Жнец Анна

Влюблён до смерти

Жнец Анна-Влюблён до смерти

Пролог

Запечатанный конверт на постели, как всегда, заставил меня содрогнуться. Я ещё не знала, что внутри, но холодный пот уже бежал по спине, тем более в этот раз послание лежало на большой картонной коробке из тех, в которые упаковывают дорогие наряды. Но вряд ли там было платье.

Со вздохом я затворила дверь.

Коробка на краю кровати притягивала мой взгляд. Бумажный прямоугольник на крышке приводил в ужас.

«Спокойно, — сказала я себе, — ты с этим справишься».

Справишься, какая бы мерзость ни пришла в голову твоему суровому боссу.

По гранитному подоконнику грохотал ливень. Опять в моей комнате сорвало магическую защитную плёнку, заменяющую стекло. На полу растекалась лужа, но сейчас меня это не волновало. Я скинула туфли и опустилась на постель рядом со своим личным кошмаром.

Конверт был из плотной мелованной бумаги, которая не шуршала, а скрипела под пальцами. На лицевой стороне от верхнего угла к нижнему тянулась размашистая надпись. Моё имя. Две последние буквы размазались, словно свежие чернила случайно задели рукой. Странно. Небрежность совсем не в духе такого педанта как Молох.

Потянувшись, я достала из тумбочки канцелярский нож и вскрыла конверт. Развернула сложенный вчетверо лист офисной бумаги. Пачка такой же хранилась у меня в столе — для отчётов.

Сглотнув колючий ком, я начала читать. Сегодня инструкции были простые: взять предмет из коробки и ровно в восемь ждать под дверью ненавистного кабинета.

Взгляд невольно упал на часы, висевшие между шкафом и зеркалом. На сборы и моральную подготовку оставалось сорок минут.

Пришло время открыть ящик Пандоры.

Я бросила записку на кровать и с колотящимся сердцем потянулась к пугающему подарку. То, что лежало внутри, под крышкой, заставило меня судорожно вдохнуть.

«Нет, это уже слишком!»

Лицо вспыхнуло. Я зажала руками рот, пытаясь подавить подступающую истерику.

«Я не буду!»

«Не хочу!»

«У меня нет выбора».

Некоторое время я малодушно думала о том, чтобы никуда не идти, выбросить порочный подарок в мусорку, завернуться в одеяло и отключить мозг, вопящий об опасности. Послать всё в Бездну — и будь что будет. Но также я прекрасно знала, что никогда так не сделаю, — слишком прочно сижу на крючке.

Возвращаясь с дежурства, я мечтала скорее вымыть голову и принять душ. Волосы воняли дымом: день я провела, бегая по этажам горящего небоскрёба и собирая души задохнувшихся людей. Пожары я ненавидела, наверное, поэтому меня на них так часто и отправляли. Совет следил, чтобы я не расслаблялась, и даже мой вынужденный любовник не мог повлиять на ситуацию. Нет ничего хорошего в том, чтобы быть единственной в истории богиней смерти.

Я снова взглянула на содержимое коробки и решила не приводить себя в порядок. Распустила волосы, чтобы запах гари стал более отчётливым.

Надеюсь, от такого «аромата» всё у моего любимого начальника упадёт.

Ровно в восемь вечера я стояла перед кабинетом босса, прижимая злополучную коробку к груди. Глубоко вздохнув, постучала в дверь.

Большую часть времени я привыкла видеть Молоха таким — склонившимся над столом с документами. Жнец поднял голову, оторвав взгляд от бумаг. Как обычно, собранный, застёгнутый на все пуговицы. Тёмные волосы зачёсаны назад. Прядь к пряди. Чёрный костюм-тройка, идеально подходящий гробовщику. Даже узел галстука не ослаблен. Просто воплощение строгости и чопорности.

— Присаживайся.

Нет уж, спасибо. Кожаная обивка дивана — того, что рядом со стеллажом, — была до дыр протёрта моими коленями и бесчисленное количество раз залита не самыми приятными жидкостями.

Могла ли я ожидать, что мой начальник-ханжа,  мистер я-прочитаю-тебе-нотацию, способен разложить подчинённую на столе в своём кабинете и прислать ей коробку с…

— Сделать тебе кофе? Ты успела поужинать после дежурства?

«Хватит! К чему эта наигранная забота? Быстрее начнём — быстрее закончим. Я устала и хочу спать».

Колёсики массивного кожаного кресла заскрипели по камню: Молох поднялся из-за стола. Взгляд его упал на коробку в моих руках и отчего-то стал растерянным. Широкие плечи напряглись. Брови сошлись на переносице.

— Ты уверена, что хочешь этого?

«Я? Хочу?»

Да больше всего на свете я мечтаю запустить в твоё холодное лицо степлером, хлопнуть дверью и навсегда забыть дорогу в этот омерзительный кабинет. Ненавижу! Как же я тебя ненавижу!

Загудела кофемашина. Всё, что требовалось для комфортной жизни и работы, умещалось на десяти квадратных метрах: электрочайник, микроволновка, маленький холодильник в тумбочке, мягкий уголок, стеллажи с папками.

— Сложное было задание? — участливо спросил Молох, протянув мне бумажный стаканчик.

Коробку с гадостью пришлось опустить на диван.

— Не сложнее первого.

Да уж, первое задание до сих пор мне снится в кошмарах. Танатос — тварь! Кем надо быть, чтобы поручить такое  новичку?

Молох понимающе кивнул и снова покосился на коробку.

Я недоумевала. Где предвкушение на лице, огонёк в зелёных глазах, масляная улыбка? Почему он ведёт себя так, словно это его, а не меня, принуждают ко всяким мерзостям?

— Знаешь, — сказал Молох, нахмурившись, — я всегда с пониманием относился к твоим потребностям.

«Что?»

— Пытался удовлетворять все желания, хотя некоторые казались мне странными и шли вразрез с моими принципами.

«О чём он говорит?»

— Но в этот раз… я не готов. На такое — нет.

Он покачал головой.

Я ничего не понимала.

— Но ведь ты сам прислал мне эту коробку с инструкциями.

— Какими инструкциями?

— Инструкциями. Записки, которые ты присылаешь мне перед каждой встречей и в которых подробно указываешь, какими способами я должна тебя удовлетворять.

— Что? — в ужасе отшатнулся от меня Молох. — Какие записки? О чём ты говоришь?

Глава 1

За свою жизнь я повидала немало окон — так мне, по крайней мере, казалось, ибо уверенной в собственной памяти  я быть не могла, — но это… Это окно было особенным. Возможно, необычным его делал открывающийся вид. Или стена, в которой его вырубили. Или даже сама комната, где это окно — несомненно особенное — находилось. Так или иначе, оно привлекло мой взгляд — идеальный круг без деревянных рам и стекла, словно вырезанный в картоне.

Комната, в которой я очнулась с памятью, чистой, как у младенца, тоже не была обычной. Если вы когда-нибудь видели пещеру изнутри — вживую или по телевизору — то можете примерно представить отделку стен. Шероховатый известняк.

На потолке — люминесцентная офисная лампа и вьющаяся проводка. Чёрные провода спускались к светильникам по бокам кровати — старомодным бра с абажурами из красного ситца.

В постели я обнаружила себя совершенно голой,  целомудренно накрытой одеялом до подбородка. В связи с этим меня, естественно, заинтересовал платяной шкаф в углу комнаты.

Пол холодил босые ступни, и до своей цели я не дошла, а допрыгала. За створками, что имитировали бамбук, висели десять чёрных платьев и пиджак с брюками. Под одеждой, на нижней полке, блестели лакированные лодочки на символических каблуках. В ящиках аккуратными стопками лежало бельё, педантично рассортированное по цвету: чёрное к чёрному, белое к белому.

«Интересно».

За исключением брючного костюма, все наряды оказались одинаковыми. Не просто похожими — идентичными. Я сняла с вешалки платье и приложила к груди. Прямоугольное зеркало на стене отразило меня в полный рост.

Фасоном платье напоминало короткий плащ с поясом. Пуговицы на манжетах и воротник с жёсткими лацканами усиливали сходство с верхней одеждой. Юбка достигала середины бедра. Для офиса коротковато, но для романтической прогулки самое то. В ящике среди белья нашлась нераспечатанная пачка чёрных капроновых колготок.

То ли у кого-то был отменный глазомер, то ли я сама купила эту одежду, но села она идеально. Нигде не жало и не топорщилось. Даже косточки лифчика не впивались в кожу.

Прикрывшись, я почувствовала себя лучше, хотя в памяти по-прежнему зияла дыра. Я даже не могла назвать своего имени. И, говоря начистоту, женщина в чёрном платье, что смотрела из зеркала, была мне незнакома от слова совсем.

«Что теперь?» — спросила я себя и отправилась дальше исследовать странное место, в котором оказалась.

За ближайшей дверью обнаружилась ванная, крохотная, как углубление в пещере. Между умывальником и душевой кабиной было сантиметров сорок. То есть входить в комнату следовало не иначе как боком, и лучше — втянув живот.

«Славненько».

Другая дверь вела в коридор — место, явно заслуживающее моего внимания: за порогом словно начиналась другая реальность.

Стоило толкнуть створку — и тишины как не бывало. Звуки, запахи обрушились, перегрузив сенсорную систему.

Голоса, шарканье ног по камню, скрипы открывающихся и закрывающихся дверей. Коридор был полон суетящихся мужчин в одинаковых деловых костюмах. Незнакомцы спешили по своим делам, держа под мышками или прижимая к груди кипы картонных папок. Переговаривались, окликали друг друга и даже швырялись смятыми салфетками. В воздухе витала убойная смесь запахов: пот, затхлость подземелий, цитрусовые и древесные нотки крепких мужских парфюмов.

Шокированная, я захлопнула дверь и подпёрла её спиной. Так и стояла, пытаясь успокоиться и прийти в чувства.

«Где же я? Что это за место?»

Полчаса я набиралась смелости, прежде чем заставила себя покинуть комнату и смешаться с толпой мужчин, — надо же было разведать обстановку. Понять, куда я, чёрт возьми, вляпалась.

Большинство незнакомцев направлялись к винтовой лестнице в конце широкого коридора. План остаться незамеченной провалился с треском. Стоило переступить порог, и все взгляды устремились в мою сторону. Идущие навстречу при виде меня спотыкались и округляли глаза. За спиной слышался изумлённый шёпот. Я проходила мимо, и мне вслед оборачивались. Собеседники замолкали на полуслове и смотрели на меня, как на экзотическую зверушку. Хорошо хоть пальцами не показывали.

«Это что… женщина? — донеслось из комнаты с распахнутой дверью. — Настоящая?»

— Нет, — хлопнула я себя по бёдрам, раздражённо повернувшись к говорившему, — пластилиновая. Не видно? Что это вообще за место такое?

Дверь закрылась перед моим носом. Ответ на свой вопрос я предсказуемо не получила. Прохожие прекратили таращиться и ускорили шаг, а я оказалась перед непростой дилеммой — вернуться в комнату или продолжить путешествие вниз по кроличьей норе.

Что ж, вечно отсиживаться в четырёх стенах  не выйдет.

С такими мыслями я последовала за толпой, и мои двухсантиметровые каблучки громко зацокали по гранитному полу.

Коридор был ярко освещён и напоминал туннель, прорубленный в скале. Под потолком чуть слышно гудели люминесцентные лампы. Вдоль обеих стен тянулись двери с номерами, как в курортных отелях. За поворотом спиралью закручивалась лестница, плотно зажатая глыбами известняка.

Едва нога коснулась ступеньки, на плечо опустилась ладонь, и за спиной раздался хрипловатый голос:

— Добро пожаловать в Крепость жнецов.

Глава 2

Итак, я богиня смерти — кто бы мог подумать? — и скоро получу своё первое задание.

Это что же? Мне придётся кого-то убить?

Полчаса понадобилось, чтобы свыкнуться с этой мыслью и унять дрожь в пальцах.

Богиня смерти. Богиня. Смерти.

«С ума сойти», — повторяла я мысленно, пока мой новый знакомый, тоже бог смерти — бог,  мать её, смерти! — провожал меня в местную столовую.

Росс привлекал к себе внимание, но, конечно, не так, как я, уже уставшая от шепотков за спиной. От своих — точнее, наших — коллег он отличался, как попугай — от воронов. Синие дреды ниже лопаток, очки в зелёной оправе без стёкол, драные джинсы и гавайская рубашка с фламинго и пальмами.

То, что в этом странном месте жёсткий дресс-код, было понятно без дополнительных уточнений: все мужчины, встречающиеся на пути, имели вид крайне официальный. Редко кто позволял себе расстегнуть пиджак или ослабить удавку галстука. Почему же на Росса правила не распространялись? Вряд ли такую одежду он нашёл у себя в шкафу.

— Сначала нужно выбрать имя, — сказал жнец, вложив мне в руки пластиковый поднос и встав в конец длинной очереди. Моё появление в столовой предсказуемо вызвало фурор: боги выкручивали головы в попытках рассмотреть меня внимательнее.

— Кому? — не поняла я, всё ещё под впечатлением от услышанного.

— Тебе.

— Мне? Зачем?

— Пока не вспомнишь собственное.

— А я вспомню?

— Нет.

«Отлично. Память ко мне, значит, не вернётся».

— Ты тоже не помнишь, кем был раньше?

— Никто не помнит. Говорят, будто жнецами становятся мужчины, погибшие в Верхнем мире, но так ли это — неизвестно, — Росс опустил поднос на линию раздачи. — Верхний мир — это… ну... загробный. Тот, куда попадают после смерти.

«Если мужчина погибает в мире, в который попал после смерти, то он становится богом смерти? Бред какой-то».

— Мужчины? — переспросила я. — Но я не мужчина.

— Определённо, — согласился жнец, окинув меня оценивающим взглядом. — Видишь ли, — продолжил он, потянувшись к ёмкости с кашами, — твоё появление в Крепости — событие экстраординарное. За миллионы лет существования нашей милой организации ни разу богиней смерти не становилась женщина. Будешь сок? Советую апельсиновый. Клюквенный, кажется, чем-то разбавляют.

Услышанное не укладывалось в голове. Возможно, в другой ситуации мне бы и понравилось чувствовать себя особенной, исключением, так сказать, из правил, но начнём с того, что я никогда — по крайней мере, исходя из своих ощущений — не мечтала работать убийцей. А кто в здравом уме об этом мечтает?

Росс закинул за спину дред, едва не угодивший в овсянку.

— Думаю, тебе стоит ждать особого к себе отношения. И сомневаюсь, что в хорошем смысле этого слова.

Спасибо, обрадовал.

— Если хочешь знать моё мнение: с этого момента тебя ждёт вечность, полная испытаний.

Замечательно!

—  Ведь, скорее всего, твоим куратором назначат моего дорогого братца: он ведёт всех новичков.

— И что… он очень строгий?

— Лютый зверь.

Час от часу не легче.

Нагрузив подносы, мы поспешили к пустому столику — как раз освободилось место возле окна.

В столовой царил невероятный гомон: чем дальше мы отходили от раздаточной, тем тяжелее было расслышать друг друга.

— Откуда вся эта еда? Её готовят загробные повара?

— Налажена доставка из нижнего мира. Использованная посуда уничтожается в утилизаторах. На всех поверхностях грязеотталкивающие чары, так что с уборкой проблем нет.

Подносы с глухим стуком опустились на столешницу.

Крепость жнецов была вырублена в скале. Из окна, такого же круглого и лишённого стёкол, как то, что украшало мою комнату, открывался изумительный вид. Серо-стальное море пенилось и бурлило. Волны разбивались о стены маяка, что стоял на каменном островке примерно в двух километрах от берега. Затянутое тучами небо почти сливалось с водой. Казалось, вот-вот разразится шторм.

Несмотря на отсутствие в проёме стекла, снаружи не поддувало, при этом воздух был заметно свежее, чем в коридорах. Пахло водорослями и солью.

На тёмной столешнице напротив каждого стула лежали бамбуковые салфетки. У каменной стены стояли солонка и перечница. Дальние от окон столики подсвечивались шарами-фонариками, подвешенными к потолку.

Росс запил овсянку апельсиновым соком, и я посмотрела в собственную тарелку, на которой одиноко покоилась брокколи: взволнованная, я накладывала себе еду на автомате. Впрочем, кусок не лез в горло: со всех сторон я ощутила направленные на меня взгляды.

— Завтрак с семи до десяти. Обед с часу до двух. Ужин с шести до одиннадцати, — просвятил Росс. — Стандартная рабочая смена двенадцать часов. Сначала забираешь из хранилища косу, получаешь задание — и вперёд.

Я вздохнула.

— Первые недели будешь работать под присмотром куратора, потом тебе назначат напарника. Оу, братец! — помахал жнец кому-то за моей спиной. — Приветствую.  Какими смертями?

Глава 3

Зал совещаний на минус пятнадцатом этаже ненавидели все. Все, кроме Танатоса, разумеется. Ему чужой дискомфорт как раз-таки доставлял удовольствие.

Комната без естественного освещения не могла не угнетать, и, сидя за длинным столом, — а иной мебели, не считая стульев, здесь не было —  Молох страстно мечтал оказаться по другую сторону закрытой двери. Где угодно — главное, как можно дальше от этого места.

Танатос нервно ходил взад-вперёд. Иногда резко разворачивался, чтобы упереться кулаками в столешницу и окинуть членов Совета грозным взглядом. Молох косился на пустой кулер. Сейчас бы не помешало занять чем-то руки. Например, пластиковым стаканчиком с водой.

Взгляд скользил по рельефной стене, цепляясь за неровности. Необходимо было отвлечься. Немного рассеять внимание. Если бы в помещении было окно... Но весь этот зал — каменный мешок без свежего воздуха — только способствовал тому, чтобы напряжение сгущалось.

— Женщина, — выплюнул Танатос, — никогда ещё богом смерти...

«...не становилась женщина», — в сотый раз мысленно повторил за ним Молох.

Не найдя, чем занять руки, он побарабанил пальцами по столу, но акустика сделала звук громоподобным. Все находящиеся в комнате повернулись в его сторону. Молох поправил очки.

— Это неправильно. Какая-то ошибка, — продолжил Танатос.

— Посторонний не взломает защиту, — возразил Молох. — Крепость её приняла. В шкафу она нашла одежду. Женскую.

— Что с косой? В оружейной появилась новая?

— Да. Всё по правилам.

Танатос снова принялся ходить вдоль стола. Молох закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди.

— Мы не вправе подвергать сомнению решения Смерти, — сказал он.

Остальные жнецы —  члены Совета — зашушукались: никто не осмеливался спорить с их желтоглазым лидером.

Танатос скривился:

— Почему же после стольких лет Великая Смерть посылает нам… Её?  Должна быть объективная причина? Кто эта женщина? Кем была раньше? Почему проснулась в Крепости? Трэйн.

Жнец, терибивший всклоченную рыжую бороду, вздрогнул и инстинктивно отодвинул стул, на котором сидел. Металлические полозья пронзительно заскрипели по гранитному полу.

— Узнай, кто из женщин умер в Верхнем мире на этой неделе. Проверь, все ли из них стали пифиями.

Трэйн кивнул и заметно расслабился, когда Танатос снял его с копья своего взгляда.

— Ты, Молох, будешь её куратором. Со дня на день получите первое задание. — И он поделился своими планами.

В горле пересохло. Вода сейчас пришлась бы как нельзя кстати. Молох осторожно сглотнул и порадовался, что руки скрещены на груди и Танатос не заметил, как они задрожали.

— Давать такое задание новичку некорректно, — сказал он, постаравшись сохранить ровный голос. — Слишком большое эмоциональное потрясение для первого раза.

— Вот и проверим, насколько она стрессоустойчива, — отрезал желтоглазый бог.

* * *

— Молох, — представился темноволосый красавчик, глядя на меня сверху-вниз. — Ваш куратор. Вы уже выбрали себе имя?

«Это и есть тот самый лютый зверь?»

Я с интересом посмотрела на мужчину за спиной Росса. Первое, что бросилось в глаза, — полное отсутствие мимики. Он даже говорил, казалось, не размыкая губ. Каменное выражение лица, чёрный костюм-тройка, очки в стильной оправе — всё в его облике кричало о том, что передо мной строгий начальник.

— Ещё нет.

Молох едва заметно кивнул. Никак не удавалось понять, нахожу я эту нарочитую холодность сексуальной или отталкивающей. Черты у моего куратора были правильные, утончённые: прямой нос, выраженные скулы, чистый, открытый лоб и красноречивая складка между бровями.

— В библиотеке на втором этаже есть книга с подробным списком имён. Также попросите дежурного выдать вам руководство для новоприбывших. По любым вопросам обращайтесь ко мне. Номер моего кабинета 58, личной квартиры — 2156.

Всё это он произнёс монотонным, лишённым эмоций голосом, глядя в выбранную точку у меня на лбу. Честное слово, я будто разговаривала с роботом.

— А телефончик не подскажете?

— Приятного аппетита.

Мне не грубили, но пустым местом я себя определённо почувствовала. Проводив взглядом удаляющуюся спину начальника, я в немом шоке уставилась на ухмыляющегося Росса.

— Как тебе мой братец?

— Он всегда такой?

— Обращай внимание на плюсы: зато он не кричит на подчинённых. Только смотрит своим вымораживающим взглядом, и тебе уже хочется исторгнуть из себя внутренности.

После завтрака Росс проводил меня в библиотеку. В длинном помещении, напоминающем ангар, книги не было ни одной. Ровными рядами тянулись столы и светились голубым мониторы. Привычную библиотечную тишину разбавлял едва слышный гул: шумели кулеры в системных блоках.

Передавая мне коробку с красным штампом «для новоприбывших», мужчина за стойкой администратора таращился так, словно никогда прежде не видел женщину. Закрывая за собой дверь, я ощущала спиной его пристальный взгляд.

Коробка была тяжёлой, но, вопреки моим ожиданиям, Росс не предложил помощь — похоже, никто здесь не слышал о таком понятии как галантность. Но если без джентльменских любезностей я легко могла обойтись, то отсутствие в Крепости лифтов оказалось настоящим ударом.

По моим внутренним часам до квартиры мы добирались минут сорок. От бесконечного спуска по винтовой лестнице закружилась голова. Я то считала ступеньки, то брела по извилистым коридорам, практически ничем друг от друга не отличающимся. Ни указателей, ни окон. По обеим сторонам только голый гранит и двери с прибитыми номерами. От последних уже рябило в глазах. Чёртов лабиринт! Заблудиться было проще простого.

— Осторожно с моим братом, — будто бы между прочим заметил Росс.

— А что такое? — от веса коробки руки уже отваливались.

— Скажем так: юбки на задания лучше выбирать подлиннее.

«О чём это он?»

Молох не создавал впечатление человека, способного домогаться своих подчинённых, но кто его знает. Какой смысл клеветать на брата?

— Ты имеешь в виду, что?..

— Угу.

— Но ведь… раньше женщин в Крепости не было.

Росс неприятно оскалился.

— Поэтому я бы на твоём месте не гулял по удалённым коридорам в слишком откровенных нарядах.

«На что он намекает? Неужели… »

Я поёжилась. Платье на мне вдруг показалось неуютно коротким. Захотелось опустить юбку ниже. Я даже невольно сгорбилась.

Росс проводил меня до квартиры и, махнув рукой, скрылся за поворотом. С облегчённым вздохом я свалила свою ношу на кровать. Взгляд зацепился за сложенную пополам записку на подушке.

«Ознакомьтесь с содержимым коробки, — было выведено твёрдым каллиграфическим почерком. — Завтра первое задание. Жду ровно в восемь у дверей архива».

Глава 4

День я провела, разбирая коробку с вещами для новоприбывших. Разрезав заклеенный скотчем стык и заглянув внутрь, я обнаружила заламинированную карту с указанием кратчайших маршрутов до важнейших мест в Крепости. Теперь я  знала, как добраться до архива, не прибегая к посторонней помощи. Теоретически.

На дне коробки в беспорядке валялись  канцелярские принадлежности: ручки, карандаши, упаковки с разноцветными стикерами. Лежали две пачки офисной бумаги. Блокнот в обложке из чёрной кожи. И толстенная книга, на которой большими золотистыми буквами значилось: «Полный список имён».

Страниц в этой книге оказалось свыше трёх тысяч, поэтому список, вероятно, действительно был самый полный. Читать весь я, конечно, не собиралась. Открыла случайным образом и ткнула в первое попавшееся место на бумажном листе. И только потом поняла, насколько мне повезло: имена там встречались престранные. Некоторое занимали целую строчку. Разобрать другие удавалось лишь с третьей попытки.

То, что я выбрала наугад, по крайней мере, неплохо звучало.

Эстер.

Ладно, пусть будет Эстер.

Далее я принялась знакомиться с многочисленными инструкциями. В связи с чем благополучно пропустила обед, но на ужин всё же отправилась, по дороге то и дело сверяясь с картой.

С Россом мы, к сожалению, разминулись. Зато я имела удовольствие наблюдать бесстрастную физиономию начальника: тот сражался с бифштексом через стол от меня.

Столовское меню не отличалось разнообразием. Утром это было несколько вариантов каш, вечером — три мясных блюда и овощные нарезки.

Клюквенный сок, как Росс и говорил, оказался разбавлен, а курица на моей тарелке, похоже, прожила долгую счастливую жизнь и скончалась в глубокой старости.

— Вы получили коробку? — закончив с едой, Молох приблизился к моему столику.

— Да.

И всё же он был красив, мой босс. Холодной такой, загадочной красотой. Он одновременно и пугал, и притягивал. Сердце от звука его голоса начинало тревожно колотиться. Общаясь с Молохом, я словно ходила по тонкому льду — не знаешь, в какой момент под ногами начнут разбегаться трещины. Когда он говорил этим механическим тоном, в кровь выплёскивался адреналин, и я получала эмоциональную встряску.

— Выбрали имя?

— Эстер.

— Возьмите завтра чёрный блокнот, Эстер, — и он ушёл, снова оставив меня взбудораженной. Приятно или нет, определить было сложно.

* * *

Мысль о том, что утром меня ожидает  первое задание в качестве богини смерти, не давала уснуть всю ночь. Я ворочалась с боку на бок, меняла положение подушки, клала её прохладной стороной — без толку. От переживаний спасения не было.

Я вспоминала короткий разговор с Молохом и представляла, каково будет работать под его началом. Думала о словах Росса. Как поведу себя, если меня всё же станут домогаться и к кому в этом случае обращусь за помощью? Кто защитит меня в незнакомом неженском мире?

Честно говоря, с трудом верилось, что Молох — мужчина с таким  равнодушным лицом — способен делать непристойные предложения. Или что оголодавшие без женской ласки жнецы набросятся на меня в тёмной подворотне. Тем не менее на первое задание я надела не платье, а костюм: узкие брюки до щиколоток, короткий пиджак на одной пуговице, под низ — белый топ.

Образ получился стильным, и судя по взглядам, которые я на себе ловила по пути в архив, не менее откровенным, чем вчерашний. Ещё бы! Штаны обтянули задницу, как вторая кожа.

— Здравствуйте, Эстер, — Молох был предсказуемо пунктуален и напоминал глыбу льда. Взгляд скользнул к блокноту, зажатому у меня под мышкой. — В архиве боги смерти получают задания на текущую смену, — пояснил и толкнул массивную железную дверь.

В помещении было тесно из-за толпившихся жнецов. За чужими спинами я разглядела металлический стеллаж с папками, полностью занимавший одну из стен.

— Подождите, расступитесь, — ругался мужчина с серыми волосами, собранными в хвост. К пиджаку был пришпилен бейдж с надписью «архиватор». — Я сам раздам задания, а то вы всё мне тут разгромите. В очередь. В очередь!

Жнецы проворно выстроились друг за другом, образовав колонну до самых дверей.

С важным видом архиватор опустился за стол рядом с вожделенными книжными полками и сразу же скрылся за монитором. С тихим скрипом подвинул к себе клавиатуру. Пальцы забарабанили по клавишам.

— Кто первый?

— Комнаты 2156 и 5787, — подошёл к столу Молох, игнорируя недовольное галдение очереди.

Я неловко прижала к груди блокнот.

Вот и первое задание. Интересно, насколько морально сложным оно окажется? Справлюсь ли я и что почувствую, забирая жизнь человека?

«Это не убийство, — успокаивала я себя. — Эти люди обречены. Их уже ждут в Верхнем мире.  Задача бога смерти — освободить душу из телесной оболочки и проводить к месту назначения».

Инструкции из коробки для новоприбывших помогли изучить теорию, но то были просто слова — печатные буквы на белых листах бумаги. На практике же придётся наблюдать чужие страдания, смотреть на кровь, слышать крики.

«Я не готова».

«Это не моё».

«Но я богиня смерти и не могу просто так сменить род деятельности».

Молох окинул меня нечитаемым взглядом. Как будто просканировал. Мне показалось, что он понял, о чём я думаю, но, конечно же,  не бросился меня утешать.

«Соберись. Сейчас пойдёшь, кокнешь какую-нибудь столетнюю старушку, а потом напьёшься, чтобы снять стресс».

— Сороковой зелёный сектор. Второй ряд, третья ячейка слева, дело номер тридцать семь, — сказал архиватор, пощёлкав компьютерной мышкой. —  Координаты внутри.

— Благодарю.

Потянувшись, Молох достал с верхней полки стеллажа папку с зелёным стикером. Сверил номер и жестом пригласил последовать к выходу в коридор.

— Вы читали инструкции? — спросил он за дверью.

Я кивнула, не сводя глаз со своего задания. На картонной обложке большими печатными буквами было выбито: «Дело № _», а над чертой написано от руки «37».

— Прежде чем мы приступим к работе, — Молох поправил очки, и его взгляд мне не понравился, — напомню: человеческая судьба предрешена и подробно описана в дневнике. Уясните чётко: мы не убиваем, от нас ничего не зависит.

Чёрт возьми! Это была забота. Завуалированная, кривая, но всё же. Не такой начальник и лютый зверь, раз моё душевное состояние его хотя бы немного тревожит.

— В папке все данные, — продолжил он. — На последней странице дата и точное время смерти, а также её обстоятельства, на первой — вкладыш с координатами. Это вся информация, которая нас интересует. После смены документы необходимо вернуть в архив.

Молох протянул мне материалы дела, но стоило пальцам коснуться картонного края, как бог резко передумал. Папка снова оказалась у него под мышкой.

— Пойдёмте.

«Что-то здесь не так».

По спине пробежал озноб. Меня начало потряхивать.

— Кто мой сегодняшний клиент? — голос дрогнул.

— Как у новичка у вас будет только одно задание.

«Ушёл от ответа!»

В груди стало больно от того, как заколотилось сердце.

— Кого я должна убить?! — я неосознанно схватила Молоха за рукав пиджака.

Мужчина посмотрел так, что пальцы машинально разжались.

— Соблюдайте субординацию.

Пока мы брели по бесконечным коридорам, а потом поднимались по таким же бесконечным лестницам, у меня было время вернуть самообладание.

«Не накручивай себя».

Молох держался на шаг впереди, замкнутый и неестественно прямой. Расстояния в Крепости впечатляли. После дня подобных пеших прогулок икроножные мышцы сводило судорогами. До архива я добиралась около часа, и сейчас мы шли уже минут тридцать.

— Как насчёт телепортации? — спросила я.

— Над Крепостью защитное поле. Телепортация возможна только из окон и из свободной зоны в хранилище.

— Велосипеды?

— Если хотите внести предложения по оптимизации рабочего времени, книга замечаний находится на втором этаже в библиотеке.

«Он точно не робот?»

Хранилище напомнило мне гардероб. Мы приблизились к деревянной стойке, за которой дежурил мужчина, одетый как и девяносто девять процентов населения Крепости. То есть в белую рубашку и чёрный костюм. Иногда мне казалось, будто я попала в мир клонов.

Молох протянул номерок — причём номерок этот он извлёк прямо из воздуха — и взамен получил ключ. Узкую ребристую пластину на металлическом кольце.

— Ваш идентификатор? — обратился ко мне жнец за стойкой.

Я недоумённо развела руками. Никаких номерков в карманах не завалялось. Да, собственно, и карманы в моём наряде были не предусмотрены.

— Чтобы получить косу… — начал бог, скользнув взглядом в моё декольте, — необходимо предъявить…

Молох взмахнул рукой рядом с моим ухом, и красный кусочек пластика, такой же, но с другими цифрами, лёг на стойку дежурного. Я забрала ключ и с облегчением последовала за начальником к очередной лестнице.

Комната, в которую мы спустились, оказалась идеально круглой. На одном из шкафов я заметила план хранилища и поняла, что в разрезе оно выглядит как спираль. Стена не замыкается, а наматывает кольца, образуя длинный закрученный коридор. В этот коридор мы и направились.

Ни в архиве, ни в хранилище окон не было — впрочем, как и в большинстве помещений Крепости — но я уже привыкла к отсутствию дневного освещения. Под потолком тускло мерцали жёлтые лампы. Вдоль стены тянулись высокие стальные шкафы.

Молох остановился напротив металлической дверцы и всунул пластину-ключ в прорезь. В тишине раздался щелчок. Затем из внутреннего кармана пиджака жнец достал карту наподобие банковской и приложил к светящейся панели под вентиляционным отверстием. Электронный замок протяжно запищал, и дверца открылась.

— Два ключа, — пояснил Молох, — один личный, другой получаешь в обмен на идентификатор.

Из глубины шкафа он  вытащил… косу. Ту самую. Классическую. С который обычно изображают смерть. Длинное древко, увенчанное дугообразным лезвием.

— Это ваше.

И жуткое оружие оказалось в моих руках.

От неожиданности я едва его не выронила.

— Осторожно, — сказал Молох и двинулся дальше по коридору.

Нести косу было неудобно. Клинок нависал над головой, и я отчаянно боялась пораниться или задеть идущего впереди начальника. Да и руки быстро устали от немаленького веса.

И этим кошмаром предстояло размахивать двенадцать часов подряд!

«Теперь я смерть. Я, мать её, смерть. Прикинь».

Коса Молоха выглядела готично. Более широкое и длинное лезвие украшали отверстия, да и сам клинок имел необычную форму, заострённый на обоих концах. А ещё он был чёрным. Не оружие, а произведение искусства.

Как только мы вышли из тесного коридора, Молох закинул косу на плечо, и смотрелось этот так эффектно и сексуально, что я судорожно сглотнула. Опасный красавчик.

К сожалению, сама я не была столь изящна, обращаясь со своим оружием. Сказать по правде, я чувствовала себя неуклюжим бегемотом.

— Зона хранилища открыта для перемещений. Получив ключ, вы можете телепортироваться прямо к своему шкафчику, а оттуда — по назначенным координатам. Это помогает избежать столпотворения. Обнимите меня.

«Что?»

Неужели Росс был прав, и сейчас меня начнут домогаться?

В груди поднялась обжигающая волна.

— Что вы себе позволяете? Не буду я вас обнимать!

Молох бросил на меня ледяной взгляд. Ни одна мышца не дрогнула на лице.

— Обнимите меня, — повторил он безразличным голосом, — чтобы я мог переместить вас по нужному адресу.

«Ах вот оно что! Стыдно как… »

Щеки загорелись. Я подошла к начальнику и растерялась, не зная, как перехватить косу, чтобы не оттяпать никому голову. Изогнутое лезвие в непосредственной близости от моей макушки пугало.

Видимо, заметив мои терзания, Молох забрал у меня оружие, опёр древком о моё плечо так, чтобы клинок оказался сзади.

— Держите таким образом.

Сильные руки обвили мою талию, и я ткнулась носом в хлопок белой рубашки рядом с воротником. Ноздри затрепетали. Я едва удержалась от того, чтобы с шумом втянуть воздух. Парфюм Молоха хотелось вдыхать и вдыхать.

Тёплые нотки кедра и дубового мха, горечь жасмина и фрезии, кислинка лимона и едва уловимая свежесть апельсина.

Боги, как он пах! Даже голова закружилась.

Широкая ладонь грела спину между лопатками. На плечо давила тяжесть косы. Я чувствовала, как вздымается грудь Молоха, и меня разрывало от непонятных эмоций. Хотелось прижаться ближе. Дышать глубже.

— Готовы?

— Да.

Последний миг волшебства, и на меня обрушилась ужасающая реальность в виде моего первого задания. Того, что раз за разом я буду видеть в кошмарных снах.

Глава 5

Втянув воздух, я сразу поняла, где оказалась. Пахло антисептиком и лекарствами. Больничный коридор заканчивался окном, закрытым горизонтальными жалюзи. Часы на стене — круглый циферблат с большими цифрами — громко тикали. Сидящая на посту медсестра листала журнал.

— Пойдёмте, — сказал Молох, и в его тоне почудилась непривычная мягкость.

Я ощущала себя тенью, бесшумно скользя мимо приоткрытых дверей, за которыми угадывались очертания кроватей. Ноги касались серой напольной плитки совершенно беззвучно. Чёрная коса Молоха разрезала мутный искусственный свет.

На стене — белой больничной стене —  распахнула синие крылья нарисованная бабочка.

О боги…

Руки затряслись.

Молох остановился и открыл передо мной дверь.

Я знала, догадывалась, что увижу, войдя в палату, но слёзы всё равно хлынули, потекли по щекам.

Нет.

Не могу.

Шторы на окне были цвета выгоревшей травы. На бежевых стенах скакали мультяшные зайцы. Над постелью мерцал ночник, рядом стояли медицинские аппараты.

Девочка лет шести — бледная и измождённая, с гладкой, безволосой головой — сидела на кровати в розовой пижаме. Из носа за ухо тянулась прозрачная трубка и исчезала под сорочкой, слишком большой для истончившегося тела. К груди малышка прижимала плюшевого медведя.

Задыхаясь, я повернулась к Молоху.

Не заставляй меня это делать!

Дверь за нашими спинами тихо скрипнула. В палату вошла женщина в белом халате и с детской книгой в руках. Опустилась на стул рядом с постелью.

— Мама, почитай про мишку.

Я бросилась прочь из комнаты, рухнула в коридоре на колени и разрыдалась.

То, что от меня требовали…

Я не могла. Не могла.

Не могла!

Почему такие вещи вообще происходят?

Куда смотрит бог?

На плитку упала тень от серповидного лезвия. Молох возвышался надо мной, сжимая в руке косу. Свою я с ненавистью бросила на пол, и теперь начальник слегка касался носками туфель неровного древка.

— Вернитесь в палату, Эстер. Время поджимает. У вас пять минут.

— Идите к дьяволу.

Чёртовы часы в коридоре тикали. Чёртов Молох так и стоял за моей спиной. За чёртовой дверью слышалось монотонное чтение.

— Давайте не будем этого делать! — взмолилась я, обернувшись к начальнику и вцепившись в ткань его брюк. — Давайте спасём её. Ну пожалуйста. Мы же смерть. Мы же можем.

— Вы читали инструкцию.

Я разжала пальцы и сгорбилась.

— В жопу инструкцию.

— Послушайте, — Молох приставил косу к стене и опустился передо мной на корточки. Брюки задрались до щиколоток, открыв чёрные носки. — Девочка мучается. Освободить её душу — милосердие. Позвольте ей переродиться и начать новую жизнь. Жизнь без боли.

Я всхлипнула и вытерла рукой нос.

— В ваших силах закончить её страдания. После смерти она очнётся в новом теле. Здоровая. Обо всём забывшая. Счастливая.

Я помотала головой.

Вздохнув, Молох поднялся на ноги. Подобрал с пола мою косу и исчез за дверью. А спустя мгновение тишину прорезал дикий, полный невыразимого горя крик. Женский.

Я заткнула уши.

Мимо промчалась испуганная медсестра.

* * *

Я пила, и пила, и пила. Пустые бутылки выстраивались в  ряд под окном. Вся комната, одежда, и даже, казалось, кожа провоняли спиртом. В зеркало страшно было смотреть. Лицо отекло. Глаза покраснели, превратившись в щели под набрякшими веками. Волосы свалялись в неопрятный колтун.

Плевать.

Дрожащими руками я наполнила стакан зелёной жидкостью.

Росс, исправно снабжающий меня алкоголем, притащил фотографию отчёта, написанного Молохом. И как только достал? В нём, в этом отчёте, сообщалось, что я прекрасно справилась с первым заданием. Подчёркивались моя выдержка и хладнокровие.

Вспомнилось, как меня рвало желчью в туалете хосписа. Как душа девочки терпеливо ждала в дверном проёме, пока начальник плескал мне в лицо холодной водой из крана. Как я впала в истерику, когда полупрозрачная малышка спросила, где её мама.

— Не будьте эгоисткой, — сказал тогда жнец. Он был без пиджака, с закатанными по локоть рукавами рубашки. Спереди на ткани темнели мокрые разводы. — Думайте не только о своих чувствах. Надо проводить душу в Верхний мир, где она сможет переродиться.

Молох появился на третий день моего алкогольного затворничества.  Скривился, увидев шеренгу пустых бутылок рядом с кроватью, и забрал из трясущихся рук стакан.

— Это не выход.

Я рассмеялась.

Повсюду царил разгром. Постель была смята. Одеяло свешивалось на пол, скрывая осколки стекла. Обоняние притупилось, и запахов  к тому времени я уже не ощущала, но, полагаю, вонь стояла жуткая.

Разорив бар, устроенный прямо на тумбочке, начальник потащил меня в ванную, где запихнул головой под струю ледяной воды.

— Это что же всегда так будет? — я сползла на пол рядом с раковиной. — Дети, женщины, мужчины. Кровь, страдания.

— Я освобожу вас от полевой работы. Временно, — Молох пригладил растрепавшиеся волосы. Ему опять пришлось снять пиджак. Пока он приводил меня в чувства, рубашка вся вымокла. Дежавю какое-то. — Определю вас в группу, составляющую списки смертников.

— Почему вы мне помогаете? Я имею в виду… почему вы написали в отчёте, что я справилась с заданием? Я же…

— Отдыхайте, — Молох натянул пиджак, безуспешно пытаясь вернуть себе прежний респектабельный вид. — Завтра в восемь, кабинет 1123.

Глава 6

Ближайшую неделю моя работа не отличалась от обычной офисной. У меня были собственный стол рядом с каменной стеной, поражённой плесенью, кожаный стул на колёсиках и довольно навороченный компьютер. Я открывала специальную программу, брала из внушительной стопки дневник, из тех, что недавно поступили в Крепость, и вбивала данные — номер папки и дату смерти. Данные эти обрабатывались. Программа выдавала список смертников на текущую неделю, который автоматически отправлялся на  электронный ящик руководителям полевых групп. Те в свою очередь формировали задания.

Работа была нудной до невозможности, и я почти понимала, почему большинство моих новых коллег мечтали перевестись в другой отдел. Периодически такая мысль мелькала и у меня. Годами сидеть в затхлой комнате без окон, до отупения повторяя одни и те же, набившие оскомину действия, — то ещё удовольствие.

Но, обозначив мои обязанности, Молох больше не появлялся, а подходить к нему в нерабочие часы я не решалась.

На ужин большинство подтягивалось ближе к семи. До девяти отыскать свободный столик было проблематично. Некоторые подсаживались к чужой компании, но этот вариант я не рассматривала: единственная женщина в мужском коллективе и так привлекала излишне много внимания.

Самое глухое время — и моё любимое — было с десяти до одиннадцати: те, кто работали в дневную смену, уже поели, а ночники только отправились на задание. Я выбирала вакантное место у окна и наслаждалась спокойствием. Тем более вид открывался потрясающий. Вечером море часто штормило, и гигантские волны накрывали мерцающий голубоватым светом маяк. Иногда казалось, каменные стены вот-вот проломятся, рухнут, погребённые бурлящей водой.

Звуки бури до столовой обычно не доносились: подозреваю, их глушила магическая плёнка на окнах. Но порой она словно барахла, и тогда помещение наполняли впечатляющие рёв и грохот.

Сегодня было именно так.

Я ковыряла вилкой коктейль с мидиями — единственное блюдо, к тому времени оставшееся на линии раздачи, — когда за мой столик подсел незнакомый жнец. Из-за строгого дресс-кода все мужчины в Крепости казались мне на одно лицо. Исключением был Росс в своих попугайских нарядах. И, пожалуй, Молох, ибо выглядел уж очень авторитетно.

— Смерть не ждёт, — прозвучало обычное приветствие.

Нарушитель моего спокойствия напоминал модель из глянцевого журнала. Смазливый до слащавости блондин, пытающийся выделиться если не одеждой, то стрижкой.

— Я — Беррион, — поправил он волосы: длинная косая чёлка закрывала глаз, мешая обзору.

Кто-то явно открыл книгу с «полным списком имён» на неудачной странице.

— Эстер, — сухо улыбнулась я. — Привыкла есть в одиночестве.

Намёк остался непонятым. Берри ослепительно улыбнулся и подался ближе, почти нависнув над моим салатом.

Нет, я, конечно, догадывалась, что приставания неизбежны. Неделю ко мне присматривались, и вот первый рискнул закинуть удочку. Признаюсь, я и сама была не против интрижки, ни к чему не обязывающего служебного романа — не хранить же целибат всю оставшуюся жизнь. Однако нашлись вещи, к которым я оказалась не готова.

— Давай переспим, — проникновенным шёпотом обозначил свои намерения жнец.

Мидия попала не в то горло, и я закашлялась. Меня радостно, можно даже сказать, с излишним рвением похлопали по спине.

Взгляд Берри потерялся в моём декольте. После недолгих размышлений я пришла к выводу, что ничего удивительного в таком поведении нет. Прошлой жизни боги смерти не помнят, женщин — не считая тех, кого собираются убить —  не видят. Где ему было научиться красивым ухаживаниям? Книгу со списком имён новоприбывшим выдавали, а с полным перечнем норм приличия не знакомили. А зря.

— Можно сначала сходить на свидание, — исправился Берри. — Выбирай мир, эпоху, страну. Древний Египет, Месопотамия, Альпы, Париж. Мне нравится Драконий остров. Там всё такое заброшенное, мрачное.

А вот это уже интересно. Сколько у богов смерти возможностей! Магия во мне ещё не проснулась. Или, вероятнее всего, я просто не пыталась ею воспользоваться. Но телепортация определённо была тем, чему хотелось научиться в первую очередь.

— Так что? — зелёные глаза горели азартом.

Я только сейчас поняла, что у всех жнецов радужка была либо жёлтой, либо изумрудной.

— Я подумаю.

Разнообразить досуг мне бы не помешало. Всё свободное время я тратила на сон: Крепость оказалась наискучнейшим местом. Почему бы и не сходить на свидание? Без постельного продолжения, разумеется.

— Беррион, вам нечем заняться? — раздался ледяной голос начальника.

От его тона меня всегда пробирала дрожь. По рукам побежали мурашки.

Молох стоял за спиной моего незадачливого поклонника и взглядом был готов заморозить континент.

— У меня законный выходной, — вскинулся смазливый блондин.

Босс сощурил глаза. Надо было видеть реакцию Берри! Да и у меня брови полезли на лоб. Если бы бронзовая статуя вдруг ожила и заговорила, мы бы и то впечатлились меньше. Ничей крик не действовал на подчинённых так, как хмурый взгляд Молоха.

— Почему ваш отчёт ещё не у меня на столе?

— Но… время… на отчёт даётся три дня…

Молох скрестил руки на груди, и это было сродни приближению апокалипсиса. У Берри дёрнулся глаз.

— С-сей-й-йчас всё б-б-будет готово.

Он вскочил из-за стола и в мгновение ока оказался за дверью.

Взгляд начальника я ощущала физически. Молох молчал. Смотрел на меня со своим обычным вы-все-пустое-место выражением. И складка между его идеальными бровями углублялась.

— У вас возникла проблема? — спросил он без особого интереса.

— Меня пригласили на свидание.

— Я предупрежу Берриона, чтобы он вам не докучал.

— Зачем же? Меня всё устраивает. Я согласилась и…

— Новичкам не рекомендуется покидать Крепость первое время, — Молох поджал губы.

Сколько эмоций, да за один день! Почему-то захотелось его позлить.

Я откинулась на спинку стула и накрутила на палец прядь волос.

— Где это написано? В инструкции для новоприбывших такого не было.

— Беррион ненадёжный жнец.

— А вам какое дело до?..

— Я ваш куратор. Моя обязанность следить за безопасностью подопечных.

— Думаю, своим свободным временем я имею право распоряжаться так, как пожелаю.

Глаза Молоха превратились в щели, мерцающие ядовитой зеленью. И я, впечатлённая, поспешила смягчить последние слова.

— Здесь очень скучно. Совершенно нечем заняться.

Сразу стало стыдно за этот капризный, инфантильный тон.

Молох скользнул взглядом по пустому стулу, будто решая, составить ли мне компанию, но, к счастью, отказался от этой идеи. Я всё же хотела доесть свой салат с мидиями, а в  обществе босса кусок не лез в горло.

— Возможно, вам стоит вернуться к полевой работе. В этот раз задание я выберу лично. С учётом особенностей вашей нервной системы.

«Истеричкам надо чего полегче, да?»

Я ещё не знала, что скоро возненавижу начальника всей душой.

Глава 7

По всем критериям второе задание было лёгким. Относительно, конечно, ибо работа бога смерти тяжела по своей сути. Но, по крайней мере, в этот раз мне предстояло забрать жизнь человека, готового к такому исходу.

— Мужчина. Восемьдесят лет. Причина смерти — критический износ жизненно важных органов, — зачитал Молох, открыв дневник. — Время События: два часа, сорок шесть минут, три секунды.

Он посмотрел на часы — чёрный кожаный ремешок, корпус из серебристой нержавеющей стали — и нахмурился:

— Мы опаздываем. Видимо, телепортируясь, попали в зону пространственно-временного искривления. Прибыли на три минуты позже. Не забудьте отразить это в отчёте. Блокнот с вами?

Я кивнула, попытавшись подстроиться под быстрый шаг начальника.

Мы снова шли по больничному коридору, но сейчас никаких синих бабочек и весёлых скачущих зайцев на стенах, к счастью, не наблюдалось. Сердце моё колотилось, как ненормальное. Накануне я до глубокой ночи изучала инструкции, но от волнения всё прочитанное вылетело из головы.

Молох открыл дверь и, когда я проходила мимо, придержал лезвие моей косы: я подняла её слишком высоко и едва не задела наличник. Тяжёлое и неудобное оружие сделало меня неповоротливой.

Палата была одноместной, платной. Родственники заботились о больном: на столе лежали бананы, распечатанная пачка печенья, книга в твёрдой обложке, на ней — очки с толстыми стёклами. Тишину нарушали дребезжащие раскатистые звуки храпа. Рядом с металлической кроватью на колёсиках стояла капельница. Длинная трубка тянулась к сухой старческой руке, залепленной в месте прокола пластырем.

В сторону своего клиента я старалась не смотреть.

— Сначала надо убедиться, что вы пришли по адресу, — принялся объяснять Молох. — И всегда следите за временем.

Бог склонился над пациентом и коснулся его запястья.

— Сделайте так же.

Я глубоко вздохнула. Неохотно приблизилась к старику и, всё ещё избегая смотреть в его лицо, повторила манипуляции Молоха. Кожа на ощупь была холодной и шершавой.

Неожиданно в голове всплыло имя.

Василий Иванович Горбуненко.

Начальник вложил мне в руки открытый дневник.

— Проверяйте.

— Всё верно, — прошептала я, пробежавшись взглядом по строчкам.

— Теперь следите за временем и ждите. У вас есть часы?

— Да.

Когда я очнулась в Крепости, то на тумбочке у кровати нашла часы — такие же, как у Молоха, только женские, с тонким ремешком и меньшим циферблатом.

— Зачем нужен блокнот, я объясню после, — продолжил жнец, — сейчас мы не успеваем. Когда почувствуете вибрацию у запястья, опускайте косу. Лезвие должно войти в грудную клетку или перерубить телесную оболочку в произвольном месте. Последний вариант используют на войне, когда клиентов много, а промежутки между смертями короткие.

Я напряжённо уставилась на циферблат. Без четверти три. Последняя минута. Хотелось, чтобы эти гнетущие секунды истекли как можно скорее и самое страшное осталось позади. К горлу неотвратимо подступала тошнота.

— Приготовьтесь. Когда придёт время, вы ощутите вибрацию металлического корпуса часов.

Я сглотнула и перехватила косу обеими руками. Занесла над головой и почувствовала, как от тяжести орудия меня повело.

В этот момент — самый напряжённый момент в моей жизни — старик открыл глаза и посмотрел прямо в моё лицо. Будто видел!

Вздрогнув, я отшатнулась, и коса — чёртова неподъёмная коса — потянула меня назад. Я невольно взмахнула ею, пытаясь удержать равновесие, и с грохотом опрокинула капельницу. В панике дёрнула косой опять, и одновременно с этим дверь в палату открылась. На пороге показалась медсестра. Острый клинок как раз описывал в воздухе дугу, и мне — Господи боже мой! — не хватало сил остановить его смертоносное движение.

— Нет! — закричал Молох.

Поздно.

Безжизненное тело женщины рухнула на пол к нашим ногам.

Глава 8

— Что вы натворили? — побледневший начальник опустился перед мёртвой женщиной на колени.

Я тряслась, прижимая ладонь к губам.

Кряхтя, старик пытался спихнуть с себя упавшую капельницу и подняться с постели.

— Кто здесь? — слепо щурился он в полумрак.

Молох нервно потёр лицо и рявкнул:

— Дайте свой блокнот. Быстро!

И тут я опять едва не впала в истерику, потому что из трупа выплыл призрачный силуэт.

— Эстер! Блокнот!

Всхлипнув, я передала начальнику то, что он просил, отступила в тёмный угол и сползла на пол.

«Я убила человека. Я-убила-человека. О Господи! Я убила не того, кого надо».

— Если Танатос узнает… После того, что творил Росс в первой временной линии…

«Что же теперь будет?»

Старик выбрался из-под капельницы и заковылял по комнате, натыкаясь на мебель. Молох поднялся на ноги и взмахнул косой — в палате стало одним трупом больше.

Я задыхалась. Судорожно глотала воздух, глядя уже на двух растерянных призраков, летающих от стены к стене.

«Это какой-то чудовищный сон. Я брежу».

Молох развернул чёрный кожаный ежедневник, вытащил из внутреннего кармана предмет, похожий на стилус, и начал писать.

— Не приведи Смерть, если жизнь этой женщины влияет на судьбы других людей. Если у неё должен родиться ребёнок или… — начальник нервно листал блокнот, — или если ей суждено кого-то спасти, что-то изобрести, оставить в истории след. Кажется, всё в порядке. По крайней мере, пространственно-временного коллапса в обозримом будущем не предвидится.

Он захлопнул ежедневник и вытер платком взмокший лоб.

Призраки сгрудились над столом и о чём-то оживлённо, но неразборчиво спорили. Посмотрев на них, Молох скривился.

— Если об этом узнают, будет скандал.

У меня похолодели руки.

— Что… что теперь со мной сделают? Посадят в загробную тюрьму?

Молох прошёлся по комнате.

Медсестра заметила своё тело, перегородившее выход из палаты, и громко заверещала. От этого пронзительного вопля у меня едва не лопнули барабанные перепонки.

Хотелось проснуться. Взять, чёрт побери, и проснуться!

Медсестра, охая, кружила над своим трупом. Старик тщетно пытался поднять с книги очки, но прозрачная рука проходила сквозь них. Начальник мерил шагами пространство между дверью и окном, сжимая виски как при сильной головной боли.

— Придётся оставить её здесь.

— Что? Я не понимаю.

— Оставим её здесь, — медленно повторил Молох, дёрнув уголком рта. — Ничего не поделаешь. Будет лучше, чтобы никто не узнал о случившемся. Списки смертников поступили в канцелярию Пустоши неделю назад. Если я отправлю в Верхний мир неопознанную душу, Велар или кто-то другой из высших демонов запросит выписку из её дневника, и тогда правда раскроется.

Он поджал губы.

— Можно подделать дневник, но… Надёжнее оставить душу до поры до времени неприкаянной. Вернусь за ней, — он снова пролистал блокнот и обречённо покачал головой, — через сорок лет.

— Но это же…

— Верно, — Молох твёрдо посмотрел мне в глаза, — это должностное преступление. И даже хуже.

Сказав это, он взял призрачного старика за руку и повёл к двери, словно маленького ребёнка. Тот всё выкручивался и тянулся к очкам, оставшимся на столе.

— Я забыл очки! — бурчал он. — Забыл очки! Кто ты такой? Куда ты меня ведёшь?

— А я? Как же я? — вытирала медсестра фантомные слёзы.

Я чувствовала, что у меня сдают нервы.

— Эстер! Вы идёте? Или уже научились телепортироваться самостоятельно?

Призрак женщины смотрел на меня с несчастным видом. Чтобы выйти из комнаты, мне надо было перешагнуть её труп, лежащий на пороге. Трясясь, я подобрала с пола злосчастную косу.

— Я с вами? Меня вы тоже заберёте? —  медсестра с надеждой коснулась туманной ладонью моего плеча. Окатило холодом. — Что со мной? Объясните, что со мной?

Такое доброе лицо. У покойной, возможно, остались дети. Утром родные не дождутся её с работы. Станут звонить, а она не поднимет трубку.

А виновата я!

Слёзы снова хлынули неудержимым потоком.

— Эстер! — Молох терял терпение.

«Я убила человека. Из-за меня начальник нарушает закон».

— Перестаньте себя жалеть и идите сюда немедленно.

— Простите меня, простите, — плача, прошептала я приведению и с содроганием перешагнула мёртвое тело.

Глава 9

Стоило вернуться в Крепость, и я начала задыхаться.

Я не могла дышать. Не могла сделать ни вдоха. Вцепилась в белую рубашку начальника и панически хватала губами воздух. В горле застрял колючий ком.

— Эстер!

Меня встряхнули. Я вся дрожала.

— Смерть вас дери! — выругался жнец, а затем шею обожгло болью, и перед глазами начало расплываться.

Очнулась я на диване в кабинете Молоха, заботливо укрытая пледом. Начальник разбирал за столом отчёты. На краю возвышались башни картонных папок и мягко горел офисный светильник. На спинке кожаного кресла висел пиджак. Услышав, что я проснулась, Молох отложил бумаги и принялся сосредоточенно протирать салфеткой очки.

— Что вы мне вкололи?

— Вы самый проблемный новичок в моей практике, Эстер, — Молох избегал смотреть в мою сторону. — Возможно, Танатос прав и женщинам не место в Крепости. Однако Смерть зачем-то вас выбрала. Зачем? Что в вас особенного?

— Я не знаю.

Молох надел очки и поднялся из-за стола.

— О том, что сегодня случилось, никто не узнает. Можете, об этом не волноваться, — он подошёл к дивану и протянул мне белую пластиковую баночку с жёлтой этикеткой. — Успокоительное. Не хочу наблюдать ещё один феерический запой.

Я взяла лекарство и осторожно огляделась. В кабинете Молоха я была впервые: прежде мы перемещались сразу в хранилище, а после расходились по своим комнатам. В этот раз начальник сам сдал обе косы и вернул в архив документы.

Небо за круглым окном было затянуто туманом, прячущим звёзды. Слышался далёкий плеск волн. Кабинет освещала лишь настольная лампа, отчего обстановка казалась интимнее, чем хотелось бы.

На деревянный подлокотник дивана опустилась  кружка, от которой шёл одуряющий аромат свежеприготовленного кофе. На белой керамической поверхности большими чёрными буквами было написано: «Любимому брату. Сдохни, тварь!»

— У нас с Россом разногласия, — пояснил Молох, заметив, куда направлен мой взгляд. — Раз проснулись, угощайтесь.

Он вернулся за стол и погрузился в работу, словно забыв о моём присутствии.

Мягко шуршала бумага, скрипело кресло, время от времени гудел принтер, выдавая очередную распечатанную страницу.

Колючий шерстяной плед — красный в чёрную клетку — грел колени. Рядом с диваном аккуратно стояли мои кожаные лодочки.

— Почему вы мне помогаете?

Молох притворился, что не услышал.

— Ваш отчёт, — он положил на край стола лист формата А4. — Подпишите. Танатос обязательно захочет взглянуть. Официально всё прошло по плану.

«Он нарушает закон. Совершает должностное преступление. Ради меня».

Я поставила на подлокотник кружку с горячими братскими пожеланиями и обула туфли. Молох снова занялся документами, но меня не покидало ощущение, что он лишь изображает кипучую деятельность, а в реальности внимательно прислушивается к каждому шороху.

«Что если его помощь не бескорыстна?»

Хотелось спросить прямо, но я не решалась. Склонилась над столом и подписала отчёт, не прочитав. Молох тут же убрал бумагу в верхний ящик.

— Мне жаль, что так вышло, — я старалась не думать о случившемся, иначе руки начинали трястись.

— Пейте лекарства и избавьте меня от вида очередной истерики.

Что ж. Больше в кабинете начальника мне делать было нечего. Не без облегчения я закрыла за собой дверь и направилась по коридору, тёмному и пустынному в это время.

В сердце клубком свернулось дурное предчувствие.

Спустя несколько дней я получила первую неприличную записку.

Глава 10

Цвета были тусклыми, звуки — приглушёнными, и он чётко осознавал, что спит и что образы, мелькающие в голове, на самом деле воспоминания.

Сверкающие молнии разбегались по небу бесшумно. Беспощадный, апокалиптический шторм заставлял море кипеть, но слышался, как гул из прижатой к уху ракушки, хотя в реальности — он это прекрасно помнил — от грохота волн сотрясались стены.

Ветер швырял в лицо солёные брызги. Молох стоял в окне и словно сквозь мутную плёнку видел, как на маяк обрушивается мощнейший водяной вал, а наверху, в световой камере, в блеске вращающегося фонаря, появляется знакомая тёмная фигура.

Смотрит в его сторону. Прямо на него.

«Поговорим, братишка?»

— Что ты, Смерть побери, устроил?! — В тот день Молох с трудом слышал себя за рёвом ветра, но во сне крик раздавался в абсолютной тишине.

Они стояли на смотровой площадке, и синие волосы Росса напоминали щупальца Кракена.

— Что устроил? — переспросил брат  и, оскалившись, развёл руки. — Конец света, как видишь.

Сильнейший удар сотряс маячную башню: гигантская волна разбилась о металлическое ограждение, и их обоих окатило водой. Молох едва удержался на ногах. Росса швырнуло в стекло фонарного отсека, и жнец захохотал, как в припадке.

— Все умрут, дорогой братец. Все! Но я знаю, как это остановить. И я скажу, как. Но сначала… сначала обещай выполнить мою просьбу.

* * *

— Значит, братец прикрыл тебя перед Советом? — поцокал языком Росс и подлил мне ещё абсента. — Занятно. Большинство считает его неподкупным, непоколебимым блюстителем порядка. Строгим и занудным моралистом. Но это всё, конечно же, маска.

Я поморщилась от горького вкуса полыни. Росс забрался с ногами на подоконник, я сидела рядом на полу, то и дело поднимая вверх пустой стакан. Сегодня у меня был законный выходной.

— Будешь моим напарником? — спросила я, уже изрядно выпившая. — Когда стажировка закончится. Ты говорил, что…

— У меня отобрали косу, — раздался стеклянный звон: Росс легонько ударил наполненным стаканом о верх моего. И пояснил, поймав  удивлённый взгляд: — Отстранили от полевой службы.

— Но… почему?

— Я едва не уничтожил Вселенную, — равнодушно пожал он плечами, а потом расхохотался, уронив на колени очки в зелёной оправе без стёкол.

— Ну и шуточки. А серьёзно?

— Серьёзно. Не веришь — не верь. А как тебе такая причина: я мешал братцу заниматься различными грязными делишками?

В такое тоже верилось с трудом, и я позволила себе скептическое выражение. В ответ Росс наклонился и прошептал мне на ухо с подчёркнутой театральностью:

— Он не тот, кем кажется.

Я поиграла бровями.

— И что же он такого ужасного делал? Убивал людей?

— Почти, — Росс снова наполнил мне стакан. Сегодня его рубашка была по цвету точь-в-точь как абсент, которого мы за вечер осушили уже вторую бутылку. — Злоупотреблял служебным положением.

— Домогался подчинённых? — это была шутка, но смеха она не вызвала. Росс посмотрел мне в глаза пугающе серьёзно.

— Не подчинённых — клиентов.

Я закашлялась, подавившись абсентом.

— Ты имеешь в виду, что?..

— Никто не знает об этом, кроме меня. Видишь эти татуировки? — он закатал джинсы: обе щиколотки обвивала вязь светящихся символов, словно под кожей текла горящая лава. — Молох меня подставил. Сделал так, чтобы у меня отобрали косу. Я не могу покинуть Крепость. Не могу воспользоваться никаким оружием. Братец постарался убедить всех, что я безумен. Теперь можно сколько угодно болтать о том, как он пользовался служебным положением — никто не поверит. Ты тоже не веришь — вижу по лицу.

Я почувствовала, как против воли трезвею и жадно присосалась к горлышку бутылки: хотелось и дальше качаться на мягких волнах расслабленности.

— Он не похож на чудовище, — сказала осторожно, боясь обидеть Росса.

— Так обычно и бывает, разве нет?

Алкоголь наполнял мои вены. Мешался с кровью, вытеснял её, заменяя жидким огнём. Я продолжала пить, стараясь сбежать от мыслей, погрузиться в спасительное беспамятство. Последние слова Росса доносились словно из глубины земли.

— Ты у него на крючке. За такое преступление тебя сошлют в ад. Надеюсь, ты ничего не подписывала?

«Подписывала», — хотелось ответить, но комната кружилась перед глазами, к горлу подкатывала тошнота, и я боялась, что, если открою рот, случится непоправимое.

— Всегда читай документы, которые тебе дают.

Глава 11

Утром на подушке я обнаружила записку и, прочитав, на автомате потянулась к бутылке — не самый хороший способ решения проблем, но…

Господи…

Мне надо было снять напряжение. Мне это было необходимо! Я не знала, как в здравом уме осмыслить… осмыслить… такое...

В лицо плеснуло жаром. Руки задрожали, и я выронила проклятую бумажку на пол. Потом спешно подняла и перечитала написанное. Буквы расплывались перед глазами.

Нет. Не может быть.

Я сминала в кулаке записку, ощущая, как бумажные края колят ладонь.

Вот — вот оно, доказательство того, что Росс был прав. Что его рассказы — не выдумка. Что под маской вежливого безразличия всё это время скрывалась расчётливая жестокость.

А мне-то, дурочке, в поведении начальника мерещилась замаскированная забота. На самом же деле…

Всхлипнув, я прижала ладонь ко рту.

На самом же деле меня ловко и цинично заманивали в ловушку.

Я сделала очередной жадный глоток. Восемьдесят градусов, а ощущалось словно вода. В этот момент я могла бы залпом осушить полбутылки.

Чёртов Молох! Лицемерный ублюдок! Будь ты проклят!

Я едва не швырнула бутылку в зеркало на стене.

Притворялся правильным, играл в благородство, а в действительности только и думал, как затащить подчинённую в постель. И при первой же возможности воспользовался ситуацией.

И что теперь?

Что, чёрт побери, мне делать?

Есть ли у меня выбор?

Я прошлась по комнате. Смятая записка лежала на постели и щерилась острыми гранями, словно усмехаясь.

Ещё вчера — всего несколько часов назад — Молох казался мне привлекательным, а сейчас, вспоминая его равнодушное, пустое лицо, я с трудом сдерживала рвотные спазмы.

Когда лишают выбора, загоняют в угол, симпатия превращается в отвращение.

А ведь он мне нравился. И внешне, и по-человечески.

Я покачала головой и пнула одеяло, свесившееся с кровати.

Сволочь! Похотливый урод!

Я металась по комнате, не зная, куда себя деть: садилась — и ощущала тошноту, пыталась прилечь — и нервно вскакивала. Меня бросало то в жар, то в холод. Никогда прежде чувство собственного бессилия не было настолько мучительным.

Какие у меня были варианты?

Признаться в чудовищном преступлении, на блюдечке преподнести Совету отличный шанс избавиться от неугодного новичка. Или по щелчку пальцев отдаваться беспринципному развратному скоту, чувствуя себя вещью?

На мгновение я представила, что моё тело мне больше не принадлежит, что чужой, нежеланный мужчина может пользоваться им, как заблагорассудится. Во рту разлилась вязкая горечь. В висках застучало. Затылок сдавило железным обручем.

У меня нет выбора.

Нет. Выбора.

Дьявол!

На завтрак я, конечно же, не пошла: даже мысль о еде вызывала отвращение. К тому же описанное в послании разумнее было делать на голодный желудок.

«Я не могу. Не могу. Не могу».

Приближаясь к кабинету Молоха, я чувствовала усиливающуюся тошноту. Ноги не держали. Колени подгибались, обмякшие, ослабевшие.

Под дверью я стояла, должно быть, минут сорок. Мимо проходили жнецы, задевая липкими взглядами, окуная в удушливые ароматы мужских парфюмов. Хлипкая деревянная преграда казалась рубиконом: переступи порог — и назад пути не будет, что-то во мне изменится безвозвратно. Смогу ли я относиться к себе как раньше? Не стану ли воспринимать своё тело иначе?

Сверху, как ушат ледяной воды, обрушилось понимание: я уже — уже! — ощущаю себя испачканной, уже постепенно отделяю тело от личности. Вот, бери мою оболочку: она — не я! А я в домике. Я спряталась. И ничего не чувствую.

«Не думай. Просто сделай это».

Услышав скрип несмазанных дверных петель, Молох оторвал взгляд от документов. При виде его, застёгнутого на все пуговицы, лицемерно-правильного, захотелось швырнуть чем-нибудь в стену.

«Ненавижу».

— Эстер? — брови сошлись на переносице.

Ах, да. Нельзя заставлять начальника ждать.

Шаг. Ещё один. До проклятого стола было дальше, чем до дна морского, и я тонула, захлёбываясь в омерзении, в своём позоре. Глотала его, как мутную воду, погружаясь глубже и глубже. Опускаясь на самое дно.

Молох следил за моим приближением и  всё больше хмурился. В утреннем полумраке глаза за стёклами очков светились неоновой зеленью. Кресло скрипнуло, отодвинувшись от стола.

— Эстер?

Что это на его лице? Недоумение? Я вроде чётко следовала инструкциям.

Первым в списке числился поцелуй, но это было уже за гранью, потому что могло сорвать хрупкую вуаль отрешённости, вышвырнуть меня из тёмного домика, в котором я спряталась.

Я низко склонила голову, не желая любоваться похотью, жадным нетерпением, видеть, как этот урод упивается властью надо мной, уязвимой и беззащитной.

— Вы что-то хотели?

«Хотела. Выцарапать тебе глаза, тварь».

В ушах шумело. Молох развалился в кресле. Я остановилась между раздвинутыми ногами — совсем близко к паху,  обтянутому чёрными брюками, — и, внутренне обмирая, опустилась на колени. Сквозь тонкие капроновые колготки ощутила холод и твёрдость каменного пола. Пять минут в этой унизительной позе подарят мне на память содранную кожу и синяки.

Чужое отчётливое возбуждение оказалось перед глазами.

— Что вы, Смерть побери, делаете? — Молох вскочил из-за стола и за плечи потянул меня вверх, заставив подняться на ноги. Шок, испуг выглядели неподдельными, но я-то знала: это — часть извращённой игры. Читала инструкции. Заметила, как желание натянуло спереди брюки, стоило мне приблизиться.

— Эстер!

Перестань повторять моё имя! Перестань! Перестань! Иначе я не смогу слышать его без содрогания.

— Взгляните на меня.

Пальцы подонка сжимали мои плечи до боли. Я смотрела на узел галстука — только на узел галстука — потому что каждая тошнотворная черта этого лица заставляла гадливо морщиться.

— Почему вы…

Хотелось заткнуть уши: скрип ножа по стеклу раздражал бы меньше. Пожалуйста, пусть на меня обрушится потолок!

— Эстер, почему вы…

Из груди вырвался короткий дрожащий всхлип, и я подалась вперёд, обвив руками шею начальника.

— Заткнись и возьми меня уже, — сказала и поцеловала, словно ударила.

Глава 12

Ещё неделю назад Молох спал по шесть часов в сутки — теперь только три. Линзы и широкая оправа очков скрывали синяки под глазами. По утрам требовалось в два раза больше времени, чтобы привести себя в порядок: никто не должен был догадаться о его состоянии. А главное — о причине этого самого состояния.

Голова раскалывалась. Начинать день с кофе было ошибкой: взбодрить оно не взбодрило, а боль в висках запульсировала отчаяннее.

Эстер.

Он не должен был думать о своей подчинённой так часто. Уж точно не перед тем как ложиться спать. И тем более не в душе, снимая напряжение.

И он не думал. Заставлял себя переключаться. Почти успешно. Почти.

Не было ничего утопичнее служебных романов. Смерть должна убивать, а не заниматься всякими глупостями.

Молох поправил очки. Росс любил говорить, что за линзами он прячется, как улитка в раковине. И как бы ни было прискорбно это признавать, его близорукость действительно психосоматическая: жнецы отлично видят даже в кромешном мраке.

Работать. Надо сосредоточиться на отчётах, всё перепроверить, а потом…

Дверь открылась. В кабинет вошла Эстер — причина его нескончаемой головной боли. Растрёпанная и опять подшофе. С её появлением в морскую свежесть воздуха вплелись едва уловимые запахи полыни и спирта. Он ощутил их потому, что обоняние жнецов обострено до предела, и всё же…

«С этим надо что-то делать».

— Эстер?

Она смотрела в пол.

— Вы что-то хотели?

Он отодвинулся от стола и развернул кресло в её сторону. Подчинённая остановилась между его ногами — так близко, что кровь отлила от головы и устремилась туда, куда не следовало.

Он лихорадочно думал о том, насколько форменные штаны скрывают возбуждение и как незаметно отодвинуться, не привлекая внимания к своему состоянию.

И тут Эстер опустилась на колени.

— Что вы, Смерть побери, делаете?

Молох вскочил как ошпаренный, потянув её вверх.

Она так много выпила? Или он своим поведением невольно ввёл её в заблуждение? Может, Эстер решила, что должна заплатить ему за помощь?

— Эстер! Взгляните на меня. Почему вы…

— Заткнись и возьми меня уже.

Поцелуй обжёг. Молох собирался её оттолкнуть. Честно собирался сделать это первые две секунды, а потом руки сами собой сомкнулись на тонкой талии, прижали ближе, буквально впечатали девушку в его тело.

В Бездну!

Она хочет его! Это видно. То, с какой страстью, почти злостью она терзала его губы, завело до красных вспышек перед глазами. Очки, пиджак полетели в угол. Туда же отправились сомнения и здравый смысл.

Целуя Эстер, перехватывая инициативу, он сорвал с шеи галстук, смёл со стола документы и водрузил на него свою будущую любовницу.

Никогда ещё он не чувствовал себя настолько счастливым, настолько свободным, как сейчас, в этот момент, когда стоял посреди бумажного хаоса, в расстёгнутой рубашке, непривычно растрёпанный, и, рыча, целовал девичьи ноги, устроенные на его плечах.

«Эстер! Моя!»

Глава 13

Они хотели сделать из неё жертву. Думали, она будет молча сносить побои и насмешки, как плаксивая Бриттани.

Всё началось с обидных подколок.

«Смотрите! Смотрите! У Альмы передник грязный. А сзади что это? Пятно? К тебе пришла Кровавая фея?»

Будто в сиротском приюте Ибельхейма «Голубые холмы» кто-то из воспитанниц мог позволить себе выглядеть неопрятно. Как же. Чтобы потом в наказание вручную отстирывать двести таких передников или, ползая на коленях с тряпкой, драить весь первый этаж?

Что до Кровавой феи… Подкладки из марли и ваты — роскошь для благородных алий. Воспитанницы «Голубых холмов» бельё набивали простыми  тряпками, так что пятна на юбках в приюте не были редкостью.

Подумаешь! Вон Лилу в свои пятнадцать до сих пор не созрела. Её кровавые следы на платье только обрадовали бы.

Насмешки Альма сносила гордо и молча. Наверное, поэтому хищницы ошибочно углядели в ней лёгкую добычу.

Прежняя жертва им быстро наскучила. Её и бить было не интересно: чтобы заставить рыдать, хватало недоброго взгляда. А уж если замахнуться, несчастная сжималась на полу в жалкий комок и, плача, закрывала руками голову.

«Скучная-скучная Бриттани» — так хищницы называли её между собой.

На вопли сбегались воспитательницы и задавали трёпку. Но зачинщиц возможное наказание не пугало: в приюте царила скука смертная, и сиротки развлекались как могли.

Строгий режим, тяжёлая рука учительницы, линейка, опускающаяся на ладонь с пронзительным свистом, миска пересоленной каши на завтрак, на ужин — чёрствый хлеб. Злость копилась в детских душах, как пар под крышкой котла, и требовала выхода. Точки приложения.

И вот на уроке в Альму летела бумага, смятая в ком. На пути из-под парты внезапно появлялась нога в тяжёлом ботинке и чёрном чулке. Тетради исчезали и находились в коридоре под лестницей или в уборной, в ведре для мусора.

Когда в очередной раз Альма обнаружила свои вещи на полу под партой, то, не долго думая, схватила учебник и врезала обидчице от души. Возможно, пакость ей устроила другая хищница, а вовсе не эта, да только Альме было уже безразлично: кто попался под горячую руку, тот и получил. Пусть видят: подлость не останется безнаказанной.

Дерущихся разнимали учителя. Всю следующую неделю Альма отскребала ржавой металлической губкой грязные кастрюли на кухне. Но бунт принёс результаты: с тех пор хищницы обходили несостоявшуюся жертву десятой дорогой.

Приют города Ибельхейма получил своё название благодаря живописным горам, размытым в призрачной дымке. Дымка эта и придавала им знаменитый бирюзовый оттенок. Ибельхеймские холмы встречались на почтовых открытках чаще, чем храм Морского Владыки — самый высокий на континенте. И даже чаще Водопада Дев, а тот в свою очередь приравнивался к чудесам света.

Так или иначе, любой дальниец хотя бы раз наблюдал на фотографии этот вид: цепочка гор на горизонте, голубоватая от тумана.

Известность месту принесли легенды. Говорили, будто там обитают урубы — демоны, охотящиеся на девственниц. Слухи будили интерес, распаляли воображение, и со временем в захудалый городок хлынул поток туристов. Каждому хотелось увидеть загадочные холмы собственными глазами.

Пустыри на окраине Ибельхейма застраивались. Кусты вырубались, и на их месте вырастали новенькие, наспех сколоченные гостиницы. Как грибы после дождя, появлялись кофе с деревянными столиками и лавочками на улице под навесами. Город расширялся, пытался соответствовать нуждам путешественников.

В приюте только и разговоров было, что про демонов. Как же — до холмов  рукой подать, а значит, опасность близко, буквально дышит в спину. Любая, чистая телом, может стать супругой уруба — жестокого существа с горящими глазами и душой чёрной, как ночь.

Вечером после отбоя девочки сбивались в стайки и щекотали друг другу нервы. Боялись они судьбы урубской избранницы или жаждали любовного приключения, сказать было трудно: брак с демоном не худший вариант, когда ты сиротка с Ибельхеймских холмов.

Общая спальня старшеклассниц представляла собой вытянутое помещение с рядами кроватей вдоль стен. Из единственного окна открывался вид на знаменитые горы. На фоне тёмного неба, при свете луны, они казались скорее серебристыми, нежели голубыми. Даже ночью над вершинами висела шапка тумана.

— Урубы питаются эмоциями, — возбуждённо шептала рыжая хищница, сидя на постели подруги и с опаской поглядывая в окно.

— Нет-нет, — возражала другая, — они забирают душу избранницы, когда она теряет… ну вы понимаете.

Девочки захихикали.

Альма плотнее закуталась в одеяло. В оживлённой беседе она не участвовала — отворачивалась к стене и притворялась, что спит. Воспитанницы «Голубых холмов» делились на хищниц, середнячков, жертв и изгоев. К последним и относилась Альма, вынужденная проводить свободное время в одиночестве. Даже плакса Бриттани делала вид, что не замечает её.

По большей части Альму такое положение вещей устраивало. Что её действительно тревожило — уруба она видела лично. Собственными глазами.

И знала: однажды демон за ней придёт.

Глава 14

Вопреки ожиданиям, Молох оказался страстным любовником, властным, но в меру нежным. Чувствовал, когда надо замедлиться, дразня и растягивая удовольствие, а когда — обрушиться лавиной, погребая под собой. В какой-то момент тело меня предало, и, к моему стыду, стало слабо отзываться на происходящее.

Я не хотела так реагировать. Сладкая волна, заставляющая низ живота сжиматься, а бёдра подрагивать, оставляла в груди омерзительное чувство опустошения, гадливости.

Поцелуи раздражали. Я отворачивала голову, позволяя настойчивым губам исследовать шею. Когда любовник отстранялся, влажную кожу неприятно холодило, и я отчаянно боролась с желанием вытереться.

Край стола больно впивался в поясницу. Под спиной, нервируя, хрустели документы. Часть — лежала на полу, и это не удавалось осмыслить: ради меня Молох, педант девяносто восьмого уровня, не колеблясь, сбросил свои драгоценные бумажки на грязный камень.

А я-то считала начальника мороженой рыбой. Такого замкнутого мужчину сложно было представить сгорающим от страсти. Но сейчас рубашка его была небрежно расстёгнута, брюки — приспущены, словно нетерпение не позволило избавиться от одежды полностью. Словно ждать  лишнюю секунду было невыносимо.

Висок обожгло тяжёлое, прерывистое дыхание. Я застонала, чтобы происходящее не так сильно напоминало изнасилование, и вцепилась взглядом в холдер кофемашины. Смотрела, как поблескивали в утреннем свете хромированные детали.

Хотелось, чтобы всё скорее закончилось.

Редкие всплески удовольствия несли привкус унижения. Пока телу было приятно, разум вопил в агонии, и этот диссонанс сводил с ума.

После близости я сбежала в ванную. Предпочла бы — сразу в свою, но надо было привести себя в порядок. Интересно, может ли жница забеременеть?

После затянувшегося душа я десять минут мыла дрожащие руки под горячей водой. Смотрела на струю, уткающую в сток, и упорно избегала встречаться взглядом со своим отражением в запотевшем зеркале. Сколько бы я ни мылась, тело казалось грязным.

В дверь осторожно постучали.

— Эстер? Всё в порядке?

— Я могу залететь? — спросила, убирая напор воды.

— Нет, — раздалось после неуверенного молчания.

Повезло, что из кабинета начальника был выход в маленькую уборную. Я опустилась на крышку унитаза и закрыла лицо руками.

«Надо выйти. Поднимайся. Давай».

До безумия хотелось запереться в своей комнате — телепортироваться на кровать прямо отсюда. И в то же время я не могла заставить себя открыть дверь и встретиться лицом к лицу со своим личным кошмаром. Я не знала, как теперь вести себя с Молохом. Как он сам станет ко мне относиться.

И как мне относиться к самой себе?

Меня ломало от настойчивой потребности приложиться к бутылке. Похоже, я медленно, но верно катилась по наклонной. Росс говорил, что жнецам чужды пагубные пристрастия и даже потребность в еде — только привычка. Что стоит отказаться от пищи, и со временем голод перестанет тревожить. Но чёрт, моя зависимость от абсента была пугающе реальной.

«Не буду пить», — врала я себе, точно зная, что сделаю в первую очередь, как только попаду в свою комнату. Уже ощущала на губах горький спиртовой вкус.

Мне надо было забыться. Надо было!

Я ярко чувствовала, как лечу — падаю в глубокую-глубокую яму и даже не пытаюсь ухватиться за земляные стены, что проносятся мимо. И даже если захочу, попытаюсь, они, эти стены, осыпятся под моими пальцами. А где-то внизу, в темноте, — острые камни. И настанет момент, когда моё падение оборвётся.

* * *

Сегодня было моё дежурство. Это значит, что до пяти вечера я занималась всякими безмерно скучными, но необходимыми делами: помогала на кухне сортировать еду, раскладывала её частично по холодильникам, частично — по контейнерам на линии раздачи в столовой. Следила за порядком в коридорах. После двух выдавала ключи от шкафчиков с косами. Должность “кладовщика” оказалась передающейся. Никто из жнецов не желал работать в хранилище на постоянной основе. Обязанность нудная, но в этот день я была не готова к полевой службе: монотонные действия, не требующие умственного напряжения, успокаивали.

В пять я открыла оперативный журнал, поставила дату, время, написала свои имя и номер квартиры, и сдала смену невысокому улыбчивому жнецу. Так как завтрак я по известной причине пропустила, то сразу направилась в столовую на поздний обед, он же ужин.

Просторное помещение оказалось непривычно безлюдным. Тишина царила такая, что моё появление разбудило эхо. Под потолком мерцали тёплым оранжевым светом тканевые шары. Отчётливо пахло озоном. За круглыми окнами плотной стеной стоял дождь.

Еда в контейнерах ещё не появилась, и я отправилась занимать столик: ближе к шести сюда набежит толпа, и сделать это будет проблематично. Выбрав любимое место в закутке за колонной, я отодвинула стул: в исключительной тишине звук скользящих по граниту полозий громом разнёсся по всему помещению.

За линией раздачи показались дежурные. Мужчины в строгих чёрных костюмах с кастрюлями и половниками в руках смотрелись неестественно и комично.

— Не возражаете? — раздалось над головой, когда я катала по тарелке истерзанную брокколи.

Не дожидаясь ответа, Молох отодвинул стул и занял место напротив меня. Посчитал, видимо, что теперь мы в достаточно близких отношениях, чтобы ужинать вместе.

Пока жнец раскладывал на коленях салфетку — сколько  в этом жесте было раздражающей чопорности! — я поймала парочку удивлённых, даже недоумённых взглядов. Обычно начальник ел в одиночестве.

Повисло неловкое молчание. Голод испарился, и я поняла, что крабовый салат на моём подносе останется нетронутым.

Если я поднимусь и уйду, насколько невежливым это покажется?

Молох орудовал вилкой и ножом, разделывая плохо прожаренный стейк, и не поднимал головы от тарелки. Напряжение над столом сгущалось, превращаясь в осязаемую упругую массу, в которой даже звуки должны были застревать. Я сидела как на иголках. Икры покалывало — так сведены были мышцы ног.

— Думаю, не стоит афишировать наши отношения, — наконец сказал Молох, по-прежнему на меня не глядя. — Роман между руководителем и подчинённой будет выглядеть как харассмент.

Я зло стиснула в кулаке вилку.

— Тогда нам не стоит ужинать вместе, — получилось раздражённее, чем хотелось.

— Нет ничего предосудительного в том, что куратор проводит время со своей подопечной, — ответил Молох спокойно.

Глядя на него такого, с трудом верилось, что несколько часов назад он яростно сдирал с меня одежду и с рычанием мял нежную кожу бёдер до синяков. Да его даже с развязанным галстуком невозможно было вообразить. И тем не менее я прекрасно помнила, как в порыве страсти этот мистер невозмутимость зашвырнул и пиджак, и галстук в другой конец комнаты. Помнила устроенный на столе разгром и след от грязного ботинка на докладной с подписью Танатоса.

— Эстер, вы не хотели бы ближе познакомиться с Верхним миром?

«Это что, запоздалое приглашение на свидание? К чему такие церемонии? У нас же уговор: я подчиняюсь, выполняю любые извращённые прихоти, взамен ты скрываешь моё преступление».

— Конечно. Жажду, — приторно улыбнулась я, впившись ногтями в собственные ладони.

Молох окинул меня странным взглядом.

— Всё в порядке?

«Что за дебильные вопросы? Как что-то может быть в порядке, если теперь я сама себе не принадлежу?»

Я не понимала своего начальника. В какие игры, он, смерть подери, играет?

— Молох, — к столику подошёл белобрысый жнец, — Танатос вызывает к себе. У него есть новая информация по… — он коротко взглянул в мою сторону, — тому самому делу. Кажется, мы получили ответы на некоторые вопросы.

Глава 15

«Трэйн что-то узнал об Эстер. Неужели удалось выяснить, кто она такая? Точнее, кем была до того, как попала в Крепость?»

Молох ускорил шаг.

Проклятые бесконечные коридоры! Насколько было бы удобнее, разреши Танатос снять защитный барьер: секунда — и ты на месте.

Только безграничная выдержка не позволила позорно сорваться на бег. Нельзя было, чтобы его увидели взволнованным, потерявшим самообладание.

Он поморщился, представив, как несётся по коридорам и подчинённые провожают его изумлёнными взглядами. Его, известного своей невозмутимостью. Моралиста, который сейчас с трудом сдерживается, чтобы не начать ругаться себе под нос.

То, что Танатос вызвал его в свой кабинет, а не в зал совещаний в восточном крыле, означало одно: они будут говорить с глазу на глаз. Как расценивать это, Молох не знал и пытался отмахнуться от дурного предчувствия. Эстер раздражала главу Совета сильнее, чем неприкаянная душа, и тот мечтал избавиться от единственной женщины в Крепости. Поэтому и рыл носом землю в попытках отыскать информацию, которая доказала бы, что её появление здесь — ошибка.

«Что если он нашёл такую информацию?»

Молох поджал губы.

На четвёртом этаже было людно: в семь многие собирались на ночную смену, и коридоры наводняла толпа. Да ещё и шёл он против движения. Молоху казалось, что он слышит скрип собственных зубов. Смерть знала, каких усилий стоило не расталкивать локтями путающихся под ногами подчинённых: те и не думали уступать дорогу, занятые пустой болтовнёй или попытками добраться до архива раньше товарищей.

За поворотом никого не оказалось, и последние десять метром жнец — нет, не пробежал, такого он позволить себе не мог — но преодолел исключительно стремительно. Обычный человек на его месте непременно бы запыхался.

Перед тем как открыть дверь, Молох глубоко вздохнул.

Танатос стоял у окна. Он любил принимать эффектные позы и выдерживать столь же эффектные паузы, так что Молох приготовился ждать. Спросить — проявить подозрительное любопытство. Чем меньше даёшь пищи для размышлений, тем больше вероятность сохранить уязвимые места в тайне.

— Трэйн кое-что разузнал, — сказал Танатос и замолчал, нагнетая напряжение. Отодвинул от стола кожаное кресло, но остался на ногах.

«Спросить или дождаться, пока расскажет сам?»

Молох заставил себя расслабить лицевые мышцы: слишком сильно сжал челюсти — ещё немного, и это стало бы заметно.

Танатос окинул его пристальным взглядом. Уже не впервые Молох поймал себя на том, что не знает, куда деть руки. Хотелось стиснуть кулаки, но проклятый интриган подмечал малейшие детали. Смотрел, оценивал, делал выводы.

— Как она справляется?

— Нареканий нет.

— Кое-кто умер в Верхнем мире на той неделе, — Танатос следил за его мимикой.

Молох чуть дёрнул пальцами, и взгляд главы Совета метнулся к его руке.

— Среди пифий этой женщины нет, хотя знать наверняка невозможно. Как бы то ни было, совпадений чересчур много.

— Считаешь, Трэйн узнал, кем была Эстер до того, как…

— Да.

Молох медленно выдохнул.

— И?

— Супруга Кайрама покончила с собой в тот день, когда в Крепости появилась Эстер.

«Смерть мучительная! Эстер — истинная высшего демона!»

Погибшая истинная. Но разве это имело значение, когда речь шла о бесе, потерявшем избранницу. Если Кайрам узнает, что его жена здесь, то, пытаясь её вернуть, не оставит камня на камне.

Захотелось ударить кулаком в стену, но он не мог себе этого позволить, не мог даже крепче стиснуть зубы: Танатос всё ещё на него смотрел. Приходилось следить за выражением  лица. И за дыханием. И за тембром голоса.

— До сих пор неизвестно, почему после смерти Эстер попала сюда, а не в туманный круг, — Молох постарался, чтобы тон был ровным, а во взгляде читалось полное равнодушие.

Внутри же бушевал ураган.

Проклятие! Он не отдаст её! Не теперь. Не после того, как брал её на своём столе среди разбросанных в беспорядке документов.

По спине пробежал озноб. Молох всегда избегал личной заинтересованности, и, как оказалось, не зря: проблемы не заставили себя ждать.

Как же не повезло! Почему Эстер не могла оказаться обычной человеческой душой, случайно погибшей в Ордене Искупления или в ямах Пустоши? Да даже ведьмой!

Но избранница демона…

И дураку понятно, что замыслил Танатос.

— Мы не можем её отдать,

«Меньше эмоций. Аргументы. Апеллируй к здравому смыслу».

— Смерть её выбрала. Собираешься нарушить  волю Великой? Мы соблюдаем законы, а не создаём их. — Молох осторожно переступил с ноги на ногу. Каждая мышца была напряжена до предела. Он чувствовал, что балансирует на краю пропасти: один неверный шаг и... — Если впервые за миллионы лет богиней смерти стала женщина, вряд ли это произошло случайно. Возможно, у Провидения на неё  планы.

— Планы, — презрительно выплюнул Танатос. — На женщину. Она уже научилась телепортации?

— Нет, — вот он и оступился и сейчас полетит с обрыва.

— Так какая же она, в Бездну, богиня смерти? Её появление здесь — ошибка. В ней нет нашей магии.

Он должен ответить. Надо подобрать слова. Но какие?

— Никогда не поздно рассказать Кайраму о том, что его жена у нас, — одна мысль об этом заставила заскрежетать от злости. — Предлагаю не спешить. Магия ещё проснётся. Не всегда способности появляются сразу.

Что если Танатос не послушает? Сделает, как считает нужным? Отбивать избранницу у разъярённого высшего — безумие, но…

Он не мог этого допустить. Не мог отказаться от…

«Не сжимай кулаки. Ни в коем случае не сжимай кулаки. Слишком очевидное проявление эмоций».

Он только-только почувствовал себя живым. Человеком, а не ходячей функцией. Нельзя позволить Танатосу забрать это ощущение, отдать Эстер в лапы чудовищу. Страшно представить, как относился к ней муж, раз даже смерть показалась спасительным выходом. Молох не знал Кайрама лично, но слышал, как демоны обращаются с избранницами. Как с бесправной собственностью.

— В любом случае, такие решения принимаются коллегиально, — он должен был это сказать, хотя понимал — они оба это понимали: Совет проголосует так, как будет угодно Танатосу.

Взгляды скрестились. Сколько продолжалась эта невербальная битва, определить было сложно, но в конце Молох почувствовал себя совершенно измотанным. Взгляд он отвёл первым.

Удовлетворённый, Танатос нажал на кнопку рабочего телефона, стоявшего на столе.

— Совещание завтра в пять, — сказал, когда секретарь поднял трубку. — Оповестите Совет.

Глава 16

Впервые Альма увидела его из окна общей спальни на втором этаже. Подошла полюбоваться на Ибельхеймские холмы, окутанные голубоватой дымкой тумана. В другом конце комнаты хищницы заняли две смежные кровати и  увлечённо играли в «спрячься или убей». За спиной слышались голоса, иногда раздавался победный клич, но чаще — звонкий шлепок пощёчины.

Суть игры заключалась в том, чтобы надавать собеседнице как можно больше оплеух, отвлекая беседой, — развлечение популярное настолько, что коридоры приюта наводняли девочки с лицами красными от ударов.

Щёки Бриттани, тихо скулящей в углу, горели, словно лепестки мифической Ка: её в игру не включили — отхлестали просто, без повода. Сегодня её плач раздражал.

«Да подойди ты к ним, — хотелось закричать Альме, — и стукни в ответ как следует! Дерись, таскай за волосы. Получишь тумаков, зато в следующий раз они выберут другую жертву».

Временами Альма понимала хищниц, обозлённых жизнью в приюте и желающих выпустить пар. Порой понимала даже тех, кто избавлялся от напряжения, подставляя щёки. Она стояла у окна, всё крепче сжимая в кулаках край передника, и мечтала превратиться в туман над Ибельхейскими холмами. Или вон в ту птицу, что скользнула по небу и скрылась из видимости.

Своё жёсткое саржевое платье, натирающее запястья и шею, Альма ненавидела всей душой, но сильнее — постоянное чувство голода, утолить которое не могли ни миска пересоленной каши, ни постная, жиденькая похлёбка с крупами.

Железные койки, стоявшие рядами вдоль стен и скрипевшие при малейшем движении, были особенным видом пытки. Девочки быстро привыкали спать в одной позе, не шевелясь: стоило повернуться на другой бок — и сетчатое основание, на котором лежал матрас, гремело на всю комнату.

А холод, ползущий изо всех щелей? А одеяла, прохудившиеся от старости? Сиротки выпрашивали на кухне пустые бутылки, наполняли горячей водой из крана и брали с собой в кровати, чтобы согреться.

Альма вздохнула. За спиной одну из хищниц пощёчиной едва не скинули на пол, и остальные захохотали. Альма опустила взгляд и внизу под окном увидела его. На гравийной дорожке стоял мужчина. Бледная кожа, тёмные волосы, чёрный плащ. Когда Альма представляла себе демонов, обитающих в голубых горах, то в её воображении они выглядели так.

Уруб. Кто ещё мог обладать столь инфернальной и… притягательной внешностью?

Сердце заколотилось. Незнакомец смотрел прямо в её глаза, и в какой-то момент его собственные блеснули колдовским пламенем. Вздрогнув, девочка отпрянула от окна и прижалась к стене.

Это Уруб! Уруб! Демон!

Сколько она слышала баек о кровожадных чудовищах, раз в столетие спускающихся с туманных холмов и ищущих себе жён среди молодых девиц городка. Говорили, будто урубы питаются женскими душами. Превращают избранниц в пустые сосуды без памяти и разумных мыслей.

Старшие девочки любили, сидя вечерами в кругу товарок, смаковать пикантные подробности таких историй. О том, как демоны неутомимы в постели и годами не выпускают супруг из страстных объятий.

Вырваться из приюта мечтали все, но за пределами ненавистных стен ждал суровый, неприветливый мир, и удачное замужество выглядело спасением. Вот только покровители, что брали несчастных сироток под крыло, часто оказывались волками в овечьих шкурах.

«Нет уж, — подумала Альма. — Не нужен мне ни покровитель, ни муж. Тем более — уруб».

Когда, набравшись храбрости, она снова выглянула в окно, улица была пустынна, но шестое чувство подсказало: настанет время и демон вернётся. Вернётся за ней.

Глава 17

Молох чувствовал себя смертником, над которым висела коса жнеца. Танатос собрал Совет, чтобы обсудить информацию, добытую Трэйном, но судьба Эстер осталась нерешённой. Вопрос о том, чтобы вернуть демону погибшую супругу, на собрании поднят не был, но Молох понимал: от этой идеи Танатос просто так не откажется.

Что делать, если Кайрам явится за женой?

Необходимо как можно скорее научить Эстер телепортации, доказать, что в ней есть магия богов смерти.

Свою любовницу — а любовница ли она ему? —  Молох нашёл в столовой, в обществе Росса. Уже не впервые он видел их вместе, и это настораживало: его младший брат был не из тех, кому следовало доверять.

«Какие интриги он опять плетёт?»

Молох подошёл к беседующей парочке.

— Будь добр, оставь нас наедине.

Росс с шумом высосал из трубочки сок и поднялся из-за стола.

— Как прикажешь, дорогой братец, — и лениво направился к выходу.

Молох занял его место.

— Я заметил, что вы стали проводить много времени в обществе моего брата, — начал он, с трудом сохраняя обычный невозмутимый вид. После того, что случилось на его столе, смотреть на Эстер было неловко. Произошедшее они не обсудили, и Молох не знал, стоит ли это делать. Принято ли? Отношения не были его коньком.

— Что вас не устраивает? — Эстер откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, словно обороняясь.

— Я хочу предупредить: будьте осторожнее с Россом. Никогда не знаешь, что за игру он ведёт.

— Не понимаю.

Молох нахмурился. Разносить сплетни было не в его правилах, но Эстер следовало предостеречь.

— Это долгая и очень давняя история, — он крутил в руках перечницу, пытаясь отгородиться от эмоций: воспоминания причиняли боль. — Росс всегда ненавидел Крепость. Всегда. Хотел, чтобы его освободили  от обязанностей бога смерти и отпустили на все четыре стороны, но Совет был против. И тогда Росс стал убивать. Всех подряд.

Эстер вскинула брови. Молох вернул перечницу на место.

— Я гонялся за ним по мирам, но он успел наплодить десятки неприкаянных душ.

— Неприкаянная душа это… как та… медсестра, которую… — Эстер тяжело сглотнула.

— Да. Души, не попавшие ни в рай, ни в ад. Такое происходит редко. Обычно когда Совет пытается скрыть  ошибки жнецов: если человека убили раньше официальной даты смерти, указанной в личном деле.

— Душу оставляют рядом с телом?

— Да, в нижнем мире. Чтобы избежать скандала. Опасно обрывать судьбу преждевременно: это нарушает равновесие Вселенной. А Росс убивал без разбора.

— Если он такой опасный преступник, то почему на свободе?

Молох потёр переносицу.

— Все думали, что мой брат безумен. Но у него был план. Сначала Росс загнал нас в ловушку, а потом подсказал выход, но не бесплатно. Совет поклялся отпустить его и не преследовать, но кое-что брат не предусмотрел: срок мы не обговорили. Своё обещание Совет волен выполнить и через сто лет, и через тысячу. Когда-нибудь мы будем обязаны его освободить, но тянуть с этим можем как угодно долго: жнецы живут вечно. Сейчас на Россе сдерживающие магические браслеты. Он привязан к Крепости и не в силах никому навредить. Мы же в свою очередь не можем заставить его ответить за совершённые преступления. Теперь вы понимаете? Мой брат — зверь, запертый в клетке. И ему что-то от вас нужно. Прошу, держитесь от него подальше.

Эстер сидела напряжённая и смотрела с непонятным выражением.

— Ясно, — сказала она. — Всё ясно, — и усмехнулась брезгливо и недоверчиво.

— Когда поужинаете, — Молох отодвинул стул и поднялся на ноги, — зайдите ко мне. Квартира 2156. Хочу поучить вас телепортации.

И снова в ответ неприятная ухмылка и странный взгляд.

— Телепортации? Теперь это так называется?

Молоха преследовало стойкое ощущение, что он чего-то не понимает.

— Это в ваших интересах.

— Не беспокойтесь, — Эстер скривилась. — Я знаю.

* * *

Прежде Молох не учил новичков телепортации: способности просыпались сами на третий-четвёртый день в Крепости. Эстер же пока ничем не отличалась от обычного человека. Возможно, некий психологический блок мешал магии пробудиться, или причиной была иная физиология. С женщиной-богиней смерти они столкнулись впервые: неправильно было подгонять Эстер под общие правила. Молох это понимал, но Танатос жаждал избавиться от всего, что не вписывалось в привычную картину мира.

— Я плохой учитель, — признался жнец, устраивая ладони на талии подчинённой.

Он мог только поделиться теорией. Со временем всё получилось бы само собой, но ждать было нельзя: Совет требовал доказать, что Эстер — богиня смерти и занимает своё законное место.

Эстер выглядела напряжённой — зябко ёжилась и теребила рукав пиджака. На Молоха она не смотрела: разглядывала пол под ногами или косилась в сторону широкой кровати, краешек который был виден сквозь открытый дверной проём.

Насколько неуместно было пригласить подчинённую в личные покои вместо рабочего кабинета! В самом деле, что на него нашло?

Смутившись, Молох закрыл дверь в соседнюю комнату, но обстановка не стала менее интимной. Их окружали высокие книжные шкафы. В углу у окна приютился двухместный кожаный диван. Рядом с подлокотником горел напольный светильник.

Поколебавшись, Молох вернул руки на талию Эстер.

— Закройте глаза. Отчётливо представьте место, где хотели бы оказаться, —  он незаметно вдохнул аромат её волос. — Расслабьтесь. Ни о чём не тревожьтесь.  В одиночестве вы не останетесь. Чувствуете мои руки? Мы переместимся вместе, и я помогу вам вернуться в Крепость, если сами не сможете.

Он с трудом боролся с желанием обнять Эстер крепче, ткнуться лицом в нежную шею, туда, где беспокойно пульсировала сонная артерия. Но не знал, имеет ли на это право после одной случайной близости.

То, что произошло между ними, разовая акция или начало отношений?

— Позже вы научитесь перемещаться по заданным координатам, — в голосе прорезалась незнакомая хрипотца. Звуки поднимались прямо из диафрагмы и щекотали горло. За выражением лица приходилось следить. И за руками. И за мыслями. Где же его хвалёное самообладание? Разбилось при виде зелёных колдовских глаз?

Что, Смерть побери, происходит? После того, как Эстер покинула его кабинет тем злополучным — самым волшебным! — утром, оставив Молоха одного посреди бумажного хаоса, он не мог работать за  своим столом. Не мог! Садился за отчёты и вместо печатных букв видел обнажённую грудь, колышущуюся от толчков, стройные ноги в лохмотьях колготок, юбку, задранную до талии и…

В этот момент он обычно уединялся в ванной. Благо в кабинете имелось отдельное помещение. Но холодный душ не отрезвлял. И ледяной тоже.

Молох закусил щёку изнутри.

— Для начала необходимо изучить карту миров. Вы должны были найти её в кроват… простите... В коробке для новоприбывших.

Он уже начинал заговариваться. Это никуда не годилось!

А что если?..

Нет. Нельзя об этом думать. Нельзя на неё давить. Она его подчинённая. Это недопустимо.

И зачем только он пригласил её к себе?

— Память у жнецов фотографическая. Чтобы переместиться туда, где вы никогда не были, держите перед мысленным взором карту и представляйте место назначения на координатной сетке Вселенной. Со временем телепортироваться станет проще: вы побываете во всех возможных странах и городах.

Эстер окаменела в его объятиях: всё-таки не сдержался — прижался грудью к её спине.

На один мучительный миг Молох поверил: для Эстер их близость — ошибка, на повторение можно не надеяться, но потом она вывернулась из его рук и расстегнула блузку.

— К чему эти надуманные предлоги? — вздохнула и, раздеваясь, направилась в спальню.

Глава 18

Из окна Альма наблюдала, как уруб приближается к ступенькам крыльца и исчезает под козырьком над парадным входом. Хищник в тёмном долгополом плаще, маскирующийся под обычного человека. Лилу назвала бы незнакомца «красивым солидным господином» и тут же примерила на себя роль его супруги. Другие старшеклассницы сделали бы то же самое, но не вслух, а мысленно. И уж какой чёрной завистью наполнились бы девичьи сердца, узнай сиротки причину, заставившую благородного мужа наведаться в столь угрюмую обитель.

Своему "счастью” Альма была не рада и охотно поменялась бы местами с хнычущей в уголке Бриттани. Утром той исполнилось восемнадцать, и директор — грузный мужчина с равнодушным лицом и моноклем в золотистой оправе — уже написал ей рекомендательное письмо и отправил документы на Виллиджскую швейную фабрику. Приют поддерживал связи со многими, не только местными предприятиями, ибо был обязан найти выпускницам работу и обеспечить их крышей над головой.  Работа, разумеется, была тяжёлая и низкооплачиваемая, а жильё представляло собой комнату в бараке на восьмерых.

Чему печалилась Бриттани, было понятно: неизвестность пугала — хотя вряд ли её участь могла стать хуже. Классическую жертву, Бриттани дубасили в приюте, и наверняка будущие соседки по комнате продолжат эту традицию во взрослой жизни. Ничего не изменится. А вот Альма могла за себя постоять и без раздумий предпочла бы судьбу простой работящей швеи незавидной доле пустого сосуда, тела для демонического удовольствия.

Но, конечно, Альма лукавила: планы её простирались гораздо дальше Ибельхейма и близлежащих городков. Дальше тесной холодной комнаты с протекающей крышей. Уж она бы не стала довольствоваться подачками судьбы. Её мечтой было присоединиться к странствующему цирку. Объехать полмира в шаткой повозке и весёлой компании. Имелся у неё талант, о котором никто не знал.

Как же Альма ждала своего совершеннолетия! Представляла, как покидает ненавистные стены приюта с клочком бумаги — гарантией не умереть от голода. Как отправляет эту гарантию, рекомендательное письмо, в первую попавшуюся канаву. Ей казалось, стоит выйти за высокие кованые ворота — и начнётся жизнь, полная приключений. Дорога к светлому будущему окажется широкой и прямой, а мелкие камешки, встречающиеся на пути, она легко спихнёт на обочину носком ботинка.

Но радужные мечты осыпались песком, когда Альма вспоминала светящиеся глаза, что смотрели на неё из вечернего сумрака. Сколько раз она наблюдала их в окне? На этой неделе трижды!

Если демон и правда пришёл за ней, грандиозным планам конец. О свободе и путешествиях останется только грезить. Нет-нет, она не может этого допустить. Но уруб уже поднялся по ступенькам крыльца и, скорее всего, добрался до кабинета директора.

Что же делать?

Иногда над сиротками — если их лица были чисты и красивы — оформляли опекунство. Находилась добрая душа, готовая взять несчастных, обиженных судьбой под крыло.  С возрастом девочки научились понимать разницу между ласковым взглядом и сальным. Именно последним смотрели на них возможные благодетели, когда приходили выбирать себе воспитанниц, словно товар.

Впрочем, обрести опекуна, пусть даже старого, лысого, раздевающего тебя взглядом, считалось большой удачей. Что такое несколько неприятных ночных минут, если те обещали безопасность, сытость и тепло?

К счастью, чаша сия Альму миновала. До сих пор никто не польстился на высокую нескладную девочку, тем более смотрела она угрюмо и всем своим видом показывала проблемный характер.

Бриттани тоже была уродиной ещё той: вытянутая, худая, с крупным ртом и непропорционально маленьким носом. Поэтому и готовилась отправиться на швейную фабрику. Уже и вещи собрала, а сверху на тощую сумку положила рекомендательное письмо.

Альма уставилась на запечатанный конверт из дешёвой коричневой бумаги с завистью.

А ведь привратник только-только сменился и не успел изучить всех воспитанниц «Голубых холмов»...

Глава 19

Я чувствовала себя грязной. Принимая душ, тёрла кожу до красноты, но не могла избавиться от этого ощущения. И оттого, что близость с Молохом доставляла удовольствие — смутное, нежеланной, но неизбежное — испытывала ещё большую гадливость к себе и своему телу.

Я раздражённо раскрошила салфетку на пустую тарелку.

— Хэй, Смерть не ждёт! Завтрак закончился, — напомнил Росс, проходя мимо.

Сегодня он работал на кухне. И как господа верховные жнецы не боялись подпускать такого опасного преступника к кастрюлям: вдруг отравит еду?

Мороху следовало сочинить историю более правдоподобную. Неужели он решил, что я куплюсь на его ложь?  Я что, выгляжу идиоткой?

Столовая опустела. Дежурные гремели  контейнерами с остатками салатов и каш. Несмотря на обилие бытовых чар, кое-какую работу приходилось делать вручную. Я вынырнула из мыслей и обнаружила, что сижу перед горой салфеток, разорванных на тонкие лоскуты. Проторчала в столовой без малого полчаса и почти ничего не съела.

После ночи, проведённой вместе, — трёх ночей — Молох пригласил меня на свидание. Я искренне не понимала, зачем это нужно, но согласилась: не было выбора. Вечером после работы мы собирались отправиться на экскурсию по Верхнему миру — совместить, так сказать, приятное с полезным. Пока я видела немного: городскую стену Ордена искупления и готичную, изрезанную пещерами скалу Пустоши —  туда мы провожали души в зависимости от того, какого цвета стикер крепился к дневнику.

Не так давно я жаждала вырваться из Крепости хотя бы на день, развеяться, получить эмоции, но настроение изменилось. Вместо того, чтобы идти на свидание с начальником, я бы лучше провела вечер под одеялом или за очередной бутылкой зелёненького.

Спустя две недели Молох ещё оставался моим куратором, и на задания мы ходили вместе, хотя серьёзных дел мне не поручали. В основном я собирала души стариков и один раз караулила под мостом экстремала-руфера. Правда, в ледяную воду за ним сиганул Молох. В тот день начальник вылез из реки мокрый и дрожащий от холода, а я поняла, что работа жнецов ещё сложнее, чем кажется.

Дежурные у дверей знаками давали понять, что столовая закрывается. Я подхватила поднос и выбросила использованную посуду в утилизатор за деревянной ширмой.

В хранилище меня ждала обновлённая коса — подарок Молоха. Устав наблюдать за моими страданиями, начальник отправил её на модификацию — на свойства оружия это не влияло, и многие из жнецов, в том числе и сам Молох, со временем меняли внешний вид своих инструментов. Рукоять укоротили под мой рост, а лезвие заточили и сделали тоньше. К моей великой радости, коса потеряла едва ли не половину изначального веса.

— Эстер, — окликнул меня незнакомый жнец, когда я вставляла пластину-ключ в прорезь шкафчика.

Я вздрогнула: всегда ненавидела, когда ко мне подкрадывались со спины.

— Да?

Жнец замялся. Провёл ладонью по волосам, стараясь не смотреть мне в глаза. Я напряглась, ожидая очередную неуклюжую попытку познакомиться. В последнее время мужское внимание утомляло. Каждый второй считал своим долгом пригласить единственную в Крепости женщину на свидание или сразу в койку.

— Я хотел… — начал жнец.

— Нет.

— Что? — растерялся он.

— Нет. Я не буду с тобой спать и на свидание не пойду тоже.

— Э-э, у меня и в мыслях не было...

Я почувствовала, как загорелись щёки, и, смущённая, притворилась, будто роюсь в шкафчике в поисках некой безмерно важной вещи, хотя ничего, кроме косы, там быть могло.

— Молох знает. Возможно, он вам передал, но… Я решил, что это важно и…

Сердце сжалось в дурном предчувствии. Вдоль позвоночника пробежал холодок.

— Пожалуйста, ближе к делу.

Мужчина стоял, прислонившись к стене, и с непонятным выражением смотрел на косу в глубине открытого шкафа.

— Мы с другом занимаемся апгрейдом кос и… переделывали вашу. Я сказал Молоху… сказал...

— Ну?

— Она была заколдована.

— Кто?

— Коса. Ваша коса была заколдована, — мужчина взъерошил волосы на затылке. — Мы поняли это, когда точили лезвие. Не знаю, кому и зачем понадобилось наводить чары. Заклинание простенькое, но делает оружие непригодным к использованию. Вы же замечали, какое оно было тяжёлое и непослушное?

Шокированная, я могла только кивнуть в ответ.

«Кто-то собирался меня подставить».

— Мы сняли чары. Заклинание на самом деле детское. Для такого много ума не надо. Но последствия…

Я снова дёрнула головой, как болванчик.

Да, последствия. Мне ли было о них не знать?

Что если Молох спланировал ту ужасную ситуацию в больнице? Приготовил ловушку, чтобы получить надо мной власть? Или это козни Танатоса, жаждущего избавиться от новичка?

— В общем, имейте в виду, — жнец закрыл свой шкафчик и телепортировался.

А я, оглушённая, тяжело привалилась к стене.

Глава 20

Молох не находил себе места. Выяснилось, что коса Эстер была заколдована. Неужели  кошмар в больнице — спланированная акция? От новенькой хотят избавиться?

Кто? На ум приходило одно имя — Танатос. Почему же тогда он медлил, не воспользовался шансом и не отдал Кайраму погибшую жену?

Молох сжал кулаки. Стоило вспомнить о сопернике, и в груди жгло напалмом непривычное чувство собственничества. Самоконтроль летел в Бездну, и Молох с трудом давил мысленный вопль. Хотелось во всё горло закричать, что Эстер теперь его, а все остальные со своими мнимыми правами могут катиться в Пустошь.

Кайрам. Надо бы на него взглянуть.

Молох прошёлся по кабинету.

Итак, если подставить Эстер собирался Танатос, то чего же он ждёт?  Предлога, подходящего повода? Или до сих пор сомневается, не нарушит ли этим волю Великой?

И как он получил доступ к косе Эстер?

«Есть идея».

Молох распахнул дверь, и в рекордно короткий срок добрался до хранилища.

— Покажи сменный журнал, — приказал он жнецу за стойкой.

Надо было посмотреть, кто дежурил в оружейной на момент инцидента. Взять диапазон в две недели. Если Танатос требовал ключ от шкафчика Эстер, Молох об этом узнает. Вряд ли диверсант действовал открыто, но, чтобы докопаться до правды, необходимо тянуть за все возможное нити.

На стойку бухнулся толстый потрёпанный журнал.

«Чтобы отомкнуть шкаф, требуется два ключа. Два! И один почти всё время был у Эстер».

Молох перелистнул страницу, пробежался взглядом по именам — и окаменел.

«Что? Как такое возможно? Мы же… Это не может быть совпадением».

Конечно, это не могло быть совпадением! Разумеется! Опыт подсказывал: история с косой — вершина айсберга. Его невидимую, скрытую под водой часть они увидят позже. Как бы не обнаружить, что они полностью оплетены паучьей сетью.

«Всё хуже, чем я предполагал».

* * *

Эстер сослалась больной и передала через секретаря, что не может пойти на задание. Молох знал: всё это блажь или психосоматика, — но был не в том настроении, чтобы устраивать разборки. Пусть отдохнёт, тем более в последнее время ей пришлось несладко. Главное, чётко обозначить: впредь послаблений не будет. Никакого особого отношения, несмотря на их связь.

Без Эстер с делами он справился в два раза быстрее и уже к шести вернулся в Крепость.  У кабинета его встречал разъярённый Танатос, красный, как глаза демона в темноте. Он был так зол, что едва мог говорить, и даже когда получалось связать более или менее цельное предложение, каждое второе слово оказывалось нецензурным междометием.

— Куда ты, проклятые ведьмы, смотришь? — Танатос шипел, как дракон. — Твоя… твоя… любимица… эта мелкая дрянь… Знаешь, что она устроила?

— Что случилось? Что сделала Эстер?

Танатоса трясло от бешенства.

—  Ты должен был за ней смотреть! Это твой косяк! Твоя ответственность!

— Что она натворила? — у Молоха задёргался глаз. Благо, за линзами очков этого было не видно.

Бездна, он оставил её одну на несколько часов — и вот результат.

— Вопиющее нарушение дисциплины!

— Подробнее, пожалуйста, — каких трудов ему стоило сохранять внешнее спокойствие!

Танатос уже не шипел — кричал, брызгая слюной.

— Ты должен её наказать! Обязан! Я лично прослежу за этим.

— Наказание будет соразмерно проступку, не беспокойся, — Молох стёр попавшую на лицо каплю чужой слюны. — Так что она сделала?

— Иди полюбуйся!

Глава 21

Я проснулась поперёк кровати с сильнейшей головной болью и пробелами в памяти. Пить хотелось жутко. Во рту стояла невыносимая горечь. Вместо подушки под щекой обнаружился смятый мужской пиджак. К счастью, его обладателя поблизости не было. Очнуться в постели с незнакомцем — последнее, о чём я мечтала.

Я попыталась осторожно подняться и тут же пожалела об этом: комната закружилась перед глазами, мир сверкнул ослепительной белизной и нога едва не поскользнулась на пустой бутылке. На полу их были горы. Сколько же я выпила?

В голове крутились разрозненные фрагменты минувшего вечера. Я помнила, как опустошала бар, как бродила по коридорам, пьяная в стельку. Как обрадовалась, столкнувшись с кем-то на узкой лестнице западного крыла. Кажется, меня тошнило. А может, и нет. Сложно было отделить фантазии от реальности.

Я спрятала лицо в ладонях и тихо застонала.

Теперь мне придётся остаток жизни провести в своей комнате, потому что после такого позора на люди я не выйду.

И тут я вспомнила, с чего всё началось.

С косы. С неожиданной встречи в хранилище.

Первый шок сменился страхом, а тот в свою очередь — облегчением: в смерти медсестры я была не виновата. Мысль заставила плечи обмякнуть, а ноги — подкоситься. Но эйфория длилась миг. Я осознала весь ужас ситуации, в которой оказалась.

Молох — опасный мерзавец, готовый на любую подлость, лишь бы прибрать меня к рукам. Двуличная тварь. Подонок, который заколдовал мою косу, притворился благодетелем, а затем выставил счёт. И теперь я в полной власти безжалостного чудовища! Его постельная игрушка!

Но нет, не это, вовсе не это заставило меня сорваться и побежать к Россу разорять его запасы “успокоительного”. А маленькая коробка с золотистой лентой наискосок, ожидавшая меня на кровати. Под крышкой на синей бархатке лежали пять стальных шариков, скреплённых в бусы красным шнурком. Нашлась и записка.

«Сегодня в девять в моей квартире», — знакомый по документам почерк.

Мерзавец хотел, чтобы я отправилась на свидание с отвратительной игрушкой внутри. Возбуждала его своим видом и этой мыслью. Передумал насчёт экскурсии по Верхнему миру, решив вернуться к старой схеме?

Так или иначе, на встречу я не пошла.

И теперь с дрожью думала о последствиях.

— Я вынужден вас наказать, — раздалось от двери, и я вздрогнула. От неожиданности, от  явной угрозы в голосе, от того, что любые звуки били по ушам.

На пороге стоял Молох. Глаза горели злостью, руки были скрещены на груди.

«Я пропустила свидание, и теперь он в ярости».

Меня парализовало от ужаса.

— Дисциплина — вам известно значение этого слова? — ноздри его раздувались. —  Отвечайте.

Во рту пересохло.

— Я…  простите.

«Он опасен. У него связи и власть. И он сживёт меня со свету, если я вздумаю сопротивляться».

— Я хочу, чтобы вы осознали всю тяжесть своего проступка.

«Никто меня не защитит. Танатос будет только рад от меня избавиться. Что бы я ни говорила, мне не поверят, как не поверили Россу. А если заколдованная коса — дело рук Танатоса, а не Молоха, всё ещё хуже. Все против меня. Все!»

— Вы понимаете, за что я собираюсь вас наказать?

В висках пульсировало. Я сгорбилась на кровати и чуть заметно кивнула.

«За то, что я посмела ослушаться. За что же ещё? Испортила ему вечер. Предвкушал, наверное, как будет развлекаться со мной».

Меня передёрнуло.

Молох поджал губы.

— Вы можете обещать, что такого не повторится?

— Да. Обещаю.

— Будете вести себя соответствующим образом? Так, как от вас ожидают?

— Да.

— И начните прямо сейчас.

Я вскинула голову и тяжело сглотнула.

«Прямо сейчас? Он хочет, чтобы я?..»

Взгляд упал на коробку с лентой: та лежала на прикроватной тумбе, закрытая. Молох скрестил руки на груди, властный и строгий. Ждал. Я должна была использовать эту мерзость…  при нём? На его глазах? Поднять крышку, достать шарики на верёвке, развести ноги и… А он будет смотреть?

Горло сдавило спазмом. Я поняла, что не могу пошевелиться. Не могу сказать ни слова. Даже заплакать не могу, хотя веки опухли от собравшихся слёз.

Усилием воли я заставила себя подняться с постели. Взяла коробку и, открыв, протянула Молоху.

— Вставьте в меня это сами.

Я низко склонила голову и не видела выражение его лица, но услышала короткий судорожный вдох.

— Это не спасёт вас от наказания, — его голос стал глухим, хриплым.

— Знаю.

«Из этой ловушки нет выхода».

Глава 22

Молох тяжело вздохнул.

Эстер бродила по Крепости, пьяная и невменяемая, и на его, Молоха, беду столкнулась на лестнице с главой Совета. Танатос был впечатлён: за энное количество лет никому не приходило в голову повышать голос на влиятельнейшего жнеца Верхнего мира. Эстер не только орала во всю силу лёгких, но и не стеснялась в выражениях.  Кульминация наступила, когда она замолчала и Танатосу пришлось спешно вспоминать очищающие заклинания. Неудивительно, что он впал в бешенство.

Молох сердился, но к его гневу примешивалась маленькая толика злорадства: так желтоглазому интригану и надо.

Зависимость Эстер от абсента беспокоила. Ситуацию следовало взять под личный контроль. Танатос прав: теперь и впредь Эстер — его ответственность, вина за ошибки подчинённой лежит на руководителе. Тем более их отношения вышли за рамки служебных — о  своей женщине мужчина обязан заботиться.

Свою любовницу Молох нашёл, спящей в тесном закутке под лестницей. Покачав головой, закинул драгоценную ношу на плечо и понёс в сторону жилого крыла длинным, зато безлюдным путём.

«Ты моё наказание», — думал он всю дорогу.

Раздевать бесчувственную женщину Молох посчитал недопустимым, поэтому сгрузил Эстер на кровать и снял с неё лодочки. К утру надо было придумать, как раз и навсегда отвадить любимую от бутылки. Задушевные разговоры бесполезны — он уже понял. Настало время вернуть маску строгого начальника, как бы ни претила эта роль в отношении с близкими.

Молох снял пиджак, ослабил галстук и расстегнул две верхние пуговицы рубашки. Рядом с Эстер, в её спальне, хотелось избавиться от привычной брони — желание, возникшее впервые в его бытность богом смерти. Наклонившись, Молох осторожно погладил спящую по щеке. И скрылся в ванной комнате — освежиться после тяжёлого дня. А вернувшись, обнаружил, что его пиджак используют вместо подушки.

Эстер выглядела раскаявшейся, когда её отчитывали,  не возражала против наказания и обещала исправиться, а потом протянула Молоху какую-то коробку — и воздух в лёгких закончился.

Это… это… Бездна проклятая!

Слова перестали складываться в предложения. Да и связными мыслями он похвастаться больше не мог.

Чёрт.

Она хочет… Хочет, чтобы он…

Смерть и косы!

Молох представил, как снимает с бархатной подушечки бусы из стальных шариков, как те нагреваются в его пальцах, как Эстер принимает их, тяжёлые и гладкие, один за другим.

Он не любил игрушки, всякие дополнительные приспособления. В своих вкусах Молох был на редкость консервативен. Даже скучен. Когда Эстер приходила, чтобы заняться любовью в его кабинете, наряду с возбуждением Молох испытывал внутренний протест: стол для работы, для забав — спальня. Но все предохранители срывало к чертям, стоило любимой расстегнуть блузку. Ради Эстер он был готов поступиться принципами. Хочет разнообразия  — пусть.

Если Эстер рассчитывала его задобрить, то у неё не получилось: Молох умел отделять работу от личной жизни. Возможно, он был даже чересчур строг, но каждый должен отвечать за свои поступки.

И вот в течение уже двух часов Эстер бегала по краю утёса, соблюдая дистанцию метр от пропасти, и, если выражаться метафорически, язык лежал у неё на плече. Наказание физической нагрузкой. Просто, эффективно и без лишнего унижения.

— Я больше не могу, — споткнувшись в очередной раз, Эстер рухнула на колени. Она была вся в пыли. Падала так часто, что спортивный костюм, добытый Молохом в магазине нижнего мира, превратился в лохмотья.

По лицу ручьём стекал пот. Эстер задыхалась, хрипела, и эти звуки — страшные звуки, что вырывались из её груди, могли заглушить грохот лавины, сходящей с гор.

Но Молох был непреклонен.

— Поднимайтесь.

— Нет.

— Давайте.

— Я не могу!

— Эстер. Живее.

С третьей попытки ей всё же удалось подняться на ноги. Она пробежала два метра и снова бухнулась в пыль.

— Вставайте.

— Я сейчас умру.

— Теоретически вы уже мертвы, так что не отлынивайте.

Эстер стояла, раскачиваясь, на четвереньках.

Молох возвышался на ней, уперев руки в бока.

— Повторите: «Я поступила плохо. Я никогда не буду так делать».

— Я… я… поступила… пло… плохо. Не буду… так… делать.

— Ещё раз и громче.

— Я… поступила… О Смерть, меня сейчас стошнит.

Похоже, он переборщил.

Когда приступ закончился, Молох поднял её, мокрую, дрожащую от усталости, и прижал к груди. Ноги Эстер не держали, и она повисла на нем, ослабевшая.

— В следующий раз, прежде чем что-то делать, думайте о последствиях. Танатос спит и видит, как от вас избавиться. Понимаете, о чём я?

Любимая замерла в его объятиях и глухо прошептала:

— Я поняла намёк.

— Это не намёк. Я говорю прямо: следующая ошибка может стать последней. Не хотелось бы провоцировать Совет.

— Так не провоцируйте!

Иногда Молох совсем её не понимал.

— Всё зависит только от вас. От вашего поведения.

Раздался истерический смешок:

— Я буду послушной. Разве у меня есть выбор?

— Думаю, нет.

Не сейчас, когда благополучие Эстер и его, Молоха, хрупкий мир полностью зависят от воли Танатоса — уступит ли он искушению вернуть неугодную жницу демоническому супругу. Что перевесит: здравый смысл или предрассудки? Пока главу Совета сдерживают сомнения и страх перед гневом Великой, но любое колебание воздуха способно нарушить равновесие весов.

Эстер повела плечами, и Молох разжал объятия. Он смотрел на неё, растрёпанную, не слишком красивую, всю в грязи, и не понимал, когда успел привязаться настолько, что дважды нарушил закон и поступился половиной принципов. Он жаждал её тела — обычного, тоже неидеального, — но ещё больше хотел о ней заботиться. Прав был Росс, говоривший о комплексе защитника: чем проблемнее становилась Эстер, тем сильнее Молох в неё влюблялся. Ему действительно нужен был человек, которого он мог опекать, — скрытая, неосознанная потребность.

— Просто ведите себя так, как от вас ждут.

Эстер смотрела на свои ноги.

— Да, — выдохнула она, не поднимая взгляд. — Как скажете.

Глава 23

Осторожно, стараясь не привлекать внимания, Альма поднялась на второй этаж и припала к замочной скважине. Всё, что удалось разглядеть, — тёмное пятно: демон стоял к двери слишком близко и загораживал обзор. Но Альма не расстроилась: директор был глуховат на левое ухо и имел замечательную привычку говорить так, будто и собеседник ничего не слышит.

— Опекунство, значит? — пробасил он. Даже не пришлось прикладывать ухо к двери, чтобы различать каждое слово. — Да-да, это возможно. Мы такое практикуем.

Она почти видела, как затряслись все три директорских подбородка: свою речь господин Маркес всегда сопровождал активными кивками.

Уруб говорил тихо.

— Что-что? Повторите. Ах, вас интересует Альма? Да-да, красивая девочка.

Сразу видно, что он её не помнит.

Раздался женский голос.

— Что, Илэн?

И секретарь там.

— Вон оно как. Через неделю Альме исполняется восемнадцать. Оформлять опекунство поздно, но можете взять её в дом в качестве служанки. Мы как раз подыскивали ей работу. И вам удобно, и для молодой девушки — отличный шанс устроиться в жизни.

В пустынном коридоре зацокали женские каблуки — и Альма отпрянула от замочной скважины. И  вовремя: из-за поворота выплыла алия Джонс — «дракон в юбке», как её между собой называли воспитанницы. Всякий раз встречая на дороге учительницу — «преподавателя с дипломом Золотой Лиги», как сама о себе любила говорить Ванда, — первой девочка невольно замечала её грудь, внушительную до неприличия. Альма не хотела  на неё пялиться, да только грудь находилась прямо перед глазами — алия Джонс была высокой, что колонна, державшая козырёк над входом в приют. А уж голос у неё ничуть не уступал директорскому, хотя со слухом проблем не было никаких.

— Что ты тут вынюхиваешь, мелкая ты проныра! — воскликнула учительница, и Альма испугалась, что этот вопль услышит демон за дверью. Услышит и выглянет проверить, что там случилось. Или ещё хуже — почует избранницу. Насколько остро урубы ощущают запахи?

Ей показалось, что голоса в кабинете стихли. Что пол скрипнул и дверная ручка вот-вот повернётся.

— Заблудилась, — буркнула Альма и попыталась обойти учительницу, но алия Джонс схватила её за локоть:

— Ты же из второй старшей? Передай Бриттани, что за ней приехала повозка. На воротах ждут. Пусть собирается скорее и выходит.

Альма кивнула и бросилась в общую спальню. В дверях столкнулась с Бриттани — заплаканная, та брела в туалет — куда же ещё? — а это три этажа по лестнице и десять метров по длинному коридору, в конце которого наверняка  столпилась очередь.

Придётся Бриттани ехать в новый дом зарёванной и растрёпанный. Кто станет ждать, пока она приведёт себя в порядок?

— Драконица Джонс... — начала Альма и осеклась. Взгляд упал на рекомендательное письмо, и, зачарованная, она уступила Бриттани дорогу. А потом, поколебавшись, бросила в спину: — Ванда передала… чтобы ты как следует вымылась. И лицо, и волосы. Вечером за тобой приедут.

Плечи Бриттани задрожали, и до Альмы донеслись тихие всхлипы.

«Ну и дура, — подумала она. — Что тебе терять?»

Дождавшись, когда Бриттани скроется за поворотом, Альма вошла в комнату, схватила сумку и рекомендательное письмо. Хищницы, сидящие на постели у окна, одобрительно заухмылялись — решили, что она затеяла каверзу. Под их сверкающими взглядами Альма переступила порог и двинулась в сторону выхода — быстро, но не настолько, чтобы привлечь внимание подозрительной спешкой.

Двойная дверь в конце коридора с каждым шагом словно отдалялась, как в тех снах, в которых ты бежишь, бежишь и не можешь достигнуть цели. Альма смотрела на квадраты матовых стёкол в верхней части фанерного полотна и молилась, чтобы её никто не окликнул, никто не заметил. Чтобы на третьем этаже действительно собралась длинная-предлинная очередь, как бывало в утренние и вечерние часы, и чтобы Бриттани не надоело ждать. И чтобы душ она принимала как можно дольше. Тогда Альма успеет не только сесть в повозку, следующую на Виллиджскую швейную фабрику, но и покинуть её тихо и без скандала. А когда правда раскроется, разве станут искать сбежавшую сиротку — кому до неё есть дело?

Альма шла. Тяжёлые ботинки стучали по полу обличающе громко, а ремешки худой сумки кололи ладонь. Вчера из окна класса она видела разноцветный шатёр приезжего цирка и теперь мысленно прикидывала к нему дорогу. Главное, выбраться за ворота. Сбежать от демона.

«Привратник новый и не знает Бриттани в лицо. Всё получится. Уруб меня не достанет!»

* * *

— Что ты задумал? — Молох схватил брата за грудки и прижал к стене.

— Фу, как грубо, — оскалился Росс, поправив на нём галстук. — Но сколько экспрессии! Не иначе, как солнце сегодня выглянет из-за туч.

— Что. Ты. Задумал? — чеканя слова, повторил Молох.

Дверь в квартиру осталась распахнутой, и любой проходящий мимо мог наблюдать эту отвратительную сцену, но впервые Молоха не волновало, что о нём подумают подчинённые.

— Личное пространство. Знаешь, что это такое? — Росс поднял вверх указательный палец. — Это то, что ты сейчас нарушил.

Рыкнув, Молох от души встряхнул брата. Потерял контроль? Пусть. Показал окружающим, что не глыба льда и не робот? К чёрту! Танатос узнает о его срыве и попытается нащупать болевые точки? Да катился бы проклятый интриган в Бездну!

— Отвечай!

— О чём я думал? Думал о том, насколько чудесен был вчера шторм, о том, что гардероб следует обновить, но вот незадача — я привязан к Крепости.

Молох сжал кулаки так, что ткань попугайской рубашки натянулась и затрещала.

— Ты дежурил в оружейной. Твоё имя стояло в сменном журнале. У тебя был доступ к ключам от шкафчиков с косами. Ты и в других местах отметился. Там, где тебе запрещено находиться. Я повторяю: какую пакость ты замышляешь?

Росс изобразил невинную улыбку:

— Никакую. Нед приболел и попросил его заменить.

— Приболел? Жнец?

— Бывает. Вот ты очки носишь, братец. И тоже жнец.

На лице Молоха заиграли желваки.

— Ты заколдовал косу Эстер. Сделал неуправляемой.

Росс вытаращил глаза:

— Я? Заколдовал? Но зачем? Какая мне от этого выгода?

— Я и спрашиваю, какая?

— Ты меня обижаешь, братец. Как, скажи на милость, я мог зачаровать чью-то косу? Ты и Совет лишили меня магии. Показать кандалы на щиколотках?

Молох тяжело выдохнул и разжал пальцы:

— Если ты солгал…

Кто-то в коридоре тактично прикрыл распахнутую дверь, теперь они действительно остались наедине, и было это столь же тошно, как терять лицо на виду у случайных свидетелей. С некоторых пор общество Росса его тяготило. Или его тяготила совесть, что просыпалась в этом самом обществе, ибо каким нелогичным ни было чувство вины, задавить его не получалось уже второе тысячелетие.

— Я не обманщик, братишка. В отличие от некоторых, — Росс упал на кровать и заложил руки за голову. — Когда ты выполнишь своё обещание?

Молох устало потёр лоб, а потом сказал то, что на разные лады, с разной степенью раздражения повторял из года в год в течение не одного века.

— Ты — жнец. Великая тебя выбрала. Каждый должен оставаться на своём месте. Таков Закон, и нарушать его нельзя. Мы уже об этом говорили.

— Да-да. Ответственность, предназначение. Кем я буду за пределами Крепости? А ещё я слишком опасен, чтобы меня отпускать. Но когда-нибудь Совету придётся сдержать обещание.

Синий свет маяка упал на лицо Росса, придав ему мертвенную зловещесть.

— Когда-нибудь, но нескоро. Держись подальше от Эстер.

Но прежде чем Молох с облегчением закрыл за собой дверь, в спину камнем ударили слова Росса:

— Твоя принципиальность однажды сыграет с тобой злую шутку, брат.

Глава 24

Положение было гаже не придумаешь: Молох поймал меня в западню, а вчера жестоко наказал за то, что я пропустила свидание. Прямым текстом заявил, что, если я не буду послушной, Совет узнает о моём промахе. Так и сказал: «Всё зависит только от вас. От вашего поведения. Ведите себя так, как от вас ждут. Следующая ошибка может стать последней».

Прозрачнее некуда!

Я стиснула губку и принялась с остервенением скрести бёдра, пока кожа не загорелась от боли.

Стереть! Стереть следы ненавистных прикосновений! Я выкрутила кран на максимум, и по спине захлестали обжигающие струи. Сток не справлялся с напором, и вода — мутная, мыльная — поднималась в поддоне до щиколоток.

Я прислонилась лбом к шероховатому камню стены, сжала губку сильнее, затряслась и заплакала.

Почему? Почему так происходит? Не к кому пойти за помощью. Никто не поможет. Никто! А сама я? Что я могу сделать? Как себя защитить?

Дрожа и плача, я опустилась в мыльную воду, собравшуюся в поддоне, обняла себя за плечи и попыталась не развалиться на части.

Не могла забыть, как он всовывал эти шарики, а я старалась не показывать омерзения. Не могла не вспоминать ощущение наполненности и страх, что они, эти игрушки, причинят боль, навредят. И чувство полной, безграничной беспомощности. Унижение от того, что я ничего — совсем ничего! — не в силах поделать. Кукла. Тело для удовольствия. Безвольная трусиха, которая впадает в ступор и боится сказать даже слово.

Надо было обсудить так много: записки, условия, на которых я продаю… О Смерть, а ведь я действительно это делаю — продаю себя! Как свыкнуться с этой мыслью? Перестать крутить и крутить её в голове?

Я не могла. Ни возмутиться, ни что-либо обсудить. Заводить речь о наших… отношениях — или обозвать это сделкой? — было мучительно стыдно. Словно пока я молчала, происходящее  было не до конца реальным, а слова могли придать всему яркость, объём и вес.

Но особенно униженной я ощущала себя, когда мышцы отзывались и по телу прокатывала волна нежеланного удовольствия. Неужели я настолько испорчена, что наслаждаюсь насилием? Ниже падать просто некуда.

* * *

Как всегда ровно в восемь Молох встретил меня у ворот архива, куда я пришла получить задание.

— Красный код, — сказал он вместо приветствия. — Я включил вас в группу захвата.

Железная дверь распахнулась, и мимо промчались взволнованные жнецы.

— Красный код? Группа захвата? — Я не любила, когда привычный распорядок дня рушился: это заставляло чувствовать себя ещё более растерянной, чем обычно. Ненавистная работа начинала казаться особенно невыносимой.

— В торговом центре тридцать седьмого сектора переполох. Мы называем это красный код. Не просто неприкаянная душа — полтергейст.

— В чём разница? — я скрестила руки на груди, не заинтересованная ни на йоту. Хотелось обратно в кровать, под тёплое одеяло.

— Увидите. Надо отвести её в Верхний мир.

Под стеклянным куполом торгового центра рядом с эскалаторами и искусственной пальмой собралась толпа зевак. Часть — застыли с открытыми ртами, поражённые шокирующим зрелищем, остальные стремились заснять происходящее на камеры мобильных телефонов. А снимать действительно было что. Манекен в длинном красном  платье оторвался от пола и под общий изумлённый вдох врезался в витрину магазина игрушек. Закалённое стекло выдержало удар, в отличие от нервов пожилой женщины, что с криками кинулась к раздвижным дверям, ведущим на улицу. За ней последовали несколько человек, наиболее благоразумных. Жнецы из группы захвата поймали их на парковке и основательно подчистили память — посветили в глаза специальным прибором, похожим на карманный фонарик.

Следующий манекен — на этот раз изображающий ребёнка в джинсах и курточке — полетел в толпу. Зеваки ахнули и попятились, не выпуская из рук смартфоны.

В соседнем магазине одежды царил разгром. Товары были скинуты с вешалок, сметены с полок и валялись на полу горами трикотажного барахла. Испуганные продавщицы прятались за кассой, пока стойку бомбардировали цветастые свитера и кофточки. Одна из девушек попыталась пробраться к выходу, но стоило  голове оказаться над столешницей — и в лицо прилетел походный рюкзак.

— Что происходит? — спросила я Молоха.

— Присмотритесь.

Я напрягла зрение и поняла, что вещи за стеклянной витриной бутика поднимаются в воздух не сами по себе — их швыряет в консультантов растрёпанная женщина. Спустя мгновение до меня донёсся её отчаянный крик:

— Вы меня не видите? Вы что, меня не видите?

Для меня, богини смерти, несчастная выглядела материальнее некуда, но другие её, похоже, не замечали, и это приводило полтергейст в ярость.

— Кэсси Адамс, — сказал Молох. Сегодня он был без косы, вооружённый привычным кожаным ежедневником и устройством для стирания памяти. — Погибла двадцать четыре часа назад. Из-за сбоя в системе её не включили в список клиентов.

— За ней что, не отправили жнеца?

Молох кивнул:

— Выбралась из тела самостоятельно. Для души это — огромный стресс.

— Косяк на косяке в вашей шарашкиной конторе.

— В последнее время главный компьютер сбоит. Раньше систему обслуживал Росс, — Молох поморщился, всегда так делал, упоминая брата. — У него талант к программированию. С техникой он обращается отлично, лучше всех в Крепости, но по понятным причинам его к ней больше не подпускают.

Начальник подал знак — жнецы распределились в толпе.

Обиженный полтергейст заглянула за стойку, за которой прятались консультанты, и плаксивым голосом простонала:

— Я не знаю, что делать. Почему все притворяются, будто меня нет?

Она протянула ладонь — плотную, непрозрачную, совсем не похожую на руку привидения — и коснулась плеча дрожащей кассирши. Та дёрнулась в ужасе. Заозиралась и со всех ног бросилась к металлическим рамам с датчиками на входе.

— Это розыгрыш? — крикнула ей вслед неприкаянная душа. — Какая-то телевизионная передача? Меня снимают на скрытую камеру? Хватит! Шутка затянулась! Мне, мне… страшно… — и закрыв лицо руками, призрак заплакала.

Я повернулась к Молоху:

— Почему она кажется такой… настоящей? Почему может двигать предметы? Медсестра и старик в больнице напоминали сгустки тумана.

— Дело в вашем восприятии, — ответил начальник. — В больнице вы видели то, что ожидали — бесплотных духов. Для меня клиенты всегда реальны и выглядят соответствующе.

Я обернулась. За спиной оперативно и слаженно действовала группа захвата, изымая телефоны и корректируя воспоминания вспышками чудо-фонариков. Обработанные свидетели растерянно моргали, силясь восстановить связь с реальностью, вспомнить, чем занимались последние полчаса.

Новая волна грохота обрушилась на мои измученные барабанные перепонки. Полтергейст не оставил попыток привлечь внимание и принялся дубасить вешалкой по стойке рядом с кассовым аппаратом. Что-то в моей голове не складывалось.

— Но она... швырялась одеждой и манекенами и… вон, как активно стучит вешалкой. Совсем как живая. А старик в больнице даже не смог взять со стола очки. Рука прошла сквозь них.

— Полтергейст или красный код — неприкаянная душа, способная взаимодействовать с окружающим миром, — начал Молох лекторский тоном. Сейчас он как никогда напоминал профессора. — Такое состояние вызвано сильнейшим стрессом и характерно для тех, кто освободился от телесной оболочки без помощи жнеца. Человек не понимает, что мёртв, и ведёт себя так, как привык при жизни. Если он убеждён, что способен взять вешалку или запустить манекеном в витрину, он это сделает. Не стоит недооценивать силу веры. Мысль материальна — говорят на Земле. И в некотором смысле это действительно так.

— Что вы собираетесь с ней делать? — кивнула я в сторону полтергейста. Теперь женщина сидела на полу у большого зеркала и монотонно бубнила себе под нос, прижимая к груди сломанную вешалку. Когда она угомонилась и перестала крушить всё подряд, стало заметно, что ей не больше тридцати и вид у неё  хипстерский. Массивные, мужские ботинки, бесформенная шапка, съехавшая на бок, и расстёгнутая парка защитного цвета.

— Надо телепортировать её в Верхний мир. В Орден Искупления, — ответил Молох. — Желательно без лишнего шума. И так придётся зачищать здание.

Не знаю, что на меня нашло, но бедняжку было жалко до слёз, и я шагнула вперёд, подняв руку вверх в дружелюбном жесте.

— Хэй, Кэсси. Всё в порядке.

— Эстер, что вы?.. — Молох попытался мне помешать.

— Ты меня видишь? — женщина вскочила на ноги и отбросила вешалку. — Видишь?

Она смотрела на меня, как на ангела, спустившегося с небес. Как на чудо. Кусала губы и хмурилась, готовая снова расплакаться. От горя или облегчения — всё зависело от моего ответа.

— Да, вижу.

Дрожащий всхлип — и Кэсси, разрыдавшись, бросилась в мои объятия.

Вопреки ожиданиям, руки не прошли сквозь пустоту: я ощутила мягкость пуховой набивки. Кэсси вцепилась в меня изо всех сил, но под курткой, под шуршащим утеплителем,  тела словно и не было.

— О Господи, Господи, мне казалось, я сошла с ума, — зачастила погибшая. — Что надо мной жестоко шутят. Что это — бредовый вселенский заговор. Или что я напилась до зелёных чертей и валяюсь в отключке.

Кэсси отстранилась и истерично хихикнула:

— Ты же не мой глюк, правда? Что с ними? С этими людьми? Почему они так странно себя ведут?

Я не знала, что ответить. В голове возникла отчётливая картинка — кирпичная стена Ордена, отделявшая пустыню от моря лавы. Место, куда мы с куратором десятки раз провожали души. Тело стало невесомым, лёгким-прелёгким, и я поняла: сейчас, вот сейчас всё получится.

Я схватила Кэсси за руку, и спустя мгновение мы уже стояли на этой самой стене, вдыхая аромат далёких райских садов.

Телепортировались в Верхний мир. Быстро и без лишнего шума. Как Молох и хотел.

«Прекрасно выполненное задание», — похвалила я себя, а потом нехотя повернулась к ошеломлённому призраку.

* * *

Успехом Эстер Молох гордился как своим собственным. Изначально на задание её взяли в качестве наблюдателя, но в итоге она приняла на себя самую сложную, самую ответственную часть миссии — и справилась блестяще. Не всегда полтергейст удавалось усмирить и отправить в Верхний мир так легко.

Но главное, магия богов смерти проснулась в Эстер, и Молох спешил поделиться новостью с Советом, доказать, что его любовница — не ошибка, не досадное недоразумение, а полноправный член  замкнутого сообщества жнецов. До недавних пор исключительно мужского.

Молох был взволнован до такой степени, что открыл дверь в кабинет Танатоса, не постучав. Тёмная мужская фигура загораживала свет, лившийся из окна. Рядом за столом перекладывал бумаги глава Совета. Незнакомец обернулся на скрип двери, и Молох забыл, что хотел сказать — остолбенел, покрывшись ледяным потом: красные глаза демона сверкнули в кабинетном сумраке.

— Я послал за Эстер, — Танатос с шумом захлопнул толстый кожаный фолиант, который до прихода Молоха с интересом листал. —  Кайрам хочет увидеть жену.

Глава 25

Альма всю жизнь мечтала о доме. Всегда — только о нём. Но не могла стать домом тесная каморка в бараке у швейной фабрики. Сырые стены, тёмный от плесени потолок, два метра личного пространства, которое включало железную койку и тумбочку.

В приюте считали, что главное — крыша над головой, неважно, протекает та или нет. Для девочки, безродной, лишённой семьи, не умереть от голода уже счастье. Но Альма не желала довольствоваться малым.

Ее воображаемый дом был светел и чист. У этого дома ни крыши, ни стен могло не быть вовсе. Кому, как не ей, горькой сироте, знать о том, что кирпичная коробка не залог уюта и безопасности. Ощущение дома — оно внутри. В людях, которые стали тебе семьёй, в дорогих сердцу местах, в мелочах, создающих и хранящих воспоминания.

Альма остановилась перевести дух. Обмануть привратника и возничего оказалось проще простого, и теперь голову кружило опьяняющее чувство свободы. Как и собиралась, Альма выкинула рекомендательное письмо в канаву на пересечении главной и боковой улиц. Не связанная ничем, она могла отправиться куда угодно, но повернула в сторону голубых холмов.

Купол циркового шатра — яркий, в красную и жёлтую полоску — возвышался над пёстрыми повозками и фургончиками, что забирали его в кольцо. Металлические телеги на колёсах, время от времени извергающие адские звуки и клубы дыма, никого больше не удивляли: с каждым годом на дорогах они встречались всё чаще. Несколько лет — и лошадям придётся серьёзно потесниться.

То, что у бродячего цирка было несколько таких самоходных фургончиков, говорило о многом, и Альме ещё отчаяннее захотелось попасть в труппу странствующих артистов. Что делать, если её не примут, она старалась не думать.

Если верить афише, представление ожидалось вечером, а встретиться с директором Альма жаждала прямо сейчас, а потому, недолго думая, пролезла между повозками на пока закрытую территорию. В ноздри ударила невыносимая вонь: где-то поблизости были клетки с животными.

«Это хорошо, — подумала Альма, — очень хорошо».

Рядом с цирковым куполом было разбито несколько разноцветных палаток поменьше. Земля, размытая недавним дождём, превратилась в грязь, и кое-где от телег к шатру были проложены тропинки из скользких досок. Альма приподняла юбку, чтобы не испачкать подол. Импровизированные дорожки скрипели, проминаясь под ногами, и хлюпали по воде. В распахнутой двери одного из фургонов курил, щурясь на солнце, мужчина в красном фраке и полосатых брюках. Выглядел незнакомец представительно, несмотря на комичный костюм, но, вероятно, такой наряд и должен быть у циркового артиста.

Заметив Альму, мужчина поднёс трубку ко рту, выпустил дым и рявкнул не слишком приветливо:

— Представление вечером. Как ты сюда пробралась, девочка?

Взгляд скользнул по платью из дешёвой саржевой ткани и зацепился за оранжевую нашивку на груди. Поздно Альма сообразила прикрыть вышитый под воротником знак приюта: совсем про него забыла, взволнованная побегом. Рука дёрнулась, попытавшись спрятать улику. Но какой теперь в этом был смысл? Незнакомец понял, откуда она.

— Подопечная Маркеса? — спросил он, снова затягиваясь. — Не знал, что старый дуралей разрешает воспитанницам разгуливать по городу в одиночку.

Что ж, она сглупила — пришлось признать: остаться инкогнито, как того хотелось, не получилось.

Мужчина смотрел на Альму сквозь клубы дыма, невысокий, с пышными седыми усами и животом, натянувшим рубашку между полами расстёгнутого сюртука.

— Я хочу в труппу, — сказала Альма, храбро расправив плечи.

Пышные усы дёрнулись.

— Мне есть что предложить.

— И нечего терять, — проницательно заметил незнакомец и отошёл от двери, пропустив Альму внутрь фургончика.

* * *

Этот мужчина, стоявший спиной к окну, Кайрам? Супруг Эстер?

Молох не сдержался — стиснул кулаки. Конечно, Танатос заметил. Заметил его злость и изумлённо вскинул брови, тогда Молох совершил ещё одну непростительную ошибку — послал главе Совета яростный взгляд. Открыл все уязвимые места. Вручил рычаги давления. Ничего не смог с собой поделать.

Теперь Танатос поймёт, что Эстер ему небезразлична, и будет это использовать.

Проклятье!

Держи себя в руках. Держи. Себя. В руках.

Он не мог! Ни одна мышца не подчинялась, взятая под контроль ослепляющей ревностью.

Когда в последний раз Молох терял голову?

Он попытался вернуть на лицо маску невозмутимости, но…

Столько веков он прятал эмоции, старался не выдать ни одной, боялся открыться и теперь чувствовал: привычная броня трескается, рушится под напором клокотавшего в груди гнева.

Ощущать себя любовником при живом муже было незнакомо и не сказать, что приятно. Отвратительно, откровенно говоря. Но Молох был жнецом и знал: смерть дарует освобождение. В том числе и от брачных уз. Никаких прав на погибшую жену Кайрам не имел. Потерял избранницу и обречён на вечные муки плотского голода? Его проблемы. Пусть катится обратно в Пустошь.

Убирайся, Кайрам! Слышишь? Эстер богиня смерти. Её место в Крепости. Рядом с ним, с Молохом.

«Не отдам!»

— Скоро я увижу свою жену? — красные глаза блеснули нетерпением.

Кайрам выглядел типичным представителем своей расы. Темноволосый и бледный, высокомерный до тошноты. Это холёное лицо хотелось подправить ударом кулака. Изменить конфигурацию черт. С каким восхитительным хрустом сломал бы Молох этот надменно задранный нос, эту челюсть! Намотал бы длинные волосы на кулак. Разукрасил бы кожу синими и багровыми пятнами.

Танатос смотрел на него во все глаза, даже не пытаясь скрыть удивление: Молоха трясло, ноздри раздувались, глаза метали молнии.

— Эстер научилась телепортации, — выплюнул он, и Танатос потрясённо откинулся на спинку офисного кресла. Неужели и правда верил, будто Смерть ошиблась, выбрав женщину своей служанкой? Думал: магия не проснётся?

Чёртов упёртый баран! Слепец!

Кайрам уже здесь, и пути назад нет. Демоны собственники и любят единожды в жизни. Даже если Танатос передумает, пойдёт на попятную, бросится защищать Эстер вместе с Молохом, бес не отступит.  Будет преследовать год за годом, столетие за столетием, пока не найдёт способ похитить, присвоить себе избранницу.

Голод не даст Кайраму покоя, а сам бес не даст покоя ни Эстер, ни Молоху. Попытается уничтожить соперника любой ценой. Да они бы уже крушили друг другом стены, узнай демон, с кем развлекалась жена в его отсутствие.

И Молох боролся с искушением открыть ему эту тайну. Выплюнуть прямо в заносчивое лицо.

«Я сплю с ней. С твоей истинной. Эстер моя! Ты больше не имеешь на неё прав!»

Смерть, откуда в нём эти варварские порывы? Что за собственнический инстинкт?

Молох себя не узнавал. Ледяной истукан превратился в жадное, рычащее чудовище, в зверя.

— Научилась телепортации, — Танатос задумчиво постучал ручкой по столу.

Жалел! Чёрт побери, он жалел о своей поспешности — Молох видел: редко на лице Танатоса проступала столь очевидная растерянность. Всё же сердить Великую он боялся, но повернуть время вспять, исправить содеянное был не в силах. Нельзя раздразнить голодного беса, а потом безнаказанно выставить за дверь.

— Эстер самостоятельно усмирила полтергейст и переправила в Верхний мир, — добил его Молох.

«Вот смотри, — хотелось закричать, — она — богиня, одна из нас, а ты собираешься от неё избавиться!»

Танатос потёр переносицу. Думал, как исправить свою ошибку? Да уже никак, чёрт возьми! Самоуверенный ты идиот!

— Возможно, это недоразумение, — попытался Танатос, — и Эстер не ваша погибшая супруга.

— Нет! — Кайрам обрушил кулак на стол.   — Не советую меня злить! Ведите её сюда! Немедленно! Иначе…

Дверь открылась, и запыхавшийся секретарь пропустил в кабинет Эстер.

«О боги», — Молох приготовился бороться за любимую до конца.

Глава 26

Годы, проведённые в приюте были тяжёлыми, полными лишений, но теперь у Альмы не осталось даже своей кровати. Спала она на полу крытой телеги, на соломенном тюфяке, который делила с двумя девушками-артистками. Долгими ночами смотрела, как ветер колышет ткань, натянутую на деревянный каркас, и с тоской вспоминала мечты о весёлой кочевой жизни, полной приключений. В детстве цирковое общество казалось ей сплочённым и дружным. Яркие клоуны, раздающие ребятишкам флажки и конфеты, животные, послушные заботливым дрессировщикам, захватывающие дух акробатические номера. Откуда она могла знать, что творится за кулисами на самом деле? Подглядывать в замочную скважину не то же самое, что открыть дверь и тщательно исследовать комнату.

Реальность ожиданий не оправдала. Клоуны приветливо улыбались с арены, а после представления избивали в повозках жён. Дрессировщики огревали несчастных зверей кнутами, и публика радостно улюлюкала, наслаждаясь демонстрацией власти человека над дикой природой.

А шоу уродцев? В одной из палаток в красном демоническом свете фонаря человек без ног забавлял толпу неловкими трюками. В него летели гнилые овощи и комья земли. Там же под скабрезные выкрики сиамские близнецы показывали безобразный ковыляющий танец.

Сбегая из приюта, Альма мечтала обрести семью, но здесь, в месте, которое виделось ей долгожданным домом, женщины занимались тем, что строили друг другу козни, а мужчины норовили залезть под каждую юбку.

Пузатый директор предложил Альме делить с ним постель. Она взяла три дня на раздумья, понимая, что надо бежать, но не зная, куда податься: у неё не было ни денег, ни документов, ни навыков. Только дар, о котором она боялась рассказывать. Альма даже не знала, как далеко до родного Ибельхейма.

Во время длительных переездов она днями тряслась в повозке, предаваясь печальным мыслям. Но это было проще, чем когда цирковая труппа разбивала лагерь в одном из небольших городов.

Такие вечера, как этот, Альма проводила в тёмной палатке, где куталась в шаль и с таинственным видом кривлялась над гадальным шаром. Девицам она сулила богатых и красивых поклонников, молодым жёнам — детей, их  мужьям — успех в делах или неожиданное наследство. Все оставались довольны и платили за хорошие новости серебром, однако выручку всегда забирал начальник.

— Ну что, девочка, ты принимаешь моё предложение? — вместо очередного клиента в палатку вошёл директор.

На плечи опустились широкие мужские ладони.

— Я…

А что она могла ответить? Похоже, пришла пора собирать немногочисленные пожитки и отправляться на все четыре стороны, в глухую ночь.

Альма незаметно спрятала в карман платья заработанный серебренник.

— Не ломайся. Тебе некуда идти, — влажное дыхание коснулось уха.

И правда — идти некуда, но не для того Альма сбегала от уруба, чтобы становиться подстилкой старого развратника.

Руки заскользили по её плечам, стянув шаль: видимо, молчание приняли за согласие.

— Отпусти!

Альма вскочила на ноги и обогнула стол, выставив между собой и негодяем преграду.

— Откажешься — пожалеешь, — прошипел директор. — Подохнешь от голода под чужим забором. Соглашайся. У меня есть для тебя подарок, — и он достал из кармана бусы из цветного стекла. Такие на рынке охотно меняли на  медовые лепёшки и домашние булочки. — Хочешь? Будут твоими.

Альма расхохоталась. Как же низко её оценили! Да, она в отчаянии, но не в таком же!

— Засунь свой подарок сам знаешь куда! — и, возмущенная, она с чувством плюнула себе под ноги.

Так и не удалось алии Стрил привить ей в приюте хорошие манеры. А толку с них, с этих манер?

— Ах ты, дрянь! — похоже, директор был из тех власть имущих, которым никогда не отказывали. Потянувшись через стол, он схватил Альму за запястье и стиснул крепко, до боли.

— Дура! Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому!

— Дурак! — в тон ему крикнула Альма. — Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому! — схватила свободной рукой гадальный шар и со всей силы стукнула циркача по лбу.

Директор взревел, разжал хватку, и, освободившись, Альма бросилась к выходу. Распахнула полы палатки, похлюпала по грязи. Пальцы дрожали. Лицо горело. Альма бежала и не могла заставить себя остановиться, и даже когда в груди болезненно защемило, всё неслась и неслась вперёд, не глядя под ноги, не разбирая дороги, в ужасе и в восторге от того, что сделала.

«Так тебе и надо, жирдяй! — подумала, а следом: — Куда же мне теперь податься?»

Её окружали огни незнакомого города, название которого она не знала — не потрудилась спросить.

Когда лёгкие загорелись и дыхания  перестало хватать совсем, она задумалась о том, чтобы прекратить своё безумное бегство, но тут раздался оглушительный скрип металла. Застигнутая врасплох громким звуком, Альма обернулась — и увидела перекошенное от ужаса мужское лицо за оконным стеклом. На полной скорости на неё неслась самоходная металлическая телега.

Альма успела только вскрикнуть.

А потом на неё будто налетел вихрь, подкинул в воздух, потянул вниз, и она обнаружила себя, прижатой к земле жёстким телом.

— Успел, — выдохнул в губы незнакомый мужчина, поднял голову — и в вечернем сумраке дьявольским пламенем сверкнули глаза.

Уруб.

Глава 27

Эстер вошла в комнату, и Молох инстинктивно закрыл любимую собой, спрятав от демона. Глаза Кайрама вспыхнули, ноздри затрепетали.

— С дороги, — прохрипел бес, шагнув вперёд. — Не стой на моём пути, жнец.

— Это ты убирайся отсюда, демон.

— Что происходит? — Эстер попыталась выглянуть из-за плеча Молоха, но тот оттеснил её к двери.

Кайрам наступал — тёмный силуэт, очерченный призрачным светом из окна.

— Знаешь, что бывает с теми, кто встаёт между демоном и его избранницей?

Молох прищурился.

— Избранницей? — дёрнулась за спиной Эстер, и девичьи пальцы вцепились в его пиджак. — Кто это? О чём он говорит?

Ах да, они же ничего ей не рассказали.

Комнату озарила вспышка молнии. Хлынул дождь. Защитная плёнка на окне приглушила звуки, и вместо грохота грозы кабинет наполнил монотонный гул. Отчётливо запахло солью и морем.

Скрипнуло кожаное кресло: Танатос поднялся из-за стола, но беспомощно замер, не осмеливаясь вмешаться.

— Давайте успокоимся и всё обсудим, — выдавил он.

Соперники буравили друг друга яростными взглядами.

Снаружи громыхнуло, да так сильно, что прозрачное магическое поле, заменявшее в оконном проёме стекло, подёрнулось рябью.

— Нечего обсуждать, — сдвинул широкие брови демон, — я пришёл за тем, что мне принадлежит.

— Принадлежало, — поправил Молох. — Ты не можешь силой забрать её в Пустошь: Смерть расторгла брачный контракт.

— Брачный контракт, — потрясённо повторила Эстер за его плечом.

Кайрам зарычал, и одновременно с этим где-то за сплошной стеной дождя снова ослепительно сверкнула молния. Верхняя губа демона по-звериному приподнялась, обнажив в оскале клыки. Над головой угрожающе распахнулись чёрные крылья. Поглотили оставшийся свет.

— Мне. Плевать.

Рука с длинными изогнутыми когтями потянулась то ли к Эстер, то ли к горлу соперника, и в грудь беса ударил зелёный горящий шар — чистый сгусток энергии. Раздался хлопок и треск. Молох перестарался: ядовитое изумрудное сияние затопило всё. Глаза резануло болью. Лицо обдало нестерпимым жаром. Демона отшвырнуло в другой конец комнаты, а Молоха и Эстер силой отдачи — к двери. Ту сорвало с петель и бросило на пол коридора. Жнецы рухнули сверху.

Молох приподнялся на локте. В ушах шумело, перед глазами двоилось, на расстоянии вытянутой руки откатившаяся от него Эстер застонала и схватилась за голову.

— Беги, — прохрипел Молох. — Беги к ближайшему окну и телепортируйся. Я его задержу.

— Кто он такой?

— Быстро!

Цепляясь за стену, Эстер удалось встать, и она медленно, очень медленно зашаталась в сторону ближайшей двери.

— Скорее, Эстер!

Она только слабо махнула рукой, всё ещё оглушённая и дезориентированная магическим взрывом.

«Надо вытолкнуть демона наружу, в окно, — подумал Молох. — Тогда защитное поле не пропустит его обратно в Крепость. Если, конечно, Танатос не изменил код доступа. Но он же не сумасшедший, чтобы это сделать».

Эстер ввалилась в соседнее помещение.

На шум сбежались обеспокоенные боги смерти. Из-за поворота хлынули в коридор и нерешительно остановились, глядя на Молоха.

Да уж, вид у него был неважный: подпаленные волосы, обгоревшая одежда, расколотая линза очков.

«Вместе мы справимся с Кайрамом. Я и один с ним справлюсь», — с этой мыслью он обогнул снесённую дверь и снова вошёл в кабинет Танатоса.

Под ногами захрустела неопознаваемая чёрная масса. Стены комнаты обуглились от его магии. Круг оконного проёма напоминал солнце, схематично нарисованное грифелем: пятна копоти расходились от него подобно лучам. Книжные шкафы сложились карточными домиками. Рядом с обломками стола без сознания лежал Танатос с волдырями ожогов на лице.  Демона нигде видно не было.

«Всё под контролем, — попытался успокоить себя Молох. — Эстер уже должна была добраться до окна, откуда можно телепортироваться».

И тут его озарило.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

В соседнем кабинете, куда ввалилась Эстер, окна не было. Его, Бездна подери, там не было! Как и во многих других помещениях Крепости.

Где же демон?

Молох попятился к выходу, напряжённо оглядываясь.

Только бы Эстер успела скрыться! Только бы успела!

Взгляд лихорадочно скользил по чёрным от копоти стенам, обуглившимся обломкам мебели.

Молох обернулся на скрип — и налетевший вихрь сбил его с ног. Как он мог забыть, что демоны умеют прятаться под покровом невидимости!

— Держите его! — закричал Молох жнецам в коридоре. — Не дайте ему схватить Эстер!

Но было поздно.

Демон уже прижимал Эстер к стене и, пока супруга, вырываясь, молотила его по плечам, жадно обнюхивал её шею и волосы.

— Отпусти её! — Молох стиснул зубы. Ладони снова покалывало от искрящей магии. В груди кипел гнев, а вместе с ним рвалась наружу сила, разрушительнее которой никто не знал. Если он не сдержится, если не сможет её дозировать, восстанавливать придётся не комнату и даже не этаж — половину Крепости.

Эстер исступленно дёргалась. И смотрела на Молоха. С отчаянием и мольбой.

Он не мог отдать её этому скоту. Никому не мог.

Магия обожгла ладони, готовясь хлынуть наружу, бесконтрольная, способная спалить всё живое, но...

— Не она! — взревел бес, оторвавшись от своей добычи. — Не моя! Пахнет не так, неправильно, — и он в ярости швырнул девушку в объятия Молоха.

Дыхание выбило — с такой силой они столкнулись друг с другом. Молох обхватил Эстер за талию, не дав упасть.

— Эта не моя жена!

Кулак врезался в стену, и гранит пошёл трещинами.

Глава 28. Ретроспектива

Алая не знала своего отца и никогда о нём не спрашивала: та, которая её родила, говорила, что у ведьм это не принято. Девочек в Болотах воспитывали матери. Мальчиков и мужчин Алая впервые увидела в тринадцать лет — случайно набрела на спрятанное в лесу поселение.

— Это неинтересно, — сказала та, которая её родила, возвращая дочь на залитую лунным светом поляну. Упирающаяся девочка считала иначе: странные широкоплечие существа, похожие и непохожие на тех, кто её окружал, казались юной ведьме интереснее бестолковых занятий магией. Тем более давно выяснилось, насколько она бездарная ученица.

А ученицей Алая и правда была бездарной. Пока другие ведьмы, её ровесницы, плели кружева заклинаний, она едва могла очистить одежду от пятен земли бытовыми чарами.

— Всё получится, — уверяли сёстры, но из года в год ситуация не менялась. Алая приступала к уроку, полная радужных надежд, а покидала поляну, свесив голову и стараясь не смотреть в глаза матери. Хоть раз бы увидеть в них гордость, а не горечь разочарования!

Были в Болотах и слабые ведьмы, получившие лишь крупицу дара.  Жили уединённо, словно прячась от посторонних взглядов. Медленно старели в тени чахлых кипарисов рядом с болотами, поросшими мхом, и с каждым веком под кожей их лиц всё больше проступали узоры голубых вен. По ним так легко было опознать бесталанную ведьму.

Никто над ошибками Алой, конечно, не издевался. Вздумай её дразнить — и обидчикам не поздоровилось бы. Даже не пришлось бы размахивать кулаками. Вежливость и уважение были у болотных чародеек в крови. Обидеть сестру — навсегда испортить себе репутацию. Кому хотелось становиться изгоем из-за неосторожной насмешки?

И пусть никто никогда не посмел бы назвать Алую неудачницей, она сама о себе всё прекрасно знала. Её удел — завидовать чужим успехам, день за днём умирая от самоуничижения.

С раннего детства Алая видела, что отличается от сестёр. Те могли часами неподвижно сидеть на земле, повторяя  и совершенствуя выученные заклятья. Их устраивали и болотная сырость, и тяжёлый запах багульника, от которого у Алой начинала болеть голова.

Спать на ветвях деревьев, ощущать босыми ногами влажный мох и твёрдые камни, выпутывать из волос травинки и листья — всё это Алая ненавидела.

Ей не хватало магии, чтобы защитить себя от дождя и холода, чтобы окутать одежду и тело отталкивающей грязь плёнкой, сделать деревья стенами, небо — крышей, а траву — пушистым ковром. В отличие от других, Алая не чувствовала себя на своём месте и не умела находить радость в серых, сумеречных лесах. Она хотела настоящий дом. С настоящей мебелью.

И однажды, когда мир сотрясался от раскатов грома и она сидела под дубом по щиколотку в воде, воображая себя на берегу тёплого моря, благословенная Тьма сжалилась. Лица коснулся ласковый жар. Алая открыла глаза, и её ослепил солнечный свет. Под пальцами и босыми ногами зашуршал сухой рассыпчатый песок.

Ведьмы не умели подчинять себе пространство и время. В Верхнем мире даром телепортации обладали только жнецы. И, похоже… их дочери.

Никто из мужчин в лесном поселении за болотами не был её отцом.

С тех пор как Алая поняла, что не бездарна, а просто обладает иной, чужеродной магией — магией богов смерти — все её мечты были о новом доме. Крепость жнецов представлялась удивительным местом — местом, где Алая могла обрести себя, показать чего стоит, развить таланты и добиться уважения.

— Они не примут в свои ряды женщину, — убеждали сёстры, но Алая не слушала.

В Болотах её ждало одинокое бесславное будущее.

Она устала чувствовать себя худшей из худших, главным разочарованием матери. Тем более образ жизни чародеек ей глубоко претил.

И она решилась.

Одна из сестёр помогла Алой призвать дракона, чтобы тот отнёс её к исполинской скале — длинному утёсу на берегу моря, в котором была вырезана знаменитая Крепость богов смерти. Попасть туда можно было только через круглые окна, но вместо стекла руки наткнулись на странную невидимую субстанцию. Та проминалась внутрь, натягиваясь как резиновая мембрана, а потом начинала бить электрическими разрядами.

Удивительно, но взломать защиту не составило труда. Заклинания редко давались Алой легко, но в этот раз слова не понадобились: задачка решилась сама собой. Чудесным образом ведьме удалось увидеть цифровой код охранного поля и... изменить его силой мысли.

И вот Алая спрыгнула с подоконника в комнату. В настоящую комнату с настоящей мебелью. Не успела она осмотреться, как из угла раздался тягучий голос.

— Наконец-то. Как я рад тебя видеть. Как рад! И как замечательно, как волшебно, что я не ошибся ни с днём, ни с местом и правильно запомнил, когда и какую именно квартиру, ты, моя талантливейшая, умнейшая девочка, должна взломать.

В узкое пространство между стеной и кроватью было втиснуто кресло, и в нём, закинув ногу на ногу, сидел человек. Мужчина в рваных джинсах и оранжевой рубашке навыпуск. На колено были надеты очки — вернее, пустая зелёная оправа, без линз.

— Я… — Алая не нашла, что сказать.

— Прекрасно выглядишь! — воскликнул незнакомец, покинув кресло и заключив растерянную чародейку в объятия. Он покрутил её, будто куклу, рассмотрев и слева, и справа. — Твоё лицо я забыл. Запомнил лишь цвет волос. И это отличная новость!

Чем новость отличная, Алая спросить постеснялась.

У неё и правда был на редкость примечательный цвет волос — огненно-красный. У мужчины, что обращался с ней столь фамильярно, внешность  была не менее запоминающейся. Одни синие дреды чего стоили.

— Мы… знакомы? — спросила Алая и сразу почувствовала себя глупо: как, Тьма великая, они могли быть знакомы?

Но разноцветный мужчина активно закивал:

— Да-да, встречались. В прошлой жизни и даже… О! Хотя ты и запамятовала, дорогая, когда-то мы были любовниками.

Алая отшатнулась от него, как от сумасшедшего.

Что он такое говорил!

— Ну-ну, не будь букой.

Не успела ведьма опомниться, как синеволосый схватил её, поднял вверх и закружил по комнате, вальсируя.

— Пусти!

Она бы ударила его по лицу, но руки оказались крепко прижаты к бокам.

— Были-были. Любовниками. И всё это уже происходило однажды. До конца света, который жнецы предотвратили, повернув время вспять.

«Что за бред он несёт?»

— Не веришь? Откуда я тогда знал, что ты здесь появишься?

Наконец он разжал хватку и поставил Алую на кровать. Поклонился и подал руку, помогая спуститься на пол.

— Ты… предсказываешь будущее? — предположила Алая.

— Предсказываю. Потому что был в этом будущем. Мы все были. А хочешь предскажу ещё?

Алая не знала, не могла понять, хочет или нет. Однако вопрос был формальностью.

Незнакомец широко ухмыльнулся и продолжил:

— Ты, возлюбленная моя, пришла сюда в надежде, в твёрдой решимости стать богиней смерти. Одной из нас.

Алая нахмурилась и скрестила руки на груди.

— Как думаешь, тебя встретят с распростёртыми объятиями?

— Я…

— Вышвырнут под зад. Прости, что разбиваю розовые очки.

— Но…

— Послушай, детка, у нас мало времени. Ты взломала защитное поле Крепости, но не отключила сигнализацию. Скоро сюда придут. А для того, чтобы наш план удался, тебе лучше не светиться.

— Я не понимаю… Какой план?

— Как исполнить твою мечту, малышка, — он надел ей свою оправу без стёкол и щёлкнул Алую по носу. — Сделать тебя богиней смерти.

Глава 29

Танатос залечивал повреждения перед зеркалом. Эстер отправилась к себе отдыхать и осмысливать произошедшее. Группа жнецов принудительно-добровольно восстанавливала разгромленный кабинет и вставляла на место снесённые двери. От внушительной вмятины на стене коридора во все стороны расползались трещины, а особо длинные заходили на потолок.

— Ты должен был согласовать свои действия с Советом, — сказал Молох.

Танатос поморщился и послал новый сноп изумрудных искр в набухшие волдыри на скуле.

— Я поступил так, как считал нужным. Иди лучше займись делом. — Он достал из верхнего ящика стола белый тюбик, с сомнением повертел в руках и вернул на место. — Нет ничего более мерзкого, чем магические ожоги.

Молох не мог отпустить ситуацию, перестать о ней думать. Что если Кайрам ошибся, не узнал супругу? Ходили слухи, будто внешность людей, переродившихся богами смерти, менялась. Так ли это на самом деле, никто не знал, но теория была жизнеспособная и многое объясняла: например, почему когда кто-нибудь из жнецов пытался пролить свет на своё происхождение, ни одно существо ни в Верхнем мире, ни в Нижнем не могло припомнить человека с таким лицом. Но запах… Запах избранницы оставался прежним? Демон чувствовал свою пару в любой ипостаси?

Так или иначе они снова ничего не знали об Эстер. И, возможно, это было к лучшему.

— Раз она научилась телепортации, — бросил Танатос, загружая документами стол, который ему притащили из соседнего, пустовавшего кабинета, — стажировку можно считать законченной. Назначь ей напарника и отпускай в свободное плаванье.

Молох кивнул и обошёл жнецов, что чинили дверь.

Назначь напарника — легко сказать. Росс прав: Молох ещё та наседка и вряд ли сможет выпустить Эстер из-под крыла. Тем более дать ей в партнёры постороннего, явно обделённого женским вниманием мужчину.

* * *

Щепетильность, с которой Молох выбирал мне напарников, поражала не меньше, чем скорость, с которой те исчезали из моей жизни. За последний месяц их сменилось три. Три! Рядом со мной мужчины долго не задерживались, и я прекрасно их понимала: сложно выносить такой прессинг. Молох  требовал отчёт сразу же после задания, перечитывал его несколько раз, следил за моим общением в свободные от работы часы и отпугивал возможных поклонников взглядами из-под нахмуренных бровей. И, как я узнала позже, с каждым моим напарником он проводил весьма угрожающие беседы. Успокоился Молох, только когда место рядом со мной занял манерный, напомаженный жнец с визгливым голосом и неопределённой ориентацией.

Поблажки закончились вместе со стажировкой, и я узнала, что работать с напарником не то же самое, что с куратором, особенно с таким внимательным, как Молох, готовым охотно снять с подопечной часть забот. С Ником Розовое перо, как его за глаза называли в Крепости, приходилось спорить, кому нырять в осеннюю реку за утопленником, лезть в горящую машину, спускаться в вонючий подвал за бездомным.

Обычно за смену мы собирали от шести до десяти душ в пределах сектора. Работали по чёткому графику, постоянно сверяясь с часами. К примеру, утром в девять сорок у нас был один клиент, в десять двадцать пять — уже следующий, и опоздать нельзя было даже на секунду. А если случалось стихийное бедствие и на дело отправляли несколько групп, пахать и вовсе приходилось без перерыва.

— Цунами и войны — самые сложные задания, — говорил Розовое перо. — Но это только для самых опытных.

К счастью, ни я, ни он к этим самым опытным не относились. Зато Танатос, по непонятной причине точивший на меня зуб, радостно посылал меня на пожары. Урод желтоглазый!

Сегодня я всю смену относилась как угорелая. Только и успевала вынимать из воздушного кармана папки с материалами дел. Перо вызвался провожать души в Верхний мир, скинув на меня грязную работу.

Между девятью и полуднем я обходила хосписы и больницы, посетила взорвавшуюся из-за утечки метана шахту, забрала насмерть сбитого пешехода, а после обеда бегала по этажам горящего здания. Степень моей усталости было сложно передать.

Около семи я сдала косу в хранилище, вернула в архив документы и, мечтая о тёплом душе, открыла дверь в свою спальню. На кровати лежала коробка, а сверху, на крышке, — знакомый конверт из плотной мелованной бумаги.

Давно я не получала записок и, честно говоря, успела расслабиться.

«О боги».

Со вздохом я затворила дверь.

Коробка на краю кровати притягивала мой взгляд. Бумажный прямоугольник на крышке приводил в ужас.

Что придумал Молох на этот раз?

Я не хотела знать. Смерть великая, как же я не хотела!

Но надо было подойти и заглянуть внутрь.

По гранитному подоконнику загрохотал ливень. Опять сорвало магическую защитную плёнку, заменяющую стекло. На полу растекалась лужа, но сейчас меня это не волновало. Я скинула туфли и опустилась на постель рядом со своим личным кошмаром. Достала из тумбочки канцелярский нож и вскрыла конверт. Внутри обнаружился сложенный вчетверо лист офисной бумаги.

Сглотнув колючий ком, я начала читать. Инструкции были простые: взять предмет из коробки и ровно в восемь ждать под дверью ненавистного кабинета.

Взгляд невольно упал на часы, висевшие между шкафом и зеркалом. На сборы и моральную подготовку оставалось сорок минут.

Пришло время открыть ящик Пандоры.

Я бросила записку на кровать и с колотящимся сердцем потянулась к пугающему подарку. То, что лежало внутри, под крышкой, заставило меня судорожно вдохнуть.

«Нет, это уже слишком!»

Лицо вспыхнуло. Я зажала руками рот, пытаясь подавить подступающую истерику.

«Я не буду!»

«Не хочу!»

«У меня нет выбора».

Некоторое время я малодушно думала о том, чтобы никуда не идти, выбросить порочный подарок в мусорку, завернуться в одеяло и отключить мозг, вопящий об опасности. Послать всё в Бездну — и будь что будет. Но также я прекрасно знала, что никогда этого не сделаю, — слишком прочно сижу на крючке.

Так что ровно в восемь вечера я стояла перед кабинетом начальника, прижимая злополучную коробку к груди.

Глубоко вздохнув, постучала в дверь.

Глава 30. Ретроспектива

— Ты даже не догадываешься, насколько талантлива. Каким исключительным даром обладаешь. Я знаю. Я видел твои способности. Силой, доступной тебе, не обладает больше никто.

Алая покраснела от смущения и удовольствия. Столько лет считать себя неудачницей,  главным позором матери и вдруг услышать такой комплимент. Даже акулья улыбка незнакомца перестала казаться пугающей.

— Я так скучал, — слова синеволосого мёдом лились в уши, и Алая, не знавшая мужчин, впервые покинувшая свой серый замкнутый мирок, таяла, как туман на солнце. — Мы любили друг друга, — шептал жнец, стоя на коленях и держа её за руку. — В той, первой, временной линии мы были так счастливы. Ты спасла меня из темницы. Разбила оковы, зачарованные сильнейшими колдунами.

Она? Слабачка, безнадёжная, ущербная ведьма? Разбила  магические оковы? Распутала заклинания могущественных волшебников? Как такое возможно?

Но слушать было приятно. Хотелось, чтобы привлекательный незнакомец продолжал, не останавливался, обволакивал её своим чарующим голосом, лил бальзам на потрёпанную гордость. Теплота его крепких ладоней волновала невинное, неискушённое сердце.

— Ты взломала защитное поле Крепости с лёгкостью, которая удивит любого.

Щёки Алой запылали отчаяннее.  Наконец-то её признали! Наконец-то!

— Ты заслуживаешь самого лучшего.

Как проникновенно он смотрел! С каким пылом говорил! Какое искреннее восхищение плескалось в его глазах!

— Заслуживаешь, чтобы тебя оценили по достоинству.

Да! Она заслуживает! Заслуживает того же, что и сёстры. Не прятать взгляд, ходить с гордо поднятой головой. Она ничем не хуже. Так ведь?

— Ты рождена стать могущественной богиней.

Говори! Пожалуйста, говори. Ещё чуть-чуть, ещё немного, чтобы поверить, расправить за спиной крылья и родиться заново.

Незнакомец смотрел снизу-вверх, согревал теплом рук. Зелёные глаза влажно блестели благоговением. За такой взгляд она, привыкшая считать себя последним ничтожеством, готова была продать душу.

— Твой дар уникален.

Слова, волшебные, сладкие, наполняли её, словно пустой сосуд, и затягивали застарелые раны. Растекались внутри щекотной волной. Каждое — было откровением и раскрашивало неприветливый мир яркими, сверкающими мазками.

Сейчас, именно сейчас, в этот самый момент, когда незнакомец говорил, а Алая слушала его и дрожала от незнакомых эмоций,  ощущение сырости и холода болот оставили её. Полной грудью она вдохнула свежесть моря, запах свободы.

— Ты должна занять достойное место среди богов смерти.

Плечи её расправились, подбородок, обычно опущенный, приподнялся.

— Должна. Но не займёшь.

Что?

Она словно упала со спины летящего на высоте облаков дракона. Прямо на каменистую землю. Раз — и дыхание выбило, обломки рёбер пропороли плоть.

Не займёт?

— Я же сказал, дорогуша: они выпнут тебя из Крепости под зад.

Алая уставилась на него, хлопая ресницами.

— Всё это уже было. Сейчас сюда ворвётся группа суровых мужчин в чёрном, скрутит тебя и доставит в зал Совещаний. А там глава Совета — знатный женоненавистник — обольёт тебя грязью. Мир несправедлив, детка. Не все получают то, что заслуживают.

Алая сглотнула.

— Твой дар, удивительный, уникальный, будет — как бы поприличнее выразиться? — зарыт в землю.

— И… что мне делать?

Незнакомец широко улыбнулся.

— Тот, кто нас с тобой разлучил, был умён. Он знал, что я попытаюсь тебе помочь, и предпринял меры.

Он нагнулся и закатал джинсы.

Что это сверкнуло на его щиколотках? Какие-то странные татуировки или…

Присмотревшись, Алая узнала магические кандалы. Под кожей будто текла раскалённая лава, раз за разом повторяя один узор.

— Уверен, такая сильная богиня как ты сможет их снять.

— Нет, я… — она помотала головой. — У меня не получится…

Синеволосый взял в ладони её лицо.

— Я в тебя верю. Всегда в тебя верил. Меня, кстати, зовут Росс. Как жаль, что ты не помнишь.

Сто лет прошло с той поры, когда в способности Алой  кто-то верил.

Вспомнилось, как мать прятала разочарованный взгляд.

— Хорошо. Да. Я попробую.

— Умница.

Полностью снять кандалы не получилось: Алая лишь ослабила вязь заклинаний, но и этого хватило, чтобы Росс смог создать на ладони зелёный светящийся шар.

— Замечательно. Великолепно, — прошептал он, красуясь. На пальце вспыхнул язычок пламени, сменил цвет с оранжевого на болотный. — Возможно, я даже смогу ненадолго покидать Крепость. Как считаешь?

Алая пожала плечами, удручённая тем, что не сумела помочь.

— Что ты? — Росс осторожно обнял её за плечи. — Не грусти. Никто бы не справился лучше тебя, поверь. Ты молодец. Пусть ко мне вернулось не так много магии, но для нашего плана её хватит. А теперь, любимая, уходи. Давай. Никто не должен узнать, что ты была здесь. Встретимся завтра. На маяке.

Глава 31

Входя в кабинет, Эстер выглядела усталой.  И зачем только захотела встретиться после такой тяжёлой рабочей смены? Видно же, что едва стоит на ногах.  Смерть, он и сам безмерно устал сегодня. После бумажной волокиты полевая служба казалась глотком свежего воздуха. Мечтай-мечтай.  Вон какие горы документов выросли на столе! Разгребать до глубокой ночи.

Эстер застыла на пороге, то ли вымотанная, то ли сильно раздражённая. Не раз он замечал на её лице это выражение, но трусливо не пытался докопаться до причин. Опасался, что не так ей с ним и хорошо? Боялся услышать правду?

Возможно, в последнее время он уделял Эстер мало внимания. Проклятая работа! Или любимую обижала необходимость скрывать отношения? Конспирация достала и его, но женщин такое положение вещей задевало особенно. Или нет? Бездна, что он вообще знал о женщинах?

— Присаживайся.

Сейчас он дочитает абзац, чтобы запомнить, на каком месте остановился, и уберёт документы в ящик.

— Сделать тебе кофе? Ты успела поужинать после дежурства?

Молох поднялся из-за стола и снова взглянул на Эстер. Короткое платье, длинные ноги в чёрных колготках, аккуратные стопы, зажатые лодочками. Декольте — вырез, который на людях хотелось скорее прикрыть, а наедине распахнуть до треска ткани. Даже сейчас, когда голова гудела от бумажной работы и перед глазами от недостатка сна пульсировали круги, желание захлестнуло. И как в далёкую бытность человеком захотелось совершить какое-нибудь безумство. Снова опрокинуть на пол папки с документами, а на их место водрузить Эстер. Или взять её у окна. Чтобы она стояла, обнажённая, лицом к небу и опиралась ладонями на шероховатый гранитный подоконник.

Ему нравились такие мысли: они заставляли чувствовать себя живым. Словно тысячи лет он был ветошью, заваленной хламом на чердаке, но вот его вытащили на свет и стряхнули пыль.

Робот, научившийся любить. Ледяная статуя, которую оживили.

Загудела кофемашина. Молох знал: любовь — эта забота. И о своих чувствах никогда не говорил — некоторые вещи делали мужчин косноязычными, — но под рукой всегда был плед, чтобы согреть, в кофемашину — залита вода и засыпаны зёрна, и плечо Молоха было в распоряжении Эстер в любое время суток.

— Сложное было задание? — он протянул ей бумажный стаканчик.

Ему нравилось, когда по кабинету плыл горький аромат приготовленного в машине кофе.

— Не сложнее первого.

Молох понимающе кивнул. Взгляд упал на коробку, которую Эстер опустила на диван рядом с подлокотником.

Надо полагать, это и есть обещанный вечерний сюрприз.

После обеда на столе Молох нашёл записку и вместе с возбуждением испытал толику досады. Никаких сюрпризов не хотелось. Он ощущал себя слишком старым, слишком скучным, слишком нелепым для полюбившихся Эстер ролевых игр. Его словно заставляли притворяться тем, кем он не был и становиться не желал.

Будь его воля, сегодня он бы медленно, с наслаждением стянул с любовницы платье. Не торопясь, расстёгивал бы пуговицу за пуговицей, пока освобождённая от оков грудь не легла бы в его ладони. Он бы поднял Эстер на руки и отнёс на постель. Опустился бы на колени между её раздвинутых ног и часами доводил до изнеможения. А потом взял бы её, расслабленную и покорную, без маскарада и ненужных игрушек. Без всей этой раздражающей шелухи. И это было бы выражением глубочайших чувств, а не обычной животной похотью.

Но на диване лежала закрытая коробка, и любимая ждала от Молоха других действий, а значит, снова придётся играть надоевшую роль.

Эстер поставила нетронутый стакан с кофе на деревянный подлокотник дивана и покосилась на коробку словно бы с неприязнью. Как если бы сама была недовольна своей затеей.

Что она придумала на этот раз?

Ему  было неинтересно. Вместо любопытства в груди заворочалось дурное предчувствие.

Почему Эстер так странно смотрит?

Почему тяжело вздыхает и заламывает руки?

Отчего происходящее кажется таким неправильным?

Эстер наклонилась и подняла крышку.

О Смерть!

Увидев содержимое коробки, Молох отшатнулся. Что это? Она ждёт, чтобы он… Действительно думает, что он будет… что сможет… Нет.

Захотелось закрыть глаза, а открыв, обнаружить, что диван пуст, что в плену картонных стенок в шуршащей упаковочной бумаге лежит что-то другое.

В висках запульсировала боль.

— Знаешь, — сказал Молох, нахмурившись, — я всегда с пониманием относился к твоим потребностям. Пытался удовлетворять все желания, хотя некоторые казались мне странными и шли вразрез с моими принципами. Но в этот раз… я не готов. На такое — нет.

Он не мог, не мог этого сделать. Да он перестанет себя уважать, если согласится. Если поднимет руку на женщину. Притронется к гладкой металлической рукояти, от которой отходят кожаные хвосты. Плеть! Эстер, это же плеть! О чём ты вообще думаешь? За кого его, Молоха, принимаешь?

Ударить женщину, даже если она сама об этом просит, — немыслимо!

— Но ведь ты сам прислал мне эту коробку с инструкциями.

— Какими инструкциями? — голова разболелась ещё сильнее.

Только этого ему не хватало — чужих извращённых желаний.

— Инструкциями. Записки, которые ты присылаешь мне перед каждой встречей и в которых подробно указываешь, какими способами я должна тебя удовлетворять.

— Что? Какие записки? О чём ты говоришь?

Эстер протянула ему сложенный пополам лист бумаги. Молох с трепетом его развернул: свой почерк он узнал сразу.

— Что это? Я не посылал тебе никаких записок, я…

И тут он вспомнил, как Эстер впервые пришла к нему в кабинет и опустилась на колени. Как зажималась всякий раз, когда он её касался. Как избегала поцелуев и отводила взгляд. Вспомнил её нелогичное поведение и непонятные фразы. И своё замешательство.

Неужели…

— Ты не хотела, — прошептал он глухо.

О Тьма, скажи, что это не так!  Что он ошибся, неправильно понял! Накрутил себя без повода.

— Не хотела всего этого?

«Не хотела… меня?»

Эстер скривилась. Всё это время он смотрел на неё сквозь призму самообмана, а теперь словно прозрел. Не было в её глазах ни страсти, ни нежности. Не было. Ни тогда, ни сейчас.

— Как можно хотеть такое? — ответила она, и её рот дёрнулся в брезгливой гримасе.

Молох попятился. Его словно ударили. Размазали об стенку, как насекомое. Швырнули под колёса грузовика.

Получается, он её принуждал? Заставлял делать то, что ей было противно? Он почувствовал слабость, непреодолимое желание на что-нибудь опереться.

— Почему же ты соглашалась? Почему не швырнула чёртову записку мне в лицо?

Губы Эстер задрожали, и она отвернулась, обхватив себя руками.

— Не надоело меня мучить? К чему эти игры?

— Какие игры? Я не знаю, откуда взялись записки. Я их не писал.

— Не писал? Это твой почерк!

Молох развернул бумагу — не заметил, как смял её в кулаке, — и снова пробежался взглядом по строчкам. Мерзость! Самая настоящая. И Эстер думала, что эту гадость ей посылает он. О боги!

—  Почерк ничего не стоит подделать магией.

Молох тяжело рухнул в кресло и закрыл лицо руками.

Каким грязным извращенцем, должно быть, представляла его любовница.

— Я выясню, кто это делал.

О да, он найдёт подонка и не оставит от него мокрого места. Оторвёт голову и сыграет ею в футбол.

— Мне так жаль.

Удовольствие тоже было наигранным? А стоны? Всё было притворством от начала и до конца? Пока он наслаждался близостью, Эстер... терпела?  Справлялась с отвращением? А что если своей страстью, своей несдержанностью он причинял ей боль? Этого он не вынесет. Просто не переживёт.

Эстер стояла, обнимая себя за плечи, и смотрела в пол.

— Значит… я могла не спать с тобой?

Молох вскинул голову. Вцепился в край стола так, что дерево затрещало.

— Я могла с тобой не спать? И мне бы ничего за это не было?

— А что могло за это быть?

Бездна! Он насильник! В самом страшном сне Молох не мог вообразить худшего сценария. Захотелось побиться головой об стену.

Эстер плакала. Слёзы текли и текли по её щекам.

Инстинктивно Молох потянулся к ней, чтобы успокоить, но любимая отшатнулась, посмотрела волком, и он снова обречённо упал за стол.

Она его не хочет. Никогда не хотела. Близость с ним была ей противна.

Руки задрожали.

Всё это время… Всё это время он её насиловал. Любимую женщину!

— Ты думала.... думала, что я тебя шантажирую?

Конечно. Всё складывается: она пришла к нему после того задания в больнице, закончившегося полным кошмаром. И привели её к Молоху не высокие чувства и даже не желание физического контакта, а безысходность и страх. Каким же монстром она его считала. Каким скотом.

Прижать бы её к груди, объяснить, утешить, но кому нужны его извинения, да и руки лучше держать при себе.

О, Эстер. Как теперь всё исправить? Как?

— Так это правда? Я могла не спать с тобой? Все эти шарики, совокупления на столе… — она всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

Совокупления…

То, что он считал выражением чувств и про себя называл любовью, для неё было совокуплением. Неприятной обязанностью.

— Я никогда не опустился бы до насилия.

Он убьёт того, кто присылал им эти записки! Уничтожит. Разорвёт голыми руками!

— Эстер?

Она помотала головой, не отрывая ладоней от лица. Плечи её подрагивали.

Он всё исправит. Всё исправит. Теперь, когда правда открылась и Молох получил объяснение её странному поведению, он найдёт способ сблизиться, завоевать любовь. Заслужить доверие. Он…

— Я пойду, — Эстер метнулась к дверь.

— Постой! Может быть…

Поздно. Эхо разносило по коридору удаляющийся звук бега.

Глава 32

Он дал ей время. Честно выжидал неделю и каждую грёбаную секунду надеялся, что Эстер захочет обсудить случившееся, а потом не вытерпел — подошёл сам. Выловил её в коридоре после вечерней смены.

— Нам надо поговорить.

Любимая нехотя остановилась и шагнула назад, строго выдерживая между ними дистанцию. Она избегала его. Передавала отчёты через напарника, резко меняла маршрут, если им грозило столкнуться в одном из бесчисленных коридоров Крепости, спешно сворачивала завтрак, заметив Молоха в дверях столовой. А сейчас, когда он отрезал ей пути к отступлению, избегала смотреть в глаза. Застыла статуей, накручивая на палец вылезшую из рукава чёрную нитку.

Молох не знал, с чего начать этот мучительный разговор. Понятия не имел, что и как следует говорить. Никогда не выяснял отношения — не было у него такого опыта, по крайней мере, в тот период жизни, до которого могла дотянуться память.

— Я виноват.

Он действительно испытывал вину. Обострённое чувство ответственности — то, на чём так часто и с удовольствием играл Росс, знавший о привычке брата по поводу и без посыпать голову пеплом.

— Я должен был догадаться, что...

Эстер подняла руку в жесте, который однозначно определялся как призыв к молчанию.

— Не надо.

Но они и так непозволительно долго откладывали разговор.

Молох задавил рвущийся наружу поток бессмысленных извинений и попытался подобрать правильные слова.

— Я понимаю, мы начали отношения не с того, но, пожалуйста, дай мне шанс всё исправить. Может быть, мы поужинаем сегодня вместе?

— Молох, — Эстер длинно выдохнула и посмотрела ему в глаза. — Я не хочу ничего исправлять. Не хочу с тобой ужинать, не хочу ходить на свидания. Всё, о чём я мечтаю, — забыть случившееся, как кошмарный сон. Я понимаю: ты не виноват, — но видеть тебя, общаться с тобой выше моих сил. Прости.

И она сбежала. Сбежала, как в прошлый раз, когда оставила его наедине с открытой коробкой и её омерзительным содержимым. Бессильный что-либо сделать, Молох смотрел ей вслед: Эстер шла, ускоряя и ускоряя шаг, пока не исчезла за поворотом, и осталось только слушать затихающий стук каблуков по гранитному полу.

Он не мог её потерять. Не мог вернуться к прежнему полумёртвому состоянию. А потому не сдастся. Сделает всё от него зависящее, чтобы поймать ускользающее из рук волшебство, снова ощутить под ладонью биение чужого драгоценного сердца, зажечь радость в любимых глазах и увидеть в них, счастливых, своё отражение, отголоски ответного чувства. Он это сделает. Из кожи вон вылезет,  но найдёт способ. Годы одиночества научили его быть терпеливым.

— Браво, братец!

Дверь веками пустовавшего кабинета была распахнута. На пороге, облокотившись плечом о косяк, стоял Росс и оглушал коридор громким хлопком ладоней. В ярком свете галогеновых ламп сверкали стёклами зелёные очки, надетые на голову.

— Что ты здесь делаешь? — скривился Молох.

Росс, переставший издевательски аплодировать, растянул губы в улыбке.

— Подслушиваю, — честно признался он. — Жду, когда ты сложишь два и два, и логическая цепочка приведёт тебя к таинственному отправителю записок.

Молох дёрнулся.

— Эстер тебе рассказала?

Он пытался. Неделю бился над злополучным текстом, стараясь определить магический почерк. Бесполезно. Кем бы ни был их полоумный шутник, следы он заметал мастерски.

Росс стряхнул с рукава несуществующую пылинку.

— Эстер ничего мне не говорила. Думай, братец. Пораскинь мозгами.

Росс ухмылялся. Выстукивал по дверному косяку ритм, раздражающий, заставляющий нервничать. Зелёные стёкла очков на голове сверкали. Пёстрая оранжевая рубашка резала взгляд. Улыбка становилась всё шире, всё насмешливее. Уже и не улыбка вовсе — оскал. А в глазах — ожидание, почти крик.

Ну же, братец! Ну же!

Два и два сложились. Логическая цепочка раскрутилась и привела Молоха к пониманию. А его руки — к чужой шее.

— Ты!

Глава 33

Он втолкнул Росса в пустой кабинет и захлопнул дверь. Прижал брата к стене рядом с пыльным, заставленным коробками стеллажом и пару раз со злостью тряхнул.

— Зачем ты это делал?

Росс смеялся, а когда замолкал, растягивал губы так, словно хотел завязать на затылке бантиком. Но в глазах не отражалось и доли веселья.

— Почему? Ответь, почему? Почему ты так меня ненавидишь?

Затрещала, порвавшись, ткань. Молох сжал кулаки, и оранжевый хлопок под его пальцами начал расползаться.

— Ненавижу? — Под ногой хрустнула линза упавших на пол очков. — О нет. Нет. Я разбудил тебя, спящая красавица. Превратил деревянного мальчика в настоящего человека.

Зарычав, Молох вбил Росса в стену.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? Понимаешь?

Сходя с ума, теряя контроль, он сжимал и сжимал руки на его горле. И не мог заставить себя остановиться. Не мог понять, зачем вообще надо останавливаться.

— Убй… убьёшь мен-ня не узн-най… шь прав… ду про… Эс… р, — прохрипел Росс.

Что?

— Эстер. Не… узн… шь. Кто… она… такая.

С трудом Молох заставил себя разжать пальцы, и Росс, закашлявшись, сполз по стене на пол.

— Говори.

Вопреки ожиданиям, брат не кинулся выполнять приказ. Развалился у ног и хитро посмотрел снизу вверх, прикрыв глаз и растирая покрасневшее горло.

— Говори, — повторил Молох. — Что тебе известно об Эстер?

— Что известно? Всё.

Молох шумно выдохнул и отчётливо ощутил, как натягивается кожа на скулах.

— Помнишь Алую?

В ушах оглушительно завыла сирена, и разум затопил красный свет. Усилием воли Молох заставил сигнализацию в голове затихнуть.

— Помню, — во рту пересохло, Молох тяжело сглотнул.

Давно, ещё до того, как Росс начал убивать и поверг миры в хаос, в Крепость, считавшуюся неприступной,  проникла ведьма. Могущественная колдунья, мечтающая стать одной из них. Совет её отверг, а Росс… Росс всегда знал, как обратить чужие ошибки себе на пользу.

— События повторяются, брат. События повторяются.

Как они могли забыть?

Единственным способом остановить конец света, устроенный Россом, была временная петля. Они открыли портал и ушли в прошлое. Родились заново и с тех пор старались избегать старых ошибок, держали опасного маньяка в узде, но предусмотреть всё не смогли.

— Эстер это... Алая? — Молох упёрся ладонью в стену, а затем обессиленно прижался к ней лбом.

— Танатос был прав: никакая она не жница, Смерть не назначала её своей служанкой. Это сделал я. Я! А хочешь знать, как?

* * *

— Это то, что я думаю? — Росс кивнул на гору пакетов, сваленных на полу смотровой площадки маяка и опёртых о стену.

Налетевший ветер растрепал волосы. На лицо упали первые капли дождя.

— Да, одежда. Чёрная и одинаковая, как ты и говорил.

Росс кивнул:

— Развешу в шкафу в твоей новой спальне.

Потянувшись, он взял в ладони её лицо и погладил большими пальцами скулы. Чем дольше он смотрел — пристально и оценивающе, а потом нежно и печально — тем быстрее и сильнее стучало сердце, болезненнее кололо под рёбрами.  Наклонившись, Росс коснулся губами уголка её рта. Трепетно, будто сомневаясь, стоит ли это делать, или давая возможность увернуться, избежать ласки, и Алая сама не знала, чего внутри больше — страха или предвкушения? Хочет она, чтобы Росс продолжил или чтобы остановился?

— Ты покрасила волосы, — шепнул он в губы.

— Изменила магически, — каждое слово превращалось в прикосновение, в лёгкий поцелуй. Росс смотрел, не отводил взгляд. И его глаза, зелёные и серьёзные,  заслоняли мир.

— Идеально.

Небеса развёрзлись, и дождь хлынул потоком. Миг — и одежда отяжелела.

Они застыли на тонкой грани, словно балансировали на краю пропасти: качнись Росс вперёд — и прикосновение перерастёт в настоящий поцелуй, отодвинься — и волшебство исчезнет. Сомневаясь, Алая упёрлась ладонью ему в грудь, но… привстала на цыпочки и выгнула шею.

— Коса?

— Уже ждёт тебя в шкафчике.

— Совет…

— …стадо баранов.

Руки крепче сомкнулись на талии. Ограждение смотровой площадки врезалось в поясницу. Алая задержала дыхание, но Росс не стал её целовать — прижался щекой к щеке, провёл носом от яремной впадины до виска  и шепнул на ухо:

— Остался один момент.

Перед глазами возник прибор — узкий, вертикальный цилиндр с прорезью на конце. И её ослепила белая вспышка.

* * *

— Я стёр ей память.

— Ты… стёр ей…  память?

— А потом сбросил Алую со смотровой площадки маяка. Она разбилась о камни.

— Что? Что ты…сделал?

Росс сидел на полу и смотрел снизу-вверх, довольный собой и произведённым эффектом.

— Сбросил. С тридцатиметровой высоты. Прямо на землю. Шмяк.

Молох покачал головой.

Росс лгал. Всегда лгал. А значит, и сейчас...

— Эстер — неприкаянная душа.

«Непри…»

— Неприкаянная душа. Полтергейст. Красный код, если быть точным. Я дождался, пока её душа выберется из тела…

Молох попятился, качая головой, словно глиняный болванчик.

— ...отвёл её в Крепость...

Нет.

— ...уложил в постель…

Скажи, что это неправда!

— ...и снова стёр память.

О Смерть...

— Души в Верхнем мире материальны. А что касается Земли... Эстер не знала, что мертва, — никто не знал — поэтому и в нижних мирах она казалась такой живой. Всё дело в восприятии, братец. Мы видим то, чего ожидаем.

«То, чего ожидаем…»

Молох поднял руку и ослабил узел галстука, расстегнул две верхние пуговицы рубашки: воздуха не хватало.

— Если бы Эстер погибла в Верхнем мире, то стала бы пифией. — Он искал зацепку, чёртову грёбаную зацепку, чтобы доказать: Росс лжёт. Его Эстер не могла быть неприкаянной душой! Нет! Он вспоминал вкус её губ, сладость объятий, влажность и жар сокровенных мест. Не мог он спать с призраком! Влюбиться в неприкаянную душу — душу, которую отправят на перерождение сразу же, как правда раскроется.

— А кто сказал, что она погибла в Верхнем мире?

— Но маяк… — Молох посмотрел в окно, в сторону каменного острова, и на мгновение его ослепил свет вращающегося фонаря.

— А во всей вселенной только один маяк? Я телепортировал нас на вполне земной.

— Ты не можешь телепортироваться. И покидать Крепость не можешь. Мы забрали у тебя магию.

— Не всю. Алая вернула мне часть. Её хватает на несколько заклинаний в день в зависимости от сложности. Пока я способен покидать Крепость не дольше, чем на час. Ваш поводок из заклинаний тянет меня обратно.

Молох прикрыл глаза.

— Ты не мог провести постороннего в Крепость. Защитное поле…

— …в последнее время барахлит, не замечал? Не задумывался почему? Я взломал главный компьютер и изменил коды доступа: включил в список обитателей Крепости Алую. А знаешь что? У тебя же с собой блокнот? Проверь. Введи имя и узнаешь судьбу.

Дрожащими руками Молох достал из воздушного кармана блокнот — аналог человеческого планшета — и открыл на первой странице. Тысячи лет он служил Великой, чего только ни повидал: был на войне, слышал, как взрываются бомбы, дышал пеплом извергающихся вулканов, наблюдал, как убийственная морская волна сметает с лица земли жилые кварталы, целые мегаполисы, и  сам бросался в пучину — ловить обезумевших от паники и страха клиентов. Разве осталось что-то, способное его напугать? Его, бога смерти. Но вот он смотрел на белый бумажный лист и уже вторую минуту не мог заставить себя коснуться его кончиком стилуса. Вывести имя. Четыре буквы.

— Тебе помочь?

Молох стиснул зубы и начал писать. Секунду запрос обрабатывался, а потом открылась электронная версия дневника.  Ведьма действительно должна была появиться в Крепости — так говорилось в книге судьбы. Но ничего из описанного дальше не произошло, а значит, Алую кто-то перехватил, и события начали развиваться по другому, неведомому сценарию.

Но ведь это не значит, что Алая и есть Эстер. Это, проклятые бесы, ничего не доказывает!

Но тогда где она? Где красноволосая ведьма, которую, если верить дневнику, они должны были схватить и приволочь в зал совещаний?

— Я знал, что ты к ней привяжешься, — продолжил Росс. — Дама в беде — твой любимый типаж. Нравится чувствовать себя защитником, верно? Ты как та мамаша, которая тем сильнее любит ребёнка, чем больше тот доставляет проблем. Поэтому я заколдовал косу…

— Коса!

Вот оно, противоречие! Нестыковка. Неувязка в кажущемся гладким повествовании. И Молох ухватился за неё, словно клиент жнеца за спасательный круг.

— Когда в Крепости появляется новичок, в пустом шкафчике хранилища материализуется новая коса. У Эстер была коса! Откуда она у неё?

— Это моя коса.

Взглянув в растерянное лицо Молоха, Росс расхохотался.

— Мы же конфисковали твою косу…

— Ага. Ту косу, которую  накануне я купил в магазине смертных. Обычную человеческую косу. А настоящую я вовремя успел спрятать в воздушном кармане, ещё до того, как меня лишили магии. Позже Алая вернула мне доступ к пространственному хранилищу, я извлёк из него косу, заколдовал и поместил в пустой шкафчик в оружейной.

— В тот день, когда заменял приболевшего Неда.

— Удачно он отравился, правда?

Тело будто разом лишилось костей — всех до единой. Колени обмякли. В приступе слабости Молох вцепился в дверную ручку.

Эстер — призрак, неприкаянная душа. И ей не место в Крепости. Не место, но…

— Зачем? Чего ты добиваешься?

Причина. У любого поступка должна быть причина. Тем более, если дело касается его брата. Каким бы безумцем ни казался Росс, у него всегда был план. Конкретная цель.

И тут Молох понял. Как если бы из глубины океана выступила нижняя часть айсберга, ранее скрытая водой. План Росса нарисовался в голове отчётливо и ясно, словно его тезисами изложили на бумаге.

— Ты…

— Хочу чтобы ты выполнил своё обещание. Снял кандалы.

— Иначе...

— ...Танатос узнает, кто такая Эстер, и её отправят в Орден Искупления, а потом…

— ...она переродится в новом теле, и я больше никогда её не увижу.

— Бинго!

Всё просто. Молох сполз по двери на пол и накрыл голову руками.

Эстер должна уйти. Должна уйти. Должна продолжить круговорот перевоплощений. Это будет правильно. Лучше для неё самой. Хороший жнец уже бежал бы докладывать обо всём Совету. Но он… не хороший жнец. Он тот, кто увяз в личном по самую макушку.

И теперь его принципы испытывают на прочность.

— Думай, братец. Выбор у тебя непростой: отпустить на свободу маньяка или навсегда лишиться любимой.

Молох сжал волосы в кулаках.

Он в ловушке. В ловушке.

Снова Росс обвёл его вокруг пальца. Брат приблизился и навис над ним тенью неприемлемого  морального выбора.

— Вы с Алой созданы друг для друга. Она, хоть и сильная ведьма, но из той редкой породы женщин, которым жизненно необходим покровитель. Давай, соглашайся! Будешь её опекать, как когда-то пытался опекать меня, с той лишь разницей, что ей это, скорее всего, понравится.

— Это…

— Верно — сделка с собственной совестью. Что тебе дороже: благополучие мира или одной-единственной женщины? Помнится, ты говорил, что каждый должен оставаться на своём месте. Место Алой в бараках Ордена. Не с тобой. Но почему бы не наплевать на глупые правила?

— Нет, — тихо сказал он, и лицо Росса вытянулось почти комично,  вот только Молоху было не до смеха. И он продолжил: — это выбор между благополучием мира и моим собственным. Интересы Эстер здесь ни при чём.

— Так насколько же ты эгоист, братец?

Молох потянулся и накрыл ладонями светящиеся татуировки на щиколотках Росса — сделал свой выбор.

Глава 34

Пожалуй, с самого начала я знала, во всяком случае догадывалась, что задание, подобное этому, не закончится хорошо. Но то, что дело примет оборот настолько скверный, предположить не могла. Не берусь судить, о чём думал Танатос, отправляя едва оперившегося птенца в гущу событий, но то, что руководствовался он не здравым смыслом, — неоспоримый факт.

Ник, разлучённый со мной, сейчас, вероятно, блаженствовал в оружейной — было его дежурство, — и я ему искренне завидовала.

Застыв на вершине горы, я в полуобмороке смотрела, как вода встаёт тёмной стеной и несётся на город. Слышался звук, похожий на отдалённый гром. С каждой секундой гул нарастал, делался страшнее, объёмнее. Теперь он напоминал грохот железнодорожного состава, идущего на полной скорости. В нём чудились стекольный звон и треск крошащегося бетона.

Океан ревел, поднимался на дыбы. Сорокаметровая волна сложила небоскрёбы вдоль берега, словно костяшки домино, поставленные на рёбра. Люди бежали, кричали. Жадные языки цунами растекались по руинам улиц потоками мусора. Несли, сталкивая друг с другом, доски, обломки заборов, лодки, машины, деревянные хибарки, снятые с фундаментов. Я смотрела на плывущую внизу между остовами домов свалку и понимала, насколько не готова покинуть безопасное место на возвышении. О том, чтобы приступить к своим непосредственным обязанностям, не шло и речи. Но назойливые часы на руке тикали, подгоняли.

Я богиня смерти. Я должна.

Мои более опытные коллеги восхищали бесстрашием. Мужчины в чёрных костюмах и с косами наперевес храбро перепрыгивали с машины на машину, с лодки на лодку в стремительной реке развалин человеческих жизней.

Собравшись с духом, я достала из воздушного кармана дневник — сегодня у меня был только один клиент — и с ужасом вчиталась в рукописные строчки. Танатос вне всяких сомнений задумал меня угробить. Иного объяснения его поступку не находилось. Моё задание было невыполнимым. Возможно, Молох или те суровые мужчины, что решительно размахивали косами в затопленном городе, и справились бы, но не я. Точно не я!

У меня тряслись руки и подгибались колени. Я была на грани того, чтобы наплевать на задание и вернуться в Крепость, так и не испытав свои силы. В конце концов, стихийное бедствие — не то, что по зубам новичку. Отправить меня сюда со стороны Танатоса было некомпетентно.

До События оставалось пять минут три секунды. Я сверилась с часами. С горизонта надвигались две белые полосы — новые волны, призванные уничтожить то немногое, что сохранили предыдущие. По океану словно мчался табун снежных лошадей, поднимавших исполинские брызги. А на пути стоял чудом уцелевший дом. Уцелевший пока.

Люди высыпали на плоскую крышу в надежде на крепкие стены своего жилища и милость богов. Покинуть убежище-ловушку они не могли хотя бы потому, что за пределами их замкнутого бетонного мирка царил хаос. Дороги исчезли под водой. Их заменили реки мусора и деревянных обломков. Несчастным на крыше оставалось только молиться, но я-то знала: время пришло. Списки погибших давно составлены, заверены и отправлены в канцелярию Пустоши. На каждом документе подпись главы Совета. В каждом дневнике — чёрным по белому конкретная дата смерти.

Я бы хотела сказать этим людям, что бояться нечего: то, что им кажется концом, на самом деле начало. Но давайте на-чистоту: как я могла кого-то утешить, если от страха сама едва держалась на ногах?

Надо было наступить на горло собственной гордости и отправиться за помощью к Молоху: он  бы не позволил включить в группу профессионалов неопытного новичка. Но неприязнь оказалась сильнее, и вот я здесь, жалкая, слабая, в шаге от позорной истерики.

А ведь начальник всегда стремился меня защитить, уберечь. Если бы наши отношения развивались иначе... Теперь же, когда я смотрела на Молоха, меня как цунами захлёстывали болезненные воспоминания. Я снова переживала гадливость, страх, тошнотворную беспомощность. Каким бы честным, добрым, благородным ни был Молох на самом деле, я подсознательно продолжала видеть в нём насильника.

Но сейчас, в эту секунду, мне отчаянно захотелось, чтобы он оказался рядом.

Среди далёких, мельтешащих на крыше фигурок я отыскала взглядом своего клиента и приготовилась телепортироваться. Когда волна ударит, я должна быть поблизости. Кахья — так зовут мужчину — умрёт, захлебнувшись под плитами рухнувшего здания. Чтобы освободить душу, мне придётся за ней нырнуть.

Я крепко вцепилась в рукоятку косы. Кожаный ремешок часов плотно обхватывал запястье, металлический корпус холодил кожу. Я готовилась ощутить вибрацию.

«Не получится. У меня не получится. Ничего не выйдет».

И вот океанская пучина смела, поглотила последний  дом. Ныряя за клиентом в омут брызг и камней, я инстинктивно задержала дыхание — привычка из прошлой, человеческой жизни. До последнего меня не покидала надежда, что каким-то чудесным образом дело окажется проще, чем я себе представляю, но стоило погрузиться под воду — под ледяную, кишащую балками и кирпичами воду, и пришло понимание: всё в сотни, в тысячи раз тяжелее.

Клиента я потеряла в первую же секунду: его, вероятно, подхватило волной и утащило на глубину. Металлический корпус часов вибрировал, требовал освободить душу из оков тела, но Кахья исчез, искать его было бесполезно. Самой бы выбраться из загребущих лап океана!

Проклятье!

Волосы облепили лицо. Вода залила нос и уши. Коса и мокрый, отяжелевший костюм мешали сопротивляться течению. Из богини смерти я вдруг превратилась в щепку, подхваченную быстриной. В бока и плечи острыми краями впивался проплывающий мимо хлам. Ежесекундно меня что-то кололо, болезненно задевало, царапало. А один раз приложило по голове так сильно, что, будь я человеком, лишилась бы чувств.

Надо признать: дело провалено — и выбираться.

Но телепортироваться на сушу не получилось: паника сдавила горло и мешала сосредоточиться. Я скинула туфли, тянувшие меня на дно, и вцепилась в ствол дерева, поваленного волной.

Сложно представить, что жнец способен захлебнуться. Тем не менее я вспомнила все леденящие кровь истории о богах, погребённых под руинами зданий, истерзанных торнадо, оглушённых взрывами и ожидающих помощи часами. В моменты, когда магия отказывала, мы понимали, что не так неуязвимы, как привыкли считать.

И разумеется, такой момент наступил и для меня.

Вцепившись в бревно, я повернула голову: жнецы — мужчины в чёрных костюмах — мелькали тенями. Ни одному не было до меня дела. Ещё бы — у всех поминутный график, у каждого по двадцать клиентов, не то, что у некоторых.

«Соберись! Возьми себя в руки. Ну давай же! Вон гора. Представь её хорошенько и телепортируйся».

Я напрягла все чувства. Сосредоточилась до боли в висках. Представила гору во всех подробностях… и взвыла от очередной неудачи.

Что же делать?

Зубы стучали от холода, ноги не слушались, пальцы соскальзывали с влажной коры. Я не могла плыть, не могла позвать на помощь. И только думала о Молохе как о единственном возможном источнике спасения.

О Молохе. Надёжном, как скала. Великодушном, как христианский бог. Умеющим найти выход из любой ситуации.

Мужчине, который меня любил.

Который всегда был рядом.

Который...

Снова оказался в нужном месте в нужное время.

Сильные руки подхватили меня под мышки и выдернули из воды.

* * *

Молох накинул мне на плечи полотенце — видимо, как аналог успокоительного пледа, что выдают потерпевшим. Я решила так, ибо была абсолютно сухой: как ни крути, магия — штука полезная.

— Танатос говорит, что произошла ошибка. Дневники перепутали. На задание должны были отправить Корстака.

— Ты ему веришь?

В руки мне сунули кружку горячего чая. Я сидела в кабинете начальника с белым полотенцем на плечах — сидела на том самом диване, который ещё утром неистово ненавидела, и чувствовала себя свободной от неприятных воспоминаний.

— Верю, — ответил Молох. — Сейчас Совету не до мелких пакостей. В Крепости переполох: Росс ушёл.

— Росс ушёл? — я разом забыла про все свои беды.

— Уже три дня как. Впрочем, многие его отсутствия не заметили до сих пор.

Сгорбившись, я провела пальцем по экспрессивной надписи на кружке. Росс был моим другом. Не сказать, что близким, но единственным на моей дырявой памяти. Получается, я его больше не увижу?

Интересно, Молох будет скучать по брату?

— Пей. Я бы предложил добавить пару капель коньяка, но, думаю, лучше не стоит.

Я усмехнулась.

Как он изменился! Когда мы встретились впервые, Молох казался бездушным компьютером в оболочке из живой плоти, а теперь он даже пытался шутить. Надо же!

Неожиданно для себя я чихнула, чуть не расплескав чай.

— Всё в порядке?

Уютный свет настольной лампы, тепло накинутого на плечи полотенца, мягкость во взгляде Молоха и общая атмосфера расслабленности, а может, пережитый недавно стресс — что-то из этого заставило меня разоткровенничаться:

— Ненавижу свою работу! Не хочу быть богиней смерти.

— А раньше это было твоей мечтой, — вздохнул он.

Что?

— Подожди. Ты… Откуда ты… Ты знаешь, кем я была в прошлой жизни? Что тебе известно?

Половина содержимого кружки всё-таки оказалась на полу.

Чёрт!

Молох опустился передо мной на корточки и, поколебавшись, накрыл ладонями мои руки.

— Я не хотел тебе рассказывать. Я, — он запнулся, и мне стало не по себе, очень-очень не по себе. Захотелось зажать ему рот и попросить притвориться, будто никакого разговора не было.

В самом ли деле мне необходимо знать правду?

Молох опустил голову. Тёмные брови сошлись на переносице, заломились под болезненным углом.

— Я всегда считал, что любовь — это забота, — сказал он глухо. — Но иногда моя забота выливалась в то, что я начинал навязывать свою волю. Указывать, как лучше. Но… Откуда я знаю, как кому лучше?

Я не понимала, к чему он клонит.

— Тебе здесь не нравится, — Молох нежно погладил мою ладонь большим пальцем. — Как бы мне хотелось привязать тебя к себе и не отпускать ни на шаг! Но любовь — это не когда ты слепо потакаешь своим желаниям, а когда жертвуешь ими ради другого человека. Знаешь, я просто расскажу тебе правду и буду надеяться, что последствия моего решения меня не убьют.

И он рассказал.

Глава 35

Теперь, когда я смотрела на Молоха, мне казалось, что в тёмной комнате я тянусь к выключателю настольной лампы и вот-вот зажгу свет. Но этого было недостаточно — ещё недостаточно, — чтобы превратить временный привал в конечную остановку. И я открыла дверь в кабинет Танатоса.

— Мне надо вам кое-что рассказать.

Магические ожоги на лице главы Совета преобразились в паутину белых рубцов. Взгляд жёлтых глаз проникал в самую душу, выворачивал наизнанку. Выслушав меня, Танатос устало потёр висок.

— Это же была твоя мечта — стать богиней смерти. Что изменилось?

— Ничего. Я просто узнала, каково быть жницей на самом деле.

За круглым окном шумели волны, кричали чайки — впервые за последние несколько месяцев. На краю стола, в стеклянной пепельнице, тлела сигарета. Заметив, куда обращён мой взгляд, Танатос хмыкнул и спрятал обличающую улику в стол.

— Следует признать, — сказал он,— что для женщины, тем более для неприкаянной души, ты справлялась с работой жнеца… достойно.

Я заставила себя улыбнуться.

— И то, что ты во всём призналась, — продолжил он, — заслуживает уважения.

Я не ослышалась, и только что Танатос выразил мне своё одобрение? Как любил говорить Росс, должно быть,  солнце сегодня выглянет из-за туч.

— Я просто хочу найти свой дом. И он не здесь.

Говоря это, я чувствовала лёгкую печаль и ничего больше.  Ни злости на коварного убийцу, ни горечи расставания, ни страха перед неизвестным. Потрясение прошло и эмоции выжгло. Словно осознание собственной смерти даровало мне беспредельное спокойствие. Я простила себе всё, что могла простить: трусость, заблуждения, слабость — и отпустила грехи другим. Я была в конце пути и одновременно в его начале. И понимала: это гораздо, гораздо лучше, чем бесконечно топтаться на одном месте.

— Я пришла просить вас проводить меня в Орден.

Эпилог

Они сняли номер на втором этаже Ибельхеймской гостиницы, чтобы утром отправиться дальше, — куда именно, он не знал. Не успел составить план действий.

— Теперь ты отведёшь меня в голубые холмы? — спросила Альма, и он нахмурился:

— Голубые холмы?

— Там ведь живут урубы?

— Урубы?

— Да, такие как ты. Демоны.

Он посмотрел на неё недоуменно, и в полумраке глаза сверкнули зелёным колдовским пламенем.

— Такие как я? Но я не демон.

— Не демон? А кто же?

Он тяжело опустился на стул и провёл рукой по грязной столешнице, проложив в пыли чистую дорожку.

— Не знаю. Теперь уже не знаю.

Повисло молчание, неловкое для Альмы, но незаметное для него. Когда он вынырнул из мыслей, девушка ещё стояла около кровати и растерянно комкала подол юбки.

— Ты устала. Не хочешь прилечь?

За секунду нерешительность на лице Альмы сменилась испугом, и он понял, о чём она подумала.

— Не волнуйся. Я тебя не трону. Теперь всё будет хорошо.

За мутным окном, наполовину закрытым фанерой, сгущалась ночь. Погас последний фонарь внизу у входа. Из темноты доносились редкие пьяные выкрики и ржание привязанных к столбам крыльца лошадей.

— Я умею заклинать животных, —  сказала Альма, раздеваясь за деревянной ширмой. Платье измаралось, когда он  повалил её на землю, спасая от фургона, не успевшего затормозить. — Если будешь распускать руки, я заставлю таракана — а они здесь, уверена, есть — залезть тебе в ухо.

Он рассмеялся. Впервые за последние двадцать лет.

— Тебе не о чем беспокоиться.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Считай меня своим ангелом-хранителем.

— Не знаю, кто это такие. Отвернись.

Он отвернулся и на всякий случай закрыл глаза: в оконном стекле могло мелькнуть отражение, а ему хотелось честно выполнить просьбу. Скрипнула отодвинутая деревянная ширма. Мимо, в сторону кровати, прошелестели шаги. Зашуршало поднятое одеяло.

Он отсчитал две минуты и позволил себе посмотреть на девушку. Та лежала к нему спиной, завёрнутая так, что не было видно даже волос.

— Почему-то у меня такое ощущение, — сказала Альма, когда он снова упал в свои мысли, — такое ощущение, будто…

— Будто что?

Она вздохнула, зашевелилась в своём коконе и закончила, словно удивлённая:

— Будто я дома.

Он сидел на стуле, слушая, как постепенно выравнивается её дыхание, и улыбался той самой улыбкой, которая незаметна посторонним.

— Спи. Спи, Эст… Альма.

Когда снаружи стихли все голоса и шорохи, в оконное стекло постучали, а затем створка медленно отворилась.

— Так-так-так, — сказал Росс. — Всё-таки решился.

Молох закатил глаза и подвинулся, пропустив его в комнату. И куда только исчезло привычное буйство цветов? Росса было не узнать. Он подстригся, покрасил волосы в скучный чёрный и стал похож на брата, как отражение в зеркале.

Молох окинул изумлённым взглядом простые тёмные джинсы и бежевый свитер. Видимо, в демонстративном протесте пропала нужда.

— Спит? — спросил Росс, склонившись над Альмой и нежно погладив её по щеке. — Я же говорил, что Маир поможет найти реинкарнацию Эстер, но не забудь про условие: мать хочет её видеть. Ведьмы такие ведьмы.

— Я помню. Вряд ли она решит остаться в Болотах.

— А ты? Не собираешься возвращаться в Крепость? Танатос тебя ищет.

— Пусть ищет, — Молох закрыл распахнутое окно и поправил фанеру в прогнившей раме. — Я достаточно потрудился жнецом. Хватит.

Росс радостно ухмыльнулся:

— Значит, не вернёшься. Подашься в бега. А как же: «Каждый должен оставаться на своём месте»?

— А я как раз на своём, — ответил Молох и посмотрел на спящую Альму.

Росс подошёл и нерешительно обнял его за плечи.

— Ты же понимаешь, Совет не оставит вас в покое. Но ты всегда можешь расчитывать на мою помощь, брат.

Конец

Content

Жнец Анна Влюблён до смерти

Жнец Анна-Влюблён до смерти