Ольга Горышина

Настя как ненастье

Часть 1. "Попугай в мышеловке".

1 Глухая тетеря

Иннокентий не любил в жизни много чего, но ненавидел, пожалуй, всего две вещи: когда его называли Кеша и когда вынуждали приходить в офис в воскресенье. Однако сегодня он ненавидел еще и себя, потому что притащился на работу по собственной дурости. Забыл вчера на рабочем столе отцовский перстень, который считал своим талисманом. Даже садиться за руль без него не решался. Особенно за руль, поэтому приехал на такси.

Одиннадцать утра, все загородные планы полетели к черту. Теперь вечером, вместо секса, он получит хорошую промывку мозгов. Последнее время он получает ее регулярно. В нагрузку к постели, так сказать. Может, вообще не возвращаться сегодня к Монике? Кинуть эсэмэску: мол, дела нарисовались.

Иннокентий толкнул конторскую дверь и замер. Даже обмер. И было от чего!

Перед ним стояла голая баба. Не совсем, конечно, голая — в трусах, но факт оставался фактом: еще минуту назад она точно была голой, точно в его офисе, и точно он ее не знал.

Баба щелкнула застежкой лифчика и опустила руки на бедра, чтобы поправить бикини в самом укромном месте. Иннокентий убрал руку с ручки двери, которую успел затормозить, и провёл ладонью по вспотевшему лбу — чертов мужской организм!

У бабы в ушах наушники, вот и не услышит дура, как открылась дверь. Странно, что задом не крутит в такт музыке… Счастье, что не крутит, напомнил тут же мозг!

Иннокентий нервно сглотнул и хотел уже откашляться, чтобы привлечь к себе внимание глухой особы, но кашель застрял в горле: особа потянулась за футболкой, будто нарочно демонстрируя упругие ягодицы. Теперь чесалась еще и ладонь. Нет, хотелось не ущипнуть красотку за подтянутый зад, а дать хорошего шлепка… Нет, не ей… Она-то ни в чем не виновата. Хороший пинок под зад следует дать тому, кто использует офис не по назначению. Пусть и в воскресенье!

Взгляд намертво приклеился к черным бикини, и Иннокентий лишь боковым зрением сумел зацепить диван: футболка и джинсы на нем валялись женские. И это открытие озадачило его еще больше — о подобных наклонностях сотрудниц шеф до этой минуты даже не подозревал. Вот как удачно зашел! Но, но… Никакой дискриминации по половому признаку. Выгонит строго за нарушение трудового законодательства.

Мысль о грядущем увольнении немного отрезвила закипевший мозг, и Иннокентий наконец нашёл в себе силы перешагнуть порог собственной конторы. Однако дверь закрыть не успел. Незнакомка вдруг заговорила. Не с ним, конечно. В телефон! Слишком мелодичный голосок… Девчоночий. Лет-то ей сколько? Может, это вообще статья…

— Да никого ты не напрягаешь, ну честно… Никаких планов. Без дела дома валяюсь…

Вот врёт, дрянь! По заду и не определишь, краснеет или нет. А у самого Иннокентия аж пальцы затекли столько времени придерживать дверь.

— Да и вообще я давно мечтала заглянуть в твою норку…

Иннокентий хмыкнул, вдруг слишком явственно, для воскресного-то утра, когда думать следует только о возвышенном, представив себе девицу головой между ног у очередной подружки. И отпустил дверь, которая щелкнула довольно громко. Для того, кто не заткнул пластиком уши! Красотка ж как ничего не слышала, так и продолжала не слышать! Нет, пора кончать этот Содом и Гоморру. Пусть маленькая сучка болтает о своих потрахушках на улице.

— Шикарный план, шеф! В двенадцать нуль-нуль все будет готово!

О-па… Шеф. Мужской род в женских отношениях всё же присутствует, что ли? Или… Иннокентий тряхнул головой: дурак, полный дурак… Семён Семёныч… Это ж цитата, а ты, парниша, у нас в каком-то роде актёр музыки и какой-то там мотографии… «Иннокентий — это который Смоктуновский или который сынок Горелова?» Так высмеивали его всё студенчество партнеры отца по бизнесу. И до сих пор, нет-нет, а припомнят старую добрую шутку…

Иннокентий снова открыл дверь и на этот раз шарахнул ей со всей дури, чтобы девица услышала даже в наушниках. И глухая тетеря действительно обернулась. Иннокентий аж выдохнул в голос: фу, не школьница, хотя из студенчества явно еще не вышла. Однако ж на лице ни капли удивления при виде незнакомого мужчины, не говоря уже про старомодное смущение. Хорошо еще выдернула из ушей белые беруши. Странно, что не розовые!

— Вам что-то нужно? — поинтересовалась девица предельно вежливым тоном. — Офис закрыт. Здесь никого нет.

Иннокентий хотел сперва наорать, но вежливый тон остудил его пыл. Настолько, что он решил даже немного подыграть девушке.

— А вы тут зачем тогда?

— Я здесь не работаю, — ответила она все так же нежно. — Так что ничем не смогу вам помочь.

Она стояла перед ним по-прежнему в трусах, но уже в короткой футболке, спокойная, как слон. Иннокентий опустил взгляд к пупку и почему-то облегченно вздохнул — пирсинга нет, хоть у кого-то нет пирсинга! Он вечно спотыкался языком о фигульку Моники…

Наконец голая девица все же сообразила, что в сложившейся ситуации следует поскорее прыгнуть в джинсы. Иннокентий убеждал себя, что честно старается отвести взгляд от тонких рук, заправляющих в шлевки белый ремень. Почему только не розовый, вновь подумалось ему.

— Тась, это кто?

Из приемной выполз парень. Высокий, светловолосый, если судить по чубу, вылезшему из-под банданы. Голый по пояс, но все же в джинсах. Пусть и измазанных краской.

— Понятия не имею, — пожала плечами девица.

Совсем молоденькая. Первый курс? Или это всего лишь эффект чистого от косметики лица и конского хвоста?

— Вы кто и что вам здесь нужно? — не нагло, но все ж грубовато бросил парень.

И тут Иннокентий взорвался.

— Это я должен спросить у вас! — взревел он чуть ли не басом. — Это мой офис. И я не знаю, какая сволочь вас сюда пустила. Хотя и знаю, зачем лично вы сюда пришли…

Он вновь покосился на диван. Есть еще одна девочка? У них тут секс втроем был?

— Я — Слава. А это Настя. Мы по заказу Александра Николаевича вам офис расписываем. В нерабочее время, как и просили.

Точно! Иннокентий чуть по лбу себя не хлопнул. Еще думал вчера, чего так краской воняет… Решил, от соседей. А это у них, в кухне… Странная идея, конечно, но дядя здесь такой же хозяин, как и он, даже больше.

— Простите ради Бога. Запамятовал. Бывает.

Иннокентий улыбнулся. Слава тоже. Настя уже завязывала шнурки цветастых кроссовок, и он видел лишь болтающийся туда-сюда рыжеватый хвост. Крашеная, точно…

— Я сейчас уйду. Не буду вам мешать.

Слава что-то буркнул — наверное, предложил заглянуть в кухню, но Иннокентий уже направился в свой кабинет и потому ничего не ответил. Не то, чтобы ему было совсем не интересно, что эта парочка намазала на стенах, но он посчитал лишним смущать художников перед недописанной картиной. Или дописанной? Куда девчонка собралась? Или она ничего не рисовала, а развлекала парня? А для чего тогда сменная одежка? Да к черту их обоих! Главное, что это не его сотрудники кувыркались на диване.

Перстень лежал на месте, то есть валялся на столе у самого края. Иннокентий то крутил его, то снимал-надевал, то катал по столу, когда нервничал или просто думал. Сейчас он уже не нервничал и решил, что сядет в кафе с чашечкой кофе, один, или пойдет… Да хоть в Русский музей на выставку. А машину вечером по тихому заберет. Моника ничего не узнает.

2 Не все бабы дуры

Иннокентий нашел Настю готовой к выходу. Диван чист. Одежду, по видимому, рыжая запихнула в рюкзак, который болтался за плечами. С лица школьница, ни дать, ни взять! А об остальном лучше забыть. Но, черт, какие ресницы: длиннющие и пышные без всякой там туши. Точно крашеная девка. Рыжие ж все бледные, а эта цветет и пахнет без обязательной тонны макияжа.

Парень — Иннокентий не смог вспомнить имя — уходить не собирался. Стоял у секретарского стола все так же голым по пояс. В офисе не жарко — видимо, забыл дома сменку. Махнул оттуда подружке рукой и все, а та в свою очередь бросила короткое «пока». Ни объятий, ни поцелуев, а молодежь нынче не стесняется посторонних. Видимо, эти двое всё же не любовники. И Иннокентий почувствовал, как от этой мысли потеплело не только в груди, но и чуть ниже ремня.

Вот же черт! Пришлось малость замешкаться, чтобы незаметно выдохнуть. Настя тем временем сама открыла дверь и теперь смотрела на него вопросительно: типа, идешь, чувак, или так и будешь пялиться на мою грудь? Да была б у тебя грудь, как задница, было бы о чем говорить, а так… Ну хоть бы моргнула, что ли? Взгляд кобры! Где стеснение? Не в моде нынче у школьниц?

Иннокентий перехватил дверь и обернулся к парню уточнить, знает ли тот, как закрывать входную дверь. Конечно же, Александр Николаевич все ему показал. Тогда Иннокентий тоже бросил парню короткое «пока» и тут же пожалел, что потратил на него целую минуту. Насте же куда-то там надо к полудню. Вот она, точно спринтер, и рванула от него, миновала лифт и побежала вниз по лестнице. Да так резво, что пришлось поднапрячься, чтобы догнать беглянку.

— Я знаю, что ты спешишь. Давай подвезу? — спросил Иннокентий и встал, как вкопанный: дурак, он же без машины! И жутко обрадовался, когда девушка отказалась:

— Мне пешком быстрее.

Вот и отлично! Ему с ней не по пути — ему в кафе за ирландским кофе и… Может, все же обратно к Монике. Она сидит в кресле надувшаяся. Может, даже плачет или, как обычно, врет что-то матери про их отношения. Такие девчонки, как Мона, на пересчет — те, что не считают деньги в бумажнике кавалера.

Рыжая вон тоже не окинула его оценивающим взглядом — типа, стоит улыбнуться или все равно ничего не обломится? Но все же замедлила шаг. Скорее всего из вежливости, потому что смотрела под ноги, а он следил за движением ее ремня в смутной надежде, что тот съедет вниз чуть больше и оголит копчик. Нет, рваные джинсы крепко сидят на бедрах и на ягодицах. Только пояс как-то странно болтается. В такую щель свободно пройдет ладонь, а там и до норки недалеко…

Да не твою ж мать! Иннокентий даже тряхнул головой. Что за мысли в воскресенье! Яйца не трещат, все слито этой ночью и не по одному разу. Просто мучит вопрос — в какую норку девица собралась лезть и чем… А вопросы Иннокентий еще с детства не любил оставлять без ответа, потому сказал:

— Ну раз близко, тем более могу подвезти…

Сказал и только потом подумал… О чем непонятно, уж явно не о том, что минуту назад собирался пойти за кофе. Возьмет такси, какая проблема…

Она обернулась, и на солнце, ударившим в стекло, кончик хвоста сделался медным. Лисичка! И нос тонкий, и губы, и шея…

— Как вас зовут? — спросила Настя, когда он, прищурившись из-за яркого света, миновал взглядом маленькую грудь и уставился во впалый пупок.

— Кеша, — выдал Иннокентий к своему ужасу.

— Спасибо вам, Кеша, но я пойду пешком.

— Куда, если не секрет? Вдруг нам по пути?

Теперь она всё же смерила его взглядом, но оценивающим вовсе не его благосостояние, и, бросив короткое «до свидания», ускорила шаг. Один пролет, и все — она влетела в двери и вылетела на улицу.

А что он такого спросил? Если только на лице не было написано нечто другое… Что? Что он хочет ее трахнуть? Нет, такого у него на лице никогда не написано. Для этого есть Моника, которая справляется с обязанностями любовницы на все сто!

Только ноги думали почему-то иначе. Иннокентий пролетел обе двери, точно догонял последнюю электричку, но увы… Лисичка успела замести рыжеватым хвостом все следы. Может, кто-то дожидался ее у подъезда? Такая хорошая девочка не могла быть ничейной… Видимо, так и не придется узнать про лисью норку. Ничего. Переживет.

Сейчас быстро купить кофе и вернуться за машиной, а потом… Влетит от Моники, так влетит, ведь за дело же… Обещал поехать на залив. Которую неделю обещал, так и август закончится, а с ним и лето. Уберут всякие лисички в шкафы рваные джинсы и не будут больше сверкать коленками перед занятыми мужиками… Это он поймал взглядом проходящую мимо девушку. Нет, эта мымра размалеванная пусть идет лесом… А вон та следующая…

Но тут в кармане завибрировал телефон.

— Да! — бросил Иннокентий грубо и замер, поняв, что ответил машинально, даже не взглянув на номер, а могли звонить по бизнесу.

— Кешка, выручай!

Иннокентий выдохнул. Сестра… Фу ты блин…

— Чего стряслось?

— Мама вся в соплях. Я не хочу ее к нам, а Тимофея надо к двум часам отвезти в театр. Сможешь? Ты же не уехал никуда?

— Причем тут я? — Иннокентий чуть гневной слюной не подавился. — Сама веди!

— Дурак! — выплюнула сестра так смачно, что Иннокентий даже на мгновение убрал телефон от уха. — Меня выворачивает уже два часа, голова кругом… Да что мужику про токсикоз рассказывать! Бесполезно!

— Лучше про токсикоз мне ничего не рассказывай, — прорычал он в трубку как можно тише. — Иначе я собственноручно придушу твоего…

Иннокентий не смог произнести слово «мужа». Никита не был больше ей мужем, в его глазах уж точно!

— Это не твое дело, — прошипела сестра в ответ.

— Окай. Раз это не мое дело, то звони своему Никите, и пусть он идет с сыном в театр, а не я… Ты как это себе вообще представляешь?!

— Кешка, ну это же твой племянник! И когда я в последний раз о чем-то тебя просила?

Иннокентий оскалился в телефон: она ничего не просит, он сам дает. Еще б она или ее кобель чего-то у него попросили!

— Давай дуй к нам! Тимофея еще накормить надо, а я еду видеть не могу! Никакую!

— Хорошо. Сейчас приеду! Дверь своим ключом открою, — и, сбросив звонок, добавил: — Дура!

При живом отце этого козла бы рядом не было — он его за шкирку и пинком под зад выкинул, когда открылась тайна про казино и баб. Тайна для них, но не для Лиды! Только развести их не успел до аварии, а после похорон, чуть ли не через неделю, сестра своего мудака обратно пустила. Они с матерью лишь через год узнали про их совместное житьё, и понеслось…. Квартира не сестры, а его — и Иннокентий сказал свое веское слово хозяина: жить Никита здесь не будет. Хочет семью — пусть снимает квартиру. Но мать… «Что ты хочешь, чтобы твоя сестра была одна?» Нет, с этим козлом! Который женился на деньгах, а не на бабе… Еще и нервы ей, собака, трепал…

Иннокентий хотел заручиться поддержкой у дяди Сережи, но тому будто плевать на племянницу. Махнул рукой — тебя, мол, не касается. Отстегивай бабло каждый месяц, а они, как хотят, пусть так и живут. Они не живут! Это этот козел жил, как хотел, а Лида под него стелилась, только б не ушел насовсем… Дура! Куда он свалит от легких денег?! Теперь Иннокентий пересылал сестре минимальные суммы, чтобы лишь на еду хватало. За квартиру платил сам, как и за прочие крупные покупки. Он, впрочем, их и делал. И мог бы уже стать экспертом по детским игрушкам. Впрочем, эксперт у него имелся — Моника, которая держала свой онлайн-магазин и худо-бедно кормила всю свою семью, не залезая в карман любовника. Ну ведь есть же нормальные бабы! Так почему сестра такая дура? Он ведь сколько раз ставил ей Монику в пример!

Стоять в стороне? Дядя Сережа скажет тоже! Он что, не брат? Пусть и младший, но у этой курицы мозгов стало меньше, чем в первом классе! Этот мудак второго ребенка ей специально заделал, чтобы развода не было, но Иннокентий решил твердо стоять на своем: такая семья сестре не нужна! Может, еще сумеет убедить сделать аборт? Ведь не поздно ещё, не поздно!

Он тряхнул айфоном так, точно это была голова сестры — если бы в ней так же легко можно было поставить пазлы на положенные места, как вызвать приложение «Такси». Если бы…

3 Сестра есть сестра

Иннокентий позвонил Монике из такси. Заготовил кучу извинений. Алиби честное. Он действительно предпочел бы сейчас видеть рядом любовницу, а не сестру. И детский театр с четырёхлеткой уж точно не входил в его воскресные планы даже в страшном сне. Но извиниться он успел лишь один раз.

— Я все понимаю, — перебила его Моника.

И она действительно все понимала. Все и всегда. Поэтому они были вместе целых два года. С половиной. Или вообще почти три. Как раз со смерти отца. Эта женщина вытащила его из страшной депрессии. И он благодарен ей по гроб жизни.

— Надеюсь, буду не поздно. Не ужинай без меня, ладно?

Она, наверное, там, в кресле, кивнула, а здесь, в трубку, отрезала «хорошо» и выключила телефон. Обиделась. Да и он тоже — только на сестру. Умеет Лидка все испортить!

Подъезд обшарпанный, а, кажется, еще вчера красили. Почему отец выделил дочери именно эту квартиру, старую, еще бабушкину, а очень просто: он дал зятю место в семейной фирме и возможность заработать на нечто большее самому. Зять же предпочел спустить все заработанное в казино и на шлюх. Его выбор. Жаль, не спустил свою сперму в унитаз. Такие не должны размножаться!

— Дядя Кеша!

Иннокентий только успел сунуть ключи в карман, как попал в плен маленьких ручек.

— Тимка, придушишь, черт такой! Где мать?

Тимофей ткнул пальцем в непонятном направлении. В квартире три комнаты, не ошибешься: через большую комнату в спальню. Так и есть, лежит на кровати, умирает… Пуговица на джинсах расстегнута, а живота не найти даже под лупой!

— Тимоша, покажи дяде, что погреть…

Умирающий лебедь, прямо.

— Сам найду.

Все еще с племяшкой на руках, Иннокентий вернулся на кухню, залез в холодильник, достал макароны, погрел, посыпал сыром и поставил на стол.

— Ешь давай.

А сам бы с удовольствием покурил. Но тут нельзя, на улице тоже будет нельзя… Пора бросить полностью… Но что тогда, начинать пить? Или чего похуже… Все вокруг уверены, что у него железные нервы. Вернее, что ему все по барабану… Жизнь хороша и жить хорошо, а работа сама собой работается. Сестра уж точно так думает, а мать и подавно. Временами, кажется, сам дядя Серёжа придерживается того же мнения. Особенно, когда предлагает съездить туда, проверить то и поговорить с этим… Никто не жалеет его, кроме Моники. А он не жалеет её. Даже в воскресенье!

Тимофей что-то сказал, но Иннокентий не расслышал, зато увидел пустую тарелку.

— Поел? Неси тарелку в раковину. Будь мужиком, — добавил тут же, когда мальчишка хотел улизнуть из кухни. — Мать пожалей!

Тимофей вернулся и, донеся тарелку от стола в целости и сохранности, бросил ее в раковину со всего своего маленького роста, встав на цыпочки. Тарелка, конечно, вдребезги.

— Я сам! — ринулся Иннокентий к племяннику.

Хотя что теперь сам? Только бросить осколки в помойное ведро.

— У тебя совсем с головой плохо? Он же маленький…

Лида стояла в дверях кухни: прилетела на шум или ребёнок успел донести, что его насильно приучают к самостоятельности?

— Понял уже, не дурак.

Ну, добавь, добавь, сестричка, что дурак. Добавь…

Но сестра не совсем дура, сейчас не скажет. Сейчас он ей нужен. Без него сыночек не пойдет в театр. Потом уже выдаст полным списком. Может, даже нынешним вечером. Никита у нее золотой, это брат — козел. Ну так и есть, а что?

— Ты чего небритый?

На замечание сестры Иннокентий машинально потер подбородок: колется.

— Бритва в машине. А я на такси.

Пришлось рассказать и про перстень, чтобы объяснить свою безлошадность.

— Большой лось, а такой глупый, — выдала Лида голосом взрослой, умудренной опытом женщины и повела ребёнка одеваться.

Иннокентий остался в прихожей. Глупый… Станешь тут глупым! В той аварии он выжил чудом. Как говорят: водитель не справился с управлением. Отец был на взводе из-за Никиты… Машина, вылетела на встречку, превратилась в груду металлолома. Кусок железа прошёл мимо глаза сына и застрял в щеке. Зашивали долго. Шрам во всю скулу уже не так заметен, как еще даже год назад, но бороду не отрастить. Растёт теперь на изуродованной щеке как-то куце.

— Дать бритву? — спросила Лида, возникнув в дверном проеме.

— Нет. Из его вещей мне ничего не надо.

Сестра сжала губы. Брат наоборот растянулся свои в улыбке, понимая, что на его счет все записывают. Он тоже многое мог записать на счет ее Никиты — начиная со смерти их отца.

— Ширинку застегни, — Иннокентий из последних сил пытался улыбаться. — Штаны потеряешь.

Лида еще больше надулась. Осунувшаяся, бледная, с полопавшимися в глазах сосудиками. Он не удивится, если муженёк дерёт сейчас другую бабу, а не работает — в воскресенье. Не верит он, что Никита изменился и хранит жене верность. Не верит. И все тут! Лучше быстрее свалить из квартиры, где в воздухе витает ненавистный запах мужского лосьона после бритья.

— Страшный же, — не унималась сестра. — Бармалей! Детей напугаешь…

— А так детям и надо! — уже огрызнулся Иннокентий. — Я в папы не записывался…

Самому хотелось заткнуться, а все как-то не затыкалось. От мысли, что в животе сестры шевелится головастик Никиты, хотелось бежать к унитазу.

— Куда тебе в папы… — без злобы, с грустью, очень тихо сказала ему сестра. — Сам в сыночках ходишь у своей Моники. Не противно со старой бабой спать?

— Со старой? Да она тебя на пять лет всего старше.

— А тебя на девять…

— И что? — Иннокентий терпеть не мог обсуждать с сестрой свою женщину. — Тебя-то это каким местом трогает?

— А вот этим, — Лида ткнула рукой с обручальным кольцом себя в грудь. — Мне тебя жалко.

У Иннокентия тоже зачесалось в области сердца — была же симпатичная девка. Не красавица, да, но с таким папочкой могла не хватать себе такое чмо, как Никита. Он ему с первого взгляда не понравился: слизняк с тусклыми прищуренными глазенками, но сестру как подменили — никого не видела, никого не слышала. Прямо по тексту песни, «, а он мне нравится, нравится, нравится, и это все, что я могу сказать в ответ…»

— Вот не надо только меня жалеть, не надо…

— Да ты просто боишься нормальных отношений, — наступала на брата Лида. — Вот и выбрал ту, кто на задних лапках перед тобой ходить будет, потому что никому уже не нужна…

— Лида, еще слово про Монику, и ты сама пойдешь в театр, поняла?

— Да к черту этот театр! — Лида подошла к брату вплотную, точно маленький ребенок мог понять смысл их перебранки. — Ты представляешь, что будет, когда мать узнает, сколько твоей девушке лет?

Она специально растянула слово «девушка», и Иннокентий ей подыграл, ответил в том же клоунском тоне:

— А интересно, кто ей это скажет?

Затем выпрямился и заложил руки за спину.

— Вот стукнет мне пятьдесят, отращу пивной животик и заведу себе восемнадцатилетнюю любовницу. А пока буду ходить к взрослой тетеньке. Ребёнок готов? Где билеты?

— Билеты на месте оплачивать надо. Бронь на мое имя. У тебя рубли есть?

— На билеты хватит. Такси оплачу по карте. Давай адрес.

В театр с чужим ребенком. Отличный же выходной получился. Лучше и не придумаешь! Надо хотя бы кофе с ликером по дороге выпить, если курить нельзя…

4 Мышки очень любят сыр

И все-таки кофе по-ирландски не помог. Заглушив противный скрежет внутреннего голоса шуршанием пачки сигарет, Иннокентий подтолкнул племянника к детской площадке во дворе дома, где расположился детский театр, и отошёл к кустам, чтобы закурить. Из-за чего он больше нервничал: сорванных воскресных планов или беременности сестры? Из-за последнего и того факта, что остальных родственников все устраивало: мать даже радовалась, что дочка не останется одна. Ну что за бабская дурь, Хаяма бы почитала, а этот Никита хуже, чем «с кем попало!»

— Мужчина, вы б подальше отошли. Ваш же ребёнок тоже здесь гуляет…

Иннокентий даже не стал смотреть, от кого прилетела резонная претензия, и просто сошёл с бордюра на дорогу. Молодым человеком небритый он действительно не выглядел, но и ребёнком себя с Моникой в свои двадцать семь не чувствовал совсем. Впрочем, как и мужчиной. Отношения скатились к чистой физиологии. Во всяком случае, он так чувствовал последнее время, почти перестав обсуждать с Моникой свой внутренний мир. Он и раньше не часто оставался у неё после секса: окраина, утром хрена лысого доберёшься в центр без пробок, да и душ он предпочитал свой и все никак не решался предложить Монике оплатить ремонт ванной… Деньги каждый держал при себе, чтобы те не мешали отношениям. Только в ресторане он оплачивал счет сам. Вот так и жили… Но не в субботу.

Субботний вечер и воскресное утро принадлежали Монике. Так было заведено. Для поддержания баланса: дать — взять, да и не с кем ему было больше проводить свой единственный выходной, а Моника всегда что-то придумывала. Когда же идеи иссякали, покупала билеты в театр или в кино. Сама. И он знал, что с ним она не из-за денег. И не потому что никому больше не нужна. Тут Лида не права.

Иннокентий по-быстрому докурил сигарету и позвал племянника. Его маленькая рука в его большой ладони дарила тепло, но оно не доходило до сердца. И Иннокентию это не нравилось: как так? Этот маленький человечек и часть его тоже. Он должен чувствовать к нему нечто большее, чем простое умиление к чужому ребёнку. Обязан? Дядя Серёжа к нему тоже не испытывает особых родственных чувств. Впрочем, он их, кажется, ни к кому не испытывает. Все у него выполняют роль шестеренок, которые смазываются деньгами, чтобы бизнес работал как часы. Отец не был таким. Отец любил людей. И ненавидел… Зятя!

— У меня бронь на Горелову Лидию, — сказал Иннокентий администратору.

Женщина опустила глаза в лежащий перед ней список.

— Простите, такой нет. Но у нас есть места. Я вас запишу.

— Лидию Короткову посмотрите, — добавил Иннокентий спешно. Он в душе сестру не только уже развёл, но и вернул ей девичью фамилию. Назвал имя на автомате. Значит, так тому и быть.

Расплатившись, он хотел отойти к термосу за новой порцией кофе — пусть и бурда, зато табаком от него нести не будет. Мятных драже в кармане не оказалось.

— Мужчина, наденьте, пожалуйста, бахилы, а для ребёнка посмотрите у нас под вешалкой тапочки, — бросила ему в спину администратор.

Нет, надо было все-таки побриться у сестры. Или ребёнок автоматом прибавляет года и ничего не попишешь? Да и какая разница, молодой он человек или не очень. На час всего прилепили ему роль папы.

Тимофей уже подружился с каким-то мальчиком и гонял по полу чужую машинку. Коленки грязные, но он не станет делать замечание. Мать постирает. В чем проблема?

Иннокентий присел на край дивана и краем глаза продолжил следить за племянником. Новый приятель тоже пришёл сюда с папой, потому, думал Иннокентий, мальчишки и возятся на полу. Другие нарядные мальчики и девочки чинно несут караул подле своих мам. Иннокентий окинул беглым взглядом второго папу: либо молодо выглядит, либо папой стал на восемнадцатилетие. От этой мысли захотелось шумно выдохнуть. В одном Лида права: он не хочет пока семью. Возможно, потому и жмется к Монике. Молодые девки делятся на два вида: одни хотят женить на себе, другие раскрутить на бабки, ну или два в одном и можно без хлеба. Нет, со взрослой финансово-устроенной женщиной лучше. До поры до времени, конечно, но зато не думаешь, как слямзить сыр и не попасться в мышеловку.

— Дорогие зрители, пожалуйста, проходите в зал.

Тимофей не в первый раз здесь. Даже не пришлось выталкивать вперёд, сам уселся на подушки, а Иннокентий устроился в последнем ряду в уголке. Можно вытянуть ноги и никому не мешать. За представлением он следил машинально: скользил взглядом по сцене, не вслушиваясь в слова. Даже глаза в какой-то момент прикрыл. Только в конце, поняв, что мучения подошли к концу, даже начал хлопать по просьбе одного из персонажей. Будили мышку, которая все никак не желала вылезать из теплой норки. Как и все дети, Иннокентий не сводил с дырки глаз и даже пару раз выкрикнул имя мышки или кличку — Соня! И вот появились ушки, чёрный носик и…

Подаваться вперёд было больше некуда — перед ним женская кудрявая шевелюра. Да и к чему лишние сантиметры — эти ресницы он узнал бы за километр. Пусть сколько угодно рисует чёрный носик и усики.

Иннокентий выругался и с опаской покосился на соседей: пронесло, удивился лишь внутренний голос.

Где ей там застревать? Худая, жёлтый комбинезон в цветных заплатках мешком на ней висит. Снова уснула? Стоя? Он чуть не позвал спящую мышку по-настоящему имени — Настя! Она, ровная, что часовая стрелка, качнулась в сторону одного героя, потом — к другому, пока наконец не проснулась окончательно. И вместе с ней Иннокентий. Только все закончилось. И он, как какой-то ребёнок впереди, готов был зареветь рёвом, требуя вторую часть про спящую Мышку. Где он был все это время? Как мог проспать Настю? Или Мышки не было на сцене?

— Господа родители! — зычно позвал герой в шляпе с пером. — Чей это мальчик?

— Мой!

Рыдал как раз Тимофей. Как он голос племянника не узнал? Сейчас рванул через ступеньки и чуть не растянулся на полу.

— Ты что ревешь? — он присел подле Тимофея и грубо размазал ладонью по горящим щёчкам слёзы.

— Хочу ещё! — завыл мальчик в голос да так противно, что Иннокентий тряхнул его за плечи.

— Чё ты хочешь?

Вышло грубо, но ничего не попишешь. Сделал машинально, не подумал. А думал о Насте, виляющей длинным атласным хвостиком по его правую руку или ногу: он присел на корточки подле рёвы.

Хотел Тимофей ещё сказку. Не хотел уходить. На них оглядывались другие родители. Какая-то девочка с дурацким обручем с фигуркой пони, ткнула в них пальцем. Иннокентий не знал что делать. Хотел уже схватить дуралея подмышку и бежать вон. На улице угомонится.

— Хочешь хвостик потрогать?

Иннокентий машинально схватился за набитый ватой атлас и только потом поднял глаза: Настя хлопала ресницами: может, они нарощенные все же?

— Я не вам предложила, — выдала она своим, не-мышкиным голосом.

Иннокентий улыбнулся, чуть смущённо, и выпустил хвост из цепких пальцев. Тимофей орал в голос, слёзы текли по лицу, он весь побагровел. Иннокентия прошиб холодный пот. Он подумал, что сам сейчас покраснеет.

— А ушки хочешь потрогать?

Иннокентий прекрасно понял, что это не к нему вопрос. К тому же, Настя отползла на коленях на безопасное от него расстояние, поближе к ребёнку.

— Слушай, Тим, кончай ты это давай!

Опять сказал слишком громко. Опять на него обернулись. Даже те мамаши, которые бегали вокруг детей и актёров с телефонами.

— Не надо кричать на сына, я сама, — прошептала Настя.

— Он мне племянник, — буркнул Иннокентий, не сводя глаз с её лица. Покраснела. Или это грим? Или ей просто жарко в костюме да под софитами?

— Всё равно…

Она тыкалась поролоновым ухом в орущий ротик, и Тимофей начал от неё отбиваться. Довольно сильно, так что Иннокентию пришлось схватить его за руки.

— Слушай, мужик, кончай это, я сказал!

Снова взгляд. Осуждающий. Уже от настоящей Насти, не от Мышки. Она согнулась еще сильнее и почти подползла к ребёнку с протянутой лапкой:

— Может, у тебя сыр есть? Мышки очень любят сыр.

Мальчик вдруг перестал плакать и уставился на дядю. Очень вопросительно.

— У меня ничего нет, — ответил Иннокентий машинально и даже хлопнул себя по карманам.

— А я люблю волшебный сыр, — пищала Мышка. — Посмотри в кармане. Вдруг у тебя есть кусочек?

Иннокентий вновь подчинился, но нащупал в кармане лишь бумажник. Дурак… Хорошо, что она смотрит на ребёнка, не видит его дурости. А Тимофей вновь надулся, раскраснелся, сейчас лопнет… И как заревёт в голос:

— У меня карманов нет!

И то верно: джемпер и брюки, аля мужские, но на резинке: ни ширинки, ни, разумеется, карманов.

— А ты наколдуй мне сыр в ладошке! — уже чуть ли не плакала бедная Мышка.

Иннокентий вскочил на ноги и схватил Тимофея за руку.

— Пошли!

— Купим ей сыра?

Иннокентий встал, как вкопанный, и опустил к шмыгающему носом племяннику растерянный взгляд.

— Зачем?

— Она голодная.

Мальчик ткнул пальцем в Настю, все еще стоящую перед ними на коленях.

— Я же понарошку голодная, — она улыбалась, но Иннокентий видел, как у девушки уже нервно дёргается уголок рта от близкого знакомства с его племянником. — Покорми меня понарошку, пожалуйста. Я вижу, что у дяди Кеши в кулаке есть кусочек волшебного сыра. Он невидимый, но он есть.

Иннокентий снова, как по команде, раскрыл ладонь, но Тимофей не обернулся к нему. Он смотрел на девушку.

— А откуда ты знаешь, как его зовут?

— А я всё знаю, — голос Насти перешёл на тихий мышиный писк. — Я волшебная мышка.

Мышка… Иннокентий не сводил с неё глаз. Мышка… Хитрая Лисичка, вот кто она! Но Тимофей не плакал больше. И он… Он стоял рядом с Настей на коленях, а как так вышло, не знал. Накрыл ладонью ручку племянника и, когда тот поднял ладонь к лицу девушки, громко сглотнул. Настя нагнулась и провела носом по ладошке малыша. Иннокентий вздрогнул так, точно его шибануло током, и вскочил.

— Вот так, видишь, — тянула Настя, глядя мальчику в глаза. — Мышки едят понарошку.

— Ты врёшь! — выдал Тимофей громко.

Иннокентий вновь затравленно оглянулся: не так страшно, большинство мамаш уже закончили фотосессии своих чад.

— Тим, пошли! — с прежней злобой позвал Иннокентий племянника.

Тот обернулся и снова ткнул в Настю пальцем:

— Она голодная! Купи ей сыра!

— Где я куплю ей сыра?! — уже в голос, не заботясь о посторонних, взревел Иннокентий. — Пошли домой!

— В магазине! — не унимался мальчик.

— В каком магазине, Тим?! Мышка не будет ждать тебя с сыром. Она — соня. Она убежит к себе в норку спать.

— Мы возьмём её с собой, и она не уснёт!

И Тимофей действительно схватил Настю за руку.

— Я прибью тебя сейчас! Пошли домой!

Иннокентий чувствовал, что теряет контроль, совершенно. Аж взмок, руки дрожат…

— Купи ей сыр! — Тимофей топнул ногой. — Купи ей сыра!

Иннокентий прикрыл глаза. И за эту секунду подле мальчика очутился тот самый актёр в шляпе с пером. Что-то говорил ему, но Иннокентий ничего не слышал за рёвом. В отчаянии он шагнул к Насте и осторожно тронулся до поролонового уха, которое дрожало сейчас как настоящее.

— Настя, умоляю, — он говорил шёпотом. — Тут кафешка недалеко. Там есть чизкейк. Пожалуйста. Иначе мне это чудовище остаётся только силой запихнуть в машину.

— Я знаю это кафе, — ответила она тихо обычным голосом. — Сейчас… Я только нижние конечности на кроссовки поменяю.

— Спасибо, Настя. Я твой должник.

Она улыбнулась, и нарисованные на щеках усики сложились в зигзаг.

— Вы же мне чизкейк купите. Вот и сочтемся.

Он тоже улыбнулся.

— Говорил же, что нам по пути. Говорил?

Улыбка исчезла с лица девушки:

— Вы часто с мышами разговариваете? И они вам даже отвечают?

Иннокентий хохотнул.

— Я же попугай Кеша. Почему бы мне и не разговаривать с мышами?

Настя снова улыбнулась и, бросив тихое «через минуту буду», шмыгнула обратно в норку. Да так проворно, что Иннокентий едва удержался от желания поймать серый хвостик. Пролезла в норку… Не застряла! Какой же он дурак…

5 Мышки не умеют пить кофе

Иннокентий все же поймал Мышку за хвост. Точнее, Настя сама вручила ему его на улице, чтобы не испачкать в пыли костюм. Он сразу предложил завязать хвост узлом, чтобы не болтался, но Настя посмотрела на него довольно зло:

— Мне же будет больно. Это же мой хвост!

Он понял намёк: рядом идёт не Настя. Рядом идёт Мышка. Настя бы с ним никуда не пошла. Идет она за руку с Тимофеем, а он просто несет за ней хвост, точно шлейф. Троица из них получилась забавная. Забавнее была лишь у Булгакова. Все оборачиваются. В основном с улыбкой. Лето, солнце, выходной — у питерцев в кой-то веке хорошее настроение.

Стоит признаться, оно поднялось и у него самого: от нелепости ситуации или даже ситуаций: утренняя была не лучше по градусу глупости, так племяшка еще большую глупость подсуропил. Только бы не встретить по дороге знакомых. Не брит, это раз, в мятой футболке, пригодной только для поездки за город, это два, в обществе размалёванной дуры в костюме мыши, это три. Ну разве кто-то поверит, что он утащил актрису прямо со сцены?!

Со стороны он в любом случае смотрелся полным идиотом. Однако его маленький внутренний «я» в кой-то веке был доволен поведением взрослого Иннокентия Николаевича Горелова. Пойди пойми, с чего бы вдруг…

В ближайшем кафе оказалось людно, но он первым заметил в середине зала небольшой столик. К нему они прошествовали уже в полной тишине — все открыли рты от удивление и долго не закрывали. Иннокентий даже успел поинтересоваться, какой чизкейк предпочитает Мышка. Сделал акцент на слове «мышка», чтобы Настя не подумала, что он пригласил ее в каком-то другом качестве.

Племянника он слушать не стал. Сразу бросил, что мороженого не будет, и ушёл делать заказ к стойке, а когда вернулся с чизкейками, его уже не ждали. Настя заговаривала ребёнку зубы скороговорками:

— Мышки сушек насушили, мышки мышек пригласили, мышки сушки кушать стали, зубы сразу же сломали…

Иннокентий усмехнулся: так над ребёнком, пожалуй, даже родная мать не издевается. Какие ему мышки с сушками, он «эр» ещё не выговаривает, но старается — перед девкой красуется. И в кого интересно это, если папа с ними не живёт? Или Никита всё же живёт с ними, а мать нагло врёт, потому что знает: Иннокентий тут же прикроет все карты, а к дяде Серёже на поклон идти никто не желает.

— Пусть теперь дядя Кеша попробует?

— Торт? — Иннокентий полностью выпал из реальности и сейчас растерянно стрелял глазами туда-сюда, от Насти к Тимофею.

— Скороговорку! — рассмеялась Мышка.

— Не, я не могу!

Но на него поднажали и он смог выговорить все звуки. И даже еще раз уже побыстрее. Для поддержания беседы он был согласен на языковую экзекуцию, но когда та перешла в фазу мести, сжал губы.

— Я про попугая еще одну знаю, — говорила Мышка медленно. — Однажды галок поп пугая в кустах увидел попугая, и говорит тот попугай, ты галок поп пугать пугай, но галок поп в кустах пугая, пугать не смей ты попугая…

Она выжидающе смотрела на него через веер своих или чужих ресниц. Он не поддастся на провокацию, пусть даже не надеется. Он не подговаривал ребёнка закатывать в театре истерику. Он не просил сердобольную мышку лезть успокаивать его со своим волшебным сыром. Он предложил, она согласилась, а могла бы отказаться — так же прямо, как тогда на лестнице. Но она пошла с ним в кафе. Он купил ей торт. Сейчас ей принесут кофе. Он ни словом, ни делом не обидел ее. Так какого же чёрта она вкручивает ему в ногу шпильку?!

— Не стану даже пробовать, — он сказал это отрывисто, даже зло, хотя обещал себе сдержаться. — Я не актёр.

— Так и я не актриса… — она улыбнулась, и нарисованные усики очень забавно поползли вверх к поролоновым ушам.

— А кто ты тогда?

— Мышка, — перебила его Настя, точно испугалась, что собеседник предложит свой вариант ответа.

Иннокентий кивнул.

— Конечно, мышка. Я вижу это собственными глазами, и все видят. А мышки пьют кофе? Скажи, а то нам с Тимкой это очень интересно. Верно говорю, Тим?

Мальчик, конечно, ничего не понимал в происходящей между взрослыми борьбе, но подыграл дяде, благодаря своей детской наивности. Отлично, отлично, думал Иннокентий, сейчас накормим мышку и спровадим восвояси.

Тут и кофе как раз принесли. Один. И какао для мальчика. Себе Иннокентий взял чай с горными травами. Моника подсадила его на чабрец, и теперь аромат бергамота не будоражил вообще.

Настя схватила кофе горячим. Видимо, очень хотела пить или запить сладкое. Видно было, что обожглась, но виду не подала. Актриса!

— Нет, Тимка, мышки кофе пить не умеют…

Настя глянула на него зло и отставила чашку в сторону. Торт тоже остался недоеден. Сейчас встанет и уйдет. И объясняй потом ребёнку, откуда берутся такие нервные мышки.

— Но мы обязаны научить её есть чизкейки и пить кофе, верно? Не только же зёрнышками и сыром питаться, — Иннокентий говорил шёпотом, точно на ушко племяннику и медленно подвигал чашку обратно к девушке, а напоследок подмигнул: мол, чего завелась, мышь… белая… — Пожалуйста, осторожно. Он чуть подостыл, но всё равно горячий.

— А попугаи кофе не пьют? — спросила Мышка строгим тоном, и голос утратил мягкость и мелодичность, которые так поразили Иннокентия в офисе… Ну, после вида сзади, конечно…

— Попугай выпил сегодня уже три чашки. Думаю, после четвёртой он отбросит лапки.

Настя улыбнулась краешком губ, на которых уже не осталось никакой краски, и сделала второй глоток.

— Спасибо за сыр, — поблагодарила она уже мягко, придвигая к себе торт.

— Мы тебя не очень задерживаем? — спросил Иннокентий, вдруг подумав, что злость девушки могла быть вызвана их наглым вторжением в её личные планы.

— Нет, нисколько. Я свободна до вечера.

— А вечером что? — спросил Иннокентий за секунду до того, как мозг напомнил ему про такт и про то, что перед ним Мышь, а не девушка. Впрочем, девушка твердо дала понять ему утром, что в подобном знакомстве не нуждается. Так и он не нуждается! У него планы на вечер точно есть, и менять их из-за какой-то там подтянутой задницы он не собирается! Так чего языком мелет тогда?!

— А вечером мне в норку спать, — отрезала Настя и заткнула себе рот большим куском чизкейка, наглядно показывая ему, что разговор закончен. И не только разговор — у их знакомства продолжения не будет.

Иннокентий даже успел испугаться за неё: подавишься же, актриса! Но нет, справилась и отломила еще кусочек. Тимофей тоже не сидел молча, хотя и уплетал сладкое за обе щеки, но Иннокентий как-то всё мимо ушей пропускал слова племянника. Он смотрел на Настю, хотя мозг настойчиво запрещал ему это делать: ведь точно ж подавится!

Он уже почти захлебнулся слюной. Или чаем, который отхлебнул, чтобы напомнить себе про Монику. Наваждение какое-то — чего его так колбасит? Девка как девка, не топ-модель, даже не семи пядей во лбу, не… Да просто не в его вкусе! Крашеная, с нарощенными ресницами, пусть и без дырки в пупке… Да и нахрен сдался ему её пупок и всё остальное, к нему прилагающееся?! Пусть доедает свой сыр и валит в норку к кому угодно…

Он злился. Настолько сильно, что почувствовал, как лоб начал соперничать в температуре с чашкой всё ещё горячего чая.

— Да, мам!

Это Настя ответила на звонок, непонятно откуда вытащив телефон. Обыкновенный смартфон, из дешёвый, даже не шестая версия айфона. Богатого парня у неё нет… И ему снова сделалось тепло в груди, и совсем не от чая. А ещё оттого, что звонила ей мама, и она сразу ей ответила. И сейчас что-то внимательно выслушивала, как пай-девочка, хотя с такими неплохими данными она не могла быть совсем уж домашней.

— Мам, только не вздумай снова плакать!

Это был незнакомый тон. Резкий, но не грубый. Голос звонкий, как колокольчик.

Иннокентий с неприкрытой тревогой уставился Мышке в лицо — в одну секунду побелевшее.

— Мам, я сейчас приеду. Мам, успокойся. Мам, пожалуйста. Мам, я приеду и со всем разберусь. Мам, я не могу сейчас говорить. Мам, я буду дома через час. Мам, да не психуй ты… Я всё сделаю. Всё будет хорошо.

Настя спрятала руку с телефоном под стол и уставилась на Иннокентия, но он понял, что смотрит она сквозь него… И уж точно о нём сейчас не думает.

— Что случилось? — спросил он.

Настя вздрогнула и нервно улыбнулась, точно вышла из какого-то транса.

— Ничего, — ответила она и залпом допила кофе. — Мне просто надо домой.

— Что случилось? — Иннокентий поднялся вместе с ней и даже протянул через стол руку, если вдруг Настя без предупреждения кинется прочь, как утром в офисе.

— Ничего не случилось, — она злилась и говорила отрывисто. — Мне нужно домой. Спасибо за кофе и сыр, — Настя смотрела в тот момент на мальчика. — Спасибо, — повторила она громче. — Приходи к нам ещё на сказку. Придёшь?

— Придёт, — ответил за него Иннокентий и обошёл стол, чтобы перейти на шепот. — Настя, я могу чем-то помочь?

Она ответила громко, не таясь.

— Вы? Помочь? Интересно, чем вы, думаете, можете мне помочь? До дома подвезти?

Он бы подвёз, без вопроса, будь у него машина.

— Могу взять такси.

— Я сама могу взять такси. Но мне быстрее на метро. И вы меня, Кеша, задерживаете, понимаете?

Он сунул руку в карман джинсов и вытащил бумажник.

— Мне не нужны деньги! — чуть ли не закричала Настя. — Я бесплатно с вами пошла… — И тут же сникла: — За сыр.

— Да я… — Иннокентий чуть ли не заскрежетал зубами. Вот ведь незадача! — Я за визиткой полез.

И он действительно вытащил карточку. В бумажнике оставалась купюра в тысячу рублей и пара сотенных. Он бы и не смог ей заплатить за личный перформанс.

— Вот, — он протянул ей визитную карточку. Простую. Дизайн не поменяли с тех пор, когда он в школе ещё учился. — Если что, звони…

Настя не взяла визитку, даже руки спрятала за спиной.

— Если «чего» не будет…

Иннокентий сильнее сжал губы — снова она не так его поняла. Он ей интим и не предлагал!

— Если вдруг тебе нужна будет помощь…

— Да чем вы мне помочь можете?!

Она чуть ли не плакала. Иннокентий инстинктивно схватил ее за локоть. Хотел сказать «тише». Вокруг люди, но не успел.

— Мне не нужны ваши деньги!

— А я тебе их и не предлагаю.

Иннокентий притянул Настю к себе совсем близко, чтобы не уйти с шепота, и Настя не сопротивлялась. Он даже почувствовал коленкой её коленку, и еле сдержался, чтобы не разжать в тот момент пальцы от очередного разряда тока, пробежавшего от неё к нему.

— А какую помощь вы тогда предлагаете? Вы даже не знаете, что у меня случилось!

Она больше не кричала, но глаза продолжали блестеть слезами.

— А ты расскажи.

— Да какой-то пьяный собаке на прогулке наподдал. Она добрая, ко всем лезет.

Иннокентий выпрямился.

— Ну, давай в ветеринарку отвезём псину.

Настя тоже выпрямилась.

— Я и без вас могу это сделать. Вы меня лучше отпустите. Меня мама ждет и барбос.

Он убрал руку.

— Извини, что задержал. Ну если там поднять собаку надо… Она большая?

— Большая. Но у меня есть кому её поднять, не беспокойтесь. До свидания, Кеша.

Он просто кивнул, поняв, что Настя больше ничего не скажет. И она действительно развернулась и дала дёру, как утром. Спринтер прямо. Моника кроссы бегает, но ей такую мышку не догнать, это уж точно!

— Давай доедай уже. Мать будет нервничать, где мы шляемся…

Отвернуться бы от двери, а не получается. Ему же прямым текстом сказали, что место занято и ему даже с деньгами в её норку не пролезть.

Так он и не собирался никуда лезть… Тогда почему так пусто на душе: точно он нашел девушку и тут же потерял? И даже вослед не успел рукой помахать — сбежала, как мышь от кота. Да разве ж он кот? Он — попугай Кеша…

6 В одной кроссовке не воин

Однако в квартире сестры Попугаю Кеше пришлось доказывать, что он не верблюд, потому что Тимофей с порога доложил матери, что они кормили чизкейком мышку.

— Какую ещё мышку? — в глазах Лиды отразился беспредельный ужас. — Ты что, мышь купил? Совсем обалдел?

Она даже сделала к брату шаг, раскинув руки, точно действительно собралась обшаривать его карманы на наличие грызуна. Только Иннокентий не успел рассмеяться. Тимофей схватился за бедро матери и запрыгал на месте.

— Мама! Мама! Тётю Мышку…

Лида опустила руки и сузила глаза. Иннокентий ещё даже кроссовки не снял. Один шнурок успел развязать, и все — стоял теперь по стойке смирно под недобрым взглядом сестры.

— Почему не сказал, что ты не один? Я бы не отпускала с тобой ребёнка. Я не хочу, чтобы Тимоша общался с твоей дамой сердца.

Лида сказала это так брезгливо, точно Моника была девицей из борделя. Иннокентия аж передернуло, но он не хотел скандалить. Уйти и дело с концом. Лида как заведётся, не остановишь!

— Ну я пошёл? — бросил он и хотел присесть, чтобы завязать шнурки, но Лида тут же схватила брата за локоть.

— То есть как это? Вот так, без чая даже? Она тебя внизу ждёт? Ну пригласи…

Она выплевывала слова ему в лицо, и будь Моника действительно внизу, Иннокентий не подумал бы приводить ее под очи сестры. Берегите тех, кто вам дорог, от своих родственников, а то дорого обойдётся потом их кашу расхлебывать! Лида ни разу не видела Монику, даже на фото, и Иннокентий подозревал, что при личной встрече у сестры разгорится ещё и женская ревность — Моника в свои тридцать шесть выглядит в сто раз лучше сестры даже в добеременном состоянии.

— Моника у себя дома. И я сейчас поеду к ней ужинать. А в кафе мы ходили с актрисой в костюме мышки, потому что твой сын закатил там истерику. Требовал, чтобы я накормил мышку сыром. По-настоящему. Ты бы лучше политинформацию провела с ребёнком перед культпоходом в целях профилактики хорошего поведения в общественных местах и уважение к труду других людей.

Иннокентий выдал тираду почти скороговоркой, на одном дыхании и тяжело выдохнул. Лида не стала расспрашивать сына, она обратилась за разъяснением напрямую к брату.

— И как эта мышка оказалась с тобой в кафе, мне очень интересно.

— Я попросил девушку помочь успокоить ребёнка и пойти с нами в костюме мышки, она согласилась. Вот и всё. Купил ей кофе с чизкейком, она чуть поразвлекала твоего отпрыска и ушла домой.

Лида схватила брата за руку и поволокла в кухню в одном кроссовке, второй он потерял, потому что вытащил ногу, чтобы расправить носок.

— Ты что офонарел? Как тебе такое в твою дебильную голову пришло?

Иннокентий даже заморгал от напора сестры: Лида аж слюной брюзжала.

— Да что я такого сделал?! — он дёрнул рукой, чтобы освободиться и демонстративно потёр локоть. — Тимке понравилась мышка. Он спросил, может ли она пойти с нами за сыром. Я сказал, да, может… Он орал там. Ну что я еще мог сделать? Я не знаю, как вести себя с детьми!

Лида сжала губы и снова начала плеваться словами:

— Зато знаешь, как обращаться с женщинами! Знаешь, как это называется, знаешь? Ты снял ему тёлку. Первую, в которую он ткнул пальцем. Какой урок ты преподал племяннику, ты подумал? Пытаешься быть похожим на дядю Серёжу?

Иннокентий схватил сестру за плечи.

— Слушай, Лидка, ты там похоже мозги все выблевала… Какое снял, какую тёлку?! Это была серая мышка! Мышка Соня…

— Девушку Соня зовут?

— Нет, девушку зовут Настя. Но мы пригласили не Настю, а мышку Соню, понимаешь?

— Я всё понимаю, а вот ты ничего не понимаешь. Не понимаешь, каково этой Насте было с тобой!

— Не со мной, а с твоим сыном. Я хвостик нёс, чтоб не запылился. Лида, уймись ты наконец-таки!

— Ты заплатил ей?

— За что? За что я должен был заплатить? Мы вместе пили кофе, ели торт и рассказывали скороговорки.

Он отпустил сестру, шагнул в коридор и оттуда, не сдержавшись, крикнул:

— А тёлок снимает твой муженёк! Ты лучше б подумала, чему он научит Тимку! А не я!

— Вон из моего дома! — заорала Лида во весь голос и швырнула в коридор первое, что попалось под руку. К счастью, это была тряпка, которой она протирала стол.

Иннокентий не извинился, бросил «пока» вжавшемуся в угол ребёнку и с кроссовкой в руке шагнул на лестничную площадку. Со всей дури шарахнул дверью и только затем сел на ступеньку обуться. Из-за двери сразу же донёсся плач Тимофея и крик Лиды, но слов сестры Иннокентий не разобрал, плюнул со злости и не стал звонить в дверной звонок. Хватит с него на сегодня семейных разборок. Раз такие умные, пусть справляются без него. И без его денег. Вон, ага! Сама пойдёт вон из его квартиры к своему ненаглядному Никите. Ведь где-то живёт этот козёл. Так пусть и козу свою забирает вместе с козлёнком. А он быть у них козлом отпущения не собирается! Не делай добро, как говорят…

Иннокентий в бешенстве отмахал пешком две улицы и только потом сообразил вызвать такси. Вернее, взял «убер» и, к собственному удивлению, выяснил, что без дорогого делового костюма, весь мятый, может расположить водителя к откровенной беседе. Обычно его подвозили молча, а сейчас пришлось выслушать и про жену, и про тёщу, и про последнюю починку машины. Первые два пункта Иннокентий пропустил мимо ушей, лишь сочувственно вздыхал время от времени, — у самого семейных проблем выше крыши, ещё грузить себя чужими… Третий пункт вынудил его заговорить. Не то, чтобы он шибко разбирался в машинах, но на балансе фирмы было пару мастерских. Правда, чинили они рабочую технику, вплоть до строительных кранов, и сдавали в аренду, иногда вместе с крановщиками. Поэтому ему пришлось постоять пару раз с закатанными рукавами перед открытым капотом, чтобы его не держал за дурака Тихон Алексеевич, главный по мастерским. Сейчас Иннокентий со знанием дела вставил пару фраз и несказанно обрадовался, что быстро доехали. Прямо помчались без пробок, хотя в это время обычно уже начинали возвращаться с дач.

Иннокентий попросил высадить его на углу, где был павильон с цветами и кондитерская. Сначала он купил небольшой йогуртовый тортик, а потом зашёл за букетом.

— Вам подешевле? — переспросила продавщица, слишком демонстративно морщась от его небритости и помятости.

— Я, кажется, достаточно внятно сказал: попроще. Это не синоним к слову «дешевый». Я не хочу банальных роз. Я хочу качественный неброский букет для зрелой женщины.

— Для мамы?

— Я чётко сказал: для женщины.

Хамить не хотелось. Девка замоталась к вечеру. Он — тоже.

Получив наконец букет, Иннокентий вышел на улицу. Настроение не вернулось в норму, но, вооружённый цветами и тортом, он почувствовал себя бодрячком. Вздохнул полной грудью и шумно выдохнул. Теперь можно смело идти к Монике. И оставаться до утра. Он так решил. Пробка так пробка. Утро вечера мудренее.

7 Опасный кипятильник

Иннокентий никогда в лицо не называл Монику Моникой, только за глаза с сестрой. Дурацкое имя — как только матери-идиотке пришло на ум назвать русскую дочь, абсолютно славянской внешности, именем любимой героини из латиноамериканского сериала?! Он забыл его название. Не желал забивать голову лишней информацией. Монику он звал только Моной… Иногда она сама в шутку добавляла «Лиза» и в притворном страхе оглядывалась: кто тут, с кем он говорит, если не с ней?

Это была единственная глупая игра, которую Моника позволяла себе с ним, и ей она не шла. Иннокентию нравилась ее взрослость, спокойствие и рассудительность. Моника была для него чуть ли не воплощением железных нервов, кроме моментов, когда злилась на его отсутствие или врала матери про свою личную жизнь. На ее месте он, наверное, тоже побоялся бы признаться в наличие молодого любовника и отсутствии всяких перспектив. Он и в своей собственной шкуре вёл себя абсолютно так же: скрывал их связь от всех, не желая лишних разговоров ни в лицо, ни за спиной. Знала одна лишь Лида, которой он признался, чтобы та перестала спрашивать про его личную жизнь. Он знал, что от сестры мать ничего не узнает, а уж от самой Моники и подавно: она держалась особняком по собственному желанию. Лишь однажды попросила сопровождать ее на свадьбу подруги. На свадьбу он не пошел бы точно, ни с ней, ни без неё — последней свадьбой было бракосочетание Лиды. И это был действительно брак в свадебном производстве.

Приступы гнева у Моники заканчивались быстро и всегда тихим плачем. В такие моменты Иннокентий уходил либо на кухню, либо за дверь. До другого раза, когда Моника снова будет воплощением позитива.

— У нас какой-то праздник, а я, старая склеротичка, забыла? — спросила Моника, открыв любовнику дверь.

— Извини за испорченное воскресенье, — просто сказал Иннокентий, вручая букет. — Я действительно хотел отвезти тебя на залив. Давай в следующее воскресенье махнем в Выборг?

— Давай ничего не планировать. Нет ничего хуже обломанных надежд. Иди руки мой и за стол.

Простота отношений радовала и одновременно пугала Иннокентия. С одной стороны, не надо напрягаться с ухаживанием. С другой стороны, случались моменты, когда он жалел, что в Монике нет тайны, что она обходится без кокетливых взглядов, вздохов, недосказанности… Не так, чтобы он остро нуждался в них, но граница между мамой и любовницей с Моникой была очень зыбкой.

Она не встречала его при параде. Он часто видел ее без косметики и в растянутой футболке — а всего-то прошло каких-то три года с их первой деловой встречи. Деловой с ее стороны, а он просто поехал забрать игрушки, которые Лида заказала из нового магазина. Склад оказался в жилой квартире, хозяйкой оказалась она — одинокая красивая женщина.

О том, что хозяйка одинока, Иннокентий узнал в свой второй приезд. Вынужденный. Моника ошиблась с комплектовкой заказа — уверяла потом, что совершенно случайно. Клиент заставил ее открыть при нем коробку, чтобы не возвращаться еще раз. И в этот момент позвонила мать и рассказала, что Никита вернулся в семью.

Иннокентий орал в трубку, как ненормальный, а потом выдал незнакомой женщине все, что думает про свою сестру и её муженька. Потом плавно перешёл на их с отцом аварию. Лицо у него тогда горело ещё свежими шрамами. И так, слово за слово, Иннокентий не заметил, как посвятил Монику во все свои проблемы. А у неё он только спросил про настоящее имя, уверенный, что Моника — всего лишь ник на сайте.

Тогда он очень нервничал, его трясло, глаза были на мокром месте… При выписке врачи советовали обратиться за помощью к психологу, но он тянул и вот так, случайно, нашёл себе другую терапию… Моника сказала, что таким ему за руль садиться нельзя. Он не возражал и согласился на чай.

Время было позднее. Можно было и поужинать. Он не отказался ни от чего. Только спросил, не будут ли у нее из-за него проблемы? Она так мило улыбнулась, что могла больше ничего не говорить. В постель она уложила его все так же молча. Просто подошла сзади, когда он ополаскивал тарелки от «фейри», и обняла. А он не был готов ни морально, ни физически к подобному продолжению вечера.

До аварии он не заводил постоянных девушек. Он жил между двух огней: отцом и дядей, у которых были диаметрально разные взгляды на женщин. Для одного они были святыми, для другого — шваль, которым нужны лишь деньги, и незрелый мозг племянника, подстегнутый гормонами, потянулся к дяде, который и начал скидывать ему девок на месяц, на два, не разрешая держать их при себе дольше, чтобы ненароком не привыкнуть.

И в итоге Иннокентий отдалился от отца из-за вечного осуждения с его стороны, а после аварии и своего отсутствия на похоронах вина за непослушание навалилась на сына всей мощью. Он и пошел к сестре, считая, что лишь она, такая же непослушная, поймет его боль. Он бегал по ее поручениям: то за памперсами, то за детским питанием, а вот сейчас приехал за игрушками и одеждой. Но никак не за женщиной.

Моника не слушала его слабые протесты, да и те быстро закончились, когда он остался без джемпера. Его голод, казалось, не шёл ни в какое сравнение с ее жаждой. Холодная постель прогрелась мгновенно и не остывала до самого утра.

— Сегодня все можно, — уверяла и успокаивала она парня.

Что там! Им бы все равно не хватило даже полной пачки. И сигарет тоже. Он давно столько не курил. В больнице почти бросил, а тут не удержался — взял даже женские, тонкие, с ментолом…

— Ты всегда так много куришь? — спросил он, освобождая пепельницу от окурков.

В комнате стоял туман и смрад от табака и запаха разгоряченных тел.

— Нет, только сегодня, — ответила незапланированная любовница, даже не подумав натянуть одеяло на голую полную грудь.

Он хотел спросить и про другое, но постеснялся. А потом ответ пришёл сам собой — Моника попросила его прийти ещё раз, уверяя, что ей от него ничего не надо. Кроме… Да, этого у них всегда было много. Но ведь это не всё в их отношениях? Ведь не всё? Он спрашивал себя об этом каждый раз, когда уходил из её квартиры, и не находил в душе ответа, в правдивости которого не усомнился бы.

Не всё, были ещё вкусные ужины.

— Опять поругались?

И вопросы, на которые Иннокентию не хотелось отвечать. И он не стал ничего говорить. Молча собрал посуду и отнес в раковину. Наверное, это их любовный ритуал: он моет чашки и тарелки, а она в этот момент покрывает его спину лёгкими поцелуями. А потом он вытирает о полотенце руки, поднимает их вверх, точно сдаётся в любовный плен, медленно поворачивается и остаётся тут же голым по пояс. Теперь его очередь раздевать её, но не в кухне. Он берет её за руку, но ведёт она — это её квартира, она тут хозяйка и просто разрешила ему малость похозяйничать в своей постели.

Но сегодня всё пошло не так. Моника осталась у окна, чуть приоткрытого — как раз, чтобы уходил дым от сигарет с ментолом.

— Лида дура, абсолютная дура, — не удержался Иннокентий, хотя не собирался говорить про ссору с сестрой.

Он прислонился к мокрому краю раковины, не заботясь о сухости джинсов, и рассказал про спектакль и Мышку, опустив лишь ту часть информации, которая касалась Насти лично и его утренней встречи с ней.

— Просто он ребёнок. Непосредственный. Вот и просит то, что хочется в данный момент, — выдохнула Моника последнюю затяжку и затушила сигарету о блюдце. — Добрый ребёнок. Он просил сказку, разве это плохо? Ему ж четыре года! Какая потом сказка… Потом начнется суровая школьная жизнь с домашками и двойками. И он же не мороженое у тебя клянчил, он просил купить сыр. И не для себя, а для маленькой несчастной мышки. Ты какой-то прямо злой дядя… Подстать мамаше. Ну, правда, котик, ну нашел из-за чего ругаться… Ну снял ты ему бабу, и что? Он счастлив, ты хороший дядя…

— Тебе смешно!

Моника действительно улыбалась.

— Господи! Ну что мне плакать из-за твоей сестры теперь?! Хватит… И вообще я её жуть как люблю. Если бы не она, ты бы ушёл и у меня никогда бы не было моего славного котика.

— Я попугай, а не кот! — огрызнулся вдруг Иннокентий на привычное обращение.

Моника улыбнулась ещё шире.

— Точно, точно. Попка-Дурак, заладил одно и то же. Отпусти сестру. Дай ей спокойно жить. Она взрослая баба и знает, что ей надо…

— Нет, не знает! — Иннокентий схватил табурет и подсел к Монике. — Этот Никита кретин, мразь, подонок…

— Он ее муж и отец ее детей. Это данность. А твоё мнение о нем засунь себе знаешь куда. Меня уже реально достало это тебе повторять в сотый раз. И меня достало ругаться с тобой из-за твоей сестры.

— А ты не ругайся! — продолжал Иннокентий зло. — Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав. А прав я, что она должна сделать аборт и начать жить без своего Никиты. Нормально жить.

— Ты так считаешь, а она так не считает. И кто дал тебе право решать, от кого ей рожать? Что ты вообще в их семью лезешь? Тебя деньги волнуют? Ну не давай им ничего, тебе полегчает? Она и так осталась без всего. Что ты у неё ещё отнять хочешь? Ты вот отца защищаешь, а я бы так с родной дочерью не поступила, что б там ее муженёк ни вытворял.

Иннокентий отвернулся. Он тоже не думал, что у отца имеется завещание, в котором Лида вообще не фигурирует. Ни квартиры, ни денег, ничего ей не оставил отец. Ему, правда, тоже. Денег на счетах много не было, всё в обороте фирмы, а там хозяин — дядя Серёжа. Иннокентий сейчас просто так, как и отец раньше, номинальный директор. Но у Лидки, у неё-то вообще ничего нет. Когда отец говорил, что Никита ни копейки от него больше не получит, Иннокентий даже не подозревал, насколько сказанные в запале слова являлись юридической правдой.

— Я его не защищаю, — сказал он, как отрезал. — Отец не собирался умирать. Он сделал все, чтобы при разводе Никите ничего не досталось. Пришёл к нам гол как сокол, пусть таким же и валит. Можно сказать, это было последнее желание отца, и я обязан его выполнить.

Моника отвернулась к окну и тяжело вздохнула.

— Ты её не разведёшь. Она не уйдёт от Никиты. Это только если Никита окончательно уйдет от неё. Но не она. Она его любит. Тебе этого не понять.

— Мона, как можно его любить?! — Иннокентий схватил Монику за руку и развернул к себе. — Да он ноги об неё вытирал!

— Можно, — ответила она едва слышно. — Очень даже можно. Я же сказала, что тебе не понять. Я восемь лет бегала за одним мужиком, зная, что у него есть ещё одна баба. Я даже знала, когда он прямо от неё ко мне приходил. Но я всё надеялась, что он выберет в итоге меня: я ведь красивее, у меня есть деньги, квартира, машина, я готовлю хорошо… Мама говорила мне, дура, очнись. Сестра, подруга, да я сама иногда, стоя перед зеркалом, говорила то же самое. И при этом ждала из года в год чуда.

— Но чуда не произошло, да? — спросил Иннокентий, вдруг почувствовав под сердцем неприятную резь. — Ну и как ты поняла, что хватит терпеть?

— Никак не поняла, — Моника смотрела ему прямо в глаза. — Он женился на третьей. Ну, а у меня табу на женатых. Семья — это святое, даже такая, как у твоей сестры. Не лезь…

Но Иннокентий будто не слышал её слов. Снова держал за руку и очень крепко.

— Но вот именно ты и должна хотеть, чтобы я вытащил сестру из этого болота!

— Это невозможно. Это в сердце, понимаешь?

— И тебе её не жалко?

— Мне жалко себя. Жалко, что я трачу на неё свои нервы и драгоценное время с тобой. Ты можешь не говорить больше со мной о сестре, можешь?

Иннокентий отдернул руку, точно обжегся.

— А с кем мне ещё говорить?

— С самой сестрой говори, с матерью…

— А тебя я что? — он вскочил, чуть не опрокинув табурет. — Буду только трахать приходить?

Она ничего не ответила, но и взгляда не отвела.

— Тебе не важно, что меня волнует? — чуть ли не кричал он.

Моника тоже поднялась, но осталась за столом, опершись на него обеими руками.

— Да неужели, кроме сестры, тебя ничего не волнует? Даже наша погода! Я устала слушать про Лиду. День изо дня одно и то же. Устала! Неужели ты этого не понимаешь? Расскажи, что ли, о новом тракторе!

— Тебе это не интересно…

— Мне так же неинтересно про Лиду. Уясни это раз и навсегда. В моем доме с этой минуты это запрещенная тема. Ты спросил моего мнения, я тебе сказала всё, что думаю. Я не хочу тебя переубеждать, но и ты не ищи во мне поддержки для своих действий. Её не будет. Я считаю, что ты не прав, что лезешь к ним. И точка.

Моника закрыла рот, и Иннокентий вдруг почувствовал нестерпимое желание закрыть дверь. С другой стороны. Эта женщина только что выставила его вон из своей души. А он-то думал, что её заботит его внутренний мир, а вышло так, что выслушивала она его из жалости.

Уйти. Может, и не хлопнув дверью, а прикрыв тихо, но прямо сейчас. Пока пахнущие сигаретами руки не коснулись его лица. Оттолкнуть её будет сложно. Почти невозможно.

Вот так и вышло. Моника сделала к нему шаг, распластала пятерню по его вздымающейся груди, и он обмяк — сдулся, как мячик, из которого вышел весь воздух, вся злость. И сейчас она накачает его совсем другим — безумным желанием близости с ней. Простую кровать с тигровым постельным бельём из Китая, она превращала в полигон страсти. И вот он уже без футболки и уже почти без штанов — он сейчас снимет их сам и прямо в кухне, настолько они жмут.

Уйти? Зря он, что ли, цветы с тортом покупал? Шёл мириться, а в итоге… Уйти… Если только в комнату, на кровать, под ледяное одеяло, не способное даже на градус понизить температуру его тела. Моника — кипятильник. Какой-то очень крутой, доводящий кровь до кипения за секунду. Завтра понедельник. Но это будет только завтра…

8 Бизнес и ничего личного

Две чашки кофе с утра Иннокентий позволял себе не каждый день — этот понедельник стал приятным исключением: он выпил первую в семь утра в квартире Моники и вторую в девять после бритья у себя дома за минуту до облачения в деловой костюм. От третьей в офисе он отказался.

— Тогда иди просто посмотри высокое искусство, — улыбнулась секретарша так таинственно, что Иннокентий на мгновение замер и лишь потом сообразил, что его посылают на офисную кухню посмотреть роспись стены.

Он улыбнулся, но совсем не в ответ, а потому что вспомнил воскресное утро. На душе стало тепло, но, к счастью, только на душе. Бодрым шагом он пересек приемную, прошагал крохотный коридорчик и замер в дверях. Кухня изначально была модерновой: белые стены, бело-бордовый пластик шкафчиков, длинный белый стол на тонких ножках вдоль окна, яркие пластиковые эрго-кресла рядком. Теперь его окружали брызги воды или чего-то иного, парящие в воздухе стаканы разной формы и размера, половинки лаймов и сочные клубничины, к которым так и тянулась рука.

— И как прикажете после этого работать? — приподняла брови одна из сотрудниц, что выстроились вдоль кухонной столешницы, точно в музее перед картиной.

— Ну так сбегайте кто-нибудь на угол за клубникой. Я угощаю.

И Иннокентий, сунувшись в бумажник, с облегчением выдохнул: бумажка в пятьсот рублей там имелась. Девушка убежала, а ему уйти не пришлось: в дверях появился дядя. Джинсы, клетчатая рубашка с расстегнутым воротом, руки в карманах — обычный вид хозяина фирмы. Даже захотелось одернуть пиджак, как всегда делал отец при виде брата.

— Ну так что? Перенесём сюда совещательный орган или купим всем по абонементу в Эрмитаж? Пошли вон отсюда! Еще не перерыв на обед. А ты со мной.

К племяннику тот обратился даже грубее, чем к девушкам, и Иннокентию захотелось поправить и галстук тоже. В дядином кабинете всё просто и чисто. Мебель лет десять не меняли, кроме кресел, и не намеревались менять в ближайшие лет пять.

— Я хочу знать, что вот это такое? — Сергей Александрович тряс перед носом племянника каким-то документом и пока не повышал голоса. Даже при закрытой двери. — Можешь внятно объяснить?

Иннокентий вырвал из рук дяди бумагу. Зарплаты работников и… незапланированная премия одной сотруднице.

— Это я подписал указ.

— Я понимаю, что ты. На каком основании? Она миллионы фирме принесла или минет хорошо делает? Ты с ней спишь?

Иннокентий выдержал пристальный взгляд и решил не развивать скользкую тему.

— Это единовременная помощь. Кате уже коллекторы звонили.

— Да хоть сам Папа Римский. Мне-то какое дело? У неё есть зарплата, вот пусть и живёт по средствам. Ну?

— Что ну? Деньги ей уже выдали. Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Головой об стену побился, чтоб мозги на место встали! Вот что я хочу! — выкрикнул Сергей Александрович и ударил кулаком по столу. — Да сядь ты уже!

Да, Иннокентий был на голову выше дяди, как и его отец. Свои метр семьдесят пять Сергея Александровича вполне устраивали. Если в тот момент он не отчитывал какую-нибудь дылду на шпильке или собственного племянника.

— Послушай, — он перевалился через стол, чтобы быть поближе к Иннокентию, откатившему кресло к краю стола, специально чтобы быть подальше от разъяренного дяди. — Хочет больше зарабатывать, пусть ищет другую работу, а у меня завтра на ее место очередь стоять будет. Ещё и за меньшую зарплату, понимаешь?

— Я всё прекрасно понимаю. Но Катя работает у нас пятый год. К ней никогда не было претензий. Неужели один раз трудно войти в положение?

— А в мое ты не хочешь войти? Кто здесь всё делает? Катя или может ты? Я здесь всё делаю и не для того, чтобы она кредиты брала. Может зарабатывать сама и больше, вперёд. Её никто не держит. Пусть скажет спасибо, что кто-то за неё думает. И за тебя, кстати, тоже. Так что ещё один акт такой самодеятельности, пойдёшь вон вместе с Катей, Леной, Машей, Сашей или кому ты там ещё решишь помочь за счет фирмы.

Иннокентий действительно опешил и сам подался вперёд, точно не расслышал слова дяди на расстоянии.

— То есть ты меня уволишь?

— Правильно мыслишь, товарищ. Бьют не по паспорту, а по роже. И судят по делам. Больше нет твоего папочки, чтобы тебя прикрывать. Уяснил?

Иннокентий кивнул.

— Вот и молодец. Сиди и не чирикай. Где все стартапы, в которые ты вложился? В жопе, вот где, как и твои четыре миллиона. Потому что ты дурак и ничего не понимаешь в бизнесе. И тебя любой облапошить может. Ты у Кати документы по кредитам попросил прежде, чем денег дать?

— То есть ты не веришь работнику с пятилетним стажем? Почему ты вечно уверен, что все вокруг врут?

— Потому что все вокруг врут. Сколько тебе нужно еще просрать денег, чтобы понять это?

Иннокентий ничего не ответил. Сергей Александрович устало покачал головой.

— В наше время верить нельзя никому. Порой даже самому себе, — процитировал он шефа гестапо из кинофильма «Семнадцать мгновений весны». — Мне можно. С этой минуты ты не подписываешь никаких финансовых документов. Понял, товарищ директор? Просираешь только свою зарплату и ни копья больше.

— Понял, — процедил Иннокентий сквозь зубы.

Дядя Серёжа не злился на него. Он просто делал бизнес, как всегда, чётко и грубо. Красивый мужчина, даже с сединой в коротко подстриженных волосах, с дурацким чубом вместо челки, вечно улыбчивый, с шуточками, но до поры до времени. Пока его слушались. Беспрекословно. Отец порой пытался спорить с ним, но лишь нервы себе трепал. Последнее слово и любое решение по бизнесу оставались всегда за младшим братом.

Они вышли из кабинета вместе. Дядя швырнул на стол секретарши конверт.

— В одиннадцать придет маляр, отдашь.

Секретарша подняла на него удивлённые глаза:

— Маляр?

— Художник этот. От слова худо…

— Сколько там, если спросит?

— Двенадцать тысяч, как и договаривались. Все, пока, — Сергей Александрович хлопнул племянника по спине и снова обернулся к секретарше. — Я до вечера на базе. Мне не звонить. Кому надо, знают мой телефон.

И ушёл, как всегда хлопнув дверью. Иннокентий наклонился к столу, чтобы только секретарша услышала его слова:

— Дай в долг до завтра шесть штук.

— Иннокентий Николаевич, это даже не пятнадцать процентов.

— Их двое.

— Откуда знаешь?

— Видел вчера, как они рисовали, — чуть не покраснел Иннокентий.

От воспоминаний. Совсем не от вопросительного взгляда Валерии Ильиничны, секретаря, по меньшей мере, с двадцатилетним стажем, знавшей его с пелёнок. Хотя перед ней он стушевывался довольно часто, точно перед матерью, даже если его и не ловили ни на какой директорской оплошности.

Молчит. Обдумывает своё решение. Но он не отведёт взгляда от всё ещё красивого лица.

Валерия выглядела намного моложе его мамы то ли от ботокса, то ли из-за умелого макияжа, он не вдавался в детали.

Наконец секретарша покачала головой.

— Денег не дам. Вдруг Сергей узнает, что я потакаю капризам его племянника? Нехорошо получится. Потом это наличка, даже не перевод на карту. Так что пусть твоя совесть будет спокойна. И…

Она вдруг раскрыла конверт и пересчитала купюры.

— Увы, всё точно, как в аптеке.

— Хорошо. Позови, когда он или она, — добавил Иннокентий спешно как-то уж слишком сипло, — придёт.

Валерия кивнула и сочувственно вздохнула:

— Ты когда-нибудь повзрослеешь и тебе станет легче.

Иннокентий быстро отвернулся: он повзрослел три года назад, когда, точно в замедленном кино, за секунду до столкновения с чужой тойотой перед глазами промелькнула вся его короткая жизнь. У него нет проблем? Есть, и ещё какие! Не решаемые деньгами. Дядя Серёжа сам говорит, что-то, что решается деньгами, не проблема вовсе. Если эти деньги есть, а людей их сейчас нет или очень мало. Да, для бизнеса в России сейчас шикарное положение дел. А для души?

Работать не работалось. Иннокентий крутил отцовский перстень туда-сюда, точно водопроводный кран, и по его спине текла то холодная, то горячая струйка пота. Если придет всё же Настя, что он ей скажет? Спасибо за работу? И всё? Кофе она с ним пить откажется, как бы невинно он его не предложил. А зачем вообще пить с ней кофе? Да потому что хочется! А спросить можно про собаку… Хорошее начало непринужденной беседы. Ничего личного… Почти ничего!

9 Второй шанс не даётся дважды

Что же делает судьба? Играет с ним, точно со слепым котенком, а у самой горькая усмешка на губах. Дурь какая-то происходит. Впору вспомнить, сколько ему лет и чем он занимается по жизни. Ладно, повел себя вчера, как мальчишка, проводил Настю долгим взглядом, пусть даже вздохнул, но ведь дальше-то пошел ровным шагом, свободно дыша полной грудью. Что же сейчас так сдавило под ребрами? И почему…

Да потому что вдруг выпал шанс вернуть девчонку и попытаться не отпустить так быстро. Пусть даже ей этого не надо и даже если это не нужно ему самому… Раз уж так удачно легли карты, почему бы не разыграть партию?

Вчера и сегодня утром он даже не подумал, что роспись могла быть не окончена, что деньги могли быть еще не выплачены, что кто-то по старинке захочет гонорар в конверте… Он не думал, что Мышка может запросто еще раз перебежать его дорожку без всяких усилий с его стороны. За него подумал кто-то там, наверху, кому не все равно… Дали второй шанс, который нельзя упустить. Ни в коем случае!

Давно одиннадцать. Куда же запропастился чертов шанс?!

От звонка Иннокентий вздрогнул, а от длинных гудков в трубке подскочил из кресла, как ужалённый. Тайный агент Валерия таким образом сообщала, что «клиент прибыл». Одернув пиджак, который даже не расстегнул, садясь в рабочее кресло, Иннокентий вылетел из двери кабинета и замер: зря спешил… У секретарского стола стоял парень, только теперь одетый и без банданы, зато с серьгой в ухе. Он поздоровался без всяких эмоций в голосе, а Иннокентий только кивнул, чувствуя в горле неприятный ком, который силой воли на пятой секунде встречи все же сумел протолкнуть в живот, куда тот упал увесистым булыжником.

— Подожди, — с трудом выдавил из себя Иннокентий, услышав от парня сухое «до свидания». — Я хочу поговорить с тобой.

Он не знал еще, о чем именно… Но он решил все же провернуть сделку с кодовым названием «до свидания». Отпустить сейчас маляра — поставить крест на возможной встрече с Настей. Можно, конечно, пойти в театр, но непонятно, когда ещё сестра надумает отправить с ним Тимку, да и в каком спектакле играет Настя узнать будет тоже проблематично. И не факт, что через неделю она вообще о нем вспомнит! Что там говорил ее любимый «шеф»: куй железо, не отходя от кассы. Дичь пока не жареная, просомневаешься лишний день — улетит. И он больше не сомневался. Ему нужна новая встреча с Мышкой, как оазис заблудившемуся в пустыне путнику.

Парень придержал для него дверь, а Иннокентий шумно закрыл ее за собой, чувствуя спиной осуждающий взгляд Валерии. Плевать! Он не тратит ни копейки из общественного котла! Он тратит кровные на то, что кажется ему сейчас очень важным. Непонятно почему… Но это только пока непонятно. Со временем разберется!

— Извини, забыл, как тебя зовут, — заговорил наконец Иннокентий у лестницы, когда парень уже занес ногу над первой старенькой, решив, что с ним передумали разговаривать.

А Иннокентий просто думал, думал и не знал, как начать важный разговор.

— Слава, — буркнул художник и выжидающе остановился.

— Иннокентий.

Рукопожатие вышло вялым. Парень явно расстроился, и Иннокентий догадывался о главной причине его плохого настроения.

— Классная роспись вышла… — начал он издалека.

— Спасибо…

Голос тихий. Таким обычно подростки просят родителей отстать. Значит, не ошибся. Проблема не личного плана, а финансовая. И виноват в ней дядя Серёжа.

— Странно, что ты просишь за работу так мало, — Иннокентий приблизился к сути разговора на крохотный шажок.

Понимал, что сунь сейчас парню в руки чаевые, тот мгновенно свалит, и узнать что-то про Настю не получится. Надо его разговорить и так между делом вставить вопрос про собаку. Пусть думает, что Настя с ним разоткровенничалась. Тогда можно будет спросить про номер телефона, который он якобы потерял… Сможет ли он заставить себя позвонить по нему, вопрос второй. Пока надо этот номер заиметь. Ну, разговор когда-нибудь получится? Чего молчишь, маляр, а?

Слава вскинул подбородок, хотя оживление во взгляде художника Иннокентий все же не заметил. Голос тоже по-прежнему «на отстань».

— Конкуренция большая, — А руки в карманах. — Но обычно довольный заказчик даёт чаевые. Обычно…

Дополнение было сказано с вызовом. Иннокентий улыбнулся. Что ж, рыбка клюнула на наживку. Можно подсекать. Но только осторожно.

— За этим я тебя и позвал, — Иннокентий вытащил из кармана айфон. — Наличных больше не нашлось. Дашь номер карты?

— И для этого надо было в коридор меня тащить?

— Хотел приватно обсудить сумму чаевых, — нашелся Иннокентий.

— Да? Чего тут обсуждать? Все на усмотрение заказчика, — Слава смотрел ему в лицо открыто. Может, немного прищурено из-за солнца, которое сильно било в окно. — Студенты народ бедный.

— Ты студент?

Иннокентий действительно удивился: выглядит парень взрослым даже с серьгой в ухе. Хорошо не в носу!

— Я уже нет, а Настя еще да.

Иннокентий выдержал взгляд. Ну-ну, отсюда поподробнее. Сколько ей лет-то? Хотя к черту подробности. Восемнадцать есть и ладно!

— В театралке учится, раз в театре играет? — начал он нападение, чтобы рыбка поглубже заглотила крючок.

— Нет, в Рериха. В театре она с декорациями помогает…

С декорациями? Иннокентий напрягся, а потом опустил плечи: Настя же сказала, что она не актриса. Он думал, пошутила… И да, по телефону она, наверное, убеждала кого-то, что справится с ролью. И на сцене ее, наверное, и не было вовсе, только в конце вылезла…

— Она вообще много чего делает. У нее сейчас напряженка с финансами, так что щедрые чаевые ей бы очень помогли.

Врет? На высокие чаевые заодно и для себя набивается? На жалость давит к бедной красивой мышке? Да и черт с ним! Рисовали оба, и парню можно как бы оплатить услугу по передаче Насте денег, которые из его рук она точно не возьмет. Ему спасибо за денежную помощь не нужно. Захочется Настеньке встретиться с ним по доброте душевной, отлично! А так… Ну, будет ждать третий шанс…

— Давай номер карты.

Да, да, сначала деньги, потом стулья.

Парень сунул руку в карман, но ничего не достал.

— Знаете, Иннокентий, я предпочел бы наличные, если это хоть как-то возможно. Мне так легче будет Насте отдать причитающиеся.

— Внизу есть банкомат. Пошли.

И они довольно резво спустились в холл, который невыносимо пропах кофе.

— Кстати, — Иннокентий сунул личную карту в банкомат. — Как там ее собака поживает? Не сильно пострадала?

Слава на мгновение прищурился, потом сделал глаза на половину лица.

— Какая собака?

Проверяет, что ли, насколько откровенной была со случайным попутчиком его напарница? Проверяй, проверяй…

Иннокентий снова улыбнулся. А, может, Славочка просто ревнует? И это тоже приятно.

— Как какая?! Ту, что пьяный на улице избил.

Да, пусть думает, что они с Настей о многом успели переговорить по дороге… Жаль, что в реальности было все иначе. Пришлось вытаскивать из нее информацию силой.

— Вы ничего не путаете? У Насти нет собаки.

Иннокентий уже ввёл ПИН-код, и указательный палец сейчас замер на выборе операции. Нет собаки? Нет, он ничего не путает. Его облапошили. Не захотели говорить правду и выдумали несчастную собаку, чтобы прикрыть слезы по какому-то более серьёзному вопросу. Ах да Настя, ах да… Она не Пушкин, но тоже хороша. А он купился, дурак!

— Наверное, это она про собаку подруги рассказывала. Я запутался немного в её речах. Она слишком много болтает.

Слава облокотился о банкомат и не спускал с него внимательных глаз. Иннокентий молил бога не покраснеть.

— Только с вами, наверное. Как разболтали-то девчонку, поделитесь секретом? Обычно Настя молчит.

Да, да… С ним она тоже молчала. А он решил, что разговорил. Отлично, заслужил… Видимо, он не настолько внушает доверие, чтобы сообщать ему, почему плачет мама.

— Даже с друзьями детства не откровенничает, — не замолкал между тем Слава. — Я о себе, если что. Мы соседи по даче. Я ее на художества и совратил… Своим примером.

И на что-то еще? Это намёк или прямым текстом посылают его лесом?

Иннокентий со злостью ткнул пальцем в кнопку выдачи наличных и затем нажал на максимальную сумму. Он не собирается менять решение помочь девушке из-за этого козла.

Когда автомат закончил выдачу денег, Иннокентий разделил пачку на пятнадцать и тридцать пять тысяч. Щедрые чаевые, слишком. Но иначе он не сможет вручить деньги Насте. Пусть подавится совратитель!

Он протянул тонкую пачку Славе. Тот, взглядом пересчитав купюры, даже как-то просветлел в лице.

— Спасибо, Иннокентий. Не ожидал столько, честно. Было приятно с вами работать.

Парень зажал свернутые купюры в кулак и протянул вторую руку для рукопожатия. Но Иннокентий не подал руки.

— Слава, это только тебе. Для Насти вот это.

Парень с каменным лицом протянул руку, но тут же отдернул, вновь оценив на глаз предложенную сумму.

— Сколько там?

— Тридцать пять, — Иннокентий выставил вперед руку в предупреждающем жесте, когда Слава хотел открыть рот. — Пожалуйста, передай ей эти деньги. Для этого я тебя и вытащил в коридор. Я случайно стал свидетелем ее разговора с матерью и понял, что деньги могут помочь…

Да, деньги всегда помогают. Даже там, где дело не касается побитых собак.

— Обычно она ни с кем мать не обсуждает.

— Сказал же, что это был телефонный разговор, — чуть ли не плюнул в лицо парня Иннокентий. — Знаешь же, что деньги нужны. Бери!

Но Слава не протянул руки.

— Что же вы ей сами не дали вчера деньги?

Иннокентий сжал губы: интересно, сколько Славик знает про вчера?

— У меня она их не взяла.

Шанс не шанс, но портить Насте отношения с парнем Иннокентий не хотел.

Слава продолжал держать пустую руку в кулаке.

— У меня она тоже не возьмет такую сумму. Не поверит, что нам за работу столько заплатили. Она знает, сколько я просил у Сергея Александровича. Подумает, что я свои отдаю ей и откажется. Давайте тоже пятнадцать. Это хоть куда ни шло…

— Пятнадцать ей мало.

— Знаю. Но она не возьмет больше. Она такой человек.

Иннокентий почувствовал сердце в ушах и стиснув деньги так, что они впечатались в ладонь.

— И что мне делать с оставшимися деньгами?

Парень с улыбкой пожал плечами.

— Потратьте. Трудно, что ли?

Теперь прищурился Иннокентий.

— Я хочу отдать их Насте. Ей есть на что их потратить.

— Настя не берет денег просто так. Она их зарабатывает. Сделайте ей какой-нибудь заказ. Пусть за двадцать тысяч что-нибудь вам распишет. Кабинет, например?

Как же он сам не додумался! Распишет. Одна? Да хоть и одна, только не под боком дяди Серёжи. Как он вообще их пригласил? Откуда взял?

— Детскую пусть распишет моему племяннику. Думаешь, согласится?

Слава усмехнулся.

— Она сейчас согласится на любую работу. Особенно, пока еще каникулы. Сказал же, что с финансами совсем туго у них.

Иннокентий протянул деньги.

— Пятнадцать штук чаевыми. Двадцать задаток. И вот, — он вытащил визитку. — Пусть звонит на мобильный в любое время. Ну, кроме ночного, конечно, — Пусть не думает там себе ничего, а потом сделался совсем серьёзным. О партнере по жизни и бизнесу забыл. — Вы же всегда работаете вместе? Я больше не могу снять налички. Давай тебе на карту скину аванс.

— Мы не работаем вместе, — ответил парень тут же. — Я работаю с женой. Сейчас просто дочка приболела, и я попросил Настю помочь.

Жена? Дочь? Так он, что ли, нет… Иннокентий аж заулыбался от приятного открытия.

— Да вы не волнуйтесь, — по-своему истолковал его улыбку Слава. — С детской она точно сама справится. Настюха ж в детском театре рисует.

От «Настюхи» Иннокентия аж передернуло. Друг детства нашелся тут! Её зовут Настя! Настя!

— Я не сомневаюсь, что Настя справится, — Иннокентий специально сделал акцент на имени и получил наконец нормальное мужское рукопожатие.

Они распрощались, но Иннокентий, вместо того, чтобы вернуться в офис, зашёл в кафешку за кофе. Третий так третий! К чертям разум… Сердце и так стучит на пределе. Так что кофе ничего не добавит к его смертельному сердцебиению.

Карта брошена. И она не будет бита. Он пошел с козырного туза! Дал нуждающейся в деньгах девушке заработать нужным местом: головой и руками. Хорошее начало для чего-то большего. Хорошее… И Иннокентий утопил довольную кошачью улыбку в пенке эспрессо.

10 "Козырная дама"

Иннокентий давно не спал так спокойно, как в ночь с понедельника на вторник. Вторник тоже вышел, как принято думать в народе, потворником — он и не надеялся, что Слава тут же побежит к Насте и не ждал звонка от нее, а вот в среду, как в старом анекдоте, уже не мог работать. Как часы, ежеминутно проверял телефон и замирал при каждой новой вибрации.

Однако Настя не позвонила даже в одиннадцать часов вечера, и Иннокентий до двух ночи провалялся без сна — не помог ни фильм, ни игрушка на телефоне. Все было дурацким. Он жалел, что дома нет никакого животного — сейчас бы прижал пушистика к груди и уснул, а так полночи бездумно пялился на пустую стену. Даже не искал пути решения проблемы — мысли оставались белым листом. Таким же, который, по привычке или же следуя завету отца, он держал на прикроватной тумбочке вместе с ручкой, хотя никогда и не пользовался устаревшими предметами, вбивая полезные для бизнеса мысли в телефон. А вот сейчас схватил его и исчиркал, вымещая злость на самого себя за безумное желание видеть незнакомую девушку.

Да ну её к черту! Иннокентий скомкал лист и метнул в стену, точно булыжник, и даже удивился, что на гладкой поверхности не образовалась дыра. Она появилась в груди, и Иннокентий заткнул её, прижав к груди скомканное одеяло, а через минуту медитирования на темный потолок, в котором не просматривались даже круги подсветки, натянул одеяло на голову, точно мог укрыться от пустоты, вдруг подступившей к нему со всех сторон.

Выругавшись, Иннокентий рванул на кухню, но после секундного раздумья, вылил стакан, наполненный им до середины водкой, в раковину, даже не пригубив — завтра, а точнее уже сегодня, за руль, а его бывало теперь потряхивало и по трезвому. Особенно, когда проезжал место аварии. В объезд ехать было проблематично, и он брал себя в руки и смотрел строго перед собой, уйдя в правый ряд.

В пачке почти не осталось сигарет. Он отложил две на утро и выкурил две подряд, не затягиваясь, а желая быстрее добраться до фильтра, чтобы жестоко вкрутить бычок в пепельницу. Не позвонит, да и хрен с ней! Он хотел помочь деньгами и точка. Жирная! Как перевернутое блюдце. Синее, но сейчас в темноте абсолютно черное.

Иннокентий открыл окно и ушел в спальню. Кровать пустая. В ней никого, кроме него, никогда не было. Покупку закрыли, пока он валялся на больничной койке. Мебель покупала мать — это была её личная терапия после похорон мужа. Может, потому квартиру и оформили в бело-серых тонах. Говорят, модное нынче течение, но ему намного комфортнее заваривать чай в яркой офисной кухне. Было комфортно до этой ночи. Теперь надо будет ещё постараться не думать про Настю, размешивая сахар в чашке. Ничего, будет пить чай несладким. Полезнее!

Он уткнулся носом в подушку и просунул руку под глаз — шрам зверски чесался. Первый признак натянутых до предела нервов. Приплюснув ладонью щеку, Иннокентий перевернулся на спину и снова уставился в потолок. Завтра он поедет к Монике и плевать на утренние пробки. Невыспавшимся садиться за руль куда опаснее, а обсуждать бизнес в таком состоянии вообще запрещено. Нынче он еще скажет, что подхватил какой-то странный вирус: без соплей и температуры, лишь с безумной ломкой всех двухсот семи костей! Особенно рёбер!

— Ты чего такой? — Валерия подняла брови скорее от жалости, чем от удивления.

Самому бы еще знать, чего он такой!

— Приболел. Так что отмени, пожалуйста, все встречи. Я буду в кабинете на телефоне сидеть. И пусть ко мне без особой надобности никто не заглядывает.

Никто! Иначе он озвереет и скажет всем то, за что всю жизнь потом будет краснеть.

Телефон молчал — оба, стационарный тоже, а он ещё надеялся, что Настя перепутала или специально, чтобы не говорить с ним, оставила сообщение на рабочем телефоне в нерабочее время. Не оставила!

— Чай с мёдом, пей! — зашла к нему через пятнадцать минут секретарша. — А надо было вчера: треть чашки чая, треть меда, треть коньяка. Завернуться в одеяло и спать. А ты, видимо, совсем не спал. В следующий раз звони мне. Я скажу, что делать. Есть дела, в которые взрослые мальчики мам не посвящают, чтобы те не нервничали зря. Болезнь не одна из них, но все же звони мне. Добро?

— Добро…

Добро — это шестьдесят два килограмма, затянутые в узкую юбку чуть выше колена. Который у Лерочки по счету муж? Официально четвертый… Отец часто в шутку, потому что при матери, говорил: ах, какая женщина, какая женщина, мне б такую… В шутку. Перед Валерией Ильиничной даже Сергей Александрович стушевывался, потому и вел себя с ней запанибрата.

— Пей чай горячим. Чего на него смотришь?

Чая он не хотел. И такую женщину не хотел. Хотел другую. В рваных джинсах, с крашеными волосами и накладными ресницами. Кто бы мог подумать!

Мед в чае горчил, точно в него, как и в его жизнь, жахнули целую бочку дёгтя. И кто — пигалица какая-то, мышь белая, пусть и в жёлтом цветастом костюмчике. На кой-она ему сдалась?!

— Да, кстати, тебе тут звонили…

Иннокентий чуть из кресла не выпрыгнул. Удержался за холодные железные ручки. И всё же так дернулся, что Валерия вздрогнула.

— Обжёгся?

В воскресенье, только не чаем!

Увы, звонила не Настя. Звонили по бизнесу, и он вернул звонок. Второй, третий и так до полудня, успевая лишь менять в руках трубку стационарного телефона и мобильник. И вот, когда он крутил в руках, вместо перстня, спираль телефонного шнура, лежащий на столе айфон задрожал, сообщив о принятой эсэмэски. Номер незнакомый. Он двинул палец и замер: «Здравствуйте, Кеша. Это Анастасия. К сожалению, я не смогу выполнить ваш заказ. Если не сложно, скиньте номер карты или кошелька, куда можно перевести вашу предоплату. Спасибо.»

Он замер, кровь ударила в голову и забурлила в ушах. Пришлось даже переспросить последнюю фразу, которую он вообще не услышал. К черту эту Настю! Он резко перевернул айфон экраном вниз, точно прихлопнул назойливую муху, жужжащую который день в его голове: у-жжж-жалю, у-жжж-жалю… Уже ужалила, коза!

Он отставил в сторону телефонный аппарат и взял айфон. Пальцы дрожали, и он два раза перенабирал сообщение: «Очень жаль, Настя. Я рассчитывал на подарок Тимке. Деньги можешь оставить себе в качестве чаевых…» Он стёр последнее слово и дописал: благодарности за помощь в театре. Всего доброго. Пока.» Отправить и забыть! Как недоразумение. Самое большое и последнее в его жизни.

Он бросил взгляд на пустую чашку. На ней было написано по-английски: работа не убивает, но зачем рисковать. Точно, зачем? Ради денег. А вот стрелы Эрота бьют наповал. Внеплановые отношения порой хороши, но не стоит тратить на них столько нервов.

Телефон вновь завибрировал, и Иннокентий чуть не выронил его из рук. Настя писала: «Я не заработала этих денег. Могу передать их Славе. Они с Машей могут взяться за ваш заказ. Вас это устроит?»

Нет, его это не устроит. Он так и написал: «Нет. Слава сказал, что детские комнаты должна расписывать именно ты. Нет, так нет». И тут же ответ: «Как вам вернуть деньги?»

«Настя, оставь деньги себе. На собаку. Купи ей самого лучшего корма…»

Какая дурь… Почему он с ней вообще переписывается?

«Моя собака не ест корм…»

Конечно, не ест. Потому что у тебя нет никакой собаки! Но он не стал писать ей это.

«Настя, пожалуйста, оставь деньги себе и не мешай мне работать!»

Он поставил восклицательный знак, хотя обычно не ставил в эсэмэсках даже точек. Довела! Хотелось расколотить айфон к чёртовой матери! А вместо этого он пялился на экран в ожидании нового сообщения, но Настя больше ничего ему не написала. Восклицательный знак подействовал. А не надо было его писать!

— Дура! — вырвалось у него в голос, и Иннокентий испуганно поднял глаза на дверь.

Никто не услышал и ничего не подумал. А Настя подумала и очень хорошо подумала и правильно подумала, что ему даром не нужна роспись детской. Но черт дери эту дуру — он бы и пальцем ее не тронул, откажись она разделить с ним постель. Заплатил бы за работу и пожелал счастья в личной жизни. Но, видимо, она так не думала. Что-то он сделал не так в их встречу. Или другие до него, поэтому она больше не доверяет заказчикам мужского пола.

Можно, конечно, позвонить и поговорить с ней по-человечески. Заверить в своей безвозмездной помощи. Соврать, в конце концов! Она же врала про собаку! А там, ну как получится. Ведь хотя бы в двадцать семь надо уже попытаться поухаживать хоть за одной девушкой?

Но позвонил он Монике, даже не попытавшись вызвать номер Насти, если она вообще писала ему со своего телефона. Эта рыжая мышь ещё тот конспиратор!

— Я вечером приеду. Приготовь мне рыбу, если можешь.

— Что-нибудь случилось или ты просто голодный?

— Я просто соскучился. Пока.

Он снова с силой сжал в ладони айфон и уставился на дверь. Его никто не беспокоил. Вообще никто. Он соединил себя с секретаршей:

— Дядя Серёжа пришёл? Нет? Жаль… Может поедим тогда вместе. Да, нет, все нормально. Просто так.

Но все было далеко не просто так. Ему жизненно необходимо было подзарядиться от Валерии позитивом.

— Тебя так сестра мучит? — спросила секретарша, когда он минут пять ковырял вилкой салат с копченым лососем, который они взяли в кафе на первом этаже. — Или то, что в этом салате три грамма рыбы?

— Сестра, — Иннокентий смело встретился с внимательным взглядом женщины. — Я хочу, чтобы она избавилась от ребёнка. Есть проверенная клиника?

— А что ты так на меня смотришь? Точно на знатока. Я родила дочь в девятнадцать и сразу научилась предохраняться. Но я узнаю.

— Узнай, пожалуйста. Я буду очень признателен. И чтобы ни душа…

— Когда-нибудь кто-нибудь от меня что-нибудь узнавал?

Нет, Валерия Ильинична — могила. Если она чего-то не хотела слышать, она затыкала собеседника на первом же слове.

— А теперь ешь. Иначе твой вирус тебя сожрёт. С потрохами.

Точно. Если он ещё хотя бы раз вспомнит про эту рыжую девку в рваных джинсах, ему действительно хана!

Но вспомнить пришлось. В шестом часу, когда он уже намеревался выехать к Монике, сработал интерком, но Валерия Ильинична ничего не сказала, и Иннокентий, забыв про пиджак, вылетел в приемную.

У стола стояла незнакомая девушка. Зализанная, с красными гормональными прыщами на лице. Он удивлённо воззрился сначала на неё, а потом — на секретаршу.

— Вам тут конверт принесли, Иннокентий Николаевич. Хотела быть уверенной, что вы знаете, что это?

Он догадался и почувствовал подмышками холод. Сучка! Других слов нет.

Он протянул руку и взял конверт. Можно не пересчитывать — здесь больше двадцати тысяч. Настя вернула даже чаевые. Дрянь!

— Давай выйдем? — он махнул рукой в сторону двери в коридор, и девушка покорно пошла за ним. — Спустимся на один пролёт, чтобы нас не услышали.

Девушка снова кивнула.

— Тебя как зовут? — спросил он уже у окна.

— Ксения.

— Слушай, Ксения, — он тряс перед её носом конвертом. — Не знаю, что тебе там подружка наболтала. Но я дал эти деньги не ей, а её матери и потому не приму назад.

Врать так напропалую!

— Настя ничего не говорила мне про деньги. Сказала просто отдать конверт секретарше.

— Она не говорила, так я говорю! — не удержал голос тихим Иннокентий.

— Чего орёшь?

Он обернулся: по лестнице поднимался Сергей Александрович. Как всегда, вразвалочку.

— Ничего, — выдал Иннокентий, ещё больше вытянувшись в росте, и дядя перевёл взгляд на опешившую девушку, которую он был на голову выше:

— Чего он орёт?

— Ничего, — ответила несчастная, пряча глаза.

— А это что? — теперь Сергей Александрович ткнул пальцем в конверт, который Иннокентий продолжал держать в руках.

— Помощь приюту для собачек, — без зазрения совести солгал Иннокентий. — Ещё вопросы будут?

— Чего орешь?

— Я не ору. У меня голос просто сел.

— Чего вы делаете на лестнице? — не унимался Сергей Александрович.

— Ничего мы здесь не делаем. Это моя личная помощь. Не хотел, чтобы кто-то в офисе подумал, что я подбиваю их пожертвовать на бедных животных. Кстати, не хочешь сам лично пожертвовать?

— В другой раз, — бросил Сергей Александрович и двинулся к дверям офиса.

Иннокентий, зная реакцию дяди на подобные предложения, этого и добивался.

— Послушай, Ксюш, я не возьму назад денег. Если Настя хочет, то вот… — Он вытащил визитку и на обороте написал номер телефона и имя. — Это телефон моей сестры. Ее зовут Лида. Пусть Настя позвонит ей и договорится о росписи комнаты. Держи.

Вместе с визитной он сунул девушке и конверт.

— Не потеряй, — он улыбнулся, — телефон, я имел в виду. Моя сестра очень ждет ее звонка. Ну ладно, я пошел. Насте привет.

Но в офис он не вернулся. Прошёл дальше, до туалета. Достал телефон и позвонил.

— Рыба в духовке? Я через пятнадцать минут выезжаю. И, знаешь, тебе может позвонить девушка по имени Настя и назвать тебя Лидой. Она думает, что ты — моя сестра Договорись с ней на пятницу на вторую половину дня посмотреть квартиру на предмет росписи стен.

— Чью квартиру? — задала первый вопрос Моника.

— Лидкину, чью ж ещё?! Я её выпровожу. В цирк билеты куплю.

— Что вообще происходит?

— Ничего. Мы не помирились, а я уже договорился с художницей. Хочу сделать Тимке сюрприз. Пиратскую комнату. Сбагрю их с бабушкой на дачу. Нефиг в городе последние летние дни сидеть. За выходные девочка управится. А не успеет, закончит на неделе. Поможешь?

— Ты мне надоел. Как ребёнок, честное слово. Помирись с Лидой. Или хотя бы скажи, что хозяйничаешь в её квартире. Это как бы полное свинство, не находишь?

— В моей квартире. Я хозяйничаю в своей квартире. Ну, ты меня поняла, сестрёнка?

— Поняла, поняла, братишка. Встанешь в пробке, звякни, чтобы я рыбу не пересушила.

— Окай.

И Иннокентий с улыбкой отключил телефон. Настя походила с туза червей, а он побьёт его козырной дамой.

Часть 2. «Мышка в птичьей клетке». 1 "Приятные планы на ближайшие дни"

Все складывалось, как нельзя лучше. Шло, как по маслу, которое разлил никто иной, как Иннокентий Николаевич Горелов собственными руками. Потеряет ли от него голову Настя пока еще под большим вопросом, но он лично, кажется, хотя быть чуть-чуть, но уже поехал крышей, о чем ему без обиняков сообщила Моника вместе со временем пятничной встречи с Настей.

Он все правильно рассчитал. Настя боялась встречи именно с ним, а «сестре» рыжая мышь позвонила в тот же вечер, и Иннокентий, спешно вытирая о салфетку руку, принялся одним пальцем вбивать в телефон адрес квартиры, чтобы сунуть Монике под нос. Пусть зачитывает явки и пароли своим спокойным взрослым и, главное, женским голосом. Вот и все… А он боялся, что не сработает!

Мышка легко попалась в мышеловку. Финансовая нужда не тётка… Надо только не сглупить при встрече. Он подготовится, морально…

Иннокентий откинулся на спинку стула и, не обращая уже внимания на продолжающийся разговор между мнимой сестрой и рыжей мышью, принялся за оформления двух билетов в цирк на эту пятницу. Минут через пять с каким-то странным шумом в сердце он переслал их сестре и получил в ответ вопрос: «Зачем?» Так он и скажет, зачем! «Программа хорошая! А после представления я отвезу вас на дачу. Хватит в городе торчать!» — «А ты?» — «Если только вместе с Моникой» — «Спасибо. Не надо». — «Злая ты». — «Сначала женись, потом привози! А любовниц держи при себе!»

На этом Иннокентий решил прекратить бесполезную переписку с сестрой. Чего взбрыкнула идиотка — ясен пень, что он не подумает знакомить Монику с матерью. И на выходные и ближайшую неделю у него вырисовываются планы куда интереснее дачи. Подготовительная работа к этому закончена. Все овцы пока целы, а волк уже почти сыт — накормлен рыбкой. Дело осталось за малым — лечь спать не одному.

— Сестра закатит тебе скандал и будет права, — заявила Моника, ставя перед ночным гостем чашку с чаем. — И не приходи тогда ко мне. Жалеть не стану.

— И не приду! — выдал Иннокентий, игриво высунув язык.

Моника наигранно замахнулась на него чайной ложкой, которую вытащила из своей чашки.

— Вот так бы и дала тебе! Только честно, тебя сестра лупила в детстве? Нет? А жаль… Вот ты и вырос потому таким жутким засранцем.

— Я тебе не нравлюсь?

— Мне не нравится, что ты делаешь и что ты говоришь про сестру. Это, по-чесноку, говорит скорее многое о тебе как человеке, а не о Лиде.

— Знаешь! — Иннокентий облокотился на стол. — Послушала бы ты, что она говорит обо мне. Это тяжелый случай! Ты просто не понимаешь, что творится в нашей семье. И мне надоело повторять, что отец был бы полностью согласен с моими действиями.

— Ты тоже многого не понимаешь, но при этом никого не слышишь!

Она смотрела ему в глаза. Он смотрел в глаза ей. И оба молчали. Почти что целую минуту. Потом Иннокентий поднес к губам обжигающий чай и, отхлебнув, сказал:

— Меня тоже никто не слышит. Поэтому мне приходится делать все молча. И вот увидишь, моя сестра сделает аборт и разведется со своим козлом. Вот увидишь!

А пока он видел недовольные складочки у рта любовницы и усталые морщинки вокруг не смеющихся сейчас глаз. Бедная не встает из-за компьютера, общаясь сутками с заказчиками, а если и встает, то лишь для того, чтобы упаковать заказы и отвезти посылки на почту. И в ее семье это тоже никто не видит. И не ценит, но она предпочитает не замечать и видеть негатив только в его отношениях с родней. А он никогда не тыкает ее носом в потребительское отношение брата, которому она оплачивает кредит на машину и отдала свою комнату в родительской квартире по первому же незаконному требованию. И что из того, что у неё имеется отдельная жилплощадь?

Эта квартира, которая и для жилья-то не пригодна из-за склада, досталась Монике по завещанию от старушки, за которой она со школы ухаживала: прибирала в комнатах, в аптеку за лекарствами бегала, за продуктами в магазин, цветочки к праздникам приносила. И не за квартиру, которую совсем не ожидала получить, потому что у старухи имелись дальние родственники в Саратове, а потому что сердце у девочки доброе. А нервов ей саратовцы потрепали потом изрядно, но она знала, что это её, возможно, единственный шанс преуспеть в жизни и выгрызала его зубами. А теперь зубы точит только на него, а в собственной семье все прямо-таки святые…

— Как у вас, мужиков, все просто… — Моника нервно отставила в сторону недопитый чай. — Попробовал бы проделать подобное со своим телом. За других легко решать!

— Легко? — Ему тоже расхотелось пить чай. — Это касается моего тела тоже. Моих нервов, которые я трачу, чтобы содержать её с ребёнком. Содержать двоих её детей я не согласен, ясно? Если она хочет рожать от этого мудака, то пусть этот мудак и кормит своих отпрысков. Почему это должен делать я?

— Потому что тебе это ничего не стоит.

Она смотрела на него с вызовом. Он — с растерянностью.

— Ничего не стоит? Ты думаешь, у меня так много денег? Думаешь дядя мне много платит? Да нихрена он мне не платит! А плачу я Лиде со своей карты, а не с чьей-нибудь, улавливаешь?

— Улавливаю, — Моника подперла подбородок скрещенными пальцами. — Кто девушку ужинает…

— Вот именно! Я готов содержать сестру и племянника только в том случае, если она разведётся. Я уже сказал ей это. А она, кажется, не поняла. Так я ей напомню. Сколько у неё там недель? Двух месяцев ещё явно нет, да даже если б и было… Это моё решение и моё условие: либо она со мной, либо она с ним. И никаких других вариантов тут нет.

— Можно задать тебе личный вопрос?

Не дожидаясь ни ответа, ни кивка, Моника отвернулась к раковине с чашкой недопитого чая.

— Ты веришь в бога? — она задала вопрос, стоя к столу спиной.

— Допустим, верю…

— «Допустим» тут не подходит, — Моника так и не повернулась. — Если ты веришь, то толкаешь сестру на убийство и становишься соучастником. Если веришь…

— О, боже! Ну не надо, не надо!

Иннокентий поднялся, чтобы открыть окно: безумно хотелось закурить.

— Рожать от того, кто нарушил все семейные заповеди, не меньший грех, не думаешь? — он чиркнул зажигалкой и затянулся. — Лида понимала, что делала. Но за двумя зайцами погонишься… Я не буду вторым её зайцем или козлом, который за всё это платит. Я лучше на собачек пожертвую. Больше толку!

— С каких это пор ты собачками заинтересовался?

Моника обернулась к столу и протянула руку за сигаретой. Иннокентий подал ей валявшуюся рядом пачку с ментолом и поднес зажигалку.

— С некоторых.

— Решил завести живность?

— В каком-то роде, возможно. Пока только думаю в этом направлении. Разрабатываю тему…

Он улыбнулся своим мыслям и отвернулся к окну. Совсем темно. Вспомнился Галич: Вот если бы только не август, не чертова эта пора! Но будет сентябрь, и все станет на свои места. Дождь смоет всю эту грязь, в которой извозил его Никита своим возвращением и дядя Серёжа своим безразличием к судьбе племянницы. Да и мать хороша — нет бы мозги дочери вправить, так поддерживает же: говно, но зато твое, береги, лелей. Тьфу!

Действительно захотелось сплюнуть, и он затушил сигарету, чтобы уйти в ванную. Там, на полочке в стаканчике рядом с желтой зубной щеткой Моники, стояла и его — зелёная. Он не просил покупать, просто нашёл её однажды в стакане и снял упаковку. Три месяца давно прошло, пора бы поменять, пусть он ей пользовался по пальцам пересчитать сколько раз. У него здесь даже тапочки имеются. Мать явно не бывает в квартире дочери. Иначе бы не задавала дурацких вопросов про её личную жизнь. Пусть это жизнь именно дурацкая: по выходным и когда ему заблагорассудится приехать. Но ведь Моника понимала, на что шла, когда пригласила его к себе на вторую ночь. Или она тоже на что-то рассчитывала, как и Лида, когда беременела вторым ребёнком без гроша за душой. Или они обе обыкновенные дуры?

Когда он вернулся на кухню, Моника уже убрала все со стола и домывала посуду. Всё-то у неё быстро, профессиональная привычка, можно сказать. Почему её дурак выбрал другую? Наверное, боялся потеряться в тени самостоятельной женщины. Его-то лично Моника как раз и устраивала своей устроенностью в жизни, но такие партнерские отношения хороши вне брака, а в браке… Что же хорошо в браке?

Иннокентий привалился к дверному косяку и поднес ко рту пустую руку, точно в пальцах у него дымилась сигарета. Мать всю жизнь сидела дома, тётя Инна тоже вот ждёт дядю Серёжу с вкусным ужином, хотя их дети уже заканчивают школу. В браке важен уют и уверенность, что вечером, вернувшись домой, ты будешь самым важным событием в прошедшем дне для своей жены. Или что-то другое? Но ведь их жёны счастливы, хотя бы внешне. Мать всегда улыбалась, он никогда не видел её плачущей. До смерти отца. Никогда… Хотя, может, не в них дело, а в их мужиках? Может, отец и дядя какие-то особенные? Ведь они прошли со своими жёнами бок о бок все перипетии бизнеса и бедность, когда откровенно нечего жрать — и мать с тётей Инной верили в своих мужиков, что они смогут преодолеть непреодолимое, и их мужики смогли…

— Чего стоишь?

А он не знал, чего стоял. Предлагать помощь с посудой было поздно, а завалиться в кровать первому — глупо. Туда надо приходить только вдвоём.

— Тебя жду, — ответил Иннокентий с улыбкой и открыл для Моники объятья.

2 "Бабушкина комната"

Пятница не отменяла делового костюма. Пришлось прихватить в пакете джинсы и футболку, а с ней и летнюю хлопчатобумажную куртку — теперь вопроса «куда намылился среди рабочего дня?» не должно было возникнуть, ведь ежу понятно, что на дачу.

— Матери привет, — бросил Сергей Александрович племяннику достаточно сухо.

Иннокентий никогда особо не задумывался о корнях такого улыбчивого равнодушия дяди Серёжи к жене брата. С её стороны отношения тоже были вежливо-натянутыми. И за три последних года по пальцам можно было пересчитать, сколько раз они собирались за общим столом. О чем разговор, он и сам как-то все только по делу к родственникам обращался. Даже матери не звонил, кидал эсэмэски. Звонила она, да и то всегда не просто так поболтать. В основном, из-за Лиды. Смерть отца разделила жизнь и отношения в семье на «до» и «после». И «после» общаться по-родственному тепло не особо получалось. Но такова" селяви», как говорят не-французы.

Лида сообщила, что оставила собранную сумку у дверей. Иннокентий даже удивился, что сестра не позвонила в четверг с категорическим отказом куда-либо ехать, а он уже заготовил ей отповедь за лишение сына чистого воздуха. В Репино сосны, сосны и ещё раз сосны — то что нужно после загазованного центра. Давно надо было переселиться с Обводного канала хотя бы на Ваську. Впрочем, он никогда не чувствовал себя хозяином бабушкиной квартиры. А сейчас нужно было, чтобы это уяснила себе сестра, раз и навсегда.

Он сказал Лиде, что заберёт вещи, а потом и её с сыном сразу после представления. Хорошо им повеселиться. А у него свой цирк намечается. С дрессированными мышами и попугаями. Он приехал в квартиру заранее, хотя и получил от Моники сообщение, что Настя задерживается минут на двадцать. Подождет, он и так уже слишком долго ждет. Неразбериха в собственной душе и в делах мучила его даже сильнее проблем сестры. С Лидой все просто — надо посильнее надавить, и она сделает все, что он от нее потребует. В конце концов, до нее же должно когда-нибудь дойти, что делает он все это ей и ее сыну во благо!

Иннокентий вытащил из кармана пачку, но тут же засунул сигарету обратно, вспомнив, что в доме ребенок, и Лида строго-настрого запретила курить. На табак у сестры чутье, как у легавой на уток, а он не может оставить в пустой квартире окна открытыми. Пришлось выпить полный стакан воды. Немного отлегло.

Он глянул на встроенные в микроволновку часы — до встречи с Настей оставалось минут пять. Он точно знал время, которое требуется, чтобы дойти сюда от метро: отец до двадцати лет не пускал его за руль, а навещать два раза в неделю бабушку входило в его семейные обязанности. Он приезжал сюда после учебы за вкусным обедом. Иногда даже с приятелем. До поздна не засиживался: дворы здесь жуткие, а он не для того родился и учился, чтобы доказывать шпане, что не дебил.

Расписывать они будут как раз бабушкину комнату. Под детскую выбрали именно ее, чтобы успокоить нервы отца. Бабушка долго болела, он даже оставался у нее на ночь, отпуская сиделку, но все равно не сумел подготовить себя к ее уходу — наверное, потому так попустительски отнесся к выбору дочери. Никита выбрал правильное время, чтобы сделать Лидке предложение. Все рассчитал, гад…

Иннокентий выглянул в окно — пять лет прошло, а ничего во дворе не поменялось: все те же желтые стены, те же мелкие окна, те же раздолбанные машины… А в квартире все другое. Вынесли на помойку всю мебель, даже антикварную. Осталась только вешалка: слишком хорошо она вписывалась в прихожую. Иннокентий бросил на нее сумку с документами, как бросал еще недавно рюкзак с учебниками. Скучает он по бабушке с той же силой, что и прежде? Кажется, еще сильнее — они с отцом были очень похожи. И с ним… Он хотел в это верить, только пока не чувствовал в себе ни бабушкиной мягкости в отношении к людям, ни бабушкиной твердости в доведении до конца принятых решений. Отец взял от матери мягкость, дядя Сережа — твердость, а внук, получается, ничего? Только пустоту получил в том месте, где бьется сердце.

«Твоя красотка пунктуальностью не отличается», — прислала ему новое сообщение Моника. Еще десять минут? Ничего страшного. Он не заметил, как прошли полчаса. Наконец раздался звонок. Странно, он и не заметил, что внизу опять сломали домофон… Или кто-то открыл Насте дверь?

— Вы?

Иннокентий даже отпрянул от такого-то выпада. Настя тоже отступила к противоположной стене. Теперь между ними образовалась метровая полоса, только не нейтральная, а наэлектризованная.

— Лида попросила показать тебе все и отдать ключи. Мы уезжаем на дачу. У тебя в распоряжении все выходные и следующая неделя.

Она не двинулась с места, и его взгляд остался прикован к ее глазам. Снова никакой косметики — да ей и не надо с такими ресницами. Губы тоже отлично очерчены от природы. Волосам бы только вернуть естественный цвет: с чего это бабы решили, что мужикам нравятся рыжие?

— Я вообще-то еще не согласилась на заказ.

— Настя, опять двадцать пять? Будешь сама объяснять Тимке, почему у него не будет пиратской комнаты, ясно? Я — пас. Может, войдешь все-таки? Мне их скоро забирать из цирка, посмотрю окончание, так что не надо мне тут клоунаду разводить. Кто так бизнес делает?

Настя опустила глаза. Он сказал все достаточно спокойно, но твердо. Пусть не думает, что его интересует хоть что-то, кроме ее кисточек и красок.

— Тапочки вот, — он кинул ей Лидкины, они первыми попались под руку.

Настя разулась, но так и не сняла рюкзак.

— Позволишь?

Он почти сдернул его с ее плеч и повесил на пустой крючок.

— Чай, кофе? Или сразу к делу? — продолжил он, чувствуя растущее в душе раздражение на ее молчание и опущенные глаза.

О чем эта дура думает? Свои мысли он пытался контролировать, хотя взгляд непроизвольно скользил вниз по ее спине. Надо было идти первому, а не объяснять, где комната. Во всяком случае, он может незаметно одернуть собственную футболку и дунуть на челку.

— Ну как? Есть где разгуляться фантазии?

Комната большая: десять на восемь метров, и в ней одна кровать, остальное игрушки. Сейчас прибранные. Лида всегда приводила квартиру в порядок перед его приходом, чтобы он не нашел еще один повод придраться к ней, как к хозяйке и матери.

— Игрушки я все вынесу. Могу и кровать, если мешает?

— Кровать не будет мешать. А стремянка есть?

Настя наконец открыла рот, но к нему не повернулась. Так даже лучше: можно включить фантазию и решить, есть у нее под свободной плотной кофтой лифчик или нет… Вырез совсем под горло, бретелек не видать…

— Сейчас посмотрю в кладовке, а ты осматривайся пока тут. Может все же чай?

— Нет, спасибо, — она на мгновение обернулась. — Я домой спешу.

Снова это «домой»… Иннокентий проглотил кислую слюну и бросил из коридора:

— Кстати, как собака?

— Лучше, — ответила Настя без заминки.

— Вот и славно…

Славно врёт девчонка, не краснеет… И помнит про то, что сказала ему. Это даже в чем-то приятно.

Стремянка старая, с деревянными ступеньками, советская, с облупившейся красной краской, и чего они не выкинули ее с прочим хламом?

— Только такая, — Иннокентий действительно чувствовал себя виноватым за то, что предлагает художнице подобную рухлядь. — Зато беречь не надо. Отнесем после на помойку. Ну?

— Что «ну»? — переспросила Настя. — Вы бы хоть показали мне, что примерно хотите.

— А это разве моя забота? — он даже не подумал о возможных картинках. — У меня вот стена без обоев, выровненная, даже фон голубой. Что еще надо?

Он продолжал стоять посреди комнаты, опершись на стремянку.

Настя вытащила телефон и протянула ему.

— Вот тут полистайте, это пиратские росписи. Я в интернете нашла, а первая — это из местного детского театра, не мое, но я могу взять идею, никто не обидится.

Он держал на ладони телефон, теплый. Почти разряженный. Настя явно слушала всю дорогу музыку или трещала с подружкой. Но хотелось думать, что металл хранит тепло ее рук.

— На твой вкус, — Иннокентий просто так пролистал фотографии. Хотя все же с тайной надеждой долистать до фотографий самой Насти. Не получилось. Это был отдельный альбом. — Я в этом ничего все равно не понимаю.

— А ваша сестра?

Иннокентий не смог сдержать улыбки.

— Она — тем более. Так что делай, что хочешь. Чтобы Тимке понравилось. И ты получила назад конверт?

Настя кивнула и отвела взгляд.

— Сколько надо добавить?

— Нисколько. Здесь небольшая стена. А на этой роспись дойдет до середины окна. Больше не надо. Будет аляповато. А на окна лучше жалюзи потом повесить.

— Будет сделано, товарищ дизайнер!

И Иннокентий даже приложил два пальца к голове, когда Настя обернулась.

— Может, все-таки чай? А потом я подброшу тебя до метро. Мне все равно на Фонтанку ехать. Так что если тебе вдруг в центр?

— Мне домой в Озерки. Я же уже сказала.

— Прости, забыл.

Ничего он не забыл. Просто пытался поймать девчонку на лжи. Нет, лгунья она профессиональная. Хрен подкопаешься!

— Может, все-таки чай? Или ты прямо бежишь? Позвони маме. Она же знает, что ты с заказчиком.

— Зачем мне звонить маме? Я просто домой поеду. Мы уже все обсудили. Чай я могу попить и у себя.

— Слушай, Настя, я настолько тебе неприятен?

Он задал вопрос будто небрежно, а у самого в груди все заходило ходуном в ожидании ответа.

— С чего вы это взяли, Кеша? Я действительно спешу. У меня произошла небольшая временная накладка. И мне стыдно, что я заставила вас ждать. Я писала вашей сестре…

— Я знаю, она мне сообщила, что ты опаздываешь. Не проблема. Я все равно жду окончания представления, чтобы их забрать. Давай я тебя пешком тогда до метро провожу, идет?

— Зачем?

— В целях твоей безопасности, в каких же еще? Не ходи здесь поздно. Людей во дворах как-то всегда мало. Никакой спешки с росписью нет. Мои до сентября могут побыть на даче…

Он говорил и смотрел на ее губы. Ждал, когда те задвигаются, поднимутся над мелкими ровными зубками, между которых может проскользнуть язычок.

— Учту, спасибо за заботу. Но я вообще редко возвращаюсь поздно домой. Мама нервничает, а ей нервничать нельзя.

— Ты просто мечта, а не дочка.

— Надеюсь, что не плохая, — отрезала Настя и шагнула к двери в обход стремянки.

Иннокентий пошел следом, сорвал с крючка рюкзак, но не протянул хозяйке, решив не упускать возможности проверить ее спину на наличие застежки. Увы, лифчик оказался на месте.

Иннокентий снял с вешалки куртку и оделся.

— Лето как-то слишком быстро закончилось, верно?

Он смотрел на рваные джинсы. Она их не снимает никогда? Или это желание урвать от тепла все до последнего.

— Как всегда. Вы не местный, что ли?

Иннокентий немного даже опешил.

— Местный. С чего ты взяла?

— А мы, питерцы, разве говорим о погоде?

— Нет, конечно. Когда есть, о чем поговорить, а когда собеседница молчит и смотрит волком, ничего другого не остается.

— Я не молчу. Я просто не знаю, о чем с вами можно говорить.

Она смотрела ему в глаза. Снова открыто, как тогда, стоя перед ним полуголой. И он вдруг пожалел об исчезновении запуганной девочки, которую он узрел, открыв входную дверь полчаса назад. Впрочем, с такой уверенной девицей даже легче…

— Ну, пошли, что ли… Расскажу по дороге, о чем со мной можно поговорить.

Он специально пропустил ее к двери первой, чтобы потянувшись к замку, заключить в полуобъятия, но дверь открыть не успел. В замке зашуршал ключ. Кто это может быть? Иннокентий отдернул руку — если Никита, то он отберет ключи. Это его квартира, и ноги этого проходимца в ней не будет!

3 "Семейный скандал с посторонней"

Дверь распахнулась, и на пороге возникла Лида. Изначально бледная, она побелела ещё сильнее, когда увидела брата в обнимку с незнакомой девушкой, которой она не дала бы и восемнадцати. И все это в её квартире, причем в её отсутствие. Братик вконец обнаглел!

А Иннокентий просто потянул Настю от двери и, находясь не в меньшем шоке, чем сестра, даже не подумал убрать руку из-под ее груди. Пришлось Насте самой изворачиваться, чтобы получить свободу.

— Что вы тут делаете? — спросила Лида злобным шепотом.

Но Иннокентий не думал отвечать на заданный сестрой вопрос. У него имелся наготове свой:

— Ты почему не в цирке? Где Тим?

— Тимоша в цирке, с мамой, — ответила Лида уже спокойнее, сканируя Настю взглядом от макушки до пят и наоборот. — А я не очень хорошо себя чувствую… Но тут, кажется, никому до этого нет дела. Как это понимать? Почему не предупредил?

Она в упор смотрела на брата, и тот выпрямился.

— Хотел сделать Тимке сюрприз…

От улыбки брата Лида побледнела еще сильнее. Схватилась за косяк и тут же почувствовала на плече чужую руку.

— Вам плохо?

Ответить подскочившей к ней девушке не получилось, ее тут же заменил брат, а его, в свою очередь, очень быстро сменил диван.

— Тебе воды дать? — поинтересовался Иннокентий, и Лида едва заметно покачала головой.

С закрытыми глазами, с рукой на животе, она выглядела в глазах брата живым трупом.

— Кешка, я не доеду до дачи, — произнесла она вымученно, решив не выяснять никаких отношений до поры до времени. Учить в таком возрасте человека элементарным правилам приличия уже поздно. — Я еле двадцать минут в такси выдержала, — проговорила она и снова закрыла глаза.

— Что значит, не можешь? В моей машине не укачивает. Сядешь вперед, а можешь вообще лечь и смотреть на звезды. Я тебе крышу открою.

Лида чуть приподнялась на локтях и уставилась на брата туманные взглядом.

— Ты у нас такой дурак только сегодня или вообще? Мне плохо. А вы езжайте на дачу. Вдвоем. Без нас вам даже лучше будет. Банька и все дела…

Она испытующе глядела на брата, так нагло извратившего ее эсэмэску. Просила без любовницы — вот, получай! Спасибо, что не Монику притащил. Все же немного такта в нем осталось. Хотя это еще хуже: выходит, у него их две, или даже больше: куклы-недельки. Стоит, и хоть бы смутился. Какое там… Он ведь воспитанник своего дяди. А малолетнюю дуру мать забыла научить ценить себя дороже ресторана или айфона.

— Какие дела? — Иннокентий сложил на груди руки. — Эта девушка — художница…

Лида даже села от неожиданности. Почувствовала лёгкое головокружение, но не стала ложиться. Только глаза прикрыла. В ушах продолжал громыхать голос брата:

— … которая будет расписывать в выходные Тимкину комнату.

Он наклонился к ней и заговорил тише, но даже шёпот его звучал сейчас для чугунной головы Лиды гонгом:

— … поэтому соберись, выдохни и поехали на дачу. Здесь ты оставаться все равно не можешь. Здесь будет пахнуть краской.

Лида рывком открыла глаза, чувствуя, что проваливается в зловещую пустоту.

— Какую комнату? — голос дрожал. — Ты вообще о чем?

Иннокентий еще сильнее улыбнулся, краем глаза ловя силуэт Насти, которая осталась в коридоре, досадуя, небось, на задержку и на открывшиеся обстоятельства ее найма на работу. И то, и другое следовало исправить безотлагательно. Иначе ему даже случайно больше не удастся обнять Настю — из-за шока он не мог вспомнить, как оно было — чувствовать ладонью трепещущее сердце.

— Сказал же, сюрприз, — голос непроизвольно сел, но Иннокентий не решился откашляться в надежде, что никто не заметил его состояния. — Тимка вернется, а у него супер-пиратская комната. Понятно?

Пока из всех присутствующих в квартире «понятно» было только ему одному. Лида, все еще бледная, упиралась ладонями в валик дивана и буравила брата вопрошающим взглядом.

— А ты меня спросил?

— О чем я тебя должен был спрашивать?

Он снова смотрел на Настю, но видел лишь рюкзак: девушка стояла к ним спиной, но все прекрасно слышала. Надо взвешивать теперь каждое слово, чтобы это слово, точно воробышек, возомнивший себя орлом, не выклевало ему сердце вместе с печенью.

— Про роспись комнаты, — прошипела Лида.

— Слушай, это я могу решить как-нибудь уж без тебя, — голос непроизвольно перешёл в рык. — Ребята классно расписали нам офис. И я подумал, что будет здорово сделать Тиму пиратскую комнату.

Иннокентий дотронулся до плеча сестры, чтобы убедиться, что Лида его слушает. Взгляд-то блуждающий, точно у пьяной.

— Знал же, что будешь бухтеть. Вот ничего и не сказал, — повысил он голос еще на тон, и Лида наконец вскинула голову. — Ну чего ты так на меня смотришь? Ребенок будет счастлив, в чем проблема? Я все подготовил. Сейчас вынесу игрушки и порядок… Когда вы вернётесь с дачи, здесь будет чисто и хорошо. И главное, будет сказочно.

— А зачем нам все это надо?

— Просто так, — Иннокентий от злости сунул руки в карманы джинсов. — Чего ты прицепилась?! Я так захотел. Тебе этого мало? Давай уже приводи себя в чувства. Я провожу Анастасию до метро и вернусь за тобой.

— Я никуда не поеду! — теперь уже Лида кричала. — Мне плохо! И мне нафиг не сдалась эта комната!

— Она сдалась мне! — перекричал сестру Иннокентий и снова заговорил тихо. — И ты сделаешь то, что я тебя попросил. Умирать будешь на даче перед мамочкой. Вернусь через десять минут… Будь готова.

Он уже шагнул к двери в коридор, когда услышал громкое:

— Ты что, не слышишь? Я никуда не еду!

Иннокентий обернулся.

— А ты не слышишь меня! Ты едешь, потому что Настя будет здесь рисовать. Понятно?

— Я могу прийти в другие дни, — послышался из прихожей тихий голос художницы. — Или… Я вообще-то никому не помешаю. Я из комнаты выходить почти не буду… А окно можно держать открытым. Да и акриловые краски не пахнут так, как масляные.

— Скажи ей, что я беременна и не собираюсь дышать никакими её красками…

— Скажи ей? — Иннокентия покоробило обращение к Насте в третьем лице. — Она не глухая и все слышит. Так что я лучше скажу тебе! — теперь он совсем перестал следить за громкостью своего голоса. — Настя начинает работать завтра. Тимка едет с бабушкой на дачу. Лето еще на дворе, а ты держишь ребёнка в городе. А ты делай, что хочешь. Только под ногами у Насти не путайся…

Лида поднялась на ноги и даже отошла на пару шагов от дивана.

— Мне нельзя дышать краской… И на дачу в таком состоянии я ехать не могу.

— Все ты можешь! — А вот сам Иннокентий больше не мог говорить тихо. — Просто не хочешь. Пытаешься из вредности испортить мне все планы. Черт тебя дери! Я ушел с работы, я в пробке готов тащиться в Репино! Ты нихрена не ценишь, что я для тебя делаю! Зато сразу замечаешь, если я что-то сделал не так, как твоей душеньке угодно…

— Кешка, да уймись ты! — Лида нервно дернула головой в сторону прихожей. — При постороннем человеке можно вести себя не как маленький ребенок? И вообще все сделать по-взрослому, слабо? Мне-то ты зачем сюрпризы устраиваешь? Я не маленькая девочка, мне не четыре года, мне не нужна комната принцессы…

— А что ты сама заводишься? — У Иннокентия точно камень с груди свалился. — Ну не сказал. Ладно, каюсь. Но сейчас-то можешь встать и пойти? Тебе ж не на электричке ехать, в чем проблема? Остановлюсь, если что…

— Кеша, мне сейчас не до дачи. Мне к врачу в понедельник, а ты же уедешь, а я за руль не в состоянии сейчас. Мне с Тимкой так плохо не было…

— Так, может, это знак, что это все нафиг тебе не нужно? — Иннокентий спрятал руки в карманы, почувствовав, как задрожали от нервного напряжения пальцы. — Может, тебе, наконец, к другому врачу пойти? Валерия дала проверенного…

Лида побледнела, но не села обратно на диван.

— Кеша, ты охренел в конец? Ты чего с этой дурой меня обсуждаешь? Я даже просила ничего не говорить пока дяде Серёже, но ты же сказал всем! — И тут Лида открыла рот еще шире. До неё будто издалека дошёл смысл только что сказанной братом фразы. — Какой ещё другой врач?

Иннокентий кивнул.

— Тот самый… И у кого мне ещё спрашивать, если не у всезнающей Валерии Ильиничны? Мы же не на совещании это обсуждали, ё-моё…

— Чего ты вообще с ней обсуждаешь мою беременность? У неё что, секретарской работы мало?

— Послушай, Лида, — Иннокентий сделал к сестре шаг, решив рубить с плеча. — Мне кажется, ты не понимаешь, что происходит, — он говорил шёпотом, хотя и понимал, что Настя всё равно всё слышит. — У тебя уже большой срок. Надо принять решение. Потом, как я понимаю, аборт делать будет опасно… Для твоего здоровья.

— Я не собираюсь делать аборт! — Лида выкрикнула это ему в лицо, точно лозунг на демонстрации. Так громко. И даже толкнула в грудь.

— А я не собираюсь содержать второго ребенка этого мудака!

Иннокентий выдержал первый удар, но от второго нападения сестры отступил.

— Не смей обзывать моего мужа! Иди в зеркало посмотрись!

— В своем доме я буду называть вещи своими именами…

— В твоем доме! — перебила Лида уже почти со слезами. — Ты мне каждый раз будешь этим тыкать?!

— Да, пока ты не уяснишь простую истину, что у тебя нет никакого мужа. Твой брак только опасная формальность. А этот ребенок еще один повод залезть нам в карман. Но у Никиты во второй раз этот финт ушами не пройдет.

— Никита любит меня! — Лида уже визжала. — И это наш ребенок! И ты не смеешь…

Договорить она не смогла, отвернулась и схватилась за спинку кресла. Иннокентий не подошел: не падает и ладно. Надо закончить этот разговор, раз он начался сам собой.

— Раз у тебя семья, вот и живи в семье. Но я сказал и не отступлюсь от своих слов: я не пущу тебя в свою квартиру с еще одним ребёнком, ясно?

Лида выпрямилась, обернулась и даже подбородок подняла.

— Что мне должно стать ясно?

— А то, что я тебе сказал: Никиты в этой квартире не будет. И я не собираюсь содержать второго его ребёнка. Либо он забирает вас к себе, и тогда можешь ему хоть тройню рожать, либо ты делаешь аборт и подаёшь на развод. Таковы были мои условия твоего содержания. Иначе ключи на стол и живи, как знаешь, раз такая умная.

— Пошел вон!

Лида сказала это тихо, но жёстко, затем шагнула в прихожую, где вжавшись во входную дверь стояла немая свидетельница семейного скандала. Лида глянула на девушку, но ничего не сказала. Схватила сумку, но не успела вытащить телефон — Иннокентий вырвал из ее рук сумку и бросил в угол, точно пустой мешок.

— Не надо звонить матери. Тимка едет на дачу и точка. Я буду встречать их на выходе и никуда они не сбегут. Муженьку позвонишь, когда я уйду. Даю ему срок до вторника, чтобы решил для себя элементарный вопрос, дорос он до роли мужа и отца или так и остался дерьмом. Пусть явится в офис к полудню, если хочет подписать документы на съем этой квартиры. Так и быть, пусть платит двадцать штук, по знакомству. Если ему дорого, пусть ищет что попроще. И скажи, чтобы в понедельник взял справку о зарплате. Я не поверю ему на слово. Если не явится во вторник, в среду пойдёшь на аборт. Всё понятно?

Лида молчала, сжав кулаки.

— Значит, понятно. Срок уяснила? Или снова будешь меня динамить? Не прокатит. Сохранишь ребенка, я выставлю тебя из квартиры, а Тимку отправлю к матери. И крутись, как хочешь. Ты мне надоела. И я больше тебе не верю. Если бы год назад я потребовал у тебя справку о разводе, этого бы ребёнка не было. А ты мне врала в глаза, что развелась. Теперь я ученый. И не подсылай ко мне мать. Вы из меня месяц уже душу вытрясаете. Хватит! Тимка всю неделю будет на даче, а вы уж, товарищи родители, за этот срок решите наконец, что вы за родители такие, — Иннокентий опустил глаза к сумке: — Твоих вещей много? Они тебе нужны или можно бросить все на даче?

Лида продолжала молчать.

— Отлично! Настя, пошли!

Он закинул на плечо спортивную сумку и открыл дверь, а потом захлопнул, пропустив притихшую девушку вперёд.

4 "Откровенность на последней ступеньке"

Настя, не дожидаясь Иннокентия, помчалась вниз, перепрыгивая через ступеньку, точно бежала из духоты на свежий воздух. Ему тоже стал тянуть ворот футболки, и он быстро нагнал спринтершу.

— Настя, не убегай, пожалуйста! Дай уж извиниться по-человечески за наш домашний цирк. Я не хотел, чтобы ты это слышала. Честно, не хотел… Прости, но не было выбора. Коса нашла на камень. Да послушай уже меня! — Иннокентий ухватился за рюкзак и не позволил Насте спрыгнуть на новую ступеньку. Она дернулась, но вырваться не получилось. — Давай ты забудешь, что слышала, давай?

Она кивнула. Он понял это по взметнувшемуся вверх рыжеватому хвосту и выпустил из рук рюкзак, но только лишь Настя повернулась к нему, схватил за плечи — машинально, но не отпустил уже сознательно. По пальцам бежала приятная дрожь, и он не желал отдавать ее источник серому сумраку лестницы: окна узкие, стекла тусклые, или это солнце окончательно скрылось за тучи?

— Спасибо, Настя, что выслушала.

Она снова кивнула, нервно, и повела плечами. Нет, свободы так быстро ей не получить — он не все сказал и не все сделал.

— Я не хочу, чтобы ты делала скоропалительные выводы обо мне и моей семье. Но я не хочу посвящать тебя в детали нашего житья-бытья…

— Вы и не должны этого делать.

Она имела в виду не столько возможные объяснения, которые он и не собирался ей давать, сколько стальные тиски его рук, но Иннокентий делал вид, что не понимает движений ее плеч. Ему нравилась не вдруг появившаяся власть над строптивой мышкой, ему просто нравилось, как ткань кофты, оказавшаяся на ощупь мягкой, трется о его ладонь.

— Вы просто заказчик, я просто исполнитель…

А он не хочет быть просто заказчиком. Он хочет от нее поцелуя. Безумно желает собрать с губ блестящие капли, которые только-только проступили на них вместе с бессмысленными словами. Он уже почти коснулся лбом Настиных волос, но сумел остановиться, отстраниться и убрать руки.

— Вот и хорошо…

Иннокентий говорил это не ей, а самому себе, пытаясь собрать в кулак силу воли и выдержать роль «простого заказчика». Перегни он палку сейчас, и мышка бросит сыр и даст дёру, а бегает она ох как резво!

— Я не хочу, чтобы из-за глупостей моей сестры ты отказывалась от работы.

Да, да, и из-за тех же самых глупостей он не желает рушить еще даже не возведенные им воздушные замки. И когда Настя растерянно ахнула, ему ужасно захотелось, чтобы причиной сожаления были не сказанные им слова, а разорванные им объятия.

— Я не могу работать в условиях войны…

— Войны? — Иннокентий усмехнулся и качнул головой. — Какое верное слово. Хотя лучше сказать, междоусобицы.

Ему хотелось говорить максимально спокойно, но он переусердствовал в этом своем желании — вышло по-наглому вальяжно, и от него не укрылось, что Настя нервно ухватилась пальцами за крохотный передний карман своих джинсов.

— Давайте поступим проще, — вот Настя говорила тихо и спокойно, хотя блестящие под ресницами глаза выдавали волнение. — Я сейчас возвращаю вам деньги. Вы разбираетесь с сестрой. А потом звоните мне. Или не звоните, как у вас получится.

На последнем «не» был сделан основной акцент, и Иннокентий тоже сунул пальцы в карманы, но джинсы не подарили ему никакого спокойствия. Даже, кажется, забрали последнее, и он кашлянул, но Настя продолжила разговор первой.

— Только, пожалуйста, звоните сами… У меня память на голоса. Я сразу пойму, что это не ваша сестра.

Она не улыбнулась. Пришлось улыбнуться ему.

— Это была моя секретарша, — ложь во спасение уже не ложь, так он считал и шел напролом. — Ты первая начала юлить. Мне ничего не оставалось, как в свою очередь прибегнуть к обману.

— Это было некрасиво.

Настя продолжала гордо держать голову, и выбившаяся из хвоста прядь игриво дрожала у мочки уха, пряча от его жадного взгляда крохотный блестящий гвоздик.

— Кто бы говорил… Нагло врать постороннему человеку про собаку еще более некрасиво.

— Про какую собаку? — ее глаза сделались на половину лица и светились обидой.

— Вот именно, какую… У тебя нет никакой собаки. А я, как дурак, интересовался у Славы ее самочувствием. Надеюсь, ты врешь только незнакомцам с маленькими детьми, но не маме.

— Я никому не лгу, — Настя гордо расправила плечи, и грудь еще явственнее проступила под бесформенной кофтой. — У меня есть собака. Просто Славка о ней пока не знает. И ее действительно отлупили, но сейчас с ней все хорошо. Не верите? Могу фотку показать.

Настя вскинула руку, чтобы перебросить вперед рюкзак, но Иннокентий поймал ее и сжал пальцы.

— Верю, верю… Что ты так нервничаешь? Какая вообще разница, есть у тебя собака или нет собаки…

Да ничего не имеет сейчас значения, кроме этой влажной руки, намертво прилипшей к его горячей ладони.

— Но собака есть! — почти взвизгнула Настя, и Иннокентий разжал пальцы.

— Извини…

Она спрятала за спиной обе руки, и грудь ее сделалась в разы больше — и намертво приковала к себе взгляд Иннокентия.

— Так как мне отдать вам деньги?

— Никак! — он больше не смотрел на грудь. Смотрел прямо ей в глаза. — Твоя завтрашняя работа не отменяется. Только меняется локация и композиция, — он вытащил телефон и переслал эсэмэской адрес своей квартиры. Будь, что будет! Не надо было изначально сестру впутывать. — Там абсолютно белая стена. Ты ограничена только своей фантазией и чувством вкуса. Это в гостиной.

— Можно я вам просто верну деньги?

Настя смотрела на него уже с вызовом.

— Что, опять кто кого переупрямит? Давай начистоту. Я знаю, что тебе нужны деньги и не делай такое лицо. Когда я предложил работу Славе, он отказался и попросил взять тебя. Мне действительно без разницы, — Ох, как же он заврался! — кто сделает роспись, мне хотелось сделать ребенку подарок. Как видишь, не получилось. Но я не хочу лишать тебя возможности заработать. Если тебе тоже без разницы, что рисовать, то нарисуй что-нибудь мне на стене. В чем проблема вообще?

— В том, что это вам не нужно. Как мне вернуть вам деньги?

— Знаешь что? — Он вдруг понял, что терпение его лопнуло. — Отдай их в приют для собачек. И забудем. Так подойдет?

Секунда, две, три — она не моргнула, не моргнул и он.

— Вы послали мне адрес? Когда нам лучше подъехать? Завтра?

— Кому вам? Слава сказал, что он с женой работает, — Иннокентий почувствовал в груди неприятное жжение. Ему не нужен новый «Слава». Только порадовался и вот те нате…

— Я с Ксюшей буду работать. Надеюсь, она завтра свободна. Если нет, то в воскресенье…

— Слушай, Настя, — Иннокентий облокотился на стену, не заботясь о чистоте светлой куртки. — Скажи правду, ты меня боишься? Потому и отказалась от заказа, пока тебе не позвонила женщина?

Снова игра в гляделки, но на этот раз на две секунды дольше. Иннокентий не выдержал первым:

— Меня в квартире не будет. Хоть неделю не появлюсь, если скажешь.

— В первый раз, — отчеканила Настя, — я отказалась, потому что подумала, что вы просто хотите мне помочь. А про Ксюху… Вы думаете, кто-то расписывает стены в одиночку, туда-сюда по лестнице мотается, сам краски мешает… Да, так думаете?

Он ничего не думал. Просто чувствовал сожаление, что случайно перегнул палку.

— Я рад, что ошибся. И рад, что сказал об этом. Не хочу между нами никаких недомолвок. Суббота, воскресенье, любое время. Позвони, скажи, буду ждать… Тебя и Ксюшу, — добавил он скороговоркой, чувствуя неприятный привкус во рту. Курить. Срочно курить. — Пошли, что ли… Я тебя уже довезу до метро. Давай до Невского, если не горит. Составишь мне компанию?

— Хорошо.

Настя резко развернулась и перепрыгнула две ступеньки. Вниз она пошла уже медленнее, и Иннокентий с трудом заставил себя сохранить отвоеванную Настей дистанцию. Что поделать… Питер, как и Москва, не сразу строился… За этой крашеной мышкой еще побегать придётся. Это в какой-то мере даже весело.

Он направился к затертому в самый угол пыльному «рафу» сестры, чтобы взять автокресло. Настя шла следом на приличном расстоянии.

— Можно, я покурю? — обернулся он к ней. Та кивнула, перевязывая хвост. И Иннокентий чуть не вздохнул в голос, сожалея о потере пленительного завитка. — В машине нельзя. Ребенок…

Добавил он зачем-то и достал сигарету. Сделал первую затяжку, не отлегло… Ребра точно обглодали голодные собаки.

— Как собаку-то зовут? — спросил он и, зажав сигарету в зубах, открыл заднюю дверь джипа, но вовремя сообразил, что для начала стоит докурить, и обернулся к девушке.

Та будто только и ждала этого: пожала в ответ плечами. Иннокентий усмехнулся: загнал все же лгунью в мышеловку!

— Не назвала еще, — ответила тихо Настя. — Пока она откликается на «Эй-ты», привыкла…

— В смысле? — он снова затянулся, чуть в стороне от Насти, оберегая девушку от дыма. — Давно она у тебя?

— Почти две недели. Но к нам в театр она приходила с весны. С другими бродяжками. Мы их всех пес-барбос звали, а эту «Эй-ты», потому что она скромно стояла в сторонке, пока другие ели. У нас у одного актёра мама в садике работает, так она каждый вечер приносила с кухни остатки еды, и мы с утра кормили местных собак. А потом эту бедолагу прямо у меня на глазах избили пацаны. Мы со случайной бабкой еле ее отбили…

Иннокентий опустил сигарету и сжал кулак. Ладонь чесались съездить сейчас кому-нибудь между глаз. Смелая девчонка! Не всякий мужик вмещается. Но могла огрести, мама не горюй.

— Хорошо, наши парни потом подоспели, — продолжала Настя спокойно, будто и не о себе вовсе.

В то время, как Иннокентий с трудом удерживал руку с тлеющей сигаретой внизу, чтобы не смахнуть проступившую на лбу испарину. Сумасшедшая… Такой точно нельзя ходить вечером одной. Тем более, светить задницей. Он снова явственно видел открывшуюся за офисной дверью картину. Та спокойная полуголая фифа и эта скромная смущенная девочка словно два разных человека в одном теле, и Иннокентий уже не мог понять, какая из Настиных ипостасей привлекала его больше. Или хотя бы в этот конкретный момент.

— Отвезли собаку в ветеринарку, а потом я домой ее забрала. У нас давно собака умерла. Другую не стали заводить, некогда гулять…

— А теперь есть когда? — спросил он, чтобы выдохнуть из груди раскаленный воздух.

— Приходится. Но в основном мама гуляет. Она у меня копирайтер. Целый день за компом сидит, а так хоть два раза по полчаса гуляет на улице. Иногда три. Когда я поздно возвращаюсь, она меня с остановки встречает. Теперь с собакой.

— Как мило… Выходит, она стала маминой собакой.

— Она наша общая.

— Извини, я сейчас…

Иннокентий дошёл до урны и загасил сигарету, а на пути обратно достал пачку мятного драже. Сунул одну кругляшку в рот и протянул Насте. Та сразу подставила ладонь и поблагодарила.

— Зачем вы сняли кресло? — удивилась она, отступая от машины, чтобы дать Иннокентию пройти.

— Это машина сестры, а моя вон, — он махнул рукой в сторону чёрного внедорожника. — Видишь, как один урод перегородил единственную дорожку без ямы. Этот урод — я. Пошли?

Она на миг задержалась. Иннокентий сжал губы: оценивает стоимость тачки. Сейчас снова придётся отвоёвывать нейтральную полосу. Он зашагал вперед. Настя совсем отстала. Подошла, когда он уже пристегнул детское кресло.

— Садись вперед. Чего стоишь?

Хотелось затолкать ее в машину силой, а то сейчас выдаст еще, что спешит. Мамина дочка! Но заталкивать не пришлось. Оказалось, что достаточно просто открыть самому переднюю дверь. А когда он сел за руль, Настя уже даже пристегнулась.

— Может, вам помочь выехать? Здесь так узко… — вдруг засуетилась пассажирка.

— Здесь везде камеры и датчики. Почти самоходка, а не тачка.

Он завёл машину, но не тронулся с места.

— Жалко, сейчас не темно. Я б тебе фонари показал через панорамную крышу. Красиво аж жуть. Может, еще покажу… — бросил он уже тихо, краем глаза заметив, как Настя при этих его словах придвинулась плотнее к двери.

Что у трезвого на уме… Кажется, стакан воды на него подействовал не лучшим образом. Или близость хвостатой мышки. Надо держать язык за зубами, а руки на руле, хотя правая так и тянется к белым нитям, заштриховавшим голую коленку. Он бы сейчас сам с удовольствием откликнулся на кресле. Только смотрел бы не в небо, а на звезды в ее глазах или на два шарика с розовыми острыми фитильками, вместо фонарей. Да почему же ему так хочется эту Настю? Что в ней такого, чего нет в Монике?

5 "Все они дураки"

Иннокентий радовался наличию у человека бокового зрения и навыку водителя постоянно им пользоваться. Он разглядывал Настю почти тайком от неё. И понимал, что в тойотовском джипе разговор бы склеился намного легче. Сейчас они уже, кажется, целых пять минут молчат. За это время Настя пару раз бросала на него короткие взгляды — в основном на руки. Или на подсветку приборной панели и экрана. Музыка играла тихо, и он не хотел увеличивать громкость, надеясь, что кто-нибудь из них решится заговорить первым.

— Красивая машина…

А он думал, она заговорит о музыке.

— Угу, — хмыкнул он. — Чтобы человек отвалил за кусок железа сто тысяч баксов, он, конечно, обязан быть красивым.

Она тоже хмыкнула, но очень натужно:

— Значит, человек может себе это позволить.

Зря он ляпнул про деньги. Точно подчеркнул их разницу и ее финансовую нужду.

— Но лучше эти деньги потратить на более нужную вещь.

— Вы ж зачем-то купили такую машину… — заерзала на сиденье Настя.

Иннокентий усмехнулся: зря не добавила — для понтов. Так оно и есть. Только не его понтов, а Никитиных.

— Я не покупал, мне б зарплаты на нее не хватило.

Он перехватил взгляд Насти, направленный ему в лицо.

— Я ее забрал у мужа сестры за долги. Долги перед фирмой. Он не на свои купил такую тачку. Своих бы даже на Рав-4 не хватило. А хотелось — в другой тачке неудобно, видимо, было баб трахать…

Он замолчал, но всего на секунду. Нельзя допустить, чтобы Настя подумала лишнее.

— Извини, что так грубо, но это именно то, что он делал… Конечно, не только это. Но это именно то, что я ему никогда не прощу. Извини еще раз, но это к разговору о наших птичках. Я всегда считал, что есть вещи, которые женщины своим мужьям не прощают. И до сих пор так считаю. У моей сестры просто что-то с головой не так. Но она может прощать его сколько угодно, но пусть не требует этого от меня. Ладно, все… Я вообще не должен был начинать про это, как-то само с языка сорвалось. Но я не хочу окунуть в это дерьмо еще и тебя. Сам в нем по уши сижу. Давай сменим тему, а то я уже, кажется, зациклился на сестре, сейчас снова что-нибудь ляпну не то. Ну, давай, предлагай уже свои варианты…

Настя смотрела только вперёд, и он тоже решил не отвлекаться от дороги.

— Кеша, а что вы хотите увидеть на стене? — начала художница нейтральный разговор.

— Не спрашивай у меня таких вещей. Я не знаю. Просто сделай так, чтобы мне захотелось возвращаться домой?

— А сейчас вам не хочется?

— Неа… — он всё же повернул голову и сразу перехватил внимательный взгляд девушки. — Слушай, Настя, это не диссонанс, нет? Называть меня Кешей и на вы?

— Но вы сами так представились…

— Окай, представился… Так сообрази, что я рассчитывал на «ты», нет разве? Тебе сколько лет?

— Скоро двадцать один.

— А мне скоро двадцать восемь. Слишком большая разница, да, надо выкать?

— Хорошо, не буду больше…

Иннокентий тряхнул головой: закусила губу и уставилась в окно. Типа, разговаривать тогда вообще не буду. Как же сложно с ней! Ну, ну… Но мозг не приходил на помощь. Отсиживался в холодном углу горячей головы. Поздно, братан, поздно… Сказал уже слишком много и окончательно отпугнул от себя девчонку, а счастье было так возможно, так близко…

— Настя, — он позвал, хотя еще не знал, что ей скажет. Для начала пусть повернет к нему голову.

Но она не повернула. Он увидел ее макушку, когда в рюкзаке звякнул телефон. Как иногда вовремя звонят телефоны.

— Нет, я же тебе написала, — начала Настя с ходу. — Не знаю. Попытаюсь еще в один зайти в понедельник. Нет, я же сказала, что это не вариант. Илья, я не могу сейчас говорить. Я в дороге. Когда? Как я с тобой из дома буду говорить, у тебя что последние мозги отшибло! Давай через полчаса. Из метро выйду, наберу. И не смей приезжать, понял? С собакой без тебя погуляю. Мама и так себе места не находит из-за тебя дурака. Все, я сказала! Пока!

Иннокентий с начала разговора с такой силой сжал руль, что в конце сам удивился, как это пластик не треснул — пальцы аж затекли.

— Что-то ты не очень вежливой с ним была, — еле проговорил он, чувствуя, как взмокли на шее отросшие волоски. — Так нельзя.

— Заслужил…

— Тогда я даже боюсь вообразить, что ты думала обо мне, когда присылала эсэмэски, — хотел хохотнуть Иннокентий, но вышел хрип.

— Ничего я о вас не думала. Вы просто моего брата не знаете. Он дурак дураком. Во всем.

Так это она с братом говорила! Фу… Иннокентий аж заулыбался.

— Вам вот смешно, а мне плакать хочется.

— Не надо плакать. Давай я лучше помогу…

Она перебила, не дав ему договорить «деньгами».

— Мозги ему, что ли, свои дадите?

Иннокентий теперь рассмеялся в открытую. Сразу стало легче дышать.

— Со мной бы кто ими поделился. Дядя вот говорит, что я тоже дурак.

— Думаю, не настолько, чтобы узнать, что тебя уволили только через два месяца.

— Как это?

— А вот так. Бизнес по-русски. Их всех втихую уволили, еще и по собственному желанию. Они два месяца бесплатно проработали и еще все сроки пропустили, чтобы встать на биржу и получить пособие.

— Ну это незаконно…

— А я о чем? — Настя аж оживилась. — Их десять человек сорокалетних мужиков, он один там мальчик, и все молчат, боятся чего-то… Еще и маме рассказал, идиот! И ничего делать не собирается…

— А чем он занимается? Может, я помогу…

И снова зря ляпнул. Настя перестала улыбаться и как-то вся сжалась.

— Не поможете. Он руками работал. Головой у него не получается. Не пошел учиться вовремя, а сейчас уже никак. Женился. Да еще ребенок чужой… В общем, пусть сам разбирается.

— Настя, ты из-за этого плакала или из-за чего-то другого?

— Я не плакала! — почти выкрикнула она и нервно закусила губу.

— Я не слепой. Скажи, чем он занимается. Может, я смогу его куда-то пристроить. У меня есть друзья в разных областях. Ну что ты уперлась? Не начинай снова про собаку только…

— А что, я должна была про брата сказать? — голос у нее все еще дрожал. — Сказать о том, что он дурак, незнакомому человеку? — закончила она уже с вызовом.

— Камень пойман, — усмехнулся Иннокентий. Даже горько. — Мы же не просто так их дураками называем. А потому что любим. Потому что нам не все равно, что с ними будет. Настя…

Она не повернула головы.

— Ну, ладно, не буду настаивать, — он сильнее сжал руль. — Захочешь, сама скажешь. Если смогу, помогу.

— Вы уже помогли. Хватит.

— Ну что опять это «вы»? Мы же договорились.

— Мне так спокойнее. А вам должно быть без разницы, как я вас называю. Можно, буду звать полным именем?

— У меня Николаевич отчество, — почти выплюнул Иннокентий в лобовое стекло.

— Не обижайтесь на меня. Я не хочу, чтобы вы помогали мне просто так. Мне действительно хочется думать, что я могу сделать работу, за которую можно столько заплатить…

— Сколько столько! — Иннокентий с трудом удерживал на руле руку. Жутко хотелось обтереть взмокшую шею.

— Для вас это не деньги, для меня деньги, — сказала Настя тихо и даже зло.

— Хорошо. Забудем. С этой минуты я для тебя Иннокентий Николаевич, а ты Анастасия. Я тоже не хочу звать тебя Настей, поняла?

— Вы обиделись?

Он поймал её взгляд, но не стал рассматривать лицо.

— Правильно поняла. Но я это переживу. У меня без тебя проблем предостаточно. Можно тебя высадить на Сенной?

Она кивнула, и он почти сразу подрулил к тротуару. Настя вышла, но не успела захлопнуть дверь: он поймал ее рукой.

— Жду звонка. Можешь спокойно звонить до двенадцати. Ксюше привет. И извинись, если ей показалось, что я был груб. А я действительно был груб. Из-за тебя!

— Извините, — в очередной раз тихо произнесла Настя.

— Извиняю. Пока, — и Иннокентий подтянул дверь до щелчка.

Потом крутанул руль, наплевав на правила дорожного движения. Ему сигналить никто не станет. Газанул там, где газовать было нельзя. Но скоро уже успокоился. Хватит — нашел из-за кого нервничать, идиот! Своих проблем выше крыши, ещё в её лезть. Отработает свои двадцать штук для спокойной совести — и пусть валит на все четыре стороны. Оставит на столе ключи и чао-какао, не больно-то и хотелось…

6 "Кто самые счастливые девушки?"

К цирку Иннокентий подъехал даже раньше положенного. И выдохнул, что обошлось без ментов и приключений. Господи, неужели все бабы такие нервные или ему просто везет, как утопленнику: что в семье, что… Да какой тут секс?! С этой Настей дальше рукопожатия все равно не уйдешь. И не надо, а то потом не рад будешь, что связался с малолетней. Что у них там в башке, и с полбанки не разберешься!

Иннокентий откинул сиденье и прикрыл глаза. Рассматривать в сером небе было нечего. Лето не лето, осень не осень. Хмарь, как и жизнь. Так и не съездят в этом году с Моникой в Выборг… Хотя, если Настя будет рисовать, можно рвануть прямо завтра с ночевкой, а в воскресенье вечером вернуться. Надо только не забыть захватить из квартиры костюм для понедельника. И все, Настю он больше не увидит.

Тут в стекло постучали. Он вскочил с мыслью, что машина стоит в этот раз нормально. Опять попрошайки? Нет, свои… И он резко открыл дверь, получив под голову вернувшейся в вертикальное положение спинкой.

— Где мама?

Тимофей полез к нему на колени прямо к рулю, и Иннокентий усадил мальчика поудобнее. Руль все равно не повернет, так что пусть играет.

— У мамы дела. Она сама на дачу к тебе приедет.

Ребенку хватило такого ответа, а вот бабушке — нет. Иннокентий смотрел на мать, впервые за долгое время внимательно. Сдала, сильно, а до шестидесяти еще три года. Худая, как баба Яга. Зато стрижка хорошая, даже макияж сделан и одета красиво, с шелковым шарфиком поверх шерстяной кофты. Мёрзнет, что ли?

— Я хочу, чтобы Лида решила кое-какие щекотливые вопросы.

— Какие именно?

— Мам, — Иннокентий коснулся подбородком макушки племянника. — Не сейчас, ладно?

— Хорошо, вечером поговорим.

— Вечером тоже не смогу. Я вас отвезу и сразу уеду.

— Почему?

— Потому что у меня завтра свидание.

— С кем?

— С кем, с кем? С девушкой! Что за идиотские вопросы.

— Так на другие ты отвечать не хочешь, — насупилась мать.

— Я уже на все вопросы ответил, так что не надо начинать по новой. Садись в машину. Нам толкаться два часа.

Он спустил на землю Тимофея и вылез следом, чтобы пристегнуть мальчика в кресло, а мать села вперед.

Они ехали какое-то время молча. Иннокентий то и дело поворачивал к ней голову, но не для того, чтобы вывести на разговор, а точно хотел в сотый раз убедиться, что рядом нет Насти. Увы, выкинуть эту девку из головы будет не так уж и просто. Может, конечно, два дня с Моникой его излечат. Хотелось бы в это верить.

— Лида написала мне про все, — вдруг заговорила мать, пряча телефон в сумку.

Иннокентий не повернул головы.

— Ничего нового она написать тебе не могла, — он машинально взглянул в зеркало заднего вида: мальчик спал. — Я не буду содержать чужих детей.

Мать тоже обернулась назад, но ничего не ответила. Лишь больше надулась.

— Ты вообще не подумала, что когда-нибудь я женюсь? — продолжил Иннокентий тихо. — У меня, надеюсь, тоже будет два ребенка. Предлагаешь, поднимать на ноги четверых? Увольте… А если я заведу любовницу и не одну, у меня никаких денег не хватит…

— Кеша, прекрати!

— Не называй меня Кешей! — Иннокентий даже машину дёрнул. — Я этого не люблю, и ты это знаешь.

— А я не люблю, когда ты говоришь такие глупости.

— Я давно не был настолько серьезен, мам. И вообще у тебя двойные стандарты. Никите иметь жену, детей и кучу любовниц можно, а мне нельзя. Где справедливость?

— Иннокентий…

— Вот и молчи. Считай, что этим ребенком, — он мотнул головой в сторону спящего Тимофея, — твоя дочка просто залетела. К счастью, он пошел в нашу породу, и я могу забыть, кто его отец. Сейчас пусть делает аборт, разводится и начинает новую жизнь…

— Какую новую? Ей тридцать один… Ты что, не понимаешь этого?

— Нет, надо похоронить себя за плинтусом с этим мудаком! — Иннокентий откашлялся, чтобы вернуться к шепоту. — Знаешь, что… Вот хочет она содержать мужика, пусть выходит на работу. Не зря училась, мозги у нее есть… Во всяком случае были еще пять лет назад. И я, может быть, ей и слова тогда не скажу, но когда я плачу из собственного кармана, то имею полное право спрашивать, куда идут деньги.

— Ты стал похож на своего дядю.

— Это комплимент?

— Ты знаешь, что нет. И мне очень жаль девушку, которая с тобой встречается. Очень жаль.

— А мне кажется, это очень счастливая девушка, — бросил Иннокентий уже в лобовое стекло, опалив мать до этого гневным взглядом. — Ты только не лезь сейчас к Лидке со своими советами. Она стоит на пороге новой жизни. Я уверен. И во всем поддержу ее. Найду ей работу. Так что готовься сидеть с внуком. У Лидки не будет особо времени им заниматься. И думать о бывшем. И мужика найдет себе. И родит ему, если захочет. Так что все хорошо. Не надо тут из мух слонов делать.

— Как у тебя все просто, Иннокентий Николаевич. Будто в жизни можно что-то предсказать…

— Можно, если розовые очки не надевать. Я говорил, что Никита козел? Говорил. И дядя Серёжа говорил. И вообще, мать, это вы с отцом, царство ему небесное, во всем виноваты. Нефиг было девку до двадцати пяти опекать. Были нормальные парни, вы же их отфутболили — с этим не ходи, с тем не целуйся. Двадцать пять, а ты не замужем? Ах, ты замужем, так рожай быстрее! Может, она до беременности бы поняла, что он за тварь. Нет, куда там… Давай, давай, а то не успеешь… А теперь — ну так поезд ушел, красотка…

— Тебе чего сегодня прорвало? — мать даже сумку в ноги с колен швырнула.

— Меня давно прорвало, мама, если ты это до сих пор не поняла. Только ты думаешь, что все волшебным образом само собой разрулится. Этого не будет…

— Кеша, у тебя с той девушкой серьезно?

Он от неожиданности вопроса даже притормозил и, резко повернув к матери голову, отчеканил:

— У меня с каждой девушкой всё очень серьёзно. Ещё вопросы будут?

— У меня к тебе вообще никогда нет вопросов. Ты очень изменился. Ты просто копия дяди. Ты всегда знаешь, кто и что тебе должен.

— Мам, я люблю Лиду. И хочу, чтобы она была счастлива. С Никитой это невозможно. Нормальный мужик бы так себя не повел. А если он ненормальный изначально, то нормальным уже не станет. Ты зря думаешь, что что-то изменится в лучшую сторону. Я вот очень удивлюсь, если он придет ко мне во вторник. Я даже ему руку пожму за храбрость. Но вот я на девяносто девять процентов уверен, что этого не произойдет.

— Ты делаешь сестре только хуже… Ты не понимаешь…

— Мать, я все понимаю! И коня на скаку, и в горящую избу, и ковриком у порога, чтобы благоверный ножки вытер. Я все вижу и все понимаю. Этого не будет. Я хочу сестре нормальную жизнь. И у нее будет нормальная жизнь. Я все для этого сделаю. Я уже делаю немало. Ты почему-то не просишь денег у дяди Серёжи, только у меня…

— Ты знаешь, что с дядей Серёжей невозможно общаться. Он поможет, только для начала надо на коленях перед ним поползать, чтобы его душеньке приятно стало.

— Мать, ты как всегда не в ту степь…

— Ну, конечно, куда мне… У тебя вот только Никита плохой, а дядя Серёжа нормальный, он мужик, да?

— Знаешь, это дело тёти Инны, а не наше. Но он свою семью содержит.

— То есть опять ты все свел к деньгам…

— Мам, попробуй поживи без денег, я на тебя посмотрю. Давай не будем ни про дядю Серёжу, ни про тётю Инну. Мы говорим про нашу Лидку. Так вот, то, что у нее, это не семья и семьей никогда не будет. Ты делаешь плохо и дочке, и внуку, и мне… Особенно мне. Я уже с девушками не могу нормально общаться. Вот хватит, достало! Не порть мне настроение перед свиданием, ладно?

Мать отвернулась к окну. С тем же выражением лица, какое было недавно у Насти. Как же они надоели со своими пустыми обидами!

— Мам, не думай про это до вторника. Во вторник все решится само собой. Только не психуй. Занимайся внуком. Больше от тебя ничего не требуется. Остальное мы с Лидой решим сами. По-взрослому.

Мать продолжала смотреть в окно. Ехать еще час. Целый час молчать. Но это все же лучше, чем продолжать ругаться. Молчание — это своего рода перемирие. И в магазин он, к счастью, пошел один, потому что ребенок продолжал спать. Набрал тележку с верхом. Заодно сладкое и фрукты на завтра: надо же девчонкам что-то на перекус оставить.

— Точно в ссылку нас отправляешь! — брякнула мать, посчитав пакеты.

Да, на чай лучше не оставаться. Он даже не стал отпирать ворота. Поставил внедорожник у калитки. Проверил, что все работает: свет, газ, канализация. Теперь можно и уезжать с почти что чистой совестью. Но все же они обнялись на прощанье.

— Мать, ты реально не психуй. Мы не маленькие. Разберемся.

Он разобрался и с выходными. Сказал Монике, что завтра ближе к вечеру заберёт её и они поедут в Выборг. Сказал, чтобы сняла гостиницу. И даже не понял, рада она поездке или нет.

— С сестрой все хорошо? — спросила Моника, когда он уже почти отключился.

— Так себе. Как всегда, — ушёл Иннокентий от прямого ответа, чтобы не врать. — Ладно, завтра жди звонка. Будь готова.

Он тоже ждал звонка. И вот тот наконец прорезал заполнившую весь салон громкую музыку. Иннокентий ткнул пальцем в экран и снова удивился, что не проделал в нем дырку. Теперь со всех сторон на него лился голос Насти. Снова предельно вежливый и мелодичный, как в офисе. Конечно, он может в двенадцать. Не рано. Будет ждать…

Монике он не перезвонил. Кто знает, вдруг «на работе» будет запарка и придётся отменить поездку… Хотя в это «вдруг» верилось с трудом. Большим. Но все же верилось.

7 "Один на острове"

И этой ночью Иннокентий тоже долго ворочался, снова курил у раскрытого окна, даже пытался принять на грудь, но вновь не получилось — к счастью, на этот раз он только повертел бутылку в руках и поставил обратно в холодильник, так и не налив в стакан. А утром вообще переставил водку в шкафчик, оставив в холодильнике лишь минеральную воду, сок, нарезку колбасы и сыра да коробочку с пирожными буше. Кажется, он мог претендовать на звание достаточно гостеприимного хозяина. Осталась какая-то малость — уйти. Но сначала следовало подвинуть диван на безопасное от краски расстояние. Он его сдвинул, обнаружил у стены мотки пыли, взял в руки пылесос и вернул диван на прежнее место: вдруг Насте надо будет нужно отметить границы росписи.

Затем сел в кресло и обвел гостиную придирчивым взглядом: не родное, все чужое, точно он пришел в выставочный зал. Впрочем, гостиная служила ему лишь кинотеатром. Гостей здесь ни разу не было. Дядя Серёжа заезжал сюда пару раз за деловыми бумагами, и все. Спальня тоже не выглядела жилой. Мать купила два абсолютно одинаковых комплекта постельного белья. Оба серые с черным, едва приметным, рисунком. Иннокентий перестилал кровать нечасто, а вот застилал серебристым покрывалом каждый день — так что его спальня тоже могла выступать образчиком современного журнального стиля. И только в ванной ему пришлось малость прибраться. И заодно побриться. В общем, Иннокентий был готов и к встрече с Настей, и к встрече с Моникой. Монике он еще не позвонил. Та все равно будет готова — ей хватит, как обычно, и получасового предупреждения.

Да и Настя в этот раз оказалась пунктуальной. Возможно, на нее так повлияла Ксюша. На Иннокентия же она произвела нежелательный эффект — он бы предпочел увидеть в юбке Настю, а не подмастерье. Но Настя оставалась в неизменных джинсах. Его так и подмывало спросить, есть ли у нее вторые, или она неделю носит одну единственную пару? Но он промолчал, даже поднял взгляд к ее лицу: ресницы на месте, а вот шевелюра малость посветлела. Выходит, краску с волос можно смыть. Пусть уж будет русой, чем штампованной рыжей шваброй.

— В холодильнике есть все для бутербродов. Плюс сок, вода, фрукты и сладкое…

— Нам ничего не надо, — отчеканила Настя и стрельнула взглядом в сторону рюкзака: — У нас все с собой.

Он уже оценил тяжесть рюкзаков обеих: девушки притащили на себе кучу красок. Надо было догадаться и хотя бы встретить бедных у метро. И вот сейчас от отказа принять угощение Иннокентий напрягся ещё больше и даже отступил к дверному косяку за поддержкой.

— Придется съесть, — хотелось сказать мягко, а вышло зло. И он поспешил объясниться: — Я до вечера понедельника здесь не появлюсь. Все испортится. Не хочешь сама, возьми домой собаке.

— Собака это не ест, — все так же нейтрально выдала Настя.

— Твоя собака должна есть все, раз она с улицы.

— Она и ест все, — ответила Настя.

Иннокентий уловил улыбку в уголке ее рта, и у него сразу пересохло в горле, но он сдержался, не облизал губы.

— И вы все ешьте, — ляпнул и язык прикусил. Глупо вышло. И обидно. А обидеть он никого из них не желал. — Я специально для вас купил, — добавил он и перевел взгляд с одной девушки на другую. — Ну что? — У него от нервов жутко чесались ладони. — Может, все-таки показать вам рабочую площадку? Вы ж не в гости пришли, — добавил он и сразу пожалел: улыбка исчезла с Настиного лица, а на ее напарницу он даже не смотрел. — Диван я отодвину. Это так, чтобы ты оценила общий вид. Есть какие-то идеи?

— Сейчас модно псевдотрехмерные женские лица…

— Автопортрет нарисуешь? — перебил Иннокентий и снова прикусил язык, но взгляда от Настиного лица отвести не смог. Отвела она, но успела вспыхнуть.

— Я же сказала, что вам не нужна никакая роспись, — буркнула Настя, глядя уже в пол.

— Мне все нужно, — он в свою очередь потупился и обнаружил, что обе девчонки босиком. — У меня тапок нет. Так что не разувайтесь. И рисуйте, что хотите. Чтобы я вернулся в понедельник, зажег свет и сказал: вау… А что вы для этого сделаете, мне, честное слово, без разницы. Если, конечно, это не будет нечто из разряда восемнадцать плюс. У меня маленький племянник.

Настя снова смотрела на него. И ей как-то удалось вернуть во взгляд безразличие. Нет, все-таки эту Настину ипостась Иннокентий не любил. Вид сзади и вид спереди в этой девчонки очень разнился. Теперь ему больше нравилось ее лицо. Он уже сумел убедить себя в том, что все остальное можно найти в любой бабе. За это отвечала одна его ипостась, а вот в глаза Насте смотрела совершенно другая и не соглашалась с первой. Если с телом он еще мог как-то договориться, то голова отказывалась подчиняться, хотя он бы с удовольствием выбил из нее, пусть даже при помощи мухобойки, вредные мысли относительно этой девчонки. Он едет отдыхать с Моникой, и точка!

— Я нарисую абстракцию.

— Договорились. Вот ключи. Пойдем, закроешь при мне замок.

У Насти все получилось с первого раза. Тогда он снял с вешалки приготовленный костюм на понедельник и, пожелав художницам удачи, побежал вниз. Но Монике позвонил не сразу. Наверное, с минуту просидел с закрытыми глазами. Нет, все закончилось: Настя оставит ключи на столе и вместе с ключами его душу — в покое.

— Мона, через полчаса я у тебя. Выходи. Я подниматься не буду.

Он отключил телефон и вдарил на полную громкость музыку, чувствуя себя полным идиотом. Настя и Ксюша — одного поля ягоды, только первой природа больше отстегнула от своих щедрот, но обе малолетки и делать с ними нечего.

— Ты сегодня прямо светишься, — сказала Моника, поцеловав его в щеку.

Иннокентий вздрогнул, точно его застукали на месте преступления.

— Я просто доволен, что в этот раз ничего не сорвалось.

Что уж, он почти не врал. Он был доволен, что все пошло, как и было им запланировано. Они погуляют в Выборге по набережной, постоят со стаканчиком горячего кофе напротив драккара — там тихо и спокойно даже летом, а воскресным утром поедут в Монрепо. Пока все действительно шло, как надо, как ему хотелось. Даже кофе не пересластили. Он наслаждался каждым глотком и каждой минутой с Моникой. Он впервые за долгие месяцы смотрел на нее со стороны — в ней что-то изменилось. Она будто помолодела даже. И верно, чуть укоротила волосы у лица, голова стала пышнее, и сейчас Моника романтично откидывала с лица брошенные ветром волосы. Иннокентий поймал ее пальцы и прижал к губам.

— Ты это чего? — она вырвала их и спрятала руки в карман летней куртки.

Иннокентий даже опешил.

— Просто так.

— Да? — Моника смотрела на него с какой-то опаской. — Или сказать что-то хочешь, но боишься? Говори. Я не маленькая, меня задабривать конфетами не надо.

Иннокентий сунул руки в карманы джинсов и облокотился спиной о перила.

— Да ничего я не хочу, — повернул голову на девяносто градусов. — Просто…

Ресницы так дрожали, что казалось в реплике викингского корабля поднимаются весла. Ему вдруг захотелось уплыть куда-нибудь, далеко, подальше от всех и вся, а потом вернуться, и чтобы все уже было хорошо: Моника не дергается от каждого его проявления нежности, у Лиды не растет живот, о Никите все забыли и Насти в ее рваных джинсах нет в его квартире и в помине. Он, наверное, в следующие выходные пригласит маляра, чтобы замазать художества юных дарований. Никаких воспоминаний, никаких…

— Врешь!

Он вздрогнул и обернулся: Моника снова держала волосы прижатыми ладонью у уха, но не для того, чтобы открыть щеку для поцелуя.

— О сестре думаешь, я знаю. Чувствуешь же, что плохо поступаешь. Еще есть время одуматься, верно?

— Нет никакого времени!

Иннокентий проводил взглядом обнимающуюся парочку. Рваные джинсы… Как сговорились все!

— Ты сама запретила говорить о Лиде. У нас с тобой только секс. Ничего личного.

Он так и не повернулся к Монике. Она взяла его под руку и прижалась щекой к плечу. Он дернулся — не специально, его просто трясло, как от простуды, но Моника приняла его дрожь на свой счет и чуть ослабила хватку.

— Ладно тебе злиться.

Он чуть скосил глаза в ее сторону, но промолчал.

— Ты мне не безразличен, — добавила она будничным тоном и потащила его вдоль набережной.

Он шел вперед, нащупывая дорогу по звуку, в унисон ее кроссовкам. Глаза отказывались служить проводниками, все цеплялись за прохожих. «Не безразличен» — словно заело в мозгу. Надо же было так сказать!

— Иннокентий…

Моника его даже ущипнула за локоть, и он остановился, глядя на нее с вызовом:

— Что?

— У тебя все хорошо? Мне кажется, что ты не со мной…

— Тебе верно кажется. Вернее, ты прекрасно знаешь, что у меня все плохо. Но мы об этом не говорим. Мы делаем вид, что в мире, кроме нас, никого и ничего не существует. Я честно пытаюсь не думать ни о чем, кроме тебя.

— Ты злишься, как маленький ребенок, — Моника отдернула руку и покачала головой. — Мы зря поехали куда-то в эти выходные. Ты мыслями уже во вторнике, и я тебя понимаю. Мы можем вернуться. Я не обижусь.

— Мона, — Иннокентий протянул руки и потер ее плечи. — От перестановки фигур в пространстве ничего не изменится. Это хорошо, что мы уехали. И если я веду себя, как конченный дебил, не обращай внимания. Я не специально, чтобы позлить тебя. Я не контролирую это…

— Я знаю, — Моника запустила руки ему за спину и прижалась щекой к груди. — Ты — хороший, заботливый брат, просто есть вещи, которые брат понять не в состоянии. Я вот говорю себе: не лезь, дура, не лезь, и не могу… Пообещай, — она чуть отстранилась, чтобы видеть моргающие глаза Иннокентия. — Если Никита придет к тебе и проявит желание сохранить семью, ты не будешь прессировать его деньгами. Хоть это ты можешь мне пообещать?

— И как ты себе это представляешь? — Моника аж вся изогнулась клюкой, чтобы стать намного ниже ростом и заглядывать ему в глаза, так что ему пришлось чуть ли не поднять ее в воздух, чтобы заставить выпрямиться. — Я пущу его бесплатно в свою квартиру, я буду присылать сестре деньги, как и было раньше? Так это именно то, чего он добивается.

— Мне кажется, ты зациклился на деньгах, и уже не понимаешь, что есть деньги, а что так — пшик, хрен на постном масле. Ну сколько ты тратишь на сестру в месяц? Штук тридцать, не больше ведь? Квартиру ты сдавать и так не собирался ведь… Ну и что с тебя может поиметь этот Никита? Ты же сам сказал, что все принадлежит твоему дяде. И если Никита вернулся, то он вернулся к жене и ребенку. Ты просто не видишь очевидных вещей.

— А что такое, эти очевидные вещи? Знаешь, для меня быть мужиком — это малость другое. Ну будь я им, будь у меня жена и ребенок, да плевать бы я хотел на ее брата. Я бы заработал денег столько, чтобы с этим братом вообще не пересекаться.

— А если никак?

— Что никак? У нас половине страны никак? Мужикам просто лень работать, вот и все. У нас бабы пашут за троих, а мужикам влом: то зарплата маленькая, то должность пыльная. У нас на фирме мужики только в мастерских остались. И то только в качестве тягловой силы… Ты вот все хочешь увидеть в Никите что-то положительное и даже не допускаешь мысли, что положительного в нем может и не быть вовсе. Ну я ведь не просто так себя веду! Неужели ты думаешь, что я желаю сестре плохого? Я хочу ее от всего плохого оградить. У нее нет мужика, пойми, но у нее есть маленький мужичок, которого надо растить в любви, а она, как зверюга какая-то, с Тимкой.

— Потому что ты доводишь ее до такого состояния.

— Опять я плохой, да? Я ее, что ли, вогнал в это состояние? Я ее пытаюсь который год из него вывести. Сколько раз я звал ее на работу? Да каждый день! Что они с матерью вдвоем, как две курицы, над одним Тимкой носятся. Я не знаю, что сестре надо… Вот, честно, не понимаю.

— Мужика ей надо… Что ты не понимаешь-то!

— Да где этот мужик? Этого мужика нет… А нужен бы был, я уже матери сказал: вышла бы на работу и пахала бы за двоих, пока тот на диване лежит. Ей просто нравится нифига не делать… И я не знаю, почему… Она была до него другой!

— Ты что орешь?! — Моника сжала прохладными ладонями горячие щеки Иннокентия. — На тебя люди оборачиваются. Вот, — теперь она грозила ему пальцем. — Поэтому я и не могу говорить с тобой о Лиде. Ты не говоришь, ты доказываешь мне свою правоту. А раз ты это постоянно делаешь, то в душе ты не уверен, что поступаешь верно. Я тебя убедила?

Иннокентий скинул со щеки вторую руку Моники и шагнул в сторону.

— Я понял лишь одно, что ты такая же упрямая и даже не слушаешь меня, потому что знаешь, что последней твоей фразой будет: Кеша, ты не прав.

— Не будет, — она догнала его и снова взяла под руку. — Я никогда не называю тебя Кешей. Кто так тебя называет?

Он остановился и резко повернул к спутнице голову.

— Мать. Меня мать так зовет. И вы с ней чем-то даже похожи.

— Возрастом? — почти усмехнулась Моника и сильнее сжала руку Иннокентия. — Или потому что мы обе за тебя беспокоимся? Вот у тебя шнурок развязан, а ты даже не замечаешь…

Иннокентий даже глянуть вниз не успел, а Моника уже присела подле него и схватилась за шнурки.

— Ты что делаешь? — он так дернул ногой, что чуть не угодил Монике в подбородок. Быстро присел и сам завязал кроссовок. — С ума сошла, что ли?

Моника поднялась и отряхнула ладони друг о дружку.

— А что такого-то? Ты не на то внимание обращаешь. Ты бы лучше за временем следил. Нам час от силы остался, чтобы замок посмотреть. Шевелись уже, пока шнурки снова не развязались.

Моника добавила это как-то без улыбки, и Иннокентий поспешил приобнять ее за плечи и притянуть к себе, но она быстро отстранилась и взяла его просто за руку. Замок пестрел на островке разными стенами. Вокруг вода, ограждавшая некогда выборгский замок от врагов. Иннокентий вдруг так же почувствовал себя вдали от всех. И окруженным врагами, которые желали ему только добра.

8 "Пожелание удачи"

Утром Иннокентий с трудом открыл глаза и повернулся от голой спины Моники к окну. Так и есть — дождь.

— Я еще вчера это знала. Но не хотела тебя расстраивать, — пробормотала Моники, не поворачиваясь к нему.

— Прогнозу поверила? — попытался усмехнуться Иннокентий, потирая заспанные глаза.

— Нет, — Моника перевернулась на спину. — Голова раскалывалась. А она никогда не врет. Старость не радость…

Моника потянулась и постучала сцепленными над головой пальцами по деревянному изголовью гостиничной кровати. Иннокентий смотрел на ее грудь, аккуратную и даже сейчас с утра с заостренными сосками.

— Это кто у нас тут старый…

Он склонился к ее груди с поцелуем.

— Я, я… — она уперлась ему в лоб теплыми ладонями и заставила оставить сосок в покое. — Я хотела поговорить с тобой еще вчера, но как-то времени не было…

Она не улыбалась и смотрела не на него, а в потолок, и он не стал подползать к ней для поцелуя. Наоборот сел и подтянул под себя ногу вместе с одеялом. Хотелось укрыть и ее, чтобы не отвлекаться на грудь, но он знал, что Моника не любит непрошенной заботы.

— Только не о грустном, — зевнул он, не прикрыв рта. — И так фигово…

— Под дождь наоборот хочется грустить еще больше. Но у меня хорошая новость. Не знаю, для меня, наверное, хорошая… Хотела сказать тебе еще на прошлой неделе, но ты был слишком заморочен с сестрой. Иннокентий, я, возможно, совсем скоро уеду в Москву.

— Зачем? — сказал он, а потом понял, что лучше спросить иначе: — Надолго?

— Как получится, — Моника продолжала смотреть в потолок. — Поначалу буду жить на два города. Потом, если подружка сможет справляться со складом сама, останусь в Москве насовсем.

— С чего вдруг Москва? Какие-то перспективы по бизнесу открылись? Там же наоборот сложнее…

— Не по бизнесу, — Моника чуть приподнялась на локте. — В личном плане. У меня там мужчина.

Иннокентий обрадовался, что продолжал смотрел на сосок: возможно, Моника и не заметит, как он нервно зажмурился, точно отгоняя наваждение. Хотя нужно было б заткнуть уши: именно в них застучало барабаном сердце.

— Давно? — прохрипел он пересохшим ртом, хотя вовсе не был уверен, что хочет знать что-то большее, чем просто факт наличия у нее второго мужчины.

— Год. Плюс-минус, не важно.

Моника села и спрятала за руками от него грудь.

— Ты только не переживай. С ним я предохранялась.

Он не сумел сдержаться. Кашлянул. Поднес кулак с зажатым одеялом ко рту и чуть не прикусил край. Но вовремя отдернул руку и сумел взглянуть Монике в глаза: пустые и сухие.

— К чему ты это только что добавила?

— Да так… — она опустила глаза к ложбинке между своих пухлых грудей. — Ты у нас чистюля во всем… Даже в машине ни одного фантика.

— Потому что машина не моя, — прохрипел все так же с трудом Иннокентий. — Дядя в любой момент может ее забрать. Я по доверенности езжу.

Замолчали. Резинку тот надевал… Будто ему от этого легче!

— Котик, ну чего ты…

Он не заметил, как Моника подалась вперед, но довольно удачно отбил ее руку: и больно не сделал, и до себя дотронуться не позволил.

— Я тебе не котик!

Она осталась на середине кровати светить голыми пятками.

— Я знала, что будешь злиться. И, по чесноку, мне даже приятна твоя злость. Значит, ты все же что-то ко мне чувствуешь…

— Ничего я к тебе не чувствую!

Иннокентий вскочил с кровати, потянул за собой одеяло, но Моника не отпустила свой край. Тогда он схватил еще мокрый после вечернего душа белый банный халат и накинул на дрожащие плечи. Потом до боли затянул пояс и шагнул к окну: дождик-дождик, мама не горюй. Можно нахрен разбиться на мокрой трассе, но пережидать его в четырёх стенах с Моникой может стоить ему здравого рассудка. Предохранялись они!

Иннокентий шарахнул кулаком по оконной раме и распластал по пластику зудящие пальцы.

— Иннокентий, ну сам-то подумай… Тебе двадцать восемь. Год, два, и ты женишься. А у меня табу на женатых…

Иннокентий обернулся к кровати и сел на подоконник, расставив ноги.

— Кто он?

Моника убрала с лица волосы и дунула на непослушные волоски.

— Какая разница… Ему сорок семь. И если москвич до сих пор никому не оказался нужен, то какая разница…

— А тебе он зачем?

Она чуть опустила голову и глядела на него искоса, точно посмеиваясь над его глупым нахохлившимся видом.

— Мне просто нужен муж, и все. Больше ничего. Все остальное я могу сама, — и тут же добавила: — У него ничего нет, если ты об этом. Живет в двушке с сестрой. Сестра разведена. Взрослая дочь давно живет от них отдельно. У сестры же два кота и никаких перспектив. Я что-нибудь сниму для нас на первое время, а потом увидим. Москва не примет, может, уломаю его на переезд в Питер.

— Мона, зачем?

— Тебе не понять женщин, я уже не раз тебе это говорила. Поэтому даже не буду пытаться что-то тебе объяснить. Скажу лишь, что буду по тебе скучать. Очень. И пока ты не женат, не вычеркивай меня из своей жизни, ладно?

Иннокентий остался на подоконнике, даже когда Моника слезла с кровати и направилась к окну в первозданном виде. Но не выдержал призывного взгляда, опустил глаза к пупку и зажмурился, точно камушек в нем сверкнул глазом королевской кобры. Моргнул и замер, загипнотизированный приближающимся к нему пирсингованным пупком.

— Как чувствовала, что не надо тебе пока говорить, — Моника хотела обнять его, но Иннокентий вовремя очнулся и поймал ее руки еще до того, как те коснулись его плеч. — И все же я рада, что сказала.

Моника вырвала руки — хотя, скорее даже, вынула из ладоней Иннокентия, который вообще не сжал ее пальцев. Ему снова захотелось отвернуться к мокрому серому дождю, но эта женщина стояла слишком близко и не собиралась покидать его личное пространство. Пришлось поднять голову, зафиксировать взгляд ровно между ее глаз, чтобы не видеть, как те блестят.

— Прости, Мона, — он чувствовал внутри пустоту и просил за нее прощение. Он никогда не говорил, даже самому себе, что любит эту женщину, и сейчас не мог бы сказать ей: брось его, останься со мной… Где со мной? Только в постели, а матрас конечен и падать на пол больно даже на мягкий ковер, и простыни на резинке, бывает, тоже съезжают к середине от переизбытка любовного пыла. Возможно, они слишком много раз обжигались друг другом, вот ожог и не зажил до конца. Оттого сейчас так больно.

Моника отошла от окна, отвернулась, взглянула на смятую постель и прошла мимо кровати в ванную комнату. Закрыла дверь и повернула замок: впервые закрылась от него. А Иннокентий сразу же отвернулся к окну. По стеклу текли длинные ручейки дождя, и он машинально поднял руку к глазам — ресницы оказались мокрыми. Что за чёрт… Белый мягкий рукав прошелся по лицу, и Иннокентий уставился на ткань, вдруг до глубины души удивившись тому факту, что рукав остался чистым: ему казалось, что плачет он кровавыми слезами.

— Ты пойдешь в душ?

Иннокентий вскинул голову: Моника даже волосы успела высушить. Сколько же времени он просидел вот так, в полной пустоте?

— Пойду… — ответил он тихо и проверил, чтобы пояс в халате был затянут все так же крепко.

Моника отошла к шкафу, в который повесила смену одежды. Сняла с вешалки его футболку и протянула вместе с джинсами. Одеваться ему предлагалось за дверью, и на этой двери он тоже повернул засов. В запотевшем зеркале в отпечатке его пятерни заалел шрам. Иннокентий нагнулся над раковиной, в которую впился пальцами, и сплюнул. По телу прокатилась волна дрожи. Неприятной. Сродни отвращению. И он знал, что причина не в Монике: от женщины, уложившей в постель незнакомого парня, следовало ожидать подобного подарка. Ему противно было от себя: от своей слепой веры в честность их отношений.

Год. Целый год она обманывала его. Строила какие-то личные планы, а он ни сном, ни духом. Все вокруг лгут. Дядя Серёжа прав. О, как же дядя Серёжа прав… И искуснее всех лгут бабы: мать, сестра, любовница… Пока честной оказалась лишь Настя, которую он в лицо назвал лгуньей. Дворовой псине просто повезло, что ей встретилась такая вот девушка. Как псину зовут? Эй-ты? Эй-ты… Улыбнись!

Он провел рукавом по зеркалу. Отражение все еще дрожало, но причиной оставался пар, а не его слезы. Он что, маленький? Нет, он взрослый. А у взрослых мужиков должны быть принципы. Пусть кто-то называет их брезгливостью. Плевать…

Иннокентий потер щеку вокруг шрама и взял в руку одноразовый станок для бритья. Хорошо, что есть вещи, которые можно просто выкинуть. Жаль, что голова устроена, как помойная яма: одно воспоминание дерьмовее другого, и не спустишь ленту памяти в унитаз, как использованную туалетную бумагу. Хорошо еще тело можно отмыть от неприятных прикосновений.

После душа, вытеревшись насухо и одевшись, Иннокентий вышел в номер. Моника застилала в это время кровать, а вот сумка с вещами уже была собрана, как и она сама. Покончив с уборкой постели, Моника молча прошла мимо Иннокентия в ванную комнату, чтобы собрать в косметичку свои личные вещи. Он пользовался только гостиничными.

— Знаешь, — Моника замерла подле Иннокентия, прижав к животу кожаный сундучок, — меня всегда удивляло, что ты ни разу не спросил, почему я не хочу родить ребенка. Так вот я скажу, почему. Потому что я не хочу, чтобы у него не было отца. Пусть говорят, что отец не важен, но я так не считаю. Так вот, у моего ребенка, если он у меня когда-нибудь будет, будет отец.

— Ты собралась рожать от него прямо сейчас? — спросил Иннокентий то, что не собирался спрашивать, то, что его уже не интересовало.

— Нет. Я хочу пожить с ним хотя бы год под одной крышей, чтобы понять, что смогу растить с ним ребенка, а потом да: ни мне, ни ему тянуть больше нельзя.

— Тогда удачи тебе, Моника, — Иннокентий нарочно произнес ее имя целиком. Имя ему не нравилось и его носительница тоже больше ему не нравилась.

— Спасибо за пожелание!

Моника отвернулась, схватила сумочку, и Иннокентий, заметив, как у нее резко опали плечи, громко сказал:

— Пошли завтракать, пока у них обед не начался.

Моника встрепенулась, тряхнула головой, бросила на кровать сумку, оставляя телефон в номере, и первой шагнула к двери. Он тоже взял только ключ. Это их последний завтрак. Пусть мир с его проблемами подождет.

Впрочем, основные проблемы они не сумели запереть в гостиничном номере и потому ели молча. Только когда Иннокентий размешал ложечкой в чашке Моники сахар, она сказала ему тихое спасибо. Он не ответил даже «пожалуйста», только поджал губы.

За окнами продолжал лить дождь.

— Поедем в город? — осторожно спросила Моника.

— Пойдем в кино, а там уже и обед не за горами…

— А потом в пробку попадем.

— А ты куда-то спешишь?

Она отвела глаза: они блестели. На ресницах не было туши, поэтому слезы Моника сдерживала силой воли. Иннокентий не протянул руки, хотя мог свободно сжать ее запястье, с которого съехали часы. Он просто не хотел к ней прикасаться. Однако на выходе все же подал руку, придержал для нее дверь машины, но больше ничего. Хотел было предложить деньги за гостиницу, но испугался испортить и так испорченный уже воскресный день. Просто купил им билеты в кино и оплатил дорогой обед.

В ресторане они говорили обо все. И ни слова о себе самих. Впервые они не сорвались ни на что личное. В машине, конечно, больше молчали. Почти четыре часа, проведенные на запруженной мокрой трассе.

— Не останешься? — спросила Моника тихо, когда внедорожник затормозил у ее подъезда.

Иннокентий молча покачал головой. Она не вздохнула. Вышла, захлопнула дверь, сама открыла заднюю, взяла сумку и ушла. В дождь. Иннокентий выключил музыку и взял сигарету. Впервые он курил в салоне машины. А дома первым делом, даже не разувшись, достал из кухонного шкафчика бутылку и налил себе полстакана. Выпил залпом теплую водку и даже не поморщился. Потом все же решил вернуться к двери, чтобы разуться. Скинул кроссовки пяткой, не расшнуровывая, но те отчего-то не встали на привычное место под вешалкой.

— Что за фигня?

Иннокентий не чувствовал себя даже слегка пьяным. Он зажег в прихожей свет и замер: носы его кроссовок уперлись в задники кроссовок Насти.

9 "А виноват дождь"

Иннокентий осмотрелся и даже выдохнул, не найдя ни на вешалке, ни под ней ни рюкзака девушки, ни ее курточки. Кто знает — может, это сменная обувь, которую она решила не таскать туда-сюда. И все равно он позвал:

— Настя!

Скорее даже выдохнул — настолько тихо прозвучало в полутемной квартире имя ночной гостьи. Оно вырвалось само — точно озвученная внутренним голосом мысль. Почти одиннадцать — что Насте тут делать? И все же, против воли и всякого здравого смысла, без тапок, босиком, на цыпочках хозяин прошел через темную гостиную, так же тихо приоткрыл дверь спальни и просветил темноту экраном телефона: кровать идеально застелена, как он и оставил ее в субботу.

— Кеша!

Он чуть не выронил телефон, оглушительно хлопнул дверью, резко потянув на себя ручку, и обернулся.

— Что ты тут делаешь?

Иннокентий выдохнул вопрос почти беззвучно. Телефон светил в пол, и он видел лишь силуэт Насти, сидящей на диване. На плечах что-то накинуто — слава богу!

— Вы же сказали, что вернетесь только завтра вечером…

Голос пусть тихий, извиняющийся, но вот не пропадает, как у него.

— Сказал, — Иннокентий сделал паузу, чтобы собраться. — Планы поменялись. Так что ты тут делаешь?

В два гигантских шага он преодолел расстояние до двери и включил верхний свет даже меньше, чем наполовину, но Настя все равно зажмурилась. На одном плече у нее висела куртка — она явно использовала ее в качестве одеяла.

— Дождь пережидала и уснула. Извините. Я сейчас уйду.

Она вскочила с дивана и стала судорожно искать на ковре отсутствующие тапки. Потом вспомнила, что их нет и не может быть, вскинула голову и покраснела. Густо-густо. Иннокентий улыбнулся. Не смог сдержать улыбки: такой маленькой и напуганной она сейчас ему показалась.

— Куда ты пойдешь? — он махнул в сторону зашторенного окна. — Дождь стеной. Лучше маме позвони и скажи, что приедешь утром, потому что хозяин все равно где-то шляется.

Он выдохнул слишком громко и замер: такого отрезвляющего сюрприза у него еще не было. Теперь улыбнулась Настя, и ее лицо сразу обрело взрослые черты.

— Я вообще-то уже сказала ей, что приду завтра, когда закончу роспись.

Иннокентий скрестил ноги, поняв, что стоит, как в школе на физкультуре: ноги на ширине плеч, руки по швам, голову налево…

— И кому из нас двоих ты сказала правду?

Настя не отвела глаз, но улыбку спрятала, прикрыв верхней губой нижнюю.

— Маме. Я всегда говорю маме правду. Я собиралась завтра дождаться вашего прихода. Я не смогла закрыть замок снаружи. Пришлось остаться. Дождя я не боюсь.

— Так ты здесь все выходные, что ли? — Иннокентий почувствовал, как у него участились сердцебиение. — Вот так, на диване? — он даже махнул в сторону Насти рукой. — Хотя постой… Ты была в другой футболке.

Настя вновь вспыхнула, и Иннокентий пожалел, что заикнулся про ее наряд. Подумает еще, что он слишком внимательно ее разглядывал. Хотя именно так все и было, и Настя не могла не заметить его нездоровый субботний интерес к ее голым коленкам.

— Вчера Ксюша закрывала дверь, а сегодня она рано ушла. У нее кошка заболела.

Иннокентий сжал губы, и сердце вернулось на место. Он облокотился о стену и пошевелил кистями рук, точно бросил на землю тяжеленную гирю.

— Кошки, собачки… — Он смотрел на гостью искоса, даже с вызовом. — Настя, может обойдёмся в этот раз без всего этого зоопарка, а? Ушла и ушла! Какая мне разница. Я ж нанимал тебя, а не твою Ксюшу.

— Но это правда! — Настя выкрикнула свое оправдание с какой-то совсем уж детской злобой. — Хотите подробностей? Кошку рвало кровью, прямо шерстяными комками, и глаза были навыкате… В клинике взяли анализы, но результатов пока нет. Во всяком случае, — Настя теперь шептала. — Это все, что я знаю, а сейчас звонить уже поздно, наверное. Сколько времени?

Иннокентий тряхнул головой и поднял к глазам телефон.

— Без трёх минут одиннадцать. Давай уж проживем до утра без собачек и кошечек… — Он убрал телефон и отстранился от стены. Голосу ему тоже хотелось придать хоть немного серьезности. — Я не могу отвезти тебя домой и даже до метро. Я не заметил тебя сразу и решил чуть-чуть расслабиться. Но не настолько, чтобы ничего не соображать, — добавил он, держа на лице маску абсолютного безразличия к стоящей перед ним особе женского полу. — Ты вообще что-то ела?

— Я не голодная, — ответила Настя быстро, заправив за ухо выбившуюся из хвоста прядь.

— Ну чего ты врешь?!

Иннокентий снова схватился за стену, рука попала на дверной косяк. Кажется, он непроизвольно попятился, чтобы оказаться на безопасном для его мужского самообладание расстоянии от дивана.

— Ты же рассчитывала на мамин ужин. Суши не предлагаю, я их терпеть не могу. Но пиццу в такое время нам привезут довольно быстро.

— Если только вы…

— Да, я голодный! — перебил Иннокентий. — Настя, я не отпущу тебя ночью в дождь, это даже не обсуждается, но у меня нет никаких задних мыслей, окай? Или как у вас там сейчас говорят?

Он попытался улыбнуться, но вышла какая-то кривая гримаса.

— Я предпочитаю говорить по-русски.

— Я тоже, вот удача!

Он быстро отвёл глаза от завитка, дрожащего у другого уха, которое Настя не теребила: по спине текла предательская струйка горячего пота.

— И вообще… — он вновь махал руками, точно барахтающийся в пруду утопающий. — Этот диван не разбирается, но я дам тебе постельное белье. И свою футболку, если не брезгуешь… Ну так же ты не будешь спать… Или можем махнуться не глядя. Ты на кровать, а мне без разницы, где спать.

— Мне лучше на диване.

Иннокентий не поднял глаз, не в силах прекратить моргать. Он наугад ткнул пальцем в телефон и пару раз прокрутил мимо номер круглосуточной доставки пиццы. Руки тоже дрожали, и явно не от водки. Только Насти сегодня не хватало! Он покосился в ее сторону: стоит, как памятник, и точно ведь всякую херню про него думает. Вот как пить дать. Он лишь зря сотрясает воздух обещаниями быть пай-мальчиком. А он именно таким и будет…

— Слушай, могу вызвать такси, если ты мне не доверяешь, — не выдержал Иннокентий и опустил телефон, так и не выбрав нужный номер.

— Я сама могу вызвать!

Он поднял глаза: да хоть бы на миллиметр отошла от дивана, дура!

— Да знаю, что ты все можешь сама! — сорвался Иннокентий на крик и замер. — Извини.

Футболка на спине совсем взмокла, будто он под дождем побегал.

— Тяжелый день. Не обращай внимания. И… — Он еще сильнее тряхнул головой, точно встряхивал не упавшие на глаза волосы, а мозги. — Я просто не хочу тебя гонять туда-обратно… Или ты уже закончила рисовать?

Он только сейчас глянул на стену: до этого момента взгляд фокусировался лишь на лице Насти, боясь скользнуть ниже по тонкой шее. За спиной все сливалось в радужный шар, но сейчас он рассмотрел графическую композицию, в которой смутно угадывались две человеческие фигуры, тянущиеся друг к другу — или это у него просто уже едет крыша от всех этих баб?!

— Нет, не закончила. Это только кажется простым…

В голосе обида или что-то большее… Гнев? На его невежество!

— Не кажется… Просто ты диван подвинула…

— Я проверяла, как смотрится все вместе.

— Хорошо смотрится.

— Вам нравится? Честно?

Он кивнул. Нервно. Несколько раз. А потом осторожно подошёл к дивану. Сбоку. И чуть ли не ткнулся в стену носом.

— Сколько мазков! — он скосил глаза в сторону сжавшей перед собой руки взволнованной гостьи. — А издалека все кажется идеально гладким. Ты очень талантливая, Настя.

Сейчас, вблизи, ее румянец был еще ярче, и температура его тела подскочила до сорока. Пришлось отступить к спасительному косяку. Может, он все же перебрал с водкой?

— Ничего особенного. У нас в училище много ребят, которые рисуют намного лучше меня.

Он сжал губы, потом медленно выпустил, вместе с паром, скопившимся в горле.

— Неправильная ты, Настя, — и даже покачал головой. — Ты должна говорить заказчику, что ты лучшая и ему ужасно повезло заполучить именно тебя. Скромность тебя ни к чему хорошему не приведёт. Надо уметь не только что-то делать очень хорошо, но еще и продать свое умение за большие деньги. Если ты себя не ценишь, то кто ж за тебя такую заплатит?

— Я не собираюсь никому себя продавать!

Она выпалила слова, точно пулеметную очередь, и Иннокентий лишь чудом не схватился за сердце, но затылком к косяку все же приложился и замер.

— Извини, Настя. Я не так выразился. Ладно… Какую пиццу хочешь? — Иннокентий снова поднял телефон к лицу, точно ослеп. — С мясом? Ты же ешь мясо?

— Мышки очень любят сыр…

Иннокентий махнул телефоном, точно рассекал воздух мечом.

— Хватит издеваться!

От его крика Настя сжалась в комок, и Иннокентий с извинениями отвернулся.

— Сырная так сырная. Я всеяден.

Он сделал заказ и сунул телефон в задний карман джинсов.

— Слушай, Настя, давай начнём говорить, как взрослые люди. И обоюдно перейдем на ты, хорошо?

Она кивнула. Он тоже. Сам не понял, зачем.

— Тебе осталось вытерпеть меня совсем недолго, — На телефон больше не нужно было смотреть, но он впился взглядом в экран, чтобы не смотреть на нервно вздымающуюся грудь Насти. — Пиццу привезут через полчаса, ну максимум минут сорок. Так что через час можно и нужно лечь спать, — он даже глаза прикрыл, произнося многозначный глагол. — Мне лично довольно рано на работу, а нам еще надо с тобой найти кафе позавтракать, — он снова попытался улыбнуться. — Сейчас принесу тебе простынь с одеялом. В душ хочешь сейчас или после пиццы?

— После можно?

Наверное, она смотрела в этот момент на него, но Иннокентий не стал рисковать, проверяя.

— Все можно, — бросил он и отвернулся, продолжая гипнотизировать экран.

Размашистым шагом прошёл в спальню и замер подле идеально застеленной кровати. И сразу же все внутри сжалось от непреодолимого желания смять ее, но этого не произойдет. Ни сейчас, ни потом. Он не прикоснется к девчонке. Не выместит на ней злость на другую. Она уйдет завтра в свою жизнь, а эту ночь они как-нибудь уж перекантуются вдвоем в этих четырёх стенах.

Он сорвал покрывало и перекинуть через плечо. Потом нагнулся и вытащил из подкроватного ящика аккуратно сложенные простыни. Стянул с одной из подушек наволочку и принёс Насте, чтобы та сама постелила себе на диване постель.

— Вместо пододеяльника вот тебе вторая простыня — поспишь на американский манер. Не против? Покрывало все равно в него не засунуть. Но оно довольно теплое. Флис.

Настя пожала плечами.

— Все хорошо. Вы… Ты не волнуйся, я почти все детство проспала на диване. Так что все нормально. Пусть я уже и не маленькая, помещусь.

Так хотелось сказать — ты и сейчас маленькая. Когда ты родилась, я уже в школу пошел. Но Иннокентий промолчал.

10 "Кастинг на роль Геллы"

Чайник закипал мучительно долго. И так же мучительно долго Иннокентий смотрел, как двигались под узкой футболкой острые девичьи лопатки — лучше бы она уже переоделась в его мешок, а то сейчас самому придётся переодеваться без всякого душа. Похоже, стоит в другой раз подстричься под ноль — тогда, может, чёлка не будет липнуть к вспотевшему лбу. Хоть в рекламе снимайся — проверка спортивного дезодоранта на надежность. Или проверка его принципов. Мужских не мужских, это уже вопрос третий. Нет, он к ней не полезет. Она здесь случайно и он здесь случайно. Их жизни никоим образом не пересеклись даже на одну ночь.

— Тебе сахар в чай класть?

Настя обернулась с невинной улыбкой, которая скинула ей еще пару годков. Да хоть паспорт проси или про ЭГЭ спрашивай…

— Две ложки.

Она отвернулась. Он прикрыл глаза и выдохнул. Это самый длинный вечер в его жизни. Скорей бы уже утро…

Настя снова повернулась. Уже с дымящейся чашкой.

— Может, пиццу все же дождемся? Они уже эсэмэску прислали.

— Хорошо, — и она снова отвернулась к кухонным шкафчикам.

Кто сказал, что двадцатиметровая кухня большая, никогда не приглашал в гости девушку, к которой нельзя прикоснуться. Хозяин совсем забился в угол и боялся даже ногу вытянуть. Что же это такое? Да даже если девушка нравится, за ней же еще поухаживать надо, а не сразу в койку кидать, а тут дышать рядом невозможно. Такое только в книжках бывает, а в реальности это расшатавшиеся от родственничков и Моники нервы. Надо просто заблокировать их табаком.

— Настя!

Она сразу обернулась.

— Можно, я покурю?

— Конечно, — она кивнула и продолжила мешать ложкой в своей чашке чай.

— Ты не куришь?

— Не курю, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Но у нас все курят, так что я привыкла.

— А чего не куришь сама? Здоровье бережешь? Или не понравилось?

Она обернулась и подошла к столу с двумя чашками.

— Правду сказать?

Она, кажется, ему даже подмигнула, или это Иннокентий сам моргнул, спасаясь от ее пристального взгляда.

— Только правду и ничего, кроме правды.

— Денег на сигареты жалко, — Настя придвинула к нему чашку и села на стул напротив. — Лучше шоколадку Фазер купить.

— Слушай, у меня где-то была…

Иннокентий хотел вскочить, но с первого раза не получилось — сидел неудобно, а вот Настя сразу вскочила со своего еще не насиженного места.

— Я просто так сказала! Не надо мне ничего!

Иннокентий наконец поднялся.

— Настя, хватит дергаться. Я за сигаретами встал.

Она села, и он прошел мимо нее осторожно, чтобы ненароком не задеть спинку стула или плечо, в прихожую, но пачка оказалась пустой. Он даже потряс ей в удивлении — наверное, скурил несколько сигарет, пока ехал от Моники, и не заметил.

— Куренье — это яд, — пропел Иннокентий и бросил пачку в помойное ведро.

— И как же ты теперь?

— Буду пить чай с тремя ложками сахара, — попытался пошутить Иннокентий, но рот не пожелал сложиться в улыбку.

А Настя улыбнулась, и как раз в этот момент позвонили в домофон.

— А ты у курьера стрельни…

Настя так по-детски зажала рот кулачком, что Иннокентий не удержался, рассмеялся в голос и даже громче желаемого, потому быстрее ретировался в коридор и уже оттуда крикнул:

— А это идея!

Увы, курьер оказался некурящим и долго за это извинялся.

— Считай это знаком, что пора бросить курить.

Настя сказала это, открывая коробку, и Иннокентий мог спокойно смотреть на ее дрожащие ресницы. Она чуть расслабилась в предвкушении ужина, а вот он наоборот почувствовал еще большее томление.

— Настя, можно задать нескромный вопрос?

Руки девушки замерли на кусочке пиццы, который она начала отрывать, чтобы положить на тарелку. Ухо под волосами вспыхнуло, будто он прямым текстом предложил ей переспать с ним. Нет, он такой вопрос не озвучит. Он задаст другой, который тоже его давно мучает.

— У тебя ресницы настоящие?

Он увидел, как дернулась ее грудь — Настя выдохнула, так же тяжело, как и он сам, и рванула на себя кусок пиццы.

— Это мне от папы досталось. Не ты первый спрашиваешь. Но в основном, конечно, девушки — просят поделиться координатами мастера.

Она подняла лицо, розово-бледное, и улыбнулась, но уже не по-детски открыто, а как-то по-взрослому затравленно.

— Красивые ресницы, — произнес Иннокентий полушепотом и протянул Насте пустую тарелку. — Будь я девчонкой, обзавидовался бы. А волосы зачем красишь?

Настя бросила ему на тарелку кусок пиццы и, забыв про жирные пальцы, схватила висящую у носа прядь.

— Просто так, — заправила ее за ухо. — По идее, краска давно должна была смыться, но не смывается. А подкрашивать корни я не хочу. Мне плохо с рыжими волосами, да?

— Нет, не плохо, — Иннокентий почти швырнул свою тарелку на стол. — Извини. Я бестактен сегодня. Забудь. Давай ешь и спать. Завтра рано вставать.

Она молча взялась за пиццу и смотрела только на нее, а Иннокентий, хоть и старался жевать, но тонкие нити сыра, тянущиеся от пиццы ко рту девушки, намертво приковали к себе его взгляд, и он не мог проглотить даже то, что уже откусил и почти прожевал: в горле стоял ком.

— Ты насколько ставишь будильник? — спросила Настя, проведя по губам грубой салфеткой.

Иннокентию потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем его спрашивают: его пальцы так и тянулись забрать у салфетки ее грязную работу.

— Встанем в восемь. Поспим лишний час, раз до полуночи просидели.

Настя поспешно схватилась за недопитую чашку.

— Тогда, может, я утром в душ пойду?

Он тут же проклял свою цепкую память — представить ее без одежды оказалось предельно просто.

— Нет, что ты, иди, конечно, сейчас.

Иннокентий даже затряс головой, чтобы прогнать наваждение. И заодно отругал себя: как неврастеник прямо какой-то…

— Иди, иди, — подталкивал он гостью словами, хотя хотелось поднять ее со стула руками, прижать к груди и плевать уже на душ. — Нагреешь мне ванную как раз… Шучу! — он снова чувствовал под волосами испарину. — Хочешь, пойду первым? Хочешь?

Настя молчала, и он даже подался вперед и уперся в край стола локтями. Настя не отпрянула и смотрела на него сейчас исподлобья, но не зло, а слишком даже внимательно: точно видела впервые и изучала.

— А я думала, предложишь пойти вместе…

Он бы хотел отпрянуть, да только локти приклеились к столу, точно на сырном клею.

— Не предложу, — еле проговорил он, не узнавая собственного голоса.

— А я бы согласилась.

Голос Насти тоже изменился: стал низким, грудным. Она шевелила губами, и он читал по ним, слыша ушами лишь удары собственного сердца.

— Хорошо поговорили!

Иннокентий силой рванул себя назад и сам удивился, что устоял на ногах и даже не уронил стул.

— Я иду первой?

Голос у Насти прежний. Звонкий. Может, ему все послышалось? Фантазия от водки, приправленной пиццей, разыгралась…

— Сейчас принесу тебе футболку.

Он чуть ли не бегом покинул кухню и уронил в шкафу две вешалки. Отмотать бы память и проиграть заново их диалог: а если он упускает свой шанс? Нет… Он снова тряс головой, как одержимый. Никакого шанса с малолетней художницей у него не может быть. Ее мама верит, что дочка спит в пустой квартире. И он не вправе предавать материнскую веру, даже если дочка оказалась не совсем пай-девочкой. Но он же взрослый мужик. Он не может использовать девичью дурь в личных целях.

— Настя, что ты делаешь?

Он прекрасно видел, что она делает. Она раздевалась. Прямо на диване, аккуратно развешивая элементы женского туалета на его спинке, не задумываясь, что они не дополняют, а портят ее настенные художества.

— Раздеваюсь, — ответила она так, будто говорила со слепым.

А он не был слепым. Он смотрел на нее во все глаза, пытаясь запутаться взглядом в ресницах и не спуститься к обнаженной груди.

— А теперь оденься!

Он швырнул ей в лицо футболку и прошел в коридор. На ходу распахнул для нее дверь ванны и впечатал себя в кухонное окно. Скорее открыть и вдохнуть свежего ночного воздуха и ветра с залива. Идиотка! Чего она добивается? Чего бы добивалась, ничего она не добьется! И он принялся судорожно рыться в карманах, хотя и знал, что сигарет нет.

— Настя! — крикнул он, неуверенный, что она еще не закрылась в ванной. — Я за сигаретами схожу…

Плевать, слышит ли она. Ему нужен дождь и никотин, чтобы не свихнуться.

— Хорошо…

Она стояла в коридоре. Высокая, худая, белая и голая. Абсолютно.

— Тебя бы определенно взяли на роль Геллы, — с трудом проговорил Иннокентий, не зная, с какой стороны лучше обойти этот экспонат. Встала прямо посередине. Специально. — Настя, скажи русским языком, что ты хочешь?

Она молча сделала к нему шаг.

— Настя, зачем это тебе?

— Просто хочу, — ответила она тихо и подняла руку, чтобы коснуться пальцами его щеки, чуть ниже шрама.

Рука мягкая, а он колючий.

— Небритый, да? — спросил он, прощаясь с последним воздухом в замершей груди.

— Побрейся…

Иннокентий отвел от лица ее руку, превозмогая боль, сковавшую все тело.

— Так девушки не ведут себя…

Надо было оттолкнуть ее руку, но пальцы сами переплелись с ее пальцами, и она первая усилила хватку.

— Так я не девушка…

Глаза близко. Прожигают насквозь.

— Я же не в этом плане… — едва различимо прохрипел Иннокентий. — Настя, я… Мне нечем предохраняться. Так что, увы…

Она вырвала руку и отступила на шаг. Иннокентий шумно выдохнул, чувствуя, что ему сделать шаг будет теперь ох как нелегко.

— Правда, что ли? — не поверила она.

— Да.

Сказать всю правду — он уже три года не держал в руках резинки.

— Но ведь ты идешь за сигаретами…

— Настя, ты все это серьезно? — Иннокентий пытался говорить ровно. Куда там… Дыхание сбивалось на каждом слове. — Настя, ты не должна этого делать… Я ведь просто…

Слова закончились. Настя отступила еще на шаг. Выпрямилась.

— Вы, Иннокентий Николаевич, действительно считаете, что я себя так низко ценю?

Он лишь громко сглотнул в ответ. Она же поднялась чуть ли не на цыпочки.

— Мышка за сыр не продается. Если я вам не нравлюсь, так и скажите…

— Дура!

Он рванулся вперед, сгреб ее в объятья и впился в губы. Она вскрикнула, но скорее от неожиданности, чем от боли, но он поспешил ослабить хватку и скользнул с острых лопаток на волосы. Однако ж губ не отпустил, просто наглаживал дрожащими пальцами влажную, как и у него, шею. Настя просунула руки ему за спину, и он почувствовал сквозь рубашку ее острые соски и резко выпустил влажные губы.

— Иди в душ, — хрипло выдохнул он. — Иначе я уже никуда не пойду. Только никому не открывай в таком виде. У меня ключи… — добавил он, чтобы самому улыбнуться и заставить улыбнуться ее.

Однако Настя глядела на него без тени улыбки. Длинные пальцы продолжали касаться его груди. Он опустил глаза: на ногтях — и как же за столом он этого не приметил — осталась краска, и сейчас он целовал радугу.

— Я мигом, — Иннокентий наконец выпустил ее пальцы. — Ты не успеешь передумать…

— Я не собираюсь передумывать, — ответила Настя все тем же предельно серьезным тоном.

Он зачем-то кивнул и, схватив с вешалки куртку, рванул на лестницу. Без лифта понесся вниз, на ходу проверяя наличие ключей и бумажника. Сумасшедший, чуть ли не закричал он себе, вылетая под дождь. Куртка х/б, капюшона нет… Дурак… И чему улыбается? Тому, что его нагло соблазнила серая мышь лисьей породы?

Он перебежал через дорогу. Хорошо еще тут есть круглосуточные магазины и продавщицы пока не совсем заспанные.

— Пачку Данхилла, пожалуйста, — попросил он и, как мальчишка, с опаской покосился на лежащую за стеклом пачку дюрекса, а потом просто ткнул в него пальцем. — Одну… Пачку.

— У нас нет.

— Чего нет? — не понял Иннокентий.

Продавщица, лет так на двадцать его старше, воззрилась на него поверх очков и положила к кассе пачку презервативов.

— Данхилла нет.

Он метнул взгляд на табачный стенд и попросил Парламента.

— Какой?

— Аква блю.

— У нас только платинум.

— А чего вы тогда спрашиваете? — Иннокентий убрал с лица мокрые от дождя волосы.

— Так будете брать?

— Не буду.

— Какие будете?

— Никакие. У вас Фазер есть. С фундуком?

— У нас и без фундука нет, — ответила уже зло женщина.

— А что у вас есть?

— А вам еще, кроме этого, — она ткнула наманикюренным пальцем в пачку презервативов, — что-нибудь разве нужно?

— Не нужно.

Иннокентий бросил на прилавок купюру.

— И сдачи не нужно.

Сунул купленную пачку в карман и рванул обратно под дождь. Настроение ему сейчас ничего не могло испортить. Даже злая тетка в магазине.

Часть 3. "Серая мышь лисьей породы". 1 "Тупой бритвой по старой ране"

Иннокентий осторожно прикрыл входную дверь, точно боялся кого-нибудь разбудить — само так как-то получилось: точно в далекой юности пришел в родительскую квартиру после ночной гулянки и боялся нагоняя. Сейчас сердце тоже замирало в груди. Пусть и по другому поводу. Даже с консьержкой он поздоровался слишком уж заискивающе, точно хотел, чтобы та не донесла родителям про его шуры-муры. Стало немного интересно, в курсе ли бабка, что Настя не ушла сегодня.

Поднимался он в квартиру без лифта, медленно: мальчишеский задор прошел. Иннокентий уже не знал радоваться или плакать, что Настя оказалась настолько доступной, что даже чувство вины не всплыло в душе. Отказаться — а зачем? Вдруг эта ночь наконец успокоит его и уберет дурацкое наваждение, мешающее дышать. Между мышкой и попугаем не может быть ничего. Так у них ничего и не будет, кроме секса. На одну ночь.

— Настя!

Он снова позвал тихо и даже удивился, что она тотчас вышла к нему из гостиной. На этот раз одетая — в его футболку, но он понимал, что под ней ничего нет.

— Я весь мокрый, — сказал он, ведь нельзя же просто так позвать девушку и молчать. — Вот думаю, надо теперь в душ или я уже сходил…

В ответ она по-деловому стянула с хвоста резинку.

— Я пошел бриться, — бросил Иннокентий быстро и зацепил куртку за крючок прямо за воротник, не тратя времени на поиски вешалки.

— Хорошо.

Настя осталась стоять в дверном проеме, держась рукой за закрытую створку двойной французской двери. А Иннокентий продолжал стоять подле вешалки, не в силах сделать шага к двери ванной комнаты. В его футболке, в какой-то там балетной позиции, с плотно стиснутыми ногами маленькая Гелла утратила развязность и вернулась в ипостась невинной мышки. Что за дурацкие метаморфозы с ней постоянно происходят? Точно два начала в ней борются: скромное и развязное, точно она не знает, которое из них больше придется ему по вкусу. Почему именно ему? Неужели у нее нет парня? Или она решила подцепить себе кого побогаче? Но он не готов пока ни к каким, даже постельно-деловым отношениям. Ему нужна с ней одна ночь — и все. Или вообще ничего не надо.

— Настя, а можно нескромный вопрос?

Он сглотнул, когда она кивнула. Спугнуть девчонку было страшно, но поиграть и бросить совсем не его вариант.

— Я у тебя первый вот так, на одну ночь, или ты практикуешь такое часто?

— Правду сказать? — она игриво наклонила голову.

— Настя, ты уже задолбала, если честно! — процедил он сквозь зубы довольно громко.

— Я ведь уже говорила, что всегда ночую дома.

Она держалась за закрытую половинку двери, и ему тоже захотелось за что-нибудь зацепиться или к чему-нибудь привалиться.

— То есть тебе вдруг захотелось заняться сексом в полной темноте, так?

До стены далеко: руки не хватит. Пришлось все же скинуть ботинки и пройти в ванную.

— А у тебя какая-то проблема с этим?

Он увидел Настю в зеркале. Она снова замерла в дверном проеме, точно вставила в раму свой портрет в полный рост. Дурацкое сравнение, но и вся ситуация казалась ему более чем дурацкой.

— Сейчас никакой. Но я не хочу, чтобы ты становилась моей проблемой утром.

— Не стану. Я уйду до твоего возвращения. Не переживай.

Иннокентий уже намазал щеку пеной для бритья и все равно обернулся.

— Тебе захотелось разнообразия или у тебя никого нет?

Она не улыбнулась и даже рта не скривила. Ответила просто и ровно:

— Я хочу сделать это с тобой. Вот и все. Давай уже брейся, а то я действительно передумаю. Такое чувство, что я тебе навязываюсь.

— Не обижайся, — он выхватил бритву из стаканчика, но снова обернулся. — Просто вот так, на одну ночь, у меня за бесплатно никогда не было. Я как бы всегда делил девушек на две категории: которым нужны отношения и которым нужно подзаработать. Таких, которым просто был бы нужен от меня секс, я еще не встречал.

— Значит, я буду у тебя первой такой.

Он усмехнулся белым, как у клоуна, ртом:

— Я не стану спрашивать, который я у тебя по счету.

Она продолжала держать лицо:

— А я бы все равно не сказала тебе правду.

— Ну да, — он все никак не мог выпрямить рот. — Каждый кто не первый, тот у вас второй.

— Будешь вторым, раз тебе так хочется.

И вот наконец у Иннокентия получилось перестать гримасничать:

— Да мне реально пофиг. Забери с дивана подушку и иди в спальню. Свет по твоему усмотрению. Я могу и на ощупь.

— А, может, я хочу посмотреть, как ты бреешься? Нельзя?

Он резко отвернулся, чтобы незаметно выдохнуть. Надо было остаться у Моники! Да плевать на ее мужика — отшил нормальную бабу. Эта малолетка мозг вынесет за одну ночь так, что завтра работать не сможет!

— Откуда у тебя шрам?

Он остановил бритву на середине щеки и выплюнул в свое отражение:

— Порезался.

Настя молча вышла из дверной рамы и свернула в сторону гостиной — пусть ждет в спальне, а то у него еще прошлые порезы не зажили. Что ей надо? Роль новую на себя примерить? Актриса? Или парню своему насолить? Ну, это ведь будет самым простым объяснением такому ее дурацкому поведению. Приставать к мужикам не умеет, вот и устроила стриптиз. Но если это так…

Иннокентий даже бритву в раковину бросил, так и не коснувшись второй белой щеки. Если это так, то он по-взрослому должен уйти спать на диван и дать девочке возможность выплакаться. Ну, может, попытаться успокоить ее парой слов. Вдруг расскажет подробности, тогда можно будет даже совет какой-нибудь дать… Хотя какой тут совет, когда у самого нервы обнажены…

Он снова схватился за бритву, уставился в свои собственные глаза — нет, мужик, ты свиньей не будешь. Девка потом сто раз пожалеет, что пустила тебя в святая святых. Завтра она уйдет к маме и вся эта дурацкая ситуация останется лишь пустым воспоминанием. Один придурок уже сделал ей больно, ты не станешь следующим.

— Настя, — он остановился в дверях спальни. Тянуть ни к чему. Надо просто рубить с плеча: — Кинь мне подушку, пожалуйста. Я на диван пойду.

Тишина. Потом шелест постельного белья. Щелчок выключателя. И на прикроватной тумбочке вспыхнул ночник. Настя сняла футболку, но сейчас спрятала от него грудь в одеяло.

— Не обижайся на меня. Ты классная девчонка. А он дурак. Думай об этом в таком ключе. Будет легче.

Тишина. Только шелест одеяла, которое Настя отпустила, чтобы исполнить его просьбу. Иннокентий поймал подушку.

— Спасибо, Настя.

— Спасибо, Кеша, — сказала она почти что полным шепотом. — Я знаю, что он дурак. Но это не имеет к тебе никакого отношения.

— Не имеет, конечно, — сказал он, поняв, что Настя замолчала насовсем, потому что улеглась на подушку, натянув одеяло до самого носа.

Но тут она вдруг повернула к нему голову:

— Мы давно расстались. Но я не смогла его забыть. Я подумала, что если…

И она отвернулась и продолжила, смотря на теплую ткань абажура ночника:

— Если я пойму, что можно и с другим, то мне станет легче.

Иннокентий сглотнул. Громко. Ком показался ему безумно горьким. И он вдавил подушку себе в грудь.

— Так про второго ты не лгала?

Она не обернулась, но сказала достаточно громко:

— Я никогда не лгу.

— Настя, так не делают. Может, стоит подождать, когда влюбишься опять, а?

Он увидел, как она мотнула головой.

— Почему?

— Это больно. Не хочу больше.

— Настя, в жизни много чего больно. Ты спрашивала про шрам. Так вот… Мы разбились в отцом в лобовом. Он был за рулем и чудом повернул машину так, чтобы хотя бы у меня был шанс выжить. Чудом я выжил.

Она повернула голову, но не подняла ее с подушки.

— Думал, никогда за руль не сяду. Но, как видишь, сел. Три года прошло, а я все трясусь, проезжая место аварии. И на кладбище еще ни разу не был. Не могу. Знаешь, это как обманывать себя — ну, типа, он уехал, но еще вернется… Настя, — он зря позвал, она и так смотрела на него очень внимательно. — Все будет хорошо. Краска с волос смоется. Ты снова будешь собой. Обязательно будешь.

— Ты сигареты купил? — спросила она так неожиданно, что Иннокентий еще сильнее прижал подушку к груди.

— Знаешь, не было. И мне как-то курить даже расхотелось. И шоколадки не было. Это уже плохо. Но можно пережить.

Настя продолжала смотреть ему в глаза, и он опустил свои. Отвернулся и шагнул за порог спальни.

— Кеша!

Он остановился. Выпрямился.

— Кеша, почему ты передумал?

Он обернулся.

— Потому что ты классная девчонка, — и даже улыбнулся. — А с классными девчонками очень тяжело на утро расстаться. А я не готов к отношениям. Если хочешь знать, я сегодня разошелся с девушкой, с которой был три года, поэтому и приехал домой. У нее уже год оказался другой.

— У него тоже была другая, — пробубнила Настя уже в подушку.

И Иннокентий, швырнув ту, что держал в руках, на кровать, присел с ней рядом и притронулся к Настиному плечу.

— Если хочешь плакать, плачь. Но лучше не надо, слышишь? А хочешь, я сбегаю в магазин за шоколадкой? Фазера нет, но я куплю Милку, хочешь?

— Не надо, — буркнула Настя.

— Надо, Настя, надо… Я быстро.

Она приподнялась на локтях.

— Там же дождь?

— Полгода плохая погода, полгода совсем никуда… — пропел Иннокентий и поднялся. — Зонтик возьму. Смотри, не засыпай!

И он действительно взял зонтик, но не раскрыл. Моросило и не было ветра, поэтому он не прятал, а наоборот с удовольствием подставлял ветру лицо. С души вдруг как камень свалился. Он перепрыгивал лужи, точно мальчишка. Безумная легкость овладела им. К черту секс! Понять, что ты не ошибся в девушке, намного круче!

— Вам помочь?

Продавщица все та же. С той же осуждающей гримасой.

— Нет, я в порядке.

И он действительно был в порядке. Во всяком случае в том, в котором желал быть, а не в том, о котором подумала тетка. Он бросил в корзину пару шоколадок, перешел к хлебному стенду, прощупал все оставшиеся булочки и остановился на свердловских слойках, затем отправился к холодильнику за йогуртами и сыром. Масло должно быть дома. Нормальный завтрак — про кафе можно забыть. Лишней минутой сна они не должны жертвовать. Заглянул в заморозку, взял пачку самых дорогих пельменей, чтобы Настя могла пообедать, если вдруг задержится. Вернулся на кассу. Тетка пробила все с непроницаемым лицом. У него, наверное, оно тоже было неприветливое, и кассирша никак не прокомментировала нынешнюю покупку, хотя в ней имелась зубная щетка.

Дома он не стал звать Настю от двери — еще выскочит из постели. Позвал уже из гостиной.

— Хочешь сейчас шоколад или утром? Я щетку купил. Ты же зубы все равно не чистила.

— Утром. И шоколад, и зубы. Я очень хочу спать, — донеслось из спальни. — Я положила подушку тебе на диван.

Иннокентий поблагодарил и, пожелав ей доброй ночи, закрыл дверь. Получилось с тяжелым вздохом, и он не желал признаваться себе, что все же немного жалеет, что Настя оказалась хорошей девочкой. Прошел на кухню, разгрузил пакеты и сел на стул. Курить хотелось. Жутко. Но придется терпеть аж до офиса.

2 "Шоколад и шампанское"

Иннокентий думал, что вообще не уснет, а в итоге вышло так, что он с трудом открыл глаза на звук будильника, который с обычного перевел на час вперед. Настя его не услышала или решила пока не выходить. Он сложил аккуратно постельное белье, подушку и покрывало. Подождал и пошел на кухню — принимать душ придется после завтрака, когда будет доступ к шкафу в спальне. Сейчас сварить кофе.

Пенка заканчивала образовываться на второй чашке, когда на кухне появилась Настя, полностью одетая, и он догадался, чего она ждала. Он же ночью снял ее одежду со спинки дивана и положил в кресло. Выйти к нему в мужской футболке она постеснялась. Или, все возможно, побоялась.

— Доброе утро, — произнесла она с опущенными глазами.

— Доброе. Бери йогурт. И я разрезал слойки пополам, если решишь есть их с маслом и сыром.

— Спасибо, — голос тихий, почти что мышиный писк. — Я хотела извиниться за вчерашнее. Мне жутко стыдно.

Она продолжала смотреть в пол, и Иннокентию стоило большого труда отвести взгляд от ее драных коленок.

— Так ничего ж не было. Что стыдиться? Хватит, садись уже есть. У меня полчаса на все про все.

— Спасибо.

Она тихо села на стул и протянула руку к йогурту. Надо было брать обычный, не питьевой, а то сейчас невозможно не смотреть на дергающуюся от каждого глотка шею. Он придвинул к себе кофе и отвернулся к окну, пытаясь вспомнить, когда последний раз опускал салатные римские шторы. Да и вообще вот так спокойно сидел за столом в футболке и джинсах без ремня. Надо было спешить, а спешить не хотелось. Сегодня Настя согрела своим присутствием кухню, а не наэлектризовала, как вчера.

— Слушай, если дверь не закроется, спустись к консьержке, она поможет.

Настя подняла на него глаза — боже ж ты мой, что за ресницы! И Иннокентий онемел. Видимо, горло все-таки саднило. Хотелось курить. До дрожи в руках, и он пару раз даже обронил нож, называя слойку маслом.

— Или дождись меня.

Он вдруг понял, что именно этого и хочет. Вернуться вечером, и чтобы она сидела на этом стуле, а он смотрел в эти глаза и считал количество теневых линий, прорисовавшихся на нижнем веке от опущенных ресниц.

— Я буду не поздно, — добавил он, чтобы Настя поняла, что он хочет, чтобы она обязательно дождалась его.

— Мне нужно домой. Я постараюсь закрыть замок самостоятельно.

Он больше не видел на щеках стыдливого румянца. Но и ночная развязность не появилась в движениях Насти. К счастью!

— Спасибо.

Он не понял, к чему она добавила очередную благодарность, но через секунду увидел в ее руках слойку с сыром. Вот дела… Даже не заметил, как отдал ей бутерброд, который делал для себя. Пришлось снова отпить пустой кофе. Йогурты он не любил. Взял вторую половинку слойки, намазал маслом.

— Я больше не буду, — запротестовала Настя с полным ртом. Так смешно.

И он не удержался: протянул руку и смахнул с ее губ крошки. Она тут же отвернулась.

— Это я для себя.

Сказал-то он про бутерброд, а думал про свои пальцы, на которых все еще оставалась сладкая обсыпка свердловских слоек. Хотелось поднести их ко рту и облизать, и потому он лихорадочно начал искать, чем бы вытереть руки. Когда он последний раз вытаскивал салфетку из держателя? Слоек он не ел уже лет сто…

— Я пельмени купил на всякий случай. Они в морозилке, если вдруг решишь пообедать…

— Я дома поем. Спасибо.

Он ничего не ответил. Сосредоточился на кофе и бутерброде. От очередной Настиной благодарности слойка вдруг начала горчить, и он с трудом проглотил ее, взялся за кофе, а потом сообщил, что идет в душ.

Душ действительно был нужен. Ледяной. Он пытался задавить в себе негодяя, который ругал его за ночную добродетель. Дурак… Когда теперь такой случай подвернётся? Или с поджатым хвостом к Монике побежишь? Он снова смотрел себе в глаза, точно пытал. Не побежит, но и Настей пользоваться не будет. Все образуется как-нибудь…

Снова побрился, нещадно облил себя лосьоном после бритья, затянул галстук, точно удавку, и вышел в прихожую за пиджаком. Из кухни доносился шум льющейся воды: Настя мыла посуду и обернулась на его шаги. Совершенно домашняя — будто делала это каждое утро не у себя дома, а у него… Как у себя…

Иннокентий тряхнул головой — ну что за мысли: нет, нет и еще раз нет: попугай и мышь не живут вместе, да и не надо ему этого. Не готов. Не знает, как. Он ушел из родительского дома прямо в пустоту этой квартиры. А пустота в душе никогда и не была заполнена. Ну там гормональные вздохи-ахи не в счет.

Пару лет и ты женишься. Такими словами отшила его Моника. Такими словами он защищал перед матерью свое решение относительно сестры. Через два года. Значит, и не стоит ничего мутить с малолетней девчонкой. Только расстраивать ее расставанием.

— Ну, я пошел?

Настя кивнула и стала следить за его пальцами, и под пристальным взглядом из-под безумно-красивых ресниц он никак не мог попасть большой пуговицей в такую же большую петельку. Что за черт… Бросил безнадежное дело. Схватил куртку. Передумал. Сорвал с вешалки плащ.

— Про ключ поняла, да?

Она снова кивнула. Точно язык проглотила. Но «пока» все же ему сказала. Пока, пока… Не до вечера. Не до свидания. А пока. В смысле, прощай. Кто бы простил еще ему желание вернуться. От комнатки консьержки броситься вверх по лестнице, распахнуть дверь и схватить противную девчонку в объятья. Как ночью впиться ей в губы, но в этот раз дотащить до кровати. К черту покрывало. Можно прямо на нем… Дурак!

Иннокентий хлопнул входной дверью, словно давал себе пощёчину. Дурак. Все, забудь.

— Привет… Как дела?

Он знал, что это сосед. Не знал только, с какого этажа. Да сейчас важно другое — у него в руках пачка сигарет. Теперь даже плевать, что это Кэмел. Конечно, угостил. Поднес зажигалку. Одна затяжка, вторая, третья… Не отпустило. Дышать было тяжело, и он еле сдерживал кашель. Может, простыл, бегая под дождем? Все может быть. Все…

В офисе Валерия Ильинична тоже посмотрела на него настороженно:

— Опять заболел?

— Да хрен его знает с такой погодой!

Он перекинул плащ через руку, потом сообразил, что его надо повесить на вешалку в углу и прошёл в кабинет. Дел много не накопилось, в мастерские его не звали, к заказчикам тоже. И он сидел и курил: сигареты так и мелькали в руках.

— Это еще что такое? — спросил Сергей Александрович, глядя на полную пепельницу племянника.

— Нервы, — чуть ли не покраснел Иннокентий, но быстро нашелся. — Я завтра на двенадцать назначил Никите встречу в офисе, ничего?

Секундная заминка: Сергей Александрович почесал нос и кивнул:

— Ничего. Спасибо, что предупредил. Найду себе дела вне офиса.

Перешли к сегодняшним делам. Справились быстро. На выходе Сергей Александрович крикнул секретарше, чтобы забрала у Иннокентия пепельницу. Валерия тут же явилась в кабинет.

— Это разве лекарство? — посмотрела она на него сурово.

— Слушай, можно не в службу, а в дружбу? Найди где-нибудь Фазер. Ну, шоколад… Очень надо.

— Это тоже не лекарство, — она даже прищурилась. — Чего случилось? К доктору не идет?

— Не в Лиде дело. Я с женщиной расстался, — выдал Иннокентий глухо.

Валерия Ильинична даже голову набок склонила.

— А у тебя женщина была? Удивительное рядом.

— Чего ты надо мной смеёшься? — Иннокентий попытался улыбнуться. — Мне тоже может быть плохо.

— От шоколада будет еще хуже.

— Шоколад не мне. Шоколад — это презент для одной хорошей девочки. Именно Фазер, поняла? Можешь купить?

Валерия облокотилась на стол.

— Я что-то не поняла. Ты женщину на девочку сменил?

— Это просто презент, — Иннокентий вытащил бумажник и достал пару купюр. — И я сегодня чуть раньше уйду.

Валерия взяла деньги.

— Надеюсь, что не содействую ничему плохому, — улыбнулась она и покинула кабинет вместе с пепельницей. — Ни одной больше сигареты сегодня. Понял?

— Да, и две пачки Данхилла купи.

Валерия громко хмыкнула:

— Презервативы не нужны?

— Уже купил.

— Тогда цветы не забудь и шампанское.

— Лера, купи шоколад, пожалуйста. И хватит меня доставать. Мне плохо. И только тебе я могу это сказать.

— Мой бедный мальчик… Баб действительно надо менять. Как и мужиков. Я вот тоже подумываю о разводе. Пять лет с этим козлом. Хватит уже, как думаешь?

— Лера, купи себе шоколадку за мой счет. Поможет.

Она улыбнулась и хлопнула дверью.

— Ну что за баба!

Он попытался улыбнуться. Не вышло. Взял телефон и хотел позвонить Насте, но передумал. Нет. Даже головой замотал. Ни ей, ни, тем более, ему не нужны эти отношения. Ей надо встретить хорошего мальчика. Хватит ей плохих… Но шоколад он ей отвезет в качестве чаевых. Денег она от него больше не возьмет.

— Вот. Четыре хватит?

Не прошло и часа, как Валерия вернулась к нему в кабинет, положив перед носом четыре пачки сигарет.

— Я просил шоколад.

Он сказал это просто так. Даже имитировать злость оказалось не под силу. Он обрадовался, что так все просто решилось. На нет и суда нет. Он больше Настю не увидит.

— Испугался?

Валерия вынула из-за спины руку с четырьмя плитками шоколада.

— Хватит? Иначе нужное место тоже слипнется.

Вот не может Валерия Ильинична промолчать!

— Я не собираюсь никого соблазнять шоколадом.

— Да знаю я, знаю… Кстати, вот… — она положила на стол ключи от его машины. — Не оставляй в плаще, а то ходят тут всякие…

Иннокентий сжался.

— Ты чего у меня по карманам шаришь? — а потом выдохнул: дюрекс ведь остался в кармане куртки.

— Я тебе цветы в машину положила и бутылку шампанского.

— Зачем? — спросил он севшим голосом.

— Потому что шоколад без шампанского — деньги на ветер. Дуй к своей хорошей девочке, пока оно не нагрелось. А я скажу твоему дяде, что ты заболел. И это правда.

— Ага, — Иннокентий почувствовал, что кресло под ним затвердело. — Отличное лекарство. Вполне возможно, я буду пить его в гордом одиночестве.

Валерия кивнула, сдерживая улыбку. Во взгляде светилась ее любимая фраза: Ай да Пушкин, ай да сукин сын! А вот нет — очень даже порядочный.

— Если девочка не согласится, звони. Потому что это мое любимое шампанское. И я безумно люблю бордовые розы… Не хочу, чтобы добро пропадало. Давай, вали отсюда!

Он сунул три пачки сигарет в стол, одну в карман пиджака. Вскочил из кресла, схватил шоколад, но до двери дошёл медленно и даже придержал ее для довольной проделанной работой секретарши. Ну вот, относится же к нему, как к ребёнку, черт ее дери!

В машине он обернулся назад и сунул шоколадки в пакет с шампанским, который стоял за пассажирским сиденьем. Букет бордовых роз был пристегнул в детское автокресло, чтобы не сломался.

— Валерия Ильинична, черт тебя возьми! Ведьма! — буркнул Иннокентий вслух и глянул на часы: у него были все шансы застать Настю за работой.

Будь что будет.

3 "Что делать и как быть?"

Иннокентий забыл про плащ, а когда уже схватил мешок и отстегнул букет, решил не одеваться. Даже дверь парадной открыть получилось с трудом, он чуть ли не зубами придерживал розы за целлофан — вот что значит мало практики. Выдохнув, он улыбнулся консьержке, которая то ли с задней мыслью, то ли без нее сообщила, что его художница только что ушла.

— Как ушла? — он не смог скрыть удивления. Да и злость, видимо, отразилась на его лице, что добрая старушка даже губы поджала. — Давно?

— Ну, минут пятнадцать как. Может, чуть меньше, — добавила она уже тише, явно неуверенная в верности своего времяисчисления.

Иннокентий стиснул зубы, точно испугался, что сердце выпрыгнет наружу. Вот и ответ — поезд ушел. Нечего бежать за последней электричкой. И вообще нефиг! Но руки сами собой скинули букет и пакет на стол консьержки, прямо на раскрытую телепанораму с кроссвордом.

— Настя, ты еще не в метро? — спросил он в трубку, стараясь заглушить тонкий голосок, трещащий где-то там внутри: «Пусть будет в метро, пусть будет в метро…»

— Почти, а что? — ответила она быстро.

Иннокентий вздохнул, словно набирался храбрости для произнесения просьбы:

— Можешь вернуться?

Небольшая заминка: небось перекладывала телефон в другую руку.

— Ты уже дома? — И тут же: — Что-то не так?

— Все так, все так, — затараторил он. — Я просто привез тебе шоколад.

— Зачем? Я вчерашний еще не съела.

— Ну я уже купил. Пожалуйста, вернись.

И это «вернись» прозвучало совсем умоляюще, но что поделать — он не контролировал свой голос. Да и не слышал себя из-за разбушевавшегося в ушах сердца.

— Хорошо, я вернусь.

— Давай, — буркнул он уже в отключившийся телефон.

Схватил пакет, в котором многозначительно брякнула бутылка, затем букет и, пряча глаза от взгляда консьержки, он побежал без лифта наверх. Плевать — осуждает его или подбадривает старушка: он дурит. Да так, что самому противно. Ах, Валерия Ильинична, ах зараза…

И Иннокентий первым делом сунул шампанское в холодильник, решив в голос: мол, до лучших времен. Отдаст шоколад, цветы и скажет «спасибо». Да, да, так и сделает. Он сорвал пиджак, повесил в шкаф и развязал галстук. Впору было лоб вытереть. Снова взмок. Пришлось даже расстегнуть верхнюю пуговицу. Глянул на себя в зеркало — так даже лучше: более непринужденный вид, что ли. Провел рукой по щеке — не колется, а потом влепил себе пощечину: хватит! Дурь обуздай, не шестнадцать, кажется…

Вот и звонок снизу. Он встал подле двери, но дождался звонка, чтобы открыть.

— Не через порог.

Настя зашла. Смущенно покосилась в сторону распахнутых французских дверей.

— Понравилось?

Черт, он даже не взглянул! Но кивнул.

— Объяснишь, что нарисовано? — ляпнул и чуть не покраснел.

А Настя вспыхнула.

— Не понравилось, да?

— Блин, Настя… Я там человеческие фигуры увидел, но ведь их там нет…

— Они там есть.

Он даже хохотнул, и сразу стало легче. Она тоже улыбнулась.

— Ну, значит, я не совсем дурак… Разуваться не будешь?

— Я ухожу. Меня мама ждет, — Настя смущенно затопталась на месте. — Так где шоколад?

— На кухне…

Он отвернулся, сглотнул, сделал шаг, второй, третий уже совсем огромный. Схватил пакет — и вот черт дернул или ангел надоумил заглянуть внутрь. О, ведьма! С шоколадом лежала пачка презервативов. Он выдохнул и сунул ее в карман. Сейчас бы вручил…

— Так много?

Действительно повезло, ведь Настя сразу заглянула в пакет.

— Не много за такую работу. Ксюше одну отдашь.

Настя открыла рот, чтобы сказать «пока», но он перебил:

— Подожди. Это не все…

Он отвернулся, но шага сделать не смог.

— Кеша, не надо больше ничего.

Обернулся.

— Я еще шампанское купил. С мамой выпьешь, ничего?

— Не надо, — сказала Настя быстро. — Оставь себе. С кем-нибудь выпьешь.

«А, может, с тобой?» — почти вырвалось у него, но Настя в смущении отвела глаза, и он не смог произнести и слова. Просто поднял руку: еще минута, типа, и вернулся в кухню за букетом.

— Кеша! — ахнула Настя и сравнялась цветом с розами. — Ну как я домой с ним приду?

— Большой, да? — он отвел букет в сторону. — Я тебя отвезу домой. Мне все равно делать нечего.

Настя снова смотрела в сторону.

— Не в этом дело. Как я маме объясню букет?

— А как? — он нервно передернул плечами. — Правду скажешь: довольный заказчик подарил.

Настя подняла глаза и покачала головой.

— Не поверит.

— Ну, тогда скажи, что молодой человек подарил…

Голос его почти сошел на нет. Хорошо, что она перебила.

— С ума сошел! Она, думаешь, не понимает, сколько такой букет стоит?! И у меня нет эм чэ, и она это знает.

— Не было, так будет! — он выкрикнул это так громко, будто желал, чтобы его услышала внизу консьержка. А потом шумно выдохнул: — Настя, пошли в кино…

Она так часто заморгала, что Иннокентий испугался, что Настя сейчас заплачет.

— Настя, ну хватит дурить, я не выкину букет! Ну скажи маме, что тебя один сумасшедший в кино пригласил… Цветы купил… А ты его послала… А цветы жалко выбрасывать, красивые…

— Я ей уже позвонила, что еду домой, — Настя тоже громко сглотнула. — Кино не прокатит. А розы действительно красивые. Мои любимые. Правда, мне их никто никогда не дарил…

Иннокентий поймал ее взгляд и протянул букет. Настя взяла его обеими руками и прижала к груди, полностью спрятав за ним лицо.

— Я серьезно про кино сказал. Сейчас пробки. Можно фильм посмотреть или сжечь бак бензина, выбирай.

— Я на метро тогда поеду. Довезу уж как-нибудь, — буркнула она совсем тихо.

Иннокентий выпрямился и повел затекшими лопатками.

— Я ради тебя с работы сбежал, а ты к маме едешь, — изрек он голосом «мамы дяди Федора».

Настя улыбнулась.

— Я уже позвонила, — сказала она совсем уж тихо.

— Ну так позвони еще раз, и скажи, что этот тип очень настырный…

Настя уткнулась носом в цветы.

— Я еще ей не звонила… Вернее, звонила, но утром. Обещала быть к ужину…

— Ну вот, — он улыбался, не в силах контролировать свой рот. — Маме говоришь правду, а мне постоянно врешь. Как так получается?

— Это само собой получается, — Настя не вынула лица из целлофана, только глаза подняла. — Я не знаю, почему так…

— Больше не ври, ладно? Мне уже достаточно врали. Я сыт женским враньём по горло.

Настя опустила букет, и он увидел поджатые губы.

— Можно и мне тогда задать тебе нескромный вопрос? — спросила и снова спрятала глаза, даже не посмотрев, кивнул тот в знак согласия или нет. — А ты очень ее любил?

— Ах, Настя, Настя… — Его голос заставил ее вновь взглянуть ему в глаза. — Я ее не любил. Нам просто было хорошо вместе. Но любые отношения подразумевают доверие между партнёрами, а она его предала. Вот и все.

— То есть тебе совсем не больно?

— А вот этого я не сказал. И знаешь, Настя, — ему действительно не хотелось говорить про Монику, — я тебя о сокровенном не спрашиваю, и ты уж, пожалуйста, не лезь ко мне в душу в… — он опустил глаза к ее ногам. — В кроссовках. Пошли, что ли…

Он схватил с вешалки куртку и открыл входную дверь.

— Настя, ты не обиделась? — спросил он, пропустив девушку вперед.

— Нет, — она не обернулась и шагнула прямо к лестнице. — Это я, дура, спросила лишнее. Извини.

Иннокентий ничего не ответил. Отвечать на бегу было глупо. Она и с цветами сдавала кросс.

— До свидания, — бросила Настя выглянувшей из закутка консьержке.

— До свиданья, до свиданья, — кивнула старушка им обоим, а Иннокентий лишь рукой махнул.

— Ты курить будешь? — обернулась Настя от машины, и Иннокентий машинально сунул руку в карман: сначала куртки, потом брюк — две пачки, да не того, что надо; сигареты остались в кармане пиджака.

— Я же бросаю, — улыбнулся он нервно, гадая как бы незаметно сбросить куда-нибудь несчастные упаковки ненужных никому резинок. — Давай букет в багажник положу? — нашелся он с решением проблемы.

Теперь обе пачки лежали под сеточкой рядом со щеткой для окон, и он со спокойным сердцем вернулся за руль.

— Про фильм решим на месте или есть какие-то предпочтения?

Настя пожала плечами: типа, все равно. Ну и ему параллельно. Главное, сидеть будут рядом и не надо искать тему для разговора. А вот кофе пришлось обсудить — Настя попросила без кофеина, ведь уже поздно. Он подумал и взял себе американо. Ему до сладких снов еще очень далеко, а так бешено стучащее сердце можно будет списать на кофеин, и уж точно не на близость губ с тонкой кофейной окантовкой. Как давно она одна? И почему никто не взял ее приступом и ей самой пришлось перед ним раздеваться — ведь явно же вчера она от какой-то безысходности решила перешагнуть через собственные принципы.

В кино близость стала еще мучительнее — он больше времени использовал боковое зрение, чтобы следить за приоткрытыми губами Насти и то и дело ловить взглядом скользящий между зубами кончик языка, чем за действием на экране. А вот она смотрела на экран и если спросит его про впечатление о фильме, ему нечего будет ответить.

Рука ее лежала на подлокотнике, совсем близко, прямо на его территории — поймать ее пальцы не стоило труда, но лишь он занес руку, она скинула свою на колени и вытерла о джинсы мокрую ладонь. Страдает по героям или ей тоже невмоготу сидеть рядом с ним разделенной пластиковой палкой и дурацкими условностями. Что если нагнуться и поцеловать ее хотя бы в щеку — дернется или нет? Но Настя тут же, точно прочитала его мысли или почувствовала исходящие от него флюиды, повернула к нему голову, но так же быстро вернула глаза на экран. Он повел шеей — затекла, собака, до невозможности. Кто придумал снимать фильмы длиннее ста минут…

— Ну что, идем? — начал он подгонять ее еще на титрах.

И они вышли на улицу в числе первых. Прямо в сумеречную серость, под смех расходящихся парочек, и вот под этот шумок Иннокентий протянул руку и взял ее под локоть. Настя замерла, но лишь на секунду, а потом спокойно пошла рядом, ища взглядом дорогущий внедорожник.

— Какую музыку предпочитаешь? — спросил Иннокентий в машине, устав увиливать от прямых ответов про увиденный даже не одним, а половиной глаза фильм.

— Любую. Лучше иностранную. Чем меньше слов понимаешь, тем музыка кажется качественней.

— Есть такое, — улыбнулся он и включил подборку композиций для альта-саксофона. — Но лучше вообще без них.

— Можно чуть тише. Я должна маме позвонить, что меня встречать не надо.

Она уложилась в два слова: меня подвезут. Да, ее подвезут. Дальний свет, о чем говорить?

— Слушай, твой брат у меня из головы не выходит. Не складывается что-то с его увольнением. Там же реально надо бумаги подписывать…

Настя сжала губы — чертово боковое зрение!

— А они все подписали задним числом, потому что поверили, что им зарплату выплатят тогда. А теперь без зарплаты верят, что их там на новую фирму типа возьмут… Короче, сами дали себя облапошить.

— Ну так чем он занимается, скажи?

— Обивкой мягкой мебели, ничего интересного. Шутит еще — типа, я буду диваны дизайнить, а он их собирать под заказ. Дурак…

— Почему бы нет? Семейный бизнес… Как у нас.

— Как у вас…

Он поймал взгляд Насти, и он ей не понравился. Да, тяжело с ней будет… расстаться. А надо. Не одного они поля ягоды, не одного…

— Кеша, пожалуйста, не подъезжай к дому! — перекричала она музыку, когда навигационка показала одну минуту по пункта назначения. — Не надо, чтобы мама видела твою машину.

— О, господи…

Но все же он не стал заворачивать во двор и оставил машину на обочине, заехав в карман и перегородив напрочь проезд.

— Я тебя провожу, — сказал он, вынимая из багажника букет, пока Настя вешала за плечи рюкзак с красками и брала пакет с шоколадом.

— Еще не темно, — скривила она губы, протягивая к букету руки, но Иннокентий не отдал ей розы.

— Знаю, иначе бы я показал тебе обещанные фонари через крышу. Ну, веди меня дворами.

И она повела. Шла от него в стороне, просунув между ними пакет. Иннокентий уже ненавидел финнов с их шоколадом всей душой. И домофоны. Сейчас она поднесет к замку ключ, и мама будет считать секунды до того момента, как раскроются двери лифта и дочь выйдет к ней живая и невредимая. И для него все будет кончено. Поэтому как только Настя полезла в кармашек на боку рюкзака, Иннокентий отставил в сторону руку с букетом и притянул к себе Настю за талию.

— Что…

Может, она и хотела дополнить вопрос, но он схватил ее губы и завел букет за спину, не заботясь о том, как розы переживут порыв его страсти. Настя же уронила руки вдоль тела — точно ключи весили тонну, но потом очень осторожно ее пальцы скользнули под куртку, проверяя его рубашку на мягкость или, скорее, тело на наличие лишнего жира. Губ она тоже у него не забирала, хотя нет, она тянула их назад, и поцелуи получались короткие, рваные, но оттого еще более сладкие — хотела бы совсем вырваться, ушла бы — не обнимала, а толкнула бы в грудь, и он отпустил бы, а так не дождется. Он хоть до утра здесь простоит.

Если бы не противная дверь — она загудела, чтобы выпустить из плена дома кого-то из жильцов, и Иннокентий заранее оттаранил Настю к двери мусоропровода.

— Фу, — она все же вырвала губы. — Я испугалась, вдруг мама…

Он смотрел на ее влажные ресницы, блестящий кончик носа и припухшие губы.

— А что бояться-то? — он еле сумел выговорить каждый звук. — Ничего плохого мы не делаем…

Он снова попытался ее поцеловать, но на этот раз Настя уперлась ему в грудь, но он лишь сильнее прижал ее к гудящему животу.

— А я не хочу тебя отпускать.

— Кеша, ну мне надо… — она совсем откинула назад голову, будто собралась встать на мостик. — Пусти…

— Не-а, не пущу… — и он нашел губами ее шею.

Насте пришлось перебираться по его груди к плечам. Тогда он поцеловал ее правую руку.

— Во сколько ты вечером обычно гуляешь с собакой?

— Мама уже погуляла.

— Я про завтра, — он водил губами по ее щеке. — Я приеду и вы с Эйты покажете мне Сосновку. Ведь покажете?

— Я не хожу туда одна… Кеша…

Но он сумел протиснуть язык в уголок ее рта и снова целовал, теперь уже вовсе не жалея ее губы.

— Ты пойдешь туда не одна, а со мной…

Он лишь чуть-чуть отстранился от раскрасневшегося лица девушки, чтобы сразу после ответа Насти, вновь поцеловать ее.

— Мама будет думать, что я одна.

— И как же мне тогда с тобой встретиться?

Ее глаза тоже горели, и на ресницах дрожала влага. Он приблизил губы к ее глазам, и Насте пришлось зажмуриться, чтобы он аккуратно запечатлел поцелуй на каждом веке.

— У нас через два двора большое поле — там куча собак гуляет. Скажу, что иду туда. Кеша, пожалуйста… Мне надо домой.

Он нехотя отпустил ее и протянул букет.

— Я смогу часам к восьми. Не раньше. Мне просто не доехать, — он провел освободившейся рукой по ее щеке. — Ты мне позвонишь? Или напишешь?

— Я тебе и позвоню, и напишу.

Он уже думал убрать руку, и вдруг Настя прижалась к ней губами, но он вырвал ее, схватил Настю за шею и, сминая букет, снова нагнулся к ее губам.

— Я так не уйду никогда. Гони меня нафиг, — выдохнул он через пару минут.

— Иди нафиг.

Он сжал губы и кивнул.

— Уже иду. Собаке привет.

— Я передам. Ну иди же… Я тебе позвоню завтра.

— Давай уж, звони, а то я ведь адрес теперь знаю. Все равно ж припрусь.

— Пока, Кеша.

— Пока, Настя.

Он снова было потянулся к ней, но она отступила на шаг, пришлось махнуть рукой и попятиться самому. А теперь бежать прямиком через двор в завтрашний день. Кофе все же пил он зря. Не уснет, сто пудов. Вот будет лежать и мучиться вопросом — что делать и как теперь быть с этой Настей?

4 "На прогулку надо брать с собою булку"

Иннокентий проснулся раньше будильника — от звонка сестры.

— Это ты мне вместо «доброго утра» приготовила? — прорычал он на просьбу Лиды перенести встречу с ее мужем на полдень среды. — А завтра будет четверг, а там уже и выходные, а потом пора рожать, так, да?

Он не смог поднять с подушки голову: не хотел. Боялся, что иначе швырнет что-нибудь на пол — подушку там, одеяло, а может вообще скинет с тумбочки ночник.

— Хочешь поговорить с Никитой, чтобы он тебе все объяснил? — спросила Лида тихо, когда брат наконец замолчал.

Восьмой час. Поговорить? Ну, а что он хотел — конечно, этот козел ночевал в его квартире.

— А я сейчас сам к вам приеду! — вдруг заорал Иннокентий, в ярости сжав край одеяла. — Мне не в лом! Можешь даже кофе на меня не варить!

— Кеша, хватит орать! — прорычала Лида в трубку.

— Не смей называть меня Кешей! Я тебе не попугай! — теперь он скинул одеяло и сел.

Утром хотелось вжаться головой в подушку, которая, пусть лишь в его мечтах, хранила запах Насти, а приходилось расшвыривать по квартире вещи!

— Зато заладил, как попка-дурак какой-то… — Но что именно заладил Лида не уточнила. — Я сказала, что мы приедем к тебе завтра, а сегодня у Никиты дела. Ему надо загород ехать к клиентам. Перенести он не может.

— А вчера позвонить слабо было? — нет, он не успокоился, ему осточертело вранье Короткова! — Лида, хватит держать меня за идиота!

Он даже встал с кровати и вышел в гостиную — в полумраке с трудом, но все же удалось рассмотреть две человеческие фигуры, переплетенные в дерево: и он сразу улыбнулся.

— Ты можешь понять, что не все люди назначают встречи? — продолжала шипеть Лида. — В мире существуют и те, которым их назначают, не спрашивая, свободны они в это время или нет.

— Ага, — Иннокентий подошел к стене и опустил пальцы на крону дерева, точно желал вобрать в себя его энергию. Сил ругаться не было. — Понятно. Встреча со мной, выходит, для него неважная. Отлично. Тогда может вообще не приходить.

— Хватит! Мы придем завтра и все решим. Если ты такой занятой, мы оставим бумаги у твоей секретарши. Такой расклад тебя устраивает?

Он прижался к росписи лбом.

— Привези мне бумаги сегодня. И не говори, что их нет.

— Их нет, — глухо отозвалась сестра и добавила чуть громче: — Но завтра они будут. Я тебе обещаю.

— Хорошо. До завтра.

Он отключил телефон, сел на диван, опустил руки между ног, сгорбился. Никита чего-то мудрит. Ох, мудрит… Только вот голос сестры звучал слишком уж уверенно. Но лично он не верит Короткову, не может поверить…

Заверещал будильник, и Иннокентий чуть не швырнул телефон на пол. Потом выключил звук и, разогнувшись, поплелся в ванную, где на глаза сразу же попалась электрическая бритва, которую он забрал вчера из машины, чтобы подзарядить перед вечерним свиданием. Теперь бы еще не забыть бритву дома.

Да что же это такое? Он вдавил обе ладони в край раковины и ткнулся носом в зеркало — отражение тотчас утратило четкость, глаза увлажнились. С чего это он вдруг сделался таким сентиментальным? Это просто нервы, которые лучше всего лечатся вечерней прогулкой по сосновому лесу в сопровождении собаки и… Мыши! Да, он никогда, наверное, не сумеет выкинуть из памяти эти поролоновые уши и длинный хвост… Он и сейчас улыбается в зеркало, точно у него самого выросли подобные.

В офисе ему даже пришлось прикоснуться к ушам, чтобы проверить, что он не превратился в большого нахального крыса — так внимательно смотрела на него Валерия Ильинична.

— Что-то у тебя сегодня слишком счастливое лицо для похмельно-любовного синдрома, — прошептала она, когда тот проходил мимо.

— Встреча с Коротковым перенеслась на завтра. Вот и вся радость.

— Да неужели?

— Да вот так, — и он нагнулся к монитору. — Я просил только шоколад. Цветы пришлось подарить консьержке. Как и шампанское, — соврал он, глазом не моргнув. — Больше никаких личных просьб не будет. У кого-то слишком богатая фантазия. Кстати, — он выпрямился. — У тебя же есть собака, да? Что вкусного можно купить для собаки?

Валерия откинулась на спинку кресла, чтобы не тереться с молодым начальником носами, и вальяжно закинула ногу на ногу.

— Иннокентий Николаевич, вы меня пугаете…

— Лера! — он понизил голос. — Я серьезно спросил. Я иду знакомиться с собакой.

Она покачала головой.

— Раньше ходили знакомиться с родителями…

— Лера, что купить собаке? Молчишь, да? Перефразирую: чем подкупить собаку? Собака дворняга, подобранная с улицы. И мне с ней жить…

Валерия аж подалась вперед:

— Ты с ума сошел?! Тебе у заводчика не взять породистого щенка?

Иннокентий давно не видел секретаршу настолько взволнованной и продолжил игру, которая завязалась сама собой.

— А мне что, на выставки с ней ходить? Дворняжки, они ж самые добрые и преданные оказываются. Ну? У меня есть только один шанс ей понравиться.

— Еще Хармс сказал, что на каждую прогулку надо брать с собою булку. Ты в какой приют едешь? Или с передержки забираешь?

— Мне ее в Сосновку приведут. Я еще ничего не решил. Но хочу вооружиться. Вдруг девочка мне понравится.

— Которая приведет собаку?

— Лера, блин, хватит уже ловить меня на словах. Так купить булку или все же что-то собачье?

— Булку. Чтобы добро не пропадало — сам съешь, — улыбнулась Валерия и потянулась к компьютерной мышке. — Я куплю тебе бутерброд с сыром. Собаки очень любят сыр.

— Это мыши любят сыр, — вырвалось у него против воли.

— Так? У кого собака: у тебя или у меня? Собаки любят сыр. Еще они любят гоняться за белками. Это я про лес предупреждаю. И вообще собака — это геморрой, хуже бабы. На кой он тебе?

— Пусть будет…

Иннокентий отвернулся, не в силах больше сдерживать гаденькой ухмылки, хотя в душе он все же испытывал стыд за спектакль, разыгранный перед всеми уважаемой Валерией Ильиничной. Но за вчерашнюю заботу о его судьбе хотелось отомстить. По-детски глупо, и все же…

— Иннокентий, — сказала Валерия уже ему в спину. — Перечисли в приют деньги и успокойся.

— Деньги я уже перечислил. Этого мало, — бросил он, не оборачиваясь, и вошел в свой кабинет.

На столе блестела чисто вымытая пепельница, но купить почему-то не хотелось совершенно. Он сел в кресло и достал телефон. От Насти ничего. Зато он набрал дяде и сообщил, не здороваясь, что Коротков придет завтра.

— Уверен, что вообще придет? — послышалось из трубки после небольшой заминки.

— Я ни в чем не уверен.

— Знаешь, по-хорошему тебе просто надо перестать давать сестре деньги. Вот увидишь, все решится само собой. И очень быстро.

— Не могу. А как же Тимка?

— Кешка, ты в любом случае будешь плохим для нее. Ладно, не лезу. Это ваши семейные дела. Не мои.

И он отключился. Да, не его… Дядя оплатил похороны брата и лечение племянника. На этом его помощь закончилась. Если не считать отобранной у Никиты машины и собственно зарплаты самого Иннокентия. Он сохранил за ним должность отца, пусть и посадил на фиксированный оклад с небольшими подачками. Партнерство с племянником не входило в его планы, это Иннокентий понял уже через год. Но пока его все устраивало. На работе проблем не было. Все проблемы сосредоточились в семье. И виновник был один — Никита Коротков.

Настя не позвонила, прислала лишь короткое сообщение с просьбой припарковаться на вчерашнем месте. Иннокентий шумно выдохнул — чего она так машины-то его боится? Разве мать может подумать что-то плохое, если знает свою дочь?

— Настя! — хотел сказать он в трубку, но на звонок она так и не ответила.

Ну что за девчонка! И что там в ее голове происходит… Может, с одной такой машиной ей и не повезло? Скорее всего. Но лезть с расспросами не стоит. У нее от улыбки до слез один шаг.

— Кеша, — Настя перезвонила сама, спустя час-полтора. — Извини, все руки в клее были, я только из театра вышла.

— Так может вместе поедем? — спохватился он. — Дай мне часик закруглиться с делами, — добавил он с надеждой, которую сам не мог себе объяснить.

Пауза. Как же он уже их ненавидел! Сейчас откажется. Вот как пить дать, откажется…

— Не могу. Я маме позвонила. И я не вру, — добавила она, точно на расстоянии почувствовала, что он уже открыл рот именно для этого вопроса. — Давай в восемь, как ты и говорил. Если, конечно, дождя не будет…

— А если будет дождь, ты ко мне не выйдешь? — он чувствовал, что голос поднялся на недозволенную в офисе высоту и с опаской покосился на дверь. Держать себя в руках с рыжей мышью становилось безумно трудно. — Собаке, типа, в дождь по делам не надо?

— Кеша, я выйду… — Настя, наверное, покраснела там, а иначе чего вдруг у него телефон так нагрелся?!

— Уже лучше. Исправляешься. Я постараюсь не опоздать, — хотел добавить еще «я скучал», но сказал лишь: — Давай, до встречи. Работы много.

Работы много, а сил на нее нет никаких. Мысли с рыжей Мышью и даже резиновым клеем не приклеить их к договорам аренды строительной техники. И даже матом!

— Я купила три сэндвича: для тебя, для собаки и… тому третьему лишнему на вашем собачьем свидании, — улыбнулась Валерия, входя в кабинет без стука. — Сок. Орешки…

Она держала пластиковый пакет на весу.

— Надеюсь, на сдачу ничего не купила? — буркнул Иннокентий, чувствуя ушами невыносимый жар.

— Я ведь как лучше вчера хотела, — действительно виновато улыбнулась секретарша. — Ну кто еще о моем самом любимом мальчике позаботится?

— Мальчик вырос, — Иннокентий постарался снизить голос до баса, но, как всегда, ничего не получилось. — И может сам о себе позаботиться.

— Тогда ешь на здоровье!

Валерия Ильинична придвинула к нему пакет с едой и вышла. Походка от бедра: и как ее мужья отпускают? И неужели она сама ничего не чувствует, закрывая за бывшим дверь?

Иннокентий зажмурился и сжал виски растопыренными пальцами. Да он такой же: за сегодня ни разу не вспомнил про Монику. Сейчас поднял телефон и почти вызвал ее номер. Почти… И сунул телефон во внутренний карман пиджака. У каждого своя жизнь — три года, хватит!

5 "Эйты и другие"

Эйты оказалась стопроцентной дворнягой. Черной, с белыми подпалинами на спине и рыжеватыми пятнами на ушах и с жиденькой козлиной бородкой. В общем, красавица. Определить породу родителей Иннокентий не мог даже близко — борода от терьера? Хвост колечком — от лайки? Рост средний. Характер — южный любвеобильный. Воспитания ноль.

Ему хотелось поцеловать Настю, но, спасая брюки от внеплановой химчистки, пришлось присесть, перехватить собачью морду за ушами и дать слизать с себя всю серьезность, но не романтический настрой.

— Да оставь его в покое!

Настя, вспыхнувшая от досады, потянула за поводок, но Иннокентий сам удержал собаку подле себя за ошейник. Новый, еще скользкий. Зеленый, как и поводок, который бродяжка все пыталась вырвать из рук новоиспеченной хозяйки, и Настя чуть ли не бежала к нему от угла дома. Хотелось верить, что к нему. Однако он прекрасно понимал, что дело в собаке… На первое свидание идут чинно и важно. Первое? Свидание?

Он улыбался и мыслям, и Насте. И остальные проблемы отступали на второй план. Даже люди, которые забыли про дела и недобро косились на него, чуть ли не сидящего на асфальте в обнимку с собакой, на нее с намотанным на дрожащую руку поводком и на внедорожник, у которого осталась открытой пассажирская дверь.

— Мы поедем на машине? — захлопала ресницами Настя, поняв, что Иннокентий не отпустит собаку.

— Я ж опять, как урод, машину поставил. Давайте залезайте скорее уже обе.

Настя притянула собаку к коленке, и та аж на задние лапы поднялась, чтобы вырваться.

— Она тебе машину попортит.

— Плевать! Машина не моя…

Он не мог убрать с лица счастливой улыбки, а ведь обещал себе вести себя, как подобает взрослому серьезному кавалеру. Это все собаки с мышами виноваты — быть ему попугаем и никак иначе.

— Погоди, — он открыл заднюю дверь и бросил на сиденье плащ, прикрыв им заодно и детское автокресло. — Давай ее сюда!

Но Настя крепко держала собаку.

— С ума сошел! Она же его изгадит.

— Плащ мой, машина не моя. Расклад понятен? Давай сюда поводок!

Он хотел скрутить его с запястья Насти, но вышло так — само ведь собой, он ничего не делал — что поводок притянул к нему Настю и уронил прямо ему в объятья. И что ему оставалось, как только поцеловать ее? Судьба-злодейка не дала иного выбора. Она загубила и брюки, по которым Эйты тут же принялась карабкаться вверх, чтобы спасти хозяйку. Но Иннокентий не отпустил Настю, даже когда мокрый черный нос дотянулся до его запястья, скованного браслетом часов, но дернулся, когда по руке проехались довольно острые когти. Настя тоже вздрогнула и принялась извиняться, таща несчастную собаку еще выше, чтобы убрать пальцами со своего лица налипшие на щеки волосы.

— Настя, ну ты чего? Это ж собака! — он наконец завладел поводком. — Это она напоминает, что сначала деньги, потом стулья. Давай уже лезь, царапуга!

Он подпихнул собаку в машину, но та не запрыгнула с первого раза и повисла, нещадно комкая плащ передними лапами, а задними царапая пластик обшивки.

— Ну давай… Как же ты в джунглях выжил, Маугли?!

Наконец он захлопнул дверь и обернулся к Насте, продолжавшей без движения стоять подле двери.

— Эй, ты чего?

Он завел ей за ухо прядь. Волосы распущены. И это единственный ее марафет. А чего другого ждать? Хорошие девочки с собаками при полном параде не гуляют. И ему меньше химии есть. И он снова коснулся ее губ, но лишь на секунду, потому что Настя не выпустила прикушенной нижней губы.

— Насть, ну только не говори, что ты из-за плаща расстроилась?

— Красивый плащ был, — буркнула она. — Жалко…

— Жалко у пчелки, а пчелка на елке. Садись уже, а то… — Иннокентий обернулся к машине. — У тебя права есть, красотка? — Эйты уже сидела за рулем. — Дуй назад! — Но она не двигалась. Только уши прижала на окрик. — Понятно. Учуяла, зараза…

Он нагнулся в ноги пассажирского сиденья, но не успел раскрыть пакет, как почувствовал ухом горячий собачий язык: Эйты уже перешагнула передними лапами коробку передач.

— А мне рассказывали, что ты терпеливая, — оттолкнул он свесившуюся с сиденья морду. — Да не лезь! Живо назад, иначе ничего не получишь…

Он еле увернулся от очередного поцелуя и поднял над головой завернутый в бумагу сэндвич. Собака тут же начала карабкаться ему по плечу.

— Назад, я сказал!

На окрик собака снова прижала уши.

— Извини, — он стал к ней спиной, лицом к Насте, и принялся вытаскивать из булки сыр. — Не отрава, не бойся. На себе проверил. Был очень голодным…

— Кеша, зачем…

Он уже бросил назад кусок сыра, и собака перебралась на плащ.

— Даю Церберу на лапу, — обернулся он к Насте с улыбкой. — Чтобы не кусалась, когда я лезу с грязными намерениями к ее хозяйке. — Настя не улыбалась. — Я тебе тоже купил сэндвич.

— Я поужинала. И собака тоже, — буркнула она совсем неприветливо.

— А я нет.

Вот и долгожданная серьезность вернулась и кольнула под сердцем. Ляпнул не то, что надо было. Шутки, как у пьяного сапожника. Дурак…

— Настя, у меня даже орешки для белочек есть. Ну чего ты стоишь? — он сильнее распахнул дверцу. — Сколько у нас времени?

— До девяти.

— Тогда поехали!

Настя чуть повела плечом, точно хотела спрятать шею в джинсовую курточку, и Иннокентий отступил от машины, почувствовав вспыхнувшую в девушке робость. Да, надо было не собаке пасть затыкать, а себе самому булку вместо кляпа затолкать. И он с ожесточением шарахнул дверью внедорожника.

— Настя, докорми собаке сэндвич. Выцапай из него, что она ест, — попросил он, сев за руль. — И себе возьми второй, он вкусный.

Настя отломила булку и сунула в открытую пасть, зависшую между подголовниками, точно меч между Тристаном и Изольдой.

— Как мама на букет отреагировала? — спросил он, поймав тревожный взгляд Насти. Язык надо было использовать по назначению, для поцелуев, а теперь лишь за локоть ее возьмет в лесопарке, если повезет, чтобы обелить свои намерения.

— Сделала вид, что он ее не интересует, — пробубнила Настя себе под нос.

— Ну вот и отлично, — он вывел машину на дорогу. — А ты переживала. Бери сэндвич, а то ненасытное чудовище лопнет…

— Не называй так мою собаку! — Иннокентий увидел боковым зрением обиженное лицо Насти. Говорила она зло, а «пожалуйста» добавила совсем тихо, видимо испугавшись своей смелости.

— Извини. Больше не буду. Когда-нибудь научусь шутить, а сейчас помолчу. Только не обижайся, Настя, на меня, дурака.

Она молча сунула собаке остаток булки и себе в рот — ломтик помидора с листиком салата.

— Свой не будешь даже пробовать?

— Я поужинала.

— Тебе можно еще. Тем более, когда скоро пуховик надевать.

Она не улыбалась — поджала губы, но больше не злилась так уж в открытую.

— Давай пополам? — предложила она, но разломить сэндвич не успела, пришлось ответить на звонок. И Иннокентий краем глаза увидел, как Настя побледнела. — Мам, со мной все в порядке…

Он выключил музыку, хотя понимал, что уже поздно: Настя не сообразила попросить его сделать это до того, как ответила матери.

— Нет, она не обозналась. Мам, пожалуйста… Я буду дома в девять, как и обещала. Мам, ну не надо… Мы в Сосновке полчаса погуляем и все. Мам, ну я не могу сейчас…

— Настя, — он сказал это довольно громко и даже тронул ее за дрожащее плечо. — Я развернусь, если надо, и отвезу тебя домой.

Он поймал ее взгляд: блестящий слезами.

— Настя, я разворачиваюсь.

И он действительно перестроился в левый ряд, подрезав машины, наплевав на все правила дорожного движения и взаимоуважения.

— Скажи маме, что пять минут и ты дома.

Она повторила за ним фразу и сунула телефон в карман. Глаза в бампере чужой машины. Руки сжаты в кулаки. И он поспешил накрыть один из кулаков горячей ладонью.

— Эй! Все будет хорошо. Все врут родителям. Это нормально, — он сумел разжать ее кулак и сжать влажные пальцы. — Нас застукали соседи, да?

Настя кивнула. Он вернул руку на руль. Круто зашел в поворот. Включил поворотник.

— Тогда я тебя до парадной довезу.

Но только внедорожник завернул на узкую дорожку, с обеих сторон заставленную машинами, Настя схватила водителя за руку. Иннокентий дал по тормозам. Собака от толчка почти свалилась в проход.

— Что?! — он действительно заорал. Не сдержался.

Настя кусала губы.

— Я здесь выйду. Мама…

Он вернул взгляд на дорожку, и Настя могла уже ничего не объяснять: мать встречала дочь на улице. Зато он схватил ее за руку и снова стиснул пальцы.

— Настя, не паникуй! Нам скрывать нечего. И меня прятать не надо. Я не монстр какой-то.

— Мне нужно идти!

Она тянула назад пальцы, а он не отпускал: только сильнее сжимал.

— Я тебя не отпущу, понятно? Мне плевать, нравлюсь я твоей маме или нет. Я хочу с тобой встречаться, поняла?

Она дернула сильнее и освободившейся рукой схватилась за ручку двери. Тогда он схватил ее за вторую руку.

— Ты же сказал, что тебе это не нужно! — чуть ли не закричала она. Но голос сел. Видимо, ему помешал подкативший к горлу ком.

— Это мне действительно не нужно! Давай попытаемся быть вместе. Я на тебя не давлю и не тороплю. Захочешь, все будет. Нет, на нет и суда нет. Только не уходи из-за этой дурацкой машины! Ну хочешь, пойдем сейчас к твоей маме вдвоем? Я что, на нормального человека не похож? Да? Но ты ведь пришла ко мне сегодня. Пришла!

— Кеша, пусти! Я позвоню завтра… Обещаю.

Он выскочил из машины первым. Не глядя в конец дорожки, вытащил за поводок собаку и погладил по холке, а Эйты извернулась и принялась лизать ему руку, пахнущую вкусным презентом. Настя, сутулясь, обошла машину и протянула за поводком руку.

Молнией сверкнула мысль: схватить руку и поднести к губам. Или заграбастать всю Настю и поцеловать на глазах у ее матери. Но нет, нельзя… Нельзя усугублять ситуацию. Настя умница, Настя разберется.

Она почти побежала по дорожке, то и дело одергивая поводок, но к нему не обернулась. Это все подкупленная сэндвичем Эйты тянула хозяйку назад. К нему. Он вернулся в машину, но не завел мотор, пока за спиной Настиной мамы не закрылась железная дверь парадной. Тогда он схватил надломленный, но даже не укушенный Настей сэндвич и, как зверь, вгрызся в него зубами.

Что за дурь! Он откинулся на подголовник и сдал назад, не поворачивая головы, следя лишь за картинкой на экране.

Хорошо свидание, ничего не скажешь! — скрежетал он зубами, разжевывая сэндвич. Сейчас еще эта дура накрутит дочь по самое не хочу. И Настя действительно напишет ему просто: «Не хочу с тобой встречаться…»

— А я хочу! — закричал Иннокентий в голос, перекрикивая заунывные звуки саксофона.

6 "Немедовый кофе"

Иннокентий не верил, что уснет, поэтому даже и не пытался заснуть. Достал из пиджака пачку сигарет и вернул обратно — курить не хотелось. Пошел за водкой, но тоже передумал. Сколько бы ни было места в квартире, а места для себя он так и не нашел. В итоге сел в кресло, уставился в разрисованную стену и набрал Насте. Та ответила простым тихим «Алло», и он не знал, как понимать такое приветствие — она не желает с ним говорить или просто мама находится слишком близко.

— Настюш, у тебя все в порядке?

Он не знал, зачем обратился к ней так. Просто захотелось утешить, прижать к груди и погладить по волосам. Но она грустила на другом конце города, и между ними была лишь мобильная связь, которая вдруг отказалась принести к нему хотя бы желанный голос.

— Ну что ты молчишь? Насть, ну хочешь я приеду? Утром или даже вот сейчас, хочешь? Мне не надо было уезжать. Я повел себя, как дурак. Настя, ну скажи мне хотя бы слово. Пожалуйста.

— Кеша, у меня все хорошо, — проговорила она шепотом.

Нет, мамы рядом нет. Но она же с ней в одной квартире, а квартира, наверное, крохотная.

— А у меня все плохо, — он замолчал, но она ничего не сказала. — Настя, я завтра снова приеду. И если ты не выйдешь ко мне с собакой, я сам поднимусь к тебе. Какой номер квартиры?

— Кеша, не надо приезжать. Маме нервничать нельзя. Хватит ей моего брата.

Иннокентий радовался отсутствию в гостиной зеркала. Видеть сейчас свою рожу ему совершенно не хотелось. Звериный оскал, не иначе. Какая же она дура!

— Слушай, я уверен, что проблему твоего брата могу решить за секунду. У меня нет знакомых в мебельном бизнесе, но я могу поддержать его семью, пока он ищет новую работу. Он должен только понять, что на старой ничего не светит.

Она все равно не ответила. Он подался вперед и сильнее сжал телефон.

— Настя, я не хочу потерять тебя лишь потому, что кто-то поступает с девушками плохо и твоя мать решила, что я такой же. Я не такой. Мне кажется, у тебя была возможность в этом убедиться. Разве нет?

Сидит себе там молчком, а ему с ума сходи! Он потер лоб и готов был уже поднять свою голову с колен за волосы, иначе она не поднималась, отяжелевшая от черных дум, и тут Настя вдруг открыла рот:

— Кеша, зачем я тебе?

Он зажмурился и не сумел сдержать стон. Откинулся на мягкий кожаный подголовник и начал съезжать вниз, пока не уперся ногами в ножку кофейного столика.

— Настя, а какого хрена, скажи, ты нарисовала у меня на стене Адама и Еву?

Она не ответила. Он тяжело выдохнул. Мимо трубки, но Настя все равно услышала.

— Так тебе не понравилось все-таки?

— Мне не понравилось, как ты со мной обошлась.

Он подтянулся в кресле и сел, прижимая телефон к уху, точно медяк к синяку: с надеждой, что все сойдет на нет — обида, ссора, недопонимание — или хотя бы боль уйдет. Но Настя продолжала молчать. Хотела ли она слушать его речи тоже было под большим вопросом.

— Настя, я не сделал ничего, за что мне могло бы быть стыдно, но ты не защитила меня перед матерью…

— Ты не понимаешь! — почти что взвизгнула она в трубку.

— Я действительно не понимаю. Я не спрашиваю тебя про твоего бывшего. Возможно, у твоей матери есть основания сомневаться в твоей возможности сделать правильный выбор. Но если меня отшивают из-за слухов и чернушных сериалов, то мне реально обидно.

Она снова молчала.

— Настя, ты не можешь сейчас говорить или не хочешь?

Или вообще ничего не хочешь — хотелось закричать ему, но он стиснул губы. Сейчас ей легче всего послать его на три буквы, даже если потом дура год будет реветь в подушку. Совершеннейший же ребенок!

— Можно я тебе завтра позвоню? — спросила она тихо.

— Конечно, можно! — его поспешный ответ наложился на последние слова Насти. — Только не психуй! Поверь, у меня тоже не все гладко с матерью. И она не всегда принимает мои решения. Но в некоторых вещах с мамами лучше не советоваться.

— Я поняла, — сказала она после секундной паузы. — Я позвоню тебе завтра, не из дома. Доброй ночи.

— И тебе. И твоей Эйты тоже.

— Она лежит у меня на кровати и виляет хвостом.

— Счастливая! Я ей завидую…

И осекся. Нет, язык у него явно отключился от мозга. Именно за это девочке только что влетело от мамочки!

— Орешки для белочек остались. Пойдем завтра гулять с собакой?

— Я тебе позвоню.

— Ладно, спи. Давай.

Он опустил телефон на стекло кофейного столика. Понимал же, что не надо даже начинать с маминой дочкой. Не доросла она до взрослых отношений. Но смотать удочки сейчас — это как лишить Настю надежды на то, что бывают хорошие парни, которые не бросают девчонок. Он попытается поухаживать за ней: выгорит из их отношений что-то — хорошо. Нет — никто не будет в обиде.

Иннокентий хотел в это верить. И в сон, который выключит время и снова включит ровно перед звонком Насти. Но позвонила она только в половине двенадцатого.

— Кеша, у тебя сейчас много дел?

— Ну, работаю… А что?

— А я внизу тебя жду. На улице. Можешь спуститься?

— Сейчас!

Иннокентий ответил, уже вскочив из кресла.

— Ты куда? — бросила ему в спину Валерия Ильинична, когда он уже почти хлопнул дверью.

— Скоро буду.

— Как скоро?

— Не знаю.

Слетел вниз, подлетел к двери. Шарахнул обеими. Настя стояла у стены во вчерашних, не рваных, джинсах и в той же джинсовой курточке. Только футболку сменила на белую блузку с воротником, треугольники которого лежали поверх синей джинсы. Он не мог решить — целовать ее или нет. Накрашена. Впервые. Жалко портить такую красоту.

— Хочешь в офис подняться?

Она мотнула головой.

— Тогда пошли в кафе, — он махнул рукой через дорогу, а потом опустил ее на Настино бедро. — Я люблю такие приятные сюрпризы. А то уже злился, что давно утро, а ты все не звонишь и не звонишь.

— У меня была важная встреча.

— Деловая? — Она кивнула. — Удачная? Новый заказ? — Она мотнула головой. — А чего тогда?

Настя подняла на него глаза. Очень серьезные.

— Я сейчас тебе расскажу.

Иннокентий стиснул ее пальцы, чтобы перевести через дорогу, как маленькую. Она чуть заметно поджала накрашенные розоватой помадой губы. Он улыбнулся и на другой стороне улицы потерся носом о ее щеку. Прохладную и теплую одновременно.

— А знаешь, что у Ксюшиной кошки оказалось?

— Беременность? — брякнул он и закрыл рот. Черт, у него же встреча с Никитой! Но ничего… Подождет.

— Аллергия. На попугая.

Настя произнесла это очень серьезно, и он сильнее сжал ее пальцы.

— Шутка такая? А у мышек на попугаев тоже бывает аллергия?

Она поджала губы еще сильнее.

— Нет, я серьезно! Он по всей квартире летает, все в перьях. Кошка их нажралась, вот ее и рвало комками. Думали сначала, собственная шерсть, а теперь решили, что все же перья. Дали таблетки. Все, как рукой сняло. Теперь не знают, что делать…

— Надо от попугая избавиться? Давай я Тимке возьму.

Она мотнула головой.

— Не думаю, что они отдадут его вот так сразу. Полгода же не было никакой аллергии. Может, пройдет…

— Может и пройдет, — он придержал для Насти дверь и указал на столик в дальнем углу кафе. — Пошли туда.

Заказали по кофе и медовику. От салата Настя отказалась.

— Ну, что у тебя там такого важного, что ты мне не позвонила?

Настя опустила глаза к кофе.

— Кеша, мне нужна твоя помощь.

— Давай, говори. Только не вот так, с опущенными глазами. Я не прокурор.

Настя уставилась на него, нещадно моргая. Может, просто ресницы не в состоянии были вынести лежащей на них туши?

— Ты можешь сделать мне липовую справку о зарплате?

Опаньки. Приехали. Честная Настя, которая всем говорит только правду. Он опустил ложку, так и не отломив от торта кусочка.

— Зачем тебе?

— Можешь?

— Не могу, — ответил он быстро.

Она опустила глаза и спрятала руки под стол.

— А зачем тогда спрашиваешь? — в голосе задрожала обида.

— Потому что хочу тебе помочь. Но не липовой справкой. Мы не какая-нибудь шарашка. Зачем тебе справка? В банк? У тебя кредит? Сколько?

Она не поднимала глаз, продолжая смотреть на нетронутый кусок торта.

— У меня нет никакого кредита. Мне его не дают, а он мне нужен.

— Я спросил, сколько?

— Я не скажу. Не можешь сделать справку, значит, не можешь.

— Настя, ну что ты как маленькая, прямо? На что тебе кредит? Ну не машину же с квартирой ты собралась покупать? Скажи мне, сколько тебе надо. Сто тысяч я дам тебе прямо сейчас и даже не спрошу зачем они тебе понадобились.

— Мне нужно больше, чем сто тысяч.

Она снова жутко моргала.

— Настя, а с чего ты решила отдавать такую сумму? Ну дам я тебе справку, а дальше-то что?

Она пожала плечами и снова уткнулась носом в чашку остывающего кофе.

— Настя, на что тебе кредит нужен?

— Чтобы выплатить другой, который давно просрочен.

Она подняла голову, но лишь на секунду, но и секунды оказалось достаточно, чтобы он увидел в ее глазах слезы. У стола четыре стула, и он мигом пересел на другой, и, когда обнял Настю за плечи, та сразу же ткнулась ему в плечо.

— Ну все, хватит… Ты забыла, что глаза накрасила?

Он схватил со стола салфетку и принялся промокать ей глаза. Настя не вырвалась, даже не дернулась, только громко всхлипнула.

— А теперь все по-порядку. Просрочен? Кем? Ну когда ты могла его взять? На бурное отмечание восемнадцатилетия, что ли?

Она кивнула.

— Не ври мне!

— Я не вру, — она чуть отстранилась от его груди. — Только восемнадцать лет я отмечала в больнице. У мамы. У нее был рак, а она скрывала его от нас до самой операции, а после больницы я совершенно случайно услышала ее ночной разговор с подругой о том, что ей слишком долго ждать химию и все может закончиться очень плохо. Илья, мой брат, сказал, что возьмет кредит и пусть завтра же ей ее сделают. Но маме мы про кредит не сказали. Илья сказал, что это его сбережения, его и его жены. А сейчас выяснилось, что он не только этот кредит не выплатил, так еще и на ремонт дома брал. Понятно, что еще одного кредита ему на дают, его жене тоже. Маме мы не можем об этом сказать, да у нас от ее зарплаты не так много и остается. И ей нервничать нельзя, а то все вернется. И я совершенно не знаю, что мне делать.

Она смотрела на его пустой стул и ему пришлось развернуть ее к себе за плечи. Под глазами у Насти появились новые черные круги.

— А делать надо вот что: назвать сумму. Полностью. А потом мы с твоим братом уже сами разберемся. Без тебя. Ну, долго еще молчать будешь?

— А я не хочу от тебя денег, — буркнула Настя зло и попыталась освободиться от его рук: не вышло.

— А тебе я денег и не даю. Я даю их твоему брату как беспроцентную ссуду. Потом вернет. Сколько ему надо? И когда?

— Должно хватить трехсот. Это много, да?

— Ты знаешь, что это много. Но я найду их. Когда надо? — Она снова опустила глаза. — Давайте завтра приезжайте вместе. В руки денег не дам. Пойдем в банк и закроем кредит.

— А что я Илье скажу?

— А что ты скажешь своей маме, если она узнает, что у нее сын по уши в долгах? А? Никакой банк вам не поможет. Но все, что можно решить деньгами, не проблема. Так что не нервничай.

Она снова шмыгнула.

— Пей кофе и ешь торт. У меня встреча через…

Он не успел взглянуть на часы, телефон зазвонил. Коротков вдруг вспомнил его личный номер.

— Да, — ответил Иннокентий и, когда Никита попросил его встретиться вне офиса, сказал: — Если только тебе не стыдно будет говорить о своих делах при моей девушке, приходи в кафе напротив офиса. Да, да, в то самое. Да, мы уже тут. Так что можешь прямо сейчас. Да, жду.

Настя бросила ложку.

— Я пойду…

— Сиди! — осадил Иннокентий ее довольно грубо. — Баш на баш. Я тебе помогаю с братом, ты мне помогаешь с этим уродом. Надеюсь, что хотя бы при тебе он не будет нести чухню.

Иннокентий хотел сказать иначе, но в последний момент передумал и подыскал цензурный синоним. Затем передвинул к Настиному свой нетронутый кофе и торт, решив остаться с ней рядом. Никите он заказывать ничего не станет.

7 "Сложно быть девушкой"

Никита Коротков явился на встречу не в костюме. Джинсы, рубашка и все — без галстука. Такой прямо домашний, что у Иннокентия заскрипела на зубах даже мягкая обсыпка медовика. Он заставил себя подняться для приветствия, но протянутую руку проигнорировал. Никита сделал вид, что не заметил пренебрежения и отодвинул этой рукой стул. Кивнул Насте. Та — ему. Иннокентий бросил коротко:

— Настя. Никита. Она знает, кто ты, — добавил он тут же, не желая услышать из уст Короткова «Муж Лиды» или «Муж его сестры». — Садись!

Никита сел и потер бородку. Зачем отрастил? Для солидности? Не придала она солидности, только больше подчеркнула козлиную натуру. У Иннокентия аж руки чесались съездить ему по морде, и он спрятал одну на спинке Настиного стула.

— Вы давно вместе? — спросил Никита, явно заметив, как Настя дернулась в сторону от своего соседа. — Я от Лиды ничего о вас не слышал.

Иннокентий сжал губы — сейчас еще брякнет что-то про Монику. Ведь дура-сестра явно трепалась с ним о том, что обязана была держать при себе.

— А я о сокровенном с сестрой с некоторых пор не разговариваю.

Никита нервно кивнул.

— Понятно.

Он явно оценивал Настю по всей своей циничной шкале: с косметикой, даже чуть потекшей, Настя стала выглядеть чуть старше. Хотя плевать… Какое ему дело до Никиты и его мыслей.

— Вы что-то решили? — спросил Иннокентий, сильнее откидываясь на спинку: шея слишком затекла от напряжения и нервов.

— Да, решили, — Никита громко выдохнул, раздув бритые щеки и сильнее стиснул пальцы, которые держал на столе в замке. — Но мне нужна твоя помощь.

— Я тебе не помощник, — оборвал Иннокентий еще даже не озвученную просьбу.

— Слушай, давай как мужик с мужиком поговорим? — Никита стрельнул глазами в сторону притихшей Насти. — Ничего, что при ней?

— А у меня от нее секретов нет, — нервно усмехнулся Иннокентий. — Говори, говори…

Хотелось при этом добавить, что разговора мужика с мужиком состояться не может: здесь мужик только один или даже половина мужика, и эта половина явно не от Короткова.

— Иннокентий, я с трудом делаю восемьдесят тысяч сейчас. Я стараюсь, но пока никак. Только от старых долгов отделался.

— То есть справку ты не принес?

— Слушай, ну какая справка? Сказать тебе мою официальную зарплату? А то ты не знаешь!

— Давай, Никит, короче. У меня рабочий день.

Он кивнул, покосился на Настю и сказал полушепотом:

— Я хочу сохранить семью. Мне тридцать три. Я уже не мальчик.

— А два года назад был мальчиком?

— Четыре года… — Никита опустил глаза. — Ну, три… У меня сорвало крышу, почему ты не можешь в это поверить? Ну и… Ты у нас тоже не пушистый…

— Давай короче! — перебил Иннокентий, тронув Настю за плечо. — Чего тебе от меня надо?

— Не проси с меня денег за квартиру. Не сейчас. До ста штук доберу, дам тебе знать. Ну и Лиде ты можешь больше денег не давать. Мы справимся. Только…

Никита тяжело вздохнул и постучал костяшками пальцев по столу.

— Убеди сестру сделать аборт. Я двух детей не потяну. И по-хорошему возьми ее на работу. Хоть тысяч на шестьдесят.

Иннокентий тоже нагнулся к столу, но стула не отпустил.

— Думал, я потяну, когда его делал?

— Слушай, — Никита понизил голос и снова бросил взгляд в сторону отвернувшейся к окну Насти. — Я его не делал. Ну, в смысле, не специально. И я был против изначально. Я не хочу обвинять Лиду, но, может, она так удержать меня хотела… Хотя я никуда не собирался.

Иннокентий стиснул зубы. Молчать, молчать, молчать…

— Ну, помоги мне. Я же ни на что не могу претендовать, кроме как своего ребенка. Ну что, тебе эти двадцать штук погоду сделают? Ну так я дам их тебе. Но тогда сестра твоя получит меньше…

Иннокентий заставил себя прижать спину к спинке стула.

— Никита, а почему я должен тебе верить?

— А почему тебе мне не верить?! — Никита повысил голос. — Тебе-то чего бояться? Лида не придет к тебе за деньгами и нового ребенка не будет. Чего ты теряешь?

Иннокентий молчал. Никита тяжело выдохнул.

— Понимаю… Хочешь просто, чтобы по-твоему вышло. И тебе плевать, что будет с Тимкой и Лидой. Но я не разведусь с твоей сестрой, потому что хочу быть с сыном. И она не разведется со мной. Хоть усрись! Ты ничего не сделаешь с этим! И я вообще не понимаю, что ты лезешь в нашу жизнь? Что я тебе поперек горла-то встал? Я у тебя лично ни бабла не взял, ни бабу не увел. И половину из них снимал твой дядька на всех. На тебя тоже!

Иннокентий бросил стул и опустил на стол кулак.

— Хватит! Заткнись! — прорычал он шепотом.

Никита только рассмеялся.

— Ага! Люблю я, Гореловы, ваши двойные стандарты. То, что вам можно, другим нельзя.

— Ты, кажется, просить пришел…

Никита вскочил.

— Да ничего мне от тебя не надо. Когда квартиру освободить?

— Когда ты мне справку о съеме новой принесешь, — одной рукой Иннокентий сжимал теперь Настино плечо, а пальцами другой выбивал дробь на столе. — Пока Тимка будет жить у бабушки.

— Какое же ты дерьмо, Горелов!

Никита размашистым шагом вышел из кафе, шарахнув дверью так, что обернулась не только официантка, но и посетители. А Настя тут же поднялась, скинув его руку, и проговорила скороговоркой:

— Я пойду уже. У меня дела.

— Настя, сядь, доешь торт и выпей кофе, — Иннокентий пытался говорить ровно, но выходило с трудом. — Семейные дела моей сестры — это ее семейные дела, и я буду решать их, как умею. Пожалуйста, не мешай сюда наши с тобой отношения.

— У нас нет никаких отношений, — пробубнила она себе под нос.

— У нас есть отношения. Я никого никому еще ни разу не представлял своей девушкой. Ты — первая. И я, как и ты, не люблю лгать. Пожалуйста, Настя, — он снова тронул ее за плечо. — Я впервые иду на открытые отношения. Мои родственники не подарок. Все, как один. С ними будет тяжело, предупреждаю сразу. Но со мной будет легко. Это я могу тебе пообещать с чистой совестью.

Она продолжала глядеть в стол, и он чуть нагнулся, но не тронул губами щеку, хотя и очень хотелось.

— Настя, давай по-взрослому. Я не маленький мальчик. Никита не особо привирал. Дядя умело ведет переговоры — знает, кому налить, кому бабу снять. Такие уж мы люди, нас не переделать… Отец с его принципами побирался бы. И да, в его глазах я не всегда был хорошим сыном, но… Настя, — Иннокентий выдохнул. Шумно. — Я хочу, чтобы ты мне доверяла. Ты мне очень нравишься, Настя. И… Ну в общем все. Пей уже кофе. Или взять другой?

Она мотнула головой и отхлебнула из чашки. Потом взяла ложку, по-прежнему не глядя в его сторону.

— Кеша, не надо мне помогать, — прошептала она, прожевав наконец кусочек медовика. — Помоги лучше сестре.

Он хотел взбрыкнуть, потому вцепился зубами в край кружки. Держать себя в руках рядом с Настей невероятно трудно. Да и вообще невозможно!

— Это две не взаимосвязанные вещи, — цедил он сквозь зубы. — Ты — это ты. Лида — это Лида.

Иннокентий вынул из кармана телефон и набрал сестре.

— Лида, я психанул. Никита еще не позвонил, нет? Короче, никуда вам съезжать не надо. Но Тимка пусть поживет пока на даче. Пока ты не оклемаешься. Ну, ты поняла…

Лида молчала. Он ждал.

— Давай я приеду? Давай все обсудим? Ну не молчи ты!

— Я не хочу ехать туда с Никитой, — послышался наконец из динамика дрожащий голос сестры. — Ты меня отвезешь? И дождешься?

— Отвезу и дождусь. Лида, это правильное решение. И я с дядей Сережей поговорю про работу.

— Я не хочу у вас работать, — ответила она мгновенно. — Да я лучше в библиотеку пойду!

— Лида, ну что ты заводишься? Мы же семья.

— Ты — да. Они — нет.

— Блин, Лида… Ну к черту! Опять ты гонишь на дядю. Ладно, сама назначишь? Вдруг чего-то спрашивать будут, я ж не знаю, что ответить. Перезвони, я отменю все встречи.

— Сейчас позвоню. Маме только ничего не говори. Хорошо?

— Хорошо. Сама все потом скажешь, — он сжал губы, даже пожевал их чуть-чуть. — Лидка, ты же самая замечательная. Ты у меня шоколадные конфеты из новогодних подарков не тырила.

— Дурак ты…

— Пока.

Он убрал телефон и шумно выдохнул.

— Я дождусь звонка от сестры, а потом мы решим, когда ты подъедешь с братом, идет?

Настя кивнула и уткнулась в блюдце с тортом.

— Настя, пожалуйста… — он придвинул стул еще ближе, тронул коленом ее коленку, и Настя вся выпрямилась, даже замерла, точно позировала. — Думаешь, мне не больно? Мне больно, но не я в этом виноват. Я не знаю, сколько правды в словах Никиты, но в тридцать лет уже должна быть на плечах голова. Тогда тело не страдает. Ну что я должен был сделать? Ты же слышала, что он не хочет этого ребёнка!

Она пожала плечами и еще ниже пригнулась к блюдцу.

— Все равно Лиду жалко. Как представлю…

— А ты не представляй!

Иннокентий против воли повысил голос, и Настя еще ниже наклонилась к чашке. Ему даже пришлось поднять ее. Чуть ли не за шиворот. Она наконец-то смотрела на него. К счастью, след от туши на нижнем веке не сделался ярче.

— Настя, когда двое взрослых людей залезают в постель, они понимают об ответственности. Когда один снимает резинку или другая втихую решает залететь, эта ответственность становится еще выше. И перекладывать ее на чужие плечи — свинство. Даже если это плечи родственника. Я люблю Лиду, но этот ребенок ее лишь наполовину. Понимаешь? Да ничего ты не понимаешь!

Он отпустил ее плечи и отвернулся, да так быстро, что встал локтем прямо в свой торт. Теперь он выругался так, как должно ругаться в таком случае — безо всяких купюр.

— Подожди!

Настя схватила салфетку и принялась стирать с пиджака налипший крем.

— Пусти, я замыть схожу!

Ему нужно было в туалет не только ради пиджака: не только замыть, но еще и отлить, и умыться, и удариться головой о стену. Да почему ему нужно было встретить Настю именно сейчас — ни неделей раньше, ни неделей позже. Закончилось бы все, и она никогда бы не узнала про их семейную грязь и мышиную возню, дележку квартир и денег… Знал же, что Никита урод. Какого же хрена оставил Настю за общим столом?! Мать ее накрутила, а он не успокоил, а только добавил.

О каких отношениях теперь вообще может идти речь? Если только о плате за услугу услугой… За деньги, которые он обещал ее брату. И больше идти ей не к кому. Вот и все. Мышеловка захлопнулась, и мышка будет покорно плясать под его дудку от безысходности. Но дело сделано, на попятную идти — посылать ее на панель, потому что братик, видимо, действительно не способен работать головой. А мать действительно надо беречь — девчонка еще совсем девчонка, чтобы остаться один на один с этим миром. Что ж, раз ему навязали роль плохого парня, он будет ее играть, чтобы хорошая девочка осталась хорошей. Сволочей вокруг предостаточно. Настину душу еще нужно постараться рассмотреть за густыми ресницами, а вот круглый зад увидит каждый.

— Ты сейчас куда? — спросил он первым делом, вернувшись к столу, а она вместо ответа отвела в сторону рукав пиджака, осматривая пятно: жирное, ничего не помогло. — Да хватит уже! — он вырвал руку. — Пиджак и пиджак, другой надену.

Она снова выпрямила спину до предела, вскинула голову.

— Поеду домой открытки делать.

— Какие?

Она пожала плечами.

— Да разные… В основном под заказ, но есть и готовые, их тоже иногда покупают.

— Можно что-нибудь посмотреть? Пару важных дат у важных персон намечаются. Открытки ручной работы самое то…

— Я тебе их просто так отдам.

— А я просто так не возьму, — Она вспыхнула, и он опять прикусил язык. Ну ведь факел, черт ее дери, а ведь не рыжая же! — Могу в восемь подъехать.

Настя бросила в его сторону короткий взгляд и снова уставилась в чашку, теперь уже пустую.

— Сегодня не надо. Мама меня даже в центр не хотела отпускать…

— Вот поэтому и надо, — Иннокентий поймал ее руку. — Я приду к тебе посмотреть на открытки и показаться маме. Идет?

Она мотнула головой.

— Кеша, не надо. Она очень на взводе. Я же тебе все объяснила…

— Ничего ты мне не объяснила! — он ослабил хватку и просто погладил пальцы. — Это из-за того мудака, да, я страдаю? — Она молчала. — Настя, ну хватит… Попалась на удочку богатого козла, так, что ли?

Теперь она подняла голову. Повернулась к нему. Пригнулась, точно боднуть собралась.

— Сосед с дачи. У него был только мопед. Но я никогда не каталась с ним. Боялась.

Он сам коснулся лбом ее лба — горячего, но твердого. Он вот такой же твердолобый.

— Тогда чего она так взъелась на меня? Скажи ей, что пудрили девкам мозги лет так двадцать назад. Сейчас только отбиваться успевай от циничных сучек. Давай я приеду, а?

Настя отстранилась, отвернулась — на полоборота.

— Я попрошу ее отпустить меня с собакой в Сосновку.

— И со мной?

— И с тобой. И напишу тебе или позвоню. Только ты не обижайся, если она не отпустит.

— Не обижусь. Я терпеливый. Давай, что ли, в театр в субботу сходим? В театр она тебя отпустит?

Настя мотнула головой.

— Не поверит, что в театр. После воскресенья.

Кеша поджал губы.

— Ну и говори после этого родителям правду. Тогда ври — что едешь ко мне, с ночевкой. Не запрет же в самом-то деле!

Он пытался улыбаться, но выходило очень искусственно — губы точно сделались резиновыми и отказывались тянуться. Рвались. Очень больно.

— Ты это серьезно про субботу? — спросила Настя очень серьезным тоном.

— Про театр — да. Все остальное в шутку. Настя, — он придал лицу привычную для деловых встреч серьезность. — Совсем без шуток. Нам надо начинать нормальное общение. Без всяких там «мама пустит», «отпрошусь у мамы»… Ну ты же взрослая девочка уже.

Ресницы опустились, Настя закусила губу.

— Приезжай в восемь. Но не поднимайся.

— Ну хоть что-то.

Хоть что-то… Когда же этот «лед тронется» он даже не мог представить. С домашними девочками он никогда раньше не встречался.

8 "Во дела… семейные"

Иннокентий сел в рабочее кресло и вызвал в телефоне банковское приложение. Пообещать триста тысяч — легко. Найти их довольно проблематично. Даже подчистив все до последней копейки, он не наскребет нужной суммы. И оставаться полностью на мели он не мог. Кирпичи на голову падают всегда без предупреждение. Как и дяди. Хотя сейчас, кажется, Сергей Александрович явился очень даже кстати.

— Дядя Серёжа, можно мне зарплату авансом за сентябрь получить?

Тот опустился в кресло с каменным лицом, хотя по размашистому шагу, которым Сергей Александрович преодолел расстояние от двери до стола племянника, оставаться в его кабинете изначально он не собирался.

— Выкладывай по-быстрому, что Короткову понадобилось купить на сей раз? Катер за пятьдесят тысяч евро?

Иннокентий сжал губы, почувствовав нервную дрожь в пальцах, вызванную воспоминаниями о встрече с мужем сестры.

— Никите я не дам больше ни копейки. Это мне нужно. На личные расходы, — добавил он под тяжелым взглядом дяди, который закинул ногу на ногу, явно приготовившись слушать много и долго. Даже давать советы, обязательные к исполнению.

— В отпуск никак собрался? Так я тебя не отпускал, кажется.

— Нет, по другому делу. Выдай, пожалуйста.

Сергей Александрович сильнее затряс ногой. Нервно.

— В какую аферу опять ввязываешься? Перевозка золота из одного полушария в другое с какой-то там сотой процента выгодой из-за такой же крохотной разницы в весе слитка?

Иннокентий проглотил обиду, ничего не сказал. Только повторил просьбу. Все так же тихо. Почти подобострастно.

— Это личного плана расходы. Я ведь не прошу твоих денег. Я прошу свою зарплату.

— Аванс тот же кредит, а кредитов я тебе больше не даю. Сначала заработай, а потом пускай на ветер. Понял?

— Пожалуйста…

— Никаких «пожалуйста»! — Сергей Александрович даже ладонью по столу шлепнул и нагнулся к племяннику. — Потом спасибо мне скажешь, что не позволил тебе в очередное дерьмо вляпаться. У тебя ж на роже написано: облапошьте меня, пожалуйста. Ну, пожалуйста… Я даже заплачу вам за это.

— Дядя Сережа, ну мне очень надо…

— Хватит! Пойми ты наконец, что ты не бизнесмен. Ну нет у тебя ни чутья, ни хватки. Ты красивый мальчик, с тобой приятно общаться. Твое дело — переговоры, и все. А своим красным дипломом по бизнесу сам знаешь, что можешь сделать. Так что с Коротковым?

Иннокентий отвел глаза к окну.

— Ничего. Я не хочу о нем говорить. У меня личного плана проблемы, — он так и не вернул взгляд на дядю. — Пожалуйста, дай мне аванс. Мне нужно оплатить лечение матери моей девушки.

— О, как?! — теперь Сергей Александрович шлепнул себя по коленям. — А лечение собачки оплатить не надо? Или кошечки?

Иннокентий повернулся к дяде, даже кресло сильнее крутанул.

— Дядя Серёж, здоровьем не шутят.

— Не шутят, да? Твое последнее перечисление в липовый фонд забыл?

Иннокентий прикрыл на миг глаза и прикусил губу.

— Это не липовый фонд. Это реальная девушка и реальная мама.

Сергей Александрович сильнее перегнулся через стол, точно решил схватить племянника за галстук.

— И откуда у тебя взялась вдруг реальная девушка? Была бы у тебя девушка, твоя бы мать все уши Инне прожужжала.

— У меня действительно есть девушка, — он поднял руку и показал дяде пятно. — Мы только что ходили вместе пить кофе.

— Ты даже кофе выпить нормально не можешь! Как давно она у тебя?

— Какая разница? — вдруг замялся Иннокентий. Врать дяде было очень тяжело.

Тот часто закивал.

— Знаешь, у западных страховых компаний существует понятие, преекзистинг кондишен, или как оно там на инглише будет. Они не страхуют уже больных людей. А тут хорошо отыскался наш дурачок, он за все заплатит. И машину еще купит или свою отдаст?

Иннокентий выпрямился, даже в пояснице заломило от напряжения.

— Это мое дело…

Сергей Александрович снова хлопнул ладонью по столу.

— Раз твое дело, иди бери кредит, понятно?

Иннокентий поджал губы.

— Мне как раз кредит за лечение и надо погасить, — сумел он наконец сказать дяде неправду. — Хочешь, чтобы я проценты бешеные платил, да?

— Просто отлично! — Сергей Александрович вскочил из кресла, двинув его ногой в сторону. — Вот гены же, мать их так! Колька бабу с ребенком нашел. А сыночек — бабу с больной мамашей и долгами.

— С каким ребенком? — Иннокентий еще сильнее отвел назад плечи. — Какую бабу?

— Какую, какую! — Сергей Александрович так и не сел больше. — Мать твою, кого ж еще?! Лидка не Колькина. Ты его единственный сын. Мать тебя быстро сделала, чтобы дурачка нашего к себе привязать. Ну и доченька в нее пошла. От осины не родятся апельсины. Вот только ты дурак — в отца, — Сергей Александрович ткнул в племянника пальцем. — Так бы и дал тебе в морду. Может, помогло бы! Сколько тебе надо? Чего молчишь?

А Иннокентий не мог говорить. В горле пересохло. Вся влага стекала сейчас по его позвоночнику.

— А Лида знает?

— Что знает? — переспросил Сергей Александрович растерянно.

— Что папа ей не отец.

— Конечно, знает. Так ты что, не знал?

Иннокентий мотнул головой.

— Во дела… А я-то думал, что так удивился. Когда с наследством разбирались, тогда и сказали.

— Теперь понятно, — Иннокентий опустил голову.

— Что тебе понятно? — с каким-то горьким смешком спросил племянника дядя.

Да все ему вдруг стало понятно. Особенно дядина неприязнь к матери. И то, что он палец о палец не ударил, чтобы помочь Лиде. Или хотя бы ему самому убрать из их семьи Короткова. Но Лида-то не виновата, она же совсем, получается, крохой была. За что он ее-то не любит? Или дядя Серёжа никого вообще не любит…

Иннокентий смотрел прямо в глаза дяди и молчал.

— Сколько тебе денег надо?

— Нисколько, — ответил Иннокентий быстро. — У меня хватит своих.

Даже через два часа Иннокентий вышел из кабинета на негнущихся ногах. К счастью, Валерии на месте не оказалось — не пришлось ничего объяснять. Все знали — кроме него. Почему его не поставили в известность? Видимо, обе боялись, что он от них отвернется. Что за глупость: одна мать, а другая сестра — были и будут. Хорошего ж они о нем мнения! Зато ясно, почему мать не может даже рубля попросить у брата мужа. Тот не верит в ее бескорыстие. И что? А кто в отношениях бескорыстен? Любовь — она ведь тоже дорогого стоит, так почему же ее надо получать бесплатно? Но чтобы дядя ни говорил, а лично ему дома у родителей было хорошо, и мать у отца точно всегда была на первом месте. Позвонить ей?

Иннокентий даже телефон достал, но потом сунул обратно в карман. Нет, ей достаточно страхов. Пусть и дальше думает, что он ничего не знает.

А он не знает. Не знает, где тут Сбербанк. Спроси гугл. Спроси гугл… Красивый мальчик умеет вести переговоры. У красивого мальчика пусть грязный, но дорогой костюм. У красивого мальчика руководящая должность, пусть только на бумаге. Но вот на карте у него теперь реальные деньги. До зарплаты. Не хочет давать аванс — не надо. Отработает. За красивые глаза его и держат.

— Настя, у вас там есть какое-нибудь кафе рядом? — спросил он в телефон.

— Я же с собакой…

— Так на улице посидим. Я, как черт, голодный. Я ж даже медовик не доел.

Короткая пауза. Едва слышный вздох.

— Приходи на ужин.

Он замер. Закусил язык, чтобы не согласиться. Нет, он не готов к встречи с ее матерью. У него пятно на пиджаке!

— Давай все же в кафе. Если нет ничего, я куплю сэндвичи по дороге. Но я есть один не хочу.

— Купи сэндвичи. А Лида позвонила?

Иннокентий даже остановился, и об него чуть не споткнулись идущие следом люди.

— Не знаю. Может, звонок пропустил. Спасибо, что напомнила. Я сейчас позвоню ей и перезвоню тебе.

Лида не звонила. Прислала ему сообщение. Завтра с утра. Он тоже не стал звонить. Послал свое согласие эсэмэской. А Насте позвонил.

— Договаривайся с братом на пятницу. Боюсь что-то планировать на завтра. А сегодня все в силе. В восемь у подъезда. Эйты не корми. Я на нее тоже возьму. Где побольше мяса. А мышам сыр, — он улыбнулся, но ему не понравилась тишина в трубке. — Или с пастрами хочешь? Ты острое ешь? Ну ответь уже. Я же вкусов Насти не знаю, только мышки.

— Купи, что хочешь. Я всеядная.

— Ну прямо как я… Настя, оденься теплее. Тут что-то холодает.

— А ты на улице?

— А ты не слышишь? Особо не наряжайся. Я, как французский клошар буду, в грязном пиджаке и рваном плаще…

Она уже совсем не по делу молчала. Обиделась или не обиделась, решит уже при встрече. А сейчас надо идти кредит отрабатывать, а то дела семейные перекрыли все рабочие.

— До вечера, Настюш.

— Пока, — просто и тихо ответила она.

И Иннокентий сунул телефон в карман. Повел шеей — она слишком сильно скрипнула. От сидячего образа жизни все проблемы. Но побегает за девчонкой с собакой — сразу вылечится.

9 "Машина лишь средство передвижения"

Настя показалась Иннокентию непростительно грустной — и ему хотелось думать, что не его в том вина. Но здравый смысл подсказывал, что виноват он и никто другой. Под грузом вины Иннокентий даже ссутулился и потом еле выпрямился, чтобы закрыть багажник, после того, как убрал в него автокресло.

— Может, все же собаку в багажник? — предложила Настя.

— Там нет ремней безопасности. Пристегнуть нечем, чтобы в салон не прыгнула, — улыбнулся он криво. — Да не думай ты о машине! Это всего лишь кусок железа, пластика и кожзаменителя.

— Но машина не твоя…

Настя смотрела на него с недоверием — все-то в нем проверяет, каждое слово.

— И что? Ей уже три года. И дядя на такой ездить все равно не будет.

— Значит, она твоя…

— Настя, ну что ты заладила! Мне на жигуль пересесть, чтобы тебе легче стало?

Иннокентий раздраженно повысил голос. Настя поджала губы. Господи, ну когда же она подле него хоть чуть-чуть расслабится?!

— Слушай, пятачок, ну не молчи, — он пытался улыбнуться. Вышло снова криво. — А то всякую херню про меня думаешь… Даже мама тебя со мной отпустила. Какая еще твоя проблема?

— Никакая…

Она отвернулась и потащила собаку к задней двери. Эйты, в отличие от хозяйки, быстро освоилась в машине и даже сразу растянулась на сиденье. Может, она была домашней? И просто потерялась? Или выгнали — внуки, например. Дворовые псы не могут быть такими любвеобильными. Не выживут в стае!

Настя тоже наконец села в машину. Ему даже дверь не пришлось открывать. И захлопывать тоже. Она и пристегнулась сама, но уставилась в ветровое стекло, а не на него.

— Так, — он тоже пристегнулся. — Как вернуть на твое лицо улыбку?

Она улыбнулась, но головы не повернула.

— С тобой-то все понятно, — Иннокентий толкнул собачью морду назад. — Жрать во время движения нельзя. Подавишься. А я буду виноват. Ну иди нафиг… — Это он уже отталкивал ее за лизание. — Меня этим не купишь. Пошла назад, я сказал… Ну имей ты совесть! — Эйты уже трогала его лапой. — Блин, ну я тоже голодный… Да свали уже!

Он толкнул ее сильнее и видимо не совсем удачно тронул за шею или ухо заломил — он не понял, почему собака взвизгнула, но перевалился назад с извинениями и чтобы погладить, и снова Эйты ткнулась ему в нос огромным горячим языком.

— На крепость проверяешь? Пошла вон!

Он оттолкнул собаку уже более мягко и повернулся к рулю. Настя не вмешалась, так и просидела всю перепалку истуканом. Что собака, что хозяйка — проверяют на вшивость, а он уже весь от нервов чешется. И действительно пришлось поднять руку ко лбу, чтобы откинуть волосы.

— Слушай, Насть, может мне подстричься?

Он не сказал это, чтобы привлечь внимание, но Настя сразу повернула к нему голову:

— Сейчас? Так поздно…

— Я вообще. Челка мешает.

— А зачем ее оставил?

— Мне ее оставили. Сказали, что так лучше. Модно.

— Тебе так лучше… — повторила Настя и уставилась в руль, по которому барабанили его пальцы.

— Ты ж меня с короткой не видела.

— Зато видела с мокрыми волосами. Это одно и то же.

Теперь глаза их встретились — точно взгляды притянулись магнитом, от которого встал дыбом каждый волосок на теле. У него уж точно, а до волос Насти он специально дотронулся, чтобы проверить: нет, они оставались мягкими, шелковистыми и скользили сквозь пальцы, которые сами собой нащупали спрятанную под ними щеку. Он подался вперед, она — чуть назад, но избежать соприкосновения губ у нее не получилось. Тогда Настя сдалась, и теперь уже ее пальцы убирали челку со лба Иннокентия, потому что его рука упиралась в собачью морду, которая хотела помешать поцелую.

— Кто-то здесь очень голодный, — Иннокентий нехотя оторвался от Насти. Руки на руле дрожали теперь еще больше. — Или их даже двое. Или трое?

Настя не ответила, и Иннокентий отвернулся. Тяжело выдохнул и тронул машину с места. Настя так ничего и не сказала. Да и что тут говорить — она прекрасно видит его состояние, и Иннокентию очень хотелось, чтобы его дрожь не пугала, а льстила ей, но как этого добиться, он не знал. Как задушить в себе грубого самца и подарить ей время, чтобы она сама сделала первый шаг. Не такой, как той ночью в квартире. И не так, чтобы предложить себя в качестве оплаты за помощь.

Как не сорваться с острия ножа и как не порезаться в кровь, он не знал. Поэтому в парке сам вынул из салона машины собаку и не отдал Насте поводка. Пусть остается свободной лишь одна рука — так он лишь приобнимет Настю, а двумя сразу же стиснет в объятьях, на которые ему еще не дали зеленый свет. Они съели сэндвичи в машине, но тяжело в животе было совсем не от них.

— Куда подевались все белки? — спросил он, шелестя в кармане пакетиком с орешками.

— Так ночь, почти… — буркнула Настя, опуская глаза к его пальцам, теребящим нижнюю пуговицу на ее джинсовой куртке, надетой поверх теплого джемпера.

— Придется самим есть…

Он убрал руку, проверив пальцами каждый изгиб Настиного бедра, и надорвал пакетик с орешками, прогоняя прочь мысль о другой упаковке, которая надрывается куда легче, быстрее и без такого противного шелеста.

— Ты орехи не ешь! — шикнул он на собаку, которая почти поднялась на задние лапы. — Это для нас с Настей.

Но Эйты не поверила и тронула пуговицу пиджака передней лапой, а потом и сразу двумя — Иннокентий дернулся, чтобы скинуть ее с себя, даже не подумав, что лапы проедутся по тому месту, о котором он пытался забыть. Машинально он запахнул плащ, но не сумел скрыть от Насти прикушенной губы. Она смотрела на его шрам, и ресницы ее дрожали невыносимо сильно, как и чуть приоткрытые губы: о чем она думает, что она хочет или чего боится?

Иннокентий хотел и не хотел знать ответ, потому протянул Насте открытый пакетик, а когда та замешкалась, подцепил пальцами орешек и поднес к ее рту. Снова глаза в глаза. Теперь моргали оба, а когда Настя намеренно сомкнула губы на его указательном пальце, он вздрогнул всем телом.

— Что-то совсем холодно стало, — брякнул он, понимая, что выглядит сейчас полным идиотом.

Настя медленно разжевывала орешек, потому молчала. Или же тактично не хотела заострять внимание на его осечке. А, может, от страха, что он распустит руки. Она ему не доверяет. Нет, нет… И даже если ей самой хочется близости, она боится стать простой игрушкой. Ночная смелость испарилась — тогда бы после секса она ушла для него богиней, а сейчас ее могли вышвырнуть: спасибо, девочка, но больше в твоих услугах не нуждаются.

Да, так она и думает, потому и косится на него с опаской. Еще и разговор про брата, который он завел за дорожным ужином, комом стоял в горле и у него, и у нее. Радовалась прогулке одна лишь Эйты. Темнело слишком быстро, люди расходились по домам, и только им в пустеющем парке становилось все теснее и теснее, даже в двух шагах друг от друга. Ночь лишала невозможности дышать, не даря ничего взамен.

— Пролезай назад, — толкнул Иннокентий собаку под хвост, когда та запрыгнула в открытую им для Насти пассажирскую дверь. — Ну пошевеливайся ты! — И тут же добавил, обернувшись: — Это я не тебе.

Настя ничего не ответила. Села, пристегнулась, а потом подняла глаза к потолку.

— Уже достаточно темно, да?

Иннокентий улыбнулся и нажал на кнопку — закрывашка люка медленно отъехала в сторону.

— Открывать не буду, а то еще замерзнем. Опустить спинку?

Настя кивнула, и Иннокентий перегнулся через нее, чтобы нажать на кнопку на боку кресла. Настя откинулась назад, и он вместе с ней, потому что ее руки сомкнулись у него на шее.

— Насть, что ты делаешь?

Губы были совсем рядом — она отдавала их ему. Даже пихала — бери! Бери что? Он сомкнул губы на ее губах. Ручка коробки передач давила в живот, но ниже было все равно больнее. Он скинул плащ еще до того, как сел в машину, и сейчас пуговица на пиджаке натянулась до предела, и подмышками нитки тоже трещали. Но он не мог отпустить ее губы, а пальцы сами сминали джемпер на ее груди, нащупывая полоску бюстгальтера. И вот Настина рука опустилась по его дрожащей спине к ремню.

— Не дури! — Иннокентий потянул за собой ее нижнюю губу, не в силах так быстро разорвать горько-сладкий поцелуй. — Не в машине же…

Она не поднялась — одна рука его продолжала мять ей грудь, и Иннокентий лишь через секунду заметил это и схватился дрожащими пальцами за руль.

— Но ты же хочешь… — голос у нее тихий, почти шепот.

Он опустил голову на руль, грозясь посигналить лбом и чуть повернул лицо в ее сторону, стараясь не моргать, но не очень-то у него это получалось.

— Вот так не хочу. Машина — это средство передвижения, а не место для… — он осекся, не решившись еще больше опошлить и так загубленный момент почти что невинной близости. — Лежа поедешь или поднять кресло?

— Поцелуй меня еще раз, пожалуйста… — в голосе чуть ли не мольба.

Иннокентий сглотнул, втянул живот, чтобы не касаться коробки передач, но наткнулся не на Настю, а на собаку.

— Да не тебя просили поцеловать!

Он сказал это со злостью, но Настя рассмеялась, когда он за ошейник оттянул от ее раскрасневшегося лица собаку. И выдохнул. Напряжение постепенно спадало. Собаки действительно снимают стресс.

— Настя…

Он сжал ее шею руками слишком сильно, но она не противилась. Ужас, все терпит. Боится спугнуть отказом. Господи, что с ней сделали… Что этот мудак с ней сделал?!

Иннокентий ослабил хватку и провел большим пальцем по подбородку, который она тут же задрала, но целовать ее в шею Иннокентий не стал — губы влекли его куда больше. Он пытался сжимать их осторожно, не касаясь зубами, но контролировать себя с каждой секундой становилось все труднее и труднее… Он уже стоял коленкой на сиденье, не понимая, как вообще уместился между рулем. Ручка коробки передач опустилась ниже живота… Или это не ручка? А рука…

— Настя, не смей!

Он сжал ее запястье, отводя руку от топорщащейся ширинки.

— Настя, — он с трудом дотащил ее кулачок до губ. — Дурочка, не дури… Ты прекрасно знаешь, чем заканчиваются игры без резинок.

Он прекрасно помнил, что обе пачки дюрекса лежат в багажнике, но использовать его здесь нельзя. Может, когда-нибудь потом, когда они будут знать друг друга, но в одно рыло он есть не будет.

— Тогда я могу… — она еле шевелила распухшими влажными губами. — Если ты хочешь…

Он почувствовал в висках холод. До рези в глазах. Опустил руку и вжал Настин кулачок в промежуток между ее колышущимися под джемпером грудями.

— Я хочу тебя, а не этого… Это две большие разницы, если ты не понимаешь…

Он хотел добавить: не смей чувствовать себя обязанной. Но в последний момент прикусил язык: если это так, если она так считает, то простыми словами он не сумеет разубедить ее, что она нужна ему не только для секса. Слова тут не помогут. Только дела.

— Тебя мама ждет, — он вытянул ногу и, втираясь боком в руль, сумел-таки занять место водителя. — Какие у тебя планы на субботу?

— Ты, — ответила она тихо и поднялась, сама, без кресла.

— А в пятницу вечером?

— Ты, — повторила она тем же тоном.

— А завтра… Вечером?

— Ты будешь с Лидой.

Он резко повернулся и отчеканил:

— Я буду с тобой. У Лиды есть муж. Если он вообще муж. Я согласился поработать таксистом. Но не сиделкой.

Настя опустила глаза. Иннокентий вобрал в себя живот, хотя она и не смотрела на его ремень.

— Я завтра не смогу.

— С собакой погулять не сможешь? — спросил он с нервным смешком.

Чья тут вина: его лично, ее мамочки или общества? Почему Настя лишь о сексе с ним думает? Или ей это тоже нужно? Хочется и именно с ним? Пусть ответ будет — именно с ним.

— С собакой смогу.

Она подняла глаза, почувствовав макушкой его напряженный взгляд.

— А ничего другого я и не прошу.

Он сильнее сжал руль и нажал на газ. Вперед — через ночь в новый день. И плевать, что он принесет. Главное, чтобы в нем была Настя. И не было ее страха.

10 "Какой же он Иннокентий?!"

Высадив Настю у парадной, Иннокентий не включил музыку. Хотелось тишины, но она оказалась недолгой. Вакуум автомобильного салона прорвал звонок — от Лиды.

— Ты почему не сказал, что Настя твоя девушка? — напустилась она на брата вместо приветствия. — Морочил мне голову какой-то Моникой. Где твоя совесть?

Он знал, где его совесть. Сейчас она была перетянута ремнем и зажата ширинкой. Другая его пока не особо интересовала.

— Честность за честность, сестренка, — сказал он не особо зло, а скорее, чтобы Лида остыла, спустила пар.

— Она серьезно рисует?

— Угу.

— Я хочу от нее комнату для Тимофея. Можно?

— Мы подумаем.

— Она сейчас с тобой? — после заминки спросила Лида. Даже немного с опаской.

— Нет, она со своей мамой дома. Но я поговорю с ней завтра про комнату. Но ведь придётся повременить, ведь так?

В салоне повисла тишина. Колючая. И Иннокентий даже поежился.

— Если ты занят, я сама справлюсь. У меня есть деньги на карте. Даже за этим можешь не приезжать.

— Я приеду, Лида. В восемь я у тебя.

И он не опоздал, хотя и спал снова плохо. Одеяло вдруг начало кусаться, точно шерстяное. Иннокентий то раскрывался, то снова натягивал его на нос. Курить не курил. Вернее, выкурил всего одну сигарету. И вдруг понял, что за весь день и вечер с Настей ни разу даже не потянулся к пачке. Никотиновая зависимость сменилась новой — мышиной.

Лида не расспрашивала ни о чем. Выглядела бледной и нервно держалась всю дорогу за ручку двери.

— Тошнит? — догадался он.

Лида кивнула.

— Есть же ничего нельзя. Я еле дышу.

Он объезжал каждую выбоину. Те, что получалось, конечно.

В клинике все улыбались, но Иннокентий от посторонних взглядов чувствовал себя вшивым — а ведь надел шелковую рубашку! И явно не выглядел подле сестры нерадивым папашкой.

— Иди. Сама дождусь анализов. И остального…

Она провела ладонью по его локтю и оттолкнула.

— Лида, я никуда не спешу. Приду в офис после обеда.

Он не повышал голоса. Все тут в себе, по сторонам не глядят, не злорадствуют. Интерес к жизни других утерян.

— Иди, мне так будет легче. И я в любом случае попрошусь до утра остаться. Завтра Никита сам сможет меня забрать. Иди!

Она толкнула сильнее, и он подчинился. Ушел, не обернувшись, глотая горькие слюни. Он плохой? И даже сейчас?

Более того, он даже вечером оказался плохим: Настя наотрез отказалась сесть в его машину, отнекиваясь, что не хочет в Сосновку — слишком людно, слишком поздно, слишком холодно. Хорошо еще, он поцеловал ее сразу, вместо приветствия. Сейчас к ней было не подступиться. И что он сделал вчера не так? Что?

— Пошли тогда на собачий пустырь, — предложил он и осторожно взял Настю за руку, и та сжав ему пальцы, посмотрела прямо в глаза:

— В пятницу я дождусь тебя в центре и поедем к тебе.

Он не моргнул, хотя очень хотелось. Еще и ухо потрясти — не глюки ли?

— А как же мама?

— Она отпустила. Но теперь со мной не разговаривает.

Иннокентий сильнее сжал Настины пальцы, но поборол в себе желание прижать девушку к груди.

— Ну что ж… Перемелется…

Она сама ткнулась ему в грудь, но он тут же отстранил ее, боясь возможных слез.

— Пошли гулять! Нет, ты погляди на нее… — Эйты начала карабкаться по боку Иннокентия. — Вот как думаешь, она тебя защищает или возмущается, что я ей ничего не привез?

Он нашел открытое кафе около Сосновки и решил сделать сюрприз. Не предполагал, что поездка не состоится. Ничего. Поголодает. Но собаке-то за что мучиться?

— Может, пойдем мяса купим? Или сосиску в тесте? — предложил он, не получив от грустной Насти никакого ответа.

— Мы ее печенью и сердцем в основном кормим. Мясо она сама великолепно тырит со стола. И она сыта. А ты? Давай тебе купим?

— Я тоже сыт, — соврал он, чтобы не говорить, что на улице ничего не покупает. — Пошли гулять.

И они пошли. С собакой и друг с другом. Настя сама взяла его под руку и прижалась к предплечью. Мало практики — повисла на нем всем весом, мешала идти, но он не хотел, чтобы она отстранялась даже на миллиметр. Даже когда собака закручивала их поводком, Иннокентий раскручивался, как в танце, не отпуская от себя партнёршу. Потом подтянул Эйты поближе к ноге, чтобы показать, как положено вести себя приличным собакам. Но Эйты не была приличной — она была счастливой… дворнягой. Виляла хвостом, подпрыгивала, смотрела преданными большими глазами, трогала огромным языком свою тщедушную бородку…

— Кеша, держи ее!

Он не сразу среагировал на Настин крик. Поводок в тот момент он отпустил до предела, решив проверить, насколько хорошо Эйты усвоила первый урок собачьей походки от бедра. Этих двух метров хватило, чтобы Эйты встретилась с дратхааром. Эту породу Иннокентий смог признать, потому что знакомые охотники держали легавых. Он рванул на себя поводок через секунду после того, как собаки сцепились друг с другом. Им наперерез неслась еще одна. Скорость, как у гонщика, но Иннокентий успел выставить ногу, и удар пришёлся второй легавой в грудь. Собаки орали, клацали зубами… Люди вокруг тоже кричали, но Иннокентий не слышал слов. Поводок запутался в лапах Эйты и лишь опрокинул бедную на спину. Нога Иннокентия зависла в воздухе — он не знал, куда опустить ее. Потому нагнулся и схватился за ошейник. Боли от встречи с клыками он не почувствовал и не смог сообразить, которая из собак его оцарапала, после того, как увидел на белом шелковом манжете кровь. Подумал сначала даже, что кровь не его.

— Кеша! — это кричала Настя.

Он не обернулся — увидев палку, которая опустилась на спину одного из дратхааров, Иннокентий сильнее рванул поводок на себя, таща по земле Эйты, которая только через пару секунд сумела вывернуться и встать на все четыре лапы. Мужик с палкой орал на какую-то бабу. По двум поводкам в ее руках, Иннокентий смог догадаться, что это хозяйка собак. К ним еще бежал мальчишка, которого тащила за поводок овчарка. Видимо, сын мужика с палкой.

— Кеша, твоя рука…

Он потряс окровавленной кистью и улыбнулся Насте:

— Царапина…

— Она всегда их отпускает. Они к детям несутся, а она орёт, что собаки у нее дружелюбные, чтобы не боялись.

— Как рука, парень? — шагнул к ним мужик уже без палки, держа у ноги овчарку. — Эта тварь русского языка не понимает! Думаешь, можно заявить?

Иннокентий снова покрутил рукой и покачал головой.

— Не буду. Настя, пошли! — он продолжал держать поводок здоровой рукой.

— Ты не будешь, а они потом ребёнка загрызут какого-нибудь! — не унимался мужик.

— Они ж на собаку кинулись, — буркнул Иннокентий. — Настюш, иди спроси, прививки хоть есть?

— Так она тебе и скажет, что нет! — хмыкнул мужик с овчаркой.

Женщина уже пристегнула собак, но те продолжали рваться на поле боя, и Настя остановилась поодаль, чтобы спросить про прививку от бешенства. Женщина стрелял глазами в сторону Иннокентия, зажимавшего пальцем кровоточащую рану — платки теперь никто не носит, а в некоторых случаях они б очень пригодились.

— Все у них в порядке. Могу паспорта принести, — голос у женщины дрожал. Укушенный выглядел слишком солидно. — Может, вообще это ваша кусила…

— Может, и наша, — услышал ее слова Иннокентий. — Настя, пошли! У меня должен быть бинт в аптечке.

Они двинулись к дому. Женщина с легавыми пошла за ними следом, но на приличном расстоянии. Однако, увидев внедорожник, тут же смылась. А мужик, чертыхаясь, ушел от них еще раньше.

Иннокентий открыл багажник и попросил Настю взять аптечку из правого кармашка. Собака встала передними лапами на задний бампер и все порывалась зализать рану. Пришлось поднять руку выше, и кровь затекла в белый рукав.

— Насть, где право?

Настя от волнения сунулась влево, а слева была сеточка, из которой торчали две упаковки презервативов. Настя замерла. Иннокентий тоже, почувствовав на лбу ледяной пот. Подумает — соврал вчера, или того хуже — сегодня купил, перед встречей. А она как назло отказалась ехать с ним в Сосновку. Какая же сегодня непруха! И вчера, и позавчера тоже. А завтра будет полный… пушной зверек.

— Настя, у меня кровь идет. Аптечку достань.

Она обернулась, нервно заправляя волосы за уши.

— Пойдем ко мне. Нормально перекисью промоем. И завяжем…

— А как же мама?

Иннокентий спросил совсем тихо, а она закричала в ответ:

— А что мама?! Когда у тебя кровь…

Он сжал губы — угу, добавь еще: и презервативы в машине. Настенька, да как же так вышло, что, даже разменяв третий десяток, ты осталась таким ребенком? — хотел сказать, да промолчал.

— Ну, пошли, раз так.

Мама Насти открыла дверь и обомлела. Непонятно от чего больше — от самого факта появления на пороге гостя или от вида его окровавленной руки. Настя сразу затараторила про немецких легавых, тетку и про то, что Кеша отбил у них Эйты, которая уже тянула его в коридор за поводок, по-прежнему намотанный на руку.

— Проходите скорее на кухню… Пожалуйста … Да не разувайтесь…

Но он все же разулся, не расшнуровывая ботинок, поблагодарил, прошел на крохотную кухню. И впервые остался доволен ее размерами: Настя была близко. Точно щит стояла между ним и матерью. Сама закатала ему рукав, присев рядом на табурет. Мать только принесла лекарства. И смотрела теперь со стороны, от самых дверей, облокотясь на холодильник.

— Неглубокая, да?

Он кивнул — сущие пустяки, царапина. Только он бы тут век просидел, истекая кровью, только бы Настя не убирала прохладных от перекиси рук.

— Скажи, что ты меня укусила! Ну скажи, пожалуйста, — ткнулся он носом в холодный черный нос, когда Эйты, все еще с поводком, напрыгнула ему на колени.

В ответ собака принялась лизать ему лицо, то ли винясь, то ли успокаивая — Мол я, я, не бесись. Но как только нацелилась языком на руку, мать сумела оттащить ее за поводок от стола:

— Пошла вон, — сказала и ушла вон вместе с собакой.

— Тебе не больно? — спросила тут же Настя, и Иннокентий улыбнулся в ответ: конечно, больно, дуреха, но разве мужик признается в этом?

— Сама ж видишь, что пустяки. Царапина. Только вот рубашку испортил.

Настя улыбнулась — широко, но горько.

— Со мной у тебя одни потери: плащ, пиджак, теперь вот рубашка… Что следующее?

Он хотел ответить — сердце, но сам смутился таким мыслям. Сказал просто, тоже с искусственной усмешкой:

— Нервы… Знаешь, сколько я их потерял за эту неделю? Мульён.

Зазвонил телефон. А пиджак лежал в стороне. Настя сама бросилась доставать — ничего, пускай: там всего-навсего пачка сигарет.

— Ты бы хоть чайник поставила, — проговорила из коридора мать.

Подслушивала? Или только вернулась из комнаты? Хотя какая разница — здесь квартира-то метр на метр, не посекретничаешь даже шепотом.

Настя кивнула матери — сейчас угощу чаем — и протянула телефон через стол.

— Не могу ж взять, видишь. Посмотри, кто звонил, — попросил Иннокентий.

Настя тронула пальцем экран.

— Какая-то дура, — серьёзным тоном сказала она.

— Настя, что ты! — шикнула на нее мать, решившая сама пройти за спиной дочери к чайнику.

— Перезвони этой дуре. Это Лида. У меня сестра так записана, — пояснил Иннокентий для хозяйки, которая стреляла глазами во все стороны, только бы не встречаться с ним взглядом.

Настя приставила телефон к его уху.

— Лид, как ты там? Отошла?

— Мама просила…

И он взорвался, наплевав на чужой дом.

— Что ж ты за дура такая! Зачем матери сейчас рассказала? Мы ж договорились! Мало ей нервов трепала?

— Чего ты орешь?! Она сама позвонила. У Тима температура. Высокая. Она не знает, что делать. Ты можешь поехать к ним сейчас?

— Звони Никите. Я не могу. Я с Настей…

— Ну и что, что с Настей! У ребенка температура, а ему трахаться приспичило! Езжай на дачу! Быстро!

— Слушай ты, а ну язык по-быстрому прикусила! Наркозом мозги повышибало?

Он не знал, услышала ли Настя слова сестры, но шрам ужасно зачесался. И он чуть не выбил из Настиных рук телефон, пытаясь потереть щеку.

— Сейчас поеду. А ты иди спать. Знаешь же, что мать вечная паникерша. Надо будет, разбужу. Не боись.

Он поднял глаза на хозяйку: невысокая, худая, с короткой темной стрижкой. Бледная, но явно не от цвета волос и света из-под абажура, а от его присутствия.

— Простите, не знаю, как вас по имени…

— Нина Васильевна.

— Нина Васильевна, отпустите со мной Настю на дачу. Пожалуйста. Я тоже хочу ее с мамой познакомить. С вами-то мы теперь уже знакомы. Пусть и так, по-дурацки, — и он потряс забинтованной рукой.

— Конечно, пусть едет…

Хозяйка отвернулась и выключила не закипевший еще чайник.

— Насть, соберись по-быстрому, — улыбнулся он нервно. — Сестра меня сожрет, если я до одиннадцати не окажусь на даче. Точно Айболит на вертолете, блин…

Он поднялся, и мать Насти сделала к нему шаг.

— Иннокентий, у вас рубашка в крови.

— Да бог с ней! — махнул он рукой и все так же натянуто улыбнулся, чувствуя на лице прямо-таки резиновую маску.

— Ее надо замочить прямо сейчас. Иначе потом не сойдет. Настя, в твоем шкафу есть футболки Ильи. Иди найди что-нибудь.

— Пойдем, Кеша.

Они прошли в комнату, и Эйты, сунувшись следом, получила по носу: Настя не пожелала впустить собаку к себе. Быстро открыла шкаф и долго копалась в нем, чтобы не смотреть, как Иннокентий расстегивает рубашку, даже не догадываясь, что под ней есть белая майка. Ну и пусть, стой и дальше спиной — можно незаметно проверить, продолжает ли работать дезодорант. И можно ли отдать такую рубашку в стирку постороннему человеку.

— Вот, возьми, — обернулась наконец Настя и замерла.

Во взгляде проскользнуло разочарование. Иннокентию хотелось в это верить. Ничего… Завтра не за горами. Пусть не выключает свет…

Он натянул на себя футболку — они с Ильей одной комплекции. Только, к счастью, головы разные, но головной боли он ему добавил изрядно. И не денег жалко, которые он вряд ли увидит обратно, а натужности и так непростых отношениях с Настей. Как теперь понять, что она с ним не из-за денег, которыми он собирается завтра покрыть долги ее брата? Господи, ну почему они не познакомились иначе? Почему…

— Настя, покажи мне открытки, пока собираешься.

Она обернулась от шкафа, держа в одной руке босоножку без каблука, а в другой — с каблуком, и очень даже большим.

— Представляешь, собака сожрала. И даже крошки не оставила.

— Не покормила, что ли? — глупо усмехнулся Иннокентий.

Настя расплылась в улыбке.

— Это на второй день, как мы ее взяли, случилось. Меня целый день не было. Пришла, разулась у двери. Утром выхожу в прихожую — нет каблука. Кроссовки рядом стояли, не тронула. Мамины туфли — тоже. Илья пошутил: чтобы никуда не уходила больше. Дурак… Это единственные босоножки были, которые не натирают. Пришлось из джинсов не вылезать. Не могу, как другие, юбки с кроссовками носить…

Она так никогда не замолчит и никогда не соберется. Иннокентий сделал к ней шаг — хотел обнять, а Настя раз и сунула ему в руки обе босоножки.

— Я, конечно, не ем кроссовки, — улыбнулся он через силу, — но если надо сожрать и их, чтобы ты никуда не уходила, я согласен помочь Эйты зубами…

И он даже оскалился, но Настя сразу освободила его руки и отвернулась к шкафу, из которого вытащила рюкзак. Другой, чуть побольше рабочего.

— Так где открытки?

— Готовые убраны, а те, что на столе, не трогай, пожалуйста. Пусть сохнут. Просто посмотри глазами. Еще можешь взять со шкафа ватманы с графикой. А все холсты у меня скручены. Хранить негде. Те, что в рамках, в училище отнесла. Есть пара картин в большой комнате, но там мама, не надо сейчас туда идти…

Иннокентий шагнул к столу: цветочки акварельные, но какие… И котики, собачки… Все, как любит непритязательная публика, к которой стоит отнести и его самого. Есть в Насте приземленная бизнес-струя, есть… От безысходности или скрытого таланта, кто знает. Да и важно ли это?

— Красиво, — сказал он и приподнялся на носки, чтобы дотянуться до шкафа.

Под неожиданно тяжелыми листами бумаги он даже присел и с трудом донес до кровати, не уронив ни одного рисунка. И разложил по покрывалу, пытаясь не думать о том, что Настя лежала здесь прошлой ночью в обнимку с Эйты и разговаривала с ним по телефону. И о том, что на ней было и чего на ней не было…

— Это просто композиции, — Настя стояла за его спиной. Могла бы даже не говорить, он чувствовал ее дыхание. — Здесь ничего интересного. Интересно было бы нарисовать погрызанные босоножки. Специально храню для случая. Вдруг под какое-нибудь задание подойдут… Ты не думай, я умею нормально рисовать. Я потом покажу тебе свои выставочные работы.

Потом… Как же ему нравилось это слово «потом» в ее устах. Он обернулся — между ними шаг, но его не надо даже проходить. Просто нагнуться и заменить на ее устах это «потом» на «сейчас»…

— Тебя же ждут! — Настя уперлась ему в грудь, разрывая поцелуй, которого ждала и хотела. За которым сама и подошла к нему.

Он ведь больше не наступал. Даже, можно сказать, отражал атаки ее губ. Что в голове у Насти, ему не понять, но подчинить ее тело у него определенно получится. Оно уже сейчас течет сквозь пальцы тягучим воском.

— Не хочу ехать… — он оставил руки у нее за спиной, чтобы наглаживать напряженные лопатки. — Лучше бы остался здесь. С тобой и Эйты.

— Здесь мама.

— Так там тоже мама.

— Тебя ждут… — последний звук замер у нее на губах, сомкнутых его жадным поцелуем.

— Главное, чтобы ты меня дождалась.

— Я же еду с тобой? — вздрогнула Настя. — Ты передумал меня брать?

Ну что за девчонка! Ей говоришь нежности, а она все переворачивает…

— Я тебя вообще не хочу отпускать… Обратно к маме. В моей квартире слишком много белых стен. Еще и Лида согласилась на пиратскую комнату. До сентября ты моя…

Иннокентий осекся. Сейчас еще подумает, что в сентябре он ее собирается бросить! И поспешил добавить:

— А потом я, так уж и быть, поделюсь тобой с твоим Рериха.

Он скрестил руки, прижимая Настю к груди, чтобы самозабвенно слушать удары ее сердца. Сколько они знакомы? Двух недель нет, а мир уже встал с ног на голову, словно он повис вниз головой, зацепившись лапками за ветку. Как настоящий попугай.

Какой же он Иннокентий? Не говоря уже про Иннокентия Николаевича… Он — Кеша, просто Кеша, но только для нее, для Насти.

Часть 4. "Попугайчики-неразлучники и сырные крошки". 1 "Если бы не бы"

Настя не могла вспомнить, была ли ночь после знакомства с Кешей, когда она действительно спала. Не проваливалась в черноту пустоты, а по-настоящему отдыхала. Наверное, только первые дни, когда свято верила, что легко отделалась от очередного козла, который получает все, что хочет, шуршанием купюр. Чужой ребенок не помог ему исправить первое впечатление — хам, хоть и умеющий, когда выгодно, стать вежливым, раз рыбка иначе не клюет. Но взгляд, которым Иннокентий Николаевич одарил ее на лестнице, многозначительно предлагая подвезти, не стирали никакие последующие слова. Он у всех у них одинаковый — даже если они считают себя оригиналами жанра.

Если бы не финансовая дурь брата и полное игнорирование их проблем отцом, который давно жил другой жизнью и с другой семьёй в Москве, Настя бы и после звонка женщины не согласилась на роспись квартиры. Но безысходность подарила дурацкую надежду на то, что она переоценила наглость богатенького самца, когда Славка сунул ей в руки якобы чаевые и аванс. Ксюша, правда, сразу сказала — верни, не дури. А когда вернуть не получилось, они вдвоем решили действовать на авось. Конечно, из-за денег. Если Насте они были нужны просто позарез, то Ксюше их просто хотелось. А потом… Потом и начался кошмар. Пришел наказанием за дурь той идиотской дождливой ночи, когда она решилась по-настоящему стать женщиной.

Не стала, но просыпалась чуть ли не каждый час, с опаской поглядывая на закрытую хозяином дверь. И потом, дома, глядя в пугающую жестокую темноту, все пыталась списать бессонницу на собаку, которая не желала уходить с ее кровати и ночью то и дело толкала длинными лапами или скулила, вспоминая прошлую собачью жизнь с улицей, битьем и голодом. Но попытка проваливалась с треском. Треском заломанных рук: Настя сравнивала собаку с собой. Ей тоже снились кошмары из прошлого, которые непрошено вернулись в ее сны, а она думала, что отпустила боль навсегда. Выставить собаку за дверь — так просто. А будет скулить — пригрозить рукой: испугается, точно…

Так бы сделал каждый, но Настя боялась остаться в кровати одна куда больше, чем хвостатая Эйты грубого слова. Она то и дело, просыпаясь среди ночи в ледяном поту, тянула собаку к себе за передние лапы, чтобы прижаться спиной к ее теплой шерсти. Согреться от холода одиночества, в котором виноват он… Она ненавидела Борьку всем сердцем, всей душой, каждым волоском на голове, который до сих пор встает дыбом, как в тот день, когда мама сообщила ей между делом, что тот разбился на своем долбаном мопеде.

Даже хорошо, что она узнала не сразу. Еще бы кинулась на кладбище и выдала себя с головой. А так — спустя чуть ли не неделю после похорон, обида на то, что он не звонит и не отвечает ни на какие ее сообщения, хотя регулярно бывает в сети, сменилась болью. Режущей болью внизу живота. Если бы родители отключили телефон мертвого сына и заблокировали ВКонтакте его профиль сразу после аварии, было бы честнее. Это сестра лазила в телефон брата — дрянь… Не написала сразу, что брат мертв, а молча читала ее безумные сообщения. Ведь играли ж вместе все детство, как же так… Плюнуть в душу? В одном ей спасибо — никому не рассказала. Во всяком случае, маме позвонила соседка по даче. Просто поделиться грустной новостью.

Борька разбился через несколько часов после их расставания. Через три недели после того, как увещеваниями и почти что силой затащил ее в старую, давно стоящую на приколе, машину своего деда, и взял то, что считал своим по праву. Он же расстался ради нее со своей девушкой — все, как она хотела, как требовала в подтверждение его любви. И еще обвинил, что она засматривается на Славку… А что Славка? Славка учил ее рисовать. По доброте душевной правил ее работы для поступления в училище. Но Борька делал вид, что не верит — требовал одного лишь возможного доказательства и получил его. Она просила подождать, она просила хотя бы не так, не на заднем сиденье… Но он ее не слышал.

Сколько они были знакомы? Да все детство. Он двумя годами старше. Она играла с Танькой и, конечно, — а как иначе? — была тайно влюблена в ее старшего брата. Но уж слишком быстро у Бори появились девчонки. Из другого садоводства, а потом и из их собственного — Олеська, которая взяла его за грудки — никаких других баб. И он, наверное, согласился. До нее… Или Настя зря поверила? Точно, зря…

Столько лет не замечал, а тут вдруг заметил. Или это она не смогла скрыть, что он ей безумно нравится. Никто другой — ни один парень в классе или в изостудии не напоминал ей, что она выросла, только он один. Она почти не появлялась на даче в предыдущее лето, а в июне, сразу после школьных экзаменов, приехала, потому что Славке потребовались дачные пленэры — а без его помощи она не верила, что поступит в училище. И завертелось — ну, конечно, с остальными у него были гормоны, а чувства именно с ней…

Осознание своей дури приходило постепенно — обещал приехать в город, позвонить. Живут в разных районах, но ничего… Это ж не преграды для влюбленных? Будут встречаться по выходным хотя бы.

Опустошенная, Настя загибала пальцы, сидя на кровати в обнимку с подушкой. Слез не было. Она считала, сколько раз у них был секс. Выходило девять… И только один раз в кровати, когда мама уехала на работу, а она осталась ждать, когда на холсте просохнет масло. Впрочем, ничего не поменялось — Борька получил свое и ушел, а она долго сидела на смятой кровати, гадая, что с ней не так… Не может же ради вот такого быть весь сыр-бор…

И ради вот такого нельзя страдать. Борька разбился не один, он угробил и Олеську — с которой якобы расстался и к которой пошел сразу же, как проводил Настю с холстами до станции. А уходил ли он от нее вообще?

Они все такие, да? Настя спрашивала подушку, но подушка молчала. Кого спросить — не Славку ведь… Подойти к кому-то самой? А если это снова Борька? А если Борька не виноват? Может, Олеська сама к нему прибежала, узнав, что соперница уехала. Может, он согласился только ее покатать, ведь столько раз предлагал это Насте, но природный страх скорости побороть она так и не смогла.

А если бы не машина, если бы не дерево, если бы Настя уехала на день позже, если бы попросила проводить ее до города, ведь холсты такие тяжёлые, если бы… От этих всех «если бы» сердце сжималось сильнее и тело переставало слушаться. Настя неделю пролежала пластом, не вставая даже поесть.

— Ничего. У всех так после экзаменов, — утешала мама.

Та неделя, в которую Настя не желала верить, что Борька бросил ее, прошла в просмотрах. Ее приняли, но она не хотела учиться. Она не хотела ничего… Кто-то другой собрался ко дню знаний, кто-то другой брал скальпель и точит карандаши, кто-то другой улыбался людям, а она хотела собрать машину времени — хотя еще не решила, отправит себя в старую машину, где даст Борьке отпор, или же на платформу, где затолкает Борьку в электричку. Но машина времени не собиралась даже во сне…

Прошел год. Неожиданная болезнь матери наложилась на сердечную рану, усиливая и так невыносимую боль. Были минуты, когда Насте казалось, что это она виновата в раке матери, потому что вела себя плохо… И хотя мать ничего не знала про Борьку, она обязана была чувствовать исходящий от дочери негатив. Но Настя ничего не могла с собой поделать. Внутри оставался полный вакуум. Тело умерло, и мозг включал стоп-сигнал при приближении любого парня. Зачем? А если будет то же самое…

Настя листала в сети романы, которые «восемнадцать-плюс» и которые читают те, кому пока «восемнадцать-минус»: откуда это все и почему у нее ничего подобного не было? Она подходила к зеркалу — внешне все было очень даже так. И когда в училище в один день не оказалось модели, она сразу же предложила себя. Сняла одежду и не почувствовала ничего, кроме своего превосходства над другими… Девчонками. Вы раздеваетесь в темноте перед одним, а я под лампами перед всеми… Потом это вошло в привычку, Настя позировала не только для своих. Ей нравилось скидывать халат, накинутый на голое тело, перед тем, как подняться на пьедестал. Она не для смертных. Она — богиня.

Однако ж смертные хорошо видели ее. Ее тело. Некоторые пытались заполучить ее просто так, другие — за деньги. Она видела всех насквозь и в каждом сидел Борька. Настя больше не тешила себя надеждой, что у них действительно был роман. Нет, она врала себе — дома, в темноте, в обнимку с одеялом все еще плакала и шептала: а если бы…

И все же эти мысли мучили ее только в тишине, во время вынужденного ночного безделья. Днем была учеба, вечером работа. Она не просила у мамы денег на карманные расходы, понимая, что вообще хорошо, что ее до сих пор кормят. Работать на износ матери было нельзя, а копирайтеры редко выключают компьютер, чтобы поспать. А художник не успевает мыть кисти. Да и какой она художник: она же дизайнер, только интерьеров для нее нет и не будет. Надо быть парнем, чтобы пробиться, чтобы заказчик смотрел в портфолио, а не в глаза или куда ниже. Надо просто быть парнем. Быть девушкой плохо. И она не была девушкой. Она была богиней и, раздевшись, чувствовала гордость, но в ту ночь ей впервые стало стыдно…

Она ничего не планировала. Ксюша ушла сама. Он тоже пришел сам. И сам вожделенно смотрел на нее. Сам делал прямые намеки, возвращая все на круги своя, на их короткую перестрелку глазами в его офисе. Что ж, может, так тому и быть… Богини иногда нисходят ко смертным. И потом смертные исчезают, будто их и не было никогда. Она уйдёт — и даже если унесёт с собой боль, не получив ничего взамен, то смертный ничего об этом не узнает. Не позлорадствует. И она не обидится. Она сделает это сама. А вдруг… Вдруг романы не врут.

Она все ждала, когда же он от пиццы и взглядов перейдёт к делу. Потом, испугавшись, что упускает момент, предложила сама. А когда он в лоб отказался от совместного душа, вдруг поняла, что просто не нравится ему. Совсем. Не его круга, он даже в темноте видит оттенки в расцветке кошек. Но он ее единственный шанс. С другим не хватит смелости. И другой может не быть таким красивым. Его не портит даже шрам. С деньгами и такой внешностью у него точно полно любовниц, так почему бы не войти в их число на одну ночь? Да потому что он не хочет. Потому что она не такая. Сломанная, что ли… Он это чувствует, но как?

Да никак! Она просто ему не нравится. А все остальное ей приснилось. Ошибка раздутого самомнения. Но он нравится ей. И именно с ним она хочет попробовать первый раз заняться сексом по-книжному, по-взрослому… Он точно может. А как же иначе в его возрасте? И если раздеться, то мужская природа возьмет свое. Ведь возьмет же, правда?

Да и вообще, на ней было жуткое хлопковое белье, и, позволив Кеше снять его с себя, она испортила бы всю романтику, даже если б та имелась… Что ж, неужели она не сумеет побыть богиней без того, чтобы быть моделью?

Смогла, сработало… Только от его поцелуя тело не прогрелось, а заледенело. Снова эта грубость. За что… Но малодушно отступать назад нельзя, стыдно, по-детски. Она вынесла это девять раз. Десятый не станет катастрофой. Но он ей стал…

Какой же дурой она была, поверив, что сумеет соблазнить его… Он не мальчик, он взрослый мужчина, он умеет читать по глазам даже то, что не прочитала в них мать. И глаза не выдержали, взорвалась слезами… Она не сказала ему ничего, но при этом он стал первым, кто узнал про ее боль… И что теперь?

Он жалеет её, как пожалел после разговора со Славой деньгами и предложением работы? Зачем ему, такому ему, целоваться с ней у подъезда, точно он ее школьный приятель? Ему вдруг стало забавно. Ну, конечно, новый опыт… Она не смогла стать серой кошкой, потому что в его глазах она серая мышка — сколько раз он ей на это намекал. Да что там намекал, говорил прямым текстом! Она считала себя красивой… Ну да, на фоне Ксюхи, может, так оно и есть, но у такого, как Кеша, выбор куда больше… А у нее корни отросли… Выглядит, как дура. Зачем ему такая?

Для коллекции? Нет, он не коллекционер, это ж видно. У него действительно может никого и нет. Только он не решил пока, нужна ли ему такая, как она… Даже просто в постель. В которой она ничего не умеет. Он догадался об этом, небось, по поцелуям, хоть она и старалась изо всех сил воплощать в жизнь то, что показывают в фильмах и о чем пишут в книгах… Но видимо недостаточно хорошо.

Но зачем он тогда приезжает? Боится обидеть отказом? Или пытается убедить себя, что стоит попробовать?

Стоит, Кеша, стоит! Миленький… Иначе все, у нее не хватит смелости раздеться еще раз самой. И… ты все равно стал уже вторым. И если сейчас развернешься, то станешь еще одним кошмаром по имени «если бы». Если бы она ему нравилась, он бы не отталкивал ее… Если бы он не отталкивал, она могла бы ему понравиться. Она бы старалась, очень… Или пусть просто берет то, что положено ему за помощь.

Настя действительно шла за справкой. Она не хотела ничего большего. Она не ждала, что предложат помощь. Она не хотела принимать ее, боясь, что теперь ее желание близости он посчитает платой. Ну и пусть считает… Она готова платить. За ошибку с Борькой, за дурость брата, за то, что такой Кеша ей может только сниться…

Мать не права. Она не продает себя, она не бежит за ресторанами и внедорожником. Ей не нужны подарки и прочая, прочая, прочая… Ей нужен он. И как так получилось, непонятно. В один миг мир рухнул. Он теперь не средство излечиться от Борьки… А, может, никогда им и не был. Это она просто обманывала себя.

Стать его девушкой — зачем он все это так обставляет? Неужели серьезно хочет отношений с той, с которой даже не спал еще. А вдруг она ему не понравится? А вдруг он передумает еще до того, как попробует?

Машина так машина. К черту воспоминания, когда нет иного способа заставить его сделать первый шаг. Но он его все равно не сделал! Почему? Что в ней не так? Или все это шутка? Иннокентий Николаевич просто такой вот меценат. Завтра отдаст Илье деньги и пожелает ей удачи в личной жизни. И снова скажет: ты классная девчонка. У тебя обязательно будет хороший парень. Привет собаке и чтобы мама не болела. Да, еще спросит, сколько он должен за пиратскую комнату для племянника, потому что заказ остается в силе. У тебя же, мышка, все равно нет заказов, а деньги тебе очень нужны.

— Мам, я завтра тоже не приду домой.

Настя сказала это твердым голосом. И решение ее получить от Кеши первый и прощальный секс было таким же твердым, как и голос на маминой кухне, хотя Настя еще не понимала, как добьется от Кеши его исполнения. Мама не поверила про невинное воскресенье. И так даже лучше. Раз она уже подарила ему свой первый раз, так зачем запрещать ей второй?

— Ты — дура, — заявила мать, как и тогда, когда Настя сбежала от Кеши по звонку соседки.

Да, дура. Не всем же быть умными. И умной надо было быть в другое время и в другом месте. Но она любила… Да, она любила Борьку и потому не видела, что он за человек. А Кешу она не любит, зато видит, кто он… Или любит? Но как такое возможно?

— Нина Васильевна, отпустите со мной Настю на дачу. Пожалуйста. Я тоже хочу ее с мамой познакомить.

Что это? Как такое возможно? Он что, серьезно?

— Главное, чтобы ты меня дождалась.

Нет, конечно. Откуда взяться серьезности?!

— Я же еду с тобой?

Зачем только спросила! Зачем тебе очевидный ответ… Озвучь его сама:

— Ты передумал меня брать?

Передумал. Нет? Понять его желания невозможно. Как и пережить с ним пятницу.

2 "Что для тебя важно?"

Больше всего на свете Насте хотелось зажмуриться. «Ты не должна ехать!» — кричал мамин взгляд и ему вторил ее собственный из зеркала, возле которого она стягивала волосы в хвост. Конечно, Настя понимала, что будет лишней на даче, где болеет ребенок. Понимала, что только больше настроит против себя мать Кеши. И что? А ничего… Социальный статус ей не скрыть и не изменить, но вот не знакомиться с Кешиной мамой, когда у них в семье черт ногу сломит, она бы могла. Да, могла! Но не захотела.

Настя бы поняла и приняла желание Кеши поехать одному. И до его приглашения не сомневалась ни на секунду, что он встанет, извинится и уйдет. А потом, когда сердце радостно забилось, Настя на девяносто девять процентов была уверена, что мама ее не отпустит на чужую дачу к незнакомым людям. И это стало бы самым правильным решением — точно сухой из воды выйти. Сама отказаться от поездки Настя не могла. Но мама запрещала лишь взглядом, который Кеша не мог прочитать. И который сама Настя не желала больше читать. Да наплевать…

Ее волю сковал страх, что Иннокентий сейчас уйдет и больше она его никогда не увидит. Этот же страх же загнал здравый смысл под резинку, до боли сжимавшую волосы на пульсирующем затылке. Была бы возможность прибить гвоздями Кешины ботинки к порогу ее комнаты, Настя бы это сделала пренепременно. Когда он сказал про ее кроссовки, она даже не смогла улыбнуться. Он шутил, в то время как она всей душой понимала желание Эйты никогда больше не оставаться одной.

— Насть, прекрати смотреть мне на руку! — Она вся сжалась под недовольным взглядом водителя. — Аж пальцы сводит. Царапина давно не болит, но от твоего взгляда так чешется, что я действительно готов бросить руль. Лучше придумай, как объяснить этот бинт. Заикнемся про собаку, мать меня точно на уколы отправит. Нет, не так даже, — Теперь Кеша улыбнулся. — За ручку к доктору отведет, зная, что сам я все равно не пойду.

— А, может, все же надо сходить?

Голос к концу фразы дрогнул. Эйты прививку сделали, а те злобные псины слишком ухожены, чтобы быть запущенными, но всегда есть это — а вдруг? И этот «вдруг», если случится, случится всецело по ее вине: Кеша никогда бы не сцепился с собаками, не приедь он к ней. К ней…

— Брось! Легавых вылизывают. И люди сейчас куда бешеннее собак. Вот от такого укола для себя я бы точно не отказался. Ну, придумала что-нибудь?

А что она могла придумать — понятия не имея, что Кеша делает в свободное от нее время. От нее… Настя вздрагивала от каждой подобной мысли, точно хотела заставить себя проснуться — вылезти из розовой сказки в серую реальность. Почему, почему он с ней? И как, как удержать его рядом? Как не дать опомниться? Как показать, что она не такой уж плохой выбор? Если этот выбор он вообще сделал. Пятница, пятница все решит. И она не за горами — наступит ровно через час и тридцать семь минут.

— Ножом порезался? — выдала Настя самое простое. На более сложное у нее сейчас не хватало мозгов.

Кеша тут же метнул в ее сторону вопросительный взгляд:

— Это что надо кромсать на весу, чтобы так садануть?

Настя пожала плечами, хотя он уже и не смотрел на нее.

— Ну… — Она судорожно искала хоть какое-то здравое объяснение своему предложению. — Мама так падающий нож поймала. Вернее, не поймала…

— Не мой случай. Я не готовлю сам. Или… Ну да, ну да… Все, алиби готово! — он даже хлопнул ладонью по рулю от своей детской радости. — Поймал в мастерской с полки какую-нибудь железную деталь.

— Какой мастерской?

— Автомобильной. Мы строительной техникой занимаемся в основном. Обслуживание и аренда. Но я сегодня не хочу о работе. Совсем не хочу, — улыбнулся он сильнее, точно желал заверить Настю, что не отшивает ее с вопросами и не считает тупой для подобной беседы. Во всяком случае, Насте именно так хотелось расценить сейчас его взгляд.

Они впервые так долго были наедине, в плену машины, лишенные движения и возможности найти хоть какие-то отвлекающие моменты в окружающем мире. Вакуум давил — темы для разговоров, если и возникали, то быстро сходили на нет. Так есть ли между ними что-то общее? И действительная причина тишины — разница в возрасте, в положении, в интересах — или же во все этом вместе взятом, помноженная на обнаженные нервы? В итоге скатились на учебу. Последний курс, в апреле уже просмотры… Должен быть готов проект по дизайну коммерческого объекта с набросками, макетом и планами. Только она ужасно далека от своей будущей профессии и, кажется, никогда в ней не будет…

— Откуда столько пессимизма? — Кеша улыбнулся одними губами, но Настя поспешила расценить улыбку как интерес.

— Из чужого опыта, — затараторила она. — В этой индустрии сексизм. Все хотят видеть дизайнером мужчину, а женщины сидят в автокаде планы делают. У нас несколько таких пар есть: он — дизайнер, она — подмастерье дома. А Славка вообще как-то не прижился в дизайне, но он больше художник-оформитель по духу… А сейчас вообще только росписями и занимается. Говорит — самое не пыльное и финансово выгодное. И творческое. И у него идет. Один клиент рекомендует другому. Он без работы не сидит…

— Но он и не учится, — перебил Кеша и в этот раз даже мельком не взглянул на нее. — Лучше скажи, чего бы тебе хотелось? В плане самореализации, я имею в виду, — поправился он, явно глотая фразу про деньги.

Но именно ее ждала сама Настя: ей нужны деньги, а что для этого делать, не так важно — она получает удовольствие и от росписей, и от работы над декорациями, и от создания открыток, когда те покупают. Она бы и листовки снова пошла раздавать, если бы совсем не платили за ее художественные навыки в тандеме с идеями в голове. Но ответила она просто — что угодно, если это искусство.

— Но я точно не хочу оформлять квартиры. Это то, чем большинство наших девчонок занимается.

— Почему?

Сказать правду? Зависть. Да, черная зависть — что такого лично у нее никогда не будет. Когда это коммерческий объект — ресторан там, магазин или просто офис — трудишься со спокойным сердцем, а вот, вступая в частные владения, трудно держать себя в руках. И практически нереально доказать заказчику, что не в цене ценность той или иной вещи. И, порой, делать этого не хочется — хочет бросать деньги на ветер, пусть бросает. Это то, что ей рассказывали — сама она только одним глазком заглянула в тот мир. Этим летом, став у Славы временным помощником.

Чего она ждала от квартиры Кеши? В тот момент броскости, лишних вещей и… негативной атмосферы. А что нашла? Фотографию из журнала, в которой не было души. Никакой. Кеши в его квартире не было. Вообще. Точно он привел ее в дом знакомых. А что было в квартире его сестры? Бардак — в цвете, мебели и мыслях. Но при этом в тех стенах ощущалась жизнь. Как там у Митяева было? Препод очень любил цитировать: в квартире кавардак, а это значит и в душе чего-нибудь не так…», если, конечно, не переврала. В душе у Лиды был мрак… Но неужели в душе ее брата — вот такой образцовый порядок: серый и обезличенный. Не может человек не внести в домашний интерьер даже частички себя. Он шутит, улыбается, даже не брезгует дворнягой, а в квартире у него полный душевный минимализм…

— Я не знаю, почему, — ответила Настя сразу на оба вопроса: и тот, что задал Кеша и тот, что мучил ее с прошлой субботы. — Наверное, я не хочу узнавать людей настолько близко, чтобы понимать, в каких цветах им будет приятнее жить. Не оформлять же по картинкам из журналов.

— Да?

Кеша хмыкнул. И Настя напряглась — неужели глупость сказала? Хотелось быть краткой и умной.

— Мать вот именно так оформила мою квартиру, пока я валялся в больнице.

Ах вот оно что… Он же говорил про обилие белых стен, которые ему не нравятся…

— И ты ничего не менял?

— Ничего. Хотя мне ничего там не нравится. Ну, кроме новой стены… И, скажем, салатовых штор на кухне. Хоть какая-то радость…

Сердце билось слишком громко, заглушая робкую надежду на то, что ее роспись действительно пришлась ему по душе.

— До сентября сможешь закончить ремонт? Стены идеально выровнены, если это важно.

— Это важно, и я это заметила. Но зачем тебе ремонт?

Она спрашивала не просто так. И даже не из праздного любопытства. Она хотела знать, что причина не в том, что она без работы. Если он закроет брату кредит, она не возьмет с него ни копейки, хоть придется расписать пять детских для несуществующих племянников. Илье ни в жизнь не вернуть этих денег, и Кеша не может этого не понимать. Она, кажется, достаточно откровенно описала ему брата.

— А что бы был…

Ну да, вот он ответ. Как она и боялась.

— Кеша, я не знаю, сможет ли Илья в ближайшее время вернуть хоть часть долга… — надо ему открытым текстом сказать, что она понимает положение дел.

— Настя! — он сначала разогнался, а потом резко тормознул. — Не смей больше начинать этого разговора! Никогда. Считай, что это посторонний человек, не брат, и ты не имеешь к этому никакого отношения…

— Это моя мать! — почти взвизгнула Настя. — Сто двадцать тысяч — это наш с Ильей общий долг. И если бы я вовремя смогла отдать ему свою часть…

— Настя, хватит! Не заставляй меня говорить вещи, которые ты не хочешь от меня слышать. Он взрослый человек. Тебе было восемнадцать, о какой части денег мог идти разговор? И, знаешь, без новой кухни можно прожить. Без матери — нет. И сто тысяч отдаются даже в небольшой зарплаты. Все остальное — нет. И он прекрасно понимал это, когда брал деньги на ремонт. И я прекрасно понимаю, когда возвращаю за него кредит, что это просто шанс… Я даю ему шанс начать с белого листа. Тот шанс, который, возможно, в будущем кто-то даст и мне. А не потому, что он твой брат…

Не потому? Зубы заговаривает. Не потому что он твой брат… А почему? А потому что пожалел именно ее, потому что она разревелась перед ним, потому что он не мог встать и уйти. Почему не мог? Потому что она ему нравится? Ведь именно поэтому? Поэтому?

Он следил за дорогой. Не смотрел на нее, не читал всех этих вопросов в ее глазах — к счастью. Настя сжималась под ремнем безопасности, не чувствуя больше никакой безопасности для собственной души. Как он в нее пролез? Как? Ведь она же пришла к нему не только потому, что было больше не к кому идти… Она пришла к нему, потому что ее тянуло к нему… Неимоверной силой. Мать не права — она с ним не из-за денег. Да, из-за денег, о которых мама ничего не знает. Но ведь он возьмет ее не в качестве уплаты долга, хотя она готова была предложить себя именно в таком качестве, если другого ему не нужно. Но ведь нужно другое? Ведь нужно…

Она ежесекундно скашивала глаза на его профиль. Он то и дело закусывал губы, точно те обветрились и покрылись противной коркой. А она облизывала свои, потому что те пересохли — и никакая помада им не поможет. Только поцелуй. Но смогут ли они остаться наедине? И если смогут, ограничатся ли поцелуями?

3 "Как-нибудь в другой раз"

Настя выдохнула с облегчением, когда внедорожник въехал в дачный поселок: среди кирпичных монстров и высоченных заборов попадались приземистые деревянные домики с резными наличниками. Выходит, это не закрытая территория для высших мира сего… Дыхание она задержала еще во время телефонного разговора Кеши с мамой, в котором он тоже назвал ее своей девушкой. Даже не так… Ее имени он не назвал, а сказал так:

— Мам, я не один, а с девушкой, о которой говорил тебе в пятницу…

Говорил в пятницу? Что он мог говорить о ней в пятницу, когда в квартире они встретились только в субботу. И кому? Своей маме! Взрослые сыновья вообще редко говорят с мамами и уж точно не о малознакомых девушках. Что он еще сказал? Что? Но ответа ей не получить. Никакого.

— Мам, уже поздно. Ну, не знаю… Ничего не готовь. Я сейчас куплю к чаю что-нибудь. Кстати, хлеб нужен? Или молоко? Да я знаю про козье! — Настя видела на лице Кеши раздражение. — Просто чай завари. Не знаю. Минут двадцать плюс магазин. Ну, а какой еще в такое время! В аптеку не нужно? Не знаю. Сама ей позвони. Что я должен? Меня погнали, я поехал. Давай, все… Я в магазине уже.

Кеша вернул телефон в держатель.

— Говорил, что Лида дура? Говорил?

Настя решила не отвечать. Кто у них в семье дурак не ее ума дело.

— Зря только вечер испортил! — вырвалось у Кеши, когда он припарковался.

И тут Настя не выдержала, сказала то, что очень хотелось сказать, а еще больше услышать от него самого:

— Мы все равно вместе, и это главное.

Он на секунду замер. Потом приблизил к ней губы, но не поцеловал, а лишь прошептал:

— Ты права. Пошли.

Дверь машины она открывала трясущейся рукой. Его дыхание обожгло, но не согрело — наоборот заставило задрожать, всем телом, и сейчас Настя, впервые за последние дни, порадовалась, что Кеша не взял ее за руку. Они шли рядом, но между ними оставался холодный воздух августовской ночи, пропитанный влагой и жаждой — безумным желанием близости.

— Пирога с брусникой нет, — изрек Кеша с нескрываемым сожалением. — Придется брать с лимоном. Не против?

Чему она должна противиться? Только желанию схватить его за руку и ткнуться носом в плечо. Да, это желание с каждой секундой становилось все более непреодолимым, и Настя отошла в сторону, крепко сцепив за спиной руки в замок.

Сейчас перед дачной калиткой она сделала то же самое. Только уже для того, чтобы распрямить плечи, на которые вдруг навалился беспредельный страх услышать в свой адрес из уст Кешиной мамы что-то настолько неприятное, что сразу отвратит от нее сына.

— Не хочу с утра воротами греметь, — объяснил он, придерживая калитку, зачем заехал внедорожником почти что в канаву.

Длинная дорожка, обсаженная цветущими розами и романтично освещенная фонариками, вела через лужайку к двухэтажному кирпичному дому. На крыльце никого — хозяйка решила, что они не настолько важные гости, чтобы их встречать? Именно этого Настя и боялась больше всего. Невозмутимый Кеша открыл дверь своим ключом и пригласил ее первой войти в полутемную прихожую.

— Давай сюда куртку!

Но сказал это уже после того, как его пальцы отыскали ворот джинсовки. Настя чуть присела, чтобы быстрее выскользнуть из куртки, пока Кеша не заметил, как она дрожит.

— Здравствуйте!

В прихожей вспыхнул свет. Они раздевались впотьмах непонятно зачем. Хозяйка поддерживала рукой дверь во внутренние помещения, а Настя — выбившиеся из хвоста волосы. В доме обязано быть тепло, так отчего же все руки покрылись мурашками, как и, должно быть, язык, с которого сорвались такие дрожащие звуки ответного приветствия.

— Тимка спит? — осведомился Кеша у матери полушепотом, перед этим представив их друг другу.

— Он наверху. Можешь говорить нормально. И почему машину не загнал?

— Чтобы не шуметь. Мы хотим в семь выехать, — и, поймав вопросительный вздох матери, добавил: — Завтра же еще пятница. Мне как бы на работу надо.

— Тогда что вы здесь копаетесь? Пришли как мышки. Я не вышла б, год еще здесь обувь снимали и так и не сняли бы. Твои тапки под скамейкой, а Насте Лидины дай.

Тихо пришли? Значит, их просто не услышали, а не проигнорировали за ненадобностью. Но дышать Насте легче не стало.

— Спасибо, — она тихо поблагодарила Кешу за тапки и одернула футболку.

Но хозяйка смотрела не на нее, а на сына. И Настя спокойно смогла оценить ее внешний вид. Выглядит хорошо. Лучше мамы. Не такая дерганная, что ли, хотя и держит уже больше минуты руку за ухом, хотя волосы на висках короткие. Одежда простая — не дачная, конечно, в понимании обычных людей, но и без всякой показной вычурности, просто домашняя плотная кофта и джинсы. В юбке за внуком не побегаешь!

— С каких это пор ты носишь под пиджак футболки? — Ах вот, на что смотрела Кешина мама!

— С тех самых, когда некоторые особы звонят мне, когда я пью чай, — соврал Кеша. — Облился. Пришлось раздеть Настиного брата.

— У тебя должна быть какая-то рубашка в шкафу… И папина точно есть. Тебе ж под пиджак.

Кеша выпрямился.

— Я все равно через дом проеду. Ну, может, мы уже пройдем? Как бы время совсем не детское.

Настя вошла следом за хозяйкой, но тут же вспомнила про рюкзак и, обернувшись, уткнулась Кеши прямо в грудь.

— Что? — придержал он ее под лопатку.

— Рюкзак оставила, — пролепетала Настя, чувствуя, как воспламенилась спина под его рукой и взглядом его матери.

— Потом возьмешь. Пошли.

Пришлось вновь перешагнуть порог. Гостиная… Точно гостиная, как в городе, наполовину с крашеными стенами, наполовину с обоями, даже батареи обычные под белыми подоконниками. Угловой кожаный диван, кресла, журнальный столик. В глубине за широкой аркой длинный стол под бордовой скатертью, стулья с высокими спинками, чашки — просто красивые, с синими ирисами.

— Настя, проходи! — Кеша снова подтолкнул ее в спину. — Чего ты стоишь?

А она не знала, чего стоит. Нет, знала. Осматривалась. Оценивала обстановку. И… искала детские игрушки, которых нигде не было видно.

— Что у тебя с рукой?

Спрашивали, понятное дело, не ее, но Настя машинально схватилась за свое запястье, и пальцы чуть ли не подпрыгнули на вене — так бешено колотилось сердце.

— Решил показать Тихону Алексеевичу, что уже большой и разбираюсь в машинкам. Не надо так смотреть. Там не открытый и даже не закрытый перелом. Просто царапина.

— Могу посмотреть?

— Нет, — Кеша спрятал руку за спину. — Настя перед выходом все промыла и перевязала.

— Это правда? — повернулась к ней хозяйка, и Настя от неожиданности вопроса пожала плечами. — Просто царапина? Нагноения не будет?

— Мам, я помню про вареный лук. Мы не маленькие, мы справимся. Настя, ну проходи уже! А то так даже чаю не попьём, уедем.

Он рассмеялся. Тихо, но все равно естественно. И наконец довел Настю до стула. Из-за стола она увидела кухню. Шкафчики тянулись только вдоль главной стены. С одной стороны было окно с цветочной вазой на подоконнике. С другой — холодильник. Как-то уж очень не функционально использовано пространство. Но ее мнения никто не спрашивал, и она молчала.

— Может, все-таки я накормлю вас ужином? — предложила хозяйка, вынимая из пакета прямо на стол лимонный рулет.

Кеша вопросительно взглянул на Настю, и мать, перехватил его взгляд, строго сказала:

— На диетах будете сидеть дома. У меня за столом можно есть все.

— А что у тебя сегодня за столом? — тут же оживился сын.

— Твои любимые голубцы, капустный салат, опять же твой любимый, и каша, гречневая, твоя нелюбимая. Так что ее я не предлагаю.

— Я участвую. Насть, это очень вкусно.

Она опустила глаза и сказала:

— Я буду только чай, спасибо. Меня мама накормила.

— А второй маме ты даже шанса не дашь?

Настя подняла голову — Кеша ее просто-напросто гипнотизировал.

— Это обалденно вкусно. Честно. Не вру…

— Иннокентий, мои голубцы не тракторы. Не надо их втюхивать с таким напором. В другой раз попробует. Если вы меня чуть раньше предупредите, на столе будет больший выбор, а не только то, что с обеда осталось.

— Мам, какая претензия ко мне-то? Я вообще не собирался сюда.

Хозяйка уже было шагнула в кухню, но обернулась.

— Значит, мне несказанно повезло. Иначе ты бы меня с Настей никогда б не познакомил.

Настя вся сжалась. В голову прилила кровь, но мозг не начал соображать быстрее. Хотя чего тут непонятного: ее явно с кем-то путают. Может, предыдущую его девушку тоже Настей звали?

— Мы планировали пригласить тебя в гости, как только закончим ремонт.

— Какой такой ремонт? — все больше удивлялась хозяйка.

— Косметический. Настя у нас скоро станет дипломированным дизайнером. Так что нам нужен был подопытный кролик. Обещаю, ты будешь положительно удивлена… Насть, сколько там еще работы?

Язык не двигался. Голова горела. Вот так легко поймал ее в капкан…

— Ну… Зависит, сколько мы всего менять будем…

— Все будем менять. Кроме мебели. Пусть собака эту издерет сначала…

— Какая собака? — хозяйка так и не дошла до кухни. — Ты взял щенка?

— Нет. Это Настина собака. Просто она зверь с когтями и зубами и любит спать на диване. Она, конечно, предпочитает нашу кровать, но тут во мне включается собственник…

Его рука уже лежала на спинке стула, и Настя сама себе позавидовала — никогда раньше ей так легко не давались позы балерины.

— Кстати, а где вы спать будете? Я могу постелить у Лиды. Там кровать шире.

У Насти сердце трепыхало уже под самым подбородком.

— Мы наверх на диван пойдем. Там и подушки, и пледы есть. И «фильму» можно посмотреть.

— Какую тебе «фильму» в двенадцать часов?! — голос матери Кеши дрогнул. — Впрочем, спите, где хотите. И давайте ешьте уже быстрее. Непонятно, когда Тимофей проснется. А я уже не в том возрасте, чтобы не спать ночами.

— Так ты голубцы зажала… — улыбнулся Кеша. — Я бы давно спать ушел.

Настя подскочила со стула с предложением помощи, но Кеша удержал ее за руку.

— Насть, побудь немного гостьей. Ей приятно, поверь. Мам, правда тебе приятно за нами ухаживать?

Хозяйка ничего не ответила и молча закрыла дверцу микроволновки. А вот Насте было приятно. Безумно приятно. Потому что Кешин большой палец прошелся по ее запястью, и она с трудом сдержала дрожь. Но голову все равно бросило в жар.

— Чай сам разлей, — хозяйка принесла на стол тарелку с голубцами и миску с салатом на самом дне. — На меня не надо. А то завтра с опухшими глазами встану. Приехали бы на выходные, хоть бы познакомились поближе…

Теперь она смотрела прямо на Настю, и той захотелось съехать под стол, но она слишком близко придвинула стул.

— Мам, у нас ремонт в свободное от работы время. Ну, совсем никак на выходные, даже на один день. Мы на Новый Год приедем.

— То есть я здесь до Нового года, да?

— Мам, здесь намного лучше, чем в городе. Даже зимой. Баня здесь шикарная, прямо в доме, я тебе рассказывал, да?

Кеша приподнял с Настиной шеи хвост и коснулся окаменевшего плеча. До нее постепенно начал доходить смысл его словесной и пальцевой игры: он пытается доказать матери, что они знакомы не первый день. В ту пятницу он явно говорил ей про другую девушку. Ту, что бросила его в субботу. Наверное, он врал про секс и только, и у них действительно было все очень серьезно, и теперь Кеша пытается скрыть от матери свое поражение на любовном фронте. Вот зачем она ему понадобилась в качестве девушки для серьезных отношений. Как картина для мамы дяди Федора — дырку на обоях закрыть, кровавое пятно на груди спрятать.

— Рассказывал? — Настя ответила непростительно громко, но что поделать: голос плохо слушался. — Все уши прожужжал вашей баней.

— Даже не проси сейчас топить, не уговоришь…

Кеша прижался лбом к ее горячему лбу всего на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы Настю окатило ледяным душем. Он понял, что она все поняла. А вот хотел ли, чтобы мышка оказалась такой смышленой, непонятно.

— Ешьте, пейте и идите спать. А я пойду лягу уже сейчас. Спокойной вам ночи.

— Спокойной ночи, — пролепетала в ответ Настя, а Кеша просто брякнул:

— Иди спи. Мы со всем разберемся, — а потом повернулся к Насте с полной вилкой. — Ее голубцы божественны. Ты просто обязана их попробовать…

Настя покорно открыла рот и закрыла.

— Извини, что я вот так грубо, — Настя еле могла жевать, потому что Кеша до боли стиснул ей плечо. — Они другое поколение. Им вот так нельзя в лоб говорить, что мы только вчера познакомились. У моей мамы тоже нервы последнее время ни к черту из-за Лидки. Нельзя волновать ее еще и нашими проблемами. Пусть думает, что у нас все хорошо. А у нас ведь все хорошо, верно? — Настя с трудом проглотила голубец и кивнула. — Вкусно? Хочешь еще? — Она отрицательно мотнула головой. — Не переживай, и твоя мама успокоится. Я не дам никому повода нервничать.

Настя снова кивнула. Еще более нервно. Ей уже не хотелось никакого чая. Только спать. До самого раннего утра пятницы. Но Кеша налил ей чая и протянул кусочек нарезанного матерью рулета. Лимон горчил. Или это не давали покоя горькие мысли о том, что Кеша смог сделать то, что не смогла она — быстро отыскать замену своей любви, вышибить клин клином. А она… Она заменяла им старую любовь лишь в теории — на практике оказалось все намного хуже: она влюбилась — влюбилась глупо и бесповоротно. А ведь обещала себе — никогда больше, потому что это больно. Ох, как же это больно…

— Я принесу твой рюкзак из прихожей, — Кеша поднялся из-за стола. — Ничего не убирай. Нам надо спать. Завтра за руль.

— Я не могу такой стол оставить…

— Ты что, моей матери боишься? Да мы его всю жизнь с Лидкой таким оставляли. Брось, пошли…

— Я не могу… Дай хоть в раковину отнесу.

— Вот тоже мне чистюля нашлась…

И он взял свою тарелку с чашкой. А Настя — свою.

— Лучше рулет заверни, — обернулся Кеша от раковины, чтобы забрать у Насти чашку и ополоснуть. — А то Тимка увидит, и тогда гречневую кашу буду есть я.

— Ты действительно не любишь гречку?

— Терпеть не могу. Меня ей в детстве перекормили.

— А меня манной кашей.

— А вот я манную люблю. Но можешь не варить. Переживу.

— А я и не умею ее варить.

— Придется научиться…

Чему? Варить манку? Или отвечать на его поцелуи прижатой к раковине.

— Прости. Забыл, что небритый…

Он отстранился, а она всего-то подняла руку, чтобы вытащить изо рта попавший туда длинный волос, а совсем не для того, чтобы прикрыть ладонью колючий подбородок, который и колючим-то не был.

— Умоемся в верхней ванной. Там есть моя щетка.

— А мы никого не разбудим?

— Если не будем топать, как слоны, то нет…

Настя шла совсем на цыпочках. Шум подняла только, когда отрывала на дне рюкзака зубную щетку. Ванная комната у них, как дома. У него дома. Если сравнивать с их с мамой квартирой, то, конечно, небо и земля — не в их пользу. По дизайну все очень просто, но плитка дорогая, это ж видно. Добротный цвет малахита. Про душевую кабинку вообще говорить не приходилось — наверное, как и в городе, с гидромассажем. Хоть Настя его и не включала, но как выглядит внешне такая кабинка, знала.

— Пошли…

Лестница продолжала уходить вверх. Откуда здесь взялся третий этаж?

— Это курятник. Мы его специально для домашнего кинотеатра достраивали. И это мое любимое место в доме. Надеюсь, оценишь. Не фильмы — это как-нибудь в другой раз, а диван. Отца жаба душила, но я уломал. Тимка, конечно, уже фломастерами изрисовал, но свою основную, не эстетическую функцию, старый диван выполняет на все сто процентов.

Она вошла в комнату первой. Потолки чуть больше двух метров. К тому же скошена задняя стена: а в ней, как в нише, огромный угловой диван. Сейчас разложенный и превращенный в поле сражения подушками. На противоположной стене висел огромный телевизор с колонками. А под ним на тумбочке стоял раскрытый ноутбук с погасшим экраном.

— Все по-старинке еще. Этому кинотеатру сто лет. Но не вижу никакого смысла что-то переделывать. Маленький ребенок, собака…

— Какая собака? — Настя чувствовала себя нехорошо. Голова кружилась, точно она выпила не чай, а коньяк.

— Эйты. Другой у нас нет. Пока во всяком случае.

— А… Я не поняла…

Она уже ничего не понимала. Он говорил о них, будто о настоящей паре. Но были ли они таковой? И будут ли? Хотелось заглянуть в глаза, но Кеша уже нагнулся к дивану, чтобы вытащить из него два пледа. Один сразу бросил Насте, и та закуталась в него, чтобы скрыть дрожь. А то он ее не заметил? Даже если глаза подвели, то его мужское чутье не должно дать сбой и на этот раз. Как и здравый смысл — он раскусил ее в два счета. А вот она не в состоянии понять странного принца, хотя Кеша и швырял факты своей личной жизни ей в лицо один за другим, совершенно не стесняясь.

4 "Такой он — такой, как она"

Кеша снял только пиджак, бросил его на пуфик у стены и как-то странно, точно выжидающе, посмотрел на Настю.

— Настюш, это как в студенчестве. Когда вдруг остаешься у друзей, хотя честно рассчитывал доползти до дома.

Что он имеет в виду, Настя не поняла. Не поняла даже, как Кешины пальцы оказались переплетенными с ее пальцами, чтобы заставить их застегнуть верхнюю пуговицу джинсов, которую она секунду назад расстегнула.

— Только ремень сними. С ним спать неудобно.

Она ткнулась носом в футболку брата — Кеша зажал ее плечи руками, аккуратно вынимая ремень из каждой шлевки. И вот наконец тот с гулким стуком ударился об пол, но Настя не отстранилась, пока Кешины пальцы не взобрались по позвоночнику к ней на плечи. Тогда она тоже осталась на месте. Только откинула голову. Ждала поцелуя.

— И я специально не побрился сейчас, — сказал хрипло Кеша и стиснул губы.

Она смотрела ему в глаза, но не видела лица — все плыло, закрывалось веером ресниц. Глаза слипались, но Настя силилась держать их открытыми в надежде получить хотя бы один, пусть самый краткий, но все же поцелуй. Но Кеша вдруг резко шагнул в сторону и одним движением вытянул из брюк черный пояс, чтобы бросить рядом с ее белым.

— Настюш, ложись к стенке, — сказал он еще более глухо, оставаясь к ней спиной. — Я тут с краю. Пледа два. Так что не замерзнем. Они теплые.

Настя кивнула ему в спину и, выскользнув их тапок, забралась коленками на диван, чтобы сложить пирамидкой на полу лишние подушки. Затем подтолкнула в угол одну и легла, натянув плед по самые уши. Следом лег Кеша, как и обещал, с другого края. Диван такой широкий, что даже вытянутой рукой до спины не дотронуться. И не надо. Пятница пусть уже и наступила, но до вечера еще далеко. А этот человек, видимо, не меняет свои планы ни при каких обстоятельствах, даже форс-мажорных. Или стесняется матери — что ведь вполне возможно. Это студенты, даже в чужом доме, никого не боятся.

Настаивать на ласке, только злить его — он прекрасно знает, что она не против. Совсем не против… Только не знает, как она боится, что вечер пятницы вдруг станет не началом новых отношений, а их концом. Вдруг она ему не понравится?

Виски теперь заледенели. Сумеет ли она стать достойной заменой его девушке? Она ведь явно ее младше, неопытнее и, по мнению Кеши, глупее. Это же видно из каждого его действия: опекает ее всю неделю точно ребенка, и лишь в те минуты, когда целует, вспоминает, что она все же женщина и уже довольно взрослая. Но он ни разу, ни разу не взглянул на нее так, как на кухне, когда она пришла к нему голой — с желанием. Простым животным желанием. Сродни тому, что она видела на лице Борьки в дедовской машине. Только в этом Кеша с Борькой могут быть похожи — в остальном ни-ни…

Настя приготовилась к долгой бессонной ночи, но даже не заметила, как рассвело. Рядом не оказалось ни Кеши, ни его пиджака, ни ремня, а второй плед был аккуратно сложен в ногах. Не зная, как вернуть их в диван, Настя положила оба пледа на пуфик, а подушки распределила по дивану в хаотическом порядке. Теперь оставалось попасть ремнем в шлевки и… Причесаться. Она вытащила из рюкзака расческу, на которую накрутила перед сном резинку, и принялась нещадно драть волосы. Затем, собрав их в конский хвост, вышла на лестницу. Снизу доносились голоса, и один из них был детским. Поэтому она спокойно открыла дверь в ванную комнату. И спустилась вниз уже более-менее прибранной. Во всяком случае, в чистой футболке.

— У тебя ровно пятнадцать минут на завтрак, — объявил Кеша, перекрыв утреннее приветствие матери так же, как и Настин ответ.

Однако перекричать Тимофея у него не получилось. Тот сорвался со стула, опрокинув на пол тарелку с недоеденной кашей, и понесся в сторону Насти, чтобы за руку дотащить от лестницы к столу:

— Бабуля, это тетя Мышка…

Тишина повисла лишь на мгновение. Кеша не позволил матери поудивляться дольше и начать строить какие-нибудь предположения.

— Настя один раз заменяла в детском театре актрису. И чтобы не портить ребенку кайф, пришлось уговорить ее пойти с нами прямо в костюме. Так что теперь она мышка на все времена… Ну что стоишь, — повернулся он к замершей Насте. — Поесть не успеешь. Для тебя кашу оставили.

Она опустила глаза на пол.

— Отдайте мою долю Тиму.

— Да перебьется! — повысил голос Кеша. — В другой раз будет аккуратнее. К тому же, его кормят гречкой третий день подряд. Я ему реально сочувствую.

Бабушка уже вернулась к столу с совком и метелкой.

— Давайте я уберу? — шагнула к ней Настя, но хозяйка отвела руку с совком в сторону.

— Садись ешь. Мой сын не даст тебе и минуты. Он выедет ровно в семь.

— Мам, а то она не знает… Насть, время пошло.

Она начала есть, хоть у нее с большим трудом получалось не давиться. Помогал чай, а вот рулет пришлось дожевывать на ходу, поглядывая на довольного непонятно чем ребенка. Только в дверях Тимофей начал дергать дядю за полу пиджака, чтобы тот точно сказал, когда приедет мама.

— Скоро, скоро, — отмахивался Кеша, а потом бросил матери: — Хорошо, что напомнил. Пойдем, я кресло отдам. Вдруг Лида сама приедет.

Настя в спешке плохо завязала кроссовки и на дорожке умудрилась наступить на шнурок. Хорошо, шла последней, и никто не заметил, как она чуть носом не посчитала фигурные камушки.

— Мам, я больше не лезу, — ответил Кеша довольно громко на какой-то вопрос, заданный матерью шепотом. — Пусть сама решает, когда может его забрать. Но лучше бы приехала сюда, потому что Настя собиралась расписать Тимке комнату. Но ты знаешь Лиду. С ней никогда нельзя ни о чем нормально договориться. Так что если сможете пожить на даче еще неделю, дайте знать.

— Она не может быть сейчас на даче. А вдруг что? Скорую вызывать? И ей к врачу через неделю. Занимайтесь своим ремонтом. Не надо Тиму никакой комнаты. Дай им сначала со всем разобраться.

— Что ты со мной таким тоном разговариваешь?! — возмутился Кеша непонятно чему. Настя не заметила, чтобы мать даже чуть-чуть повысила голос. — Я всю эту кашу заварил? Я ее расхлебывал три года! А теперь пусть это делает Никита. И я сразу предупреждаю, если он хоть раз заикнется о каких-то деньгах, я прекращу с ними всякое общение.

— Опять ты о своих деньгах! — теперь мать говорила громко и даже не думала обернуться на Настю, которая притихла за ее спиной.

— Я не о деньгах, а о договоре с Никитой. А договор, ты помнишь, дороже денег. Я свое мнение о нем, вот так, по щелчку пальцев, — и Кеша действительно щелкнул пальцами, — не поменяю. Пусть сперва докажет мне, что изменился. Хотя к черту… — Кеша наконец вытащил из открытого багажника автокресло и всучил матери. — Не надо мне ничего доказывать. Ему лучше вообще забыть, кто я такой есть. Пусть живут своей жизнью. Будем встречаться только на семейных торжествах.

— Ты забыл добавить, пусть живут в твоей квартире…

— Мать, не начинай! Я эту квартиру не просил. Бабушка сама мне ее завещала. И я ни слова не сказал, когда они в нее въехали. Не надо накручивать ни меня, ни себя. Давай все, поставим точку. Я не обещаю, что никогда не заявлю на квартиру своих прав — меня тут дядя Сережа, кстати, обещал уволить — но пока пусть живут, если они вообще в состоянии жить вместе. Все, мам, мне надо ехать. Я и так со всей этой ерундой на работе не появляюсь. А ты знаешь, что такое, когда дядя Сережа бешеный.

Кеша закрыл багажник, и мать сразу отступила к калитке.

— Это все не ерунда. Жаль, что ты этого не понимаешь.

— Мам, тему закрыли! У меня других дел по горло. Все, пока…

Он не обнял мать, а Настя лишь сказала тихое «до свидания», не уверенная, что от нее ждут чего-то большего. В ответ ей только кивнули. Все хорошо для первого раза.

А вот Кеша нервничал и выехал на дорогу, явно не соблюдая скоростной режим.

— Насть, это когда-нибудь все успокоится. Когда-нибудь. И, дай-то бог, чтобы я в Никите ошибался. Я действительно хочу сестре счастья, но от того дерьма, в котором искупал ее муженек, вряд ли можно отмыться и сделать из семьи конфетку. Уж поверь, я реалист.

Настя решила молчать. Она ничего не знает. Она видит лишь двух несчастных людей: Лиду и Никиту. Нет, четырех — еще ее мама и сам Кеша. А, может, и малыш далеко не счастливый, живя среди людей, которые терпеть друг друга не могут.

— Настя, тебя дома оставить? Я имею в виду, у меня в квартире. Или ты можешь пару часиков погулять около офиса? Например, в кафе книжку почитать? До обеда. В обед добежим до банка. Ты позвони брату. Напомни, чтобы не опаздывал. У меня времени в обрез. Я очень хочу освободить для нас субботу.

Он не смотрел на нее. Только вперед, потому что движение на трассе уплотнилось.

— Кеша! — Насте страшно было говорить то, что она собиралась сказать: — Может тогда сегодня не надо в банк, раз твой дядя…

Сказала, хотя и понимала, что этого завтра может и не быть. Кеша мог просто-напросто передумать отдавать вникуда такую огромную сумму. Может, пообещал в запале и сейчас до него наконец дойдет, что кидать деньги в черную дыру не имеет никакого смысла. Тем более, если верить, что у него с дядей не совсем родственные отношения на работе. Но если даже Кеша вдруг откажется помогать с кредитом, то она не обидится — ей нужен он, а не его помощь. Ничего не попишешь, будут с Ильей искать выход дальше. И найдут, ведь как же иначе?! Безвыходная ситуация — это только смерть.

И Настя вдруг так четко увидела перед глазами разбившийся мопед, который никогда не видела даже на фотографии, что чуть не закричала. Когда же — она даже зажмурилась, чтобы сдержать слезы — когда же Борька отпустит ее, ведь это нечестно, нечестно… Если бы он хотя бы успел подарить ей немного счастья в те короткие две недели, но была одна лишь боль, которая с каждым днем только усиливалась. Как забыть его, как? И как не отпугнуть своей болью и страхом Кешу?

— Настя, это не обсуждается. Я гашу сегодня ваш кредит и точка. Ты больше о нем не вспоминаешь.

— Тогда я посижу в кафе.

— А потом? Хочешь, поужинаем вместе?

— Я могу приготовить ужин, — проговорила она и поймала обеспокоенный взгляд водителя. — Я действительно умею готовить…

— Да я не сомневаюсь! — он даже усмехнулся в голос. — Просто ты уверена, что тебе не надо съездить к маме? Ну… — он снова улыбался, но на этот раз одними губами. — Чтобы показать ей, что я тебя не съел…

Настя поймала улыбку, но у нее она перестала быть такой солнечной, как на губах Кеши. Приедешь домой, а мама еще передумает отпускать к нему на выходные. И придется ругаться.

— Нет, я лучше ужин приготовлю.

— Настя, прекрати! Хочешь есть дома, я привезу еду, не проблема. А шампанское давно в холодильнике.

— Тогда я сделаю наброски, как можно поменять цвет стен, если ты действительно этого хочешь?

— Я хочу… — он сделал паузу. Вынужденную, потому что его подрезали и пришлось резко тормозить. Ну и ругаться в голос. — Извини. Я хочу, чтобы ты изменила лишь то, что тебе не нравится. Чтобы ты могла там жить и не морщиться.

— Жить? — Настя не была уверена, что произнесла вопрос, а не просто пошевелила губами. Как не была уверена и в том, что Кеша сказал именно то, что она услышала.

— Ну, а как иначе ты представляешь наши отношения? Я обычно работаю допоздна. Часто у меня встречи по субботам…

— Я тоже много учусь, — перебила Настя, чтобы Кеша не утруждал себя лишними объяснениями.

— Вот видишь, — он на мгновение повернул к ней голову. — А так у нас будут хотя бы вечера вдвоем.

— А как же мама? — вырвалось у Насти против воли, потому что мозг кричал, даже выл, что никуда ее не отпустят.

— А мама поймет, что ты выросла. Ну, хотя бы попытается понять. Моя вон до сих пор считает, что я маленький… И ничего не смыслю во взрослых проблемах. Я поначалу настаивал на том, что вырос, а сейчас плюнул… Но если нужно нормально поговорить с твоей мамой, то я поговорю, не беспокойся. Это, конечно, сложнее, чем выторговать строительный кран подешевле, но я справлюсь. Веришь?

Она кивнула. Хотя и не могла поверить, что он все это говорит серьезно. Такой он — такой, как она… И вот так, не зная ее даже неделю. Как такое вообще возможно?

5 "Запутавшаяся тетя Мышка"

Настя держала в руках кружевной бюстгальтер и все не могла отыскать в рюкзаке к нему бикини — это была, можно сказать, ее униформа: она надевала дорогой гарнитур, когда предстояло позировать. Сейчас впервые она наденет его, чтобы снять не самой. Его-то она так долго и искала в своем шкафу, а потом оправдывалась за свою нерасторопность погрызанной босоножкой.

— Настя, ты можешь поторопиться?

Дверь не закрыта — она подумала, что запираться некрасиво — но Кеша все же постучал и остался в коридоре. Он пошел в душ первым и сейчас уже, должно быть, завязал галстук и уложил волосы, а она свои даже не начала еще сушить.

— Сейчас! Пять минут!

За пять минут ничего не высушишь, но решишь остаться во вчерашнем белье и переодеться ближе к вечеру. Она наконец нашла бикини и, скрутив вместе с бюстгальтером, спрятала под молнию в кармашек рюкзака, а платье, которое взяла на всякий случай, повесила на крючок: оно из синтетики, отвисится до вечера для этого самого случая.

— Настя, вот ключи, — Кеша протянул ей связку. — Если опять возникнут какие-то проблемы с замком, идешь к консьержке. Я сейчас ее предупрежу.

Настя кивнула и спрятала ключи в рюкзак, прямо в кружева. И вспыхнула, судорожно застегивая молнию, пока Кеша ничего не заметил. Но тот уже был у дверей и подгонял ее пусть не словами, а только взглядом, но очень настойчиво. Так, что у Насти снова не завязывались шнурки.

— Дай сюда.

Кеша присел подле ее ног и завязал оба шнурка на два узла. У Насти от неожиданности перестало биться сердце. А глаза прилипли к пластырю, который они налепили на царапину, выбросив бинт.

— Это ты так волосы высушила?

Его руки бросили шнурки и отвели в сторону свесившуюся на глаза прядь.

— В машине досохнут, — выпалила Настя, краснея от его близости и заботы еще больше. — Я никогда не сушу до конца. Так лучше для волос, — краснела она уже от лжи.

— Пошли сушить в машину, — усмехнулся Кеша, и Насте сделалось неловко еще больше: ему нельзя лгать, он видит ее насквозь, и в какой-то момент ее детскость перестанет его умилять и начнет раздражать.

— Пошли!

Она снова летела вниз без лифта. И он догонял. Но, как прежде, на расстоянии, и ей вдруг безумно захотелось остановиться, чтобы Кеша споткнулся об нее, обнял и наконец поцеловал. Последний их поцелуй был ночью у раковины. Но она боялась его отказа и шла вперед, пока не почувствовала на правом запястье его пальцы. Нагнал, развернул и поцеловал. И она вцепилась ему в шею, чтобы не отпустить, чтобы продлить момент сладкой близости, чтобы утолить жажду, охватившую все тело.

— Настя… — тянул он назад свои губы. — Я так до вечера не дотяну, — проговорил уже держа ее щеки в горячих ладонях. — Я сделаю все, чтобы завтра не пришлось вставать ни свет ни заря.

Он больше не поцеловал. Даже подтолкнул ее в спину — давай, сдавай свой кросс. И она первой добежала до консьержки, которой Кеша на ходу сообщил, что Настя придет первой и если не справится с замком, пусть ей помогут. Бабулька понимающе кивнула и на сей раз пожелала им доброго дня. Но утро в пробке добрым не было — наверное, потому что Кеша забрал пять минут на то, чтобы покурить, и теперь наверстывал упущенное, виляя между машинами.

— Ты ведь почти бросил? — подала голос Настя, когда стало не так страшно следить за машинами, которые они нагло обгоняли.

— Я не специально. Как-то не хотелось вчера, а сейчас не удержался. Но я брошу, если тебя раздражает табачный запах. Во всяком случае, постараюсь при тебе не курить. Идет?

Настя кивнула: пусть делает, что хочет, он все равно лучший.

— Так, вот… — Кеша уже припарковал машину во дворе и сейчас достал из бумажника пару тысячных купюр. — Вот, на кофе и так…

Настя отвернулась — смотрела мимо денег на руль.

— Не надо, у меня есть.

— Настя, прекрати. Мы же договорились не обсуждать деньги.

Она заставила себя взглянуть ему в лицо.

— Мы говорили про кредит.

— Окай… Теперь говорим про карманные расходы. Пожалуйста, возьми. Мне так спокойнее.

— А мне спокойнее со своими деньгами.

Кеша на мгновение зажмурился и тряхнул головой. Какая дурацкая привычка! Пожалуй, это единственное, что в нем действительно может раздражать… Но лишь на секунду, в следующую все забываешь. И еще деньги — их забыть не получается ни через секунду, ни через две.

— Настя, пожалуйста, возьми и отпусти меня заработать еще. А то мне придется просить у тебя, — усмехнулся он и снова тряхнул головой.

— Хорошо.

Настя сунула деньги под ту же молнию, что и ключи, и кружевное нижнее белье, и снова вспыхнула.

— Настя…

Она спешно подняла на него глаза, но он так ничего и не сказал, кроме:

— Пошли.

Они простились без поцелуя, точно он испугался, что за ними могут подглядывать из окна. Она задрала голову и отыскала окна офиса — никого, только большой кактус подмигивал ей. Она предлагала Славе нарисовать его, но тот уперся в стаканы — как баран. И Настя улыбнулась. Может, она нарисует такой кактус на домашней кухне? Тогда можно будет не менять салатные шторы. Надо же беречь бюджет клиента. Не расходовать деньги зря. И вместо кафе, не чувствуя еще голода, Настя решила прогуляться до художественной лавки около Театралки. Погода хорошая, можно и вдоль набережной реки Фонтанки пройтись, посмотреть на туристические кораблики… Может, даже получится уговорить Кешу покататься завтра — странно, что до этого момента у нее никогда не возникало желания проплыть под мостами, а теперь оно разгорелось так сильно, что Настя даже наклонила голову, будто берегла затылок от встречи с низенькими мостиками возле Спаса-на-Крови.

В лавке Настя купила альбом и акварельные карандаши, на которые давно заглядывалась, но все никак не решалась потратить такую сумму. Добавила к покупке хорошие немецкие кисточки и собиралась уже расплатиться теми деньгами, что дал Кеша якобы на кофе, как зазвонил телефон, и она в спешке потянула из кармашка купюру вместе с ключами, которые запутались в кружевах. Наплевав на звонок, Настя судорожно принялась спасать красоту бюстгальтера, но под недовольным задержкой взглядом продавца, увы, только проделала еще большую дырку. Чуть ли не со слезами она запихнула все обратно и не досчиталась одной купюры, но стоящая рядом девушка указала ей на пол. Однако хорошее настроение уже улетучилось, радости от покупки не осталось ни на йоту, и Настя накричала в телефон на брата, что тот идиот, раз не может прочитать ее сообщение.

— Я просто хотел уточнить…

— Что уточнять? Я тебе четко написала адрес банка и время.

— Хорошо, — голос Ильи сел. — Я хотел спросить, ты уверена, что можешь взять эти деньги? Я не хочу тебе проблем. Понимаешь, о чем я?

Она прекрасно понимала. И если Илья ничего не спросил в их тот телефонный разговор, то он думал об этом все это время.

— Слушай, я не шлюха, — шипела она в телефон, уже выйдя из лавки, огромными шагами спеша к переходу. — Это мой парень. Но я не хотела просить у него денег, пока думала, что мы справимся сами. Но сам же видишь, в какой мы жопе. Из-за тебя!

— Я не специально…

— Конечно, ты не специально. Конечно, твоей Миле нужна была итальянская кухня! Конечно! — уже кричала Настя, давясь слезами, и уже не понимала, из-за чего плачет: брата или все же из-за испорченного белья.

— Но ты же тоже искала себе кого побогаче. Чтобы все и сразу, а не через тридцать лет по кредиту…

— Да пошел ты!

Настя отключила телефон и сунула в рюкзак. Потом прислонилась к стене дома, подле которого поругалась с братом, и заплакала. Сильно, навзрыд, размазывая по лицу слезы и сопли, пока не услышала над ухом женский и мужской голоса:

— Девушка, с вами все в порядке?

Напротив стояли парень с девчонкой. Обыкновенные. Видимо, тоже студенты. Настя тут же закивала и принялась убирать волосы, коля себя в щеку уголком полиэтиленового пакета, в котором лежал альбом с карандашами. А потом уже почти не затуманенным взглядом проводила ребят до поворота. Да, они счастливы и без денег, но кто виноват, что она встретила того, у кого они есть? И в тот момент, когда эти деньги больше всего оказались ей нужны? Но она с Кешей не из-за денег, не из-за машины и огромной квартиры… Но мама с братом никогда в это не поверят. Никогда!

Никогда Настя еще не ходила так быстро. Даже когда опаздывала на учебу. И сейчас чувствовала, что ей нужен душ, как после школьного кросса. Но как и в школе, так и сейчас, можно было только забежать в туалет и обтереться салфеткой. Заодно купить кофе. Иначе тяжело будет отделаться от ощущения, что украла у кого-то посещение маленькой комнаты. А потом с наполовину полным стаканчиком, она побежала дальше, по Садовой к Сенной площади — где-то там, она помнила, находился магазинчик с товарами для шитья. И вот, после нового кросса, облившись кофе, она прикладывала к кружевам катушку за катушкой, чтобы подобрать нитки тон в тон. Заодно попросила набор иголок и маленькие ножницы — если бы Кеша только знал, на что она тратит его деньги!

Но вот наконец, застегнувшись на все пуговицы, чтобы спрятать растекшееся по груди кофейное пятно, ни жива, ни мертва, Настя подошла к банку. Кеши не было видно, зато у дверей, подле урны, стоял Илья с сигаретой в руках. Какой-то осунувшийся, с синяками под глазами. Но футболка на нем не просто отвисевшаяся, а выглаженная. Вот за этим его жена хорошо следила. Только за этим… Если бы не разошлась с ремонтом или хотя бы вовремя сообщила про долговую яму, в которую они попали по дурацкой расточительности, все бы было иначе…

— Привет еще раз, — буркнул Илья и затушил сигарету о край урны.

— Не спал? — спросила Настя, не обняв брата, как они делали всегда.

— Работал.

— Где? — она спросила не с интересом, а со страхом, что он вновь оббивает диваны бесплатно в надежде, что на его улице сломается грузовик с деньгами.

— Приятелю с ремонтом помогаю. Вот, — Илья закатал длинный рукав и показал забинтованную руку. — Нож сорвался, когда гипсокартон резали…

— Больно?

— Больно. А какой у меня выбор?

— Никакого, — ответила Настя жестоко. — Ты хоть понимаешь, что ты должен вернуть Кеше деньги? Это не подарок.

Илья отвел взгляд и выдохнул — тяжело и громко. Засунул руки в карманы потертых джинсов и задрал голову, точно никогда не видел в питерском небе солнца.

— Насть, я маме еще не говорил. Мила беременна. У меня будет сын. В конце января.

— Как? — ахнула Настя.

— Очень просто, — Илья продолжал стоять с задранной головой. — Я чё молчал-то так долго про проблемы в фирме? Боялся, что Мила аборт сделает. А я хочу ребенка, своего ребенка, понимаешь?

Настя кивнула, хотя брат и не смотрел на нее.

— Ну, я люблю Симку как дочь, конечно. Но…

— Не надо, Илья. Я все понимаю.

Брат опустил голову, вдавил подбородок в шею.

— Поговори со своим там… Не могу сейчас даже по десять штук отдавать. Может, как-то потом… Настя, — он повернулся к сестре, но продолжал смотреть исподлобья. — Если можешь, помоги…

— Что?! — Настя забыла, что вокруг люди. Забыла, что в руках пакет и с треском шарахнула им себя по коленке. Карандаши выдержали, а она нет. Закусила губу и железной силой воли сдержалась, не разревелась. — Ты хоть понимаешь, какую он тебе сумму дал? Ты еще хочешь?

— А что ты орешь? — Илья вскинул голову. — Я тебе что-то про деньги сказал? Это тебя зациклило! Я больше твоего понимаю, что это за сумма. Я про работу хотел спросить.

— Они не занимаются мебелью.

— Какая мебель?! Я на все согласен. Совсем на все. Неужели ты не понимаешь? У меня жена, ребенок и будет еще один… Слезь с облачка! Я за что угодно возьмусь.

— Вот и ищи, что угодно. А к нему не лезь. Хватит. Лучше бы спасибо сказал, — бросила Настя уже с вызовом, а Илья лишь руки в карманы джинсов глубже засунул:

— А зачем тебе мое спасибо? Что оно меняет? Ты без него знаешь, что ты меня за шкирку из дерьма вытащила. Только я на одно надеюсь, — Илья вдруг посмотрел на сестру в упор. — Что он действительно твой парень.

Настя задержала дыхание, а потом шумно выдохнула:

— Он мой парень, а не то, что ты подумал!

— А я ничего пока не подумал. Не хотел так думать, — проговорил Илья скороговоркой. — Я не просил такой жертвы. Я просто попросил тебя сходить в банк. Как я должен себя чувствовать после этого? Кем?

— Илья, успокойся! — Настя подступила вплотную к брату. — Мы начали встречаться еще до твоего дебильного кредита. Кеша сам предложил помощь. Но мне тяжело брать эти деньги, зная, что ты…

Она не смогла договорить. Секунды две они смотрели друг другу в глаза.

— Настя, у меня когда-нибудь будет нормальная работа. Будет. Когда-нибудь… Но если парень махом отдает такую сумму, то она у него не последняя. Поэтому не надо так за него переживать.

Настя читала в глазах брата то, что Илья не досказал: не переживай, на тебя у него тоже хватит. Ну как же так? Почему самые близкие такого плохого о ней мнения?

— Настя!

Она обернулась — какое счастье, что Кеша окликнул ее, а то мог услышать то, что ему не следовало знать. Он мог услышать, как она от безысходности скажет, что любит его. Это не нужно слышать никому: ни брату, ни тем более — самому Кеше.

— Простите, что опоздал, — он протянул Илье руку. — Иннокентий.

Тот представился в ответ, и Кеша улыбнулся:

— Слушайте, вы так похожи, будто одна мама родила. А вот мы с сестрой, как с двух разных планет… Ладно, пойдемте! — он махнул рукой в сторону дверей банка. — Попытаемся через банкомат. Вдруг повезет, но ты, Настя, возьми на всякий случай номерок.

Она осталась у аппарата сжимать в руках тонюсенькую бумажку. В глазах снова стояли слезы, и Настя не хотела никому их показывать. Только бы не обернулись, только бы транзакция прошла, только бы долга не оказалось еще больше, ведь она так и не услышала от брата точной суммы.

— Да, я прекрасно слышу, что ты так орешь? — Кеша, продолжая щелкать пальцем по экрану банкомата, говорил с кем-то по телефону. — Да сейчас и я оглохну. Ну, да, знаю… Это далеко, а сейчас середина дня… Да, были… Могу, конечно. А самому совсем никак?.. Нет, я знаю свое место. Я сейчас поеду, не ори только. Ты Лерке-то позвонил?.. Тогда скажи, чтобы вынесла все бумаги к машине… Я буду там вовремя. Я все понял. Отбой.

Кеша убрал телефон в карман пиджака, попав в него не с первого раза, но обернулся только тогда, когда сунул следом банковскую карту.

— Все, порядок. Вопросы будут, звони, — Кеша протянул Илье визитку. — Но проблем возникнуть не должно.

Теперь он обернулся к Насте.

— Что стоишь? Иди к нам. Простите, что вот так, на бегу. Кофе в другой раз попьем. И, — он приобнял Настю за плечи. Видимо, специально для ее брата. — Я буду поздно. Встреча у черта на рогах. Но поесть привезу. Ничего не готовь. Ну все, — он снова протянул Илье руку, а потом на секунду прикоснулся раскаленными губами к ледяной щеке Насти. — До вечера! Ну, я побежал.

И действительно побежал. Точно мальчишка, стащивший у папы деловой костюм.

6 "Просто закрой глаза!"

Настя крутилась перед зеркалом в прихожей — хотела видеть себя в полный рост. Ювелирную работу, которую проделала иголка с ниткой, она рассматривала в зеркале в ванной, а сейчас впервые увидела себя в королевских кружевах. Впервые, потому что боялась надевать их дома, чтобы мама чего дурного не заподозрила: про позирование в семье никто не знал. Ксюша держала язык за зубами, а Славка к ним домой давно уже не приходил. Впопыхах переодеться в туалетной кабинке, потом скрыть красоту повседневной одеждой и все… В белье она никогда не позировала. Всякий раз приходилось снимать его в закутке и заворачиваться в халатик, чтобы выйти к художникам. Для нее белье служило своеобразным порталом в мир богинь. Надела кружева и ты больше не Анастасия Зимина. Ты — Венера, по меньшей мере.

Но сейчас кружева почему-то не окрыляли, хотя Настя и не находила в своем теле никакого изъяна. Но это для себя она красавица, а Кеша может отыскать много чего для него неприемлемого… И забрать назад слова об отношениях ему ничего не стоит — что, впрочем, будет самым верным решением: чем раньше он уйдет, тем меньше будет слез… Так хотелось в это верить. Особенно моргая мокрыми ресницами.

Настя крепко зажмурилась и распахнула глаза: нет, нет, нет… Она не может плакать, не должна, не сейчас… Не тогда, когда богиня надежды все еще осеняет ее своим прозрачным крылом.

Настя сорвала с вешалки сарафан и, одевшись, снова взяла в руки телефон. Кеша позвонил два часа назад сказать, что задерживается, а за последний час прислал аж целых три сообщения, что не знает, во сколько приедет. Никаких новых сообщений не пришло. С собой делать уже было нечего — если только в тысячный раз расчесать волосы. И она присела на диван.

Перед ней на журнальном столике лежали давно подсохшие акварельки. Одной фразы про салатные шторы оказалось достаточно, чтобы Настя в конец извела зеленый карандаш. Лучше всего в зеленом варианте смотрелся кактус, который она мечтала поместить на стену в рисованном, а на кухонное окно в живом виде. Высокий, колючий и красивый — как и владелец квартиры. Зеленый цвет в других комнатах она разбавила рыжеватым, хотя и не была уверена, что непереносимость рыжих волос не распространяется у Кеши заодно и на ковры, занавески, а также мелкие аксессуары. Но ведь это всего лишь наброски, она же ничего не трогала — кроме дверных ручек в две закрытые комнаты, которые оказались абсолютно пустыми. Белые стены и серые занавески. Сюда, наверное, заходили только проветрить и пропылесосить. Все стерильно и печально, как в больнице. И Настя захлопнула двери, не успев открыть, точно боялась подхватить вирус хандры. Подо что хозяин пожелает в итоге приспособить пустующие комнаты, пока непонятно, и Настя их не трогала даже в мыслях.

Вымытые кисточки аккуратно стояли на краю раковины в пластиковой бутылочке из-под йогурта, которую Настя вытащила из помойного ведра. Она вернулась на кухню, чтобы заварить чаю. О нем молил пустой желудок, которому она отказала даже в бутерброде. По дороге от метро Настя съела мороженое и хотела спокойно дождаться ужина. Но ужина все не было, а спокойствия — и подавно. Наконец, снова звякнул телефон:

— Все, Настя, сорок минут, и я дома. Мне ужасно стыдно, — проговорил Кеша почти шепотом, и Настя успела испугаться, что в машине он не один, но тут же отругала себя за дурь: в его машине шепот не поможет.

— Ничего страшного. Я жду.

— Спасибо.

Она еще не видела Кешу настолько серым. Точно его обсыпали дорожной пылью. Настя приняла из его рук пакет, но осталась стоять, как вкопанная.

— Что-то случилось? — спросил Кеша так же тихо, как говорил с ней из машины.

— Ничего, — замотала она головой. — Я хотела спросить у тебя…

Он улыбнулся. Однако улыбка тоже вышла какой-то серой.

— Обычный рабочий день. Ничего серьезного, честное слово. Просто чертовски устал.

Настя продолжила стоять перед ним, не двигаясь. Романтический вечер исчезал в тумане. Кешу бы сейчас уложить спать, одного, а не лезть с поцелуями. И потому Настя даже не подставила для приветственного поцелуя щеку. Впрочем, Кеша не сделал никакой попытки ее поцеловать.

— Там еще все теплое. Ты накрой пока на стол. А я в душ, ладно?

Она кивнула и наконец пошла на кухню. Достала тарелки, а потом задержалась взглядом на тонких высоких бокалах и с трудом заставила себя протянуть к ним руку. Куда ему пить? Да и ей тоже некуда. И, главное, незачем. Во всяком случае, сегодня. Но как же тяжело было удержаться, чтобы не обернуться к прихожей, когда Кеша прошел в душ, оставив, наверное, деловой костюм в шкафу.

Сервировка стола не заняла много времени, но и не подняла волшебным образом настроения. Насте давно не было так грустно из-за неудавшихся планов.

— Насть, а это очень красиво!

Она чуть не подпрыгнула от звука его голоса: в летних брюках и футболке, с взъерошенными полотенцем все еще мокрыми волосами и с раскрытыми веером набросками, Кеша стоял, прислонившись к дверному косяку. А она — у края стола, не в силах отлепить увлажнившиеся пальцы от стекла: и сам черт не разберет, дело ли тут в качестве самих набросков или же в том, кто их держал.

— Я старалась, — еле выговорила Настя, чувствуя в висках дикую пульсацию.

Да, она старалась и не только держа карандаш и мокрую кисть, но и сейчас — старалась стоять ровно, не заваливаясь на стол, и так же ровно дышать, чтобы сарафан на груди не ходил ходуном. Не получалось ни первого, ни второго — ничего!

— И что от меня теперь требуется, чтобы запустить проект? — Кеша улыбался, чуть тряся листами, будто настоящим веером.

Не могли же у него на самом деле дрожать руки. Хотя ему было жарко — шрам горел на щеке ярче обычного: видимо, Кеша не отрегулировал в душе горячую воду.

— Подпись?

Настя не знала, что отвечать, вот и молчала. Просто смотрела на него, будто год не видела. Или два? Или вообще лет так двадцать. Он пошел тогда в школу и вот только сейчас вернулся…

— Настя, ты чего?

Знала бы она, чего… Просто потемневшие его глаза превратились в два магнита, и она больше не могла смотреть в их бездну, вот и моргала судорожно.

— Ничего, просто…

Просто невозможно сказать правду — ту правду, которая хочет распластать Настю на его груди, чтобы больше никогда не отрываться от него.

— Я в январе стану тетей, — выдала она новость брата, хотя до сего момента и не вспоминала про беременность Милы, будто Илья ничего и не сообщал.

— Вот так дела… — Кеша еще больше расплылся в улыбке. — Поздравляю! Чего раньше не сказала? Я хоть бы его поздравил.

— Ты уже поздравил. Куда ж больше!

Она не нарочно заговорила так глухо. Просто голос пропал, будто все звонкие нотки в нем спалил вырвавшийся из груди жар. Шея под волосами увлажнилась, как в июльскую жару.

— И он мне только сегодня сообщил. Мама еще не знает.

— Вот как… А срок-то выходит не маленький.

Настя нервно кивнула.

— Мальчик у них будет. У Милы, его жены, дочка. В третий класс пойдет.

— Большая. Помогать станет…

Настя закусила губу. Как прекратить этот дурацкий, никому не нужный, точно украденный из дурацкого сериала, разговор? Она согласна на кальку с дешевого ужина, но только б это был их вечер, без Ильи, Милы, мамы так же, как и без представителей Кешиной родни. Ну чего же он до сих пор стоит в дверях и мнет листы? Ей не жалко акварелей, ей жалко драгоценных минут бесцельно утекающего вечера.

— Может, откроешь шампанское? — нашла наконец Настя правильную реплику.

И Кеша начал судорожно осматриваться, чтобы найти место, куда положить рисунки — и нашел, сверху на холодильнике. Потом достал шампанское и снова прижался спиной к дверному косяку, точно специально держал дистанцию. Или это невидимая защита стояла на магнитном поле вокруг Насти?

— Стрелять? — спросил Кеша за секунду до того, как Настя решила набрать в легкие воздуха и выдохнуть просьбу поскорее сесть за стол.

— Не надо.

Она действительно не хотела никакого иного шума, кроме звука собственного сердца. И его — но он стоял слишком далеко от ее ушей, которые пылали даже на таком расстоянии от предмета страсти.

Пробка выстрелила ему в ладонь, и из горлышка пошел дым. Один шаг, второй, и вот до Кеши можно дотронуться… Нет, еще нельзя, и Настя сжала дрожащие пальцы в крепкие кулачки, прижав их к таким же трясущимся коленкам. Кеша наполнил оба бокала и, дождавшись, когда пена чуть осядет, долил шампанское до самого края.

— Ты меня прямо ошарашила.

Кеша придвинул к ней стул и сел рядом, а не напротив, как тогда за завтраком. Протянул бокал.

— Я даже не знаю теперь, за что пить в первую очередь…

— За нас! — выдала Настя смело, не желая впускать в свой охранительный круг призраков чужого счастья. Ее собственное было еще настолько зыбко, что его мог развеять даже самый безобидный чих, и Настя старалась не поймать носом ни одного пузырика, делая первый обжигающий глоток, когда в ушах еще стоял звон бокалов и голос Кеши, прошептавший: «За нас!»

Но кто же эти «мы»? Неужели действительно «мы»… Настя смотрела ему в глаза, судорожно стараясь удержать ресницы приклеенными к верхнему веку: ей страшно было даже на долю секунды выпустить Кешу из вида — а вдруг возьмет и растает, как видение… Как сон, счастливый утренний сон, который спасает тебя от жуткой действительности, захватив в свой плен ровно через пять секунд после сработавшего будильника.

— Настя, не пей все, — Кеша даже тронул ее за запястье, чтобы отвести бокал от ее рта. — Сначала поешь. Ты ведь ничего не ела, да?

Настя взглянула на стол: Кеша почти ничего не отпил из своего бокала. И опустила руку — да так резко, что не будь бокалы правильными, точно бы расплескала все по тарелкам. Но не шампанское было б тому виной, а его краткое, легкое, но до жути болезненное прикосновение. Теперь она точно не сможет ничего проглотить — ни шницелей, ни картошки, ни овощей… Ничего! Желудок превратился в крошечный шарик, как в «Ералаше» газета во рту у итальянского учителя — в пульку для рогатки.

— Я не голодна, — сказала смущенно Настя, чтобы заранее получить индульгенцию для слишком скромного аппетита.

Но аппетит пришел, как и должно, во время еды, а возможно потому, что еда в рот попадала не с ее, а с Кешиной вилки. Настя едва удерживала спину прямой: следом за животом отяжелела грудь и тут же потащила за собой плечи. Это был самый длинный и самый мучительный ужин в Настиной жизни, а ведь Кеша так старался сделать его запоминающимся… И если бы он только не поднял тот же бокал для нового тоста… Но нет, сердце Насти радостно подпрыгнуло в груди: Кеша ничего не сказал про Илью. Он просто улыбнулся:

— Чтобы в нашей жизни с сегодняшнего дня были только приятные новости…

Настя мечтала не сводить глаз с Кешиного лица, но из-за дурацкой формы бокала пришлось запрокинуть голову, чтобы осушить его до дна… Да так сильно, аж до хруста шейных позвонков или до протяжного стона, который вырвался из Настиной груди вместе с пузырьками, ударившими в нос. Пальцы едва не разжались — но даже отпусти она сейчас бокал, его уже крепко сжимали пальцы Кеши, хотя тот и нашел его на ощупь, впечатав губы в Настино плечо. Она тоже отыскала опору в его плечах, а вот несчастный пустой бокал, пошатнувшись, рухнул в тарелку, потому что Кеше срочно потребовались пальцы, чтобы поймать рванувшееся из груди Настино сердце. А Настя еще сильнее смяла футболку, когда Кеша заскользил носом по ее тонкой шее к пылающей мочке.

— Второй бокал будет лишним, — прошептал он в самое ухо, обжигая ее прерывистым дыханием.

И вот Настя уже на ногах, хотя сама не вставала — это точно, как точно и то, что на ватных ногах она не в состоянии удержаться даже долю секунды. И если Кеша вдруг уберет руки… Но он их не убирал, его пальцы скользнули вниз к запястьям, чтобы переплестись с ее пальцами.

— Настя, закрой глаза.

Он не добавил «пожалуйста», но его голос прозвучал слишком мягко для приказа, но Настя подчинилась, закрыла глаза и только потом спросила:

— Зачем?

— Так надо, — ответил он.

И Настя не стала спорить, потому как поняла, что именно так и надо.

— Доверься мне и ничего не спрашивай.

Достаточно кивнуть, чтобы тут же, под пальцами почувствовать сердце Кеши: он прижал левую руку Насти к своей груди, а на второй сильнее стиснул горячие пальцы.

— Снимай тапки.

Мозг завопил — зачем? — но ноги уже толкнули тапки в сторону и нащупали босые пальцы Кеши.

— Что ты делаешь? — не выдержала Настя мозговую атаку и почти что открыла глаза.

Кеша предугадал ее желание:

— Не открывай глаза! Мы же договорились!

Обида в его голосе острой бритвой полоснула Настю по пальцам, которые Кеша прижимал к своему сердцу.

— Если откроешь глаза, я подумаю, что ты мне не доверяешь!

Настя замотала головой — она доверяет, доверяет, доверяет! Пусть не сомневается! И он больше не сомневался, потому сделал шаг назад, но для затаившей дыхание Насти это оказалось так неожиданно, что она с трудом удержала свои ноги на его ногах.

Он отступал — медленно, и выходило так, что она наступала. Он пятился, она — шла вперед. Он видел, куда идет, она знала, что он знает дорогу и покорно ступала на избранный им путь.

7 "Доверяй, не проверяя"

Настя изучила квартиру настолько хорошо, что даже с закрытыми глазами могла нарисовать план и указать точный метраж. Нога в ногу, нога на ноге, так и прошли они весь коридор, пересекли гостиную и наконец вступили в спальню. Неужели и здесь ей не позволят открыть глаза?

— Не отрывай глаз! — будто прочитал ее мысли Кеша.

Его детская игра не раздражала, но и не заводила — лишь возбуждала любопытство: Насте хотелось знать причину закрытых глаз, и она спросила. За вопросом последовала секунда тишины и короткий смешок.

— Не хочу, чтобы сегодня все было серым. Надоело. Если сильно зажмуриться, правда ведь все становится цветным?

Настя зажмурилась. Крепко-крепко, хотя и знала наперед, что все останется черным.

— Ты выключил свет?

— А я его не включал, — усмехнулся Кеша, захлопывая дверь. — Пожалуйста, останься с закрытыми глазами еще на пару минут. Хорошо?

Настя кивнула, но тут же вспомнила, что в комнате темно, и прошептала: «Хорошо!» И Кеша почти поймал ее ответ губами, отпустил наконец пальцы и сжал ладонями щеки, но лишь на мгновение. Пальцы тут же устремились вниз, чтобы спустить к локтям сразу обе лямки. Настя хотела сказать, что так сарафан не снять, что сбоку есть молния и что ее трудно отыскать, но ее языку было не до всяких там дурацких инструкций. И когда сарафин застрял на талии, Настя уже даже молила Венеру, чтобы Кеша не отпускал ее губ и подольше не находил молнии. Когда же пальцы в поисках застежки скользнули ей под грудь, она вздрогнула, но спустя мгновения дрожь охватила уже все тело, и Настя вовсе перестала ее ощущать — на смену арктическому холоду пришел жар тропиков, и мурашки, разбежавшиеся по спине, в одно мгновение превратились в дрожащие капельки горячей росы. Наверное, так чувствовали себя ведьмы, охваченные пламенем, не в силах через дым разглядеть лицо мучителя. И верно, Кеша рухнул к ее ногам, в голос проклиная всех дизайнеров женской одежды вместе взятых.

— Слева… Дай… Я сама…

По-прежнему с закрытыми глазами, перебираясь через его горячие пальцы, точно через горные хребты, Настя расстегнула молнию, которая даже хозяйке поддалась только с третьего раз, хотя руки не дрожали, пока не встретились с пальцами Кеши, который не отдал ей платье, а самолично довел ненавистную ткань до ее босых ног.

— Можно теперь открыть глаза?

— А что ты хочешь увидеть в темноте?

Она ничего не хотела, она не могла ничего хотеть, кроме одного — скорее избавиться от колючих кружев, впившихся в грудь. Но для этого не нужно было открывать глаз, и даже рта, который Кеша снова нашел безумно горячими губами. Зачем ему подсказывать элементарные вещи — застежку на выгнутой дугой спине найти намного легче, чем в складках ткани на боку.

И когда Настя вытянула руки, чтобы окончательно избавиться от бюстгальтера и наконец вздохнуть полной грудью, внутренний голос рассмеялся так громко, что сделалось страшно стыдно: и зачем ты, дура, чинила кружева? Зачем? Не понимаешь разве? Конечно, чтобы время пролетело незаметно. То, самое медленное и самое мучительное время, когда ждешь любимого, а он все не приходит. Но вот он рядом — она слышит его дыхание, чувствует сладковатый запах геля для душа — они пахнут одинаково и дышат тоже в унисон, или же все-таки он быстрее? А она не дышит вообще, боясь, что грудь выскользнет из его жадных губ, а кружева, стянувшие бедра, лопнут, натянутые сильной рукой. Как и дрожащая под коленкой жилка…

И чтобы не упасть, Настя сильнее сжала пальцами ткань футболки, натягивая ее на себя с таким же неистовством, как кучер поводья, чтобы остановить взбесившуюся лошадь. Но ее лошадь неожиданно встает на дыбы, и, взлетев в воздух, Настя не выдержала и открыла глаза, но вокруг непроглядная тьма, в которой работают лишь два чувства — осязание и обоняние, даже слух предает, потому что она не слышит ничего, кроме несущегося в никуда заячьего сердца.

Она даже не почувствовала под головой подушки — ей казалось, что перина так и будет бесконечно оседать под ней аж до первого этажа и даже ниже, глубже, до кипящей магмы, которая уже растеклась по телу и подпалила смятые простыни. Настя вытянула руку, чтобы ухватиться хоть за что-нибудь, а то так, казалось, ее унесет расплавленным потоком, но находила лишь воздух, пока под пальцами наконец не оказались горячие плечи.

— Настя, секунду…

Плечи исчезли, и она сумела оторвать голову от скользкого покрывала, а лучше бы не делала этого: лава схлынула, и тело в единый миг превратилось в холодный уголь.

— Настя, что-то не так?

Как, как он сумел почувствовать исходящий от нее холод? Или она слишком резко отдернула ногу, едва коснувшись его согнутой спины. Настя не смотрела ниже, под его пальцы — что даст ей игра теней и движение силуэта! Что темное настоящее в сравнении с прошлым, расцвеченным яркой болью! Она думала, что все забыла, но сейчас одной мысли о том, тяжелая рука вот-вот ляжет ей на колено, чтобы отвести в сторону, хватило, чтобы по телу прокатилась волна отвращения.

— Тебе холодно?

Пальцы, хранящие аромат недавнего ее безумного желания, теперь смешанный с приторным псевдоклубничным запахом, подтянули одеяло к ее груди, спихнув на мягкую, прохладную простынь.

— Так лучше?

Нет, лучше не стало. Теперь Настя зажмурилась без всяких просьб, борясь с желанием выставить вперед руки и, упершись в грудь, толкать, толкать, толкать до тех пор, пока Кеша не окажется на полу. И бежать, можно даже без простыни — голой, пусть даже на улицу, только бы подальше от запахов и запретных желаний.

— Настя… Открой глаза…

Его глаза горели ярче потушенных ночников. Как там говорят — два пальца с острыми ногтями резко вперед, и это будет больно, и пока он проморгается и очухается, у нее будет достаточно времени, чтобы сбежать.

— Насть, я упустил момент, да?

Какой момент? Она смотрела, не мигая, и черты его лица с каждой секундой становились все отчетливее и отчетливее.

— Прости, я просто разучился надевать резинку… Тебе нужно еще время? — Его рука скользнула вниз по окаменевшему животу и с трудом разжала стиснутые ноги. — Насть, в чем дело?

Он смотрел ей в глаза, а она — ему. В какой-то момент пламя в них потухло, но сейчас вспыхнуло вновь и вырвалось наружу, и ее снова бросило в жар — настолько сильный, что пришлось отбросить с груди край одеяла, но поймать холодный воздух не довелось:

— Насть, не надо через силу, — Кеша снова укрыл ее.

Теперь лицо пылало стыдом: она заварила всю эту кашу и теперь трусливо поджала хвост — то есть, ноги, и Настя покорно открыла их. Однако Кеша не пошевелил и пальцем. Только ссутулился еще больше.

— Настя, так не будет… Не держи меня за дурака… Тут одно из двух. Либо у тебя никого не было и ты просто нагло врала про первого парня, либо было, но… — Кеша выпрямил спину и запрокинул голову к темному потолку. — В любом случае, я не знаю, как должен себя сейчас повести…

Нет, он знал: его рука сразу скользнула вниз, и Настя еле успела перехватить ее, когда Кеша вознамерился сорвать резинку. Пальцы их правых рук снова переплелись.

— Кеша, прошло два года, — еле выдохнула Настя, боясь, что еще секунда, и она просто разрыдается у него на груди. — Извини, но это действительно снова, как в первый раз…

Настя говорила правду — она впервые испытала с ним то, о чем читала в дурацких романах, но как найти в себе смелость сделать следующий шаг?

Кеша поднял их двойной кулак к ее дрожащему носу.

— Еще раз соврешь, получишь в нос, поняла?

Она прижалась к его запястью губами и замерла.

— Настя, — Кеша запустил свободную руку ей под волосы. — Скажи мне правду, он делал тебе больно и поэтому два года ты никого к себе не подпускала? И ты думаешь, что со мной будет так же?

Она ничего не ответила, но нужны ли были слова, когда под его пальцами она втянула голову в плечи, собрав длинную шею в гармошку.

— Бедная моя девочка, — Его рука с шеи скользнула на ссутулившуюся спину и притянула Настю к груди. — Мы можем подождать. Когда сможешь, тогда сможешь.

Настя судорожно замотала головой, давясь слезами: только бы не разреветься, только бы… Он сейчас встанет и уйдет, уйдет до утра на диван. А потом проводит ее до дверей. Зачем ему такие проблемы, зачем? Нет, нет, нет…

Она так сильно мотала головой, что Кеша должно быть, испугался, что ее тонкая шея не выдержит и, бросив правую руку, которую продолжал сжимать, снова поймал в ладони обе ее щеки.

— Настя, так не будет… — он прижался к ней таким же влажным лбом. — Либо ты мне доверяешь, либо нет. Я могу… Нет, конечно, не могу даже представить, как тебе тяжело и страшно. Но если я могу хоть что-то сделать, чтобы убрать твою боль, скажи… Пожалуйста.

Настя стиснули дрожащими пальцами его запястья и, сорвав тиски его рук со своего лица, прижала к животу, в центре которого билось ее напуганное сердце.

— Ты уверена? — Кеша говорил тихо, но его голос все равно эхом разносился по всему ее телу, и, понимая, что ей его не перекричать, Настя лишь кивнула. — Тогда закрывай глаза.

Она покорно закрыла.

— Я не обещаю, что тебе будет хорошо с первого раза. Но мы научим твое тело не бояться, обещаю. Сейчас ведь главное, чтобы тебе не было больно, верно? Ты только помоги мне чуть-чуть…

И она тут же еще сильнее развела ноги в сторону.

— Не только так, — Кеша нагнулся к ней с поцелуем. Легким. Коротким. Дружеским. Хоть он и был в губы. — Пообещай не терпеть боль. Останови меня сразу, поняла?

Настя кивнула, так и не открыв глаз. Зачем? Она и так знает, что его глаза горят, как два уголька: опасно, но совсем не страшно.

— Настя, ты помнишь, что мне обещала?

Обнять? Губы совсем рядом, она слышит его совсем не ушами — она снимает слова с языка, осторожно касаясь его кончиком своего. Ах, надо было обнять… Для этого нужны руки, но опять же не глаза. Шея совсем рядом, горячая и влажная — такая же, как и каждый его поцелуй: короткий или длинный, легкий или глубокий. В губы, глаза, лоб, щеки, подбородок, шею — да какая разница… Она все равно уже не понимает, куда он ее целует, и главное — зачем оттягивает главное, точно рука больше не слушается его и не желает скользнуть с бедра на коленку, чтобы унять дрожь. Да и ее руки не могут оторваться от его волос и спуститься на спину, но ведь они не получали свободу, ведь они еще часть ее…

И Настя силой потянула их вниз к лопатками, а потом сразу вверх… Но это уже не она — это сам Кеша нырнул в ее объятья и в нее, и теперь она держалась за него обеими руками, но он все равно ежесекундно давал свободу ее губам — будто ждал, что с них сорвется крик «Хватит!», но с них слетали совсем другие звуки, которые никто, даже при большом желании, не сумел бы сложить в слова. Но Настя и не хотела говорить. Она хотела лишь одного, чтобы это вот никогда не кончалось, даже если она вовсе задохнется в обступивших ее со всех сторон темноте и подушках.

— Настя, я не могу больше, прости…

Кеша исчез, бросив ее на подушку, и она услышала скрип резинки, а потом почувствовала его прохладную руку на пылающем животе.

— Насть, я снова все испортил… Хочешь шампанского в качестве извинения?

Она ничего не хотела, только лежать, как лежала — не двигаясь, и не говорить. И Кеша не стал ждать ответа. Ушел, оставив дверь чуть приоткрытой, но та все равно громко хлопнула за его спиной — но даже тогда Настя не дернулась. Она открыла глаза и смотрела в потолок, не зная, какими словами возможно было б описать то, что она испытала, пожелай она выплеснуть чувства на бумагу в виде слов, а если взять привычные краски, то… тоже ничего не выйдет. Если только сорвать с влажного неба радугу и выжать из нее краски, точно из спонжа. Прямо на белую простыню или чистый лист ее новой жизни, в которой не останется места ночным кошмарам — она спрячется от них на горячей Кешиной груди, даже если придется свернуться на ней мягким котенком.

— Представляешь, все еще холодное. Вот это называется — экспресс-метод… Прости, но я целую неделю пускал по тебе слюни.

Кеша присел на край кровати и на ощупь отыскал Настину руку, чтобы вручить бокал, а потом зажег ночник: он умылся, и влажные волосы легли назад, полностью открыв лоб, на который, помимо приглушенного света ночника, падал отсвет горящих глаз.

— Поднимись. Иначе обольешься или захлебнешься. И то, и то плохо.

Он вытащил из-под Насти подушку и приставил к изголовью.

— Ну… — Кеша прищурился то ли на ночник, то ли на такие же яркие, как и у него самого, глаза Насти. — Первый блин комом. За вторую попытку!

Хрусталь звякнул, и Кеша так сильно ударил Настин бокал, что она чуть не выронила его, а потом сама, неловко покачнувшись, чуть не выбила себе зубы толстым краем: пришлось рассмеяться, и вместе со смехом ушла стыдливая неловкость, и Настя свободно прижалась лбом к прохладному плечу Кеши.

— Мышка, ты мышка, — он коснулся губами ее волос. — Интересно, я когда-нибудь сумею повторить ту идиотскую скороговорку про попугая…

— Если будешь повторять за мной… — произнесла Настя, касаясь носом родинки на его предплечье. — Однажды галок поп пугая в кустах увидел попугая…

— Настя, — Кеша подтолкнул ее руку с бокалом ко рту. — Сегодня я уже не в силах ничего повторить. Допивай и спать…

Настя кивнула и запрокинула голову, чтобы допить залпом: шампанское мягко разлилось в груди. Кеша поставил оба бокала на тумбочку и потушил свет.

— С какой стороны любишь спать? — спросил он, пытаясь хоть кое-как разгладить заломы на простыне.

— Рядом с тобой, — выдала Настя дрожащим голосом и затаила дыхание.

— Тогда просто падай. Это именно то, что я собираюсь сейчас сделать.

И мягко, пусть и за плечи, Кеша повалил Настю на подушку и вжался лбом ей в плечо.

— Прости, Настюш, что все вот так у нас получилось…

Она замерла, не в силах ни вздохнуть, ни заплакать, ни ответить — а хотелось сделать и то, и то, и то, и пятое, и десятое, только бы Кеша не чувствовал за собой никакой вины — если уж кому и извиняться тут, так это ей, но никак не ему.

— Хотелось повеселить тебя, а вышло…

Он замолчал и ткнулся ей в плечо уже губами.

— Это ты меня прости, — почти всхлипнула Настя.

— Да тебя-то за что прощать! — он развернул ее к себе, но не поцеловал. — За то, что один мудак обидел, а второй дурак не смог этого вовремя понять?

Она сглотнула подкативший к горлу ком.

— Настюш, ты даже представить себе не можешь, как это приятно, что ты доверилась именно мне.

Она подняла руку, но едва коснулась его щеки, как Кеша тут же сжал ее пальцы и поднес к своим губам.

— Я обещаю, что не подведу тебя, — прошептал он, отпуская ее пальцы. — Спи, мышка, а то попугай встанет ни свет, ни заря… Мне стыдно, но я украл у нас субботнее утро. Не хотел расстраивать тебя и портить вечер, который мы так ждали, потому не сказал ничего за ужином. Постараюсь управиться с делами до обеда. Постараюсь… Я уже боюсь что-то обещать.

Настя снова сглотнула — во рту сделалось совсем кисло.

— Ты поедешь в офис? — спросила она с надеждой. — Можно с тобой?

— Нет, со мной нельзя и я не в офис. Съезди к маме. Покажись, что жива-здорова. И я заберу тебя по дороге домой. Воскресенье я никому не отдам.

— Покатаемся по каналам на кораблике? — спросила Настя, жутко моргая влажными ресницами.

— А я думал, поедем за краской и новыми шторами, разве нет?

— Как скажешь…

— Я скажу спокойной ночи и спи, моя радость, усни… И я не шучу. Быстро спать.

Кеша развернул Настю лицом к окну, но оставил свою руку у нее под грудью.

— Если тяжело, скажи.

Настя мотнула головой, и волосы прошлись по носу, которым Кеша в них уткнулся. Тяжело? Ей никогда еще не было так легко. Возможно, она сумеет научиться дышать рядом с ним спокойно, а сейчас пусть он крепко держит в руках ее сердце, даже когда она спит.

8 "Кто у нас ханжа?"

Настя проснулась первой — руки на плече уже не было, но Кеша спал носом на ее подушке и сейчас, когда она чуть подвинулась, зашевелился, но не проснулся. Который час? Шторы слишком плотные, чтобы пропускать солнечный свет, а воздух уже сделался почти прозрачным. Поставил ли Кеша будильник? Конечно, он ведь очень аккуратный — и в ужасном хаосе на кровати виновата только она.

Минута, две, пять… А, может, и полчаса прошли в тревожном ожидании звонка будильника, но телефон молчал и его вообще нигде не было видно. Кеша спал, и Настя слышала каждый его вздох, радуясь, что проснулась первой, потому что не имела понятия, как спит — а что если она храпит или ворочается или, не дай бог, дерется? А он такой — никогда не скажет ей правды. Даже о том, что ему сейчас снится и почему он улыбается. А если и захочет сказать, то вспомнит ли? Вот она ничего не помнит, совершенно… Может, конечно, ничего и не снилось? Может, ей было слишком хорошо наяву и потому не осталось, о чем помечтать во сне. Если только о будильнике. Но где он…

И вот, не выдержав, Настя соскользнула с кровати и заглянула за штору. На улице почти никого. Хотя чему удивляться в Питере да еще в субботу? Даже собаки ждут, когда из-за тучек появится хоть немного солнца.

— Настя, можно мне сказать глупость?

Она резко обернулась, но не выпустила штору из рук.

— Я все равно скажу, даже если не разрешишь, — Кеша приподнялся на локте и потерял одеяло. — Когда ты подглядывала за мной в ванной…

— Я не подглядывала! — вырвалось у Насти, и она вспыхнула.

— Подглядывала, — кивнул Кеша с еще большей улыбкой. — И если станешь делать это часто, то у меня все лицо будет в шрамах. Я и так толком бриться не умею.

— Не буду…

Настино лицо пылало холодным питерским солнцем, а по спине гулял противный ветерок.

— Я тогда подумал, что в дверной коробке ты точно в раме. И мне безумно понравилась эта картина.

Настя наконец отпустила штору.

— Хочешь, я спрошу у ребят, если у кого-то осталось что-то с моих постановок?

— С чего? — искренне не понял Кеша.

— Я позирую иногда. Ню.

— Зачем? — улыбка сползла с лица Кеши.

— Как зачем? — пожала плечами Настя и сделала шаг к кровати. — Это часть учебного процесса — рисовать обнаженку.

— Ты зачем позировала?

Это походило на допрос, и Настя пожалела, что открыла Кеше свой секрет.

— По глупости, — прошептала она, пытаясь прикрыть лживым флером голую правду. — Модель не пришла. Препод спросил, кто готов ее заменить? Желающих не нашлось. У нас все маленькие и скромные.

— А ты, выходит, взрослая и не скромная?

Он уже смотрел исподлобья, и Настя окончательно окоченела под его тяжелым ледяным взглядом.

— Нет, я просто знаю, что искусство требует жертв. Это очень трудно стоять в одной позе по двадцать минут, а то и дольше. Вот я и решила себя проверить, а оказалось, что это длительная постановка, на несколько занятий и уже нельзя было отвертеться. Люди стараются, рисуют… А тут ты такая — типа, устала, больше не хочу.

— А ты? Ты же сама не рисовала все это время.

— А я зачёт автоматом получила, — попыталась улыбнуться Настя, но губы одеревенели. — И, кстати, стала иначе смотреть на моделей. Та девушка была лучше меня: она себя дарила, а я… так…

— Продала за автомат? — попытался пошутить Кеша. Насте хотелось надеяться, что это была шутка.

— Нет, я красовалась. Говорят, даже не покраснела ни разу. Хотя мне было ужасно страшно. Не стоять голой, а то, что я поменяю позу и испорчу людям работу. Хотя потом было интересно посмотреть на результат.

— И стать знаменитостью?

Настя не поняла, что это было: вопрос или утверждение.

— Какая знаменитость? Что мы, голых не видели? А так каждый из нас когда-нибудь да позировал, пусть и в одежде. И вообще, ты что, ханжа?

— Я? — Кеша откинулся на подушку. — Я просто теперь понял, почему ты не бросилась одеваться, когда я вошел в офис. Сила привычки?

— У нас обычно висит табличка «Обнаженная модель. Не входить!» и с восклицательным знаком.

— Такой таблички не было, а модель была…

— Что ты хочешь сказать?

— Чтобы ты никогда больше не позировала, даже если тебе будут грозить отчислением, — проговорил он без какого-либо намека на смех в голосе.

Насте сделалось совсем холодно.

— Значит, ты ханжа, — проговорила она, силясь не прикусить язык. Мозг требовал замолчать. Но разве она могла остановиться? — А как же религиозные картины? Хотя там всего два сюжета, допускающих обнажение: «Вирсавия за туалетом» да «Сусанна и старцы», но голая баба имеется, и рисовали ее с живой модели!

— Пусть я буду ханжа, если тебе от этого легче…

— Мне от этого не легче! — Настин голос дрогнул. — Ты вот сейчас что обо мне подумал? Все художники пьют и спят с натурщицами, так?

— Настя, я ничего не подумал! — Кеша приподнялся и сумел дотянуться до ее руки, чтобы усадить на кровать и обнять. — Но другие действительно могут подумать…

— Твоя мама или сестра, да?

— А ты своей сказала, что разделась перед всем классом?

Настя мотнула головой, и почувствовала на щеке Кешины губы.

— Вот видишь…

— Ничего я не вижу! — Настя хотела оттолкнуть его в порыве праведного гнева, но руки не послушалась. Наоборот вцепились ему в предплечье, пряча в ладони родинку. — Можно позировать одетой и возникнут отношения, а можно голой и не будет ничего! — добавила она уже обреченно.

— Настя, я имею право требовать! — Кеша стиснул ей плечи и коснулся носом кончика ее носа. — Хотя бы такой малости, как сертификат собственности на твое тело, можно? Я даже хочу, чтобы ты выкинула эти дурацкие рваные джинсы, которыми подцепила меня на крючок и вытащила, как рыбу, из воды. Я чуть не сдох рядом с тобой!

— На Крите ходить обнаженными было привилегией аристократии, — лепетала Настя, чувствуя, как силы оставляют не только голос, но и тело. Гуттаперчевая кукла, вот кто она теперь!

— Когда это было? — Кеша еще сильнее вжался в нее носом, прямо расплющил его. — Сейчас я хочу, чтобы видеть тебя обнаженной было лишь моей привилегией.

— Модель не продает тело, она помогает художнику создать произведение искусства…

— Боже, Настя, ну хватит уже!

— Что хватит? Это работа и очень тяжелая. Продавать тело стыдно, а мозги — не стыдно, да? Это ханжество, Кеша! Самое настоящее ханжество! Тебе не нравятся мои джинсы, а то, что на пляже все ходят топлесс ничего, да? Мы же не в Средневековье живем, где раздеваться было запрещено, и потому первыми моделями у художников стали куртизанки…

— Настя, ты что, обалдела?! В чем ты меня пытаешься убедить? — он даже тряхнул ее за плечи. — Я сказал «нет». Значит, нет. Называй меня ханжой, если хочешь. Но таких, как я, много. И еще больше тех, для кого модель равнозначна проститутке. Я понимаю, что это только в училище и вы все друг друга знаете. Но пусть это делают теперь другие… Мне так спокойнее, понимаешь?

Настя замерла и почти перестала дышать. О, боже… Она чуть не проговорилась… Он не понял, он не подумал даже, что она могла заниматься этим профессионально.

— Хорошо, больше не буду…

— Фу, — он действительно выдохнул. — С тобой невозможно обсуждать искусство. Но, надеюсь, если мы и будем спорить, то лишь по таким абстрактным понятиям.

Он взял с тумбочки телефон.

— У нас еще есть время на совместный завтрак, если мы наконец прекратим обсуждать высокое и подумаем о низменном, — Кеша поднял глаза и таинственно улыбнулся. — Увы, совместный душ придется оставить на вечер. Ты первая, бегом… А я сварю нам кофе.

В этот раз Настя была быстрой и через пять минут прискакала на кухню полностью одетой — почти, в рваные на коленках джинсы, и услышала скрежет Кешиных зубов.

— У меня нет с собой других! — почти взвизгнула она.

— А я уж решил, ты специально наколдовала их из воздуха! — подступил к ней с улыбкой Кеша, не жалея живота под вчерашней футболкой, в который сейчас вжалась огромная бляшка Настиного пояса. — Ты знаешь, о чем я теперь буду думать, вместо переговоров?

— О взаимоотношениях творца и модели.

— Вот именно…

— Франциско Гойя писал свою любовницу Каэтану Д’Альбу, но это не мешает же тебе восхищаться его работами… — Настя почти перестала дышать, так сильно Кеша пережал ей талию. — Купи по дороге кактус, как у вас в офисе. Я в него влюбилась и хочу нарисовать вот на этой стене…

Она ткнула дрожащим пальцем в стол. Выше поднять руку не получилось. Тело снова стало ватным.

— Я сейчас побреюсь, если это намек…

И Кеша отпустил ее.

— С тебя бутерброды, я все оставил на столе.

Кеша шагнул в коридор, и Настя, ухватившись за спинку стула, шепнула ему в спину:

— Купи кактус…

Пусть он забудет этот дурацкий разговор про моделей. Надо же было ляпнуть… Где ее мозги? Вышли через нос вместе с пузырьками шампанского?

Кеша обернулся:

— Я заберу его с работы в понедельник. Он никому не нужен там. На него, пока он был маленьким, часто садились, так что он настрадался бедный. А теперь им будут восхищаться. Как картинами Гойи, еще б я помнил, что он рисовал!

— Маха обнаженная и Маха одетая.

— Настя, хватит ругаться нехорошими словами! — бросил Кеша на пороге ванной комнаты.

И Настя подумала под шум льющейся воды: кому-то нравилась герцогиня, а кому-то понравилась она. Кажется… Может, это была сцена ревности? Ах, если бы… И Настя схватила нож, чтобы намазать на булку масла, хотя сейчас могла сжевать ее даже всухомятку. Но завтрак вышел отменный, как и в то утро понедельника. И дело было вовсе не в удушающем аромате кофе. Как же меняется вкус привычной еды, если делишь ее с Кешей…

— Насть, ты там с мамой будь поосторожней, — попросил Кеша после завтрака, ополаскивая пустые чашки. — Без утреннего напора. У нее может быть свое мнение относительно наших с тобой отношений, и криками его не поменять. Проверено и не раз на собственных родственниках. Только временем и действиями. Пусть она сама поймет, что я не такой плохой, как кажусь. Кактусу понадобилось, по меньшей мере, пять лет, чтобы привлечь чью-то любовь, а не только маты в свой адрес… Я тоже терпеливый, как и он.

— Кеша, — Настя подступила к раковине и прижалась щекой к его спине, пуская руки вдоль ремня.

— Настя, убери руки… — Кеша выпрямился и замер. — Мне твоих голых коленок достаточно. Я не художник, я не могу смотреть на тебя равнодушно.

— И не надо…

Он повернулся к ней всем корпусом и поднял в воздух мокрыми руками почти к самому потолку:

— Вот когда вырастешь такой вот большой, будешь командовать, а пока сиди тихо, как мышка… — Кеша поставил Настю на пол и поцеловал в лоб, как ребенка. — Полностью одетая. Вечером можешь раздеться, разрешаю… Пошли. Я не могу опоздать на эту встречу. Раньше сядешь, раньше выйдешь. А я безумно хочу обратно в норку к своей мышке, — он замер, и Настя протянула к нему руки, к которым он тотчас прикоснулся губами. — Прости за пошлость.

— Я не ханжа, — улыбнулась Настя, затягивая сильнее узел галстука.

— Значит, и я со временем исправлюсь, — Кеша убрал ее руки и чуть расслабил узел. — И научу тебя правильно завязывать галстук. Я жутко не люблю делать это сам.

Настя заставила себя не отвести глаз: это делала его девушка? Да? Ничего, она научится и этому, чтобы Кеша наконец перестал вспоминать ту, другую. А он обязан перестать, иначе сказка закончится, не успев начаться. А Насте так хорошо в новом мире, что улыбка не сходила с лица всю дорогу, хотя она и пыталась ударить себя по губам дверью внедорожника. Но куда там — хотелось пронести Кешин поцелуй до самого вечера.

И день-то какой солнечный! Прямо не августовский. Или у нее просто рябит перед глазами от дрожащие ресниц. Что это? Слезы? Она плачет от счастья? Или от страха перед встречей с мамой? Ведь будет тяжело, безумно тяжело доказать ей, что Кеша не верблюд, а попугай. Но нельзя потерять с трудом отвоеванную у судьбы улыбку — она будет единственной защитой от несправедливых обвинений. И Настя дарила ее окружающим, не жалея, и получала улыбку в ответ от вечно хмурый, даже в субботний день, пассажиров петербургского метрополитена. И ей впервые не захотелось отвернуться от целующейся парочки. В кармашке рюкзака лежала гигиеническая помада, но Насте она была не нужна — губы блестели от прощальных поцелуев. Пусть так и лежит себе на самом дне. Вечно.

9 "Не нужны ей эклеры!"

Настя два раза роняла ключи, прежде чем смогла открыть дверь парадной, а потом и вовсе пыталась просунуть в замочную скважину не тот ключ, когда мама не открыла дверь по звонку. Собака не залаяла — увела на прогулку в неурочное время. Впрочем, так даже лучше. Она сможет собрать вещи без лишних комментариев. Только бы вытащить чемодан из-под кровати, не поцарапав пол, но он застрял, а поднять кровать и одновременно вытащить чемодан в две руки оказалось Насте не под силу. От досады она села на кровать и расплакалась. Совсем по-детски, размазывая по щекам соленую воду кулаками. Чего она ревет? Да кто ж скажет! Просто так…

И вдруг в замке заскрежетал ключ — вернулись, и не проскользнешь теперь в ванную, чтобы умыться. Хотя глаза все равно уже красные, жуть… Но где только девичья смекалка ни выручала! Настя рванула на себя пакет с рисовальным углем, в котором лежала старая пачка влажных салфеток — они не для снятия макияжа, вот и готов эффект красных глаз!

— Настя?

Мама заглянула в комнату раньше собаки, но Эйты вырвалась вперед и напрыгнула на Настю сначала передними, а затем и всеми четырьмя лапами, взобравшись на кровать. Настя только успевала уворачиваться, но сколько бы ни прятала лицо в ладонях, скрыть красноту глаз не получилось.

— Настя, что у вас произошло?

У мамы уже имелся свой ответ, и Настя принялась судорожно искать выбитую собакой из рук влажную салфетку: та, затоптанная, оказалась аж у подушки.

— Я пыталась снять тушь и перепутала салфетки…

Мама такой ответ не проглотила. Выпрямилась и изрекла:

— Не ври мне! Что? Наигрался твой кавалер?

Теперь Настя выпрямилась. Даже встала.

— Я пришла за вещами.

Собака спрыгнула с кровати и встала на задние лапы, царапая передними Насте грудь.

— Не поняла…

Настя надавила собаке на шею, чтобы снять с себя.

— Я буду жить у Кеши. Он приедет за мной. После работы, — добавила Настя неопределенный ответ.

— Как так? — мама привалилась к дверному косяку.

— Что как?

— Настя, ты знаешь его два дня…

— Две недели! — перебила она громко.

— Какая разница?!

Мама трясла перед собой поводком, точно ремнем, и Настя вздрогнула, хотя ее никогда не наказывали. Хотя отец все же пару раз шлепнул ее достаточно ощутимо. Один раз за то, что она крутилась перед телевизором, мешая ему смотреть фильм, а причину второго шлепка Настя не помнила. Но мамина «какая разница» ударила сейчас куда больнее отцовской руки.

— Я так решила, — сказала Настя твердо и для пущей верности и своего спокойствия сжала кулаки.

Мама их увидела и вышла из комнаты, не сказав больше ни слова. А Настя села обратно на кровать и закусила губу — если сейчас разреветься, мама никогда не поверит, что это от счастья. И Настя не была уверена, что счастливые слезы могут быть настолько горькими. Да и собака не просто так их слизывала — жалела.

— Будешь есть? — донеслось из коридора или даже с кухни.

Надо попросить помощи с чемоданом — другого выхода нет.

— Я завтракала, — сказала она поспешно и вышла из комнаты, чуть не защемив черный нос.

— А Эйты ничего не ела с вашего ухода, — мама махнула в сторону полной миски, в которой лежала заветренная каша с печенкой.

Настя подняла миску и вытряхнула содержимое в мусорное ведро. Собака голодала вторые сутки: сейчас тоже не взяла из Настиных рук даже кусочка булки. Тогда Настя протянула ей сыр, но только после уговоров и почесывания за ухом, Эйты соблаговолила его проглотить.

— Она будет скучать, — сказала мама, поставив на стол вскипевший чайник.

— Кеша хочет взять Эйты к себе.

Настя продолжала наглаживать собаку, потому не увидела вопрошающего взгляда матери, и той пришлось спросить:

— Зачем ему еще и собака?

Настю до дрожи покоробило это «еще». Она подняла голову и уставилась матери в глаза прищуренным взглядом.

— Потому что это моя собака.

— Настя, скажи мне, только честно — зачем это тебе?

Такой простой вопрос и как же трудно на него ответить. Настя знала ответ, но озвучить слово «люблю» при матери не могла.

— Я понимаю, зачем это нужно ему, — так и не дождалась от нее ответа мама. — Для удобства.

Настя сжала губы. Что же так завуалированно. Говорила бы уже прямо, по-цезарьски: пришел, пожрал, трахнулся, поспал, пошел обратно на работу. Будто она в этой цепочке неодушевленный предмет, резиновая кукла…

— Мне это тоже удобно, — выдала Настя мертвым голосом. — Постоянный партнер, разве это плохо?

Голос не дрожал, но внутри оборвались все нервы, и их швыряло туда-сюда ураганом чувств.

— Настя, ты не можешь так говорить, — качала головой мама, а дочь не мигая смотрела ей в глаза. — Я тебя не так воспитывала. Не для этого…

— А для чего тогда? — Нет, Настя не смогла произнести вопрос вслух, просто прошевелила губами. Сказала другое: — Тогда почему ты не веришь, что я его люблю?

Нет, не сказала, а выкрикнула — громко, точно желала, чтобы ее услышал весь дом. Но родная мать будто оглохла. Смотрела на нее и даже бровью не вела.

— Ты знаешь его всего две недели.

Боже! Настя прикрыла глаза. Другого аргумента у матери нет и не может быть.

— Я знаю его целых две недели! — Настя открыла глаза. — Я знаю его сестру с мужем и ребенком, я знаю его маму… Они абсолютно нормальные люди. Спроси Илью, я познакомила его с Кешей! — почти выкрикнула Настя и осеклась.

Да что же за день сегодня такой… Как черт за язык тянет…

— Когда? — Вопрос точно от прокурора. И такой же взгляд. Жестокий.

— Вчера. Хотели в кафе посидеть, но Кешу сорвали на встречу.

Голос не дрожал. Она не врала. Ведь так все и было.

— Илья мне ничего не сказал, — отчеканила мать. — А ведь звонил. Собираются завтра приехать. Интересно, зачем? Денег попросить?

Настя знала зачем, но не хотела лишать брата возможности самолично поделиться с матерью своей радостью. В кой-то веке. Да еще какой!

— У него с деньгами сейчас стало нормально, — говорила Настя спокойно. — Он ремонтами занялся. Там даже лучше платят. Хорошо, не повелся на уговоры начальства. Кинули бы по новой.

Настя поймала коробочку с пакетиками чая, которую мама толкнула в ее сторону, и положила один в чашку.

— Мам, ты только о нас с Ильюхой не переживай. Мы большие, мы справимся.

— Да какие вы большие… — Мама подняла чайник и налила в чашку дочери кипятка. — Только ростом большие, а головой оба не вышли. Настя, нельзя так, слышишь? Надо себя ценить, а не вот так, с первым встречным, только потому что у него дорогая машина…

— Мама! — Настя отдернула руку от чашки, будто обожглась. В груди действительно горело, хотя она не сделала еще ни одного глотка. — За что ты меня так? Неужели ты, кроме машины, ничего не видишь? Машина не его, а дядина… А на даче… Мама, у них даже камина нет! Они обыкновенные, слышишь?

Настя слышала свой голос будто со стороны — и ей сделалось стыдно за звучащие в нем слезливые нотки. Почему она должна оправдываться? Более того, оправдывать Кешу! Если бы только можно было все о нем рассказать — какой он отзывчивый и бескорыстный, но надо было молчать. Только толку-то молчать — мать нервы не сбережет, если продолжит накручивать себя там, где следует порадоваться. Почему же так, почему… Зачем только она расплакалась тогда в кафе и выдала их с братом финансовую проблему Кеше — тому, кто не должен, не обязан был ее расхлебывать… А ведь узнай Кешина мать про помощь, тоже бы сразу подумала, что она с ним из-за денег…

— Мама, он хороший, ты слышишь меня? Неужели ты думаешь, что я могла полюбить плохого?

Мама поднялась на ноги и отвернулась к окну. Видимо, не могла сказать дочери в лицо то, что собиралась:

— Да никого ты не полюбила… Что за глупости! Просто машина… Да, машина! — повысила она голос, будто убеждая саму себя в собственной правоте. — Дорогой костюм, цветы… Что еще? Да, именно то…

Наконец она обернулась, но моргала очень сильно.

— Это все флер, понимаешь? Задурить девчонке голову, когда есть деньги, очень легко. Настя, мне очень хочется, чтобы ты понимала, что это все так, пшик… Я не хочу, чтобы тебе было больно, когда все это закончится. Когда он наиграется в принца.

Настя вжалась в табуретку, чтобы не вскочить.

— Мама, почему ты такая жестокая? Почему?

— Да потому что, кроме матери, никто не скажет тебе правду. Никто! И, конечно, его мать будет тебе улыбаться, потому что ее сыну хорошо, а потом она же будет первой, кто скажет, что ты дура и имеешь виды на ее мальчика!

— Мама, ну почему… Почему ты просто не порадуешься за меня?!

— Да потому что здесь нечему радоваться. Господи, — она опустилась на стул. Тяжело. Почти что со стоном. — Другие хоть понимают, что делают… Как та же Мила с твоим братом. Повесила на глупого мальчишку ребенка! И себя! А ты так, взяла и подарила себя тому, кому не дано это оценить. Кто привык получать все по щелчку пальцев. Конечно, он ухватился за тебя — красивая дурочка, которой еще ничего и не нужно. Но потом подвернется другая, а, может, и есть, да только ты о ней пока не знаешь…

Настя вскочила с табурета, оставив на столе нетронутый чай.

— Я лучше пойду соберу вещи!

— Иди собери, — ответила мама тихо и отвернулась к занавешенному коротким тюлем окну.

Собака ринулась следом, и Настя на сей раз закрыла дверь уже за ее хвостом. Эйты, продолжая радостно им вилять, прыгнула на кровать, а Настя, встав на колени, снова беспомощно уставилась на чернеющий в глубине чемодан.

— Да ну его к черту!

Ну, серьезно! Она же не в другой город переезжает, а в другой район. И Кеша не говорил собрать все вещи — может, он вообще запретит носить все, что она когда-то считала шиком. Оставит только старые вещи для училища: какая разница, в чем рисовать. Да и теплая погода продержится непонятно сколько — вот возьмет и пойдет завтра снег…

Настя достала из шкафа пару вещей, будто собиралась на выходные на дачу. Ну серьезно, не бежит же она из дома: понадобится что-то, приедет…

Зазвонил телефон. Явно на всю квартиру. И Настя приготовилась шептать, когда услышала в трубке радостный голос Кеши.

— Не ждала так рано? Ты что-то там говорила про кораблики? Поехали сейчас, потому что воскресный ремонт никто не отменял, — добавил он уже с настоящим смехом.

— Ты когда приедешь? Или, хочешь, я сама… Давай встретимся на Невском.

— А собака как?

— А собаку мама не отдает.

— Попугая не отдают, собаку не отдают… Я что, так и останусь жить с одной только мышкой?

Настя передернула плечами — как же ему сказать, чтобы перестал называть ее мышью!

— Я могу уговорить ее…

— Да, ладно, — ответил Кеша быстро. — Не оставлять же маму совсем одну. Захочет, потом отдаст. Я у тебя буду через пятнадцать минут. Я поднимусь?

— Не надо. Даже не надо подъезжать. Встретимся на старом месте.

— Насть, что опять случилось?

— Ты же сам сказал, что ей нужно время. И я не хочу, чтобы соседи что-то там говорили ей про меня…

— Боже, Настя, как у вас все сложно… Ну да ладно… На том же месте в сей же час. Уже тринадцать минут показывает. Одиннадцать, я проскочил светофор на мигающий желтый. Давай, жду.

Настя схватила рюкзак и бросилась к двери, но не открыла ее, вспомнив про коленки. Пришлось снять джинсы и натянуть вельветовые брюки с вышивкой — чуть мятые, зато полностью закрытые.

— Извини, пес, сегодня без прогулки…

Она потрепала Эйты за ушами.

— Вот, возьми…

Мама вышла в коридор с выстиранной и аккуратно сложенной рубашкой, а, может, даже выглаженной, но Настя, совсем не глядя, сунула ее в рюкзак и бросила поверх нее зубную щетку.

— Настя!

Пришлось поднять глаза, хотя те и отяжелели от подкативших к ним слез. Только бы не выкатились, только бы…

— Ты всегда можешь вернуться, и я у тебя ничего не спрошу.

Настя судорожно кивнула и бросилась к матери. Не повисла на шее, а просто упала на грудь.

— Ну куда ты с красными глазами пойдешь!

Мама отстранила ее и вытерла ладонью мокрые щеки.

— Иди умойся.

И Настя пошла. А толку? Кеше теперь тоже врать про перепутанные салфетки? Не прокатит.

— Я не знаю, когда приеду, — проговорила Настя, теребя ухо Эйты. — Буду рисовать на стене кактус. Может, в какой-то день днем выберусь…

— Хорошо, иди…

Мама почти подтолкнула ее в спину и закрыла дверь, не дождавшись, когда дочь ступит хотя бы на первую ступеньку лестницы. Настя тоже втянула носом сопли и спускалась не бегом, как обычно, а почти на ощупь, вцепившись в перила, которых никогда раньше не касалась.

Внедорожник стоял на прежнем месте, перегородив всем дорогу.

— Опоздание в три минуты, — Кеша не вышел встречать и сейчас просто повернулся к ней, чтобы забрать рюкзак. — Не любишь ты спокойствие соседей. Заставила меня снова быть уродом.

Швырнув рюкзак назад, он притянул Настю для поцелуя и сжал ей коленку.

— Ткань не помогает, — прошептал Кеша, меняя Настю на руль. — Откуда поплывем? От Грибоедова?

Настя пожала плечами. Он улыбнулся.

— Ты вот так, прямо в костюме?

— А я тебе в костюме не нравлюсь, что ли?

— Как-то нелепо будешь смотреться под мостами.

— Да забей ты на эти условности! Я уже сросся с пиджаками. Не замечаю их. И ехать переодеваться — полностью убить день. И потом мы пойдем куда-нибудь поужинаем, верно? Или пообедаем — решим на месте.

Пусть сам решает! Но пока он решал, отвечать на телефон или нет. Его гудки шли поверх притихшей музыки, и вот уже в самый, казалось, последний момент, Кеша все же нажал на иконку «ответить».

— Мона, я не один в машине, так что только по существу, — сказал он вместо приветствия.

На том конце воцарилась тишина. Такая же тяжелая, как и в салоне: звонок полностью выключил музыку.

— Я и звоню по существу, — услышала Настя женский голос, который показался ей смутно знакомым. — Я сортировала товар, и у меня кое-что осталось поштучного. Пытаюсь пристроить по знакомым. Собрала что-то для Тимки и… Ну в общем для малыша одежда… И там погремушки всякие, мобиль в кроватку…

Звонившая замолчала сама, а Кеша ответил совсем не сразу.

— Лида сделала аборт, — и тоже замолчал.

— Добился, значит, своего. Поздравляю.

Теперь Кеша не помедлил с ответом ни секунды.

— Это не мое решение. Они так решили с Никитой.

Настя видела, как побелели на руле его пальцы.

— И я не хочу это обсуждать. Я не один, повторяю, — он метнул в сторону Насти короткий взгляд. — Впрочем, могу взять вещи для малыша. У брата моей девушки в январе родится сын.

Снова тишина.

— Я с удовольствием отдам тебе эти вещи. Когда ты сможешь приехать? В понедельник вечером я уезжаю в Москву на неопределенное время.

— Да хоть прямо сейчас. Только мы не будем подниматься. Вернее, я один поднимусь забрать и сразу уйду. Короче, без чая.

— Зря без чая. У меня есть эклеры. Я с удовольствием напою вас чаем. Кстати, раз точно мальчик, я пару вещей доложу чисто мальчуковых.

— Мона, у нас были свои планы.

— Как скажешь, я не настаиваю. Но эклеры кто-то должен съесть. Я же их не для себя покупала.

Кеша снова метнул взгляд в сторону Насти.

— Ладно, мы поднимемся. Ставь чайник. Будем через двадцать минут. Дорога пустая.

— Жду. Пока.

И звонившая отключилась первой.

— Корректировка планов. Так всегда получается. Я не специально. Зато будет твоему брату подарок. Он маме-то сказал?

— Завтра, наверное, скажет, — ответила Настя. — Они собираются к ней в гости.

Снова тишина. Мучительная. Как и вопрос — где она слышала этот голос? Ах, да… Эта женщина звонила ей и представлялась Лидой. Кеша сказал потом, что это его секретарша, но по разговору Настя этого совсем не поняла.

— Кеша…

Он обернулся, но она не смогла спросить. Но он уже обернулся!

— Почему у вас на даче нет камина?

Он улыбнулся.

— Не ожидал такого вопроса. Наверное, потому что в те времена, когда отец начал строить дачу, камин был только у Бориса Николаевича. У Ельцина, то есть.

Настя кивнула. Просто так. Вопрос исчерпан, но Кеша продолжал говорить, будто не понимал, что она узнала голос…

— Там все по-дурацки, я знаю. Строили, когда появлялись лишние деньги, потом бросали, потом снова начинали, переделывая старое… Думаешь, нужен камин? Ну, можно ведь поставить электрический для антуража. В квартире будет смотреться глупо, а на даче в самый раз. Хочешь камин?

Настя мотнула головой. Не нужен ей камин. И не нужны ей эклеры. Она их не любит.

10 "Я тебя люблю"

Кеша позвонил в домофон и нервно сунул руку в карман пиджака, а Настя и не пыталась вынуть руки из карманов куртки — пальцы так дрожали, что не могли нащупать даже внутренних швов карманов. Эта Мона не спросила «кто», просто открыла им дверь. Подъезд темный: Настя подняла голову на тусклую лампочку — хоть заменили б, что ли, а то вечером тут шею свернешь. Нет, встрял внутренний голос, кто-то тут так ее и не свернул. И этот кто-то смело пошел по лестнице, а Насте еще никогда с таким трудом не давался подъем на какой-то там четвертый этаж.

И входная дверь открыта, но хозяйки нигде нет. Впрочем, Кеша закрыл ее совсем по-хозяйски и крикнул в тишину квартиры:

— Привет!

Мона тут же выглянула из дальней комнаты с телефоном у уха и пальцем у губ. Настя не успела разглядеть ее — женщина исчезла за закрытой дверью, да и Кеша отвлек ее тапками. И Настя впервые не нагнулась к кроссовкам, чтобы развязать шнурки: стянула их с ноги, смяв задник.

— Пошли на кухню.

Но через ванную, в которой вдвоем не развернуться, а прижиматься к нему не было сейчас никакого желания, но пришлось — еще и протянуть руки, чтобы Кеша вытер их полотенцем. Тем, которого не хотелось касаться. Как и садиться на отодвинутый стул. Все здесь не то что обшарпано, а не ново. И просто какое-то неуютное.

— Извините меня, но клиент всегда прав. В любое время дня и ночи и особенно в субботу.

Хозяйка появилась на кухне с телефоном и положила его на подоконник. Стол как раз стоял под окном, и Настя, спасаясь от прямого контакта глазами, наблюдала, как качаются макушки деревьев — окно закрыто, а в ушах все равно шумит.

— Это Настя, — представил ее Кеша хозяйке после короткого приветствия.

Мона улыбнулась.

— А я узнала ее по голосу. И рада, что у вас все получилось. Интересно было поучаствовать в детективном квесте. Или шпионском… Или…

— Мона, хватит! Пожалуйста…

На окрик Кеши она сразу отвернулась. Будто бы за чайником, который пришлось потрогать ладонью, чтобы снова включить. А потом Мона прошла за спиной Насти к холодильнику. И вот эклеры уже на столе, а хозяйка сбоку на стуле. Но смотреть на нее расхотелось вовсе. Одета по-домашнему — спортивные штаны и футболка — не прихорошилась. Даже, кажется, не причесалась, но волосы, явно недавно подстриженные у хорошего мастера, падали на лицо в довольно художественном беспорядке. Мона их не убирала, но они не могли скрыть ранних морщинок вокруг глаз. Она даже старше Милы, а Миле тридцать недавно стукнуло. Но все же намного ее красивее.

— Ну, чего молчите? — спросила хозяйка. — Рассказывайте, как у вас дела…

Настя не поднимала глаз. Ей не нужны были лишние объяснения: оказалось достаточно одного взгляда, чтобы понять, что этих двоих связывает совсем не дружба. Но почему тогда она прикинулась Лидой и вытащила ее на встречу с Кешей? Паноптикум какой-то…

— А чего нам рассказывать? — Кеша вальяжно откинулся на спинку стула. — Это у тебя новая жизнь в новом городе. У тебя новый виток в бизнесе. У тебя…

Настя перестала слушать. Как же ему больно, как ему больно… И что он в ней нашел? В старухе! Как так вышло…

— Да ничего конкретного. Если подружка справится, я вообще ничего переносить не буду. Мне кажется, к сорока годам я могу дорасти до наемных работников или как?

— Можешь. Я тебе давно говорил не изматывать себя. И вообще можно запустить новый проект, более уместный для Москвы. А этот пусть работает в Питере.

— Какие-нибудь идеи? — Мона так же вальяжно лежала на спинке своего стула.

Будто эти двое нарочно старались увеличить расстояние между собой. Хотя бы на лишний миллиметр. И Настя сидела с абсолютно ровной спиной, будто ее прошила насквозь, через сердце, стальная нить, протянувшаяся между Кешей и Моной. И эта нить не была нитью разговора. Который не клеился. Совсем. Да кто же ждал от них иного!

— У меня, кроме тракторов, в голове нет никаких идей, ты же знаешь! Так что я пасс. Но все равно желаю тебе удачи. Она тебе понадобится. И только удача. Немного удачи в любом начинании необходимо, а трудоспособности тебе не занимать. Кстати, чайник вскипел…

Мона сразу вскочила — как по команде. Видимо, приученная. Им, Кешей?

— Спасибо, — пробубнила Настя, получив к эклеру чай.

Следовало, по-хорошему, отказаться от пирожного. Ну, сладкое же она действительно может не есть! Или сказать, что эклер недостаточно сладкий, чтобы перебить горечь, растекшуюся по всему рту и уже даже затекшую в грудь.

— Думаешь, мне не страшно?

Настя лишь скосила глаза в сторону Моны, поняв, что выпала из разговора. Впрочем, он не был общим. Он принадлежал этим двоим. И она была здесь абсолютно лишней. Не на празднике жизни, а на развалинах чужого воздушного замка.

— Это как обгонять по встречной, — отвечал Кеша абсолютно спокойно. — Либо пан, либо пропал.

— А если пропал…

Настя через силу откусила кусочек эклера. Если кто здесь и пропал, так это она…

— Не уверен, не обгоняй, — голос Кеши не поднялся даже на один тон. — Но ты ведь все решила. У тебя просто предсвадебный мандраж. Это нормально.

— Наверное, ты прав. Я буду стараться и у меня будет все хорошо.

— Конечно, у тебя будет все хорошо. Иначе и быть не может. У хорошего человека все должно быть хорошо.

Он замолчал. На секунду.

— Ладно, Мона. Нам действительно пора. Спасибо за чай.

А он его разве пил? Настя скосила глаза: да, чашка пустая и блюдце все в крошках. Не пила чай лишь хозяйка. И сейчас снова вскочила так быстро, что чуть не перевернула стул. Правда, падать ему было особо некуда, если только на плиту.

— Я сейчас принесу две коробки. И можешь не проверять. Я больше не ошибаюсь в комплектовки. Накладно выходит.

Кеша кивнул и поманил Настю к выходу.

— Поторопись. Я хочу быстрее уйти.

Настя попыталась засунуть ноги в завязанные кроссовки — не получилось.

— Какая же ты некультяпая! — выдохнул Кеша в голос и присел на корточки.

Настя захотела вырвать ногу, но Кеша крепко держал ее за лодыжку. Тогда Насте захотелось ударить его — прямо кроссовкой и прямо в лицо. Но в прихожую уже вернулась Мона с двумя коробками и замерла в ожидании, когда же Кеша наконец поднимется на ноги.

— Сколько я должен? — спросил он, открыто глядя Моне в лицо.

— Ты что, сдурел? — хозяйка впервые повысила голос. — Лида моя постоянная клиентка. Если бы не она и не ее отзывы, мой бы магазин сдох в зачатке. А для малыша… — тут Мона перевела взгляд на Настю, и та почувствовала на лице жуткий жар. — Я тоже думала, что будет для Лиды. Я верила… Увы, вы, мужики, ничего не понимаете…

— Мона, без философий, пожалуйста! Я в их семью не лезу больше. Ты собственно этого от меня и требовала. У меня теперь есть свои дела, которые намного важнее чужих.

И когда Кеша демонстративно водрузил на ее плечо руку, от Насти потребовалось недюжинной силы воли, чтобы не оттолкнуть его.

— Давно пора. Ты уже большой мальчик. На, держи…

Мона так толкнула Кешу коробками, что тот отступил на шаг.

— Спасибо… за подарок.

— Смотри, не урони, — проговорила она сухо. — Разобьешь, не склеишь. Удачи вам, ребята!

Настя тихо поблагодарила и все гадала — передаст ей Кеша коробки, чтобы обнять Мону, или так и уйдет, только кивнув на прощание. Так и ушел — видимо, хозяйка нарочно всучила ему коробки. И когда Кеша положил их в багажник, Настя подняла глаза на кухонное окно. В стандартных домах легко высчитать местоположение квартиры. Если Мона и наблюдает сейчас за ними, то из-за занавески.

— Настя, садись уже в машину! — бросил Кеша нервно.

Она села — а куда сейчас денешься! Он тоже занял место водителя, но не пристегнулся, хотя она сразу щелкнула замком ремня безопасности. Чтобы обезопасить себя от Кеши.

— Настя, давай поговорим прямо сейчас… Я не планировал этой встречи, но раз так вышло… Может, даже хорошо. Иногда такая встряска необходима, чтобы все встало на свои места.

Она лишь кивнула. Что тут скажешь? Да и как… Когда ком стоит в горле. Горький, огромный, незаслуженный…

— Я был с ней три года. Для кого-то это много, для кого-то мало. Для меня они прошли вот так, — он щелкнул пальцами. — Незаметно.

Настя нервно кивнула. Зачем ей подробности? Для чего?

— После аварии и смерти отца я был в депрессии, полной. Я вообще не мог думать про какие-то отношения… Мона как-то решила все за меня. Впрочем, отношений не вышло. Я был занят своей работой, она — своей. Потом мы с ней не соглашались друг с другом по девяноста девяти из ста вопросов. Не знаю даже почему. Возраст или просто разные интересы. У нас был секс и ничего больше. Во всяком случае, мы старались именно так и относиться к нашим встречам. Никому о них не рассказывать. Особенно мамам. Не поняли бы… Приходилось врать и выкручиваться… А вот в ту пятницу про ту субботу я впервые сказал правду — что встречаюсь с девушкой, и этой девушкой была ты.

Кеша смотрел вперед, точно вел стоящую на месте машину. Настя тоже уставилась в лобовое стекло, не силах смотреть на говорящего.

— А в то воскресенье… Понимаешь, если бы она сказала мне заранее: все, мальчик, побаловались и хватит. А то, получается, она устраивала свою жизнь у меня за спиной, потому что от секса не хотела отказываться… Будто я не человек. Будто мне не больно, когда мне говорят такое между делом, вместо доброго утра… А вечером ты добавила — трахни меня. Будто у меня на лице клеймо выжжено, что ни для чего другого я непригоден.

— Кеша, это не так… — наконец сумела вымолвить Настя.

— Я знаю, что не так…

Он сгреб ее рукой и вдавил себе в грудь, не заботясь, есть ей чем дышать или нет. Да и сам не дышал. Настя не слышала ничего, кроме его бешено стучащего сердца.

— Просто тогда я думал именно так, вот и рассказал тебе все, как есть. Как было… Чтобы ты не думала ничего лишнего ни про меня, ни про Монику… Я тоже поступал с ней нехорошо, бегая за тобой и держа ее про запас. Наверное, надо благодарить судьбу, что вот так все разрешилось — само собой, и мы как бы не в обиде друг на друга.

Кеша наконец ослабил хватку, и Настя сумела вытянуть ремень.

— И ты не в обиде на меня, верно? — Кеша снова тряс головой, и шрам его горел ярче обычного. — Но я не стану просить тебя знакомить меня со своим бывшим. Я могу не сдержаться и съездить ему по морде.

Настя потянулась назад, и Кеша отпустил ее.

— Настя, прости. Я не хотел… Не хотел бередить твою рану. Извини, вырвалось. Само… Я — дурак.

Она вскинула голову, надеясь, что в глазах не стоят слезы. Но они точно стояли в горле. И голос даже не дрожал, он гудел, как водопроводные трубы, на которых кто-то неумело заиграл ноктюрн среди бела дня. Впрочем, день потускнел. Солнце сбежало с небосклона.

— Кеша, он мертв. Разбился на трассе вместе с девушкой, которую якобы бросил ради меня. В тот день, когда я уехала поступать в училище.

— Настя…

Он потянулся было к ней, но она еще сильнее вжалась спиной в дверь.

— Ничего, Кеша… Я действительно была плохой. Говорила, что это ему такая вот кара свыше… за его ложь. Нельзя так было говорить, я знаю.

— Но и врать себе тоже нельзя. Не получится.

Наперекор ее желанию, Кеша снова притянул к себе Настю и ткнулся губами в отросшие корни на ее макушке.

— А у нас все получится, слышишь? Мы почти как на духу друг перед другом… Никаких страшных секретов. У всех новая жизнь. Может, правильно, что раньше новый год считали с сентября. Смотри, какой у нас всех август получился — месяц подведения итогов и первых шагов. Мы, конечно, еще шатаемся, но уже куда-то идем… А это главное… Главное, что не по встречной… Судьбу не обгонишь. Но обплывешь. Поехали на кораблики, да?

Настя кивнула. Даже несколько раз, чтобы Кеша перестал уже жевать ее волосы. Но он так бы и не отпустил ее, не зазвони вдруг телефон. Настя вздрогнула — опять Мона? Не может оставить его в покое? Ревнует?

— Кеш, где кресло? — услышала она из динамика голос Лиды. — Мы с Никитой хотим поехать на дачу.

— Как ты себя чувствуешь?

Пауза.

— Никита за рулем. Но мне лучше. Я на таблетках. Где кресло?

— На даче. Когда едите? У меня тут небольшой презент для Тимки. Могу завезти.

— Ну, завози. Только к чаю ничего нет.

— Чай мы уже попили.

— Мы? С Настей, что ли? Ну, привет, Настя.

— Привет, — буркнула она, покраснев, будто то была видеосвязь.

— Пиратская комната будет?

— Будет, — так же тихо ответила она.

— У Кешки есть ключи, но я могу оставить тебе еще и мою связку.

— Лид, это уже наглость, — встрял Кеша. — У нас свои планы были.

— Какие планы, когда ты на работе торчишь с утра до вечера? Пусть рисует, пока мы на даче. Ты будешь рисовать, да?

— Хорошо, — чуть громче отозвалась Настя.

— Лида, мы будем минут через двадцать. Пока, — и Кеша отключил звонок. — Ты не обязана рисовать. Ты можешь отказаться.

— Но я хочу…

— А Ксюша хочет подносить тебе кисти в последний день каникул?

— А если ты мне поможешь?

— Меня возьмут в подмастерья?

— Если ты готов учиться?

— Я готов позировать в качестве пиратского попугая и кричать Полундра или Каруда… Я не помню, что считалось у пиратских попугаев более крутым.

— Однажды галок поп пугая…

— Настя, я сейчас тебя высажу…

— В кустах увидел попугая. Вдруг говорит тот попугай…

— Настя, я тебя люблю…

Продолжить скороговорку она не смогла, но ответила на поцелуй так, что его без всяких скороговорок можно было прочесть как — я тебя тоже.

Наверное, действительно обгонять по встречной опасно. Можно столкнуться лоб в лоб со своей любовью…

— Ой…

Настя замерла — выбившийся из хвоста волос накрутился на перстень.

— Погоди… Не дергайся… — Кеша осторожно размотал его, но удержал голову Насти у своего лица. — Если бы не отцовский перстень, который я забыл в офисе, я бы никогда не встретил тебя. Это знак, да? Папа обожал цитату из Васильева «А завтра была война»: настоящий мужчина должен любить в жизни двух женщин. Свою мать и мать своих детей. И я сейчас, как нельзя лучше, это понимаю.

Кеша осторожно провел пальцем по горящей Настиной щеке.

— Я не хочу загадывать наперед. Но если вдруг, то я готов… Ну, чтобы ты не думала, что с Лидой мне было легко… И тут не в деньгах было дело. Я, наверное, не готов был заменить отца двум племянникам сразу… Это же не только накормить-одеть…

Он снова затряс головой, и теперь Настя поймала его щеки в свои горячие ладони.

— Кеша, я не думаю о тебе плохо…

Он повернул голову, чтобы коснуться губами впадинки на Настиной ладони и замер. На несколько долгих секунд.

— Я просто хочу, — просопел он в ладонь. — Чтобы ты во всем мне доверяла. И не боялась ни за какие последствия. Если, конечно, — Кеша отстранился и усмехнулся, — у тебя вдруг не разовьется стойкая аллергия на попугая, как у Ксюшиной кошки.

Он смотрел ей в глаза, а она — в его. Долго. Даже слишком. Хотя, смотря для чего и для кого… Они лично часов не наблюдали.

— Я не кошка, я — мышка. У мышей не бывает аллергии на птиц.

— Я очень хочу в это верить.

Рука с перстнем скользнула Насте под волосы, чтобы сдернуть резинку и расправить по плечам.

— Мне они нравятся распущенными. Ты мне вообще нравишься распущенной… Но это секрет, — Кеша нашел губами Настин нос. — Пусть об этом никто не знает. Оставайся для всех тетей Мышкой, договорились?

Настя кивнула. И Кеша глянул на часы.

— Перезвонить или пусть ждет? Или нагоним в дороге…

— Только не по встречной.

— А я никогда не обгоняю…

— А то я не видела…

— Закрывай глаза.

— Вечером…

— Вечером само собой…

Эпилог

Тимофей важно поправлял перед зеркалом бабочку, то и дело привставая на цыпочки, чтобы дотянуться дяде до локтя. Иннокентий тем временем судорожно пытался заправить вылезшую подкладку обратно в карман брюк.

— Иннокентий Николаевич, можно к вам обратиться?

Он нервно дернулся на голос дяди, но тот успел перехватить его галстук.

— Все хотел тебя спросить, — проговорил Сергей Александрович насмешливо в бледное лицо племянника, — кто ж тебе удавочку так артистично закручивает?

Иннокентий попытался убрать дядины руки с шеи, но Сергей Александрович уже занялся перевязыванием узла галстука.

— Не передумал жениться?

— Отстань, вот реально отстань, — прошипел Иннокентий, косясь на Настю, которая, похоже, подвергалась подобной же экзекуции, но только в руках собственной матери.

Теперь она точно была белой мышью, только вместо хвоста — фата.

— Какой следующий проект замутишь?

Иннокентий заставил себя вернуть взгляд на лицо дяди.

— Мебельную мастерскую, — почти со злостью выплюнул он. — Настя как раз решила рисунки для обивки диванов в качестве диплома взять. Дядя Сережа, ну не надо душить во мне прекрасные порывы…

Сергей Александрович убрал руки с воротничка белоснежной рубашки и спрятал в карманы уже собственных брюк.

— Тридцать лет, а дурак дураком…

— Мне уже тридцать один. Можно наконец пойти к невесте?

— Нет, — он шутливо, но твердо перехватил племянника за локоть. — Может, хотя бы ей мозги вправят, раз с нашей стороны ничего не выходит… Да что ж ты такой нервный — точно контракт на миллиард подписываешь с предоплатой!

— Больше. Ставка — жизнь, — скривил губы Иннокентий и снова нашел взглядом Настю.

И она нашла его. Бледная, и загар из солярия не спас. В платье принцессы еще более тощая, чем в жизни из-за этой сумасшедшей учебы в «Мухе». Мало ей было Рериха, не успокоилась…

Он вернул взгляд в зеркало: Тимка уже справился со злополучной бабочкой: снял ее, и Иннокентий хотел шутливо переключить на это внимание дяди.

— У него папаша есть, — огрызнулся Сергей Александрович и пошел к жене, которая стояла рядом с матерью жениха. Обе нервно терли сумочки и букеты.

Следующим Иннокентий нашел глазами Никиту. Тот стоял в углу один. Ну, Илья не в счет, они оба чувствовали себя не у дел на чужом празднике, на свадьбе кредитора, перед которым слишком много неоплаченных долгов. Иннокентий присел подле Тимки и сам застегнул ему бабочку.

— Не трогай больше, ладно? — кивнул он ему с улыбкой, но племянник ответил сурово, точно урок у доски.

— Ты тоже не трогай.

Да, рука непроизвольно снова тянула за узел, чтобы отыскать потерявшееся дыхание. Да что его так разобрало: вчера не нервничал, утром тоже, а за полчаса до регистрации точно в зобу дыханье сперло. А это даже не диплом, а так — повестка в настоящую взрослую жизнь. Давно пора было — три года зря трепали нервы почти уже официальной теще. Все как-то не до свадебных хлопот было… Учеба, работа, любовь наконец… Да и сейчас его отпустили всего на неделю.

— Даже не заикайся про десять дней! — погрозил кулаком дядя Сережа.

По второму кругу. Первый раз он наорал на племянника, когда тот растерянно признался дяде, что понятия не имеет, кого звать в свидетели. Всех друзей растерял, остались только партнеры по бизнесу.

— Я подпишу твой смертный приговор! Я!

Со стороны Насти выступала Ксюша, которая сейчас скромно стояла подле подружки в белом платье. Все были серьезны и напряжены. Радовались только дети — те, на которых не напяливали бабочки: дочка Ильи и его двухлетней сын. Ну и Тим вскоре забыл, что он первоклашка гимназии. Иннокентий поймал взгляды двоюродных брата и сестры и подмигнул им — ничего, это еще одна корочка, от которой не отвертишься. И снова нашел глазами невесту, которая только что в обморок не падала. Лида куда-то запропастилась, но вот он увидел и ее и решил — довольно с него впечатлений холостяцкой жизни и смело шагнул к белому платью.

— Можно я у вас девушку украду?

Ответила жена Ильи:

— А ты разве этого еще не сделал?

— Теперь официально украду. С извещением об изъятии клада. Пошли?

Настя уже вцепилась ему в руку, но потом все же спохватилась и накрутила на руку с букетом еще и фату.

— Говорил же, что не нужно покупать два в одном: фату и шторы в гостиную…

Настя не отреагировала на шутку, и только за дверью, отделившую их от родственников, тяжело выдохнула.

— Стул невесте предложите! — поднялась им навстречу сотрудница загородного ЗАГСа, куда они поехали, чтобы избежать городской толпы.

— Я ей руку и сердце предложил, а вы стул… Еще и без драгоценностей.

И все же усадил Настю подле стола, но формальностями занялся сам.

— Поскорей бы уже это все закончилось… — выдохнула Настя в его сторону.

— Дорогая Анастасия, все только начинается, — улыбнулась женщина по другую сторону стола. — Выйти замуж легко, а вот жить в браке намного труднее.

— А мы трудностей не боимся, — усмехнулся Иннокентий, возвращая все документы. — Я успел в школе прочитать «Как закалялась сталь».

— А это-то при чем тут? — не поняли его шутки, да он и сам не знал, как перевести ее на общедоступный язык.

— Это просто нервы. Они у меня не стальные… Мы мыслями уже на теплом море. А ногами еще в питерском дожде.

— Так дождя нет. Вам повезло.

— Опять я не то сказал…

— Вы, молодой человек, в соседнем зале только то скажите, пожалуйста.

— Я просто подпись поставлю, можно? Мне так привычнее.

— По вам видно…

Иннокентий промолчал. Не стал думать, что его подколоть решили.

— Не чеши щеку! — неожиданно и громко произнесла Настя, и он, точно по команде, вцепился в край стола.

— Я уже хочу шампанского, — усмехнулся он и решил помолчать.

Но не тут-то было: против воли повернулся к невесте и без запинки выдал скороговорку про попугая:

— … не смей пугать ты попугая…

— Не буду… Попугаи не боятся мышей. Только кошек. Так что враги у нас общие… — и Настя подмигнула жениху.

— Родственников не выбирают.

Иннокентий подал руку, чтобы невеста не запуталась в тюле. Он нес конец фаты заботливо, как три года назад мышиный хвост. Три года — как же летит время. И куда-то летит он, не давая невесте возможности чинно выхаживать в платье принцессы. При первых аккордах свадебного марша, Иннокентий отпустил фату и предложил невесте опереться на него. Конечно, он предложил это давно, но только сейчас даст в том расписку — до последнего дыхания, во всем и всегда Анастасия Горелова может положиться на Иннокентия Горелова.

Нет, все же вопросы были другими, но он на все отвечал согласием и заодно кивал. Голос не дрогнул, только рука, потому что ему захотелось впервые, вместо закорючки, написать своё полное имя, чтобы никто не сомневался, что это он. Ну и не хотелось казаться минималистом подле росписи невесты, сделанной в стиле барокко. Впрочем, он понятия не имеет, что это за стиль такой. Есть еще какой-то рококо… Ладно, пусть будет в гореловском стиле — просто и понятно. Без дураков…

— Колечки не жмут? — не смог промолчать свидетель, поздравляя молодоженов.

— Растянем, если что…

Закончив с официальной частью, они наконец-то занялись той, которой больше всего боялись. Оставив позади памятную фотосессию и недопитую бутылку шампанского, они попросили водителя отвезти их на кладбище.

— Рано еще, ребята… — попытался пошутить мужик. — Или вам к Матери… для памятного фото, вы ж оба из ленинградских семей.

Это он говорил про мемориал погибшим в блокадном городе.

— Нет, к отцу, — обрубил Иннокентий все возможные шутки и назвал адрес.

Настя сжала его руку. Да, он решился сегодня на два важных шага. И оба она пройдет с ним рука об руку.

— Черт, кто это? — Иннокентий вытащил телефон и хотел было убрать, но Настя успела увидеть на экране имя.

— Ответь. Она хочет тебя поздравить.

Он резко поднес телефон к уху и также резко сказал «Алло».

— Тебя можно уже поздравить? — Настя тоже слышала голос Моники. — Я верно время рассчитала? Не особо отвлекаю?

— Не особо. Спасибо за поздравления. Мне очень приятно…

Он скосил глаза на жену, но так и не сумел ничего прочитать в них.

— Да, нам очень важен ваш звонок, но, пожалуйста, не оставайтесь на линии, — отозвалась Моника спокойно. — Не буду. Просто поздравляю. Живите счастливо. И… Ну, вы знаете адрес моего магазина… Про девочек могу заодно совет из личного опыта дать… Но тебе нужен сын. Ты с девочкой не справишься.

— Девочка справится со мной. Это все?

— Все, Иннокентий. Конечно, все…

— Привет семье. Извини, если не все фотки твоей дочки лайкнул.

— Пока. Насте привет.

Моника отключилась первой. Иннокентий снова взглянул Насте в глаза:

— Что-то не так?

— Ты был груб.

— Возможно. Но иначе было никак. Я… Я не хотел думать о Монике, но… Это неотделимо от мыслей об отце, об аварии… А мне бы очень хотелось выкинуть эту женщину из головы.

Он сжал пальцы жены левой рукой. Так сильно, что отцовский перстень впился в кожу — до боли, до приятной.

— Если бы не Моника, мы бы не… — Настя замялась. — Ну, ты понял.

Он кивнул. Люди приходят и уходят из твоей жизни, когда нужно… Возможно, и не тебе, но тому кто выше, кому виднее. И пусть на них оборачиваются как на какие-то фантомы, они молча дойдут по кладбищенским дорожкам до нужной оградки. Молча. Настя только непрерывно гладила мужу руку, которую Иннокентий не забирал, даже чтобы хотя бы обтереть о брюки.

Он стоял молча. И она так же молча рассматривала фотографии. Иннокентий был похож и на отца, и на деда, и даже на бабку. Точно, глаза у него бабушкины…

— Здравствуй, папа, — вдруг произнес Иннокентий в голос, и Настя повторила за ним тихо:

— Здравствуйте, Николай Александрович.

Иннокентий рассказал ей про перстень, забытый на рабочем столе. И молодожены пришли сейчас поблагодарить покойного за то, что тот позаботился на небесах об их счастье.

— Папа, мы будем хорошей семьей. Тебе не будет за нас там стыдно. Обещаем.

Настя просто кивнула. Она смотрела покойному свекру в глаза: взгляд на фотографии был цепкий, точно Николай Александрович Горелов не брал на простую веру кивок Анастасии Гореловой, и она повторила вслед за мужем:

— Обещаем.

— Когда у нас будут дети, мы назовем их Николай и Николь. Мы так с женой решили. Только не решили, когда они у нас будут…

Настя отвела взгляд от надгробия и все равно покраснела.

— Обещаю заняться решением этого вопроса в ближайшее время, — бормотал Иннокентий. — Ну, ты там тоже замолви за нас словечко…

Настя сильнее сжала пальцы мужа и свои, на гвоздиках, которые они купили у входа на кладбище у бабульки. Потом подалась вперед и возложила цветы на могилу. Их пальцы разжались. Так было нужно. Иннокентий сделал шаг и обнял гранит. Настя отвернулась, чтобы не видеть его слез.

— Какие же вы молодцы… — донесся с соседней аллее старушечий голос. — Долгие вам лета…

Настя поправила волосы. Фату они откололи в машине. Сейчас попросит Кешу приколоть хоть как-то, чтобы не портить праздничный вид. Пора возвращаться к гостям, которые ничего не будут знать о том, что молодожены уже отметили свой свадебный день с виновником торжества.

— Горько! Горько!

Нет, им больше не горько. Они съели свою ложку дегтя. Теперь они будут есть только сладкий мед. Всю жизнь.

Конец

Content

Ольга Горышина
Настя как ненастье

Часть 1. "Попугай в мышеловке". 1 Глухая тетеря

2 Не все бабы дуры

3 Сестра есть сестра

4 Мышки очень любят сыр

5 Мышки не умеют пить кофе

6 В одной кроссовке не воин

7 Опасный кипятильник

8 Бизнес и ничего личного

9 Второй шанс не даётся дважды

10 "Козырная дама"

Часть 2. «Мышка в птичьей клетке». 1 "Приятные планы на ближайшие дни"

2 "Бабушкина комната"

3 "Семейный скандал с посторонней"

4 "Откровенность на последней ступеньке"

5 "Все они дураки"

6 "Кто самые счастливые девушки?"

7 "Один на острове"

8 "Пожелание удачи"

9 "А виноват дождь"

10 "Кастинг на роль Геллы"

Часть 3. "Серая мышь лисьей породы". 1 "Тупой бритвой по старой ране"

2 "Шоколад и шампанское"

3 "Что делать и как быть?"

4 "На прогулку надо брать с собою булку"

5 "Эйты и другие"

6 "Немедовый кофе"

7 "Сложно быть девушкой"

8 "Во дела… семейные"

9 "Машина лишь средство передвижения"

10 "Какой же он Иннокентий?!"

Часть 4. "Попугайчики-неразлучники и сырные крошки". 1 "Если бы не бы"

2 "Что для тебя важно?"

3 "Как-нибудь в другой раз"

4 "Такой он — такой, как она"

5 "Запутавшаяся тетя Мышка"

6 "Просто закрой глаза!"

7 "Доверяй, не проверяя"

8 "Кто у нас ханжа?"

9 "Не нужны ей эклеры!"

10 "Я тебя люблю"

Эпилог