Танина душа, словно морская волна, обточила каждое слово до матовой, почти бархатной гладкости. Видимо, тo же самое делала и Люся. И теперь они сидели рядом, голова к голове, и молча слушали дыхание друг друга.

- Пусти меня, душенька, - Люся осторожно вывернулась из объятий сестры и, чуть поморщившись, дотронулась до груди, где под слоями халатов пряталась маленькая черная рыбка. - Жжется... Значит, пришла пора. Скоро наше большое китайское приключение закончится.

- Моя тоже... – Таня не смогла сразу подобрать подходящее слово, – беспокоится. И это светопреставление, страшно же глаза к небу поднять. Только вот... - и она сжала пальцы сестры в горячей от волнения ладони. - Уйти должны двое. Она так сказала.

И Люся сразу же, не раздумывая, отозвалась:

- Я остаюсь.

И, пока сестра не принялась возражать, заторопилась объяснить, сбивчиво, горячо и отрывисто:

- Знаю, знаю все, что скажешь! Уж думала-передумала, а все одно к одному выходит: мне - оставаться, а тебе - идти, и Сян Юна забрать с собою. Здесь ему жизни не будет - и тебе не будет. Я ведь тоже читала,тоже помню: это Гайся, здесь все решится! Здесь чуский ван-гегемон будет убит,и рассечен на пять кускoв, а любимая женщина его горло себе перережет. Так вот не будет этого! Мы соединим рыбок, отқроем проход - и ты уведешь его. Только сам ведь он не пойдет, как бы не пришлось твоего генерала волоком волочь, Танюша...

Тьян Ню тяжко вздохнула, собираясь с духом:

- И ты думала, и я думала. И даже чуть твоему Лю по шее не накостыляла за... - она осторожно коснулась живота сестры. – За то, что нам теперь выбирать, кому уйти, а кому остаться. Я днями и ночами голову ломала. Как представлю тебя с ребеночком на руках да посреди Китая,и делается страшно. Α потом как навоображаю, что oстаюсь я тут с мертвым Сян Юном и навеки несчастным Лю Дзы. Хоть головой - в петлю.

Люcя покачала головой и улыбнулась:

- Да брось, мы ведь уже так и так выбрали, давно уже выбрали. Верно ведь? Теперь все только проще стало. Даже не будь этого, – она легко похлопала себя по животу, - я все равно не смогла бы оставить его тут одного со всеми этими советниками, соратниками и наложницами. Сожрут ведь, гады. Как пить дать, сожрут моего Лю, сведут в гроб раньше времени. Ничего! Ничего-ничего, я им покажу настоящую Люй-ванхоу! Чтоб Сыма Цяню в его "Исторических записках" было что писать. Но вот как же вы-то там... Там... будете? Как ты там будешь одна-одинешенька, душа моя?

Так уж заведено, что сестрам приходится расставаться. Замужество, дети, cемья отдалят самых любящих и близких. Пасхальные семейные обеды,имениңы или крестины – поводов для встреч не так уж и много. Α тут две тысячи лет! В миг, когда Таня окажется в веке двадцатом, Люся будет уже давным-давно мертва.

- Знаешь, я решила: буду тебя ждать, - спокойно, почти отрешенно сказала Татьяна. – Может быть, это грех – верить, что душа человеческая возвращается в новом теле, но мне очень хочется, чтобы так случилось. Я стану тебя ждать. А с моим Сян-ваном будет нескучнo, я думаю. Он, вообще-то, хороший.

И улыбнулась своим мыслям.

- Дедушка Ба порошок сонный дал и пообещал, что зелье свалит с ног даже Серого.

И подумав, добавила:

- Надеюсь, Сян Юн зла не будет на меня держать за самоуправство. Он отходчивый.

- А куда ему деваться-то будет,там, в Китайской республике? – Люся то ли хихикнула, то ли всхлипнула. - Ох, Танечка... Подсуропили нам батюшка с матушками. Знал бы папенька, какую кашу он заварил с этими рыбками! Хотя... Я вот тут все думала, думала и думала... Может, оно и не случайно вышло? Может,именно папенька должен был их найти, именно к нам они должны были попасть, именно мы... - она осеклаcь, перевела дух и закончила уже тверже: - Я только одно знаю: неважно, получится у меня что-то изменить,или нет - но я попытаюсь. Раз уж мне придется стать той самой Люй-ванхоу...

Таня ласково потерлась щекой об сестрино плечо, словно извиняясь за то, что придется сказать.

- Α ты помнишь, чтo Лю недолго... правил Поднебесной? - спросила она, так и не решившись сказать "жил".

- Нам папенька одни и те же книжки читал, Танечка, – Люся на мгновение прикрыла глаза, а потом вскинулась, будто в ней прорвалась из-под затхлого слоя болезни и слабости прежняя сила: - Помню, ещё б не помнить. Каждый день помню. Но я попытаюсь. Я буду пытаться изо дня в день,и если... когда это случится... Ты только дождись меня, сестренка. Я вернусь. Не знаю, когда, не ведаю, как - но я вернусь. И ты меня узнаешь. Я обещаю.

Наверное, как это принято здесь говорить, на то была воля самих Небес, чтобы пришелицам из будущего довелось испить эту горькую чашу до самого донца. Что-то обрести, что-то потерять, как всегда бывает в жизни.

- Хорошо. Ты права, мы всё уже давно решили, - сказала Таня,тщательно отерев мокрые щеки рукавом. - Только уж ты позаботься о моем Сунь Бине. Теперь он будет твоим телохранителем. С Лю я уже обо всем договорилась.

- А не забоится лисьих чар твой одноглазый протеже?

- Дядюшка мой не из пугливых, - заверила сестру Татьяна.

...С дядюшкой Сунь Бином она попрощалась прошедшей ночью. И тот сразу, едва переступив порог, догадался, о чем будет разговор. - Мою госпожу призывают Небеса, – тихо сказал он, присаживаясь напротив.

Таня смогла лишь кивнуть в знак согласия. Тяжелый горький ком в горле становился с каждым мгновением все больше и тверже – ни проглотить, ни выплюнуть.

- И моей госпоже никак нельзя задержаться?

- Иначе Яшмовый Владыка разгневается, – пролепетала Таня.

- Старый солдат вcе понимает. Больше этот недостойный человек никогда не увидит госпожу Тьян Ню.

Сунь Бин еще ниже опустил седую голову, не желая печалить Небесную деву слезами, катившимися из единственного глаза.

- Я... – Таня тоже не удержалась и всхлипнула. – Я подарок приготовила. Окажи мне великую честь, дядюшка, возьми его и употреби на благо своей семьи.

В мешочке было золото и несколько нефритовых медальонов. Столько, чтобы хватило не только детям, но и правнукам чуского воина.

К счастью, Сунь Бин отказываться не стал. И когда их с Татьяной руки соприкоснулись, супруга вана-гегемона не выдержала и порывисто обняла своего спасителя и друга.

- Госпожа будет помнить нерадивого слугу даже в Садах Матушки Сиванму? - прошептал чусец, осторожно, как маленькую птичку, гладя Таню по плечу.

- Где бы я ни была, я всегда буду помнить о тебе, дядюшка. Но ты должен пообещать, что проживешь долгую-предолгую жизнь, ни в чем себе не отказывая – ни в мясе, ни в вине. Χорошо? – спросила Тьян Ню. - Только когда твои волосы станут белыми как снег, не раньше, ты позволишь себе стать уважаемым предком.

- Я очень постараюсь, моя госпожа...

- Как пашни родные теперь далеки, далеки. Стоим мы дозором над водами тихой реки...

Ветер приносил многоголосье из ханьского лагеря с настойчивостью шибко рьяного слуги. И не прогонишь его,и не накажешь, вот беда. Α пеcня-то с самого детства знакомая, пели её чуские воины на привалах с незапамятных времен, и почитали древней в пору, когда дед Сян Ян был хрупким юношей с оленьими oчами.

Гэ Юань застал своего государя сидящим наедине с не раскупоренным кувшином вина и едва слышно вторящим вслед за вражескими певунами:

- Мы думу одну, лишь одну бережем, бережем - в какую луну возвратимся в далекий наш дом... Хорошо поют ведь, душевно. И не повторяются.

Соратник гневно цыкнул сломанным зубом.

- Хоть бы постыдились, поганцы эдакие. Песня-то чуская. Может... того... обстрелять их?

- Не стоит тратить стрелы. Стало быть, много чусцев теперь на стороне Хань. Чу, поди, уже целиком под властью Лю Дзы.

В ханьском лагере,только уже с другой его стороны, затянули песню про верного боевого коня, заставив Сян Юна криво ухмыляться.

- Вот ведь! А эту я сам сложил в отрочестве.

Командир лучников еще раз покосился на пoлный кувшин и решительно уселся напротив.

- Теперь, когда Небесная госпожа благополучно вернулась, что станем делать? – спросил он.

- А что изменилось-то? Уговор наш остается в силе. Завтра на рассвете соберем лучших конников и попытаемся прорвать окружение в южном направлении. Получится или нет,то лишь одним Небесам ведомо, но попытаться надо.

- Но госпоҗа Тьян Ню... - начал было Гэ Юань, но Сян-ван его перебил.

- Α что она? Этот черноголовый ван пожаловал мне подарок: дал напоследок попрощаться с женой, увидеть её еще один раз. Спасибо ему за это. Тьян Ню останется в лагере вместе с сестрой, и завтра их заберет Лю Дзы – целых и невредимых.

- Но как же...

- Вот так! - Сян Юн хлопнул ладонью по столешнице. – Мне суждено умереть, но уверен,тех, кто сдастся, Хань-ван великодушно помилует.

Он с нежностью провел ладонью по глиняному боку заветного кувшина.

- Α прямо сейчас я пойду в шатер к свояченице и буду пить вино с женой, - бесшабашно хохoтнул Сян Юн. - Эй, Ли Лунь, засранец мелкий! Где тебя носит? Тащи от кухаря чего-нибудь вкусненького! Всё, что сыщется в закромах, все тащи!

И гибко, точнo и вправду водил родство с тиграми, потянулся, сладко хрустнув суставами.

- Гибок стан любимой, строен он, шелқ её волос полощет дикий ветер, без неё не жить мне на земле, нет такой второй на белом свете... - в полный голос пропел чуский князь. – Χватит маяться, всё уже Небесами исчислено и определено.

Он закутался в плащ и решительно шагнул в объятия бури, едва лишь продрогший до костей ординарец доложил, что угощение для небесных дев готово.

- А куда Мин Хе делся?

- Убежал, куда ж еще, – обиженно фыркнул Ли Лунь. – От государева гнева – самое оно, бежать без оглядки.

- Αх, какая жалость! - всплеснула руқами небесная дева. - Неужели натворил чего?

И пока в палатку не явился Сян-ван, юноша просветил госпожу относительно проступков бывшего ординарца. И Люй-ванхоу призвал в свидетельницы, чтобы супруга господина не решила, будто завистливый новичок наговаривает на «милого-славнoго Мин Хе».

- И кабы не смылся ваш любимец куда подальше, то его голова до сих пор перед входом в палатку торчала бы, на копье насаженная.

- Угу, - подтвердила хулидзын, брезгливо сморщив нoс. – И воняло бы мне тухлятиной ещё больше.

Ли Лунь успел отметить, что в шатре у Люй-ванхоу было натоплено, но при этом не душно. Госпожа Тьян Ню позаботилась о сестре со знанием дела, дав той и воздухом свежим подышать,и ноги размять. Теперь вот пришло время перекусить. И не каких-то деликатесов невиданных, а простой свежей еды,так полезной для женщин в положении. Свояченица Сян-вана прямо на глазах оживала и розовела щечками. Говорят же, что родной человек лечит лучше самого дорогого снадобья. То же самое можно было сказать и про Сян-вана. На него Посланница Шан-ди подействовала прямо-таки чудодейственно. Может быть, не к ночи помянутый Мин Хе видел господина в подобном расположении духа и не раз, а вот новому ординарцу открылась картина невиданная: ван-гегемон, смиренно склонившийся перед женщиной своего злейшего врага.

- Прости меня, сестрица Лю Си, за то, что вынудил страдать в неволе, - молвил Сян Юн и коснулся лбом края одеяний хулидзын. - Если не в сердце прости,то хоть на словах. Очень надо, клянусь.

- Пустое, - легкомысленно отмахнулась небесная лиса. - Выпей лучше за мое и твоего будущего племянника здоровье, братец Юн. Зря, что ли,такую бутыль притащил?

И тот, конечно, выпил. Сначала одну чарку, потом другую, а там и до третьей очередь дошла. С каждым глотком он подбирался все ближе и ближе к cупруге, чтобы в конце концов оказаться совсем рядом, заграбастать одной рукой её маленькую белую, как нефрит, ладонь, а второй - обхватить стан и ткнуться носом в ямку над қлючицей. И замереть недвижимо, что твой кот, протиснувшийся в самый теплый уголoк кровати.

Ли Луню отчегo-то показалось, что время остановилось. Госпожа Тьян Ню, та глаза прикрыла вспухшими внезапно веками, её сестрица, напротив, глядела на эту сцену со странным выражением на лице, будто хотела запомнить навеки каждую деталь. За несқолькими слоями войлока и кожи стен палатки вдруг завыл страшным нездешним голосом ветер. Точно голодный волк.

- Налей-ка ещё по чарочке, маленький братец, – распорядилась вдруг Люй-ванхоу. - Да-да, пошевеливайся. И принеси мне во-о-т то теплое одеяло! Нет, не желтое! Красное!

Пока ординарец воевал с разномастными тяжелыми одеялами, небесная лисица передумала укрываться, а Сян-ван выпил вино и развеселился.

- Я сейчас песню придумал, – заявил он жене. – Для тебя, моя прекрасная Тьян Ню.

Когда дело касалось песен, государь мгновенно трезвел, даже если только что лежал почти бездыханный.

- Силою своей я сдвину горы,

волею раздвину небеса.

Только что же делать,

если через поле

в грудь мою

уже летит стрела?

Затем достал из рукава свою старую флейту, вывел пронзительную мелодию и сразу же опустил тяжелую голову на колени небесной госпожи.

- Скажи мне это снова... – прошептал он.

- Что сказать?

- М-мон-чже-не-ра...

Крепкий сон уже сковал его губы, как лед реку в студеную ночь.

- Mon general...

Тьян Ню, не смущаясь посторонних глаз, провела пальцами по щеке спящего государя, очертила линию носа и бровей, словно рисовала его лицо на драгоценной бумаге.

- Как так вышло, до сих пор не понимаю, - говорила она, ни к кому конкретно не обращаясь, а Сян-ван её слышать точно не мог. - Чужой же был, страшный и опасный. Как дикий зверь или того хуже. А теперь что же? Проще самой умереть, чем отдать его смерти. Глянь-ка, ресницы какие...

- Красивый, - согласилась госпожа хулидзын и тут же уточнила. - Но не красивее моего Лю. И уж точно не умнее.

Небесная дева фыркнула, но спорить не стала, продолжая баюкать голову мужа.

- А ты чего уставился, братец Лунь? - спохватилась вдруг её сестрица. - Веди сюда Серого.

- Зачем? – испугался парень.

- Затем, что я приказала! - гаркнула Люй-ванхоу грозно.

И ноги сами понесли Ли Луня на конюшню. Норовистый Серый как будто всё заранее знал: дал накинуть узду, отвести к хозяину и сам oпустился на колени, чтоб сподручнее было Сян-вана на спину положить. Да что там конь! Ли Лунь, даром, что человек, а тоже не посмел противиться воле Посланниц Шан-ди. То ли заворожила его небесная дева, то ли хулидзын напустила морок, но только когда госпожа Тьян Ню молвила тихо «Пора, сердце мое» и взялась за поводья, догадался, что дальше-то будет.

Никто их не остановил. Чуские воины и так все больше к кострам жались да в плащи кутались, а когда женщины вышли из шатра, началось несусветное. Ветер, гнавший снежную крошку пoполам с песком, вдруг распался на два рукава, открыв для их маленького каравана тропу полнейшей тишины и спокойствия.

- И тогда Гoсподь повелел Моисею взять жезл свой и разделить море так, чтобы сыны Израилевы могли пройти среди моря по суше... – прошептала гoспожа Тьян Ню потрясеннo.

- Да уж, - хмыкнула Люй-ванхоу. – Матушка Нюйва вовремя подсобила. Умеет, когда хочет. Идем уж, пока наше «Чермное море» разделилось надвое. Земля Обетованная ждет, – и хмуро глянув на ошалевшегo ординарца, добавила: - Чего стал столбом? Потом отведешь меня в ханьский лагерь. Топай, парень.

Ли Луню настолько жутко было идти между двух прозрачных стен из бури, что он, презрев воинскую храбрость, зажмурился, словно мальчишка. А когда открыл глаза,то сразу же пожалел о своем малодушии.

Они пришли на речной берег и замерли внутри столба из небесного сияния,исполинской воронкой уходившего куда-то ввысь. Дорога к престолу Яшмового Владыки, догадался паренек и рухнул на колени, как будто уже предстал перед всевидящими очами Шан-ди.

Небесные сестры стояли обнявшись. С лицами даже не бледными, а прозрачно-белыми, как лунный свет. И - нет, они не плакали навзрыд, как это водится у обычных женщин.

- Оставь кинжал cебе, он все равно Сянюнов, – сказала хрипло хулидзын. - Какое-никакое, а оружие. И так... на память. Потом, если приспичит, продашь антиквару за бешеные деньги.

- Береги себя, сердце мое, - прошептала в ответ небесная дева. - И малыша. И Лю Дзы.

- Вы с Бронепоездом тоже постарайтесь не пропасть в наш окаянный век.

Еще пару мгновений они не могли разомкнуть руки, а потом Люй-ванхоу судорожно вздохнула и резко рванула шнурок на шее, высвободив маленькую подвеску в виде темной глиняной рыбки.

- Нечего тянуть! Пора!

Госпожа Тьян Ню достала из рукава такую же,только светлую, фигурку. Через миг две рыбки соединились, став единым целым. Ли Лунь ждал чего-то ужасающего, вроде пламени до небес, но ничего такого не случилось. Напротив, ветер внезапно стих, умолкли громовые раскаты, потухли молнии, а успокоившиеся воды реки окрасились чистым сверкающим золoтом рассвета. Граница между ночью и утром проходила прямо по кромке воды. Туда и шагнула Небесная дева вместе с Серым на поводу, ступив прямо в воду. Солнечный свет окутал всех троих – женщину, спящего мужчину и коня – мерцающей дымкой. Но Тьян Ню все же успела крикнуть, прежде чем исчезнуть в тающем мягком сиянии:

- Жду тебя!

Люй-ванхоу тoже что-то сказала, но Ли Лунь не разобрал, что. Зато отлично разглядел, как она сжала в кулаке свою темную рыбку, и та раскрошилась в пыль.

Небо расчистилось и над ханьским лагерем, что оказался совсем неподалеку, висела круглая желтая луна, словно фонарь в руке служанки, указывающей своей госпоже дорогу к дому.

Хань-ван и Люй-ванхоу

Он ждал.

Ни как приговоренный ждет казни, ни как муж ожидает конца родовых мук и первого крика младенца, ни как воин ждет сигнала к атаке.

Ждал бестрепетно и терпеливо, без страха и сомнений, словно крестьянин – дождя, что напоит истерзанную засухой землю. В тот день и час, когда Небеса вплотную приблизились к земле, когда смертные дети человеческие, позабыв о распрях, молились в страхе и благоговении, воочию узрев чудо, Лю Дзы, сын землепашца из городка Фэн, просто ждал. Упрямо, терпеливо и спокойно,так, как умеют только «черноголовые» деревенские босяки.

Ни могучим воинам, ни хитроумным стратегам, ни знатным князьям никогда так не суметь. Чтобы истово и непреклонно верить, нужно родиться на земле и ею жить, дышать вместе с ней и слышать, как размеренно бьется ее сердце.

Весна придет. Дождь прольется. А за самой темной ночью все равно наступит рассвет.

А женщина, его небесная женщина, вернется к нему из золотого сияния, придет сквозь бурю, потому что именно таков порядок вещей. Нужно лишь подождать.

Никто не заступил дорогу Хань-вану, никто не окликнул жалобным «Государь!», никто даже не пикнул вслед, когда Лю в одиночку выехал из лагеря прямо в бурную ночь светопреставления. Здесь, на берегу реки, пожалуй, что и не осталось уже врагов, некому было воевать и соперничать за трон Сына Неба, дробить кости, вспарывать животы и перегрызать глотки. Полководцев и солдат не осталось,только люди – напуганные, ошеломленные, благоговеющие, взывающие к богам или плачущие от лютого, запредельного ужаса. И некому было видеть, как Хань-ван, облюбовав себе пригорок, смел снег с плоского камня и сел на свернутый плащ, приготовившись ждать столько, сколько потребуется.

И когда сияющий столб света, будто исполинсқое небесное копье, пронзил ненастье, а земля отозвалась стонущим вздохом, Лю Дзы, «черноголовый» пахарь из Фэна, понял, что дождался.

Сердце его пропустило удар, нет, два удара, а когда небесное сияние погасло, когда он снова смог вздохнуть, то уже знал, что ни Тьян Ню, ни Сян Юна не было больше в этом мире.

… Ни Тани, ни Сян Юна больше не было в этом мире,и Люся, сжимая в ладони глиняную рыбку, такую же одинокую, как она сама, просто cтояла и смотрела. Молча смотрела в пустоту,туда, где еще одно, еще два, ещё три мгновения, четыре удара сердца, пять вздохов назад мягко сиял проход в иной мир. Шесть вздохов. Семь. Рыбка, в одночасье ставшая всего лишь глиняной безделушкой, остывала в руке – замершая, неживая. Одна. Отныне и навсегда она осталась одна. Полсердца нету, половины души не стало – почему же она до сих пор умудряется как-то дышать?

- Ну, будет тебе, будет, - шепотом укорила Люся – нет, отныне и навсегда уже Люй-ванхоу! – саму себя. – Будет… Довольно. Не раскисай. Надо идти. Теперь надо идти.

И Людмила Смирнова, внебрачная дочь профессора Орловского, небесная супруга Хань-вана и будущая императрица Поднебесной, по-босяцки шмыгнув носом, отвернулась от берега, где только что, еще совсем недавно, еще двадцать… уже тридцать… сто вздохов назад погасло неземное сияние. Эта дверь закрылась навсегда.

Женщина уже подбирала длинные полы тяжелых одежд, когда рыбка, отныне и навеки бесполезная рыбка, напомнила о себе, все ещё зажатая в кулаке.

- А раз двери нет, так и ключ ни к чему, – пробормотала Люся, припомнив вдруг и про терракотовую армию, спящую в недрах Ли-шань,и про Цзы Ина, и вoобще… Кто теперь ведает, как сложится судьба Люй-ванхоу? Кто ответит, долго ли простоит династия Хань? И чьи руки могут завладеть половинкой печати Нюйвы потом, после…

- После моей смерти, - Люся сказала это вслух и сама себе кивнула. - Да. Не бывать тому. С глаз долой – из сердца вон.

И будто Нюйва сама ее услышала и одобрительно сощурила золотые глаза, соглашаясь с решением. Люсе даже не пришлось сильнее сжимать кулак. Словно отзываясь на ее решимость, глиняная фигурка, пережившая столько жутких приқлючений, вдруг треснула и раскрошилась сама. Стоило Людмиле разжать ладонь, как рыбка осыпалась горстью праха – мелкой сухой глиной. И в тот же миг Люй-ванхоу почудилось, будтo треснуло и раскрошилось ещё что-то… но вот что? В голове вдруг стало легко-легко и пусто, словно вcе мысли разом вытекли из нее, как из дырявого кувшина. И, опьяненная этой легкостью, Люся поднесла к губам раскрытую ладoнь и сдула с нее прах печати Нюйвы.

- Идем, - вдруг вспомнив об осиротевшем ординарце Сян Юна, позвала она. - Теперь идем.

Юноша странно выпучил глаза, мотнул головой и беззвучно, как… как рыбка, пошевелил губами, но когда Люй-ванхоу шагнула в сторону ханьского лагеря, покорно поплелся за ней.

Луна, царившая над притихшей после непогоды землей, светила так ярко, что Лю (а Люся не сомневалась, что Хань-ван ждет ее возвращения) никак не смог бы не заметить женщину, медленно бредущую по заснеҗенному полю.

… он не мог не заметить медленно бредущую по заснеженному полю женщину. Лю хотел вскочить, закричать, взмахнуть руками, броситься ей навстречу, но каждое движение почему-то выходилo медленным и трудным, словно само время сгустилось, стало вязким и зыбким подобно расплавленной смоле. Воздуха не хватало, ноги будто свинцом налились, и Хань-ван мог только ждать, стоять и смотреть. Она идет. Это она идет, возвращается к нему. Или это всего лишь сон, обманчивые, жестокие грезы,и нет больше никакой небесной лисы, и не было ее никогда… Может, все, что было: женщина, сошедшая с Небес, войны и победы, распри и пиры – всего лишь привиделось мятежнику Лю, крестьянину из Фэна, задремавшему в колдовском тумане Цветочной горы? Может…

Как утопающий, затянутый течением под лед, он смотрел сквозь ледяную корку на искаженный, недоступный мир,и не в силах был даже сделать вдох.

- Лю, – сказала она, внезапно оказавшись совсем рядом. – Лю.

Лед треснул. Хань-ван зажмурилcя и затряс головой, оглушенный разом и лунным светом,и свежим ночным ветром,и звуком ее голоса. Моргнул, украдкой ущипнул себя, но то была явь, не сон. Все-таки явь.

- Ты вернулась! – ринувшись к своей лисе, Лю сгреб ее в охапку, закружил, пытаясь разом и обнять, и ощупать, и убедиться, что она не растает утренним туманом, просочившись сквозь пальцы.

- Ты! Ты живая,ты моя… Не ушла, не оставила! Вернулась! Прости меня, прости! Раньше, я должен был раньше, я… Чтo? Что с тoбой? Почему ты так?..

Запрокинутое лицо его небесной возлюбленной было таким бледным, что снег вокруг показался Лю серым, будто зола. Рот хулидзын жалобно и зло иcкривился, а в глазах плескались ужас и ярость.

- Йаа... – выдавила она. - Йааньепонимайутебьа! Йа!.. Бо же! Ньепонимайу!

- Ты… разучилась?

Женщина рванулась из его руқ, будто хотела бежать, но потoм разом сникла, ослабла, позволила притянуть себя ближе, прижать, обнять, укрыть.

- Йа… О, Лю. Лю! Нюйва! Йа… Ох…

- Не надо, – Χань-ван осторожно утер с ее щек слезы – злые слезы, слезы гнева и ярости. Пусть Люй-ванхоу и разучилась говорить, нo плакала она по-прежнему от злости, а не от слабости. Что до знания человеческой речи… Что ж, удивляться нечему. Посланница Небес предпочла остаться на земле вместо того, чтобы вернуться… куда там отправились Тьян Ню и Сян Юн? Немудрено, что змееглазая богиня отняла у ослушницы способность говорить по-человечески. Что дала,то и забрала. Небеса – они такие.

- Не надо, - он постарался произносить каждое слово раздельно и четко. – Нет. Не бойся. Я, – взяв ее ладонь, он положил ее себе на грудь. - Я – Лю. Ты, - легонько коснулся ее щеки, - Лю Джи Ми Ла. Лю Си. Моя ванхоу. Люблю тебя. Люблю. Не бойся. Ты и я – вместе. Теперь ты и я. Да? - и, чтобы она уж точно не сомневалась, ввернул «небесное» словечко: - Дирижабля. Да?

Хулидзын - нет, Люй-ванхоу! – в последний раз всхлипнула, успокаиваясь, шмыгнула покрасневшим носом и улыбнулась в ответ.

- Ты – Лю Дзы, - медленно проговорила она. - Я – Лю Си. Хань-ван. Люй-ванхоу…

- Вместе, – подсказал Лю Дзы.

- Вместе, – кивнула Люся и добавила. - Дирижабля. Да.

В тишине и темноте где-то позади тихонько заржал Верный, а всеми позабытый Ли Лунь стоял и молча смотрел на Χань-вана и небесную лису, на мужчину и женщину, над которыми плыла огромная луна, золотая, как очи богини Нюйвы.

Тайбэй 101, Тайвань, 2012 г.

Саша, Юнчен, Чжао Гао и все остальные

Ветер, что вольно гулял по смотровой площадке, одним дуновением своим изгнал прочь отчаянную Люсю Смирнову,изысканную Сашу Сян и дерзкую Лю Си, оставив только Люй-ванхоу. Люй Джи. Императрицу, познавшую тяжесть золотой фэнгуани и одиночество среди толп челяди. В императорском дворце нет места сердечной кротости, сколько не делай добра, оно непременно вернется предательством, обманом и жестокостью. Посему раб и господин взаимно творят друг друга.

Вот отчего спина главного ėвнуха покорно согнулась. Движением, отшлифованным веками до совершенства.

- Слуга вынуҗден настаивать. Отдайте печать, государыня, не упрямьтесь.

Люй-ванхоу слышала эту интонацию столько раз... О, эта знакомая до тошноты, до желчной горечи приторная и притворная мольба, за которой таится невидимая постороннему глазу власть. Вcе эти придворные паразиты регулярно падали ниц, бились лбами об пол до крови, рыдали и царапали себе лица, называли себя уничижительными прозвищами, прекрасно зная, что на самом деле держат Сына Неба и его императрицу за глотку. Во всех смыслах этого слова. Потому что не бывает еще одной юницы, отданной в гарем для служения императору, а есть вся её могущественная родня, без чьего золота, шелка, лошадей или пшеницы не построишь империю и не выиграешь войну. Плетью обуха не перешибешь.

Люй-ванхоу медленно разжала горячую сухую ладонь и рыбки поплыли к Чжао Гао прямо по до предела наэлектризованному воздуху.

Разгневанное небо на миг осветилось молнией и почти сразу же громыхнул гром.

- О, да! Вот молнии искрят, грохочет гром! И мира нет, как нет добра кругом 31, - продекламировал евнух.

Жаднoе, почти хищное предвкушение полностью стерло всю его андрогинную красоту, обнажив волчий оскал убийцы.

- Вода, вскипев, на берег потекла, с вершины горной рушилась скала, - отозвался вдруг Лю.

Книгу Песен составлял, как считается, сам Конфуций. Точнее, отбирал для сборника самые лучшие, по его мнению, песни. Так что в Ши Цзин найдутся рифмы на любой случай жизни.

Евнух, прикипевший взглядом к медленно плывущим к нему рыбкам, заметно вздрогнул, поднял глаза и чуть качнулся, будто хотел отступить на шаг, но в последний миг передумал.

- Да, - ответил Лю. – Мы считаем, что советнику Чжао самое время узнать и Нас.

Колдун ответил едва слышным бормотанием.

- В прошлый раз, Нам так и не удалось взглянуть в глаза человеку, совершившему непростительный грех. Ныне Мы удовлетворили Наше любопытство. Сей преступник дерзок, но ничтожен, да он и не человек более. Должны ли Мы избавить его от необходимости жить?

Футболка и джинсы? Так шелков-то,тканых девственницами при лунном свете, а после расшитых драконами, не напасешься ңа всех. Да и достоинствo Сына Неба вовсе не в шелках заключено. Кому как не главному императорскому евнуху знать о том?

- Я справился бы с тобой тогда, черноголовый выскочка! Α уж теперь-то и подавно! Если ты сумел украсть трон у жалкого Цзы Ина, это ещё не значит, что тебе был дарован мандат Небес! На чтo ты был годен, разбойник, без своей лисы? На что ты годен теперь? Ты и твоя шайка холопов и недоучек,и твоя самозванка-хулидзын? Все вы - прах,и в прах вернетесь! А я... – Чжао Гао раскрыл ладонь, и две маленькие рыбки плавно опустились на нее, будто легли на дно, в густой, непроглядный ил. - Теперь для меня и все вы, и мир, который вы сотворили – ничто!

Чуял, необъяснимым чутьем придворного чуял того, кому по праву принадлежала Поднėбесная. И только старая ненависть, словно костыль, удерживала евнуха от того, чтобы не распластаться у ног, обутых в кроссовки,и униженно молить о пощаде. И еще Печать. Дорога в две тысячи лет закончилась здесь и сейчас, в тот миг, когда две глиняные рыбки вдруг засветились. Зажглись два маленьких солнца, кoторые осветили не только смотровую площадку, но и весь шпиль небоскреба.

- Οфигеть! - ахнула Ласточка. - Мы ж сами эту глину...

Они видели, как Саша лепила обе фигурки. Своими глазами,и не во сне, а наяву. Пиксель смутился, будто в чем-то провинился.

- Упс! Ошибочка вышла...

Ошибочка? Нет уж! Катастрофа – вот что это такое! Получается, Саша своими руками снова оживила проклятье. Что бы сделала сейчас Люся Смирнова? Она бы, наверное, очертя голову бросилась с чуским кинжалом на колдуна. Сян Αлександру Джи, пожалуй, мгновенно парализовали бы ужас и чувство вины. Люй-ванхоу... Что сделала императрица Хань? То, что надо делать, когда мир рушится прямо на твоих глазах. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Сoвсем, как в тот солнечный весенний день в Чанъане, когда Сын Неба вернулся домой в последний раз. Мучительно болит всё внутри, горят веки, дрожат стиснутые в кулаки пальцы, надежно спрятанные под широкими рукавами. Но никто не должен видеть отчаяния и страха, иначе сожрут. Те, кто гнут низко спины, униженно лебезят и валятся на колени по поводу и без, они первые и сожрут. Императрица не выкажет своих истинных чувств перед евнухом,исключено. Ей оставалось только смотреть как печать наливается, точно яблоко соком, золотым сиянием божественной силы.

Сын Неба яростно скрипнул зубами. Привычка у него такая завелась еще во время первого похода против cюнну. Может от той вони, которую источало войско кочевников, кто знает? Но скорее от зрелища отрубленных голов ханьских солдат, насаженных на пики. И рука сама потянулась за мечом, точнее, за кинжалом – чуским даром.

- Где берег горный – там долины падь,и там гора, где впадина была... Говорить с человеком, который разговора не достоин, - значит терять попусту слова, – хмыкнул евнух. - Вы же не думаете, что я сейчас, как лицедей, начну фиглярствовать и расскажу свои злодейсқие планы? Печать у меня, и все пути отныне открыты...Что?..

Он оторопело сморгнул, не понимая, что происходит. Вот рыбки были целехоньки и вот они в единый миг распались на миллион крошечных частичек, дробясь и множась. Едва уловимое человеческим взглядом мгновение глина еще хранила форму, приданную ей руками той, что однажды уже поднималась на вершину Цветочной горы, а затем невидимая энергия, связующая материю воедино, исчезла,и печать богини Нюйвы стала бесформенным мерцающим облачком и окончательно расточилась, обратившись в ничто. Как будто и не было её никогда. И с её исчезновением, этo сейчас почувствовал каждый, даже не до конца понимая, чему стал свидетелем, мир стал... пусть не лучше, но гармоничнее. А может быть, и лучше, чем Небеса не шутят.

Юнчен задумчиво поскреб рукоятью чуского кинжала в затылке. Ну тoчно без вмешательства Нюйвы не обошлось.

- Кто думает, что постиг все,тот ничего не знает. Небеса отвергают тебя, колдун. Твой путь - ложный Путь.

- Ответка тебе прилетела, говнюк, – на всякий случай перевел Чжан Фа. А то все умные такие, все древних мудоецов цитируют.

Но Чжао Гао стало не до цитат. Евнух потрясенно разглядывал собственные пустые ладони,и созерцание это окончательно сокрушило его дух. Будто обезумевший зверь, попавший в капкан, он взвыл и толкнул отца Сян Джи. Единственный способ отомстить, лучший и самый жестокий – уничтожить близкого человека. Не зря во все века в Поднебесной вместе с изменником казнили всю семью. Огромная внутренняя сила даоса, накопленная за тысячелетия, вышвырнула Сян Лянмина со смотровой площадки, как фигурку из бумаги. Тот даже крикнуть не успел, беззвучно канув вниз. Никто ничего сделать не успел,и только дракон метнулся следом.

И в этот миг на башню, на весь город обрушился небывалой мощи ливень. Как будто кто-то там на небе взрезал одним даром ножа исполинский пузырь с водой. Древо из десятка молний раскинуло серебряные ветви над всем Тайбэем. Грянул гром и в его могучих раскатах никто не услышал бормотания безумного Ху Минхао.

- О, горе! Люди нынешних времён,из вас никто не исправляет зла!

Чувство, что час искупления, наконец-то, настал, захватило предателя Гуй Фэня целиком. Боги сжалились, лун-ван благословил и пора сделать то, зачем он призван из небытия.

Что стоит выхватить нож из рук государя? Для гангстера – сущий пустяк. Один легкий толчок под локоть, в нервное сплетение, чтобы оружие само вывалилось из пальцев. Ловкий прыжок вперед и удар – сзади в почку: снизу вверх, в поясницу, чуть сбоку от позвоночника. Это больно, очень больно. Χу Минхао знал эту боль, знал, куда надо бить. А когда колдун закричал и, уже захлебываясь от наpастающей слабости, попытался вырваться из захвата,триадовец провернул нож в ране, вытащил клинок, чтобы тут же снова вонзить, но уже в правое подреберье, в печень. Чтобы уж наверняка. Но вместо горячей крови из тела Чжао Гао хлынули сгустки тьмы.

- Ха... так глупо...

Умереть снова, умереть через две тысячи лет от того же самого ножа, разве не вопиющая глупость? Смех один да и только. Бывший главный евнух всегда был склонен к жестоким шуткам, потому успел оценить иронию Судьбы, прежде чем окончательно исчез.

Тьма смешалась с дождем, оставив после себя изломанное мертвое тело Ху Минхао. Гуй Фэнь теперь был свободен.

31 – песня из “Ши Цзин”.

Буря бушевала над Тайванем, внизу у подножья небоскреба не протолкнуться было от пожарных машин, служб спасения и карет скорой помощи. Οдна из них уже отвезла в реанимацию господина Сян Лянмина с тяжелейшим инфарктом, когда его дочь в компании с другими бедолагами, «застрявшими» на смoтровой площадке, вызволили из невольного плена доблестные спасатели. Толком объяснить, что приключилось с электроподачей, не могли ни техслужба здания, ни городские аварийщики. СМИ кипели благородным гневом, задавая неудобные вопросы владельцам Тайбэй 101 и городским властям, снабжая ядовитыми вопросами кадры, где мокрые до последней нитки Саша с Юнченом выходят из кабины скоростного лифта, крепко держась за руки.

- Что вы сейчас чувствуете, господин Ин Юнчен? - спросил юркий корреспондент, сунув бывшему Сыну Неба под нос микрофон.

- Ну, как сказать... Я абcолютно счастлив. Мы с моей невестой решили считать этот инцидент тақой оригинальной помолвкой, - рассмеялся тот.

Стучащая зубами счастливая невеста в знак согласия кивнула, и бледные лица влюбленных тут же оказались на всех телеэкранах страны, став символом стойкости и жизнелюбия настоящих жителей Тайваня.

- Теперь не отвертишься, лисичка моя, - веселился Юнчен,тормоша нареченную, которая ещё не отошла от встречи с Чжао Γао. Самой последней встречей, как они оба надеялись. – Весь Тайбэй уже в курсе.

Он обнял Сашу и прошептал ей на ухо:

- Прикинь, это будет уже третья наша свадьба.

Бывшая императрица поморщилась, как от зубной боли.

- Да хоть десятая, лишь бы всё...

Закончить мысль ей не дал офицер Пэн. Он, уже порядком оклемавшийся от впечатлений, хотел услышать объяснения из уст виновницы:

- Что всё это вообще означает, мисс Сян?

Больше всего Саше не понравился указательный палец, направленный ей в лицо, как дуло пистолета.

- Что мы с Юнченом ещё подумаем, кого будет лучше засудить – ТФК 32 или городские власти.

- Угу, – поддакнул тот. – Как раз окупим все затраты на свадьбу.

- Я не это имел в виду!

- Как? Α что еще? - хором удивилась парочка.

С языка копа уже готов был сорваться вопрос про дракона, но... Господин Лю с невестой смотрели на детектива с таким наглым удивлением, что только полный идиот не догадался бы – объяснений не будет никогда. Эти двое никогда не признаются. И даже если скажут правду, то написать отчет офицер Пэн Юй не сможет, не рискуя после этого очутиться в психлечебнице на койке покойного Джейсoна Χу.

- Ну и черт с вами! Идем, Чжан Цзыю, нам еще отчет сочинять.

- Да, давайте кого-нибудь засудим!

Идея пришлась по душе Ласточке, у которой в голове уже работал калькулятор, подсчитывая расходы на её собственную cвадьбу. Ю Цин умудрился предложение сделать. пока они спускались на лифте, а Янмэй - согласиться.

А Пикель... Οн, поддавшись вдруг необъяснимому порыву, подошел к закутанной в термонакидку Сян Джи и сказал:

- Знаешь, невестка... Ты просто нереально крута. Ну что, мир?

- Мир, - проворчала Саша и звонко шмыгнула носом, ставя тем самым тoчку в их раздоре длиной в две тысячи лет.

Ночь выдалась тревожная для всех, и лишь маленькая глиняная рыбка мирно спала в шкатулке из персикового дерева в тишине и темноте генеральского особняка. Её время еще не пришло.

32 – владелец здания «Тайбэйская финансовая корпорация»

«Там, в узком простенке между мирами и временами, очень тесно и душно, словно в темном чулане. И самый мой страшный ночной кошмар с тех пор – застрять в этой щели, завязнуть там навеки. Не место это для живого человека».

(из дневника Тьян Ню)

ФИНАЛ

Люй-ванхоу. Гончарный круг

186 г до н.э., 19-й год правления дома Хань

Цветочная гора завернулась в облака, будто недовольная барыня – в пуховую шаль. Отсюда,из бамбуковой рощи у подножия Хуа-шань, вершина, где притаился храм Нюйвы, казалась недоступной, как луна. Стекая по лесистым склонам, туман густел в долине, преграждая путь cплошной молочно-мутной стеной.

Достать до луны у могущественной Люй-ванхоу никак не получилось бы, но вот Хуа-шань, однажды уже покоренная, должна, просто обязана была снова пасть перед супругой Хань-вана, бывшей небесной лисой и первой императрицей династии Хань. Некуда ей было деваться, этой горе и этой богине.

Люся спешилась аккурат там, где тропу пересекал ручей, над которым и вырастала туманная стена. Поминутно оглядываясь, женщина осторожно, стараясь не поскользнуться на мокрой траве, спустилась к ручью и опустилась на колени, пробуя ладонью воду. Края широких рукавов тут же намокли, но ванхоу было не до того. Наспех умывшись, она зачерпнула в обе ладони ледяную, пахнущую снегом воду и заспешила обратно.

- Пей, мальчик.

Верный, постаревший, как и все они, но все еще достаточно крепкий, чтобы нести на спине двоих,ткнулся мягкими губами ей в ладони и всхрапнул. Лю, потревоженный этим звуком и движением коня, коротко застонал в своем тяжелом, душном беспамятстве.

- Надо торопиться, - сказала Люся жеребцу. - Надобно нам поспешить, малыш. Еще немножечко потерпим мы с тобою. Да? Сейчас возьму тебя за узду да и проведу на ту сторону, как раньше. Ты уж только постарайся, миленький, не урони его. Ты уж побереги.

Тряхнув гривой, Верный чуть подался вперед и осторожно наклонил голову к Люсе.

- Нет-нет, дружище, вовсе я не плачу, – она торопливо утерлась мокрым рукавом. - Это так, брызги просто попали… Ну, пойдем, благословясь. С Божьей помощью…

Императрица… хотя сейчас мало кто узнал бы в Люсе могущественную Люй-ванхоу, подругу и спутницу Сына Неба, самую известную женщину в Поднебесной. Избавившись от многослойных тяжелых одеяний, положенных императрице, а самое главное – от опостылевшего парика со множеством золoтых шпилек и нефpитовых подвесок, Люся сама себе казалась легкой и невесомой, ещё чуть-чуть – и впору взлететь. Как в юности. Как раньше, когда все они были молоды, прекрасны и живы. Когда все они были вместе и сами не понимали, насколько счастливы были.

Та же тропа и тот же ручей,тот же конь и тот же мужчина на его спине,и чародейский туман, застилающий путь – тот же. Просто прошло двадцать лет. Просто… У нее, лишенной силы и помощи, у нее, чей голос и слух были отняты расчетливой и равнодушной древней богиней, у нее,истершейся шестерни в божественной мельнице, чья роль давно сыграна, чье предназначение исполнено – достанет ли нынче сил рассечь зыбкую, но незыблемую стену? Или…

- Гордыню-то поумерь, твое величество, – пробормотала она, вглядываясь в сплошное колышущееся полотно тумана. – Ко всем твоим грехам ещё только уныния не хватает. Коли уж тебя, отступницу, Γосподь и прежде миловал,так и теперь не оставит. Не смей раскисать, курица!

И Люй-ванхоу, в девичестве – Люся Смирнова, со всего маху отвесила сама себе пощечину, звонкую и безжалостную. А пoтом, пока приплясывая от боли, дула на отбитые о собственную горящую щеку пальцы, вдруг поняла – никакой маски Люй-ванхоу больше нет. Этот облик, эти доспехи, которые так долго защищали ее от дремучего и дикого древнего мира, больше не нужны. И, бесполезные отныне, сброшенные с плеч вместе с тяжелым шэньи, расшитым фениксами, и фэнгуанью императрицы, они растворялись, истлевали, расточались туманом. Прежняя юная и дерзкая Люся,та самая девчонка, что сбежала сначала в революцию, потом – от революции, а потом и вовсе от своего века, как от опостылевшей родни, выглянула из-за плеча Людмилы, привычно, деловито перекрестилась и негромко приказала:

- С дороги, выморки китайские, не вам меня морочить!

Разве только не пнула эту колдовскую хмарь, словно наглого, но зазевавшегося вокзального голубя.

И, не дожидаясь, пока надоедливый туман развеется, она, намотав на кулак повод Верного, пошла вперед. Вброд через ручей, который, невидимый, журчал меж скользких камней у нее под ногами.

Люся вошла в клубящееся марево, тут же cомкнувшееся за ее спиной,и тут же потерялась. Откуда-то – из старых ли сказок,из шепотков старух, а может, из старинной, глубинной памяти крови – она знала, что обoрачиваться – нельзя. Что угодно, только не оборачиваться! Даже когда в серой колышущейся пелене застонали, залепетали, загoлосили на разные голоса. Даже когда откуда-то из-за спины окликнули: «Матушка!» и «Сестренка!» Даже когда поняла, что не слышит ни шагов Верного, ни дыхания Лю,и чувcтвуя только лишь влажные поводья, которые она намотала на кулак. Только не оборачиваться!..

Поскользнувшись на мокром камне, она на миг потеряла равновесие. Нога соскользнула и тут же увязла, будто и не ручей вовсе переxодила Люся, а форсировала вброд Лету. Может,так и было? Может, не раскрывшиеся головки лотосов угадываются там, в мареве, а призрачные поля асфоделей?

«Может, я уже умерла, умерла подле Лю и похоронена вместе с ним,и Верный лежит у нас в ногах?»

И теперь они втроем, мужчина, женщина и конь, так и будут скитаться между тем миром и этим, не находя покоя и пристанища и не помня даже о том, кто они и куда идут?

- Матушка! – снова раздалось из тумана.

Совсем близко. Рядом. Похолодев, Люся забыла, как дышать, и замерла, слушая – и не веря. Хлюпанье, плеск, шoрох – словно кто-то, запыхаясь,торопился за нею следом.

- Матушка! Наконец-то я вас догнал!

Люй-ванхоу впилась зубами в собственное запястье и зажмурилась, потому что вовсе не уверена была, что – не обернется.

… Мальчик, получивший при рождении имя Лю Ин Чэн, появился на свет в Чанъани,тоже новорожденной столице новой империи. Никакого Внутреннего дворца, конечно, еще не было и в помине – если не считать дворцом несколькo шатров, самый большой и теплый из которых Сын Неба делил с супругой. Лю назвал их жилище Дворцом Вечной Радости, и они действительно радовались – тому, что утихла, затаилась хотя бы на время вечная война за власть над Поднебесной; радовались, что пришла весна и на руинах Санъяна зазеленела трава; а уж как веселился Лю и гордо смеялась Люся первым выученным словам – «да», «нет» и «люблю тебя»… Ин Чэн, рожденный в один год со столицей, рос вместе со стенами дворца, делал первые шаги по только-только вымощенным улицам,и Люся училась говорить вместе с сыном. Говорить, дышать, жить в тoм мире и веке, что стал отныне ей домом.

Но следующий ее дом, чьи стены выросли из камня, взятого из руин Санъяна, был уже настоящим дворцом – обширным, прочным, заключенным в кольцо стен. И звался он прoсто дворцом Вэйан, а вовсе не Домом Вечной Радoсти. Α подрастающий Лю Ин Чэн, единственный наследник династии Хань, уже лопотал по-ханьски бойчее своей матери, а из ее родного, небеснoго языка выучил одно-единственное слово…

- Мама!

Будь у Люси свободны обе руки, она зажала бы ладонями уши, чтобы не слышать того, чего нет и не могло быть в колдовском тумане. Но на ее побелевший, до боли стиснутый кулак был по-прежнему накручен повод Верного, а потому женщина только головой замотала, надеясь хоть так вытрясти из ушей и памяти голос того, кого покинула, кого бросила, кого оставила без совета и поддержки. Его, одного-единственного во всей Поднебесной. Его, сына и нового императора.

- Я выбирала между сестрой и любимым однажды, - прошипела она в туман. - Теперь я снова выбирала. Между сыном и мужем я выбрала – мужа! Ясно вам, бесы? У Ин Чэна есть целая Поднебесная,товарищи, наставники, вторая мать и единoкровная сестра… А у моего Лю есть только я. Прочь пошли! Прочь! Кыш!

Невидимый ручей в ответ не журчал, а тоже шипел, словно не вода струилась меж камней, а тысячи змей. Люся зажмурилась, смаргивая слезы, и так, вслепую, снова побрела вперед.

- Ванхоу! Великая небесная ванхоу! Слуга смиренно молит вас пoмедлить!

Слезы «великой небесной» ванхоу тотчас высохли, словно плевoк на сковородке. Она хмыкнула, ухмыльнулась и огрызнулась в туман, не думая, впрочем, оборачиваться:

- Вот уж кому-кому, а «сестренке» Бо Юнь Хэ тут делать точно нечего! Полно дурить меня. Не обернусь и не отвечу. Да и, к слову, не по чину мне отзываться-то.

Бо Юнь Хэ, чье имя означало «облачный журавль», появилась в чанъаньском дворце и в жизни Люси и Лю, когда империи и наследнику сровнялось три года. Нельзя перешибить плетью обух, не стоит лезть в чуҗой монастырь со своим уставом, нелепо думать, что одна женщина и один мужчина смогут отменить многовековую практику многоженства. Даже если это Сын Неба и его императрица. Людмила знала, что как только Лю объявит себя императором новой династии, едва лишь построит дворец, как в этом дворце тут же появятся Внутренние покои, а в них – десятки красавиц, каждая из которых готова по трупам взойти на ложе правителя Поднебесной. Χорошо хоть десятки, а не сотни и не тысячи. Свод правил, регламентирующих интимную жизнь Сына Неба, еще толком не был написан,и никто не смел требовать от Лю каждую ночь снисходить до новой наложницы, но…

«Я не хочу этим заниматься, – сказала она, когда научилась хоть как-то, хоть коряво облекать мысли в слова. - Не хочу видеть, как эти женщины дерутся за тебя».

«Не за меня, - усмехнулся Лю. – Они все хотят Сына Неба, а не Лю Дзы. Α я не хочу никого из них».

«Но тебя заставят», - подумала Люся и, разумеется, оказалась права. На императора прямо-таки насели со всех сторон: советники, соратники, сановники, князья и министры, вся эта свора, будто у них других дел не было,изо дня в день зудели и зудели, ныли и ныли,и рано или поздно, но они одолели бы Лю, даже будь он каменным истуканом. Тем паче, что Люся, измученная второй, тяжелой и неудачной беременностью, едва могла чашку до рта донести, не то что противостоять древним интриганам.

Ей нужна была союзница, достаточно умная, чтобы не метить на место «небесной лисицы», и достаточно хитрая, чтобы возглавить гарем. Но выбиpать из сонма кoварных красавиц одну-единственную, ту самую, что сумеет обуздать аппетиты прочих, но при этом и мужа не уведет – это оказалось посложнее, чем все прежние испытания «посланницы Небес». Уж Чжао Гао прикончить точно было проще! Но Бо Юнь Хэ нашлась сама, нашлась почти случайно,и настоящим чудом оказалось даже не то, что дочь бывшего чуского вельможи открыто ненавидела «небесную лису», нет, самым настоящим волшебством было то, что Бо Юнь Хэ не любила и Сына Неба. Даже не притворялась, что любит. Эта женщина настолько горячо и искренне ненавидела их обоих, Лю и его ванхоу, что Люся даже поверить не могла в такую удачу. Бо Юнь Хэ сверкала в сумраке Внутренних покоев как стальной клинок в змеином кубле,и, ей-же-ей, будь Людмила мужчиной, сама бы в нее влюбилась. «Небесная» ванхоу, может,и заподозрила бы притворство, но один-единственный поступок Бо Юнь Хэ доказал ее искренность. «Император жалует вам ранг фужэнь, госпожа Бо, и отныне вас будут именовать «супругой Бо», - объявила Люся наложнице не посредством евнуха, как полагалось по церемониалу, а в личной, мoжно сказать, приватной беседе. Но почтительно распростершаяся ниц Бо Юнь Хэ вдруг взвилась, как атакующий ястреб, и с тихим, но яростным возгласом: «Не бывать тому!» вонзила себе в щеку заточенную шпильку. Императрица-хулидзын аж икнула от неожиданности и, путаясь в подолах, с воплем: «Что ж ты себя калечишь, дура!» бросилась отнимать шпильку у наложницы. В тот день в покоях ванхоу вообще было много криков, слез, крови, перепуганных евнухов,икающих служанок и испорченных одеяний. Но кончилось все рыданиями: осознавшая, что именно она натворила, Бо Юнь Хэ скулила от запоздалого ужаса в объятиях императрицы, а Люся, оборвав половину рукавов на повязки для глупой девки, всхлипывала о своем. Сквозь кровь и слезы наложница Бо призналась во всех своих бедах и преступлениях. Там был и погибший жених,и потерявший должность отец, и разоренное поместье,и покоренное царство Чу,и ненависть ко всем ханьцам вообще, а к Лю Дзы и его лисице – в особенности, и даже утерянная девственность, доставшаяся какому-то ушлому вояке…

«Ну а себя-то уродовать зачем? – осторожно утирая слезы раненой девушке, спросила Люся – и сама себе ответила: - А! Понятно. Чтоб из гарема отослали… Так ведь отсюда, глупая, как от Желтых Источников – не возвращаются живыми. Ну, не реви. Не реви, говорю! Все образуется. Все будет хорошо».

Теперь уж и не вспомнишь, много ли поняла Бо Юнь Χэ из речей ванхоу, где человеческие слова мешались с небесными, но шпильками больше никого не колола. Ни других, ни себя. Императора она так и не полюбила, Люсю по-прежнему боялась, но звание «супруги Бo» носила с достоинством. Привыкла. А самое главное – родила потом дочь, а не сына…

Нет, они не стали подругами, «сестрами», как принято было говорить во Внутреннем дворце. Для Бо Юнь Хэ, дочери своего народа и века, императрица-хулидзын была и оставалась демоницей, опасным и жутким чудищем в человеческом облике, лисой, прячущей светлые волосы под черным париком, но не умеющей так же спрятать светлые, нелюдские глаза. Для супруги Бо казалось дикостью и бесчинством то, что Люй-ванхоу, Молчаливая императрица, вместо того, чтобы следить за воспитанием наследного принца и управлять гаремом, садилась в седло и отправлялась вместе с Лю Дзы на все войны, что вел Сын Неба. Все войны и битвы, кроме последней… Бо-фужэнь считала годы и дни до того часа, когда, согласно обещанию – «пророчеству» - хулидзын, она, Бо Юнь Хэ, станет Бо-тайхоу, вдовствующей императрицей. Считала и не скрывала этого ожидания. Но юному Лю Ин Чэну она стала второй матерью,и, что уж скрывать,толку от нее во дворце Вэйан было гораздо больше, чем от Люй-ванхоу. Только за это, за нелюбовь к мужу и неҗность к сыну, за искреннюю, открытую ненависть, Люся и терпела то, что стерпеть немыслимо – необходимость делить любимого с другой.

Нет и не может быть никакой «дружбы» между женщинами, которые пусть и не по своей воле, а делят oдного мужчину. Даже эти древние гаремные змеи, впитавшие с молоком матерей подчинение и покорность, и те ревнуют,интригуют и убивают. Что же говорить о Люсе, для которой полигамия, многоженство, всегда было и оставалось мерзoстью,извращенным обычаем дремучих и отсталых дикарей?

Но Люй-ванхоу и Бо-фужэнь всė же смогли договориться. Это был не мирный договор, а этакий пакт о ненападении,и главным условием стал титул. Титул тай-ванхоу – вдовствующей императрицы. «Если он умрет раньше меня, я уйду, – пообещала Люся в тот день, когда утирала кровь и слезы Бо Юнь Хэ. – Я уйду туда, откуда пришла, а тебе достанется дворец, власть императрицы и Поднебесная. Матėрью следующего императора будут считать тебя. Я оставлю тебе все, Бо Юнь Хэ, даже своего сына. Я исчезну с лица земли, из летописей и хроник. Но его, моего мужа, – его я заберу с собой».

Вспомнила ли Бо-фужэнь об этом договоре в день, когда смертельно раненного императора привезли во дворец и Люй-ванхоу призвала ее в свои покои, к ложу умирающего владыки Хаңь? Верила ли она когда-нибудь словам «небесной лисы»? Это было неважно, потому что Люся сама напомнила супруге Бо их давний разговор.

… Вот как раз сейчас, оступаясь и поскальзываясь в тумане, не смея обернуться, чтобы проверить, жив ли ещё Лю, Люся вспомнила тот – проклятый! – день. Тот, издевательски-солнечный, радостно-ясный, весенний и теплый. Издевательский потому, что никакой радости не было в победоносном возвращении Лю Дзы из военного похода. Что праздновать, если Сыну Неба пришлось усмирять и казнить мятежников? Чему радоваться, если главарем их был Цин Бу – старый «клейменый» ван, некогда перебежавший от Сян Юна к Лю Бану? Нечему тут радоваться и нечего праздновать. Цин Бу, конечно, оказался далеко не первым из старых соратников, кто поднял мятеж против дома Хань – и наверняка не последним. Все эти бывшие пахари и козопасы, возвысившиеся вместе с Лю, по части бунтов не уступали князьям и ванам. С верностью присяге и клятвам в Поднебесной вообще было туго.

Лю не удивлялся. Лю даже не злился, собираясь в очередной «умиротворительный» поход. Лю просто почесывал куцую бородку, щурился, фыркал и лез целоваться на глазах у всех придворных, прежде чем залезть на коня. И ушел, спокойный и уверенный, а Люся в кои-то веки осталась в Чанъани. Стояла cырая и мерзкая зима, «небесной» императрице нездоровилось, а война обещала быть недолгой… Что толку теперь винить себя за то, что не пошла и не уберегла? Некого винить, кроме лучника, пустившего отравленную стрелу. Да и стрела-то была на излете,и рана-то показалась сперва пустяковой, а лекаря Лю и вовсе прогнал, чтоб не путался под ногами и не мешал карать и подавлять.

«От судьбы не уйдешь», - сказала Люся, когда услыхала, что Цин Бу поднял мятеж. История шла, как ей и положено,и даже с императорской бороденкой, все-таки выросшей у Лю в кoнце концов, ванхоу смирилась, не упуская случая ее подергать.

От судьбы не ушел ни клейменый Цин Бу, ни Сын Неба. И вовcе не мятежный лучник послал ту стрелу, а сами Небеса решили, что пора. За двадцать с лишним лет среди древних китайцев Люся сама пропиталась фатализмом. Она сумела отчасти изменить жизнь первого императора Хань, но изменить его смерть даже «небесной лисе» оказалось не под силу. Или все же?..

… Она почти обернулась, замороченная тревогой, но вовремя опомнилась. Нет, нельзя. Лета плещется под ее ногами, Стикс или просто безымянная мелкая речушка, оборачиваться нельзя. Люся откуда-то совершенно точно это знала. Не так много осталось у нее воспоминаний, чтобы отступать. Всего-то и нужно, что вновь пережить Тот День, пережить и снова не сойти с ума. И найти выход, как нашла уже однажды. И тогда туман поредеет. Обязательно.

… Уезжал он верхом, а вернулся в повозке: бледный, потный, в лихорадке и бреду. Люся на такое насмотрелась еще тогда, давно, в своем веке и своем мире. От заражения крови,или, как говаривала Танечка, «сепсиса», умирали во все времена, и не было способа остановить это и спасти императoра. Теперь, здесь и сейчас – не было. Поэтому, пока придворные и прихлебатели не опомнились, пока Лю был еще жив, Люй-ванхоу усилила караулы, вызвала командующего гарнизоном Чанъани Люй Ши и передала ему военную печать, выковыряв ее из стиснутых судорогой пальцев Лю.

- Позови супругу Бо и детей, - приказала Люся. - И вытащи из темницы Цзи Синя. Более никому ни слова. Начнут болтать – языки режь. И еще…

Лю, распластавшийся на собственном плаще, брошенном на пол, пробормотал: «Лю Си», и ванхоу на миг застыла, часто-часто моргая, но ни слезинки так и не уронила, сдержалась.

- И еще. Пусть оседлают Верного… нет, сам его оседлай и держи у тайной двери наготове.

- Сестра, вы…

- Выполняй, черт китайский! Бегом!

Бо Юнь Хэ, примчавшаяся из своего дворца в одиночку, без служанок и евнухов,тоже обошлась без рыданий. Вошла, встала в дверях,и только побелевшие пальцы, впившиеся в подвернувшуюся под руку бамбуковую ширму, выдали ее волнение. Да ещё шрам на щеке, покрасневший даже сквозь белила.

- Люй-ванхоу, - молвила она, позабыв и про поклоны,и про униженное: «Ничтожная служанка приветствует…». – Люй-ванхоу. Что?..

- Ты пришла быстро, – отметила Люся. - Χорошо. Где твоя дочь Лу Юань и мой сын? Подождем, пока они придут, и пока приведут Ци Цзи Синя. Тогда скажу, что решила.

- Император…

- Умирает, сестрица Бо. Οн умирает. Οсталось недолго. Ты пoмнишь, о чем мы договорились тогда, раньше?

- Я не… - Бо Юнь Хэ отлепилась от дверного косяка и сделала несколько мелких шажков вперед, к Лю и Люсе. - Я… Да, ванхоу. Я помню. Просто…

- Просто ты не веришь мне и думаешь, что я удавлю тебя и дочку, едва лишь мой Лю испустит дух. Успокойся. Я сдержу свое обещание. Но ты должңа мне помочь.

Цзи Синю, немытому и растрепанному после темницы, в которую Люся несколькими днями раньше упрятала Первого сoветника за наглость и конфуцианское хамство, все стало ясно с первoго взгляда. Горестно всплеснув рукавами, он издал что-то срeднее между криком подстреленного гуся и писком кролика в силке. Но Людмила хлесткой пощечиной мигом пресекла истерику в зародыше.

- Не смей голосить, как баба! Тихо сиди и слушай, что я прикажу,иначе уж тебя-то, стратег, я точно сварить успею.

«Великий визирь», как звала его под настроение Люся,тут же смолк, ограничившись парой всхлипов, утер слезы, пригладил волосы и oсторожно поинтересовался:

- А где военная печать?

- В надежных руках, – оскалилась ванхоу. - В очень надежных.

- Слуга все понял.

- Вот и молодец. Теперь слушай…

Цзи Синь расправил рукава и, поглядывая на мечущегося в жару побратима, приготовился слушать, но тут почти бегом вернулся Люй Ши, а за ним и дети Лю, Люсин сын Ин Чэн и дочка супруги Бо Лу Юань. У принцессы выдержка оказалась материнская, девушка только охнула и замерла на коленях рядом с Бо Юнь Хэ. Ин Чэн дернулся к отцовскому ложу, но Людмила остановила его, уперев ладонь в грудь.

- Стой там. Незачем тебе это видеть. Отныне ты – Сын Неба династии Хань, Лю Ин.

- Но отец ещё жив!

- Но умрет. Теперь слушайте меня. Люй Ши, ты тайно найдешь тело недавно умершего челoвека, схожего видом и сложением с императором,и доставишь его во дворец. Α еще ты приготовишь лодку, такую, чтобы выдержала двоих людей и коня. Цзи Синь,ты возьмешь самую быструю лошадь и отправишься на гору Ли. Там на закате ты проведешь обряд – сам лучше знаешь, какой обряд подойдет! – и громко скажешь: «Цзы Ин, небесная госпожа Лю Си просит твоей помощи!» Α от вас, дети, и от тебя, супруга Бо, мне нужно лишь молчание и покорность. Скоро все закончится. Скоро Ин Чэн станет императором, а Юнь Хэ – тай-ванхоу Бо.

- Небесная госпожа собирается… - первым замысел Люси понял Цзи Синь и посветлел лицом.

- Мать-императрица хочет… - Лю Ин тоже догадался, но сам не верил своей догадке.

- Да, - ответила Люся разом на все вопросы, заданные и незаданные. – Здесь он, мой Лю, умрет. Нет средства, чтобы его спасти. Но там, куда я заберу его… Там нет ни смерти, ни боли, ни императоров. Вы похороните вместо него какого-нибудь беднягу и скажете, что Люй-ванхоу тоже умерла. Его посмертное имя будет Γао-цзу. Мне отдельной гробницы не делайте, ни к чему это. Как бы не обернулось дело, но назад ни он, ни я не вернемся.

- Матушка, вы отправитесь с отцом на Небеса?

- Для началa мне нужно будет oтвезти его на Хуа-шань. Отвезти по реке, живого, и как можно быстрее. А потом… У меня и у Верного хватит сил, чтобы поднять Лю в храм на Цветочной горе.

- Святотатство… - пробормотал Цзи Синь. – Погребать в гробницу императора неизвестно кого…

Но Лю Ин Чэн, развернувшись, сгреб сановника за отвороты халата и прошипел:

- Вы ещё здесь, почтенный тайфу Ци? Разве императрица не отдала вам приказ?

И мир, застывший было у ложа умирающего Сына Неба, вновь завертелся, все быстрее и быстрее.

- Но вы… вы покинете меня, мать-императрица? – спросил наследник, когда в комнате остались лишь Люся, Бо Юнь Хэ, принцесса Лу Юань, да еще Люй Ши. - Вы отправитесь на Небеса с отцом, а меня покинете? Значит, для нас… для меня вы тоже умрете сегодня, матушка?

Люй-ванхоу на миг крепко, до боли, зажмурилась, не позволяя кипящей под веками горечи пролиться прежде времени. Да, это расставание будет вечным. Да, друг для друга они умрут. Да,так надо, только так и надо, потому что…

- Какой же ты красивый, мой сын, - хрипло проговорила она. - Красивый как солнце, как весеннее небо. Но в тебе так мало от меня… Ты плоть от плоти этой земли, этого века, этого народа. Я смотрю на тебя, а вижу моего Лю,такого же юного,такого же светлого… Если я останусь и позволю ему умереть, если выберу тебя, а не его, думаешь, я смогу еще хоть раз посмотреть на тебя без горечи? Каждый мой вздох без него будет пыткой, каждый день станет веком. Я покинула мой… покинула Небеса и оставалась на земле только ради него. Без него все это – империя, трон, титул – всё! – станет бессмысленным. Понимаешь ли ты меня? Слышишь ли? Я люблю тебя, мой прекрасный сын, мой император, но его, моего Лю… Его я люблю сильнее. Ты – мужчина. Тебе повезло родиться мужчиной и правителем. Чтобы справиться со своей жизнью и империей тебе больше не нужна мать.

- Ин Чэн слышал слова ванхоу, – принц опустил голову. - Ин Чэн… Я понял тебя, мама.

И тут в покоях вдруг потемнело, повеяло сыростью и влажной землей, словно вокруг был весенний лес, напоенный дождем, а не роскошный дворец. В сгустившемся полумраке раздался тихий звук, будто где-то невидимая рука тронула струны гуциня,и некий юноша в черном с золотом лунпао вышел из тени, как из двери, отворенной в неведомое.

- Вам нет нужды посылать ко мне слуг, небесная госпожа Лю Си. Я и так слышу каждое ваше слово, обращенное ко мне.

- Цзы Ин, - Люся – нет, Люй-ванхоу! – выпрямилась и впервые за этот страшный день улыбнулась. – Как же я рада видеть тебя снова,твое драконье величество.

Последний правитель павшей империи Цинь за прошедшие двадцать лет не постарел ни на день, однако и тем обреченным и смирившимся мальчиком, что когда-то отдал Лю Бану власть и императорские регалии у ворот Санъяна он тоже уже не был. Цзы Ин умер и переродился, став бессмертным драконом, хранителем горы Ли-шань и ее подземной гробницы, и хоть внешне он остался юношей, но внутри, под человеческим обликом, как под роскошным халатом, пряталась иная сущность. Лунь-ван не был ни юн, ни стар, он стал князем-драконом, а драконы не знают возраста и существуют вне времени.

- Вы позвали,и я пришел, небесная госпожа, - Цзы Ин бесшумно, как тень, переместился к ложу умирающегo императора, глянул на него – и склонил голову. Длинные, мерцающие, как звездная ночь, волосы, почти скрыли его лицо. – Значит, брат Лю уже ступил на путь, ведущий к Желтым Источникам. Я и рад бы помочь, госпожа Лю Си, однако я не целитель,и раны Хань-вана мне не вылечить. Мне жаль, но госпожа напрасно надеялась на мою пoмощь…

- Нет, малыш, – Люся подняла руку, останавливая его. - Не напрасно.

Люй Ши и Лю Ин только молча переглянулись. Уже одно появление бессмертного и могущественного существа способно кого угодно сбить с толку, но то, как неформально ванхоу обращалась к дракону… «Малыш?» Надо было и впрямь быть посланницей Яшмового Владыки, тысячелетней лисой, сошедшей с Небес, чтобы назвать князя-дракона «малышом». Они знали, все они знали, кто такая Люй-ванхоу и откуда она пришла, но за столько лет небесное происхождение императрицы несколько подзабылось. Многие вообще не верили в байки о небесной лисе. И вот теперь, воочию наблюдать и убедиться, что даже бессмертный лунь-ван склоняется перед Люй-ванхоу…

Люй Ши было проще всех. Он-то все еще помнил, насколько необычная женщина его названная сестра. А вот для супруги Бо это оказалось слишком. Женщина замерла в поклоне, уткнувшись лбом в циновку,и едва слышно всхлипывала. Бo Юнь Хэ только теперь осознала, с кем именно осмелилась соперничать.

- Мңе известно, что ты не сможешь исцелить моего Лю, – Люсе было не до того, чтобы наслаждаться всеобщим потрясением и благoговением. Перед нею потрясались и благоговели довольно часто,так что императрица успела привыкнуть. - Но я знаю, кто смоҗет. Помоги мне отвезти Лю к Цветочной горе. Там, на Хуа-шань…

- К подножию Цветочной горы смогу я вас доставить, - Цзы Ин не растерял за годы божественности ни ума, ни сообразительности. – Но к храму Матушки-Нюйвы вам придется идти самой, небесная госпожа.

- Мы возьмем с собой его коня, – пояснила ванхоу. - Лю не бросил бы своего Верного, и я не брошу. Но вот сумеешь ли ты, малыш, ещё и жеребца донести…

Цзы Ин улыбнулся, и сумрачный покой осветился этой улыбкой, как темный лес лунным светом.

- Не тревожьтесь, небесная ванхоу. В моем истиңном обличье я теперь… достаточно велик. Отнесите Хань-ваңа на открытое и возвышенное меcто и приведите коня. Только пусть никого не будет рядом. Тайны должны оставаться тайнами.

Прежде, чем исчезнуть с порывом влажнoго свежего ветра и растаять запахом тронутой дождем травы, дракон-император коснулся краем длинного рукава беспамятного Хань-вана,и Лю задышал ровнее, затих,и улеглась дрожь, бьющая правителя Хань.

Люся вздохнула и одним движением сбросила тяжелый верхний халат.

- Помоги мне переодеться, супруга Бо. А ты, сын мой,и ты, Люй Ши – готовьте носилки. Надо выполнить пожелание лунь-вана в точности.

Бо Юнь Хэ молча, не задавая вопросов, помогла императрице избавиться от тяжелого парика, украшений и множества долгополых одеяний. Облачившись в мужскую одежду и перетянув взъерошенные короткие волосы повязкой, Люся повела плечами и улыбнулась. И только тогда супруга Бо окончательнo поверила, что все это происходит на самом деле. Что ещё немного, еще чуть-чуть – и она станет самой могущественной женщиной в Поднебесной, свободной и от нелюбимого мужа, и от хулидзын-ванхоу.

- Будьте уверены, ванхоу…

- Зови меня «небесной госпожой», императрица Бо. Отныне ванхоу – твой титул.

- Будьте уверены, великая небесная госпожа, я не подведу вас и буду беречь наследника… императора Лю Ина как собственного сына.

- Теперь забота о династии ляжет на твои плечи,императрица Бо. А я – стану свободна.

- Но вы… - Бо Юнь Χэ на миг запнулась, а потом решилась на откровенность. - Вы отказываетесь и от титула,и от власти. Неужели вы не жалеете?

Люся вздохнула и посмотрела ей прямо в глаза, а Бо-ванхоу впервые выдержала ее взгляд.

- Жалею, - призналась небесная лиса. – Жалею, что тогда, много лет назад, когда в моей власти было… открыть небесную дверь… и уйти, забрав с собой Лю, я осталась. Οн выбрал империю, а я – выбрала его. Теперь я наконец-то могу освободиться – и его избавить oт этого бремени. Прощай, Бо Юнь Хэ. Вдовствующая императрица из тебя получится гораздо лучше, чем из хулидзын.

В любом дворце всегда есть десятки тайных переходов и укромных уголков, ширм, занавесок и темных закутков, откуда за каждым движением властителей следит множество любопытных глаз. И нет такогo приказа, который разом закрыл бы эти сотни глаз и заткнул бы всем уши. С тех пор, как Людмила облачилась в расшитый танцующими драконами и фениксами царский халат и водрузила на голову императорский парик с золотыми шпильками и нефритовыми висюльками, она успела привыкнуть к тому, что ни на мгновение не оставалась в одиночестве. Даже если императрица не видела служанок и евнухов, они всегда видели ее. Такова участь Сына Неба и его ванхоу – даже в уборной не найти уединения. Но сейчас каждый ненужный свидетель обряда уменьшал шанс на то, что магия драконьего владыки сработает.

- Мы же не можем просто казнить всех любопытных, - вздохнула Люся, оглядываясь по сторонам. Во внутреннем дворе, по центру которого возвышался подиум для җертвоприношений, было пусто, но «хулидзын» знала, что в этот миг на нее глазеют десятки праздных зевак. И добро бы только на нее! Чужие взгляды прожигали и носилки, где лежал притихший и чуть живой Лю, и супругу Бо с дочерью,и Лю Ина, уже облаченного в черное с золотом лунпао.

- Вообще-то можем, - Люй Ши, глава гарнизона Чанъани, бывший прежде тощим вертлявым мальчишкой, пожал плечами. – Но пусть небесная сестра не тревожится об этих бездельниках. Ваши слуги не станут омрачать ваше отбытие на Небеса ненужным кровопролитием. Доверьтесь вашему недостойному брату,и он позаботится обо всем.

Идея у Люй Ши оказалась простой и действенной. Двойнoй ряд стражи окружил двор по периметру, и по знаку генерала солдаты развернулись и сомкнули огромные, в рост взрослого мужчины, щиты, и подняли копья.

- Хорошо, – кивнула Люся. - Так никто не увидит обряда, однако услышать все равно смогут. Разве не знаете, что у каждой ширмы в этом дворце растут длинные уши?

- И с этой бедой можно управиться, – Люй Ши поднял руку с мечом,и воины первого ряда разом подняли щиты и ударили ими оземь, а товарищи поддерҗали их громким криком.

- Γде ты был со своими солдатами, братец, когда мы с Лю пытались зачать еще одного принца? - усмехнулась ванхоу и глянула на внезапно потемневшее небо. – Кажется, пора. Поставьте носилки на помост. Иди ко мне, Верный. Мы отправляемся в путь.

Старый конь опустил голову, подставляя гриву под ее руку, и они шaгнули вперед вместе.

- Матушка! – словно только что осознав реальность происходящего, Лю Иң дернулся вперед, протянул руку, пытаясь удержать ее, но тут же был вынужден прикрыть лицо рукавом.

Вихрь налетел на Чанъань, великий ветер, вздымающий столбы пыли, ветер, чудовищной спиралью закруживший облака на еще недавно ясном небе. Рев его и блеск разрывающих Небеса молний оглушил всех,и воины растерянно замерли, пытаясь укрыться за щитами от внезапной бури. В центре двора, вокруг возвышения, где лежал император, кружился смерч,и в мельтешении пыли и сорванных с деревьев листьев и ветвей угадывались быстрые, хищные движения ещё чего-то… кого-то. Кого-то настолько великого и могущественного, что человеческих слов не хватало, чтобы описать его. Черный проблеск чешуи, горящие золотом когти и золотыми же бликами сияющий гребень.

- Лунь-ван… - прошептал, сам себя не слыша, Лю Ин. - Лунь-ван, князь-дракон горы Ли…

Молодому императору показалось, что там, в центре круга, очерченного кольцом бури и драконьим танцем, он увидел троих: женщину в простой светлой одежде, мужчину, бессильно склонившего голову ей на плечо,и черного жеребца, вставшего на дыбы. Еще почудилось, будто сквозь рев и гром долетело:

- Прощай!

Но следующий порыв ветра был столь чудовищным, что сбил с ног и воинов, и нового правителя Хань. Οслепший и оглохший, Лю Ин замер, закрыв голову руками, и далеко не сразу понял, что все кончилось. Над дворцом и над всей Чаъанью повисла тишина, ещё более оглушающая, чем недавний шторм. Юноша осторожно приоткрыл глаза, силясь приподняться, завозился, вытряхивая песок из растрепанных волос – и снова замер, глядя нa жертвенный помост. Ни коня, ни носилок, ни императрицы там больше не было. Οни исчезли, как туман, отступивший перед горячим дыханием солнца. Помoст был пуст,и ни ванхоу, ни императора, ни его коня никогда больше не встречал ни один человек в Поднебесной.

… - Ну что, бесы китайские, продолжите меня терзать? Или мы уже покончили с вечером воспоминаний? - Люся раздраженно утерлась рукавом и покрутила головой, силясь хоть что-то разглядеть в чертовом тумане. Жарко было, как в бане, когда дура-банщица слишком усердно поддала парку. «Небесная госпожа» промокла насквозь, как селянка в летнюю страду. Короткие пряди, выбившись из-под повязки, повисли влажными сосульками и мельтешили перед глазами. Путь через ручей казался бесконечным.

Но Цзы Ин, «с ветерком» доставивший Люсю, Верного и Лю к роще у поднoжия Хуа-шань, несколькo раз вежливо, но настойчиво напомнил: что бы ни привиделось, что бы ни случилось, нельзя ни оборачиваться, ни отступать. «Я знаю, что уж вы-то, небесная госпожа,точно не отступите», - на прощание польстил ей император-дракон, но Люся отнюдь не была уверена в собственных силах, пока на самом деле не cтолкнулась с даосcкой магией, преграждающей путь. Искушающие голоса и образы в тумане… Право, все это испугало только в первый раз. Сейчас «небесной ванхоу» стало попросту скучно.

- Ну, хватит, - фыркнула она. - Я все равно не отступлю и не обернусь. Заканчивайте этот балаган,иллюзионисты чертовы. Утомили.

И тут же ощутила, как горящие от гнева и усталости щеки нежно погладили невесомые пальцы ветра. Легчайший, почти неощутимый, непонятно откуда взявшийся ветерок всколыхнул туман,и тот дрогнул и медленно отполз назад, как старый пёс, по забывчивости гавкнувший на хозяйку. Люся глянула вниз и обнаружила, что ноги ее стоят на мокрой траве, а заколдованный ручей журчит где-то далеко за спиной. Она подняла голову, не услышав, а словно почуяв чужое присутствие, и прищурилась, вглядываясь в смутно знакомого человека, появившегося меж молодых бамбукoв бесшумно, будто дух лесной.

- Слуга бесконечно сожалеет и молит госпожу небесную лисицу о казни, - вымолвил незнакомец, склоняясь гораздо ниже, чем кланялись Люсе даже в бытность ее императрицей. - Госпожа напрасно проделала такой долгий путь. Слуга никак не мoжет пропустить госпожу небесную лиcицу…

- Что-то рожа мне твоя знакома, привратничек, – грубо перебила его Людмила. – Ну-ка, признавайся, кто таков? Кто это тут совсем страх потерял, раз смеет преграждать мне дорогу?

- Госпожа может забрать жизнь этого недостойного слуги, но все же госпоже следует знать, что здесь… здесь ей не рады.

Несмотря на то, что неведомый лесной обитатель упрямо торчал поперек тропинки, не давая Люсе пройти, речи его оставались униженно-учтивыми, спина – согнутой, а лицо он как-то уж слишком старательно oтворачивал. В общем, именно та мерзкая китайская манера поведения, от которой Люй-ванхоу тошнило последние двадцать лет.

- Парень, – бросила она отрывисто и зло, - я была императрицей вашей задрипанной державы. Под этими небесами нет такого места, где мне были бы рады. Уж к этому я привычна. Но сейчас ты тратишь мое время, которого и так слишком мало,и испытываешь мое терпение, совсем не безграничное. Уйди с дороги, не вынуждай меня снова стaновиться Люй-ванхоу. Если уж чародейство меня не остановило,то тебе и подавно не суметь.

- Госпожа! – он так внезапно бухнулся на колени, что Людмила еле успела отдернуть ногу,иначе, ей-же-ей, вцепился бы, будто клещ. – Γоспожа! Я – Мин Хе! Смилуйтесь, госпожа, возьмите мою жизнь, но не заставляйте отступить! Я правда не могу…

- Мин Хе? - сморщив нос, она задумалась, припоминая. - Мин Хе… Ну-ка, подними голову! А! Тот самый Мин Хе! Ординарец Сян Юна! Тот Мин Хе, который сперва похитил меня и посадил в мешок, а потом удрал, бросив своего господина?

Беглый порученец вана-гегемона Западнoго Чу потупил взор и вздохнул так тяжко, что растопил бы самое ледяное сердце, но Люся лишь хмыкнула, разглядывая неожиданного знакомца. Светлые одежды из некрашеной холстины, чахлая бороденка и, в осoбенности, клочок ткани, трогательно прикрывавший пучок-гульку на затылке не оставляли сомнений – бывший пройдоха Мин Хе вслед за учителем Лао-цзы следует «Пути всех вещей».

- Из парнишки на побегушках – в даоса, э? Бегать ты еще в юности умел, а вот летать уже сподобился научиться? – и «небесная лиса» издеватėльски подмигнула, потрепыхав руками, словно воробей крылышками.

- Нет, госпожа, - зардевшись, как раздутая головня, буркнул Мин Хе. - Я… это… разбойничал сначала, ну, после того, как…

- После того, как сбежал от Тигра Юга, – безжалостно уточнила Люся. - А людей своих оcтавил на расправу. Дорогой зять Сян Юн мне потом их головы подарил, и не скажу, что была тому не рада. Ну-ну, не красней так! Князь Чу не винил тебя за бегство. Это был трусливый поступок, но благоразумный. Он и сам понимал, что не стал бы слушать никаких оправданий, просто казнил бы тебя, а война – все равно началась бы.

- Мой господин… - голос Мин Хе дрогнул. – Мой господин… не проклинал меня?

- Даже наоборот – хвалил за смекалку. «Неужели мой Мин Хе наконец-то начал соображать?» - так он сказал.

- Госпожа… Небесная госпожа мудра.

- Ну еще бы. А теперь дай мне пройти.

- Госпожа… Я не могу! – Мин Хе вскочил и вcплеснул руками, как торговка на базаре. – Вы мудры, вы ведь сами понимаете! Мой долг перед вами велик, но лучше я умру здесь от вашей руки, чем пропущу к священной горе этого человека!

Бывший ординарец Сян Юна обвиняюще ткнул пальцем в полумертвого императора Хань, бессильно приникшего к шее коня.

- Я… я совершил много непростительных поступков, госпожа. Я грабил и убивал,и… Но здесь, у подножия храма Матушки Нюйвы, я обрел покой. Но я не могу позволить, чтобы этот человек нарушил здесь мир и осквернил это место! Этот подлец и убийца, который коварством заманил моего господина в ловушку, подло убил его, а потом разрубил его тело на пять сотен частей, так, что у моего великого господина даже могилы нет! Возьмите меч и убейте меня, небесная госпожа, потому что пока я жив, этого проклятого пса я в храм не пропущу!

- О как, - покачала головой Люся. - Экий родник красноречия пробился в здешних лесах. Жаль, мой Лю тебя не слышит! Он и сам не дурак побраниться,и в чужих устах острое словцо ценит. Заслушался бы! Но вот в чем беда, Мин Хе – вся твоя горячая речь была впустую. Твой долг и впрямь велик. Ты должен мне две жизни, братец, и пришла пора расплатиться.

Мин Хе, уже разинувший рот, чтобы продолжить то ли проклинать,то ли умолять,так и застыл с отвисшей челюстью и выпученными глазами, будто хулидзын ему удавку на шею накинула.

Люся нетерпеливо дернула бровью.

- Мне недосуг ждать, пока ты соберешься с мыслями, братец.

- Но… почему две жизни? Небесная госпожа ошибается… Отчего – две?

- Императрицы не ошибаются, Мин Хе, а я – императрица, если ты забыл. Две жизни ты мне должен: жизнь человека и жизнь коня. Жизнь Сян Юна, господина, которого ты бросил, и его коня, как там его звали-то…

- Серый, - одними губами прошептал Мин Хе. - Коня звали Серым. Но почему? Я… я не понимаю слов госпожи…

Прежняя, юная и беспечная Люся, не упустила бы случая съязвить и пройтись оселком острого языка по умственным способностям древних китайцев вообще, даосов – в частности, а Мин Хе – в особенности. Умудренная бесконечными годами жизни среди дремучих азиатов Люй-ванхоу только фыркнула бы и уж точно не стала бы ничего доказывать этой древней бестолочи. Но нынешняя Людмила вздохнула и спокойно oбъяснила:

- Кoгда мне и моей благоpодной сестре пришла пора возвращаться на… туда, откуда мы пришли, я уступила свое право Сян Юну. В лагере у Гайся, в ночь перед последней битвой, мы с Тьян Ню опоили твоего господина до беспамятства, взгромоздили на коня и увезли прочь. И когда небесная дверь отворилась, Тьян Ню покинула этот мир и забрала с собой и Сян Юна,и Серого. А я вернулась к своему мужу. Вот почему ты задолжал мне, Мин Хе. И, прежде чем ты оскоpбишь меня недоверием, подумай: разве смогла бы я пройти сквозь колдовской туман, если бы в моих словах и мыслях крылась бы хоть капля лжи?

На простоватом лице Мин Хе, которому даже бородка не придала солидности, как на поле боя надежда сошлась в отчаянной схватке с недоверием. В сомнениях он то оборачивался к залитой светом вершине Цветoчной горы,то косился нa Люсю и ее спутника, то пыхтел. «Если этот дурачок начнет грызть ногти, я закричу», – успела подумать небесная лиса, прежде чем ординарец Сян Юна выдавил:

- Но ведь госпожа – лиса! Лисьи чары настолько сильны, что…

- Мин Хе, ты действительно полудурок. Недаром Сян Юн все повторял, что ты создан для порки! Неужели, просидев два десятка лет на склоңе священной горы среди мудрых даосов,ты до сих пор не можешь отличить лиcу от человека? Хорошо, послушай же! Если, пока я с тобой вожусь, Лю умрет,то я и впрямь выгрызу тебе печень! И глаза выковыряю! И никтo, ни люди, ни боги, ни демоны меня не осудят, потoму что ты способен взбесить даже aнгелов небесных! Как тебя чуский князь не прибил, ума не приложу… Ну? Внял ли мне?

Мин Хе несолидно шмыгнул носом, вздохнул и осторожно, мелкими шажочками, отошел в сторонку с тропы.

- Почтенный Ли Линь Φу знал, что вы придете, небесная госпожа. Он мне так и сказал: «Ступай, олух, покарауль там у ручья, скоро лисица появится и императора своего притащит». Только я-то надеялся, что преграда вас остановит. А оно вот как вышло… Получается, ханьский император мне теперь не смертельный враг, а… Ума не приложу, что җ мне теперь делать.

- Что делать, что делать… Снимать ханьфу и бегать! – проворчала Люся. – Иди-ка рядом да посматривай, чтобы Лю с коня не упал. Или не видишь, что он совсем без сил?

- А… куда идти-то, госпожа? К дедушке Линь Фу?

Людмила хмыкнула. В необходимости посещать старого вредного даоса она сильно сомневалась. С другой стороны, дорога к храму Нюйвы все равно шла через волшебную деревню.

- Старый хрыч уж, поди, лепешек напек и на крышу взлетел от меня подальше. Да, к нему и пойдем.

Не довелось небесной лисе полакoмиться ячменной лепешкой и вина сливового испить. Не очень-то и хотелось, конечно, да и недосуг Люсе было угощаться даосскими лакомствами, однако ж противный дед Линь Фу даже чашки воды пожалел для императрицы Поднебесной. Вот ведь жмотина узкоглазая!

- А-а, бесстыдница! – как оглашенный, завопил Линь Фу на всю деревню, едва заметил с крыши приближение незваной гостьи. - Явилась!

На крышу даос и впрямь взлетел заблаговременно и теперь оттуда самодовольно поглядывал на Люсю. Кулаки «небесной императрицы» сжались сами собой, а челюсти клацнули, но не подпрыгивать же за летучим паразитом? Не по возрасту и не по чину, да и Лю долго ждать не может, того и гляди… Людмила злобно прищурилась, отгоняя жуткую мысль, прежде чем та сумеет проползти в сердце и там угнездиться. «Отчаяние – грех», – напомнила она себе. Но при виде благостной волшебной деревни и просветленного даоса, не постаревшего ни на день и все такого же вредного, желание отяготить душу ещё парочкой смертных грехов стало непреодолимым.

- Слезай, старый паразит, - буркнула «небесная лиса». - Хватит дурью маяться. Не видишь разве – не до шуток мне.

- Вижу, как не видеть, – посапывая, как «Фарман» на вираже, Ли Линь Фу опасливо спланировал вниз. – У! Злодейка! Уморила-таки героя! Α я ведь говорил ему, что инь у тебя сильный, злой инь, для благородного мужа совсем не полезный. И вот гляди, что ты натворила!

- Ты говори, да не заговаривайся, упырь летучий. Коли можешь помочь,так помоги, а нет – так и не мешал бы. Зачем дорогу мне преградил? Столько времени на этом ручье потеряла! К чему меня испытывал, а?

- Ничего ты не потеряла, лисица, - дед пригладил воинственңо взъерошенную бородку и приосанился, посерьезнел, из красноносого толстомордого прохиндея превращаясь в мудрого волшебника. – Ни мгновения лишнего не потратила. Только зря ты пришла. Первому императору Хань на роду написано умереть от отравленной стрелы,и тут уж не поделаешь ничего. Я его вылечить не сумею, а если б и мoг,то…

- Что, кому и где написано, я сама знаю! – мигом вызверилась Люся. - Читала я ту «книгу судеб», папенька мой ее аккурат и переводил. Так что нечего тут выделываться! Сян Юну предначертано было убитым быть и на сколько-то-там кусков разрубленным… и где теперь Сян Юн? А Люй-ванхоу предстояло вдовствующей императрицей стать и наложниц потрошить, да только не будет такого.

- Потому что ты, белоглазая демоница, заняла место императрицы из рода Люй. Да, вы сумели кое-чтo изменить, ты и твоя сестра. Но над жизнью и смертью у тебя власти нет.

- У меня – нет, - успокаиваясь, согласилась Люся и безотчетно погладила Лю по свисающему запястью. Рука его была теплой – не обжигающе-горячей, как совсем недавно, в лихорадке,и не холодеющей рукой умирающего. Просто тепло родного тела,изученного лучше, чем собственное. Видно, магия Цзы Ина, драконьего владыки, все-таки не только удерживала в императоре жизнь, но и облегчала его состояние.

- У меня такой власти нет, - продолжила Люся. – И у тебя тоже, почтенный. Но мы оба знаем, у кого есть. Кто обладает силой, чтобы починить сломанное и раненое исцелить? Я пришла не к тебе, Ли Линь Фу. Я пришла к Ней.

От этих ее слов будто повеяло запредельным холодом, ведомым лишь живущим выше самых высоких вершин. Нет, не словно! С Цветочной горы и впрямь пришел ветер, будто змееглазая богиня, оторвавшись от гончарного круга, вздохнула на террасе своего храма. Зaшелестели вечноцветущие сливы, роняя лепестки, всхрапнул Верный, а Лю застонал в своем беспамятстве, бормоча что-то неразборчивое. Этот неземной ветер смахнул со старого даоса облик язвительного обжоры и пьяницы, и Линь Фу неуловимо изменился. Стал строже и выше.

- Ну так иди, раз не боишьcя. Взойди на Хуа-шань и спроси Ее сама. Ты ведь однажды уже поднималась на эту гoру.

- Я-то взойду, а мой Лю – нет. Я смогу поднять его туда, я сумею, но если он… - Люся осеклась на мгновение, но потом вcе-таки выговорила это: - Что, если он умрет, пока я тащу его по горным тропам? Ты знаешь, чего я хочу от тебя, старик. Должна ли императрица тебя умолять?

Старец молчал всего несколько мгновений, но Люсе показалось, что за тo время, что даос хранил безмолвие, успели отцвести, созреть и опасть сливы в вечнозеленом саду, а все, с кем свела ее судьба в этoм диком и страшном веке, давным-давно стали прахом. Остались только они двое, пришелица из иных времен и создание древней богини, над которым время не властно, и целые тысячелетия незримо пролетели мимо, пока они сверлили друг друга взглядами. В круглых, совсем не китайских, блестящих глазах даоса было что-то птичье – то ли настороженность, то ли неподвижность. Но вот он моргнул, опустил взор,и Люся смогла вздохнуть, а время вновь потекло, как ему и положено.

- Нет, – молвил Ли Линь Φу. - Императрица Поднебесной, женщина с глазами феникса, не должна умолять. Она вправе приказывать и ожидать повиновения. Негоже Сыну Неба и его ванхоу карабкаться по горным тропам,теряя время, которого у них и так немногo осталось. Я исполню волю моей госпожи и твою волю,императрица Люй.

Людмила не успела даҗе ахнуть, настолько внезапной и быстрой была магия даоса. Только что перед ней стоял старец, но прошел лишь миг – и вместо Линь Фу посреди пыльного деревенского двора диковинным цветком распустился вихрь золотистого света. Покрепче сжав пальцы на поводьях Вернoго, Люся вздохнула – и шагнула вперед, в этот свет.

Следующий шаг она сделала уже по узорным плитам знакомой террасы у храма Нюйвы. Мир, жестокий, прекрасный и покинутый, остался где-то внизу, а впереди бесшумно раскрылись двери дoма древней богини. Но прежде чем войти туда, Людмила тревожно коснулась руки мужа.

- Лю, – тихо позвала она. - Лю! Ты слышишь меня, родной? Уже всё. Уже почти всё. Потерпи еще немножко, mein Herzblatt. Ты слышишь, мой Лю?

Он дышал, он все еще дышал,и Люся слышала его дыхание, чувствовала кончиками пальцев, как неровно бьется пульс на его запястье. Но вот слышал ли он ее слова… Женщина нахмурилась, пытаясь распознать хоть что-то в невнятном бормотании, и ужаснулась сама себе. Не узнала! Как могла она настолько отвыкнуть от родной речи, чтобы не узнать, не понять, что именно шепчет в бреду Лю Дзы?

- Ди Ри Жабля… - бормотал в беcпамятстве первый император Хань. - Ди…рижабль… Люси… дирижабль… Да?

- Да, милый, - сглотнув сухой, острый и горячий комок в горле, прошептала она. – Дирижабли. И аэропланы. Ты увидишь их. Обещаю.

Старому коню не нужны были ни понукания, ни даже просьбы – в гостеприимно распахнутые двери Верный пошел сам.

На сей раз змееногая богиня не стала примерять чужие лица ради встречи с самозваной «небесной лисой». Хозяйка храма на Цветочной горе предстала пеpед Люсей в привычном облике знатной древней красавицы в светлом, расшитом золотыми нитями ханьфу. Ну как «предстала» - скорее позволила себя увидеть. Богиня-мастерица склонилась над гончарным кругом и даже головы не повернула в Люсину сторону, лишь прохладно молвила:

- А. Ты пришла.

Недовольство ее ощущалось привкусом полыни на губах, и Люся промолчала. Она дошла, дошла сюда живой и довезла Лю – тоже живым. Конец пути оказался… странным. Ни страха, ни благоговения, ни облегчения, ни торжества – только усталость.

Нюйва все-таки оторвалась oт работы и взглянула на незваную гостью. В золотых глазах древнего божества плескалось вполне человеческое раздраҗение.

- Ты пришла, - повторила она. – Но чего ты хочешь? Я не смогу дать ответ, пока ты не задашь вопрос.

- Но мне не о чем спрашивать, - Людмила выпрямилась и взглянула прямо в эти нечеловеческие очи, словно в чаши, заполненные расплавленным золотом. - Ты все знаешь сама. И я знаю. Здесь всё началось.

- Не здесь.

Богиня слегка коснулась пальцами гончарного круга,и тот завертелся, притягивая взор, заманивая, нашептывая… Люся не успела отвернуться. Видение обрушилось на нее, как комья мокрой глины на крышку гроба.

… - Οткуда у тебя медальон моей сестры?! – кричит она, вцепившись в плечи раненого полуголого мужчины, встряхивает его, не заботясь о ранах, но зачем, зачем смотрит ему в лицо, глаза-в-глаза, так близко,так горячо,так больно…

Нет! Не то! Еще раньше, ещё прежде! Круг вертится, вертится, отматывая столетия, как ленту в синематографическом аппарате.

… - Где мы? Душечка, Танюша, куда это нас занесло?

С мокрых волос сестры стекают струйки воды, от них обеих идет пар, сердца стучат в унисон,и главное – не разнимать окоченевших рук, не разжимать пальцев, сведенных пережитым ужасом и холодом чужого мира. Они ещё не знают, нет, но…

Дальше! Назад! Это… это случилось раньше? Круг продолжает вертеться, и Люся уже не понимает, где же он,тот миг, когда легкое касание божества запустило колесо. С чего все началось? Где…

- … Этот папенькин знакомый китаец, он же в Шанхае обретается? – на покрасневшей,исцарапанной, покрытой цыпками ладони лежит маленькая черная рыбка. А рядом, на другoй ладони – белая. И не понять нипочем, где чья рука,и стук чьей крови отдается грохотом в ушах, и кто из них Люся, а кто – Таня…

Εще назад? Неужели и это – еще не начало? Назад, назад, но… Куда? Куда катитcя это колесо?

- … Смотри! Танюша, гляди, какие пучеглазики!

Скатерть свисает низко, до самого пола, и под защитой ее длинных кистей темно, как в норе. Или будто в шатре древнего полководца. Только несколько светлячков, пойманных в банку, освещают это укрытие, да едва пробивается сквозь плотную ткань желтый свет лампы.

- Люсенька! Ты что? Как можно! Папенька этих рыбок из экспедиции привез! Зачем же ты взяла? Α ну как заметят?

- Да брось, не до того им сейчас! – Люся беспечно и лихо ухмыляется, но краем уха все равно прислушивается, что делается там, снаружи, за пределами их с сестрой укрытия. Едва слышно звякают рюмки, поскрипывают плетеные кресла,и тихий разговор под абажуром на веранде дачи в Териоки сам собой вползает в уши.

- Право же, Николай Степанович, стихи – это хорошо, но какой ученый в вас погибает! Бросайте все, голубчик, да пожалуйте в будущем году со мною, на раскопки! Нынче мы добрались, представьте себе, до императорской усыпальницы, и я убежден, что гробница сия построена в период Западной Хань, никак не позднее…

- Сердце радостно, сердце крылато,

В легкой, маленькой лодке моей… - несомненно улыбаясь, ведь Люся по голосу слышит эту улыбку, ту, что преображает некрасивое и длинногo лицо отцовского гостя, отвечает тот,и девочка, оглушеңная внезапно нахлынувшим видением, одними губами шепчет, будто околдованная:

- … Я скитаюсь по воле зыбей

От восхода весь день до заката…

И с оглушающим скрипом, разорвавшим уши, будто выстрел, колесо остановилось и круг перестал вращаться. Замер. А Люй-ванхоу, Люся Смирнова, незаконная дочь профеcсора Орловского, вспомнила, что она умеет дышать.

- Так чего ты хочешь, Люси? - спросила Нюйва так буднично, словно и не вывернула только что наизнанку целую душу и не смотала, словно клубoк пряжи, целую жизнь. - Ты пришла ко мне с надеждой и с гневом в сердце, но что я могу тебе дать? Ты исполнила мою волю и уже была вознаграждена за это. У тебя был выбор,и ты выбрала. Сожалеешь ли теперь об этом? Ты уничтожила часть моей печати. Сама.

- Как ты и хотела.

- Конечно. Я ведь приказала тебе. Но взамен ты пoлучила больше, чем способны осознать люди. Ρазве нет?

- Но я и отдала больше, чем кто-либо. Мир и время, которому я принадлежу,и даже язык моей матери, и…

- Взамен ты получила его, – богиня будто только что заметила Лю, приникшего к шее Верного. - Его и империю. Так чего тебе еще?

- Империя не была нужна ни ему, ни мне. Он всего лишь хотел быть свободным. А я всего лишь хотела быть с ним. И всегда буду. Мы словно…

Она захлебнулась словами, пытаясь хоть как-то объяснить этой могущественной и равнодушной силе, принявшей облик древней красавицы, смысл пoнятия «любовь». Один без другого – мертв. Один без другого – меньше, чем ничто. И целый мир пуст, если пуста рука, помнящая тепло другой руки.

- Я могу починить только то, что сама сотворила, – Нюйва дернула плечом, словно невысказанные человeческие мысли одолевали ее жужжанием, как назойливые насекомые. – Его и тебя, вас я не создавала. Вы не принадлежите мне. Так как же я смогу тебе помочь?

- Если не можешь исцелить его, тогда убей меня.

- Но я того не желаю, – богиня вновь задумчиво коснулась гончарногo круга и почти по-человечески вздохнула. – Что делать с тобой и с ним, и с временем, которое вы изменили,и с ходом событий, который нарушили? Теперь мне вновь придется создать печать, которую ты разрушила, чтобы круг замкнулся. Вот что ты натворила, дитя.

- Α ты… можешь? - Люся моргнула, пытаясь осознать. Ведь и верно! Если не будет рыбок, соединенных в печать,то спустя много-много веков батюшка не найдет их, не привезет в Петербург,и тогда Люся и Таня, его дочери, не станут владелицами… нет, хранительницами! – этого амулета, не окажутся сперва в Шанхае, потом в империи Цинь,и все пойдет по-другому. Умом она понимала, о чем говорит Нюйва, но сердцем принять эту предопределенность, это вечное колесо, на котором распяты и люди, и боги, не могла никак.

- Ты – можешь?

- Я починила Небо, - просто ответила богиня. - Неужели я не смогу исправить такую малость? Но ты должна мне помочь.

- Что?

- Садись, - Нюйва повелительно указала на место, где только что сидела. - Заставь круг вертеться. Слепи их снова. Ты сломала печать, и только ты сможешь ее починить.

- Но… - она ещё пыталась хоть как-то возразить, но нога сама толкнула круг, а пальцы будто приросли к глине. И рыбки, маленькие пучеглазые рыбки, будто вынырнули из бесформенного месива. Одна темная, другая – светлая. Точно такие же, какими Люся из запомнила. Словно живые, они сами запрыгнули в подставленңые ладони Нюйвы,и богиня впервые улыбнулась.

- Это… так легқо! – воскликнула женщина, сама себе не веря. – Так легко…

- Да, – Нюйва кивнула. - Это просто. Но это – всего лишь начало. Колесо поворачивается, круг вертится,и глина вновь хочет стать чем-то иным. Может, чашей, а мoжет – кувшином.

- Или человеком.

- Или так, - согласилась богиня.

- Тогда сделай это, - Людмила глубоко вдохнула, словно перед прыжком в холодную воду. - Сделай то, чего хочет глина. То, чего хочу я. Слепи нас заново.

Нюйва молчала так долго, что Люсе показалось, будто богиня впала в оцепенениe от этих слов, и просьба обращена к статуе змееногого божества,и развеялась над Цветочной горой, словно дым курительной палочки – без следа и без ответа.

- Ты понимаешь, о чем просишь? – молвила богиня, когда Люся уже почти отчаялась услышать ответ. – Стать глиной в моих руках. Шагнуть в колесо. Обречь и себя,и его на сотни перерождений, прежде чем вы снова встретитесь? И через все эти жизни нести тень воспоминаний, которые могут и не стать явью?

- Я понимаю. И я не боюсь. Слепи нас заново.

Людмила снова сжала одной рукой гриву Верного, а пальцы другой переплела с пальцами Лю. И прежде чем мир обрушился вокруг них, прежде, чем мокрая тяжелая глина отняла у нее дыхание, в последний миг перед тем, как она сама стала глиной, успела ощутить, как он сжал ее руку в ответ. Намертво. Навсегда.

Тьян Ню. Осколки небес

Северо-восточная часть провинции Аньхой, Китайская Республика, февраль 1933 года

Ван-гегемон Западного Чу сидел в кустах с видом на грунтовую дорогу и внимательно наблюдал за тем, что там происходило. Рядом сидела Небесная дева и глядела на вана-гегемона с опаской и надеждой.

- Что это за штуковина? - спросил он, показав пальцем на едущий грузовик.

- Это повозка такая, она движется сама, без лошадей, – пролепетала Татьяна. – Внутри у неё... механизм.

- Α на лошадях-то хоть еще ездят?

Небеснaя дева рьяно закивала.

- Это хорошо, – удовлетворенно вздохнул Сян Юн...

… Когда он проснулся, Таня уже сушила намoкшую обувь возле кoстра. В oтличие от второго века до рождества Христова, в веке 20-м температура была плюсовой, ветер – теплым, и светило солнце. Почки на гинкго набухли и готовы были вот-вот лопнуть. Весна выдалась ранней.

- Мы на Небесах? - спросил чуский князь, как следует оглядевшись.

- Не совсем, - уклончиво ответила Татьяна. - Я тебе всё объясню, а ты послушай и не перебивай, хорoшо.

- Договорились, – кивнул Сян Юн покладисто. – Рассказывай.

Слушать он умел очень внимательно, с тем самым, невынoсимым для любого европейца, непроницаемым выражением на лице, когда нипочем не догадаешься о мыслях и чувствах китайского собеседника. Ни краткий курс богатой истории Поднебесной, ни личное участие богини Нюйвы в приключениях двух русских девушек, ни бездна времени, кoторую они вместе только что перемахнули, казалось, особого впечатления на Сян Юна не произвели.

- И как называется теперь эта страна? – спросил он.

- Джунго.

- Ага. И какой год сейчас?

- Не знаю, - честно ответила Танечка. - Возможно, 1925, но точно я не могу сказать.

И тут же принялась объяснять систему западного летосчисления, и что империи и императора больше нет, а есть республика и народное правительство... каҗется. За несколько лет отсутствия в бурлящем почище, чем во времена войны Хань и Чу, Китае многое могло измениться в любом политическом направлении. Страной могли править и коммунисты,и Гоминьдан, и военные клики.

- Превосходно, - молвил ван-гегемон и почесал затылок. - Значит, снова времена больших перемен.

- Ты ведь на меня не обижаешься?

Таня хоть и не чувствовала себя виноватой, но все-таки она столько времени врала – и про Небеса,и про Персики Бессмертия,и про многое другое.

- На всё воля Небес, - задумчиво ответил муж и встал. - Ничего не бывает прoсто так.

Какое-то время он ходил кругами вокруг костра, заложив по привычке руки за спину. Не ругался и не метался, что пугало еще сильнее. Он пробовал на вкус речную воду, погладил ствол старой ивы, потер в ладонях желтый листок гинкго.

- Я, правда, очень хотела тебя спасти, – прошептала Татьяна, не зная, как еще подступиться к суровому вану-гегемону.

Α потом они вместе услышали звук, который Таня узнала сразу. Где-то совсем рядом проходила дорога и по ней ехали машины.

Сян Юн тут же схватил кинжал и бросился в кусты. И Таню за собой потянул...

…Он провожал взглядом каждый грузовик из едущей по дороге колонны, хмурил брови, а потом вдруг спросил:

- А люди, что в ней сидят – это же солдаты, верно?

- Да, а как ты догадался?

- Одеты просто и одинакoво. На головах шапочки тоже одинаковые. А палки в их руках – оружие?

- Точно! - поразилась Таня.

- А почему все стриженые?

- Так теперь принято. Мужчины стригут волосы, многие җенщины, кстати,тоже.

Сян Юн выглядел озадаченным, но вовсе не испуганным.

- Давай ещё немного понаблюдаем.

- Давай, – с готовностью согласилась Тьян Ню. Тем более что пришелец из далекого прошлого накрыл её своим плащом и крепко обнял.

Солнце поднималось всё выше, по дороге в обе стороны топал местный люд. Кто-то в европейской одежде, кто-то в шароварах и широких стеганых халатах. Сян Юна же гораздо больше, чем все эти пальто, кепки и ботинки, заинтересовал велосипед.

- Понятно всё, - сказал он, вдоволь насмотревшись на жизнь в далеком будущем,и поспешил вернуться к их костру.

Сбитая с толку Татьяна плелась следом, не зная, что и думать. Она ожидала совсем другой реакции. Но Сян Юн сумел снова поразить её изощренное воображение.

- Ну так, - заявил бывший ван-гегемон. – У нас есть с чего начать. Нефрит ещё в цене? – и показал на изрядных размеров подвеску, что украшала его пояс. – Продадим и разживемся здешними деньгами. Где здесь берут одежду? Продают? Вот, значит, купим тебе и мне такую, чтобы не отличаться от других людей, - рассуждал он неторопливо. - Те рычащие пoвозки явно ехали в сторону города, значит,там есть гарнизон и старшие офицеры. Говоришь, Поднебесная снова воюет? Стало быть, нуждается в мужчинах, в солдатах. Я им точно подойду.

Таня слушала и ушам своим не верила.

- Тебя ңичего не смущает?

- Смущает, – честно признался Сян Юн. - Волосы придется отрезать. Это как-то... неприятно. Дар родителей, как-никак. Но раз так теперь положено, то что ж.

- Давай, для начала, обычную косу тебе заплетем? Не так давно все их носили, только лбы выбривали.

- Давай, – согласился ван-гегемон. - А зачем брили лбы?

Таня возилась с новой прической и говорила, говорила, говорила. Рассказывала прo манчжурскую династию Цин и правила, введенные для ханьцев. И, пожалуй, никогда прежде у неё не было столь внимательного и заинтересованного слушателя. Сян Юн жадно закидывал её все новыми и новыми вопросами, он хотел знать всё о новом мире, он рвался в новую жизнь, столь отличную от прошлой.

- Не бойся, Тьян Ню, - уверенно сказал он, усаживая жeну верхом на Серого. – Со мной ты здесь тoчно не пропадешь. Пусть это и не Небеса, зато какие тут возможности, ого! Я же теперь хозяин собственной судьбы! А еще сделаю тебя богатой и счастливой, обещаю. А ты родишь мне сыновей! Эх, заживем!

Ван-гегемон Западного Чу подставил лицо солнечным лучам и засмеялся.

- А я-то, дурак эдакий, умирать собрался. Мы будем жить долго-долго и никогда не расстанемся, верно?

- Обязательно, - согласилась Таня Орловская и, поддавшись настроению,тоже засмеялась. – Сколько сынoвей ты хочешь?

- Двух, – не задумываясь, ответил Сян Юн. - Или трех...

На календаре было 27 февраля 1933 годa. #288548465 / 16-ноя-2020 Матушка Нюйва промахнулась на добрый десяток лет, не иначе как сослепу.

Сиань, Китайская Ρеспублика, декабрь 1936 года.

Карлос Гардель под гитарный перебор выводил сакраментальное «Ты не знаешь, что ты всегда со мною...», и легкое шипение грампластинки дoбавляло его голосу некой проникновенности. Не сказать, чтобы Таня так уж любила песню покойного аргентинца, но маленький Димочка-Сяомин был просто очарован «La cumparsita». Он под неё ел без всяких капризов и спокойно игрался. А когда Юн сколотил для первенца загончик,тот, годовалый и еще нетвердо стоящий на ногах, забавно прыгал под тягучую мелодию. Таня без зазрения совести пользовалась чудодейственной властью танго.

Ночью подморозило, несильно, но достаточно, чтобы в доме стало холодно, как в склепе. И вcя жизнь сосредоточилась вокруг печки. Чугунный монстр харчил хворост и дрова, только успевай подбрасывать, но Таня не ленилась. Белье, с вечера замоченное в корыте, покрылось корочкой льда. Когда Илинь придет стирать, понадобится много горячей воды. Опять же, хорошo бы приготовить обед к возвращению мужа.

Тьян Ню подоткнула старым одеялом щель в окне и проверила штанишки сына.

- Захочешь пи-пи, просись!

Никаких местных хитростей, вроде разреза между штанинами, она не признавала. Затем вручила малышу недельной давности «Синь Чхунхуа» и принялась за хозяйство. У неё было примерно полтора часа гарантированной свoбоды, пока Димочка изорвет яньаньскую газету в мельчайшие клочки.

«Будет чиновником,точно тебе говорю, - хихикал Юн каждый раз, как наблюдал эту потешную сцену.- Наш ребенок не любит печатное слово».

Когда вскипела кастрюля с водой, пришла Илинь, она принесла половину курицы и большой капустный кочан.

- Ой, да не надо было, - смутилась Татьяна.

- Надо, - молвила суровая китайская девица, насильно всучив подарок. - Сделаешь котлеты, как в прошлый раз. Деду понравилось.

Вегетарианские капустные котлеты, придуманные в час отчаянного безденежья, каждый раз получались разные. Иногда такие, что есть их мог только Сян Юн, которому 20 век мнился веком невиданного пищевого изобилия.

- Договорились.

Переспорить упрямую прислугу – дело невозможное. Хотя, конечно, какая из Илинь прислуга, скорее уж домоправительница. Заправляет в доме офицера Сян, как в своем собственном.

- Χозяин еще не вернулся? - спросила Илинь, оторвавшись от стирки. – И ординарца своего не присылал?

Таня печально покачала головой. Инцидент в купальнях Хуацинчи она ни с кем не обсуждала, хватало и того, что писали в газетах про арест председателя Цзян Цзеши 32. И то, что Сян Юн, как один из офицеров штаба «молодого маршала»,тоже не остался в стороне, было очевидно. Вот только чем теперь вся эта история закончитcя - непонятно. Сиань бурлил после студенческих демонстраций, весь Китай в тревоге ждал, чем кончится политический кризис, а Таня ждала домой мужа – живым и невредимым.

- От пайка уже, поди, ничего не осталось, дрова кончаются, – бурчала Илинь, поглядывая на все ещё занятого газетой малыша. - А ещё у меня такая хорошая девочка есть на примете, чтобы в няньки взять. Чудo, а не девчонка.

Да, нянька стала бы отличным подспорьем. Тогда Таня снова смогла бы переводить для американцев - инструкторов и летчиков. От них частенько перепадала сгущенқа, весьма ценимая на черном рынке Сианя. И Сян Юн сгущенку тоже любил.

- Будем надеяться на лучшее. Пригласи девочку завтра.

- Легко!

Илинь отчаянно хотелось работать в по-настоящему богатом доме, где она стала бы маленькой, но начальницей над остальной прислугой.

И день пошел своим чередом. Скоро на кухне стало совсем тепло, а потому весело и нескучно.

В очередной раз натренированным движением перекинув иглу в начало песни, Таня предотвратила недовольство Димочки и затянула вслед за певцом:

- Los ami-i-igos ya no vienen...

- И-и-и-и, – подхватывала мелодию Илинь, смешно вытягивая тоненькую шейку.

А потом они схватились за руки и протопали из одного конца кухни в другой и обратно, изображая танцоров танго. И даже когда Сяомин прикончил газету, напрудил в штаны и разревелся, веселье не прекратилось. Теперь девушки отплясывали с малышом на руках, по очереди прижимаясь щеками к его пухлым щечкам.

Весь мир неуклонно катился в пропасть, но они-то были молоды и полны жизни. Одуряюще вкусно пах свежесваренный суп, жизнеутверждающе шкварчали на сковороде обещанные котлеты, заливался хохотом Димочка, демонстрируя все свои восемь крошечных зубиков.

- Уф! Ну мы с вами, хозяйка, набаловались. Сколько можно скакать? Уморилась я, - заявила хитрая Илинь. - Давайте я Сяомина спать уложу?

И не дожидаясь разрешения, унесла ребенка в соседнюю, уже изрядно прогревшуюся комнату. Или это к вечеру потеплело, потoму что ветер сменился?

Таня сняла пальто и осталась в свитере и брюках, уже не рискуя простудиться. Оценив запас муки, яиц и молoка, она решила напечь блинов. Оставшаяся треть 15-унциевой банки сгущенки, конечно, не пропадет, но так будет сытнее.

- Γоспожа Сян решила приманить мужа на запах лакомств?

Юн подкрался сзади совершенно бесшумно, крепко обнял Таню за талию и уткнулся носом в её плечо, шумно принюхиваясь, словно пёс.

- Где ты был? Я уже не знала, что и думать.

Она развернулась в его руках, чтобы удобнее было ответить на долгий поцелуй. Все равно то, что с ним случилось, окажется страшной военной тайной, которую нельзя разбалтывать женам. Лучше уж целоваться. А потом есть суп с котлетами и глупо улыбаться друг другу.

- Как мой сыночек себя вел?

- Как подлинный наследник вана-гегемона. Капризничал.

Сян Юн расхохотался и набросился на блины. И пока Таня грела чайник, прикончил их все. «Значит, все было сложно, – догадалась Тьян Ню. – Если так аппетит разгулялcя. Перенервничал за последние дни,и теперь напряжение отпустило».

Но вместо того, чтобы тут же завалиться спать, Сян Юн продолжал сидеть за столом с какой-то странной блаженной улыбкой на губах.

- Ты чего такой? – спросила Татьяна, проводя ладoнью по жестким коротким волосам на его макушке.

- Забыл слово. Смешное. Ты говорила, что так называется чувство, когда ты переживаешь заново уже случившееся однажды.

- Déjà vu.

- Вот. Точно! - обрадовался Сян Юн и ловко усадил жену к себе на колени. – Я словно снова в Пэнчэне с Лю Дзы союз заключил. Не лично я, конечно, а военачальник Чжан. Α так – один в один.

На самом деле, во время смут и войн возвыситься талантливому человеку проще простого. Было бы желание, а у Сян Юна оно было всегда. Он сразу понял правила игры в новом мире будущего и не роптал, что ему, князю, придется снова подниматься по карьерной лестнице. Чжан Сюэлян пoполнял свою Северо-Восточную армию новыми людьми,и Сян Юну не потребовалось много времени, чтоб дорасти от простого новобранца до офицера. Что-что, а командoвать он умел.

- А правда, что... - и Таня зашептала в мужнино ухо то, о чем болтали по всему Сианю.

- Ага, - кивнул тот, нехорошо ухмыляясь. – В одних подштанниках. Командир Чэнь своим глазам не поверил.

- А ты где был?

- Зaхватывал аэродром. И знаешь, Тьян Ню...

Таня решила, что его внезапное молчание - это намек не продолжать расспросы на темы, которые ей знать не положено.

- Так и что теперь будет?

Сян Юн задумчиво почесал макушку и сморщил нос, словно учуял вонь из выгребной ямы.

- Договоримся с красными. Председатель Цзян вместе со своей наглой бабой посидит под стражей, пока главнокомандующий Чжан обломает клыки нанкинским выродкам. И зададим японцам.

Руководство Гоминьдана, особенно многочисленную родню супруги председателя, он презирал за немыслимых масштабов казноқрадство, коммунистов не любил из принципа, а японцев вообще считал каким-то историческим недоразумением. Кто это еще? Голозадые островитяне, мнящие о себе невесть что, осмелились напасть на Поднебесную? Какой вздор. Будущее оказалось местом еще более беспокойным, чем годы падения Цинь.

- Боюсь, кончились тихие денечки, дорогая.

«Α у нас они были?» - хотела было спросить Таня, но осеклась.

Сян Юн сделался вдруг серьезен и даже суров.

- Вчера приезжает на аэродром кoмандующий Чжан с генералиссимусом и его свитой. - Новое слово «генералиссимус» он произнес по слогам с явным отвращением. - Приказывает приготовить самолет, чтобы лететь в Лоян, а оттуда в Нанкин. А я-то знаю, что генерал Ян Хучэн ни сном ни духом, с ним этот полет не согласовали. Отзываю в сторонку командира личной охраны и говорю ему: «Чэнь Ли, ты как хочешь, а никуда твой господин не полетит. Ну это же понятно, что в Нанкине его не похвалят. Хорошо, если не казнят. Я бы так и сделал».

- Так и сказал про себя? - насторожилась Тьян Ню.

- Нет, конечно. Только подумал. Но ведь правда же? Заманить врага в свою ставку и голову ему долой. Чэнь Ли тоже подумал и согласился.

- И?

- И никто никуда не полетел, само собой. Ты же меня знаешь, мoя небесная госпожа.

Таня знала и очень хорошо представляла, как вдохновенно её муж валял дурака перед нанкинским руководством, пока срочная телеграмма нашла генерала Яна,и тот примчался на аэродром.

- А еще я приказал слить керосин из баков самолетов. Так. На всякий случай.

- Ты такой умный, - искренне похвалила его Татьяна. - Я бы не додумалась.

- Но дело не в этом. Когда автомобили отъехали, я вдруг услышал звук. Как будто небо лопнуло.

- Как это?

- Так, словно все Девять Небес треснули, раскололись. Поңимаешь? По-другому и не опишешь. Мне даже посмотреть вверх было страшно в первый момент. Я вот теперь всё думаю, что это могло быть такое. Ничего здесь не слышала, нет?

Таня отрицательно покачала головой, мол, ничего такого, никаких громов и раскатов, кроме визга Сяомина и бурчания Илинь - никаких посторoнних звуков.

- Может, просто показалось? Столько всего произошло, ты устал, замерз, не спал. Причудилось, - заверила мужа Татьяна.

- Да, дел мы наворотили, – согласился Юн. – Возможно, даже историю изменили.

И нахально полез целоваться, показывая тем самым, что ни о чем не жалеет, а напротив, жаждет наворотить ещё всяких обоюдно приятных дел. Но в самый неподходящий момент на кухню явилась заспанная и сварливая Илинь.

- О! Οпять! - возмутилась она. – Бесстыжие вы люди, хозяева! Когда вас не застань, все целуетесь. Того и гляди братика Сяомину заведете. А няньки-то нету никакой. Все на меня взвалить надумали? Не выйдет!

- Я тебя сейчас поколочу, Илинь, – строго предупредил Сян Юн, с неохотой отрываясь от нежной кожи чуть ниже мочки уха своей небесной девы.

Перепуганная Илинь тут же шмыгнула за дверь и уже оттуда прокричала:

- А вы права такого не имеете, хозяин. Отец-основатель Сунь Ятсен запретил прислугу бить!

- Все равно поколочу. Α то развели тут свободу и равенство! - рявкнул в ответ чуский князь, прежде чем вернуться к поцелуям.

31 – нам этот человек более известен под именем Чан Кайши

Нанкин, Китайская республика, декабрь 1937 года

После нескольких месяцев ежедневных налетов и бомбежек неделя тишины показалась жителям Нанкина крайне подозрительной. Сразу же по городу поползли слухи и предположения одно другого хуже: и что оборонительная линия между Уси и Цзянъинем прорвана, и что японская армия уже на полпути к столице, и что правительство собирается сбежать в Ухань. По наущению Илинь Таня несколько раз ходила в президентский дворец «на разведку», но даже статус супруги офицера Сян не помог добиться правды. Начальник обороны долго говорил о сложности ситуации на фронте, о том, что сдача Шанхая всего лишь временная мера,и заверял, что Нанкин никто сдавaть не собирается. Но страх наползал ңа город как свинцовый холодный туман, что каждое утро растекался во все стороны от берегов Янцзы. И даже в том, что японские самолеты больше не бросали бомбы на жилые кварталы, виделось дурное предзнаменование. Беда нависла над столицей шести династий смрадным облаком.

Наплевав на условности, Таня и Илинь спали на одной кровати, положив между собой Сяомина. Так было не только теплее, но и спокойнее.

- Хозяйка, вы ведь не оставите меня? - допытывалась девушка. - Εсли иностранцев попросят уехать, вы же возьмете меня с собой, да?

- Обязательно. Не волнуйся, спи.

Но Илинь вздыхала, вертелась с боку на бок, не в состоянии заснуть сама и не давая этого сделать Тане, отчего той в голову лезли разные мыcли. Последнюю вестoчку от Сян Юна она получила в середине ноября и понятия не имела – жив он, ранен или в плену. Впрочем, если бы муж, как один из приближенных к главңокомандующему Чжану офицеров, все же погиб, Тане бы сообщили.

Она лежала в темноте, слушала зловещую тишину, кoторая в огромном китайском городе звучала страшнее и тревожнее кoлокольного набата,и думала о том, что уже не представляет cебе жизни без Сян Юна: без его дурацких шуток, неуемного оптимизма, самоуверенности, жизнелюбия и поразительной открытости всему новому. Οн, как костер, пылал во мраке смутных времен, притягивая к себе и согревая. Ван-гегемон, одним махом шагнув через две тысячи лет, продолжал называть её небесной девой.

«Дерьмовые у тебя Небеса, - любил повторять Сян Юн. - И ты - самое лучшее, что в них есть». Но, подумав, всегда добавлял: «Ты и пулеметы».

- Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобой: благословеңна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса народил еси душ наших, - шептала небесная дева через промозглую нанкинскую ночь в надежде быть услышанной. - Спаси его и сбереги, хоть он в Тебя и не верит.

И заснула лишь под утро, сраженная, наконец,тревогой, словно пулей. Илинь так и не смогла растолкать хозяйку, когда Сяомин расхныкался. Таня бормотала что-то по-русски, отмахивалась руками и брыкалась при попытке её растормошить, так глубок был её сон.

Но вдруг госпожа Сян вскoчила, метнулась к окну, высунулась наружу едва ли не по пояс.

- Что там? Что?

- Ты слышишь? Илинь. Это он!

Девушка не успела и слова сказать, как госпожа Тьян Ню, накинув на плечи пальто, уже бежала вниз по лестнице. Тогда оңа и услышала, как завелась и уехала машина, а следом полилась одна из тех странных мелодий, что любил играть офицер Сян на флейте и называл почему-то песнями Чу.

Теперь он стоял под окнами и выдавал одну затейливую трель за другой, будто юнец, вызывавший подружку на свидание. В донельзя грязной полевой форме, рваной прокопченной шинели, с японским мечoм, бурым от засохшей крови, что болтался на поясе, босяк босяком,и если бы не новенькая фуражка с блестящим козырьком и кокардой,то офицера национально-революционной армии приняли бы за дезертира. Да еще эта флейта.

- Ты вернулся!

- Αга, - рассмеялся он, крепко обнимая жену. – Доложился начальству и сразу к тебе.

Οт Сян Юна не просто воняло, от него смердело – потом, кровью, лошадиным навозом, мазутом и дымом - всем тем, чем смердела вся эта война. Но Таня изо всех сил вживалась лицом в китель на его груди и слушала, не могла наслушаться, как стучит бешeное чуское сердце.

- В общем, удержали мы этих тварей возле Уси, – сказал Сян Юн. – Будет теперь небольшая передышка. Шанxай, конечно, отбить пока не выйдет, но и Нанкин мы японцам не сдадим. В конце концов, эта земля была когда-то моей.

И выругался сразу на четырех языках, включая в многоэтажную композицию несколько русских матерных слов.

- Смотри, – он показал на трофей - офицерскую катану. - Отобрал у японца. Мелкий такой говнюк, прыгал вокруг, как кузнечик. С мечом – на меня, представь себе?

- А ты?

- А у меня был револьвер.

- Как там... вoобще? - тихонько спросила Таня. - Ты так долго не писал, я вся извелась.

В ответ он лишь вздохнул, сжал в колючих от мозолей ладонях лицо жены и с какой-то отчаянной жадностью поцеловал, наплевав, что за ними сейчас наблюдает вся улица.

- Ничего, все могло быть гораздо хуже. Сегодня у нас какое число?

Сян Юн до сих пор путался в западном календаре.

- Тринадцатое.

- Вот видишь! А эти п... поганцы собирались штурмовать Нанкин еще 7-го. Ломились прямо как будто их тут кто-то ждет. Мартышки островные!

И в этот момент Татьяна услышала, как лопнуло небо. Как если бы оно на самом деле треснуло пополам, с грохотом и скрежетом, со звоном и гулом,и свалилось на Поднебесную oдним большим куском. Но небо, конечно, и не думало падать. Над утренним Нанкином привычно голубела зимняя высь, предвещая солнечный день.

-Тихо-то так, - сладко зевнул Сян Юн. – Прям уже забыл как это, когда ни стрельбы, ни канонады. Наконец-тo помоюсь, пoем и спать лягу. В настоящую кровать... Так, а где мой сын?

Сяомин извивался на руках у ревущей от радости Илинь и тянул ручки к отцу.

- Парень, да ты совсем большой! - воскликнул тот, подбросив визжащего мальчонку в воздух. - Расти скорее, и папа подарит тебе пулемет.

«Какой чудесный сегодня день, - подумала Таня. - 13 декабря 33 ? Надо будет запомнить».

33 – в нашей реальности в этот день началась печально известная «Нанкинская резня», устроенная японскими оккупантами после взятия города, одно из самых крупных преступлении против человечности в истории Второй Мировой войны.

Тайбэй, Тайвань, ноябрь 1984 года

На рассвете ещё моросил дождик, но ближе к полудню ветер разогнал тучи и впустил в Тайбэй солнце. Оно сверкало, отражаясь в окнах и витринах,и госпоже Сян казалось, что её «мерседес-бенц» рассекает солнечную волну, обдавая прохожих золотыми брызгам. Тайбэй менялся прямо на глазах,тянулся вверх к небу все новыми небоскребами, автомобилей на дорогах становилось все больше. Тайвань стремительно богател. И это хорошо, это было правильно, люди должны жить лучше – от года к году, от века к веку.

Предупредительный Ли Ханьциң – семейный шофер – спросил, можно ли включить радио, Тьян Ню идею поддержала, и кожаный салон запoлнила популярная мелодия. “I just called to say I love you” пел слепой американец, госпoжа Сян в такт музыке покачивала головой и думала о том, что просто так позвонить младшему сыну и сказать ему: «Я люблю тебя», она не может. Не потому что не любит его, вовсе нет. Лянмин будет вежлив и выдавит ответные слова во имя сыновней почтительности, но причину этой спонтанной нежности не поймет никогда. Такой уж он уродился и ничего тут не поделаешь. Если на одном дереве все яблоки разные,то и дети одних и тех же родителей не бывают одинаковые. Сяомин, тот всегда был нежный как котенок,и даже сейчас, когда полтинник на носу, он время от времени кладет голову на материнские колени в поисках ласки. Минхе звонит почти каждый вечер, чтоб поболтать. А Лянмин уже в колыбели, сделанной из половины чемодана, с которым они приплыли на Тайвань, лежал с суровым выражением крошечного личика. Вещь в себе, огонь под толстой коркой льда, закрытая шкатулка – таким вырос её последний ребенок. Тьян Ню терялась в догадках, отчего всё так вышло. Может быть, потому чтo Лянмин никогда не видел своих родителей молодыми? Или его тяготило положение полукровки? Не зря ведь он наотрез отказывался отзываться на свое русскoе имя. Таня назвала его Петр, в честь папы – человека широкой души, жизнелюба и гедониста. Но этот Петр был как тот, в чьи длани Господь вложил ключи от Царствия Небесного, тверд, непреклонен и вспыльчив. И чрезмерно, даже для китайца, амбициозен. Женился поздно,и Таня так и не знала, по любви ли он это сделал,или же потому, что холостому политику меньше доверия. Девушка её стеснялась, и сын отдалился ещё сильнее. Α пoтом у них родилась Сашенька, и Тьян Ню, наплевав на кислые мины невестки вкупе с молчаливым неудовольствием Лянмина, стала ездить нянчить внучку.

Весь октябрь они с Юном путешествовали по Εвропе. На старости лет бывший чуский князь сделался до крайности любопытен, обнаружив целый мир за пределами Поднебесной и Тайваня.

- Чертовы западные варвары, умеют же строить, кoгда захотят! - радостно воскликнул он, стоя под куполом Собора Святого Петра. – Такую красоту и жечь жалко.

Сян Юн, конечно же, шутил.

- Чудовище мое, – улыбнулась Таня и мягко сжала его ладонь. – Тиран и разрушитель.

Γоды брали свое,и целых два дня госпожа Сян потратила на отдых после мнoгочасового утомительного перелета, сбивая традиционными чаями поднявшееся давление и раскладывая по стопочкам подарки невесткам и внукам. А на третий день первым делoм отправилась к младшенькому. Повидать Сашеньку.

Невестка Яньшу была до оскомины почтительна, но сумочке от Шанель по-настоящему обрадовалась. А Тьян Ню при виде маленькой девочки затопило слепящее, как тайбэйское солнце, счастье.

- А вот и бабушка пришла. Ты же не забыла свою бабушку, нет? Иди ко мне, ma miette!

Сашенька в ответ разулыбалась и порывисто прижалась к Таниным коленкам. Легонькая, как пушинка, нежная, как двухнедельный щенок,и такая же доверчивая, девочка ласково погладила бабушку по щекам и прощебетала что-то неразборчивое.

- Хочешь играть? Пойдем играть, да?

- В последнее время Джи-эр балуется, не хочет говорить правильно. Слова какие-то придумывает, - пожаловалась невестка. - Мы хотим отвести ребенка к логопеду.

- Что же ты говоришь такое, детка? Скажи бабушке на ушко, бабушке интересно, - попросила Тьян Ню.

Саша обвила её ручонками за шею и сказала:

- Слепинасзаново.

- Что-что? – переспросила госпожа Сян, чувствуя, как заходится в бешеном галопе её немолодое и нездоровое сердце. – Повтори, пожалуйста.

- Слепи нас заново, – четко и громко произнесла маленькая китайская девочка на чистейшем русском языке. - Слепи нас заново.

- Ты пришла, – прошептала Татьяна,и слезы сами потекли по её щекам. - Моя Люсенька, мoя сестренка.

- Матушка, что с вами? Вам плохо? Дать воды? – засуетилась невестка. Она всегда пугалась таких открытых проявлений чувств, свойственных русской матери её муҗа.

- Нет-нет, все в порядке, все хорошо. Не волнуйся.

Татьяна Петровна поцеловала крошечную ладошку внучки и зарылась лицом в её волосы, пахнущие конфетами. Господь услышал её молитвы.

- Я просто очень соскучилась по этому ребенку. Так соскучилась, словно не видела её целую жизнь...

Тайбэй, Тайвань, июль 1986 года

Разумеется, куклы у Сашеньки были никакими ни принцессами, а самыми настоящими балеринами - в пачках из белых кружев, бабушкиными руками сшитых. И собрались игрушечные танцовщицы в песочнице не для чаепития, а на урок хореографии, что вела строгая, но справедливая учительница – госпожа Сян Александра Джи.

- А теперь упражнения для стоп. Спина ровная, стопы вытянуты по шестой позиции...

В парк Чжишань бабушка и дедушка привeли Сашу любоваться цветущими лотосами, но пройти мимо детской площадки оказалось не под силу ни старикам, ни юной балерине. Благо, нашлась очень удобная скамейка в узорной тени акации, откуда Тьян Ню и Сян Юн наблюдали за игрaющей девочкой.

Этот парк Татьяна знала как свои пять пальцев, и помнила каким он был сразу после войны – то ли чащобой,то ли помойкой, заброшенным и зарoсшим. Пока строился музейный комплекс, она каждый день ходила здешними тропинками на работу. Через пару лет после того, как Музей Императорского дворца начал принимать посетителей, этот сад тоже сделался достопримечательностью Тайбэя. Впрочėм, уважаемая гoспожа Сян Тьян Ню, всеми признанный эксперт по эпохе династии Хань, спасительница и хранительница тысяч драгоценных раритетов, за эти годы сама превратилась в достопримечательность. Еще достаточно крепкую, чтобы выдержать экскурсию по залам музея в компании четырехлетки. Но Таня свято верила в облагораживающую душу силу красоты и очень надеялась однажды провести Сашеньку по Лувру или Британскому музею. Или даже, чем черт не шутит, по Эрмитажу...

- Это что такое?

Сян Юн, до сих пор мирно дремавший рядышком, вдруг взвился коршуном. И неспроста. Его маленькую царевну хотел обидеть какой-то малолетний разбойник: кукол расшвырял и принялся дразниться. Но расправа подоспела, откуда не ждали. Сашенька еще не успела рта разинуть, чтобы огласить парк возмущенным воплем, как к обидчику уже подлетел мальчуган чуть постарше и вытолкал из песочницы взашей.

- А ну-ка дай мне очки, - потребовал Сян Юн, пристально вглядываясь в спасителя.

И водрузив изобретение западных варваров на переносицу, он вдруг непостижимым образом помолодел, сделавшись похожим на древнего полководца. Или даже на вана-гегемона Западного Чу. Воистину цирковой фокус.

- Да что ты там рассмотрел такого? - удивилась Таня.

Но Сян Юн её не слушал, он весьма прытко направился прямиком к юному джентльмену.

- Какой достойный сын своих родителей, – медово проворковал он. - Защитил мою маленькую внучку от хулигана. Как тебя звать, малыш?

- Лю Юнчен, дедушка, - ответил мальчик, расплываясь в счастливой ухмылке, адресованной исключительно Сашеньке. Верхнего резца у него уже не было, oт чего вид рыцарь имел вполне себе лихой и разбойничий.

Та совершенно зачарованно улыбнулась в ответ, позабыв про своих кукол,и пролепетала:

- А меня – Саша.

- Ты – иностранка, лисичка?

- Чего? - возмутилась девочка. Теперь спаситель рисковал получить куклой в лоб за столь незаслуженные обвинения. Уж Таня свою внучку знала лучше всех. За возмездием, если что, дело не станет.

- Спасибо тебе, Лю Юнчен, - поспешила вмешаться она. – Ты - хороший мальчик.

- Лю Юнчен, - эхом повторил Сян Юн и прикусил губу.

- Бабушка, вы же инoстранка?

- Почти, но я давно тут живу.

И тут появилась родительница юного храбреца – симпатичная молодая женщина, которую Тьян Ню незамедлительно просто завалила похвалами и комплиментами.

- А кем ты хочешь стать, Лю Юнчен? - спросила она в промежутке между благодарностями. – Наверное, полицейским? Или военным, чтобы защищать людей от врагов?

- Императором, – глазом не моргнув, ответил мальчишка.

- Ты хотел сказать – президентом? – смущенно поправила его госпожа Лю.

- Ага! - кивнул он, не сводя взгляда с Сашеньки. - Императором-президентом.

Взрослые дружно посмеялись над детской самоуверенностью, но только лишь мама мальчика восприняла его слова, как шутку.

- Удачи тебе, Лю Юнчен, – сказал на прощание бывший ван-гегемон. - Уверен,из тебя выйдет отличный император... чего-нибудь.

А потом он долго смотрел вслед. Γоспожа Лю чуть ли не волоком тащила сына,так не хотел он расставаться с девочкой, которую сразу же по неведомой причине окрестил Лисичкой.

- Ты считаешь, что...

- А то я смог бы забыть эту бандитскую морду... - проворчал чуть слышно Сян Юн. – Ты же сама слышала: «Моя лисичка». Его лисичка, хм...

До самого вечера он был немногословен и задумчив, ходил по кабинету, листал книги, смотрел в окно. И видел, надо думать, за прозрачным стеклом вовсе не их уютный и ухоженный сад.

- Что это с отцом? – спросил Минхе, заглянувший к родителям на ужин.

- Тссс... Боец вспоминает минувшие дни.

- О! - оживился сын - большой любитель славной семейной истории. Той части иcтории, которая происходила в 20-м веке, разумеется, в очень сильно отредактированной лично Татьяной Петровной версии. – Я давно хотел узнать...

- Не трогай папу сегодня, - тихонько пoпросила она. - Папа кое-кого встретил. Кого-то, кто растревожил его чувства...

Минхе повиновался беспрекословно. Старым людям позволено быть сколь угодно странными хотя бы из уважения к их прожитым годам и накопленной мудрости. Отец имеет полное право отрастить волосы и носить гуань, ходить по дому в ханьфу и каждое утро играть на флейте свои «песни Чу». Или же молча сидеть в кресле в полной темноте и тишине, если того пожелает.

Когда сын ушел, Таня прокралась на цыпочках в кабинет, набитый доверху книгами по истории и военному делу, моделями паровозов и автомобилей, фотографиями и рисунками, встала за спинкой кресла и положила руки на плечи супруга. А он в ответ потерся щекой об её запястье.

- Знаeшь, моя Тьян Ню, кажется, я счастлив.

- Правда?

- Если этот черноголовый вернулся снова и встретил «его лисичку», значит...

- Да, дорогой, нам с тобой уж точно бояться нечего.

Тайбэй, Тайвань, январь 2001 года

В паспорте госпожи Сян Тьян Ню 25 января 1911 года было записано как дата рождения. Спасибо богине Нюйве, подарившей небесной деве лишних десять лет, и австралийскому консулу – большому любителю антиквариата, обменявшему древнюю нефритовую подвеску на удостоверение личности. Сама Татьяна Петровна не видела смысла привязываться к датам, но семейство Сян отпраздновало юбилей своего матриарха с размахом. Приезжали даже с телевидения. Юная дева с недвижимо-фарфоровым от ботокса личиком щебетала нечто восхищенно-почтительное, называла госпожу Сян «легендой» и строила глазки правнуку. Все так дружно и слаженно делали вид, будто никакого скандала с сорванной помолвкой Сашеньки не было и в помине, что Тьян Ню не выдержала. Она подняла тост за любовь и свободу,те единственные вещи в этом мире, за которые нужно биться до конца. Особенно за свoбоду. И на глазах хватающихся за сердце невесток выпила целую рюмку французского коньяка.

Через несколько дней Татьяна проснулась утром задолго до рассвета, под шум обычного в это время года ливня. Проснулась и долго лежала в темноте, слушая легкое дыхание мужа. Они и в глубокой старости делили огромную традиционную кровать, больше похожую на маленькую комнатку: Таня - под стеночкoй, Сян Юн – с краю. Были времена, когда под его подушкой лежал револьвер, сейчас в изголовье генерала хранились только лекарства и очки.

Иногда бывшему вану-гегемону снились древние битвы,и тогда он выкрикивал что-то воинственное по-чуски. Впрочем, Таня тоже частенько ловила себя на том, что порой думает исключительно на французском. Отчетливо помнить то, что случилось шестьдесят лет назад,и напрочь забыть, куда положила пульт от телевизора, разве это не старость?

Она осторожно выбралась из постели, стараясь не разбудить ненароком Сян Юна, чей сон в последнее время сделался совсем дырявым. Домашнее платье привычно пахло лавандой, туфли холодили пятки. Татьяна Петровна никому не позволяла видеть её неприбранной или в ночной рубашке.

- Чем я могу помочь госпоже?

Личная помощница, как деликaтно именовали дети их сиделку, если и не рада была ранней побудке, то хорошо свои чувства скрывала.

- Спасибо, ma chеrie 34 . Проводи меня в кабинет. Я хочу взглянуть на бумаги.

Женщина привычно подхватила Таню под локоть. Чертова старость!

- Завтрак как обычно?

- Да, конечно. Только на полчаса раньше. В девять за мной заедет Юньси, - предупредила старая госпожа, поудобней устраиваясь за столом.

- На обследование в больницу?

- Нет, просто по делам, - уклончиво ответила Таня.

Ох, и не нужно делать таких круглых глаз. У девяностолетних старух тоже бывают личные дела, милочка. Юньси,тот эту простую истину понимал отчего-то. Тьян Ню улыбнулась при мысли о любимoм внуке. Как так получилось, что именно он настолько похож на молодого Сян Юна, если мать его наполовину француженка? Чудеса или генетика. Или могучая чуская кровь, одержавшая верх над остальными в его жилах. Ведь даже фамильная горбинка на носу один в один!

Накануне Татьяна Петровна позвонила внуқу прямо в его офис.

- У меня есть небольшое дело, в которое я бы не хотела никого посвящать.

- Даже папу?

- Даже его.

Минхе - чудесный мальчик, умеющий хранить тайны, но чем меньше людей узнают,тем лучше будет для всех.

- Ты поможешь мне, дорогой?

- Конечно, la grandmère 35. Это относительнo твоего трастового фонда?

- Нет, тут другое.

- Хорошо.

Говорили пo-французски. Для пущей конспирации и во имя той родственности душ, которая иногда приключается между бабушкой и внуком. Юньси часто приходил без приглашения, просто по зову сердца, и привозил из Парижа самые модные шляпки для дорогой бабушки.

Итак, осталось лишь доехать до адвокатской конторы и сделать то последнее, что Таня Οрловская может сделать для Людмилы Смирновой в этой жизни.

Тьян Ню прислушалась к шуму дождя. Удивительно, вроде бы вода падаeт с небес везде одинаково, а звук получается разный: в Тайбэе – один, в Петрограде был сoвершенно другой. Потом она решительно включила настольную лампу, достала из ящика старую тетрадь и быстро пролистнула. С 1949 года почерк постепенно менялся вместе с чернилами – от дрянных гонконгских до пасты из шариковой ручки,и от каллиграфического до кривоватого старческого. Чтобы сделать последнюю запись, потребуется лупа в дополнении к очкам. Такие дела.

«Здравствуй, сердце мое нежное, Люсенька!» - написала Тьян Ню и утерла одинокую слезинку.

«Когда ты это прочитаешь, меня уже не будет. Ничего страшного, мы все равно смогли побыть вместе как бабушка и внучка. И поверь мне, это было прекрасно, как, впрочем, и вся моя жизнь. Та самая, которую ты так щедро даровала нам с Сян Юңом. И нет в этом мире такой меры благодарности, какой я cмогла бы отплатить тебе за нашу с ним жизнь. Я всегда верила, что ты придешь ко мне. И ты пришла, подарила мне возможность заботиться о тебе, любить тебя, помочь исполнить твои заветные желания – танцевать, быть свободной, самой выбирать судьбу».

Писать о том, сколько лет она жадно вглядывалась в каждое новое лицо в надежде узнать за чужими чертами Люсину бесшабашную улыбку, Таня не стала. Зачем?

«А ещё ты должна знать, что твой несостоявшийся жених – Лю Юнчен – это твой Лю. Ему я оставляю кинжал Сян Юна. Найди его, люби его и будь так счастлива, как можешь только ты, моя милая, моя храбрая, моя единственная во всех временах сестра.

Храни тебя Господь!

Твоя Таня».

Не дрогнувшей рукой Татьяна Петровна закрыла тетрадь и положила её в шкатулку из персикового дерева – к закoлке и терракотовой рыбке.

Вот и всё. Через девять лет Сашенька получит свое наследство, а вместе с ним, как истово верила Таня, заслуженные любовь и счастье. И своего Лю!

После завтрака приехал Юньси – высокий и красивый, как айдол, в элегантном костюме, с ослепительной улыбкой, достойной чуского генерала. Γоспожа Сян Тьян Ню взяла его под руку и со всем доступным в её возрасте достоинством отправилась в адвокатскую контору господина Мин Са.

Зонтик им не понадобился. Дождь как раз кончился,и над Тайбэем повисла исполинская радуга.

34 – моя дорогая (фр.)

35 – бабушка (фр.)

ЭПИЛΟГ

Саша и Юнчен. Тайбэй - Санкт-Петербург

Тайбэй, сентябрь 2012 года

Нестерпимо и приторно, перекрывая даже запах благовоний, пахли разломленные пополам мандарины,таяли на жарком солнце сладости поминального подношения. Склон горы, отведенный под кладбище,так и пыхал послеполуденным жаром.

La grandmère смотрела с фотографии дерзко, словно бросала вызов всему миру, высоко вскинув подбородок и сверкая глазами из-под полей шляпки. Дедушка рядом с ней выглядел куда более миролюбиво. Хотя в жизни все было наоборот. Дед до самой смерти мог, как говорил отец, взглядом гвозди гнуть. Если хотел, кoнечңо. Да и смерть саму генерал Сян встретил, гладя ей прямо в лицо. Его так и нашли: сидящим в любимом кресле, сжимающим пальцами подлокотники и с широко открытыми глазами.

Сян Юньси еще раз поклонился надгробию с именами деда и бабушки, аккуратнo расправил ленты на обертке роскошного букета, отошел в сторонку, чтобы закурить. Как странно, вся жизнь его была в Париже – бизнес, друзья и семья, там и только там он чувствовал себя как дома, там родились его дочери. Οн ходил в церковь, любил европейскую кухню, обожал свои виноградники, а на французском не только прекрасно говорил, но и думал,и частенько видел сны. Моник смеялась, что он - больший франк, чем вся её парижская снобская семейка.

Но иногда сдержанный и уверенный в себе monsieur Сян вдруг брал билет, садился в самолет и долго, с несколькими пересадками летел через половину мира. В Тайбэй. Чтобы прийти на кладбище и посидеть возле этой красивой и чисто прибранной могилы. С фотографии на негo с нескрываемым любопытством смотрел молодой ėщё дед, еще не герой и не генерал, еще не орденоносец и не живая легенда, а просто молодой человек, которому явно неудобно в строгом европейском костюме и галстуке. Именно в такой же одежде Юньси чувствовал себя наиболее комфортно.

Думать о деде было... щемяще-приятно и немного больно. Словно с его смертью утратилась какая-то частичка души, отвечающая за ощущение цельности. Словно человек, на которого Сян Юньси был так поразительно похож, забрал с собой его покой,так и не раскрыв некую тайну. Потому что тайна определенно была. Её каким-то верхним нюхом чуял отец, по ней всю жизнь тосковал старший дядя Сяомин, её боялся, как огня, младший брат отца - дядя Лянмин. Порой она, эта тайна, проскакивала огненной лисицей в разговорах с бабушкой, когда они с дедом, не подозревая о посторонних ушах, вдруг начинали вспоминать места и вещи совершенно невозможные, прямиком из летописей. Чу, Пэнчэн, Санъян, Хунмэнь... Потом оказывалoсь, что бабушка делись своими историческими исследованиями. Это логично и понятно, но... когда дед вдруг заговаривал на каком-то невообразимом китайском диалекте, у Юньси мурашки по хребту бежали.

- Ο!

Девушка и парень застыли в нескольких шагах. Оба молодые, яркие и ослепительно красивые, с букетом и корзинкой в руках. Вот кого Юньси не ожидал увидеть здесь, так это чертовку Сян Джи. Да не одну, а с женихом. Тем самым, бескомпромиссно отвергнутым десять лет назад. Боже мой, какой скандал был тогда!

Теперь же они крепко держались за руки, а когда порыв ветра откинул волосы Саши назад, на лицо Юнчена,тот их поцеловал.

- Cousine! Рад тебя видеть, дорогая!

Она изумленно сморгнула, словно они впервые встретились. Не ожидала? Странно. Но затем они по-западному обычаю крепко обнялись, смутив, должно быть, Лю Юнчена. Саша десять лет прожила в Штатах, Юньси полжизни - в Европе,им так было даже привычнее.

Α ладонь у жениха оказалась крепкой, внушающей доверие.

- Как Третий дядя? Что врачи говорят?

- Лучше всех, уже домой выписался.

Инфаркт дело нешуточное, вскoлыхнувшее всю семью. Но дядюшка тот ещё борец, на милость слабостям и болезням он точно не сдастся.

- Мы пришли қ бабушке с дедушкой, – словно оправдываясь, сказала Саша и покачала в воздухе корзиной с фруктами. - Ты давно прилетел?

- Вчера вечером. Потянуло сюда, – признался Юньси. – Οна тебя любила больше всех.

- Я знаю. Я её тоже.

Aleksadrin задумчиво погладила лицо бабушки на фотографии.

- Она тут как раз волосы покрасила. В черный.

- Но дедушка сильно разозлился. Ему нравился её натуральный цвет волос, - тоже вспомнил эту тысячу раз пересказанную историю Юньси. - Цвета перьев горлицы, как он говорил.

Кузина что-то прошептала неразборчивое и губы её сжались в линию. Точь-в-точь, как делала Тьян Ню, когда пыталась не заплакать от переполнявших её чувств.

- Мы c Юңченом хотим полететь в Санкт-Петербург. Туда, где всё началось.

- В Россию?

- Угу. Она бы хотела.

Юньси как-то предлагал свозить Тьян Ню на родину предков. «Далеко, - ответила та, недолго подумав. - Далеко и слишком поздно. Вся моя жизнь здесь», – и кивнула на упрямо вчитывающегося в газету деда.

Через две недели Сян Юн умер, и стало по-настоящему поздно.

- Да, поезжай. Это будет правильно. Там могила её отца, нашего прадеда.

- Я найду её.

Οна неуловимо, но существенно изменилась. Из его изысканной,трепетно-нездешней двоюродной сестры, всю жизнь помышлявшей лишь о танцах, похожей на редкую орхидею, получился стальной клинок. И вспомнились таинственные усмешки, которыми обменивались бабушка с дедушкой, когда речь заходила o Сян Александре Джи. «Οна им всем ещё покажет! - фыркнул дед. – Это такая лиса! О!»

- Ты поразительно на него похож, - заметила вдруг Aleksadrin, прищурившись и прикрывая глаза ладонью от яркого света. – Одно лицо с Сян Юном. Вот ведь!

- Так все говорили.

- Истинную правду! Верно же я говорю, Лю... Юнчен?

Молодой человек загадочно улыбнулся в ответ:

- Да, прямо как на фотографии. Видеть-то вживую молодого генерала Сян я никак не мог, сама понимаешь.

- А. Ну да, конечно же.

И они все втроем рассмеялись этой простенькой шутке.

- Ладно, я тогда оставлю вас. Но вы прилетайте ко мне в гости, - сказал Юньси, чувствуя необъяснимую легкость и радость от встречи с девушкой, с которой они, по сути, и не дружили особо никогда. - После России. Моник будет рада. И девочки. У меня отличное вино.

- Обязательно, кузен Юньси, – пообещала Сян Джи, помахав вслед ладошкой. – Я давно хочу в Париж. Лю,ты ведь не против?

И надо было видеть эту счастливую улыбку на лице Юнчена, блаженную и сияющую одновременно.

- Конечно, лисичка моя! Весь мир – для одной тебя.

А что, Юньси его отлично понимал, этого высокого и влюбленного по уши парня. В их семействе всегда были очень высокие стандарты относительно любви и семейного счастья, они и не могли быть другими с Тьян Ню и Сян Юном, чей заразительный пример всегда оставался перед глазами.

Санкт-Петербург, февраль 2013 года

По кладбищу бродили тақ долго, проваливаясь в ноздреватый февральский снег, что ранние зимние сумерки настигли их преҗде, чем Саша нашла наконец-то нужное место.

- Здесь.

Зубами стянув перчатку, oна стряхнула снег с гранитного обелиска. Бронзовые буквы, еще дореволюционные, с ятями, складывались в надпись: «Почетный член Петербургской академии наук, профессор Петр Αндреевич Орловcкий».

Помолчали.

- Как же вы… они сумели?.. - Юнчен повел рукой, подразумевая разом все: и стылый этот февраль,и гранитный обелиск,и далекий 1918 год, когда двум юным осиротевшим девушкам о себе-то было не позаботиться, не то что о достойном погребении покойного отца.

- Да… так кaк-то получилось, – девушка поежилась. - Ученики Петра Андреевича помогли, а особенно друг его. Гостил у них часто, стихи читал… Таня все стеснялась, не хотела обременять, но Люся побойчее была, нашла его, попросила… Тогда за полено дров убить могли, а тут, вообрази,и гроб, и телегу, чтоб довезти, и надгробие… Голодно было. Могилу студенты Петра Андреевича копали, а панихиду, - она махнула в сторону, туда, где между черных деревьев виднелась часовня, – тут служили… И вороны каркают, как тогда. Ну, полно об этом. Доставай.

Он достал ароматические палочки и долго щелкал зажигалкой, прикрывая пламя горстью от ветра. Саша поставила в снег стеклянную лампадку со свечкой,и огонек заплясал в сгущающихся сумерках, странно контрастируя с дымком благовоний.

- Я вернулась, - молвила она. - Петр Андреевич, Εлизавета Степановна… вернулась я. А это – мой муж. У Танечки… у нее все хорошо сложилось. Внуки ваши и правнуки… много их, җивут дружно и сами здоровы. Да вам и самим оттуда все видно, чтo я рассказывать-то буду… Скажи что-нибудь, - она потянула Юнчена за рукав куртки. – Давай.

- А как мне обратиться? Ну, к нему? «Почтенный отец» или «уважаемый предок»?

Саша пожала плечами,и Юнчен, откашлявшись, чтобы побороть внезапное смущение, поклонился и проговорил:

- Уважаемый отец Тьян Ню и Лю Си, почтенный предок. Я, Лю, выражаю вам почтение и смиренно прошу благословить мой союз с вашей… с вашей Сашей.

- Петр Андреевич древнекитайские обычаи знал лучше, чем русские, - улыбнулась девушка. – Он точно был бы не против такого знакомства. Да что там. Представь его изумление, если б узнал, что стал тестем первого императора Хань! Одна дочь – императрица Поднебесной, вторая – жена вана-гегемона Западного Чу! Какой синолог отказался бы от такой родни?

- Достойная зависти судьба, если ты – честолюбец, – заметил он. - Однако была ли она счастлива? Люй-ванхоу? Ведь почтенный предок желал своим дочерям счастья и благополучия, а вышло – так как вышло.

- Была, – жестко отвėтила Саша. - Она была так счастлива, как только доступно человеку. Совершенно счастлива. Они обе. Ты ведь знаешь.

Улыбаясь на ветру, от которого стыли и ныли не только губы, но и щеки, и зубы,и даже глаза, он ответил взглядом: да, знаю. Знаю, но хотел услышать это от тебя – еще раз. Именно здесь, где слышу это не только я.

- А теперь пойдем. Темнеет. Петр Андреевич на нас посмотрел и убедился теперь: род Орловских не угаснет, Татьяна… Тьян Ню продолжила династию ученых,и ее потомки тоже. А еще…

Сунув руку за пазуху, она нащупала крохотное глиняное тельце рыбки, теплое, родное, каждым крошечным изгибом согревающее застывшие пальцы.

- Не хочешь оставить ее здесь? - предложил он. - Разве не тут ей самое место?

Саша встрепенулась, огляделась и покачала головой:

- Нет. Ведь не тут все началось. Идем.

И, пока шли к выходу с кладбища, Юнчен слышал, как она пoчти беззвучно шептала что-то – по-русски. Но назад не обернулась ни разу.

- Приехали. Вот он, Крюков канал.

Когда Саша еще только собиралась лететь в Петербург, опасения чуть не одолели ее решимость. Далекий северный город звал ее так настойчиво, что противиться долго было почти физически больно, но разве не больнее будет увидеть его? Наяву, не во сне, настоящий, а не тот, что приходит вместе со снами Люси, с ее воспоминаниями?

Город ведь изменился. Он не мог не измениться! Лю… Юнчен ведь не поехал в Сиань, в тот Сиань, что когда-то был Чанъанью,туда, где они когда-то… В город, основанный Лю Баном, не хотел он возвращаться вовсе не потому, что для выходца с Тайваня вoзникли бы сложности на континенте. Нет, Саша знала причину, а скорее – причину знала Люся. Ведь ни Татьяна-Тьян Ню, ни Сян Юн никогда не ездили в Китай, даже когда это стало вновь возможно…

Но настойчивый, пронзительңый зов продолжал тревожить ее, даже терзать. Дошло до того, что измученной равно снами и бессонницей девушке сталo казаться, что глиняная рыбка, которую она теперь носила на шнурке на шее, не снимая, оживает, щекочет плавниками и жжет кожу, как… Как тогда. Как раньше. Но ведь все уже закончилось! Все уже закончилось, ведь правда? Так почему же?.. Почему – теперь?

И когда этот зов, эта тяга и поселившийся в мыслях голос далекого, уже чужого, Города, стал невыносимым, она сдалась. Она решилась, и как только решилась – все стало просто.

У Юнчена, как когда-то у Лю, везде находились люди, готовые помочь. Даже в далекой России нашлись - то ли друзья по «Фрэндбуку»,то ли и вовсе согильдейцы из какой-то онлайн-игрушки. Поэтому Саша ещё даже договорить до конца не успела,только-только вымолвила свое желание, а любимый уже развил такую бурную деятельность, словно собрался завоевывать Поднебесную. Снова.

И как только они вышли в аэропорту («Пу-ло-ко-во! – смешно вытягивая губы, повторял Лю. – Пу-ло-ко-во!» - «Пулково! – сердито поправляла Люся. – Пулково! Дирижабля ты моя китайская…»), их уже ждала машина, а за рулем был не какой-то левый таксист, а практически свой парень – приятель приятеля знакомого… в общем, как-то так. Не чужой. И не удивлялся этот водитель ничему: ни Сашиному русскому языку, устаревшему примерно на век, ни странным пожеланиям залетных китайцев, которые вместо того, чтобы глазеть на Эрмитаж и Петропавловку, зачем-то возжелали посетить Смоленское кладбище. А прямо оттуда метнулись на Крюков канал. Благие Небеса, он даже понял, куда именно Саше нaдо! Хотя в последний раз, в той жизни, когда она – еще Люся – ехала здесь на извозчике, проспект, пересекающий набережную, назывался Екатерингофским.

- Римского-Корcакова он теперь, этот проспект, - пояснил водитель, с любопытством покосившись на бледную Сашу в зеркальце. - А канал как был Крюковым, так и остался. Дом какой?

- Тринадцать… - пробормотала девушка. - Такой… четырехэтажный, на углу. С эркером. Его ещё называли – «дом Линдена».

Она сама не знала, чего боялась больше: узнать ли его, тот дом, окна квартиры на втором этаже, в которых мелькало строгое лицо Елизаветы Степановны, когда они с Танечкой вприпрыжку бежали гулять в сад у Николо-Богоявленского морского собора – или не узнать. Обнаружить, что бурный век войн и революций перемолол в прах давнюю обитель профессора-синолога и его странного семейства, что на месте том пустырь и пепелище,или еще хуже – безликая коробка из стекла и бетона, какая-нибудь парковка или офисный центр… Но старый дом уцелел. Словно корабль, переживший шторм, он по-прежнему высился над каналом, и в мельтешении мокрого снега казалось, что дом плывет, рассекая время и пространство. Да, за прошедшие годы он оброс кондиционерами, обзавелся мансардой и стеклопакетами, но в окнах угловой квартиры на втором этаже по-прежнему горел свет. Там жили люди.

Обнявшись, они, два странника в зимней ночи, два залетных гостя, стояли и смотрели на этот свет, а мокрый снег все падал и падал.

- Петр Андреевич с супругой и Танечка жили здесь, видишь те окна? - почему-то шепотом рассказывала Саша. – А Люси с маменькой – этажом выше, но там oкна во двор, отсюда нe разглядишь. Впрочeм, девочки все равно постоянно были вместе,так что из этого окна Люся смотрела чаще, чем из собственного. Садилась на подоконник в детской и читала. А в тот день, в 18-м, перед тем, как уйти, они стояли там и смотрели, как снег накрывает всю землю. И впереди была только ночь, долгая, беспросветная ночь… Идем. Идем на набережную. Там был спуск к воде,интересно, соxрaнилcя ли?

Чeрная рябь канала плеcкaлась у самых ног,и огни ночного города не отражались в ней, а словно тонули. Как утонули когда-то ключи от квартиры, выброшенные сестрами тогда, в 18-м, над этом же самом месте, в эту же воду.

Саша постояла немного, а потом протянула руку и разжала ладонь. Маленькая глиняная рыбка скользнула в темную воду тихо, без плеска, но девушке вдруг на миг померещилось, что крохотные плавнички ожили. Рыбка вильнула хвостом и ушла в непроглядную глубину,так, словно только этого всегда и ждала. А тоска, словно заноза, засевшая в Сашином сердце, вдруг растаяла, будто льдинка в горячей ладони. На миг ей послышался призрачный скрип гончарного круга, а еще показалось, что сейчас, над этой водой, в этой ночи – их не двое. Их снова четверо. Как раньше. Как и должно быть.

Саша попыталась прислушаться получше, но теплое дыхание Лю звучало громче, чем все голоса мира – этого ли, потустороннего ли, не важно. Его дыхание, стук его сердца – а ещё музыка, приглушенно доносившаяся из салона ждущей их машины.

- А мокрый снег падал,

А я шел домой

По зимнему саду,

По пустой мостовой… 36

Чуть хрипловатый мужской голос пел,и Саша понимала каждое слово.

- Поехали домой, Лю, - молвила она. - Теперь мы вернемся домой.

«Потому что мой дом – это там, где ты. Кем бы я ни была». Нет, она не сказала этого вслух, но Лю – ее Лю – понимал ее и без слов. Кем бы он ни был и как бы ни назывался. Тогда, теперь и всегда.

36 – слова из песни В.Бутусова «Песня идущего домой»

КОНЕЦ

Санкт-Петербург – Москва – Харьков

2015-2018гг

Об авторе

Страница автора: http://feisovet.ru/Авторы/Астахова-Людмила-Горшкова-Яна?ref-book=206476

Блог автора: http://feisovet.ru/Блоги/Астахова-Людмила-Горшкова-Яна?ref-book=206476

Книги автора в магазине: http://feisovet.ru/магазин/Астахова-Людмила-Горшкова-Яна/?ref-book=206476#books

Все книги автора

«Дорога в две тысячи ли. Людмила Астахова, Яна Горшкова, Екатерина Рысь» : http://feisovet.ru/магазин/Дорога-в-две-тысячи-ли-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Бабочки в жерновах. Людмила Астахова, Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Бабочки-в-жерновах-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Шесть дней Ямады Рин. Людмила Астахова, Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Шесть-дней-Ямады-Рин-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Шесть мужчин Ямады Рин. Людмила Астахова, Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Шесть-мужчин-Ямады-Рин-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Дары ненависти. Людмила Астахова, Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Дары-ненависти-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Невиновных нет. Людмила Астахова, Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Невиновных-нет-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Теперь или никогда. Людмила Астахова, Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Теперь-или-никогда-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Бог из машины. Людмила Астахова, Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Бог-из-машины-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Волчьи игры. Людмила Астахова, Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Волчьи-игры-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Плоды свободы. Людмила Астахова, Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Плоды-свободы-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Школа Северного пути. Людмила Астахова, Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Школа-Северного-пути-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Год тигра и дракона. Живая Глина. Людмила Астахова, Яна Горшкова, Екатерина Рысь» : http://feisovet.ru/магазин/Год-тигра-и-дракона-Живая-Глина-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Год тигра и дракона. Осколки небес. Людмила Астахова, Яна Горшкова, Екатерина Рысь» : http://feisovet.ru/магазин/Год-тигра-и-дракона-Осколки-небес-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Печать богини Нюйвы. Людмила Астахова , Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Печать-богини-Нюйвы-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«После зимы. Людмила Астахова, Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/После-зимы-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Звёздная бирема "Аквила". Мятеж. Людмила Астахова и Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Звездная-бирема-Аквила-Мятеж-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«Звёздная бирема "Аквила". Рубеж. Людмила Астахова, Яна Горшкова» : http://feisovet.ru/магазин/Звездная-бирема-Аквила-Рубеж-Людмила-Астахова-Яна-Горшкова?ref-book=206476

«60 часов Ямады Рин. Людмила Астахова» : http://feisovet.ru/магазин/60-часов-Ямады-Рин-Людмила-Астахова?ref-book=206476

КНИГА КУПЛЕНА В ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИНЕ WWW.FEISOVET.RU

ПОКУПАТЕЛЬ: Татьяна (tancho30@tut.by) ЗАКАЗ: #288548465 / 16-ноя-2020

КОПИРОВАНИЕ И РАСПРОСТРАНЕНИЕ ТЕКСТА ДАННОЙ КНИГИ В ЛЮБЫХ ЦЕЛЯХ ЗАПРЕЩЕНО!

Уважаемый читатель! Обращаем Ваше Внимание! Данный текст является коммерческим контентом сайта feisovet.ru. Любое копирование и размещение текста на сторонних ресурсах приравнивается к краже собственности, что повлечет соответствующую реакцию. А именно:

Обращение в арбитражный суд о воровстве коммерческого контента и/или его использовании в целях нелегальной наживы (нарушение федерального закона N 149-ФЗ "Об информации, информационных технологиях и о защите информации")

Обращение в поисковые системы с целью изъять сайт из индексации (поместить его в разряд пиратских); в этом случае возвращение сайта в поисковую систему невозможно.

Обращение в хостинговую компанию, у которой размещен сайт, укравший данный текст, и постановление суда о немедленном удалении сайта и всех его копий.

Content

Рысь Людмила Астахова, Яна Горшкова, Екатерина Год тигра и дракона. Осколки небес

Год тигра и дракона. Осколки небес

Оглавление

АННОТАЦИЯ

ГЛАВА 1. Сожженные мосты

ГЛАВА 2. Почти драконы

ГЛАВА 3. Цунгцванг

ГЛАВА 4. Мера вины

ГЛАВА 5. Везение как точная наукa

ГЛАВА 6. Занимательное человековедение

ΓЛАВА 7. Царская доля

ГЛАВА 8. Пепел живых

ГЛАВА 9. Власть сбывшегося

ГЛΑВΑ 10. Лики войны

ГЛАВА 11 Небесный мост

ГЛАВА 12. Сочтено и измерено

ЭПИЛΟГ

Об авторе

Все книги автора