Клементина Бове

Королевишны: #3колбаски

Моим любимым буркцам и буркам, которые украдкой появляются на этих страницах

CLÉMENTINE BEAUVAIS

LES PETITES REINES

© Петухов Т.М., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2020

Часть первая

Бурк-ан-Брес

1

Ага, а вот и результаты в фейсбуке выложили: я – Бронзовая Колбаса.

Шок. Два года подряд я брала золото, так что была уверена: уж меня-то никому не переплюнуть, – ан нет, ошиблась.

Глянула, кто удостоился высшего титула. Новенькая из 9 «Б», не знаю её. Некая Астрид Бломваль. Светлые волосы, прыщи, глаз косит так, что видно только ползрачка – вторая половина навсегда скрылась под веком. Что ж, к жюри вопросов нет.

Серебряную Колбасу присудили совсем крошке, Хакиме Идрис из шестого. Нет, ей, конечно, тоже уродства не занимать, с её чёрными усиками и тройным подбородком; чем-то на щуку похожа.

Наш любезный друг Мало оставил комментарий под фото каждой из восемнадцати претенденток. Меня он выделил особо:

Борьба была суровой, но Мирей Лапланш всё равно останется для меня Королевой всех Колбас. О, эти жирные желейные ляжки, эти обвисшие груди, этот подбородок картошкой и маленькие поросячьи глазки – вы навечно запечатлены в моей памяти!

Комментарий уже насобирал 78 «мне нравится».

Я добавила от себя 79-й.

Потом спустилась в столовую и объявила маме:

– В этом году я Бронзовая Колбаса!

– О… И что же, тебя поздравить или как?

– Ну, не знаю. Может, ты хотела, чтобы я подтвердила свой золотой титул?

– Я бы хотела, чтобы никто и никогда не называл тебя колбасой.

– Значит, не надо было спать с уродливым стариканом, всё просто.

– Не говори так про своего отца.

– Будь он здесь, он бы мной гордился!

– Нет, не гордился бы.

– Напишу-ка я ему письмо.

– Не пиши никаких писем!

– «Дорогой-любимый папочка, по итогам этого чудного учебного года твоя обожаемая дочка удостоилась звания Бронзовой Колбасы лицея имени Мари Дарьёсек в Бурк-ан-Бресе. Это приятное поражение, так как обычно она берёт Золотую Колбасу».

– Мирей, ты меня бесишь. – Мама смотрит на потолок и сообщает дизайнерской люстре: – Подростки… Ненавижу.

Мой отец – французский немец. В целях защиты персональных данных будем звать его Клаус фон Штрудель. Герр Клаус, профессор Сорбонны, пишет труды по философии. А ещё он был маминым научным руководителем и, видно, неплохо руководил, так как в итоге она забеременела мной. Увы, их связь обречена была остаться тайной! Потому что в то время – как, впрочем, и сейчас – наш Клаус был женат на особе с огромнейшим потенциалом. Доказательство – эта особа уже два года как президент нашей любимой Французской Республики. Для простоты будем звать её Барака Обаметта.

Итак, Барака Обаметта и Клаус фон Штрудель родили троих сыновей – то есть моих полубратьев – и наградили их дурацкими именам греческих богов, но, чтобы не мучиться, будем звать их Жоэль, Ноэль и Ситроен[1].

По неизвестным мне причинам, как только мама узнала, что беременна, она тут же уехала из Парижа и решила вести философию у школоты в Бурк-ан-Бресе, административном центре департамента Эн (почтовый индекс 01). Где и вышла замуж за г-на Филиппа Дюмона, чья невзрачная фамилия полностью соответствует внутреннему миру её носителя.

Мы живём в фешенебельном особнячке с садовым участком, вместе с псом Мурлыкой и котом Колобулькой.

Общаюсь ли я с Клаусом? Нет, потому что на мои письма он не ответил ни разу. Вместо того чтобы написать своей тайной дочурке, он всё даёт интервью, например журналу «Философия сегодня». А раз в три года у него приплод – трактат по метафизике. Мама покупает их и читает, и я тоже. Она мне говорит: «Ты же ничего не поймёшь, это сложно, Мирей!» – но я всё равно читаю и кое-что понимаю.

Клаус пишет в таком духе:

«Спекулятивному реализму удалось расширить проход вглубь внекантианской метафизики…»

«Квентин Мейясу переворачивает современную метафизику и заставляет её содрогаться под напором его идей…»

«Однако я отрицаю господство кастрированного платонизма и картезианства…»

Я:

– Что за мерзости, Клаус.

Мама:

– Ну всё, хватит! Во-первых, его зовут не Клаус, и вообще, ты же ничего не понимаешь, его идеи революционны, но ты этого не видишь, тебе не понять.

– Мама, он пишет про Платона и Декарта, как про мошонку.

– Пятнадцать лет! – воздевает руки мама. – Пятнадцать… самый дурацкий возраст на свете!

– Пятнадцать с половиной, па-апрашу.

Первое письмо Клаусу я отправила, когда мне было восемь.

Добрый день, мсье!

Моя мама (Патрисия Лапланш) сказала мне, что Вы мой отец. Я была бы рада встретиться с Вами в Париже и повидать [Жоэля и Ноэля]*. Я учусь в начальной школе имени Лорана Жерра, у меня хорошие оценки, и я читаю с четырёх лет.

До свидания,

Мирей Лапланш

* Ситроен тогда ещё не родился.

Второе – в двенадцать лет:

Мсье!

Вы не ответили на моё предыдущее письмо. Хотя это было бы весьма любезно. Я уже в шестом, в лицее имени Мари Дарьёсек. Я лучшая ученица в классе. Я всё ещё хотела бы с Вами встретиться, в Париже или где-нибудь ещё. Мой мобильный: […].

Ваша

Мирей

Третье я написала три месяца назад:

Клаус!

Ты мой отец. Ты в курсе, потому что, конечно же, получил мои предыдущие письма. Я вижу тебя по телику с [Баракой Обаметтой], [Жоэлем, Ноэлем] и [Ситроеном]; и, по-моему, ты вконец зазнался, раз не отвечаешь на мои письма. Мне пятнадцать, я не идиотка. И если что, моя мама не «стоит за этим» – вдруг тебя это волнует. Я читала твои книги. Позвони.

Мирей

Третья осечка. Про третье письмо мама точно знает, потому что я нарочно оставила конверт поваляться на столе перед отправкой.

[Клаусу фон Штруделю]

Париж, Елисейский дворец.

Почтальон, вперёд – отцовство не ждёт!

– Очень смешно, – сказала мама, когда увидела. – Какая ты у меня юмористка, дочка! Помираю со смеху.

– Ты позволишь ей это отправить? – спросил Филипп Дюмон с озабоченным видом (= задрав верхнюю губу и теребя манжет).

– Пусть делает что хочет – это она нас так провоцирует, – возразила мама. – Всё равно он ей не ответит, так что без разницы.

Филипп Дюмон всегда горько страдал оттого, что не в силах заполнить пустоту, оставленную в моей жизни Клаусом фон Штруделем. Он водит меня в кино, в музеи, в боулинг. Разрешает есть каштановое повидло прямо из банки. Говорит: «Считай меня своим отцом, Мирей, я твой отец!» Тогда я закрываю рот руками и говорю: «Х-хум… Х-хум… я твой оте-е-ец!» А он давай меня отчитывать: «Это мой дом, Мирей! А это мой диван! Ты живёшь в моём доме, между прочим!» Что наполовину неправда: полдома принадлежит маме, если не считать, что она ещё не выплатила свою половину кредита (немудрено с зарплатой училки), а Филипп – нотариус и ротарианец, что означает, что он член Ротари Интернэшнл.

– Что такое Ротари, мама?

– Это клуб людей вроде Филиппа, разных профессий, которые встречаются, обсуждают разные вопросы, знакомят друг друга со своими детьми.

Филипп как-то попытался познакомить их со мной.

– Познакомьтесь, это Мирей, дочь Патрисии.

Ротарианцам за рождественским столом было оч-ч-чень приятно пожать руку Квазимоде над бутербродами с икрой. Однажды, когда мне было лет девять, кто-то особо проницательный заметил:

– Знаете, ведь эта крошка напоминает одного философа, а?

Тут во мне вспыхнула надежда; я смотрела на этого бритого краснощёкого дяденьку и повторяла про себя: «Давай же, скажи, скажи, что я похожа на Клауса фон Штруделя, зарони подозрение, пусть люди задумаются, прикинут даты… Может, Клаус признает, что я его дочь, когда весь Бурк-ан-Брес подпишет петицию!»

Но вместо этого одна дама спросила:

– Жана-Поля Сартра?

И мужчина кивнул:

– Да, точно! Жана-Поля Сартра!

– Так себе комплимент, – прыснула дама.

– Да, – подтвердил её честный собеседник.

Гугл → Жан-Поль Сартр → косоглазый и на редкость уродливый старик. Ещё чуть-чуть, и переплюнул бы Клауса.

На следующее утро я заявила маме:

– Знаешь, если бы тебе повстречался Жан-Поль Сартр, ты бы точно закончила в его постели.

– Давно не получала?

– Я просто говорю, что он, похоже, в твоём вкусе! Философ, революционер, вот-это-всё-великий-теоретик и тэ дэ… Это комплимент вообще-то, мамулечка! Что ты сразу в штыки?

– Как ты с матерью разговариваешь! Нет у меня такого хобби – спать со всеми направо и налево, хоть с философами, хоть нет.

– Да ладно, он всё равно умер. В 1980-м, этот самый Жан-Поль. А я родилась лет на сто позже, так что сомнений нет: отцом он мне не приходится.

– Будь спокойна! – проскрежетала мама.

Тогда я запела «Траурный марш», чтобы почтить память Жана-Поля (там-там-тадам-там-тадам-тадам-тадам), и пела довольно долго. Под конец это стало её бесить.

– Замолчи, Мирей, пожалей наши уши, в конце концов!

И тут я выдала то, чего выдавать не стоило:

– Знаешь, что мы тут проходили по истории, мамулечка? Оказывается, во Франции после Второй мировой войны всех, кто спал с немцами, стригли наголо. Представляешь? Всего-то несколько десятков лет…

Она посмотрела мне прямо в лицо – могу поклясться, она прокручивала в голове то, что я только что сказала, не веря ушам. Я немного испугалась, но всё-таки добавила шутки ради:

– И плакала твоя коса!

И поплатилась моя щека.

– Марш в свою комнату. Не хочу тебя видеть.

Не знаю, почему мне так нравится доводить мать. Не знаю, зачем я вылила в унитаз весь флакон Flower by Kenzo, который Филипп Дюмон любезно подарил мне на день рождения («Скажи, Мирей, ты поблагодарила Филиппа за духи, которые он любезно подарил тебе на день рождения?»), притом нарочно не спустила воду, чтобы он сразу понял, где теперь благоухают его 54 евро.

Не знаю почему, но оно вот так.

2

«Гноящий(-ая-)ся – выделяющий гной, слизь. Гноящийся глаз».

Гноящийся глаз – это глаз с той белой липкой кашицей, которую он сам же и выделяет. Будто его залепило глазным поносом.

Такой вот глаз смотрит на меня сквозь сумрачное окно в кухне.

– Это ещё что такое?

Это тихо стучит в стекло. Тут я роняю рулон бумажных полотенец, и он катится к стеклянной двери в сад, разматываясь, как красная дорожка (только белая). Я следую по указанному ей пути и открываю дверь.

За ней Золотая Колбаса – Астрид Бломваль. Стоит в темноте у меня в саду, переминается с ноги на ногу и глядит на меня своими гноящимися глазами (левый особенно гноится). На ней тёмно-синие, слишком узкие джинсы, чёрная футболка с надписью «INDOCHINE» и с облупившейся фоткой кривляющихся парней, а из футболки выпирают наружу две толстых, розовых, дряблых и прыщавых руки и толстое розовое лицо со светлыми и тусклыми, как пакля, волосами, скрученными в конский хвост, и с ямочкой на левой щеке. И ямочка эта, ей-богу, искупает всю остальную дряблость – в неё-то и юркает моя симпатия, едва Астрид Бломваль улыбается мне с порога.

Но, улыбнувшись, она будто пожалела, что продемонстрировала мне свои брекеты, а потому сразу уткнула взгляд себе под ноги (нещадно перетянутые ремнями сандалий).

– Привет, – бормочет она. – Прости, я просто подумала, вдруг случайно ты Мирей Лапланш, прости, что беспокою тебя, знаю, уже поздно, я нашла твой адрес в онлайн-справочнике.

– Что ж, Астрид, давай сразу расставим все точки над i, – говорю я, приглашая её на белую красную дорожку. – Извиняться тебе не за что. Да, ты украла моё золото! Но я на тебя совершенно не сержусь. Полагаю, каждому полезно немного конкуренции. И нужно всем давать шанс.

Она таращит на меня глаза – точнее, один, другой прячется за веком.

Хм. Похоже, она не понимает, что я шучу. У людей вообще часто с этим проблемы.

И – вот чёрт! – она плачет. Тревога! Наводнение! Тащите мешки с песком! Стройте плотины!

– Не реви, Астрид Бломваль. Не плачь, как говорится, понапрасну. Слышишь меня? Не реви, а то обезвоживание гарантировано! На вот, просморкайся.

Я встаю на колени, вырываю пару листов из белой красной дорожки и протягиваю их ей, будто делаю предложение. Она отчаянно сморкается. Я усаживаю её на икеевский табурет, и тот бестактно скрипит под её весом. Кот Колобулька, решив, что это я села (обычно свой бестактный скрип табурет приберегает для меня), вбегает на кухню и прыгает Астрид на колени. Она рассеянно чешет ему спинку, отчего Колобулька задирает хвост и решает продемонстрировать ей свой зад со светло-коричневой дырочкой; потом разворачивается и принимается слизывать слёзы с её щёк. Очень великодушно, конечно, но удовольствие сомнительное: язык у него как кусок наждачки.

– Колобулька, мой кот, – знакомлю я их. – Астрид Бломваль. Почему ты плачешь, Астрид Бломваль?

– Ну, меня выбрали Золотой Колбасой, – всхлипывает Астрид. – Разве это не повод? Я во Франции меньше года, только приехала в Бурк-ан-Брес, а меня уже назначают Золотой Колбасой.

– А раньше ты где жила?

– В Швейцарии, у сестёр.

– И как их звать?

– Ну, сёстры, сёстры, в католической школе, понимаешь?

– У-у-у… – Я морщусь, давая понять, что подход её родителей к выбору учебного заведения не вызывает у меня бурных восторгов.

А чем вообще занимаются её родители?

– Мама делает керамику ручной работы, а папа – швед.

– А что, неплохо, когда папа швед, а?

– Ну, вообще он живёт в Швеции. Чем-то там занимается, я точно не знаю.

– Надеюсь, не он делал этот табурет. – Я строго указываю на чудо икеевской инженерии. – Он мал и для одной моей ягодицы, о чём каждый раз мне напоминает.

– Смешная ты, – мрачно отвечает Астрид и задумывается.

И поскольку я готова дарить ближним не один только смех, я предлагаю ей фанту. Потом остатки ветчины на кости. Потом кусок тирамису, которое сделала сама, своими маленькими ручонками. Я сообщаю это Астрид, и она говорит, что я отлично готовлю.

– Это потому, что у моих дедушки с бабушкой свой ресторан. Видно, я в детстве свалилась туда, как Обеликс в котёл с волшебным зельем. Отчего, возможно, и индекс массы тела…

– Я вот, – всхлипывает Астрид, – в готовке полный ноль, зато умею варить очень вкусную яблочную подливку. – И потом: – Но как ты так легко это переносишь? Что тебя выбрали Колбасой лицея Мари Дарьёсек? Это жестоко… Это ведь правда жестоко.

– О, я обладаю нечеловеческой способностью к отстранению. Я знаю, что в двадцать пять моя жизнь будет гораздо лучше, – ну вот и жду. Я очень терпеливая.

– Грустно, если надо ждать, чтобы стало лучше.

Меня подмывает ответить: «О, да только первые года три, потом привыкаешь». Но ясно, что у бедняжки Астрид там, с сёстрами, не было такой закалки, как у меня: вряд ли ей там талдычили, что она жиробасина. Ну а мне столько раз говорили такое, что теперь я просто смеюсь. Всё соскальзывает, как вода с лепестков лотоса.

Ну ладно, если я выжата как лимон, или месячные, или насморк – тогда окей, бывает, что моя защитная плёнка подводит. Но не сегодня. Сегодня порядок, и сегодня я нужна Золотой Колбасе.

Астрид теребит футболку. Грустные парни на принте почти совсем облупились.

– Возможно, тебе это не понравится, но, похоже, твоя футболка доживает последние секунды, – сообщаю я.

– Это потому, что я всегда в ней хожу.

Странно, откуда вдруг такой любовный тон… и та самая ямочка, будто след от чайной ложки на белом тесте щеки…

– Почему?

– Потому что «Индокитай» – вся моя жизнь… Вся жизнь. Вот и сегодня я слушала их, перед тем как пойти к тебе. Это они дали мне сил прийти.

– Мда? А если, предположим, я не в курсе, что это за «Индокитай»?

Она посмотрела на меня так, будто я не знаю, кто такая Барака Обаметта, и потому я рискнула:

– Это бойс-бэнд какой-то?

– Нет! Что ты, это поп-группа, они… Нет, ты серьёзно не знаешь? Это… это лучшая группа всех времён!!! – И тут она как запоёт: – «Но три ночи в неделю, о, как она краси-и-ива…» Нет?

– Нет, прости. Мама музыку не слушает, Филипп Дюмон тоже, ну а я слушаю только… Да, в общем, особо ничего.

Слух у меня не музыкальный. Уши маленькие, уродливые и слишком сложно устроенные, чтобы ловить мелодии. Я так представляю, что для любви к музыке нужны эдакие завитушки на висках, которые колышутся на ветру и ловят ноты, а потом отправляют их в глубь обширных ушных раковин навроде устриц…

– А кто такой Филипп Дюмон?

– Синтез мужа и суррогатного отца, красавец с сединой в висках, знакомец всей местной буржуазии и любитель поездок в Венецию, откуда он привозит муранские вазы, у них внутри как бы блевотина из цветных ошмётков стекломассы.

Я указываю на стоящий на подоконнике экземпляр, откуда высовывает язык цветок аронника.

– Класс, – отвечает Астрид неуверенно. – Но, Мирей, скажи, что ты делала, когда тебя в первый раз выбрали Золотой Колбасой? Закрыла свою страничку в фейсбуке?

– Ну уж! Что ты! Я просто заказала гавайскую пиццу и съела её, читая «Превращение» Кафки, потому что утром была по нему контрольная.

Это… неправда – я точно не из тех, кто открывает книжку за ночь до контрольной. Но не могу же я сказать этой бедняжке Астрид правду, что в тот вечер, три года назад, когда меня выбрали Золотой Колбасой, я съела гавайскую пиццу с соусом из слёз и соплей, три часа глядя на ютубе, как котики катаются на роботах-пылесосах.

– А кто он вообще, этот Мало или как его?

– Конченый дебил, который далеко пойдёт.

– Но почему… почему…

– Почему он такой злой?

– Да. Зачем он это делает?

– Потому что он полный кретин. Может, из-за какой-то родовой травмы. Видишь ли, мы с ним родились в один и тот же день, в одном и том же бурк-ан-бресском роддоме, так что, думаю, все акушерки тогда собрались вокруг самого уродливого ребёнка на свете, то есть меня, и, пока ахали, не заметили, что крошке Мало в соседней палате не хватает кислорода, или уж не знаю, какой там газ делает людей умными и вежливыми.

Это… снова неправда. В детском саду Мало был моим лучшим другом. Ни злым, ни глупым он тогда не был. Мы отлично веселились. Прилепляли друг другу под нос пластилиновые козявки. Ходили друг к другу в гости. Купались в одной ванне, брызгаясь и кидаясь мочалками. Потом вместе пошли в первый класс и снова бегали друг к другу попить чаю и поиграть в «Гонки Марио». Нас отдалил четвёртый класс. Он завёл каких-то дружков, которые сказали ему: «Эй, Мало, твоя подружка Мирей – вылитая свиноматка. Она страшна как задница». И понемногу он стал задумываться: «А ведь это правда, я купался в одной ванне со свиноматкой. Я кидался мочалками с девчонкой, которая страшна как задница». И вот в средней школе он прогнулся. В первый же день в пятом я подошла к нему:

– Хелло, Мало!

Он стоял с кучкой парней, от которых жутко разило гелем для душа АХЕ – тем самым, где в рекламе голые дамочки эротично им натираются, хотя все знают, как дико щиплет от мыла в интимных местах.

Он ответил:

– Ну, чего? Штонада?

Я:

– Да ничего, привет, говорю! Как жизнь? Этим летом от тебя открытка не пришла. Или ты нынче в Бретань не ездил?

Он:

– Да очёмтываще, корова жирная.

Я:

– Му-у-у-у-у-у!

И ускакала, показав ему язык.

И это – снова – неправда.

Я вовсе не замычала и не удалилась вся такая иронично-безразличная, я стояла как столб и таращила глаза, пока они не вывалились из орбит внутрь моей черепной коробки, так что я слышала, как они катаются там, будто бильярдные шары, а через три часа, когда школьная медсестра вытащила их щипцами для мороженого и поставила на место, мне открылся мир, где я была уже жирной коровой.

У жирной коровы была слишком тесная футболка, слишком тесные джинсы, слишком тесные ботинки, лишние килограммы так и лезли из всех шмоток, и сама она никак не лезла в этот мир.

Короче, понятное дело, ничего такого я Астрид рассказывать не стала, потому что бедняжка и так слишком занята – она ревёт на табурете из «Икеи», а тот гнётся и скрипит под её тяжестью, – и вообще-то она имеет право на слёзы: я тоже не один ручей выплакала в своё время, но теперь мне плевать, это было давно, а я была мелкой.

– Нет, Колобулька! Не смей блевать на Астрид!

Я в последнюю секунду скидываю кота с колен полушведки – его крохотная грудная клетка уже начала сжиматься; он приземляется, тут же радостно изрыгает бесформенный комок из шерсти, переваренного корма и длинных зелёных травинок и со всех ног удирает от этого зрелища.

– Прости, – говорю я Астрид, убирая комок его рвоты остатками белой красной дорожки. – Ты не подумай, я знаю, что он только что лизал тебе лицо, но ты тут ни при чём. Просто он такой. Жрёт траву в саду, как будто не понял, что природа задумала его хищником.

– С кем это ты говоришь, Мирей?

И тут в кухню входит мама. Астрид поднимает на неё глаза, потом смотрит на меня, потом снова на неё, снова на меня. Наверное, думает – как и все остальные, – по какому чудовищному недоразумению гоблин моего покроя мог вылезти из чрева двойника Катрин Денёв.

– Д-добрый вечер, мадам, – мямлит Астрид.

– Мама – Астрид. Астрид – мама. Мама, Астрид в этом году Золотая Колбаса. Она украла мой титул. Она росла у сестёр, и ещё она фанатка группы «Индокитай». Знаешь такую?

– Ну конечно, – вздыхает мама. – Мне очень жаль, Астрид, это совершенно отвратительный конкурс. Я пыталась добиться, чтобы его запретили, но школа ничего не может сделать, потому что всё в интернете. Безобразие, конечно. Надеюсь, тебя это не слишком… потрясло.

– Спасибо, мадам, – бормочет Астрид. – Это ужасно, потому что я в городе меньше года. Едва знаю людей. Я думала, люди здесь будут добрыми.

– В нашем городе есть добрые люди, – говорит мама. – Вот как Мирей. Держись Мирей, она добрая. И притом сильная.

Я:

– Не слушай её, Астрид, это всё клевета и выдумки! Она целыми днями жалеет, что не притворилась, будто у неё мигрень, в ту ночь, когда меня зачали!

– Это было утром, – говорит мама.

Она покидает кухню, и я провожаю её взглядом, стараясь не выходить из образа дочки, которой в целом всё равно, что её несговорчивая мать, похоже, только что отвесила ей комплимент – неслыханная редкость. Однако, как знать, не из-за этого ли комплимента я вдруг вскрикиваю:

– Идея! А не отыскать ли нам третью Колбасу? Полагаю, она тоже сидит сейчас где-то вся такая несчастная. К тому же она ведь совсем малявка, из шестого, и наверняка ей не хватает зрелости и отстранённого взгляда на вещи.

– Уже поздно, – замечает Астрид.

– Да, но если она видела результаты, то сомневаюсь, что она спит.

Идём гуглить её фамилию. Идрис. Поиск выдаёт только один адрес в Бурк-ан-Бресе, на другом конце города, в районе Венн. Потом идём объяснять моим родителям, что нам просто необходимо пойти сейчас туда, пусть и в столь поздний час, ради нашей юной солауреатки. Они соглашаются.

Филипп Дюмон:

– Хотите, подброшу вас на машине?

Я:

– Нет, спасибо, дорогой обожаемый папочка, лучший в мире отец, гений отцовства и истинных папских добродетелей. От нас ещё пахнет рвотой Колобульки, так что твой БМВ не пустит нас на борт.

Да и вообще, нам скорее хотелось прогуляться ночью, прогуляться по ночному Бурк-ан-Бресу и познакомиться поближе, и Астрид, и мне.

3

Ночь выдалась из тех, когда луна маленькая, зеленоватая и твёрдая, как фисташка. Бурк-ан-Брес под тёмно-каштановым небом смотрится не лучшим образом, что досадно.

Знаете ли вы Бурк-ан-Брес? (Произносится «Бурканбрес».) Да-да, именно «Бурк», а не «Бург». Вот так у нас, по-свойски.

Милый это городок, Бурк-ан-Брес, – милый провинциальный городок со всем, чему положено быть в провинциальных городках. Два книжных магазина, один газетно-журнальный с кучей закладок на вертящихся стойках (голограммы с дельфинами, котятами, пони). Кафе, рестораны, ювелиры, торгующие нашими бресскими эмалями; мелкие магазинчики с гигантскими бюстгальтерами на витринах, парикмахерские, откуда под мощными ударами мётел летят на тротуар клочья состриженных волос. Красивые старые дома, заколоченные досками, и новые многоэтажки, ощетиненные табличками «Продаётся». Но мало кто покупает – все едут в Лион или Париж или удирают за город, в частные дома. Где-то многоэтажки и вовсе пустые, а в закрытых магазинах к рамам прибиты большие фанерки с надписью «Ищу нового владельца». Маленькие парки, где шуршат гравием старички, виснут на стальных перекладинах детишки, курят, глядя в смартфоны, подростки.

Я люблю Бурк-ан-Брес, этого добряка-буфетчика. Город наш славно кормит своих чад. Здесь есть булочные, где сахарные пироги размером с колесо от велика пузырятся розовой глазурью. Здесь есть «Француз», большой ресторан, нашпигованный зеркалами и разной позолотой, так что глаза болят, пока ешь их фирменное филе «Пьер»: шматок сырой говядины, который режется вилкой как огромная клубничина. Есть ресторан моих бабушки с дедушкой, «Жорж и Жоржетта», две мишленовские звезды[2], прямо напротив церкви Бру[3], которая недавно побелела – почистили. Там подают лягушек целиком – они плещутся в лужицах масла с петрушкой, а в чугунках клокочут и дымятся улитки или огромные пышнобокие кнели, крышки выпускают гейзеры пара, и запечённый паштет покоится в стеклянистом желе…

А сырные тарелки! Бресс блё, весь в крапинках плесени, морбье с угольной полоской, твёрдый, выдержанный, кирпичного цвета мимолет; а нежный фессель с комочками – посыпать зелёным луком и со сметанкой…

И эти бокалы с жидкими полушариями налитого в них вина… Ну а когда приходит час пить кофе, бесконечные коробки конфет…

И лепёшки-фугассы, бриоши, булочки, хлеба и хлебцы всех возможных форм и размеров: с оливками, со сладким перцем, с инжиром, с луком, с орехами, с колбасой, горячие, ноздреватые, они липнут к зубам, вбирают в себя масло и жёлтый жир с фуа-гра…

В общем, да, неудивительно, что я немного пошире в бёдрах, чем тот рыжий манекен в витрине «Салона красоты Сэнди», или что в столовой игнорирую «бутерброд без забот» (два сухих хлебца – и полоска куриного филе: 100 % органика, 0 % жира, 1,2 % сахара). И неудивительно, что ты, Мало, весь день жуя свой посеревший орбит, весь такой худой и злобный, – это в городе сладостей и сыров…

Мы с Астрид Бломваль бредём в бурк-ан-бресской ночи, и она потихоньку приходит в себя. Думаю, она уже начала понимать, что звание Золотой Колбасы – это не так уж трагично, по крайней мере если у тебя есть свои увлечения. А у неё есть, и это не только «Индокитай».

– Ещё я на компе играю.

– Да ну? И во что?

– Больше всего люблю управленческие стратегии.

– Это что?

– Ну, например, «Менеджер аэропорта». Знаешь? Нет? – Тут она загорается – это явно её тема. – В «Менеджере аэропорта» ты играешь за директора аэропорта. Крупного, типа международных. Ну и ты должен со всем разбираться – со всем! – с рейсами, недовольными пассажирами, магазинами… Бывает, самолёты падают на взлётную полосу… Или какие-то люди возьмут и заразят всех малярией. Или вдруг террористы.

– По ходу, адски напряжная штука! Зачем ты в неё играешь?

– Ну да, напряжная, но это шедевр! Нужно сводить счета, зарабатывать кучу денег, но главное, тратить по-умному, а если, например, ты теряешь чей-то багаж или впускаешь папарацци, когда какая-нибудь звезда прилетела частным рейсом, то всё, ты попала! Будешь платить возмещение ущерба, вот и дыра в бюджете.

– Звучит нереально замороченно.

– Ну, не так, как «Китчен Раш». Там ты директор огромной сети фастфуда – или мегашикарного ресторана (на выбор). И надо за всем уследить! Если кухни грязные, в еде могут найти сальмонеллу – жуткая вещь, говорю. Есть посетители, которые пишут адские отзывы, даже если всё идеально. И трудовая инспекция ходит проверять, нормально ли ты платишь работникам. А если, не дай бог, официант вдруг опрокинет поднос кому-то на голову…

– Ладно-ладно, я, похоже, ухватила суть. Отдых, конечно, сомнительный, но идею я поняла.

– Ну а ты чем занимаешься, когда не на учёбе?

– Я…

(Честные ответы, в порядке частотности:

Тискаю Колобульку.

Читаю философские книжки майн Фатера.

Готовлю по рецептам из интернета.

Ищу рецепты в интернете.

Пишу разные штуки вроде рассказов. Но вообще это совершенно секретно, так что забудь сразу, немедленно, прямо сейчас. Давай-давай.)

Что я ответила Астрид:

– Да так, всяким-разным.

Ну да, меня так просто не возьмёшь. Я не выкладываю всю свою жизнь первой встречной блондинке с гноящимися глазами, которая может разболтать потом всем подряд.

(Один раз я так сделала: то была девчонка по имени Од, которая до того меня обожала, что на всех её фотках в соцсетях мы были вместе. И поскольку она была так мила, я делала за неё домашку и давала списывать на контрольных. А ещё я делилась с ней всеми оттенками моей горькой обиды на Мало, потому что тогда мне было не плевать, ведь я была ещё маленькой и мне не хватало зрелости. Но, увы, моя дружба с Од лопнула… как кровяная колбаса в кастрюле, когда до меня вдруг дошло, с одной стороны, что она выкладывает фотки со мной как раз потому, что я такая колбасятина, для контраста – а контраст, надо признать, получался мощный, рядом со мной она сошла бы за топ-модель, – а с другой стороны, что она постоянно треплется про мою Малосскую эпопею с уже настоящими подружками, пока я пишу за неё сочинения на перемене.)

(С тех пор я начеку.)

А! Вот мы уже и в Венне. Невысокие дома-коробки все в жёлтых прямоугольниках, внутри то и дело мелькают тени.

– Э-э… а не поздновато стучаться в дверь к незнакомым людям? – спрашивает Астрид.

Мда, уже 22:10. Но в доме, где живёт семья Идрис, почти все окна горят. Смотрим на список жильцов над домофоном: они на четвёртом. Смотрим вверх: победная линия жёлтых окон, как в «пять в ряд».

Бззззззззззззззз!

– Да? – Из грязной дырчатой паутинки пробивается сквозь треск глубокий тёплый голос.

– Добрый вечер, мсье, мы подруги Хакимы. Она дома?

– Подруги Хакимы?

Эта новость на секунду повергает мсье Глубокий-Тёплый-Голос в недоверчивое молчание. Затем раздаётся:

– Хакима! У тебя есть подруги!

(Возможно, знак восклицания на самом деле был знаком вопроса.)

На заднем фоне возникает тонкий голосок:

– А?

– У тебя подруги, тут, внизу.

– Это кто?

– Это кто? – спрашивает мужчина с голосом обольстителя.

Я таинственно отвечаю:

– Две Колбасы.

Он повторяет Хакиме.

Тишина.

Щёлк – и дверь открывается.

– Четвёртый этаж, налево.

Мы игнорируем лифт и ползём вверх по тёмным лестницам: площадка первого этажа пахнет картофельной запеканкой с сыром, второго – пиццей, третьего – курицей карри и, наконец, четвёртого – шоколадным пирогом.

«Грз-з-з!» – подаёт голос звонок, когда я нажимаю на пластмассовый кружочек рядом с бумажной полоской «Семья Идрис».

Дверь открывается. Сперва мне кажется, что передо мной никого. Потом я опускаю глаза и понимаю, что дверь нам открыл бог.

4

Говоря «бог», я вовсе не имела в виду морщинистого деда с белой бородищей. Нет-нет, я не про библейского бога (тот довольно скучный тип). Я про бога природы, бога ветров, медведей, кошек и черешен – бога, который творил мир, вытягивая верхушки гор кончиками пальцев и пробивая пяткой каньоны головокружительной глубины. Бога солнца, который каждое утро тянет дневное светило за своей необъятной колесницей, чтобы пробивались ростки.

Нет, он даже не бог солнца, он – само Солнце, собственной персоной.

Ослепительное Солнце.

Ну и представьте сами, когда я увидела Солнце вот так, на пороге, у меня – осторожно, плохая шутка! – отнялись ноги.

Почему плохая? Потому что, как оказалось, милые мои детки, открывший нам дверь юноша был без ног.

Почему их у него не было, это я узнала не сразу. А пока просто остолбенела от изумления и от любви.

Короче, Солнце сдержанно здоровается с нами и пропускает нас внутрь, одним взмахом руки отогнав свою колесницу, то есть кресло-каталку, вглубь коридора.

Астрид подталкивает меня, и я вступаю в квартиру, переводя дыхание, – как-никак только что влюбилась в дневное светило.

В квартире, светлой и сплошь обитой тканями тёплых тонов, головокружительно пахнет шоколадным пирогом. Хакима как раз несёт его на подносе с пылу с жару: она вынимала его из духовки, когда мы позвонили.

Вот и третья наша Колбаса. Она даже меньше, чем я думала, и пугливая, как воробушек. Жестом она приглашает нас сесть за низкий столик и разделить с ними трапезу. Я отмечаю, что глаза у неё, в отличие от Астрид, не красные. Зато под ними синяки. Получается, она не плакала? А почему такой усталый вид?

– Кусочек пирога? – шепчет она.

– О! Раз уж он на столе, – отвечаю я скромно.

– Даже не знаю, стоит ли, – вздыхает Астрид, будто внезапно решила сесть на диету. – Но что ж, пожалуй.

В любом случае долго бы она не продержалась: пирог из тех, что тают во рту, как камамбер. Вокруг стола стоят коричневые кожаные пуфы, их бока золотятся от тёплого света торшера. На пуфах сидят Хакима, её отец и мать, но Солнце, увы, затмилось – её брат скрылся где-то в недрах квартиры. По телевизору идут новости без звука.

Мы неловко представляемся: Астрид Бломваль, Мирей Лапланш.

– Вы не из шестого класса, – замечает мадам Идрис.

– Нет, – признаёт Астрид.

– Но вы дружите с Хакимой?

– Мы сёстры по несчастью, – объясняю я. – По той истории с Колбасами.

Тут я понимаю, что снова упустила прекрасную возможность помолчать (любимое мамино выражение).

– Что ещё за колбасы? – недоверчиво спрашивают родители Хакимы и поворачиваются к дочери.

Хакима говорит им кучу всего на арабском. Я придумываю про себя перевод: «Нет-нет, папа, я не ела колбасы, клянусь, просто эти идиоты в школе выбрали меня Колбасой, это значит уродиной, обзывательство такое». Когда она кончает, вид у них печальный. Астрид кладёт Хакиме руку на плечо – не особо решительно, но она хоть решилась.

А Хакима объясняет уже нам:

– Не то чтобы мне всё равно, что я оказалась Колбасой. Но сегодня случилось кое-что похуже. Сегодня день рождения Кадера (Солнце зовут Кадер, Солнце зовут Кадер!). Ему исполняется двадцать шесть, вот почему я испекла пирог. Но когда мы уже собирались втыкать свечи, мы увидели новости, и теперь уже не хочется втыкать свечи, не хочется ничего праздновать.

– Почему? Что там такого сказали, в новостях?

– Тихо, – обрывает меня Хакима. – Смотрите.

Она хватает пульт, и драматичный перезвон заставки к новостям в 22:30 сотрясает комнату. Все смотрят.

Наводнения в Лотарингии: мужчина спас упавшую в воду пожилую женщину. Эксклюзивное интервью, в перерыве нам показывают, как мяукает на плавающем чемодане котёнок.

В Монтобане родился трёхрукий ребёнок, но одну руку удалось отрезать, так что осталось только две. Родители счастливы.

И наконец, главная новость, которой ждут Хакима с родителями, – новость, испортившая Кадеру день рождения…

– Сегодня была объявлена программа ежегодного приёма в Елисейском дворце 14 июля, а также список тех, кто в этот вечер получит из рук президента Республики орден Почётного легиона. Среди них франко-канадская певица Ванилла Джонс, кутюрье Жак Фасон и герой войны, генерал…

В интересах сюжета предлагаю назначить этому генералу фамилию Шегуб, а имя – Дидье-Ульрик; для своих – Д.-У. Шегуб, генерал, прославленный своими подвигами в одной песчаной стране (её будем звать Кирдыкстан). Услышав фамилию генерала с эпитетом «герой войны», родители Хакимы начинают просто-напросто плакать. Хакима же впивается зубами в свой кусок пирога, будто это щека генерала Шегуба. На экране мелькают фотографии названных лиц и архивные кадры елисейских приёмов, Бараки Обаметты и – куда ж без него – моего зачинателя Клауса фон Штруделя во плоти и в окружении Жоэля, Ноэля и Ситроена, которые приветственно машут толпе.

– В этом году приём пройдёт под знаком французского поп-рока и завершится концертом, на котором впервые после многолетнего перерыва выступит группа «Индокитай»!

Смотри-ка! «Индокитай» собственной персоной (персонами). При этих словах Астрид теряет голову от радости и даже изображает какой-то короткий танец, но тихонько, чтобы плачущие не видели.

Спустя пару минут, когда все наплясались и наплакались, Хакима с родителями объясняют нам, почему эта новость так их взволновала. Потому что она связана с тем, из-за чего у Солнца, он же Кадер, нет ног.

У Солнца нет ног, потому что он потерял их в пустыне.

А в пустыне он оказался потому, что служил солдатом в [Кирдыкстане], куда предшественник Бараки Обаметты послал войска засыпать пустынных жителей горами песка, чтобы эти пустынные жители не приехали подрывать Эйфелеву башню, провозя взрывчатку в накладных животах поддельно-беременных женщин.

Перед той миссией Солнце получил повышение и был назначен командиром взвода парней в хаки. Они только что побывали с визитом у жителей местных лачуг, проверяли, не прячут ли те оружие в кастрюлях, и теперь Солнце должен был провести взвод между двух хребтов, острых, как сабли, и выйти к базе, спрятанной среди огромных коричневых скал, которые застряли между гор, как разломанные гигантом куски шоколада.

Небо в тот день было таким белым, будто сверкало тысячами светил. Солнце щурил глаза под каской. Вдруг он услышал короткое «пиу», резкое, будто камешек о лобовое стекло. Он не придал этому значения, пока… пока его друг Лоран, шедший рядом, не рухнул вдруг лицом в землю.

Раздалось второе «пиу», потом ещё одно, а потом очереди затрещали куда громче. Солнцу казалось, что поле зрения сузилось: всё было чёрное, кроме крошечного яркого круга, где виднелись странные, белые, почти сомкнутые горы. И ноги понесли его на автопилоте.

Он дал ногам волю и на бегу удивлялся, как эти пустынные жители узнали, что они пойдут здесь, ведь отвечавший за миссию генерал Шегуб ручался, что путь будет свободен и что единственной помехой будут жара да обломки скал в ущелье.

Генерала Шегуба там не было, он находился на другой базе, той, откуда солдаты вышли накануне.

Солнце подумал с грустью, что только зря растратил последние минуты на мысли о генерале Шегубе, а пули всё свистели и рикошетили от камней вокруг. Наконец две-три попали в него, и он рухнул на песок, как до этого рухнули Лоран и остальные парни. И последние секунды он употребил на то, чтобы подумать о родителях и о младшей сестрёнке.

Вот только секунды оказались не последними. Он ещё увидит родителей и сестру. Но только не свои ноги.

Сейчас, когда я думаю об этом, мне смутно что-то вспоминается – крупные заголовки «Французские солдаты попали в засаду в [Кирдыкстане]: девять убитых, один чудом выжил». Но тогда я не обратила внимания, это что-то военно-политическое, мне было на это плевать, как на первый БМВ Филиппа Дюмона. Не пропусти я это тогда мимо ушей, я бы заметила, что тот чудом выживший родом из Бурк-ан-Бреса и живёт теперь здесь, в районе Венн, влача свои дни в тоске, печали и в инвалидной коляске, а ещё у него глубокий тёплый голос и есть сестра, которая через год станет призёром «Золотой Колбасы».

– А теперь, – вскрикивает мать Хакимы, – этот гад Шегуб, значит, будет расхаживать по Елисейскому дворцу… И собирать награды дальше, хотя на его совести смерти стольких людей, а внутреннее расследование так и не окончено!

– И при этом о Кадере все забыли, – прибавляет отец. – Это немыслимое оскорбление. Немыслимое!

Хакима кивает и поворачивается к нам:

– Так что видите, мне плевать, что я Колбаса. Но это – на это мне не плевать.

Вдруг всё озаряется: Солнце показывается в дверях. Он всё-таки присоединяется к нам, вяло жуёт свой кусок пирога. Я разглядываю его высокий суровый лоб, землистые глаза, коричневые губы. Кажется, никогда ещё не видела кого-то, настолько похожего то ли на принца, то ли на каменное изваяние. Наконец он перехватывает мой взгляд и сдержанно спрашивает:

– Как тебя зовут?

– Мирей.

(Мирей клюквы красней.)

– Мирей, ты очень милая, – говорит Солнце. – Ты никакая не Колбаса. И моя сестра тоже. И ты тоже, – добавляет он, глянув на Астрид.

– Спасибо, и вы тоже, – мямлю я в ответ. – То есть вы тоже очень милый. Ничего общего с колбасой.

Он доедает свой кусок. Я решаюсь-таки:

– Но ведь, как бы всё это ни было печально… это не повод отменять день рождения.

– Ты права, – тихо соглашается мать Солнца. – С днём рождения, Кадер!

Мы все обнимаемся. Встаём, чтобы обнять Солнце. Солнце обнимает меня – Солнце обжигает меня, я сажусь обратно, а в голове всё дрожит и звенит, будто у меня на плечах колокол, в который только что жахнули кувалдой.

Хакима вздыхает:

– Вот бы попасть туда, на этот приём, и прокричать всем этим журналистам правду про Шегуба, заставить взглянуть правде в лицо…

– Хакима! – ворчит Солнце.

Но тут же Астрид бормочет под нос:

– Увидеть живьём «Индокитай»…

Так что я и сама шепчу про себя:

– У меня тоже есть повод туда пойти. Очень веский повод.

Странно, вот так совпало.

Такие разномастные… но общие причины быть там 14 июля, ворваться на их ежегодную вечеринку и – да, почему нет? – напомнить им о нашем существовании.

А если уж объявиться, то надо с блеском, дерзко – верно?

Ну и вот.

Так в день конкурса «Золотая Колбаса» у меня родилась идея.

Отправиться в Париж…

Приехать ровно 14 июля…

И вломиться на их елисейскую вечеринку.

5

Часто, когда спускаюсь ночью на кухню заварить укропного чая (в робкой надежде всё-таки уснуть), я слышу, как мама и Филипп Дюмон спорят, ссорятся или мирятся в постели (жуть). К счастью, сегодня они спорят.

Обо мне, само собой.

– Она несчастный ребёнок, – бормочет мама. – Я чувствую, что ей тяжело.

– Это нормально, Патрисия, она подросток.

– Она что-то пишет, я знаю, она пишет. Какие-то рассказы, но мне показывать не хочет.

– У неё должны быть свои секреты. Имеет же она право на какую-то личную жизнь, отдельную от нас, верно? Не надо держать её на поводке.

– Она не гуляет с друзьями. У неё и друзей-то нет. Сидит сиднем в своей комнате, не хочет ходить в бассейн, и я вижу – это всё комплексы, она стесняется своего тела. Красивые вещи не носит… и будто нарочно даже старается выглядеть поуродливей!

– Патрисия, ей пятнадцать с половиной. В таком возрасте я сам был как она, застенчивым, закомплексованным. И потом, эта нехватка ориентиров, из-за того что отец не хочет её признавать, – это тоже играет свою роль.

– Да ну, – говорит мама, – это всё она выдумала, только чтобы меня донимать. Плевать ей на отца!

Ну всё, хватит. Чтобы прекратить их трёп, я сама начинаю болтать с первым попавшимся под руку существом:

– Ох, Колобулька, дорогой! Знаешь, я так волнуюсь за маму!

И тут же отвечаю за Колобульку тоненьким голоском вроде того, что у сиамских котов в «Леди и Бродяге»:

– Почемуррр, Мирррей? Почемуррр ты волнуешься?

– Потому что она пишет, пишет что-то и никому не показывает, даже Филиппу Дюмону! Я видела, как на днях она прятала в свой письменный стол толстенную рукопись!

– Нужно дать ей жить своей жизнью, Мя-а-аурей! У неё есть право на свои секрррреты!

Дверь открывается, расстилая световой коврик по коридору. Мама в бледно-голубой ночнушке, под хитрым кружевом видно груди.

– Очень смешно, Мирей, очень смешно.

– Что? Я вообще с котом сплетничаю. Колобулька, поздоровайся с мамочкой!

– Добррррый вечерррр, мамочка! – Я приседаю, чтобы помахать его лапкой.

– Не могу поверить, что ты рылась в моём ящике.

– Я? Рылась? Тут не надо быть археологом, чтобы заметить твой кирпич рядом с мотком скотча. «Сущность и удивление», автор – Патрисия Лапланш. «К философии непредвиденного». А что, заголовок звучит! О чём та-а-ам?

– Уже поздно, пора спать, Мирей.

– Ты посылала его в издательства?

О, тот самый вздох! Вздох, который говорит: «Моя дочь такая! Такая… такая… ну просто…» Вздо-о-о-ох!

– Пока что, если тебе интересно, я отправляла её только одному издателю. И он её не взял.

– Почему? Он что, тупой как пробка, твой издатель? Кто это? Галлимар?

– Тебе-то что с того?

– Если это он, то он последний лузер. Нет, серьёзно: триста страниц концентрата Патрисии Лапланш, твоя моська на обложку, и – хоп! – премия за Главную Высоколобую Писанину года в кармане! А то ещё и ленточкой обернуть… «Катрин Денёв от философии»?

– Спасибо, дочка, я приму к сведению твои невероятно ценные советы. Конечно, коль скоро ты была в Париже целых два раза – из них один в моём животе, – то уж точно знаешь всё о столичных издательствах, особенно о тех, что специализируются на трудах по феноменологии.

– ФеномеНАлогии, обожаемая мамулечка… ведь ты у меня ФЕНОМЕНАЛЬНАЯ, что уж там! (Внушительным голосом.) В будни она тащит на себе прыщавую школоту. В выходные – пишет трактат по феноменологии. Скоро на экранах: Патрисия Лапланш в блокбастере «Феноменальная».

– Ну-ну. А пока что, судя по всему, они полагают, что училка из провинциального лицея, а не профессор парижского универа – это совсем не феноменально.

– Ну что сказать, отсталые люди. Ты пошлёшь в другие издательства?

– Это всё не важно, Мирей.

Встревает Колобулька, подняв лапу:

– Давай, скажи «мня-а-у-у», мур-рмуля! Прррошу!

– Ложись, Мирей. Уже поздно, давай спи.

– Стой-стой-стой, я тебе что-то расскажу, мамулечка, я должна тебе рассказать, это просто бомба! Я сегодня влюбилась в Солнце, а ещё у меня две новые подружки, но это ещё не всё: мы собираемся пробраться на приём в Елисейском дворце 14 июля – это уже решено, мы как раз продумываем детали, чтобы организация была на должном уровне, потому что там будет генерал Шегуб, который оттяпал ноги Солнцу, а он брат моей новой подружки (ну, одной из двух), а ещё «Индокитай» – любимая группа второй новой подружки, так что мне придётся ознакомиться с их творчеством, ну и майн фатер Клаус, конечно же, которому я планирую сообщить, что я его дочь и что ему лучше признать тот инцидент с презервативом! Так вот, так вот, мамочка, что ты мне посоветуешь, мне и остальным двум Колбасам? Как нам лучше добираться до Парижа и вламываться на эту елисейскую вечеринку? Вламываться – значит проникать со скандалом. Ну? Что посоветуешь?

– Езжайте на великах – ноги накачаете.

И – хдыщ! – хлопает дверь.

Филипп: Что она там говорила? Я ничего не понял. У неё был солнечный удар?

(Да, Филипп Дюмон! Удар, да ещё какой! Вот только бывает ли крем от сердечных ожогов? Иначе меня не спасти.)

Мама (вздыхает): Кто знает, что там в голове у этого ребёнка.

Филипп: Но… это правда, ты написала книгу, дорогая? Философский трактат?

Мама: Ох, Филипп, ради бога…

Филипп: Нет, постой, послушай, это же прекрасно, уже столько лет…

Мама: Я не хочу об этом говорить, и это в любом случае не важно. Я хочу спать.

Филипп: Но ты посылала его…

Мама: Филипп! Дай поспать.

Щёлк – гаснет свет.

М-м-муа – не слишком страстный поцелуй, призванный включить режим ночи любви.

Бух-бух – пёс Мурлыка располагается на их одеяле, тем самым делая практически невозможными даже самые робкие попытки перейти к означенной ночи любви.

Ну а я пишу Хакиме и Астрид эсэмэску:

Дражайшие мои Колбасенции, мать подсказала мне гениальную идею. Мы поедем на великах. Встречаемся завтра в 13–14 ч у моего гаража.

6

У нас в гараже три велика. И все три – мои. Один мне подарил Филипп Дюмон, второй – дедушка с бабушкой, третий – мама. И все три любезно дают приют гаражной пыли; благодаря изысканным паучьим полотнам, которые и не сосчитать, они будто подвешены к потолку за рули.

На одном надпись Giant, он красно-золотой, в цветах Гриффиндора. Седло на одном уровне с рулём, так что пилотировать его можно только задрав попу кверху, побрив ноги и нацепив специальный аэродинамический шлем (всё как я люблю). Его купил мне Филипп Дюмон, тем самым сублимируя страшное упущение своей жизни – нехватку сына, с которым они бы учились разжигать костёр, боксировали понарошку и кричали бы друг дружке «Сынок!» – «Отец!».

Велосипед от дедушки Жоржа и бабушки Жоржетты – безымянный, зато бежевый и гордый, его гнутая рама – как трубка слоновой кости; он явно знает себе цену и ездит вразвалку. Спереди у него небольшая корзинка, а звонок звучит «дррррынь, дрррынь!». Третий велик подарила мне мама. Его зовут biciCOOL. Простой, тёмно-синий, удобный, звонок – обычное «динь!», сзади багажник, на который главное не ставить багаж, а не то он погнётся, заскребёт по колесу, и ты попал.

И вот эта троица скелетов спит, забытая всеми среди лопат, резиновых сапог, разобранной мебели, крысиной отравы и мешков угля для каминов, пока чья-то дерзкая рука не попытается вытащить их отсюда, и тогда они закричат, что нет-нет-нет, ни за что, не хотят ни в коем случае.

– Они немного ржавые, – замечаю я, приподняв бежевый за переднее колесо. – Не подходи, Хакима, а то схватишь столбняк.

Хакима в ужасе отступает в тень.

Астрид:

– Значит, если я схвачу столбняк, тебе плевать, да?

– Ты прожила на три года больше Хакимы, так что это чуть менее трагично, чистая математика. Давай, помоги мне вытащить тот красный Giant, ага, только надо убрать подпорку… (чпок!) Ладно, будет без подпорки. Погоди, ну-ка подай назад… (пинь…) Окей, всё равно багажник не пригодился бы. Подержишь красный пару секунд? (пшшш) Да, надо будет подкачать шины. И заклеить дырки. И… видимо, починить вот это колесо, а вон то жуть какое кривое.

– А ты знаешь, как… правят велосипедные колёса?

– Астрид, Астрид! Ну что за страсть капать дёгтем в бочки мёда? Вечно твоё «мы не умеем то, мы не умеем сё»! Я прекрасно знаю, как чинить колёса! Сначала в таз набирают воды, потом туда кладут колесо, и, когда пойдут пузырьки – оп! – всё готово.

– Ты путаешь с рецептом макарон.

– Нет-нет, клянусь, там было что-то с пузырьками.

– Да, это когда ставят заплаты на камеру, а не когда правят колесо. Ну, к счастью, я была скаутом, так что это я умею чинить колесо.

Я подскакиваю:

– Ты была скаутом, Астрид?

– Ну конечно. Там, в швейцарских горах, с сёстрами. И мы постоянно катались на великах. Ходили в лыжные походы и пешком по горам. Там кругом обрывы. Однажды мы видели, как баран свернул себе шею: он сорвался, и грохот был как от коробки с карандашами.

Хакима тихо ойкает. Я, под впечатлением, киваю:

– Мда, а я-то воображала, что ты только рубилась в «Чикен Ран» да слушала свой «Индокитай».

– «Китчен Раш», а не «Чикен Ран». Подай мне ящик твоего отца с инструментами.

– Он не мой отец, он Филипп Дюмон.

Ящик с инструментами Филиппа Дюмона точно соответствует его амбициям в «работе руками» – необъятный, но совершенно нетронутый. Он открывал его только раз – чтобы перебрать все инструменты. Так что они по-прежнему аккуратно лежат каждый в своей выемке, как конфеты в коробке: электродрель, похожая на фен; хитрая отвёртка со сменными наконечниками; брутальный молоток с длинной ручкой; крохотный молоток – с короткой; ярко-оранжевый гвоздодёр и куча волшебных ящичков, набитых гвоздями, шурупами и разными крючочками.

Тут Хакима вспоминает:

– Нам недавно рассказывали на природоведении, что если взять всё железо, какое есть в человеке, то как раз хватит на маленький гвоздик.

– Вау, – говорю я. – Даже не знаю, много это или мало.

– Это в самый раз, – отвечает Хакима, – ровно маленький гвоздик, и всё.

Астрид встревает:

– У Моряка Попая[4] наверняка больше железа. Минимум – большой гвоздь, а то и два.

– Не-а, нам сказали, что насчёт шпината, который Попай ест в мультике, это всё неправда. В шпинате не так уж и много железа, зато его много в брокколи и чечевице.

– Да ну? И сколько тогда у Попая? На кнопку? Булавку?

Я:

– Так, Колбаски, фокусируемся. Нужно починить колесо. Астрид, покажешь как?

Она показывает, а мы смотрим, как она всё делает. Откручивает, снимает колесо, лупит по нему молотком, чтобы выправить, потом ставит на место, и всё как будто сработало. Потом наливает воды в таз…

Я:

– Ха-ха, а я знала, что там нужен таз с водой!

…погружает туда дырявую камеру, появляются пузырьки…

Я:

– Пузырьки! Она готова!

…потом достаёт камеру, приклеивает резиновые заплатки, как профи, надевает шину и надувает насосом. Мы с Хакимой как зачарованные наблюдаем за процессом в полном умиротворении, в то время как Астрид выкладывается по полной, потея и тяжело дыша в тишине гаража.

Затем она промасливает цепи. Чёрная жирная грязь течёт по её белым рукам, щёлкают передачи, шестерёнки цепляют звенья. Как будто механизмы пробуждаются после шестнадцатилетнего сна в заросшем кустами замке Спящей красавицы, очнувшись от чар Легендарной Миреевой Лени…

Через какое-то время Астрид замечает, что мы вроде как сачкуем, глазея так, без дела, и даёт нам задания: ты завинти это, ты отвинти то, ты смажь там, ты подкачай тут. Команды у неё чёткие и ясные, отмеренные ровно как нам по плечу. Сразу видно менеджерскую жилку – похоже, она неплохо натаскалась на своих странных компьютерных играх.

На часах 15:47, и все велосипеды починены. Мы выносим их во двор.

– Надо бы теперь их опробовать, – говорит Астрид.

Тут нас парализует какой-то ужас. Потому что ещё вчера мы прикалывались про елисейский приём, про «на великах в Париж»… Делали вид, будто и правда туда собираемся, но это всё так…

А теперь… вот они, велики, стоят перед нами, блестят в свете дня и говорят: «А почему бы и нет, в конце концов?» Они ждут, что мы оседлаем их и поведём на Париж. И прямо-таки дрожат от нетерпения. Красно-золотой Giant жаждет лететь стрелой по трассам, ведущим к столице, и подняться по Елисейским Полям, как его дружки из «Тур де Франс». Бежевый жеманно ждёт, когда его идеальные изгибы и звонок, который делает «дрррынь-дрррынь», по достоинству оценят на брусчатке богатых кварталов. А синий крепыш спокойно дожидается, когда потребуется его помощь и он будет ехать вдоль рек, увязать в песке на грунтовых тропах и медленно остывать после знойного дня, опершись на дерево рядом с палаткой трёх Колбас.

– Да мы… мы ведь можем просто попробовать, – говорит Хакима.

– Это ни к чему не обязывает, – киваю я.

– Да, просто небольшая прогулка, – подтверждает Астрид.

И Хакима с самым естественным видом направляется к Giant. Она сидит на нём как птичка на насесте и не достаёт до земли, но это шаткое равновесие, похоже, её совсем не смущает. Астрид Бломваль, не без гордости за свою работу, выбирает бежевого франта. Что ж, отлично, мне достаётся мамин велик, синий крепыш, как раз по росту – как кровать медвежонка Маше, если бы, конечно, Маша была толстухой с тёмно-русой копной на голове вместо золотых кудрей.

Ну, колобки! Пора нам прокатиться!

Когда мы выходим, мама лежит в саду в шезлонге, задрав юбку, чтобы как следует поджарились ляжки, с каким-то талмудом в руках и с мухоподобными очками на носу. Филипп Дюмон как раз закончил стричь лужайку, и она лоснится зеленью так, будто он её пропылесосил. Они провожают нас зачарованными взглядами, словно увидали спросонья, как три королевы со свитами выступают в поход.

– Мирей катается на велосипеде?

– Мирей починила велосипеды?

Мама встаёт, соломенно-жёлтая юбка-тюльпан опадает и чуть трепещет на ветру. Филипп обнимает её за талию. Я подглядываю за ними краем глаза, пока иду по дорожке: они красивые и похожи на американцев перед собственным домом цвета ванильного мороженого, посреди сада с круглыми, как брюссельская капуста, кустами.

Пёс Мурлыка приободрился, услышав шум велосипедов, и уже бежит к нам, махая хвостом, но лизнуть икры не выходит: он быстро понимает, что связался с мастерами руля и педалей и догнать нас нет шансов (с его-то одышкой). Мы уже далеко. Мы несёмся, непрошеные гостьи, в самый центр Бурк-ан-Бреса, мы, колбасные королевы, на прекрасных, сверкающих на солнце великах.

* * *

Не знаю, давно ли вы катались на велосипеде.

Может, вы катаетесь часто. В таком случае, возможно, вы уже привыкли и не замечаете.

Не замечаете чуда.

А чудо велосипеда в том, что он – метла, волшебная метла, несётся, рассекая воздух, послушная малейшему велению мысли; он чувствует твои ладони, ступни, мышцы бёдер, ему не нужно говорить, куда ехать, он знает сам; это волшебная метла.

Но чудо велосипеда в том, что это ещё и конь… да, гордый, мускулистый конь, который может порой захромать, или начать задыхаться, или скрипеть зубами, когда попадётся выбоина поглубже, так что нужно холить велосипед и разговаривать с ним, это важно: он – конь.

Чудо велосипеда в том, что он – звенящий металлический агрегат, чудо механики; нужно восхищаться системой его колёс и шестерёнок.

И когда ты осознаёшь велосипедное чудо целиком, всё это смешивается, сливается с тобой, и ты чувствуешь каждую трещинку на дороге, малейший щелчок передач, чувствуешь, как летишь, разрывая воздух, и как твоя кровь пульсирует в жилах с каждым толчком педали. И вдруг – главное чудо – ты с ним становишься единым целым, стремительным, горячим существом, и мир вокруг – другой, как будто это вы его сотворили.

7

В Бурк-ан-Бресе ярмарочный день. Обливаясь потом, красные, как помидоры (мы с Астрид – обычные, а Хакима – как «бычье сердце»), привязываем наших гордых скакунов к столбу. Я сообщаю моим Колбаскам:

– Последний раз я неслась с такой скоростью лет пятнадцать назад, в тот дивный миг, когда вылетела из Клауса фон Штруделя и рванула занимать место у мамы в животе.

– Э-э, да, но вообще-то всё происходит немного не так, – объясняет Хакима. – Потому что на природоведении нам говорили, что на самом деле сперматозоид – он, в общем, типа не человек, это только половинка, и только когда он попадает в яйцеклетку, тогда уже начинают образовываться другие клетки, поэтому, в общем, неправильно говорить, будто ребёнок – это тот, кто выиграл в гонке сперматозоидов.

– Ясно. Ну что, пройдёмся по рынку?

Вот только уже через пару осторожных шагов мы чувствуем, как ломит мышцы… а ещё через пару метров уже шатаемся, как собутыльники из бара. Но это даже забавно – вразвалку мы огибаем людей, щупающих дыни и пробующих козий сыр, и они удивлённо оборачиваются на наше «уй-ой-ай», когда мы случайно напряжём какую-то убитую двадцатиминутным заездом мышцу.

– Да что с тобой такое, Мирей? – приветствует меня Реймон из-за своего сырно-колбасного прилавка; каждые выходные я беру у него гроздья сочащихся жиром колбас и головки изумительно белого шавиньоля.

На заметку: главное, что нужно обо мне знать, это что шавиньоль – мой любимый сыр.

– У нас всё болит, Реймон! Мы ехали на великах минут восемнадцать с половиной, не меньше!

– Зачем так себя мучить? Идите сюда, подкрепите силы.

Сегодня у него есть рокфор «Бабочка», пальчики оближешь, мортаделла с такими яркими зелёно-розовыми вкраплениями, точно их пририсовали в фотошопе, и будто специально выбеленные головки бутон-де-кюлот на один укус. Он протягивает нам три штуки, и мы, сказав спасибо, суём их в рот. От второго подарка (тонкие поджаренные ломтики колбасы фигателли) Хакима отказывается, зато охотно принимает третий – стакан, до краёв наполненный ледяным яблочным соком из Нормандии.

Пока мы лихорадочно трём горло, чтобы оттаял пищевод, Раймон отгружает клиентке огромный поднос…

– Кровяных колбас? Пожалуйста. Лучше не найдёте, мадам. Белых или чёрных? А яблоки вам к ним нужны? Тогда идите к Флавии, вон она, у неё яблоки для подливки до того сахарные, что можно диабет заработать!

Я улыбаюсь, вот совпадение…

…но улыбаюсь недолго, потому что сзади кто-то запевает:

– Глянь-ка, вот и Колбасы, вот и Колбасы…

Мы оборачиваемся; горло всё ещё в глубокой заморозке.

– Три Колбасины, все вместе! Как мило! Ну, тут без селфи никак!

Это Мало. Наклоняется к нам, щёлк – и готово: его победная физиономия впереди, на заднем плане – три пойманных врасплох пугала, губищи в сыре, лоб в поту, щёки в красных пятнах. Нечего и думать, селфи тут же отправится в фейсбук, или в твиттер, или в тамблер. #триколбасы

Астрид с Хакимой замерли по бокам, как кролики в свете фар, и явно ждут, что я что-то скажу.

Я говорю:

– Что ж, дорогие мои… Этого белобрысого папарацци зовут Мало. Именно его стараниями школа Мари Дарьёсек каждый год выбирает тройку лучших Колбас. Эта потрясающая идея, блещущая оригинальностью, посетила его три года назад на уроке музыки, когда он скучал между двумя пьесами для блок-флейты. Всё началось с группы в фейсбуке, но быстро разрослось. И, прошу заметить, он отдавался своему проекту бескорыстно, это был чистый порыв души.

Наш бравый учредитель конкурса сплёвывает на землю хлипкую струйку слюны рядом с присевшим отдохнуть фокстерьером.

– Забавно видеть вас здесь. Что, родню пришли навестить – вон ту кровяную колбаску, да?

«Ради бога, – думаю я, – девчонки, пощадите. Вот только не надо бурчать сейчас, что это мерзко так говорить. Ради бога, только не хнычьте, что вы не понимаете, как вообще можно говорить такое».

– Вообще-то это мерзко – так говорить, – бурчит Астрид.

– Не понимаю, как вообще можно говорить такое, – хнычет Хакима.

Бинго. Мало радостно хватается за брошенные ему канаты, взбирается по ним и повторяет их реплики дебильным голосом. Глаза моих дорогих Колбасок начинают увлажняться. Мои нет – у меня отлично работают дворники. Как отвлекающий манёвр, я бросаю:

– Подумать только, дорогой Мало, а ведь мы чуть не обвенчались тогда, классе в первом, когда нас все дразнили женихом и невестой. Куда уходит детство, куда уходят клятвы…

Он ржёт:

– Ну-ну, толстуха! Мечтай дальше.

Тут он переключается и хватает за талию (вот это талия – осиная!) стоящую рядом юную барышню, на которой прекрасный туалет, как говорит моя мама, и это значит не то, что она разгуливает с переносным толчком через плечо, а что у неё хорошие шмотки и сидят они отлично. Вообще фигура у неё что надо: вверху – V, ноги – ||.

– Гляди, принцесса, – говорит Мало. – Это те три тёлки, которые нынче конкурс Колбас выиграли.

– Да блин! – изрыгает принцесса, не отрывая глаз от телефона. – Не, ну ваще нормально? Прикинь, Пабло такой щас отвечает, типа всё ок! Типа он щас только прочитал! Не, ну во дебил, а, ваще, ну!

И тут же: так-так-так, так-так-так – строчит ответ на своём айфоне с инкрустацией сверкающих драгоценных камней (на наклейках), чей кислотный блеск заставляет щуриться всех вокруг. Её длинные горбатые ногти стучат по экрану, а ладони в рыжих пятнах – видимо, остатки автозагара.

Астрид с Хакимой окаменели. Астрид наверняка не видела у сестёр ничего похожего на Принцессу, а удивление Хакимы доказывает, что Солнце никогда не водил домой девушек такого рода («Уф!» – думаю я). Мало, немного задетый тем, что Принцесса пишет Пабло целый телефонный роман, вместо того чтобы ответить ему, снова идёт в атаку:

– А что, у Реймона неплохо берут кровяные колбаски, может, он и вас научит, как притягивать клиентов.

– Вот сучка! – вопит за его спиной Принцесса, всё так же не отрываясь от мобильника.

– О, видишь ли, в торговле кровяной колбасой у нас есть определённые познания, – отвечаю я любезно. – К ней хорошо идёт кило яблок. Колбаска в яблочной подливке – слюнки текут.

– Колбаска хороша и без подливки. Такая, как ты, колбасина а-ля натюрель! Есть чуваки, кого такое возбуждает, – на юпорн полно видео, где всякие жирные тёлки…

– Не, ну норм, а?! – вскрикивает Принцесса, и тут же…

…визжит от смеха («Уф», – наверняка думает Мало).

– Малыш! На, позырь!

Малыш Мало зырит на экран со смешком, по которому ясно, что ему ни капли не смешно, но он пытается показать, что очень даже.

– Не, ну ты видел? Не, ну сучка, да? – прыскает Принцесса.

– Ну сучка, да, – подтверждает Мало.

«Динь» – Принцесса проверяет почту, потом листает экран вбок и снова делается серьёзной:

– Так, валим, а то этот Пабло задолбал уже.

Я пользуюсь паузой, чтобы с лёгким реверансом вставить:

– Рада была познакомиться, Принцесса!

Принцесса отрывается от телефона и выпучивает глаза, накрашенные, как у египетской богини.

– Ты чё, а? Ну ты чё, ваще?

На этом она нас покидает, сунув телефон в карман, а Мало семенит за ней и тявкает: «Видала, какие уродины? Вот уродины, да?» – но только Принцессу это не слишком занимает, вероятно потому, что «ну сучка» опять запостила что-то такое, ну такое, просто же-е-есть.

– Да, пока не забыл – держите! – кричит нам Мало и кидает что-то, что Хакима рефлекторно ловит.

Я же, едва этот Малодчик удаляется, отчитываю их:

– Ну, дорогие мои Колбасенции, неплохо бы вам поднабраться бойкости. Уж будьте добры. А то мы вроде как планируем вломиться на приём в Елисейский дворец, и напомню, цель – сделать это дерзко и с блеском. А если я буду в компании двух проглотивших язык, то ничего точно не выйдет.

Я оборачиваюсь к Реймону, чтобы купить у него нарезку ветчины и рокамадур, но Астрид хлопает меня по плечу. Хлоп-хлоп. Секундочку, Астрид.

– Мирей, это срочно. – Хлоп-хлоп.

– Секундочку, я плачу.

– Давай быстрее.

– Ну всё, чего там у вас, пожар? Что ещё срочного?

То, что Мало кинул Хакиме, оказалось газетой – «Прогресс», наш региональный вариант. Главного редактора я хорошо знаю, он ротарианский приятель Филиппа Дюмона. А вот журналистку, наоборот, не знаю – Элен Вейра, её подпись стоит под передовицей:

Журить ли жюри “конкурса Колбас”?

Ингрид, Фатима, Мариэль*. Три обычных девушки-подростка из 6-го и 9-го классов школы Мари Дарьёсек в Бурк-ан-Бресе. Но на школьном дворе их знает каждый. Потому что в минувшую среду в одной группе в фейсбуке их выбрали «Колбасами» года, то есть победительницами конкурса дурноты. (Продолжение на с. 3)

Хруст-шур-шур, мы листаем.

(Продолжение; начало на с. 1) Как мы поняли со слов учеников школы Мари Дарьёсек, конкурс этого года – уже третий по счёту, и никто, похоже, не собирается его пресекать. “Конечно, им не очень-то приятно, – признаёт шестиклассник Натан*, 13 лет, – но никто же от этого не умрёт. Это просто прикол!” Алесия* и Ориана* другого мнения: “Это жуткий стресс. Мы все стараемся изо всех сил, чтобы не попасть в номинантки. Если тебя номинируют – это кошмар. Такой позор”.

Мы обратились к директору школы мадам Муано, она признаёт существование такого конкурса, но, по её словам, ничего не может сделать: “Если что-то происходит в интернете, то это уже вне сферы ответственности нашего учреждения. Мы вызывали на разговор ученика, который это начал, но, к сожалению, всё, что мы можем, – это напоминать о важности взаимоуважения”.

Действительно, кто же он, этот ученик, запустивший три года назад “конкурс Колбас” в школе Мари Дарьёсек? Это симпатичный, самоуверенный юноша из 9-го Марко*, который заявляет, что этот конкурс не что иное как… стимул для номинанток: “Если это поможет отдельным девушкам понять, что нужно больше следить за собой, то тем лучше”. Он также утверждает, что “победительницы” прошлых лет стали “заметно лучше” после этого: “Кроме одной, которая оказалась среди призёров и в этом году, все сбросили вес и вообще сильно поработали над собой. Думаю, благодаря конкурсу они заметили, что слишком распустились”.

Марко познакомил нас с Кэти*, ставшей два года назад “Серебряной Колбасой”. Сейчас эта юная брюнетка учится в 9-м классе и, похоже, согласна, что конкурс открыл ей глаза: “Я увидела то, чего не хотела замечать: я выглядела отталкивающе. Несколько месяцев я плотно занималась спортом, похудела, начала разбираться в модной одежде и причёсках. Я не говорю, что этот конкурс – что-то хорошее, но без него я, возможно, до сих пор походила бы на колбасу”.

* Имена изменены.

– Кэти – это кто? – спрашивает Астрид, почёсывая подбородок.

– Хлоя Рагонден, – отвечаю я. – Она и правда сильно изменилась после того конкурса. Перестала есть пирожные, потом перестала есть мясо, потом перестала есть вообще. Удобно – кучу денег экономит, наверное.

– Могла бы и нас опросить эта журналистка, – бормочет Хакима. – Как главных героиней.

– Героинь, – поправляю я.

– Героинь.

Астрид удивлённо смотрит на Хакиму:

– А ты что, стала бы отвечать на вопросы? Я – ни за что. Я бы не знала, что сказать.

– Нет-нет, я бы тоже не знала, – спешно говорит Хакима. – Но мы бы отправили Мирей. Мирей всегда придумает, что сказать.

Я цепляюсь за повод:

– Та-а-ак, давайте-ка тут поподробнее! Чего это вы перед Мало с Принцессой вдруг завяли? Я стояла будто между Русалочкой и Мимом Бипом![5]

– Ну хватит, Мирей, – лениво возражает Астрид. – Ты же знаешь, мы не как ты. Мы не умеем так говорить.

– У нас лестничный ум, – поддакивает Хакима, – есть такое выражение. Нам на французском объясняли: это когда тебе приходит в голову классный ответ, такой, что у-ух! – только, упс, уже поздно, потому что человек давно ушёл.

– И какая связь с лестницей?

– Хм-м… уже не помню. Может, вроде того, что ты такая расстроенная, потому что ответ придумался поздно, выбегаешь на лестницу и бросаешься вниз.

Мы вопросительно смотрим на неё.

– Ну, чтобы покончить с собой, – поясняет она.

Мы с Астрид переглядываемся. И я обхватываю своими толстенькими ручками своих толстеньких подружек.

– Внесём ясность, мои дорогие. Никто не будет бросаться с лестницы из-за какого-то остроумия. У нас есть велики, ноги и вечеринка, куда вломиться. Есть злой здоровяк Мало, которого тем не менее зовут Малыш, и его тыквенного цвета подружка по имени Принцесса. Это называется амуниция, и этого должно вам хватить, чтобы раскрыть рот, когда надо. А теперь у нас прибавилось ещё кое-что: медийный охват! И мы им воспользуемся.

– Что появилось? – спрашивает Хакима.

– Слушай, Хакима, нужно следить за мыслью. И это, напомню, вообще-то твоя идея.

– Моя? Про что? Я ничего не говорила ни про мидий, ни про ухват!

– Медиа, СМИ. А охват – это когда ты в газетах, по телику, на радио. Хайп, в общем.

Я тяну их к выходу с рынка, улыбаясь буркцам и буркам, которые набивают свои тележки овощами, фруктами, рыбой, сырами и всякими банками.

– Мы свяжемся с этой Элен Вейра, и она напишет ещё одну статью. Теперь уже точно про нас.

8

– Дорогой папуля Филиппуля, Раздюмонный обожаемый отец!

Усердно разминая в миске фарш для лазаньи, Филипп Дюмон внимает моему обращению к его персоне, но как-то подозрительно. Мама делает вид, что не слышала: она сосредоточенно пропускает тесто через специальную крутилку.

– Ну и что у тебя на уме?

– Знаешь ли ты некую особу по имени Элен Вейра, ты, у кого весь мир в друзьях-приятелях и всегда к твоим услугам?

С этими словами я кладу ложку обратно в каштановое повидло, и оно послушно обволакивает её черенок. Филипп Дюмон и мама обмениваются испуганными взглядами, а на заднем плане Астрид с Хакимой, которые делали вид, будто играют на диване с Колобулькой в «кто кого исцарапает», продолжают делать вид, но уже не так убедительно.

– Ты видела статью, – заключает Филипп Дюмон.

– Да-да. И мы бы хотели встретиться с журналисткой.

– Чтобы… что?

Брови многоэтажно хмурятся. Я отвечаю, улыбаясь во весь рот:

– Избить её крышкой от мусорки и вышвырнуть на улицу. Да нет, конечно! Просто хотим, чтобы она бесплатно прорекламировала нашу поездку в Париж.

– Вашу… что?

Это уже мама. Она отпустила ручку, и огромный лист теста для лазаньи, который она так старательно прокручивала, жалобно осел на кухонный стол. Филипп Дюмон, трудившийся над фаршем, также прервал свои труды и замер с кусочками мяса и крапинками лука на руках. Я, чтобы взбодрить их немного, продолжаю:

– Ёшки-макарошки! Мама, ты что, забыла? Я же тебе говорила тогда, вечером, ну, помнишь, ты ещё была в той синей ночнушке, в которой соски просвечивают. Мы с Астрид и Хакимой отправляемся в Париж!

– Вот как? – Ноздри у мамы раздуваются (но изящно). – И когда?

– В начале июля. На каникулах.

– Вот как? И на чём будете добираться?

– Эх, мама, мама… Ты же сама тогда и предложила: на велике!

– Правильно говорить «на великах», – перебивает Хакима. – Потому что мы ведь не все на одном, а каждый на своём. Мы же не говорим «гусары прискакали на коне», тут то же самое.

Мама кивает Хакиме, подтверждая её правоту, и снова берётся за ручку машинки для теста, но крутит теперь так быстро, будто надеется, что та взлетит как вертолёт. Филипп Дюмон продолжает месить фарш, который непристойно чавкает у него под руками.

– Любопытно, – цедит мама. – И сколько дней вы будете в пути?

– Надо глянуть по карте. Или в интернете. Наверняка же есть какой-нибудь сайт, который говорит, как проехать на велике из Бурк-ан-Бреса в Париж, верно?

– А где будете спать?

– Под открытым небом, или на скрипучих сеновалах, или у добрых людей, которые встретятся нам в пути.

– Час от часу не легче! Ну и что вы собираетесь там делать?

Тесто для лазаньи всё лезет между роликов машинки; такими темпами оно через пару минут будет с занавеску для душа. Я улыбаюсь:

– В Париже, ты хочешь сказать, мамулечка-красотулечка?

– Да, в Париже, хочу сказать.

– О! Гулять. Слоняться по барам, пить на террасах кофе из крохотных чашечек за огромные деньги, зажёвывать десертами, всё такое.

– Великолепно. И на какие деньги?

Оп.

Тут, нужно признаться, с ходу я не нашла, что ответить, так что повернулась за помощью к Астрид с Хакимой, которым доведённый до истерики Колобулька раздирал руки в клочья.

– Астрид! Оставь в покое кота и скажи им, на какие деньги мы будем гулять в Париже.

Полная паника. Астрид мямлит:

– Ну, на те деньги… В общем, на деньги, которые…

– Которые заработаем! – предлагает Хакима, подняв руку.

Что ж, неплохой дебют.

– Ну да, вот именно! – ободряюсь я. – На заработанные деньги!

– И как же вы их заработаете? – язвительно спрашивает мама.

– Как? Ха, так в том-то и вся прелесть! Ну давай, скажи им, Хакима.

– Ну, мы будем… В общем, будем…

Я опасалась: два ответа в тему за день всё-таки многовато для нашей Серебряной Колбаски. Так что я уже готовилась как-нибудь выкручиваться, как вдруг:

– Будем торговать! – объявляет Астрид в порыве вдохновения.

– Торговать, – повторяет мама (ага, она заметила лист теста и перехватила-таки на лету). – Очень интересно. И чем конкретно вы будете торговать?

Тут я произношу первое слово, которое приходит мне на ум, которое преследует меня все последние дни, если не годы:

– Колбасами!

Филипп Дюмон и мама опускают руки, как будто забыли, что вообще-то у них сегодня спецоперация «Лазанья».

– Колбасами, – повторяет мама.

– Да! – восклицает Астрид. – Будем продавать колбаски по дороге!

– И чёрные, кровяные, и белые, свиные.

– И вегетарианские, для тех, кто не ест свинину, – тараторит Хакима. – Потому что иначе это будет деноминация!

– Дискриминация. Да, Хакима, разумеется. Мы не хотим такого в своей лавке.

– Три колбаски, три соуса, – загорается Астрид с азартом не то гурмана, не то кулинара. – Колбаска с яблоками, с горчицей или с луком. Формула: колбаса на выбор + соус на выбор = три евро.

– Пять евро, – поправляю я. – Плюс напиток, шесть.

– Нет-нет, мы не повезём напитки, будет слишком тяжело, – говорит Хакима. – Надо брать только необходимый минимум.

– Ладно.

– Она права, тяжеловато для прицепа, – добавляет Астрид, которую уже не остановить.

– Прицепа? – цедит мама сквозь зубы.

– Да, мадам, я про прицеп моей мамы. Она возит на нём свою керамику. Ну, ты знаешь, Мирей… Такой, к мотику сзади цепляется.

– А, так вы теперь уже на мотике?

(Хакима: «На мотиках».)

– Нет-нет, – отвечает Астрид. – Мы его… э-э… в общем, приспособили, чтобы цеплялся к трём великам.

– А, ну да, точно! Где моя голова…

И чтобы убедить маму и Филиппа Дюмона, что я её всё-таки не потеряла, я со всей силы хлопаю себя по лбу. Похоже, они не очень-то верят.

В конце концов маме удаётся выговорить спокойнейшим голосом:

– Ещё поговорим об этом.

Филипп Дюмон, отвернувшись, возвращается к кулинарным задачам и посвящает себя подготовке фарша к запеканию. Лица его я не вижу, но вот плечи у него мелко подрагивают – беззвучный смех?

Через несколько минут он кладёт мне в руку скомканный стикер, и, развернув его, я нахожу на нём номер Элен Вейра.

После ужина, когда Астрид с Хакимой уже ушли, мама просит меня присесть за кухонный стол, и я, разумеется, заранее знаю всё, что она сейчас скажет: что мы втроём не должны шататься по дорогам, малышка Хакима ещё слишком мала, мы не можем за неё отвечать, мы и сами ещё малы и за себя-то отвечать не можем, велосипеды – это опасно, ведь мы поедем по проезжей части, кругом бандиты с большой дороги, педофилы, которые подстерегают девочек, которые гуляют одни (даже колбасообразных), и вообще нельзя вот так ни с того ни с сего торговать едой на улице без соответствующего диплома и санитарных сертификатов, которые нужно запрашивать в Министерстве Уличной Еды минимум за восемь лет…

…и я выстраиваю в голове оборону против каждой из этих атак и готова отразить все её доводы железными аргументами, не зря же я дочь Клауса фон Штруделя, доктора философии и риторики.

Но нет, оказывается, она хочет поговорить совсем о другом. И от того, что она говорит, во мне всё бурлит, горит, вопит.

– Я наконец должна тебе кое-что рассказать. Мы с Филиппом… у нас будет ребёнок, Мирей. Ведь это хорошая новость?

Проходит почти вечность. Колобулька успевает стянуть своей маленькой лапкой кусок фарша со стола, покатать его по паркету, поиграть им в пинг-понг, съесть, срыгнуть, съесть заново и сигануть на лестницу, испугавшись комка пыли.

Наконец мама, решив, что лучше дать мне переварить информацию, встаёт и начинает медленно подниматься по лестнице, и только тогда я бросаюсь за ней. Я останавливаю её на полпути между этажами:

– Ребёнок? Вы что, в пробирке его зачали или как?

Она смеётся!

– Почему? Думаешь, мы на ночь целуем друг друга в щёчку и ложимся каждый на свой краешек кровати?

– Нет, но… вам ведь давно уже не двадцать!

– Мне сорок, Мирей, я не такая уж старая. Сейчас многие рожают в этом возрасте.

– Мальчик или девочка?

– У тебя есть предпочтения?

– Ну, учитывая, что у меня уже есть три полубрата в Париже, для которых я не в счёт, я предпочла бы полусестру.

– Тогда увы – это мальчик.

– Надеюсь, он будет не таким придурком, как его братишки-на-четверть. Охо-хо… А вы небось ещё и имечко ему дадите «посолиднее», какой-нибудь Жак-Орельен!

– Мы ещё не выбрали имя, но спасибо, посоветуемся с тобой.

– И когда он появится?

– Через пять месяцев.

– Пять месяцев! Вот не терпится парню! Ну а я, что тогда со мной? Потому что не хочу сказать ничего дурного, но вряд ли он будет тоже похож на Жана-Поля Сартра. Филипп Дюмон и ты – такой коктейль скорее даст Джонни Деппа, и все будут говорить: «А, семья Дюмон-Лапланш? Я их знаю, у них новый ребёночек, Жак-Орельен – такой милашка, не то что эта уродина».

– Послушай, Мирей… я уже устала.

– Ну ладно, но ты что, будешь вести занятия с присосавшимся к груди младенцем? Некоторые мамаши теперь так и делают. Это кошмар. Имей в виду, я такое терпеть не могу.

– Я не буду вести занятия, я уйду в декрет. И не факт, что у меня будет молоко. Ещё вопросы?

– Да: почему ты так хочешь произвести на свет ребёнка, а не свой философский трактат? Он-то уже созрел.

Она закатывает глаза – ох! Этот вздох!

– Нет, мам, я имею в виду, что у тебя уже есть дочка; ну да, так себе вышла, конечно, но – ты следишь за логикой? – этот пункт готов, долой из списка, вжик! Так зачем надо рожать ребёнка сейчас, когда у тебя в твоём внутреннем «я» сплошная философия, а, мам, ну зачем, зачем…

– Мирей, я не философ. Я училка. Философы пишут труды по философии, а училки их читают и пересказывают ученикам. Но детей иметь, кстати, не возбраняется ни тем ни другим.

С этими словами она поднимается к себе в комнату. И кажется, я наконец понимаю, что значит «лестничный ум», когда кричу ей вдогонку, стоя на ступенях:

– Знаешь, что самое мерзкое из того, чем наградил тебя Клаус? Даже не я; вот эта тупая мысль, что ты всего лишь школьная училка!

Тыдыщ – хлопает дверь. Беременная женщина идёт спать.

Где твоё понимание, выговариваю я себе. В ней там клетки делятся, пока вы болтаете. А это, наверное, утомительно.

9

Астрид спросила у своей мамы, можно ли нам взять прицеп, на котором она развозит керамику. И, вопреки ожиданиям, она, кажется, не против нам его одолжить, «в принципе» – только сперва ей нужно познакомиться с нами, просто чтобы убедиться, что мы зрелые и ответственные девушки.

По-моему, она немного того: какая мать шестнадцатилетней девочки согласится безо всяких условий (если только мы не напугаем её своими мордофилями), чтобы её дочка взяла прицеп для горшков и покатила с парой подружек на велике (на великах) через всю Францию торговать кровяной колбасой?

Так что, пока эта дама ведёт нас с Хакимой по садику, который обрамляет их пасторальную хижину зарослями диких трав, я шепчу Астрид:

– Скажи, а твоя мать часом не того? Она не боится вот так нас отпускать?

– Нет. Она просто… естественная, что ли.

Естественная – это в точку. Лаура Розбург, мать Астрид Бломваль, сама похожа на грубо оштукатуренный домик, который купила под Бурк-ан-Бресом. Вольные заросли сада ей под стать и такие же живые: кишат улитками и божьими коровками. Домик, как и она, приземистый, а на макушке растрёпанная… нет, не солома, а выгоревшая на солнце черепица – точь-в-точь её волосы. У неё руки ремесленника – ногти сострижены под ноль. В дверях струятся занавески из деревянных висюлек, почти на каждой стене – по распятию, на разрозненных комодах и столиках – по истрёпанной Библии, всюду пластмассовые, каменные или деревянные фигурки святых из Лурда и из других её путешествий. Холодильник весь в фотографиях Астрид: в скаутской форме, в одеянии причастницы или как она бодро шагает по швейцарским горам, – все держатся на уродских магнитах: голова сенбернара с бочонком рома на шее, швейцарский флаг, шведский флаг… Практически вся посуда в доме собственного производства, даже кружки с тарелками, – не слишком тонкой, зато надёжной керамики, лакированные, иногда раскрашенные, часто в мелких трещинках.

Лаура разливает нам чай из огромного рыжего чайника и, что страннее всего, обращается на «вы»:

– Значит, вы и есть новые подруги Астрид. Я много о вас наслышана. Рада, что Астрид встретила таких хороших, искренних девушек.

Понятия не имею, откуда она это взяла, но мы с Хакимой киваем, а она нас мечтательно разглядывает, как будто у нас нимбы отросли.

– По-моему, это ваше путешествие – отличная идея. Сегодня как-то слишком боятся отпускать детей, позволять им спать под открытым небом, бродить по дорогам. Но вот вы, Хакима, скажите, ваши родители согласились вас отпустить?

– Я ещё не спрашивала, – робко отвечает Хакима. – Но удивлюсь, если они согласятся.

Я тоже удивлюсь, и на самом деле вот где проблема, о которой все молчат с тех самых пор, как был разработан план. Как убедить родителей Хакимы? Ей двенадцать с половиной. В таком возрасте обычно не отправляются на великах (на велике?) из Бурк-ан-Бреса в Париж, торгуя по пути колбасками, в бредовой надежде пробраться на елисейский приём в честь 14 июля!

– Просто нужно объяснить им, – говорит Лаура, – что всего несколько поколений назад многие дети сами по себе ходили в лес или в горы – скаутские отряды, например.

– Да… конечно, – отвечает Хакима, – только скауты – это что-то католическое, а мы с родителями не католики, так что они не поймут.

– Скауты не только у католиков, – вмешивается Астрид. – У протестантов тоже есть.

– Но мы и не протестанты, – уточняет Хакима.

Тут вмешиваюсь я:

– Да вообще при чём тут это? Мы не скауты, мы торгуем колбасками. И незачем нам ссылаться на каких-то церковных детишек – простите, мадам. Мы дерзкие, мы зададим собственную моду! Ясное дело, они согласятся, родители твои.

Все молчат, потому что ясно ровно обратное. Если совсем начистоту, будь я родителями Хакимы, я бы ни в коем случае не отпустила её с Мирей Лапланш и Астрид Бломваль, поскольку обе незамужние, бездетные, единственные дети в семье, подростки, которые плохо встраиваются в общество, плохо втискиваются в свои шмотки, и ещё пару недель назад все знали, что у них нет друзей. Хотя… в конце концов, ведь заботиться о других учишься быстро, если есть стоящий повод? Например, то, как морщится нос у Хакимы и крохотные лампочки вспыхивают в её чёрных глазах всякий раз, когда она говорит о путешествии.

«Естественная» Лаура одобрительно кивает. Мы грызём домашнее печенье, изготовленное, судя по всему, из сахара, шоколада, масла, мелкого гравия и свежего цемента.

– Я дам вам прицеп, – выносит вердикт Лаура и идёт открывать скрипучие ворота гаража. – Делайте с ним что хотите: перекрашивайте, приспосабливайте. Лучший год моей жизни я провела с ним, странствуя и продавая свои работы, пока не…

Голос у неё срывается (прямо как тот глиняный горшок с горы садовых инструментов, когда открылись ворота).

– Пока не родила меня и мой отец её не бросил, – грустно шепчет Астрид.

Я представляю в красках, как Лаура Розбург и этот шведский папаша Астрид колесят с прицепом по всей Европе и продают горшки в каждом встречном городишке. Кочевая жизнь, совсем неприспособленная для малышки с гноящимися глазами. Не потому ли ушёл швед? Не потому ли Астрид прибило к Швейцарии и она без восторга, но и без жалоб провела всё детство под церковный хор и песни «Индокитая»?

Прицеп размером с небольшой фургон. Спереди торчат две стальные жерди – их надо будет переделать под велики, а то они для мотоцикла. Сзади – колёса, толстые и тяжёлые. Правый борт прицепа откидывается и может превращаться в длинный столик, который будет служить нам прилавком. Внутри больше одной продавщицы не влезет, особенно если там будут три холодильника с колбасками и всякими соусами. Надпись на прицепе облупилась, и остался ребус:

РО БУРГ Б ОМВАЛЬ ЕР МИКА

Лаура даже откапывает для нас старую грифельную доску, на которой она писала цены своих творений.

* * *

Разбираться с прицепом мы решаем в следующие выходные, а пока что располагаемся в комнате Астрид, чтобы составить маршрут.

Ну, «располагаемся», конечно, громко сказано, учитывая, что вся её комната размером с наш туалет. Обои авторские: стены оклеены десятками постеров, билетов и фоток концертных площадок, где выступал «Индокитай», всё плюс-минус чёрно-белое. Тут и клаустрофобом быть не надо, хотя Астрид, похоже, любит свой донжон. Ноутбук занимает весь рабочий стол. Мы втроём забираемся на кровать поверх коричневого покрывала.

– Я смотрела по Гугл-картам дорогу из Бурк-ан-Бреса в Восьмой округ Парижа. – Астрид открывает на ноуте вкладку. – Вот.

– Круто! – радуется Хакима. – Почти всё время прямо! И всего четыре часа десять минут!

– Да, всё здорово, – говорю я, – только маршрут у тебя по автобанам. По-твоему, нам удастся выжать 130 км/ч с колбасной лавкой на буксире? Милая Астрид, а не забыла ли ты, случайно, переключить на «велосипед» вместо «автомобиля»?

– Хм-м… – бормочет Астрид, – вполне возможно.

Она щёлкает на «велосипед», пробует перестроить маршрут… и тут всё виснет. Экран застывает и отказывается реагировать. Спустя несколько контрол-альт-делов становится ясно, что нечего рассчитывать на эту умную американскую технику, когда ищешь лучший велосипедный маршрут из Бурк-ан-Бреса в Восьмой округ Парижа.

– Тогда, – говорит Хакима, – можешь вбить в поиск что-то типа «Как доехать из Бурк-ан-Бреса в Париж на велике?», обычно интернет такое знает.

Вбиваем – и действительно, похоже, пять лет назад некий пользователь оставил аналогичный вопрос на форуме «Велофранс».

Ральф01000

Всем привет подскажите самый быстрый маршрут на велике из Бурк-ан-Бреса в Париж спасибо!!

Некоторые ответы:

МаркЛапейр

Ты не мог бы уточнить вопрос? Сколько дней планируешь провести в дороге, хочешь ли по пути посмотреть какие-то города, какого типа велосипед и т. п. Чтобы с большей вероятностью получить исчерпывающий ответ, лучше задавать вопрос точнее (см. правила форума http://www.velofrance.fr/форум/правила_пользов…)

Ральф01000

Сорян я вообще спрашивал просто типа какая дорога быстрее. Мне просто надо из Бурка в Париж и всё я не хочу смотреть города и всё такое лол

МаркЛапейр

И снова твой вопрос недостаточно точен.

Клеман1987

Советую ехать через Бургундию по винному маршруту (http://www.velofrance.fr/винный_маршру…), там отличные погреба!!! enjoy!!!

Клем87

БудьКакКлод1929

Лучше езжай через Клюни. Там вдоль дороги чудесные деревеньки, все в цветах, полный список здесь: http://www.villagesfl… Могу посоветовать один ресторанчик в Туассе, где подают лягушек, мы там часто бывали года четыре назад, но может он и закрылся.

Ральф01000

Да говорю плевать мне на цветочные деревеньки и тд вино лягушек и тд просто поездом дорого может мне кто-то сказать как ехать в Париж пжл! НА ВЕЛИКЕ!

МаркЛапейр

Ты находишься на форуме любителей велосипедного спорта и французской глубинки, а не на сайте горящих путёвок. Здесь ездят ради удовольствия, а не ради экономии. Если ты никогда раньше не ездил на такие расстояния, скорее всего, будет физически тяжело. Так что почитай http://www.velofrance.fr/тренировки/физподготов…

Модератор

Ральф01000, можешь просто воспользоваться онлайн-планировщиком, который доступен для пользователей нашего сайта по адресу: http://www.velofrance.fr/рассчитать_маршру…

Ральф01000

ООО!!! Огонь я о таком и спрашивал! спс!!!

*Вопрос решён – обсуждение закрыто*

Вопрос и правда решён – в планировщике можно выставить любые параметры: максимум дней в пути, остановки в городах и деревнях…

– ...с наибольшим числом любителей жареных колбасок, – уточняю я.

– Не думаю, что там есть такая опция, – говорит Астрид.

…список веломастерских по пути следования, предпочтительный тип дорог и т. д. К некоторым участкам пути есть фотографии. Узкие дороги вдоль полей, ястребы на столбах, церкви в романском стиле, велосипедисты и синее небо.

В итоге полный путь займёт: 6 дней, 5 ночей при езде от 5 до 7 часов в день. Маршрут вьётся по карте Франции ярко-красной полоской: через Бургундию, затем вдоль Луары – и заходит в Париж с юга; итого выезд из Бурк-ан-Бреса 8 июля в 14:00, прибытие в 8-й округ Парижа 14 июля к полудню.

Мы молча глядим на лежащий перед нами путь со всеми ночёвками, полями, веломастерскими и потенциальными любителями колбас, и сердце у меня колотится от волнения и радости, нетерпения и страха.

Маленький флажок с бело-чёрными клетками, воткнутый в 8-й округ Парижа («Пункт назначения»), – это символ признания Клауса, воссоединения «Индокитая», поражения генерала Шегуба.

В порыве чувств я сгребаю в объятия моих дорогих Колбасок. Здорово иметь двух пухлых подруг – как будто прижимаешь к себе двух огромных Колобулек, тёплых, упитанных, урчащих…

– Ай, Мирей, ты меня задушишь. (Хакима)

– Да, меня тоже, правда ведь задушишь. (Астрид)

– Просто мне не терпится!

– Погоди, надо ещё всё подготовить.

– А мне – уговорить родителей, – говорит Хакима.

– Да всё получится. Всё получится. Мы доедем. Мы доедем туда – к чёрно-белому флажку – в полдень четырнадцатого июля! Мы будем там. Точно будем!

10

– И речи быть не может.

Кажется, родители Хакимы не очень-то согласны.

– Да вы в своём уме? Тут и обсуждать нечего! (Она продолжает по-арабски, Хакима отвечает по-арабски.) Да нет же, Хакима: им всего по пятнадцать! В пятнадцать лет никто не может быть «ответственным»!

Я хотела заметить, что в пятнадцать люди порой бывают очень ответственными, и к тому же мне пятнадцать с половиной, а Астрид вообще шестнадцать, а в этом возрасте все диснеевские принцессы выходили замуж. Но что-то парализует мой знаменитый дар убеждения: присутствие Солнца. Он сидит в своём кресле-каталке, как на троне, и смотрит на нас с Астрид пристально, с мрачным любопытством. На лице читается недоумение: «И зачем этим колбасенциям выдумывать такой сумасшедший план?»

– Но мы же будем втроём! – умоляет Хакима. – Мы вообще не будем разделяться, ни на одну минуточку (что-то на арабском), везде будем вместе, честное слово, мы…

– Хакима, нет!

– Я никогда не была в Париже…

– Мы тебя свозим, если тебе это так важно! Что за безумная мысль, вам вовсе не надо…

– Нет, нам надо! – вскидывается Хакима. – Чтобы не дать наградить Шегуба! Чтобы сорвать орден Почётного легиона с кителя убийцы!

Тишина; и вдруг Солнце выпрямляется в своём кресле. Родители Хакимы робко ждут, что он сейчас скажет.

И он говорит. Тихо.

– Хакима, Хакима. Не тебе за меня «мстить», понимаешь.

(Вокруг слова «мстить» отчётливо слышны кавычки.)

– Почему, Кадер? Почему бы и не мне? Сам-то ты этого не сделаешь: ты ничего не делаешь! Всё сидишь в своём кресле и грустишь.

– Теперь всё сложнее, чем раньше, – цедит он по слогам. – Как ты могла заметить.

– Раньше ты водил танки по пустыне. Это тоже было непросто.

Солнце сжимает челюсти.

– Будем что-то делать, когда появятся результаты внутреннего расследования. Тогда всё станет ясно. И мы сможем что-ниб…

– Расследование ничем не кончится! – кричит Хакима сквозь слезы. – Вы всё время говорите, что оно ничем не кончится! Не понимаю, чего вы все только и говорите, что про это расследование, раз оно ничем не кончится. А у нас, у нас всё кончится хоть чем-то, если мы вломимся на эту вечеринку!

– Хакима, – обрывает её отец, – что это ещё за «вломимся»? Откуда такой лексикон? Откуда такие идеи? Велики, кровяная колбаса, вечеринка. Что за новая блажь?

Тем временем Солнце думает. Хакима смотрит на него так, будто только он может убедить родителей.

И он действительно может.

– Она права, – произносит он медленно. – Может, так и надо действовать, если хочешь добиться результата. Мы и правда постоянно твердим, что расследование ничем не кончится. Постоянно твердим, что раз мы из провинции, раз мы иммигранты, то справедливости ждать нечего – ни нам, ни остальным солдатам. Так, может, надо задать шуму?

– Кадер! – обрывает его мать, но она уже знает, что проиграла.

– Погодите. Послушайте, если я поеду с ними, буду их сопровождать, то всё очень просто. Я присмотрю за Хакимой, мама. И поеду с ними в Париж. И в Елисейский дворец, если у них получится. И может быть, наконец хоть что-то произойдёт.

– Ты не можешь отвечать за трёх девушек сразу, – бормочет его отец.

– Почему? Думаешь, это сложнее, чем отвечать за десять солдат? – смеётся Солнце. Но вдруг будто глотает ком. – Хотя тогда их всех убили. Так что ты, пожалуй, прав, папа.

Полная тишина. Потом мадам Идрис, сверля мужа взглядом, возражает:

– Не говори глупостей, Кадер. Конечно, ты прекрасно можешь позаботиться о трёх девочках.

Удача или тактический манёвр – но из-за отцовского промаха они теперь вынуждены согласиться. Конечно, они не в восторге, но они понимают и то, что Солнце уже год томится в своём новом теле, в этой бурк-ан-бресской квартире. Что он бледен и слаб, он, всегда такой пылкий и полный жизни. Он, кому были нипочём ни болота, ни горы, много месяцев не мог даже помыться без посторонней помощи. Он, пробегавший десятки километров в день, учился перелезать с дивана в кресло, а с кресла в кровать. Всё это рассказала нам в двух словах Хакима – и за всё это время, за эти долгие месяцы он ни разу не плакал и только часто темнел от злости и сворачивался на ковре: то были мрачные солнечные бури.

– Значит, решено, – говорит Солнце, – я еду с ними.

Всё решено – и от мысли, что шесть дней и пять ночей рядом с Солнцем с меня будет ручьями течь колбасная испарина, меня пробирает ужас, волнение, восторг.

– Э-э, только вот один момент, – неуверенно вставляет Астрид.

– Да, что такое?

– Как ты будешь, ну… понимаешь? Как ты… поедешь на велике?

– А, вот ты о чём, – говорит Солнце.

И вдруг весь сияет, да, честное слово.

– Что ж, вот и повод опробовать то, что пришло посылкой Джамалу три недели назад.

* * *

По правде знаете что?

Солнцу только того и надо было. Он только и ждал повода, чтобы начать что-то делать.

Ну или оправдания, чтобы снова вернуться к активной жизни; всё последнее время он будто готовился к этому: каждый день, взаперти, поднимал штангу, часами подтягивал своё укороченное тело на турнике между дверными косяками своей комнаты, десять раз, сто раз, тысячу раз. Друзья его всё поняли: в душе он мечтал об одном – вернуться к спорту, приключениям, странствиям. Тогда все, Джамал, Тома, Зак, Педро и малыш Солиман, а также Анисса, которая немного сохнет по нему, хоть и встречается с Джамалом, скинулись и купили…

– А, ого, тогда ясно…

Сверкающий агрегат стоит в комнате у Джамала. Сверхлёгкий алюминий, стекловолокно, огромные, наклонённые внутрь колёса с насечками, обитое мягкой тканью сиденье. Просто «феррари» инвалидных колясок. Вот колесница, достойная дневного светила.

– Используется паралимпийскими чемпионами, – уточняет Джамал.

Коляска отражается в глазах Солнца, и они как два серебряных диска.

– Всё не могу поверить, что вам удалось его уломать! – улыбается Анисса, гибкая девушка в просторном длинном платье, сидя за рабочим столом Джамала. – Мы уже месяц бьёмся.

– Всё равно я бы сдался в конце концов, – бурчит Солнце. – Знаю ведь, во что вам это встало. Джамал вон, небось, почку продал, чтобы хватило.

– Да уж, – хохочет Джамал, – хорошо, что не твою, а то от тебя и так немного осталось.

Солнце показывает ему средний палец, давая понять, что уложил бы его и без ног. И как рак-отшельник отбрасывает старую раковину, чтобы перебраться в новую, так и он – хоп! – перескакивает из своего кресла-каталки в паралимпийский стекловолоконный болид.

Джамал раскрывает перед ним дверь, которая ведёт в родительский гараж.

А дальше… дальше Солнце, коляска, улица – всё сливается в сплошной радостный крик.

Он будто летает: сверхлёгкий болид скачет от бордюра к бордюру как мячик. Не прошло и пары минут, а они с коляской уже одно целое. Он хватается за колёса, и его бицепсы напрягаются (что я наблюдаю, разумеется, с чисто научным любопытством), затем он толкает коляску вперёд, в игру вступают трицепсы (также крайне интересный феномен), а когда он быстро разворачивается на 180 градусов, кажется, напрягается даже пресс под футболкой (но для более точных наблюдений он должен быть с голым торсом).

Скоро Солнце расходится вовсю: понтуется, срываясь на короткие спринты, крутясь на месте, – он даже пытается держаться на одном колесе, грохается на крутом вираже, но уже через пару секунд снова на ногах (ну, на колёсах), смеётся и кричит от радости вместе со всеми нами.

Всеми, кроме Хакимы, которая так сильно всхлипывает, что на смех ей не хватает воздуха.

И вот, напитавшись всей этой энергетикой, мы окончательно готовы к инструктажу, как правильно готовить колбаски.

11

Ресторан «Жорж и Жоржетта» имеет две мишленовские звезды и вдобавок рейтинг 4,89 из 5 на «Трипэдвайзере». Комментарии там такие:

Традиционная бресская кухня. Чудо! Прекрасный скульптурный интерьер с видом на церковь Бру. Запечённые кнели просто огромные. Обязательно вернёмся!

We had a lovely time at the «George & Georgette». Delicious, traditional French food – we were tempted by the frogs but opted a safer choice, the boeuf borgignon, which was divine. Warm and welcoming[6].

Очаровательный ресторан с очаровательными хозяевами. Жемчужина Бурк-ан-Бреса.

Не верьте традиционному обличию этого роскошного заведения напротив церкви Бру. Недавно обновлённое, изысканное, с блеском, но всегда радушное, – в его блюдах традиционны лишь названия. Каждое блюдо – это открытие, переосмысление, метафизическое перепрочтение чего-то, как вы полагали, давно знакомого. Рагу из телятины с карамельным пудингом – вы не устанете удивляться лакомствам «Жоржа и Жоржетты». И в дополнение немаловажный плюс: хлеб и масло собственного производства и прекрасная палитра вин, искусно подобранная сомелье ресторана. Семейное заведение ошеломительного уровня в самом сердце Бурк-ан-Бреса.

(Последний оставила я под ником Жан-ЛуиДю01)

Но, разумеется, всегда найдутся и несогласные:

Вообще ни о чём.

Спасибо, очень конструктивно. Другой того же калибра:

Я заказал «сладкое мясо», думал десерт, а это просто мясо пожарили, вообще отврат.

Так как дедушка с бабушкой никогда не заходят на сайт, им плевать. Вообще они буйные холерики, любят съесть лишнего, хамят работникам, а иногда и посетителям, но в остальном очень милые люди.

В эту пятницу они принимают нас, всех троих, в своей огромной кухне после учёбы, но до открытия ресторана. Хакима почти беззвучно шепчет:

– Ва-ау! Как в «Рататуе»!

Мы входим, и дедушка приветствует нас классической кисло-сладкой миной:

– Вот как, значит, колбаски надумали учиться делать?

– Только вегетарианские, остальные мы закажем у Реймона. И ещё соусы, нам надо научиться делать соусы. Чтобы попрактичнее и весило немного.

– Вегетарианские? Это что, с курицей?

– Нет, дедушка, вегетарианские – это без мяса.

– С рыбой, что ли?

– Нет, вообще без всего животного.

– Это что такое опять напридумывали, а? Кишка-то всё равно нужна!

Бабушка:

– Да нет же, Жорж, – ворчит она на дедушку. – Надо просто сделать без кишки, и всё! Держаться будет, если фарш правильный.

Дедушка возмущается: мол, это чёрт знает что, он не притронется к этой вегетарианской ерунде, рецепт горчичного соуса, так и быть, даст, но предупреждает заранее: никто не станет есть это наше вегетарианское извращение!

– Ну, поглядим… – спокойно говорит бабушка. – Даже не знаю, ну, можете просто смешать хлебный мякиш, скажем, с козьим сыром, пореем, зелёным луком…

Она сама и смешивает, пробует фарш, взвешивает риски и возможности; Астрид в восторге: происходящее напоминает её любимый «Китчен Раш» – она с жаром рассказывает моему деду, что это такая компьютерная игра, где нужно управлять рестораном, только там есть сальмонеллы, трудовая инспекция, недовольные клиенты… На каждый новый пункт дедушка кивает, кивает, кивает – всё это ему отлично знакомо, но вот Астрид говорит:

– А ещё там есть просроченные продукты, которые, главное, не забывать выбрасывать, а то…

– Вот ещё! Ни в коем случае, моя дорогая!

Дед взмахивает ножом у неё под носом:

– Здесь ничего не выбрасывают! У нас есть гусиный жир с пятьдесят шестого года!

– И он по-прежнему превосходен! – горячо подтверждает бабушка.

– Ещё бы! Гусиный жир вообще не портится.

– И сметана тоже!

– В «Китчен Раш» портится, – говорит Астрид.

– А, ну само собой, – брюзжит дедушка. – Скорее эти ваши причиндалы электронные испортятся! Так, вы колбаски пришли делать или трепаться? А ну за работу!

И вот мы учимся делать вегетарианские колбаски, горчичный соус, луковый соус, то и дело уворачиваясь от дедушкиного ножа или деревянной мешалки. Начинают стекаться повара перед сменой, и их быстро берут в оборот:

– Ну-ка, Жан-Пьер, попробуйте эту вегетарианскую колбаску… Что скажете?

– В ней нет мяса!

– Да, а в остальном?

– А в остальном очень вкусно.

Её даже тестируют на клиентке – подают в качестве приветственной закуски известному в городе аудитору, которая, пользуясь тем, что её коллега опаздывает, дописывает какие-то важные документы.

Все, замерев, подсматривают из кухни и ждут вердикта.

Аудитор на секунду поднимает светловолосую голову от своего «блэкберри», жуёт кусочек колбаски в луковом соусе… просит позвать хозяйку…

– Она сказала «изумительно»! – Бабушка возвращается, сияя.

И под дружные аплодисменты дедушка спешит налить аудитору бокал лучшего местного вина.

– А теперь, – начинает бабушка, – яблочная подливка.

– Нет! – выкрикивает Астрид. – Яблочную подливку я умею делать!

– Вот как?

Тут моя полушведка-блондинка понимает, что стоит под перекрёстным огнём недоверчивых взглядов моих прародителей.

– Да, – лепечет она, – я была главной по подливке у сестёр…

(Нечего сказать, весёлая там жизнь, у сестёр.)

– И как же её делают?

– Не беспокойтесь, я знаю, научилась!

– Ну так расскажите нам, мадемуазель!

У «мадемуазели» чуть дрожит подбородок. Сладив наконец с глотательным рефлексом, она бормочет:

– Берут яблоки…

– Сорт?

– Б… бо… боскоп…

Мои кивают.

– Потом… чис… тят?

Кивают.

– Убирают косточки?

Кивают, кивают.

– А дальше? – ехидно спрашивает бабушка. – Кладут в кастрюлю с водой на донышке, да?

Полная тишина. Вся кухня смотрит на Астрид, мы тоже.

Дедушка медленно точит нож.

Бабушка достаёт из шкафа горелку для крем-брюле – пфу-у-у-ух! – пошло пламя.

– Н-н-нет, – заикается Астрид. – Ну, может быть, но лично я… в моём рецепте я, я…

Гул горелки, лязг ножа о точило…

– …я сначала кладу их в духовку на десять минут, чтобы был печёный привкус.

– ИДИ СЮДА, МОЯ УМНИЦА! – ревут в один голос дедушка с бабушкой.

Всеобщие объятия.

А пока все хвалят друг друга и хлопают по плечам, мы с Хакимой не торопясь уплетаем вегетарианские колбаски, макая то в луковый, то в горчичный соус.

– Тебе нравится?

Рот у Хакимы занят, и вместо ответа она показывает мне победную «V» своими толстенькими пальчиками.

* * *

На то, чтобы привести в порядок прицеп, у нас ушли все выходные.

Поначалу Филипп Дюмон был не в восторге от мысли, что мы забрызгаем краской, лаком и скипидаром всю ведущую к гаражу дорожку и примемся там колотить, сверлить, строгать, приваривать и пилить древесину и сталь, отчего вся его прекрасная лужайка будет в острых стружках и опилках, но возражать всё-таки не стал.

Солнце и Джамал тоже здесь и помогают нам (особенно снабжая мармеладными мишками).

Ящик Филиппа Дюмона с инструментами ещё никогда столько не служил. Впрочем, горизонт его возможностей стал чувствоваться довольно быстро, и сосед одолжил нам свой, сжалившись над Астрид, которая мучилась с крохотной дрелью, и Хакимой, корпевшей над вывеской с тонюсенькой кистью.

Операция проходит в несколько этапов. Сперва надо поколдовать с прицепом, чтобы он крепился к трём великам. Для этого мы покупаем у местного торговца великами три детских полувелосипеда, которые привинчивают к задним колёсам обычных, только мы берём поломанные, без колеса. На место недостающих колёс мы горизонтально приделываем трубу, а к ней уже крепятся две толстые цепи.

Мы цепляем полувелосипеды к нашим великам, садимся в сёдла, пробуем ехать.

И картинно валимся друг на друга под хохот Солнца с Джамалом.

Мы пробуем ещё и ещё раз, пока не понимаем, что нужно крутить педали вместе, синхронно, чтобы поперечная труба не перекашивалась, иначе мы летим с великов.

Потихоньку мы начинаем чувствовать ритм друг друга: энергичные, сбивчивые толчки Хакимы, размеренный скаутский галоп Астрид и мои перебои – три минуты радостного бодрого полёта, три минуты изнурительной борьбы и мышечной боли.

Теперь прицеп нужно украсить. Хакима, творческая душа, где-то в уголке вырезает из больших кусков картона трафареты букв (К.О.Л.Б.А.С.К.И.), а также зверей, цветов, фруктов и овощей: птички, тюльпаны, рыбы, свиньи, морковки, яблоки. Всё это мы клеим на стенку прицепа и разбрызгиваем облака краски из любезно предоставленных Джамалом баллончиков («Как здорово, что у тебя оказались эти баллончики, Джамал!» – трогательно замечает Хакима).

Видок у нашего прицепа после апгрейда что надо, можете поверить. Будто телепередача про ремонт прошлась. Да, дизайн не для эстетов, зато в глаза бросается. В одном точно можно не сомневаться: этот серебристый, облепленный пёстрыми рисунками ящик с тремя разномастными великами и тремя Колбасенциями, да ещё с солнечной колесницей во главе заметят издалека! А ещё услышат, а ещё почуют! Потому что, когда запах краски сменится ароматом наших сочных колбасочек, тихо подрагивающих на сковородках… когда всколыхнётся яблочная подливка и томящийся на сковородке лук начнёт сворачиваться, как золотистые жучки, а перчёная горчица, сдобренная сметаной…

– Не понимаю, зачем вам надо обязательно называться «Колбасками»! – возмущается мама. – Ужасное слово.

– А мы его сделаем прекрасным. Вот увидишь! Или, по крайней мере, громким.

(Рубрика «Житейские хитрости» от тётушки Мирей: возьмите брошенные вам оскорбления и сделайте из них элегантную шляпку.)

Воскресный вечер выдался тёплый, и в 22:00 мы жадно хомячим на улице пиццу, созерцая наше творение, а также лужайку Филиппа Дюмона и моей беременной мамы; пёс Мурлыка под шумок ворует целые куски пиццы, а кот Колобулька скачет как блоха, гоняясь за мотыльками-самоубийцами, которые со всего маху врезаются в наши фонари.

Жизнь – балдёж, и правда балдёж, когда сидишь вот так, под ночными светилами.

И в довершение всего одно светило заговаривает со мной:

– А что ты собираешься сказать своему биологическому отцу, когда его встретишь?

– Ещё не знаю. Ну, представлюсь для начала. Поставлю его перед фактом, понимаете? Посмотрю, как у него вытянется физиономия, когда до него дойдёт, что это я писала ему все те письма.

– А потом?

– А потом без понятия, буду импровизировать.

– Будь я на его месте, я бы скорее обрадовался, что ты моя дочь.

Я негодую:

– Я вам в дочери не гожусь!

– Так чего ты мне выкаешь тогда?

– Да это тут ни при чём. Это вопрос уважения.

– Можешь говорить мне «ты». А то дебильно как-то: будто я твой препод.

Он кусает свою кальцоне, я ловлю мотылька, чтобы позлить Колобульку – он как раз за ним крался. Бедняжка трепещет у меня между пальцев. Колобулька пробует подступиться, тихонько цапает меня лапой.

– Ладно, давайте на «ты». В смысле, давай… В общем, будем на ты.

– ОК.

– А вы, то есть ты – что скажешь этому Шегубу?

Солнце улыбается луне.

– Буду импровизировать.

* * *

Ещё чуть больше недели учёбы, и через две недели мы едем.

И остаётся последнее, в какой-то степени важное дело: тренировки.

12

– Эй, Колбаса, это что, правда? Говорят, ты каждый день встаёшь в пять и чешешь на велике по Сейонскому лесу?

Меня зажимают в коридоре перед последним в году уроком ИЗО.

– О! Привет, Малыш!

– Ты что, сдурела, корова, я тебе не Малыш!

Мало в сопровождении здоровяка Реми, постоянно изрыгающего дурацкие смешки с конопляным душком, и коротышки Марвена в найках с толстой подошвой, которыми, вкупе с надутыми мускулами, он надеется компенсировать девчачий рост.

– Больше не хочешь быть колбасиной, да? Решила наконец стать женщиной? Увидишь, тебе понравится.

Глупый гогот Реми. Я:

– Ого, а ты, похоже, в теме. Что, тоже решил стать женщиной?

Глупый гогот Реми. Мало:

– Заткнись. Что вы там задумали с теми двумя толстухами?

– Ты о чём, Малыш, дорогой?

– Валид видел, что вы ездите на великах в Сейонском лесу как три свиноматки.

– А он видел, как свиноматки ездят на великах?

– Заткнись. Зачем вы там катаетесь?

Раздаётся звонок, из класса ИЗО высовывается кудрявая голова мадам Кансон и сзывает войско.

– А почему бы нам не кататься? У нас свободная страна.

– Не держи меня за идиота, мне звонила Элен Вейра, просила ответить на что-то там для новой статьи.

– Кто-кто, говоришь?

Но теперь – теперь он не шутит. Он прижимает меня к стене с удивительной, должна признать, силой.

– Журналистка из «Прогресса». Вы с ней связались и сказали, что готовите что-то, какую-то колбасную замуту. Заткнись! Дай договорю. Она сказала, что вы задумали что-то серьёзное. Что хотите отомстить или что-то в этом духе. Да заткнись, шалава! Дай договорить. Не знаю, что вы там выдумали, но если решите мне подгадить из-за этого конкурса, решите меня опозорить, выставить дураком, я вам бошки разнесу, усекла? Разнесу ваши жирные коровьи бошки! Шкуру тебе проткну.

– Мало, Реми, Марвен, на урок! И Мирей тоже! Хоть это и последний урок в году, опаздывать нельзя.

Мало меня отпускает.

Чувствую лёгкую слабость в коленях – но, в конце концов, чего я хотела, если третий день встаю в пять утра и два часа кручу педали в Сейонском лесу до уроков. И вечером ещё два. Это нормально, что суставы немного дают слабину.

Вечером я звоню Элен Вейра:

– А вы нахалка, честное слово. Когда статью про нас пишете, нашего мнения не спрашиваете, а тут первым делом выбалтываете всё Мало?

– Вы не говорили, что я не должна этого делать.

– Я думала, это и так понятно. Больше так не делайте, а то мы не расскажем вам, зачем мы всё это затеяли.

– Но… я думала, просто чтобы насолить Мало.

– Он тут вообще ни при чём. Всё куда глобальнее. Следите за нами, и всё увидите.

– Вы не хотите сказать мне сейчас?

– Нет. Каждый день мы будем сообщать вам что-то новое. А 14 июля вы узнаете всё.

И Элен Вейра глотает наживку. На данный момент она знает только, что мы готовимся к велопробегу из Бурк-ан-Бреса в Париж и что по пути будем торговать колбасками. С какой целью? Что мы будем делать по приезде? Тайна.

Как бы то ни было, «Прогресс» клюнул. Первая статья выйдет в день нашего отъезда, то есть с утра 8 июля.

А мы тем временем тренируемся, тренируемся, тренируемся. Утром и вечером.

– Ну, Мирей, – замечает мадам Лиз, наша энергичная физручка, – ты сегодня бегаешь как антилопа!

– Да, мадам, это, наверное, от радости, что каникулы скоро.

– Ну ясно… Жаль только, что твой спринтерский талант заставил себя ждать до последнего урока в году.

– Как думаете, мадам, побью я Усейна Болта?

– Ну, все сбережения я бы на тебя не поставила, ЗАТО МОГУ СКАЗАТЬ, – продолжает она громче, – ЧТО МАЛО С ДРУЖКАМИ ТЫ ТОЧНО ПОБЬЁШЬ, ЕСЛИ ОНИ ТАК И БУДУТ ПЛЕСТИСЬ КАК УЛИТКИ.

Услыхав такую чудовищную угрозу, Мало сверлит меня взглядом и со всех ног бросается по дорожке.

– Но мадам, – кудахчет Реми, – Мирей мухлюет, мадам, она по утрам гоняет на велике в Сейонском лесу! (Глупый смешок.)

– Я назвала бы это не мухлежом, а правильным распорядком дня, – отвечает мадам Лиз. – И на твоём месте, Реми, присоединилась бы к ней, вместо того чтобы дымить перед школой с восьми утра…

Окрылённая, я решаю пробежать три-четыре дополнительных круга. Кто-то смеётся над моей рожей. А я смеюсь над ними: они задыхаются, умирают, а я лечу. Лечу!

И вот наконец наступает час расставания на «летний перерыв», как говорит директор. Слёзы, рыдания, долгие объятия. Или, в моём случае, короткое «пока» в стенах лицея, прежде чем снова встретиться с Хакимой и Астрид уже за ними.

Целоваться нам нечего – вечером нам предстоит откатать семь километров в Сейонском лесу, втроём, плечом к плечу, а затем ещё час – с прицепом. Прицеп до того тяжёлый, что за этот час мы потеем, как сыр под колпаком…

Потом – душ, ледяной, такой живительный для наших измочаленных телес, горящих суставов, кроваво-красных щёк. А после – навернуть по тарелке макарон, слопать гору рисового салата да закусить пирогом. И провалиться в сон такой глубокий, что не будят даже когти Колобульки, который принимает мои большие пальцы на ногах за мышат.

Неделя в таком ритме, одна и вторая.

И наконец остаётся всего пара дней, потом всего пара часов до великого старта.

13

– Так нельзя. У вас даже нет разрешения торговать едой! Вы же людей отравите…

– Не волнуйся, мамулечка-дорогулечка, наши ледники не растают.

– Неужели? И что, ваш маленький холодильник продержится шесть дней?

– У него аккумулятор заряжается.

– Да вас на первом перекрёстке загребут.

– Значит, надо ехать быстрее полиции.

– Нет, Мирей, серьёзно, ваша подружка-журналистка собирается транслировать вашу эпопею, и ты полагаешь, что полицию это не заинтересует? Я не хочу кататься за вами по отделениям, когда вас повяжут на выезде из города.

Вздохнув погромче, я достаю из кармана «лицензию на уличную торговлю едой» – всё по форме, с печатью – на имя Кадера Идриса. Мама в шоке (по крайней мере, секунды на две).

– И ты думаешь, полиция будет не против, что твой Кадер использует труд несовершеннолетних?

– Он не мой Кадер. Короче, мам, ты нам помогаешь или нет? Откуда столько пессимизма?

Она сердито ворчит и принимается собирать вещи. Но, поскольку в ней сидит этот мерзавец Брэд Питт Младший, он же Жак-Орельен, она таскает только лёгкое. Филипп Дюмон тем временем выгружает вместе с Астрид из фургона Реймона ящики чёрных и белых колбас. Родители Хакимы очень оживлённо говорят что-то Кадеру: вероятно, хотят отговорить его в последнюю минуту, но не выходит. Мать Астрид с любопытством разглядывает, как мы переделали прицеп.

Банки с соусами уже уложены вглубь холодильника, за ним – газовая плитка и маленький баллон, который нужно будет дозаправлять в дороге. А также две тщательно сложенные палатки. Побольше трусов, а остальную одежду постираем, если будет надо.

– Список кемпингов, где будете останавливаться, у вас есть?

– Разумеется. (Разумеется, нет.)

– Зарядник для телефона?

(Она купила мне зарядник, который работает от солнечной энергии, и мы прикрепили его на крышу. Солнце такое жаркое, что он сейчас явно перерабатывает).

– Колобулька, а ну марш из прицепа! Ты с нами не едешь.

– Который час? – спрашивает Астрид.

– Восемь пятнадцать. Пора ехать. А то уже на пятнадцать минут опаздываем.

– Шлемы!

– Да, мам, хорошо, мы не забудем.

Надеваем шлемы, Солнце в своей коляске тоже экипируется.

Мать Астрид фотографирует. Щёлк!

Элен Вейра тоже делает снимок для завтрашней статьи. Щёлк!

Родители Хакимы, как и мама, и Филипп Дюмон, смотрят на всё с безграничным сомнением.

Гляди-ка, гляди… А вон и Мало – подглядывает из кустов. Вижу его дебильную футболку «Арсенала». Неважный видок у Малыша…

Я, на своём синем biciCOOL, оказываюсь посередине. Смотрю налево, на Астрид:

– Готова?

– Готова.

Потом на Хакиму, справа:

– Готова?

– Готова.

И наконец, Кадеру, который перед нами:

– Ты готов, Кадер?

– Готов, дорогая.

«Дорогая»? Я, видимо, тоже работаю на солнечной энергии, потому что с первым же толчком педали Земля раскручивается под моим колесом!

– Ну, поехали!

Часть вторая

Дорога

Из эннского номера «Прогресса» за 8 июля 20ХХ

КАТИМСЯ С «КОЛБАСКАМИ»

Их выбрали самыми уродливыми курицами лицея Мари Дарьёсек, но курицы взлетели – и летят теперь в Париж! Астрид Бломваль, Хакима Идрис, Мирей Лапланш, три победительницы злополучного конкурса «Колбаса года», отправляются в путешествие до самой столицы, которое обещает быть захватывающим, ведь едут они… на велосипедах. Они пустились в путь сегодня утром, а прибыть в Париж планируют 14 июля.

Как они покроют дорожные расходы? По пути девушки будут торговать – вот ирония! – жареными колбасками. Но для чего им всё это? В чём же цель? Пока что юные путешественницы держат интригу. «Мы обнаружили, что нас кое-что объединяет, – признаётся Мирей, – за этим нам и нужно попасть в Париж 14 июля».

«Трёх Колбасок» (как они сами себя называют) сопровождает 26-летний брат Хакимы Кадер Идрис. Единственный выживший в мясорубке под [Эль-Кошмаром] в [Кирдыкстане], бывший солдат будет передвигаться на инвалидной коляске.

Э. В.

Есть комментарии, вопросы? Вступайте в дискуссию на портале Progres.fr, где в течение шести дней мы будем следить за приключениями «Трёх Колбасок».

(– Как, за эти шесть дней в газете про нас ничего не будет?

– Вы шутите, дорогуша? Будет обновление на сайте, этого более чем достаточно. Ну и посмотрим, если народ заинтересуется… Это ж не сенсация года – три девицы на велике.

– На великах.)

14

Первое утро проходит тихо, без происшествий – время ещё раннее, и потенциальные читатели «Прогресса» не успели его купить и прочесть, так что мы покидаем Бурк-ан-Брес, не встретив ни одного любопытного взгляда, сосредоточенно и спокойно.

Я поочерёдно смотрю на дорогу, на свои руки на руле, на маленький навигатор рядом со звонком; впереди дорогу прокладывает Солнце, и я вижу только его затылок и руки, которые ритмично, словно поршни, толкают колёса вперёд. Прицеп позади трясётся по дорожной гальке, ворчит, когда замедляемся, икает на выбоинах. Тормозить нужно осторожно и обязательно предупреждать остальных: если затормозим слишком резко, эта штуковина нас раздавит. И надо любой ценой избегать крутых спусков, а то прицеп поедет быстрее нас. Таковы профессиональные риски, поэтому мы специально считали путь, чтобы не было перепада высот.

Мы не разговариваем, мы сосредоточены, не торопясь глотаем километр за километром. За три часа пятнадцать минут мы отмахали 36 километров. Десять в час – для трёх Колбасенций, которые прут за собой прицеп, это очень неплохо, должна сказать. Посмотрела бы я на вас!

Эти 36 километров привели нас в Макон, где мы останавливаемся для первой плановой продажи колбасок.

– Как ты, Кадер? – спрашивает Астрид у Кадера.

Он потягивается.

Меня убивает, как это у неё получается говорить с Солнцем и не краснеть как мак, не мямлить, не переминаться с ноги на ногу и не чесать за ухом, как дура.

– Огонь. А ты? Ноги не болят?

– Не! Перегон лёгкий был.

– А ты как, Мирей?

О-о, Мирей. Солнце задал тебе вопрос. Отвечай, типа, расслабленно.

– Я? Да всё ок. Только между ног немного тянет, но всё норм, ну.

Оу…

О чёрт. «Только между ног немного тянет»?! Капец, ты только что заговорила с Солнцем про свою промежность. «Всё норм, ну»?! Он решит, что я член в шортах прячу. Чтобы скрыть охвативший меня ужас, я скорее иду к прицепу.

– Ну как, открываем колбасную лавочку?

Макон, если вы вдруг не были, это довольно симпатичный крупный город в красно-песочных тонах, весь заклеенный объявлениями и омываемый Соной, через которую он перебросил огромный каменный мост. Множество улочек, как минимум две красивые церкви, витиеватая история.

Всё это, надеюсь, ничуть вас не интересует, потому что я вам не гид. Мы сюда работать приехали, точка. Раньше я уже была в Маконе, правда, в компании моего папозаменителя Филиппа Дюмона, у которого тут ротарианский дружок, мсье Таненкур, торговец винами.

– Ну, Мирей, вот так, значит, выбирают красное – видишь этот более светлый ободок вверху? Это говорит о том, что…

– Филипп Дюмон, ты за рулём, хочу напомнить. Сколько бокалов ты уже надегустировал?

– Ну же, Мими, милая, не волнуйся, довезу тебя к маме целиком, не растеряю!

– Тогда хватит вливать в себя всё, что предлагает мсье Таненкур.

– Дети – сущие диктаторы! Дорогая моя Мими, я же пытаюсь научить тебя… научить важным вещам… Почему ты не слушаешь? А я так хочу – ик! – передать знания молодому поколению…

И – швырк – ещё бокал!

И – ю-ху-у! – виражи на обратном пути в Бурк.

Но сегодня без этого. Сегодня, на набережной Ламартина, около зелёной, как ящерица, Соны, мы торжественно открываем нашу колбасную лавочку.

Солнце сестре:

– Хакима, ты знаешь Ламартина?

– Ну да, ещё бы, ты чего?

– А, да? Знаешь? Вы в школе проходили?

– Да нет! (Хакима помирает со смеху.) Ты с ума сошёл? В школе такое не проходят!

– Ну ладно, и что ты читала?

– Ну, где она идёт на пляж, и где уборку делает, и где…

– Ламартина, Хакима, а не книжки про Мартину…

В прицепе Астрид, стоя за прилавком, уже мастерски открывает банки с соусами. Извлекает сковородки, мечет их на нашу маленькую плиту и уже греет в них немного подсолнечного масла. Вдруг меня накрывает настоящий мандраж: подступает тошнота, во рту пересыхает, пальцы дрожат… А если им не понравятся наши колбаски? Если они просто рассмеются нам в лицо? А если они упадут замертво от пищевого отравления?

– Колбаски кровяные! Белые! Вегетарианские! – кричат Солнце и (потише) Хакима, зазывая почтенных прохожих.

– Колбаска плюс соус – три евро!

Время обеда, и аромат поджаренных колбасок, да что там – один вид их тёмных и золотистых румяных бочков неизбежно должен пленить всех и каждого: сейчас они потянутся к нам как зачарованные, готовые отдать всё своё состояние за колбаску с соусом.

Однако ничего подобного.

Странно, странно.

Проходит полчаса. Всем нам хочется есть, так что мы покупаем по сэндвичу в ближайшей забегаловке. Всем хочется пить, и мы достаём из прицепа по кока-коле. Беспокойство растёт.

Хотя вообще-то люди очень даже останавливаются – принюхиваются, вбирая носом мясной и овощной дух, бросают взгляд на яблочную подливку, зернистый горчичный соус…

…а потом видят Хакиму и Солнце.

Я покашливаю.

– У меня такое впечатление, будто вы их отпугиваете, – признаюсь я им.

– Да? Забавно, у меня такое же впечатление, – цедит Солнце сквозь зубы.

– Почему это мы их отпугиваем? – задаётся вопросом Хакима. – Потому что мы уродливые?

– Нет, Кадер не уродливый! Да и ты тоже! – спохватываюсь я.

– Значит, потому что у Кадера нет ног? – спрашивает Хакима, совсем погрустнев.

– Может быть, – бормочет Солнце. – Ладно, Хакима, давай так: мы с тобой займёмся кухней, ок? А Мирей с Астрид – рекламой.

Мы меняемся. И – чудо! – это работает.

Вы только не подумайте, я вовсе не говорю, что все эти люди – расисты. Просто они предпочитают двух белокожих уродин половине красивого парня с уродиной посмуглее. И сдаётся мне, так будет везде, руку даю на отсечение (NB: не говорить «даю руку на отсечение» рядом с Солнцем. С ума сойти, скольких выражений надо избегать).

Через четверть часа к нашему прицепчику уже стекается кое-какой народ.

– Э-э-э, а скажите, не вы ли те девушки, о которых сегодня писали в газете?

– Да, мсье, они самые! Какой вам соус?

– Горчичный! И как только могут эти дебилы обзывать вас колбасами? Я бы гордился, если бы вы были моими… э-э…

– Дочерьми?

– Ну, скажем, племянницами. Спасибо большое!

Он отходит и кричит жене, которая ждёт на скамейке: «Я сейчас купил кровянок у тех девчонок, ну, помнишь, в газете статья про трёх уродин? Вот они там!»

Какое-то время назад это бы нас задело, но теперь нет, нам скорее смешно, а еврики всё сыплются в свинью-копилку.

– Можно с вами сфотографироваться, девушки?

– Разумеется!

Щёлк! Щёлк! Каждое селфи – проданная колбаска. Солнце немного беспокоится и тайком заглядывает в телефон, не пишут ли про нас совсем уж гадости.

Но нет, могло быть куда хуже:

@КокФлоран

#селфи с #3колбаски в Маконе! Кровянка+яблоки – просто бомба.

5 лайков, ретвит: @Прогресс_Эн

@БудьКакХунал

Колбаски на набережной Соны с моей зайкой… <3 #3колбаски

1 лайк, ретвит: @Сара01

@ЖакКрёз

Готовимся к триатлону перерыв на обед пробуем #3колбаски. Вечером они будут в Клюни! Не упустите!

Через час «Прогресс» стырил фотки прохожих и слепил из них новостной пост:

@Прогрес_Эн

#3колбаски прибыли в Макон, торговля началась http://www.leprogr…

– Главное, не читайте комментарии, – предупреждает нас Солнце.

Я всё-таки проглядываю десять первых, и там полно всяких «ОХРЕНЕТЬ ВОТ УРОДИНЫ» и «НИ ЗА ЧТО НЕ СЪЕЛ БЫ КОЛБАСКУ У НИХ ИЗ РУК ЭТИ СВИНОМАТКИ ТОЧНО ИХ НЕ МОЮТ!». Всё-таки любопытно, кто же их пишет. Точно не эти люди, которые стоят, перешучиваются с нами и просят добавки.

– Всё-таки нельзя продавать сразу всё, – волнуется Хакима.

– Да, и вообще, нам ещё дальше ехать. Вот та пара – и всё, сворачиваемся. Впереди дорога, а вечером Клюни…

– Гляди, Мирей, видела статую?

– Это Ламартин, Хакима.

– А, вот он, тот чел. Что он написал?

– «О время, не лети…»

– А дальше?

– Э-э…

– «Куда, куда стремится / Часов твоих побег»[7], – насмешливо шепчет Солнце.

А, ну прекрасно. Солнце ещё и читает стихи наизусть. Что-то жарковато становится в его лучах.

Хакима:

– Откуда ты знаешь, Кадер?

– Я его учил.

– В школе?

– Нет. В том году, когда сидел дома и подыхал со скуки. У меня была книжка, «Шедевры французской поэзии».

– А ты ещё что-нибудь оттуда выучил?

– Всё.

– Всё?

– Говорю, скука была смертная.

А, ну прекрасно. Когда Солнцу скучно, он учит стихи наизусть. И хотя я на дух не переношу романтику, всё-таки это похвальное начинание, которое стоит поощрить. Что я и пытаюсь сделать, по-идиотски пискнув:

– Ах, Кадер, почитай нам что-нибудь.

– Ой, знаешь, они все такая нудятина.

Мы выезжаем, и сердце у меня трепыхается, как мотыльки, которые бьются о фонари в нашем саду (тупицы). Так же и с Кадером… свет, а вокруг – будто колпак, и можно только бам, бам, бам – мыкаться вокруг, как те мотыльки.

* * *

Вторую половину дня дорога идёт тяжелее – из-за жары. Мы тренировались по утрам, по вечерам, но никогда не наматывали километры под солнцем двух-тире-шести часов дня – жестоким, безжалостным, которое давит нас, как букашек, – ничего общего ни с цыплячье-жёлтым солнышком шести утра, которое лижет тебе щёки, как весёлый щенок, ни с малокровным, прирученным, покладистым солнцем летних вечеров, которое уже готово почистить зубы и спатеньки.

Тут, на неровных, петляющих между виноградниками дорожках – сколько же их, этих виноградников! – волоча за собой прицеп, полегчавший всего-то на пару дюжин колбасок, бездумно следя за руками Солнца – вверх, и вниз, и вверх, и вниз – и чувствуя, как пот стекает по позвоночнику к шортам, туда, где располагался бы хвостик, будь мы поросятами, – тут мы понимаем, что путь предстоит тяжёлый.

И это притом что ещё не так жарко, всего градусов двадцать – двадцать два…

– У меня в боку колет, – сообщает Астрид.

– Заткнись, Астрид! Какой там бок, ещё рано!

– Сама заткнись! Я не виновата, что у меня колет в боку! – слабо возражает она.

– Дыши глубже. В боку колет, когда мышцы получают мало кислорода и вырабатывают молочную кислоту. Подыши, и пройдёт.

– Я рада, конечно, что ты меня просветила, а то ведь я уже два часа еду не дыша, по приколу.

Солнце:

– Хватит! Поедем медленнее, если хотите. Гнать незачем. Сегодня у нас переезд небольшой.

– Вот точь-в-точь как ножом, – охает Астрид.

Я:

– Да ладно, точь-в-точь? Сомневаюсь, но, если хочешь, остановимся, сравним.

– Очень смешно, Мирей.

– Кончайте болтать! – кричит Солнце. – От этого дыхание и сбивается, а потом в боку колет.

Солнце, очевидно, прав: стоило сказать три фразы – и на тебе, закололо. Чёртова молочная кислота! Колет ну прямо точь-в-точь как… ножом.

Продолжаем крутить педали, корча друг другу рожи.

– Ай!

– Цыц, Астрид.

Но на самом деле мне и самой уже хочется, чтобы она упросила нас остановиться, тогда и у меня будет предлог передохнуть, потому что эта идиотская молочная кислота плотно вцепилась мне между рёбер.

– Ай!

– Да замолчи уже, Астрид. Вот что бы ты делала, если бы была древним человеком, а за тобой гнался бы соплезубый тигр? Кричала бы «Ай, у меня в боку колет»?

– САБЛЕзубый, – поправляет Хакима.

– Хотите – остановимся? – спрашивает Солнце.

– Ни в коем случае. Едем дальше.

– Мирей…

– ГЛЯДИТЕ!!! – кричит вдруг Хакима. – Солютрейская скала!

Мы глядим.

– Какая красивая! – Хакима захлёбывается от радости. – Всегда хотела её увидеть.

– Ты её откуда знаешь?

– Проходили в четвёртом классе.

А, ну да, точно, всего два года назад она была в четвёртом. Представляя маленькую Хакиму-четвероклашку, я радостно умиляюсь, как бабушка.

– Почему ты так хотела её увидеть?

– Да посмотри, какая она! Посмотри!

Мы смотрим, продолжая крутить педали.

Солютрейская скала – это как если бы скалу из «Короля Льва» поставили посреди бургундских жёлто-фиолетовых виноградников с прожилками белых дорожек. Колоссальная; будто какой-то гигант плечом вышиб её из земли. Сейчас, под вечер, она белая, вся в крапинках кустов и корках, как на ободранной коленке. Она высится над долиной, и такое впечатление, что она вот-вот сдвинется с места и окажется носом огромного корабля, который поднимется из полей и, ещё пыльный, в клочьях цепких трав, возьмёт курс на мелкие катышки облаков над нашими головами!

– Ай, – кряхтит Астрид.

Я айкаю молча, но так же усердно.

А ну, молочная кислота! Выметайся у меня из груди!!!

– В четвёртом нам рассказывали про Солютрейскую скалу, – повторяет Хакима. – Знаете про лошадей? Древние люди загоняли их наверх скалы, в общем, бежали, бежали за ними с копьями и ружьями, а лошади боялись, ну и забегали на самый верх. И люди толкали их, и лошади падали, разбивались там – хрясь! – на кусочки. Тогда люди их ели, раз те уже мёртвые.

– Всё здорово, Хакима, – говорит Солнце спереди. – Вот только ружей у них не было.

Мы с Астрид смотрим на вершину скалы, и то ли из-за жары, то ли из-за молочной кислоты, но мне кажется, что я почти вижу гнедых лошадей, бегущих как ошалелые и ржущих от страха и гнева, а за ними гонятся волосатые австралопитеки, и да, лошади оступаются, топчут воздух, пучат глаза, белые и огромные, как шары, и хрясь! – как сказала Хакима – разбиваются внизу на кусочки…

– Прямо как Муфаса, – шепчет с уважением Хакима.

– Хитро, если подумать, – замечает Астрид. – Прекрасное использование среды.

– «Использование среды»?

Она кивает:

– Ну, это такая вещь, о которой всегда важно думать, например в «Сурвайвал Нау 3», где ты заброшен на необитаемый остров и, чтобы выжить, тебе можно использовать только те ресурсы, которые предоставляет местный ландшафт, флора и фауна, да и тут всё не так просто. Нужно исследовать…

– Астрид?

– Мм?

– У тебя больше не колет в боку?

– О, точно, не колет.

– У меня тоже. Надеюсь, Хакима, у тебя там в голове ещё найдётся что рассказать на следующий приступ молочной кислоты.

15

В Клюни мы въезжаем около шести и бросаем якорь перед огромным каменным строением – «Аббатством Клюни», как сообщает табличка. Но болтать некогда, потому что только мы приехали, как…

– Эй! Глядите! Это Колбаски!

…к нам направляется высокая южанка с волосами чёрными как уголь и вьющимися как дым, одетая в платье, которое я бы назвала горделивым – во всяком случае, оно длинное и кроваво-красное, отделанное сотнями алых блёсток. За ней – высокий брюнет и высокая блондинка, оба в форме, которую я бы назвала военной. Во всяком случае, на них галуны и фуражки.

Все трое улыбаются нам издалека, блестя безупречными зубами.

– Клёво, они как раз вовремя! – замечает брюнетка, глянув на часы брюнета.

– Хотите колбасок? – спрашивает Солнце, немного сбитый с толку.

– Ну-у… можно и колбасок, – отвечает брюнетка. – Габ? Блонди? Я, как назло, без налички.

У Габа она находится в одном из карманов кителя. Он покупает белую с луком для Блонди, кровянку с яблочной подливкой себе и вегетарианскую с горчицей для высокой брюнетки, которая «не ест ни сладкого, ни солёного».

Мы смотрим, как красивые молодые люди поглощают наши колбаски, и, кажется, зрелище это завораживает даже Солнце.

Спустя какое-то время я всё же осмеливаюсь спросить:

– Прошу прощения, господин и госпожа офицеры, а также принцесса Жасмин, но почему вы так разодеты?

Блонди прыскает со смеху:

– Мы не военные, мы здесь учимся! Ну, мы с братом. А сегодня вечером у нас в универе бал. А её зовут Колин, это девушка моего брата.

Можно было догадаться, поскольку, едва покончив с колбасками, Колин/Жасмин и Габ присосались друг к другу, как те парные тарелки у барабанщиков.

– Любовь-морковь, – поясняет Блонди.

– Похоже на то, – соглашаюсь я. – Так вы идёте на бал?

– Мгм, – булькает Колин, отлепляясь от Габа с чмокающим звуком. – И вы вообще-то тоже.

– Мы? Нет, нет! – отвечает Хакима. – Нам ещё ехать сегодня, после торговли, мы ночуем в Тэзе, да ведь, Мирей? Так по плану?

– Ну уж нет! – прерывает её Блонди. – Слушайте, будет просто бомба: мы тихонько проведём вас на бал искремёсов.

– Чей-чей бал?

Тут Солнце в коляске напрягается. Широким жестом Габ указывает на огромное аббатство, за которым вот-вот начнёт садиться солнце.

– Сей монастырь, любезные Колбаски, является не только классическим образцом искусства… э-э…

– Пламенеющей готики, – подсказывает ему сестра.

– Чушь, – поправляет Колин, – чисто романский стиль.

– Короче, – продолжает Габ, – сей монастырь – не только пламенеющий образец искусства некой эпохи. Нет, милые Колбаски, это ещё и престижный инженерный вуз, в чьих стенах учимся мы с сестрой. Мы – искремёсы, то есть студенты Высшей школы искусств и ремёсел, старинного и благородного учебного заведения.

– И каждый год, – подхватывает Блонди, – проводится большой бал; в этом году бал – сегодня. Вы приехали точно вовремя, чтобы мы смогли вас провести.

– Очень мило с вашей стороны, – отвечает Астрид, – но мы на балы не ходим. Мы только едем на великах и продаём колбаски. И завтра нам рано вставать, потому что будет длинный переезд.

– Астрид права, – говорю я.

– Астрид, Астрид… – укоряет её Колин. – Нужно уметь пользоваться случаем. Сейчас или никогда. Этот бал – не какие-то провинциальные танцульки, скажу я вам. Это один из самых грандиозных балов Европы!

Я:

– Раз так, то я слабо представляю, как нас туда пустят в шортах из «Декатлона» и провонявших футболках.

– Не беспокойтесь, – отвечает Габ, – мы всё продумали.

Тут Колин высовывает из пакета, с которым таскалась, кружевные вороты трёх сверкающих платьев. Блонди поворачивается к Солнцу и тактично говорит:

– Прости нас, о тебе мы не подумали. Дело в том, что в газетах в основном пишут про трёх Колбасок. Но не волнуйся, костюм мы тебе раздобудем. Братиш, ты не одолжишь свой костюм… э-э-э?..

– Кадеру, – бормочет Солнце, восхищённо уставясь на Блонди.

Что меня немного бесит, потому что, ну, кроме того, что она стройная, высокая, белокурая, с зубами как клавиши у рояля и тонкими лодыжками, в ней нет решительно ничего особенного.

– Габ, одолжишь Кадеру костюм?

– Ну конечно. Мы с тобой плюс-минус одного размера.

– Ага, разве что брюки длинноваты будут, – шутит Солнце. – Ну ладно, хватит. Серьёзно, зачем вам нас туда тащить? Хотите посмеяться над девчонками, да? Я за них отвечаю.

– Кадер, милый Кадер, – щебечет Блонди, – ты как будто никогда не был студентом.

– Ну так и есть, не был, – парирует Солнце.

Секунды две они хлопают клювами, потом Блонди снова идёт на приступ:

– Но ты был солдатом, верно? Солдаты ведь тоже любят приколы. Что, никогда не мазал товарища пастой?

– Мазал.

– Не ставил ведро с водой на дверь?

– Ставил, конечно.

– Не водил тайком девчонок в казарму?

– Э-э, нет.

(Уф!)

– Ну, ты понял принцип. Вот и тут вся суть в приколе и в пари.

– И выпивке! – вставляет Габ.

– Выпивке?! – испуганно вскрикивают Хакима с Астрид.

– Габ, кончай их пугать! – сердится Колин. – Короче. Сегодня утром трое искремёсов прочитали на сайте «Прогресса» статью про вас и узнали, что вы остановитесь в Клюни. Ну и поспорили с нами, удастся ли нам провести вас на бал. Если удастся, с них ящик шампанского.

– Каждому, – уточняет Блонди.

– Нет, нет, нет! – протестует Хакима. – Мама не хочет, чтобы я ходила на ночные дискотеки. Да, Кадер?

– Конечно, ни в коем случае… – бормочет Солнце, хотя вид у него совсем не такой уверенный.

– Ну а что мы с этого получим? – спрашиваю я. – Шампанское мы не любим.

– Почему, я люблю, – бурчит Астрид.

– Что получите? – смеётся Габ. – Она спрашивает, что получит! Ну – Мирей, так ведь? – ну, сама подумай, Мирей… – Он кладёт мне руку на плечо. – Где ещё вы так оторвётесь!

* * *

За несколько минут Колин, наша фея-крёстная, превращает прицеп в примерочную: набивает его платьями, расчёсками, макияжными причиндалами, булавками и всякими побрякушками.

Хакима идёт первая, с таким лицом, будто ей будут вырывать зуб мудрости без наркоза. Пока накладываются чары, мы с Габ и Блонди идём на разведку к средневековому подземному ходу, который помечен садовым стулом.

– Вот ключ от дверей, – говорит Габ, – выход из подземного хода рядом с библиотекой. Все знают, что он есть, поэтому кто-то явно будет дежурить там, внутри. Мы их отвлечём петардами. Как только услышите взрывы, сразу бегите за красные портьеры у лестницы. Там дожидайтесь нас. Мы вас заберём.

В этот момент Колин высовывает голову и зовёт Астрид. Та уходит к прицепу. Я:

– Но… внутри нас тут же засекут. Сразу видно, что мы младше всех!

– Да всем без разницы. Главное, охране на глаза не попадаться, и всё путём.

Снова выглядывает Колин: моя очередь.

Ну, вперёд.

Прицеп совсем преобразился: холодильник теперь – макияжный столик, на полу россыпь булавок и шпилек. Нежно-голубое платье поджидает меня на банках с соусом.

– Давай, надевай поскорей.

– Оно длинновато.

– Ясное дело. Сейчас укоротим… Придётся довольствоваться английскими булавками. Не высокое искусство, конечно, но сойдёт.

– А туфли?

– Оставайся в кедах, под платьем всё равно не видно… Да и мало ли, вдруг придётся бежать…

Она подмигивает и берётся за мои волосы, известные своей невзрачностью: прямые, сухие, цвета мускусной крысы. Выдрав из черепа добрую половину, она всё-таки умудряется закрепить остальные на макушке заколками – они гроздьями блестят у неё между пальцев.

Затем она щедро размалёвывает мне физиономию, вплоть до того, что расчёсывает ресницы (о существовании такого аттракциона я даже не подозревала).

– Финито! Ну, иди к подружкам…

– А они где?

– В музейном туалете. Ты их не узнаешь.

Аббатство Клюни, по совместительству универ, – это ещё и музей. Правда, сегодня он закрыт из-за бала, зато сувенирная лавка открыта, как и туалеты прямо за ней.

Кучка туристов во вьетнамках и шортах с любопытством провожают меня взглядом. Отец говорит дочке:

– Видишь, эта девушка идёт сегодня на бал.

– Да нет, Гаэтан, – шепчет ему жена, – она слишком юная для студентки.

– Ну, может, она подружка студента! – отвечает Гаэтан.

Подружка студента. Этот смелый человек готов допустить какую-то теоретическую вероятность, что я могу быть подружкой студента! С прыгающим в груди сердцем и красным лицом я укрываюсь в туалете, где Хакима и Астрид уже стоят перед огромным зеркалом в пол и ошалело пялятся на своё отражение.

– О… это… – начинаю я, но слова тут же кончаются.

Кто они? Из необъятного сверкающего зеркала на нас изучающе смотрят три юные незнакомки. Но кто же они?

Загадочная блондинка с пышными формами в элегантном платье с лифом цвета яичного желтка, который так идёт к её нежно-розовой коже. Астрид? Неужели ты?

А эта лукавая невысокая брюнетка в фиалковом муаровом платье с вырезом-лодочкой, которое колышется от каждого движения, как лепестки на ветру. Хакима? Хакима, это ты?

А эта гордая девушка с ослепительными заколками в волосах, в небесно-голубом, перехваченном лентой платье в широкую складку, как римская тога, которое до бесконечности удлиняет ноги и подчёркивает прекрасный стан… это… Я? Я!

…

ДА ЛАДНО, ЭТО СТЁБ!

Мы похожи ровно на тех, кто мы и есть: три Колбасенции, разодетые в бальные платья из синтетики и размалёванные, как угнанные тачки. У нас с Астрид вид как у располневших мачехиных дочек из диснеевской Золушки. Хакима в платье напоминает чернослив в беконе.

Пару секунд мы молчим, а потом…

…потом уже не можем держаться: прыскаем, переламываемся пополам от смеха – смеха, который поднимается из самых недр наших упитанных животов, от которого трясутся все наши брошки, причёски, платья, от которого наваливаешься спиной на раковину, от которого уписаться можно, – смех безграничный, освободительный, неистовый, свежий, грандиозный настолько, насколько безграничен, освободителен, неистов, свеж и грандиозен бал, который распахивает нам двери и вмиг проглатывает нас.

* * *

Блонди, Колин и Габ не соврали: бал и правда ошеломляет.

Мы ошалело ходим из зала в зал, держась друг за друга, как утята, которые боятся потеряться.

– Над каждым залом работает отдельный год, – объясняет Габ.

– Как? Целый год на зал? – ужасается Хакима. – Сколько же лет понадобилось…

– Нет, год – это типа все студенты одного курса.

– Как если бы каждая параллель в Мари Дарьёсек украшала по кабинету, – расшифровывает Астрид.

– А, понятно. Тогда бы сразу поснимать плакаты про аборты, наркотики и алкоголь, а то они депрессивные, – размышляет Хакима вслух.

– Эй, глядите! Там зал Габа и его курса! – гордо говорит Колин, открывая нам дверь, и мы вступаем во что-то вроде ледяной преисподней.

– Темой был «Титаник», – объясняет Габ.

С потолка свисают сталактиты – где-то настоящие, но в основном пластмассовые – и капают водой нам на головы. Вместо бара – ледяная стена, в каждой трещине по бутылке. Динамики разносят сложную композицию из шума волн и криков ужаса, что смешит гостей, слоняющихся по залу, примеряющих разложенные повсюду спасательные жилеты. Скрипачи играют что-то запредельно печальное, и время от времени звучит туманный горн.

– Тонкий вкус! – замечаю я.

– А то! – ржёт Габ.

Мы устраиваемся в специально приспособленной шлюпке с небольшим столиком.

– Эту штуку я приделывал, – говорит Габ. – Вообще, задолбался знатно, даже гвоздь проглотил.

– Ты проглотил гвоздь?! – Хакима чуть не поперхнулась. – Ты же умрёшь!

– Да вряд ли, – говорит Габ. – Я заел ватой, так что, думаю, покатит.

Хакима шепчет нам:

– Теперь у него в организме в два раза больше железа, чем положено!

Колин возвращается с двумя коктейлями «Кир Рояль» для них с Габом и тремя безалкогольными для меня и моих соколбасниц. Хакима втягивает свой с таким видом, будто смутно подозревает, что ей подмешали-таки яд. Ворчит:

– Ну и где уже Кадер?

Но волноваться явно не о чем: Солнце появляется в безукоризненном пиджаке, а коляску его толкает оживлённая и весёлая Блонди, которая провела его со словами: «Это мой новый парень, я знаю, что у него нет билета, но он вообще инвалид, вы ведь его пропустите, так?»

Завидев нас, он присвистывает:

– Само очарование! Прямо голливудские звёзды. Мирей, тебе очень идёт эта причёска.

– О! Пф! Хм, – отвечаю я серией авангардных звукоимпровизаций.

И поскольку та самая причёска открывает уши, всем, должно быть, видно, как они превращаются в спелые сливы.

Солнце отказывается от предложенного Блонди «Кир Рояль» и спокойно потягивает свою колу, пока она за пару минут осушает весь бокал.

– Ты где переодевался, Кадер? – спрашивает Хакима.

– А, ну, просто, в общем, ну, в комнате.

– В комнате Блонди?

Вместо ответа он отпивает глоток с едва заметной улыбкой, которую пропустить бы через рентген.

– Невероятно, такой праздник, – говорит он то ли в восторге, то ли в шоке. – И что, у вас так каждый год?

– Каждый год. Конец учёбы надо отметить как следует, а то сколько вкалывали!

Солнце кивает, но я знаю, о чём он думает. Он думает, что у них, в армии, не устраивают балов под конец года, хотя – сколько ещё? – человек пятьдесят, шестьдесят солдат погибло в Кирдыкстане за последнее время, не считая его нижней половины, и о том, что Барака Обаметта, которая обещала, клялась и божилась, что теперь точно выведет войска, в итоге предпочла этого не делать «пока что», потому что, видите ли, американский президент будет недоволен, you understand.

И как, интересно, Клаус фон Штрудель смотрит на то, что его жена отправляет людей пачками умирать в Кирдыкстане ради американского президента?..

О, а ведь давненько я не думала о тебе, Клаус.

Мы разгуливаем по залам, меняя антураж – там джунгли, тут пляж, – и коридор за коридором, зал за залом пробуем паэльи, устриц, сыры, пироги… и спиртное тоже. Я выпила сангрию в зале, где танцуют фламенко, просто по приколу. Потом, просто по приколу, кайпиринью в зале, где танцуют сальсу… И мы снова гуляем среди кринолинов (кто только носит сегодня кринолины?), фраков (кто только носит сегодня фраки?) и форменных универских костюмов.

Вдруг Блонди замечает огромный зал, стилизованный под Версаль, где играют изысканные вальсы и…

– Кадер, идём танцевать!

– Разумеется, нет.

– Это был не вопрос…

И, ого, он и правда танцует, танцует с Блонди. Да, видно, на этой коляске не только в паралимпийский баскетбол играют – на ней можно изобразить и подобие вальса. Если, конечно, есть в наличии высокая блондинка, которая кружится, как спутник, вокруг его звёздной колесницы…

– Астрид, Мирей… он танцует. Он танцует! – шепчет Хакима. – Я просто должна рассказать об этом Джамалу. И маме. И папе. И двоюродным братьям и сёстрам…

– Ладно, пошли, уходим.

– Почему, Мирей?

– Да хочу вон тот зал посмотреть. Видок у него обалденный!

Тот обалденный зал, в который я бросаюсь чисто наугад, оказывается залом караоке, где какой-то милый толстячок пытается петь хит Аврил Лавин. Мы садимся и громко хлопаем, особенно я: начинают сказываться два коктейля…

– Что ж, скажем браво Жану-Франсуа! – завывает в микрофон ведущий.

Я (кажется):

– Ю-ху! Браво, Жан-Франсуа! (Свист.)

– Мирей, ты пьяная?

– Ты сбрендила, что за скандинавские саги? Пьяная? Что за бред. Жан-Франсуа, ещё! Давай ещё!

Похоже, Жан-Франсуа не ожидал такого успеха у золушкиной сводной сестры, но ответил мне глупой улыбкой. Так, попались, нас засекли.

– О, да у нас, оказывается, тут целое трио! – объявляет ведущий. – И они наверняка нам что-нибудь исполнят, правда? Из «Спайс Гёрлз», может быть?

– ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ, ПРИЯТЕЛЬ!!! – кричу я (как мне кажется). – Я ПОЮ ПОЧТИ ТАК ЖЕ ПЛОХО, КАК ЖАН-ФРАНСУА!

– Я вообще не знаю песен, – шепчет Хакима.

– Хм-м-м-м-м!.. А ты, в середине? Споёшь нам что-нибудь?

Чтобы понять, что обращаются к ней, Астрид требуется пара столетий.

– Кто, э-э, я?

– ДА, ТЫ! – кричат все (похоже, включая меня).

– Ну, – робко отвечает Астрид, – не знаю… У вас есть «Индокитай»?

– Она спрашивает, есть ли у нас «Индокитай»!!! – смеётся ведущий. – Ну конечно, у нас есть «Индокитай», красавица! Что тебе поставить, какую вещь?

– Ну… – бормочет Астрид, – ну… да всё равно…

– Тогда погнали! – ревёт ведущий. – На сцену, леди!

– ДАВАЙ, АСТРИД!!! – вопит кто-то, оказавшийся мной. – ПОРВИ ИХ ВСЕХ!!!

Она выходит вперёд, дрожа, как овечка, и под мышками у неё разрастаются тёмные пятна.

– АС-ТРИД! АС-ТРИД! – скандирует толпа.

Отлично, она на сцене.

Испуганная, окаменевшая.

Онемевшая.

Звучат первые ноты…

…и тут она хватает микрофон.

– Повернись к экрану, – говорит ведущий. – А то не увидишь слов.

Астрид неподражаема:

– Мне не нужны слова.

Вступительный риф, электронный, зажигательный.

Так как я никогда не слушала «Индокитай» (как и вообще всего электронно-зажигательного), я не знаю, к чему готовиться, ага, вот сейчас она откроет рот и запоёт: четыре, три, два…

– ШЁЛ ОДИН по долине сатаны, наш герой… Боб Моран!

Я смотрю на Хакиму – она таращит глаза, я оглядываю остальных зрителей – у всех те же рыбьи физиономии. И пока я удивляюсь: «Что это вообще за музыка?», другие смеются, хлопают и удивляются: «Что это за девчонка, которая поёт “Индокитай”? Что за девчонка так хорошо поёт “Индокитай”? А она прям выкладывается, видал, как выкладывается?»

Астрид на сцене в роли всей своей жизни – крадёт лавры певца, чьи фотки у неё повсюду: на стенке, в дневнике, на футболках.

– Боб Моран – берегись, шакал! Боб Моран – берегись, злодей… Йе-е, йе-ей!

(Тут она выдаёт сумасшедший вокальный запил.)

Толпа в трансе.

Напряжение на пределе.

Песня кончается слишком быстро.

– Дамы и господа – Астрид!

– АСТРИИИИД! – визжат дамы в длинных платьях и господа в смокингах.

– Эй! – кричит кто-то. – ОНА ЖЕ КОЛБАСА!

Внезапная тишина, растерянные смешки. Сильно поддатый парень влезает на сцену, спотыкается, цепляется за платье Астрид.

– Фред, Кроко! – кричит он своим дружкам. – Они это сделали! Блонди с Габом! Они провели Трёх Колбасок!

Ведущий немного теряется и оглядывается по сторонам:

– Каких Колбасок?

– Да вон, там остальные две! Девчонки, давайте на сцену! Ну же! Да ладно, не стесняйтесь! Чёрт, парни, придётся Габу с Блонди по ящику шампуня ставить!

Ни за что. Ни за что я не полезу на сцену, решаю я; нет, нет, нет, с нами не прокатит. А сама почему-то встаю (причем гордо!) и на автомате иду вперёд, волоча за собой Хакиму. И вот я уже вишу на шее Астрид, салютуя толпе и крича:

– НУ, БРАВО – КОМУ? БРАВО – КОМУ?! БРАВО ТРЁМ КОЛБАСКАМ!!!

Щёлк, щёлк, щёлк. И я почти что вижу, как в этой кишащей людьми и смартфонами темноте на голубых экранчиках мелькают посты в твиттер и фейсбук: #3колбаски_на_балу_искремёсов!

О, смотри-ка, кто к нам бежит, – охранник…

* * *

– И ещё раз спасибо, да! Спасибо! Спасибо!

Колин, умирая со смеху:

– Не за что, не за что! Теперь смывайтесь!

– Погоди… платья! Не можем же мы в них…

– Да можете, скорее, ну!

– А у вас не будет проблем из-за нас?

– Смывайтесь, Мирей! Всё, брысь!

И вот, под огромной луной, путаясь в бальных платьях, мы седлаем велики и, таща за собой наш колбасочный прицеп, улепётываем с Солнцем во главе – его чуть шатает, и он явно грустит, что так скоро покинул бал, где так хорошо танцевал…

(Тем временем охрана у ворот аббатства поджидает хохочущих Габа, Блонди и Колин.)

Колокол звонит двенадцать раз…

– О, сейчас карета станет тыквой! Внимание! Раз!.. два!..

– Мирей…

– Всё-о-о-о! Теперь вперёд, на Тэзе!

– Мирей?

– Да, Хакима?

– Ты набралась!

– Набралась сил, ты хочешь сказать? Хе-хе. А ну поднажмём – надо успеть в Тэзе до ночи!

– Уже ночь.

– Тогда до… э-э… трёх утра…

– Она набралась, – подтверждает Астрид. – Мирей, а может, переночуем в кемпинге?

– Ну нет! Мы сказали, что будем в Тэзе! Нельзя отставать от графика, НУ УЖ НЕЕЕЕТ!

– Кончай кричать, а то нас загребут за ночной дебош.

– А ты что скажешь, Солнце? Эй, Солнце! Я с тобой разговариваю! Едем до Тэзе?

Солнце, очевидно, не понимает, что я обращаюсь к нему, – он, всё ещё в костюме Габа, спокойно толкает свою колесницу по пустынной дороге метров на десять впереди.

– Кадер! – умоляет Хакима. – Объясни Мирей, что уже ночь, мы устали и надо остановиться.

– Мирей, – смеётся Солнце, – уже ночь, мы устали и надо остановиться.

Что ж, значит, остановимся – Солнцу виднее, когда ночь.

Но не в кемпинге, нет – прямо здесь, на мягкой траве, окаймляющей чей-то виноградник. Мы паркуем прицеп, разворачиваем наши палатки…

– Взлетай, палатка дорогая!

– Ну ты и набралась, Мирей.

– Да нееееет! Смотри, как красиво она падает… Прямо цветок…

– Мирей!

– Да, дорогая-любимая Астрид? Спой нам ещё, ну пожалуйста, спой!

– Нет. Иди спать.

– Ладно. Ты спишь с Хакимой, а я тогда с Солнцем. Я хочу сказать, с Кадером.

– Нет. Хакима спит с Кадером. Они брат с сестрой, это нормально.

– Это совершенно НЕнормально, ты хочешь сказать? О-о-о-о, бесконечная боль! Ой, в смысле, это я про месячные…

Не помню, как я залезла в палатку, но явно как-то с этим справилась, потому что наутро проснулась в типичной сырой духоте палатки, со спящей героиней караоке под боком.

Из «Прогресса» за 9 июля 20ХХ

ТУРУСЫ НА КОЛЁСАХ, ИЛИ «ТРИ КОЛБАСКИ» НА БАЛУ «ИСКРЕМЁСОВ»?

Астрид Бломваль, Хакима Идрис и Мирей Лапланш, отныне известные как «Три Колбаски», а также сопровождающий их бывший солдат Кадер Идрис были замечены вчера на студенческом балу в Высшей школе искусств и ремёсел, расположенной в аббатстве Клюни.

По словам свидетелей, эти девушки, переодетые в бальные платья, пели в караоке и пили спиртное. Студсовет расследует случившееся. Мирей Лапланш, контактное лицо «Колбасок», категорически отрицает эту информацию и сообщает, что в данный момент они на пути в Монсо-ле-Мин, а ночь провели в палатках, в окрестностях Клюни.

Э. В.

Настоящие или поддельные Колбаски? Фотографии очевидцев с бала в Клюни – просмотреть слайд-шоу.

(– Мирей, вы что, незаконно пробрались на бал искремёсов?

– У-у, мам… Опять эти громкие фразы…

– Ты пила спиртное?

– Да чуть-чуть!

– А куда делась моя рукопись?

– Какая рукопись, обожаемая мамулечка?

– Та самая, которая была в ящике стола. «Сущность и удивление».

– А там нету? Наверное, Филипп Дюмон взял… Ладно, мамулечка, я прощаюсь, а то скоро телефон сядет, и вообще нам надо дальше ехать, нас ждут в Монсо-ле-Мине, и мы сейчас заедем в тунн…)

16

Нет, никакого похмелья не было, даже голова не болела ни капельки. Так что все эти выдумки – чушь собачья.

Я проснулась раньше всех. В бальном платье, вся мятая, голова исклёвана заколками. Итак, я села на плоский валун и оглядела виноградники: грязные культяпки, усеянные пока ещё хилыми ягодками. Жутко кислыми, как нетрудно догадаться. В палатке вообще-то выспаться невозможно: то слишком холодно, то слишком жарко, ещё хочешь в туалет, но терпишь часами, а мочевой пузырь всё набухает, упираясь в твёрдую землю, так что наутро болит живот.

Но я, как ни странно, довольно свежая, отдохнувшая. Было от силы часов шесть, так что спала я от силы часов шесть.

Я быстренько переоделась за деревом, кое-как смыла макияж водой из бутылки (мы их наполнили в Маконе), отцепила свой велик и поехала добывать нам завтрак. Между виноградниками блестел белизной амбар какой-то фермы, а перед ним прыгали два пса, издалека не больше блох. Я уже готовилась встретить, как в моих детских книжках, ворчливого фермера с огромной немецкой овчаркой на цепи, которая злобно облает меня, и работящую, но добрую фермершу, которая продаст нам полдюжины облепленных помётом и перьями яиц в корзинке, кувшинчик молока, каравай хлеба, а может, ещё и расскажет про свою жизнь…

– Что вам? – спросил ворчливый фермер (правда, гораздо моложе, чем в детских книжках, к тому же без пса и без усов).

– Доброе утро, мсье! Мы с друзьями ночевали в палатках вон там, и я хотела спросить, можно ли купить у вас, скажем, яиц или хлеба, масла, молока…

Ворчливый фермер чешет голову. Выходит работящая, но добрая фермерша (тоже значительно моложе и в кедах). Я повторяю вопрос.

– Окей, пожалуйста, – говорит она. – Правда, яиц у нас, кажется, нет, но… подождите, сейчас.

Через две минуты она возвращается с тостовым хлебом «Харри’с» в нарезке, баночкой нутеллы и пакетом ультрапастеризованного молока.

– Вот всё, что нашла в шкафчике.

Мда, в общем, это была не ферма, это станция сельхозтехники. Я решила опустить эту деталь, пересказывая всё остальным, пока они жадно пожирали бутерброды с нутеллой – дары ворчливого фермера и доброй работящей фермерши.

– Мы всё ещё планируем быть к обеду в Монсо-ле-Мине? – наевшись, спрашивает Астрид.

– Да. Это максимум три часа езды. Надо будет найти, где зарядить холодильник, – аккумулятор, наверное, почти пустой. А то позаражаем покупателей холерой.

– Мирей, ты вчера правда пьяная была или притворялась?

– Конечно, притворялась, Хакима.

– А ты, Кадер, правда влюбился в Блонди или притворялся?

– За один вечер не влюбляются.

– Ну, значит, ты хорошо притворялся.

И Хакима уминает ещё бутерброд. Солнце, улыбаясь, взбирается на свою коляску и натягивает перчатки без пальцев. Но, несмотря на них, ладони у него сплошь в волдырях, царапинах и коростах.

– В вашем прицепе не хватает кофемашины.

– Только не говори, что у тебя мало энергии, Кадер! – шутит Астрид. – Учитывая, как ты вчера танцевал… Дай-ка глянуть. Да нет, всё такие же крепкие…

Она щупает его бицепс.

Повторю: Астрид щупает бицепс Солнца.

Просто так, шутки ради.

Я (когда мы снова в сёдлах):

– Астрид, ты лесбиянка?

– Нет. Ну… вообще вряд ли. А что?

– Ты только что щупала бицепс Кадера.

– Ну да, в шутку. И что?

– И то, что неужели ты от этого не расплавилась на месте? Не сменила, так сказать, агрегатное состояние вещества?

– Да нет.

– Ну вот! ЧТД. Что и требовалось доказать, cogito ergo sum, аминь!

– В смысле?

– Ты лесбиянка.

Она молча проверяет мои логические выкладки, а мы тем временем трогаемся («Готовы? Три-четыре!») вслед за Солнцем, прокладывающим дорогу.

А дорога прекрасная, гладкая, совсем новая, и идёт она между полей. В прицепе помимо колбасок едут теперь свёрнутые в комок платья, приятное напоминание о вчерашнем. Я, как дура, сунула все заколки в карман шортов, так что, когда кручу педали, они колют мне ляжку. Но это ничего: дует лёгкий ветерок, небо в крапинках облаков, и дорога пока что прямая. Мы решили обогнуть гористый Морван, так как понимали, что можем не осилить, – так что завтра и послезавтра поедем вдоль берегов Луары. Если вам вдруг трудно во всём этом сориентироваться, не переживайте – мне тоже. Но я полагаюсь на мой верный навигатор.

Время от времени нас обгоняют машины, а иногда и комбайны или небольшие грузовики. Они обходят нас не спеша, спокойно. И я вдруг думаю о том, как мы будем въезжать в Париж – там-то так не расслабишься… Но у нас ещё есть время подготовиться.

Вдруг за поворотом огромный рой птиц взмывает из кустов, точно там лучники дали залп, и летит, то падая, то поднимаясь, пока их не поглощает другой куст…

Полное блаженство, пока Хакима не начинает стонать:

– Я… Простите, девочки, мне правда очень неловко, но у меня правда очень-очень болит живот, правда, очень-очень.

Астрид бросает на меня осторожный взгляд – наверняка боится, что я снесу малышке Хакиме голову насосом. Я же, чтобы оценить, нужны ли подобные меры, сперва спрашиваю:

– Как у тебя болит, Хакима?

– Как вчера, только сильнее.

– А, так у тебя вчера болел живот? Почему ты не сказала?

– Я не хотела беспокоить…

– Ну и дура, мы могли бы купить тебе таблеток в Клюни. Но у тебя болит, скажем, как при поносе?

Боковым зрением я вижу, как вспыхнуло её лицо.

– Почти, только ниже… Не знаю, очень странно. Никогда раньше так не болело.

И снова стон, хуже прежнего. Солнце оборачивается, как будто хочет что-то сказать, но передумывает. Я продолжаю:

– Даже не думай нам тут аппендицит устраивать! Мы в чистом поле, вокруг ничего и никого. Задумала перитонит – оставим в канаве!

– Хватит, Мирей, не смешно! – ворчит Астрид, нахмурясь. – Хакима, хочешь, сделаем привал?

– Н-н-нет… Не хочу всех задерживать… – снова стонет Хакима.

Этот стон (третий по счёту) разрывает мне сердце. Да, такая вот я ранимая, в глубине души.

– Ну разумеется, мы сделаем привал. Не волнуйся. Навигатор показывает, что тут недалеко, за прудом, есть кемпинг. Немного отклонимся от маршрута, остановимся там, зарядим холодильник, продадим туристам колбаски и, как тебе полегчает, двинем дальше, ок?

– Но Монсо-ле-Мин…

– Мы туда не поедем. Срежем, возьмём прямо на восток. Девушка из навигатора проложит нам новый маршрут. Она неплохо справляется. Ок?

Хакима бормочет «ок», по которому слышно, как шмыгает нос и капает из глаз. Я вспоминаю, что год назад она была всего в пятом, и мне жутко хочется взять её на ручки. Только не прямо сейчас – до кемпинга ещё минут двадцать.

– Ты думаешь, это аппендицит с периодонтитом? – робко спрашивает меня Хакима.

– Перитонитом. Да нет, что ты. Наверное, просто отравилась немного. Не волнуйся, Хакима. Мы тебя в канаве не оставим. Это шутка была. Шутейка. Давай, скоро уже доедем, от продажи колбасок у тебя освобождение.

Мы дальше крутим педали, а Солнце оглядывается на меня и кивает, и губы его беззвучно говорят «спасибо».

* * *

Кемпинг на пруду Русе

Пруд, который на навигаторе выглядел мелким пятнышком, оказывается довольно большим, берега все в деревьях, камыше и семейках на отдыхе, всюду смеются и гоняются друг за дружкой подрумяненные дети. По сверкающей, ровной и зеленоватой, как бутылочное стекло, поверхности пруда скользят рыбацкие лодки и отражения облаков.

Хозяйка кемпинга в футболке с «Сильвестром и Твити» жуёт посеревшую жвачку и уже корчит недовольную мину, когда мы просим разместить нас всего на пару часов.

И вдруг – странное дело – она нас узнаёт.

– Вы Колбаски?

– А, вы читаете сайт «Прогресса»?

– Да нет. О вас говорили по телику.

По телику? Что за канал? Она не помнит – щёлкала, как обычно, туда-сюда. Может, BFM TV, или CNews, или «Франция-3», но может, и на LCI… Короче, это точно было с утра, и там показывали ваши фотки, как вы выезжаете из Буранбеса.

Пока Хакима в туалете, я проверяю телефон: семь пропущенных, два из них от Элен Вейра, один от мамы, ещё четыре – с незнакомых номеров.

Шесть оставленных голосовых:

Элен Вейра: Здравствуй, Мирей. Публика начала потихоньку интересоваться вашей авантюрой, как ты, наверное, уже знаешь. Я, в общем-то, просто хотела убедиться, что все ваши новости вы по-прежнему сообщаете эксклюзивно мне, м? Ну ладно. Я могу подъехать к вам на машине, если скажешь, где вы будете вечером. В общем, перезвони мне.

Мама: Мирей! Вы где? Это уже не смешно. Перезвони! И не соглашайся на интервью. Родители Кадера и Хакимы очень волнуются. Надеюсь, она не читала комментарии на сайте BFM.

Скромный голос: Здравствуйте, Мирей Лапланш. Марк Порше с канала BFM TV… Не согласитесь ли вы по приезде в Монсо-ле-Мин уделить мне время для интервью… Перезвоните мне, пожалуйста, по номеру…

Писклявый голосок: Добрый день, мадемуазель Лапланш, меня зовут Алисия Пиггот, я журналист-стажёр телеканала CNews, и я хотела спросить, готовы ли вы ответить на несколько вопросов по телефону сегодня, как можно раньше. Мой номер…

Уверенный голос: Да, алло, Гийом Легруэн из «Паризьен». Ваш номер дал мне коллега – я планирую написать статью о ваших, так сказать, похождениях, для чего вам следует позвонить мне по номеру…

Элен Вейра (дубль два): Мирей, это снова Элен. Не знаю, где вы, но я бы хотела как-то с вами связаться, видишь, ну, чтобы продолжить освещать вашу историю. Завтра же вы в печатной версии. И ещё хотела удостовериться, что мои коллеги не успели у вас всё… в общем, что они с вами не связывались… короче, перезвони.

Жму на отбой.

– Вау. Не знаю, что случилось, но почему-то мы вдруг всех интересуем.

– А-а-а, не ловит! – ругается Кадер, тыкая в телефон. – Простите, мадам, здесь есть вай-фай?

– Да, подключаетесь к точке «пруд_русе», затем вводите данные своей карты. Цена пять евро в час для тех, кто не остаётся на ночь.

Кадер расцвел обворожительной, с ямочкой на щеке, улыбкой.

– Я предлагаю так, мадам: вы бесплатно даёте нам свой личный пароль, а мы говорим о вашем кемпинге каждому журналисту, который будет нас что-то спрашивать. А они точно будут.

Хозяйка, только надувшая очередной дирижабль из жвачки, вдруг страшно краснеет, кашляет, втягивает его обратно и бормочет:

– Э-э… Хорошо, идёт. Только не говорите его тут всем подряд. Пароль, в общем… кхм… «У Жана-Клода 30 сантиметров», маленькими без пробелов, тридцать цифрами.

Астрид:

– А кто такой Жан-Клод?

– Мой муж. Но это неправда, ну! Вы чего! Да нет, просто парень, который инет ставил, сказал: надо, чтоб были буквы и цифры.

Солнце тактично отводит глаза, что-то насвистывая, потом вбивает пароль в телефон. В этот момент появляется Хакима, подбегает к Астрид, что-то быстро и взволнованно шепчет ей на ухо, и они удаляются вместе. Я мысленно благословляю Астрид на роль медсестры, а то я правда терпеть не могу, когда хнычут. Так что этому Жаку-Орельену лучше бы помалкивать, когда пойдут зубы, или Филипп Дюмон с мамой могут забыть про «посиди с ним, Мирей».

Пока мы ждём возвращения пациентки с медсестрой, я небрежно склоняюсь над плечом Солнца, чтобы узнать новости.

Стоит вбить «Три Колбаски» в поиск «по новостям», и суть явления ясна.

– Уже двенадцать статей, и это только за утро, – бормочет светило сквозь зубы. – В чём прикол?

Этого мы не знаем, но все статьи говорят примерно одно: три Колбасины и один инвалид сбежали из Бурк-ан-Бреса и едут теперь на Париж, торгуя в пути колбасой. Мало того! По дороге они, видимо, ещё и «вломились» на бал в Клюни. Это всё? Нет, это не всё. «Приключения трёх юных девушек, похоже, взволновали интернет, и всюду, от фейсбука до твиттера, люди спрашивают друг друга об этой удивительной процессии», – сообщает нам «Либерасьон». Почему? «Метро» считает, что «этот велопробег трёх девушек-подростков отнюдь не похожих на телезвёзд, – прекрасный реванш над всеми трудностями переходного возраста». «Фигаро» идёт ещё дальше: «В наше время, когда школьная травля и культ физической красоты вытеснили ценности взаимопомощи и интеллектуального развития, три самоназванные “Колбаски”, чья цель до сих пор остаётся тайной, производят невероятное впечатление».

Мало-помалу мы начинаем понимать, что первую искру зажгла сегодня утром влиятельная фемблогерка, известная под псевдонимом Симона де Гуж[8], черканув заметку, которую сразу перепостила сотня пользователей. Она находит нас «достойными подражания», «отчаянными и бесстрашными» и завершает свой панегирик фееричным: «Вот ещё доказательство, если таковое требовалось после Малалы Юсуфзай, что подростки готовы действовать». А заодно она высмеивает Мало, «этого горе-мачо, отпрыска провинциальных обывателей, жалкого наследника поколений самцов, думающих, что они вправе оценивать, комментировать и сортировать женские тела и лица, попавшие на “их территорию”».

– Мда, ты смотри, – бормочет Солнце. – Знать бы, что будет такое…

Действительно. У меня щеки горят от счастья, сердце стучит в ушах (тут надо добавить, что плечо Солнца касается моей руки). Тем не менее зазнаваться нечего – нет, это уж точно. Слава мне и даром не нужна, я за простую, тихую жизнь, пара Нобелевских, конечно, не помешают, но не более.

Ну ладно, ещё, скажем, признание Карла фон Штруделя и его письменные свидетельства, что он не только подло бросил меня после соития, но и не имеет ни малейшей заслуги в том, что я стала Мирей Лапланш, крупной интеллектуалкой XXI века.

Может, даже на торжественной речи при вступлении во Французскую академию я сердечно поблагодарю Филиппа Дюмона, а?! Просто назло Клаусу.

С безупречным равнодушием я заявляю:

– Да-да, любопытно. Бойкий народ журналисты. Ну что, заряжаем холодильник? Мадам, если наши подружки вдруг вернутся, можете сказать им, что мы пошли на наше место?

– Да, конечно. А если журналисты приедут?

– Журналисты не в курсе, где мы. Мы не должны были здесь проезжать.

Хозяйка мнётся:

– А… ну а если вдруг я, скажем, написала в твиттер, ну, например, не знаю…

@кемпинг_русе

#ТриКолбаски остановились в #кемпинг у пруда #Русе!!!

* * *

– Мирей, надо поговорить.

– Минутку, Астрид. У нас тут самая торговля пошла.

– Да-но-это-важно-и-Хакима-не-хочет-чтобы-брат-слышал.

– А к этой какой соус, мадам?.. Не вопрос! А что, что там с Хакимой? Знаешь, твоя подливка тут просто нарасхват!

– Мирей, я серьёзно, надо поговорить.

– Пять сек… Да, слушаю?.. Да, мсье, она вегетарианская, так что точно кошерная… Ну да, типа фалафеля… Разумеется, в отдельной сковородке! И храним тоже отдельно, не сомневайтесь!

– Мирей!!! У Хакимы месячные.

– Она что, не посчитала, что придётся на дорогу?

– В первый раз, дура…

* * *

Я нахожу Хакиму на скамейке: она держится за живот с таким скорбным видом, будто только что узнала, что ей больше никогда в жизни нельзя пить какао.

– Ну что, Хакима? Значит, великий день? Поздравляю!

– Мммгмм.

– Нурофен пила?

– Да, Астрид мне дала.

– У тебя есть тампоны?

Упс, промашка. При этих словах в чёрных, как замочные скважины, глазах Хакимы открывается коридор в её мозг, полный вселенского ужаса. Я угадываю там жуткие войны, людей, вонзающих штыки друг в друга, и демонов с раздвоенным хвостом, которые заставляют несчастных грешников дробить себе пальцы тяжёлыми обломками скал.

– Ну, или прокладки.

– Да… Астрид мне купила, там автомат в туалете.

Я сажусь рядом с ней:

– А чего ты мне-то не сказала, что у тебя месячные?

– Не знаю. Боялась, что ты скажешь: «Ну вот, опять эта мелкая, достала уже со своими проблемами».

Меня разбирает смех, хотя не так-то мне, по правде, и смешно.

– Я что, такая страшная?

Она неуверенно мотает головой:

– Н-нет… просто Астрид… я знала, что она на меня не будет ругать, понимаешь?..

– Нельзя сказать «ругать НА меня», Хакима. Ворчать, кричать – это пожалуйста. Но ругать – переходный глагол.

– А что, всегда так больно?

– Ты про грамматику? Да, тема больная.

– Да нет, теперь что, пройдёт месяц и снова…

– Всё учить заново?

– Хватит уже надсмехаться!

– Насмехаться, Хакима. Не НАД, а НА!

– Да хватит! Вот видишь, потому я и боюсь тебя больше, чем Астрид.

– Зато ты вроде хоть заулыбалась.

– Ну, чуть-чуть…

– Ладно, пошли купаться – э-э, то есть ты-то нет, но всё равно – на нас посмотришь.

– Можно я позвоню маме с твоего? Не хочу, чтобы Кадер узнал, обещай, что ничего ему не скажешь, ладно?

– Окей. Клянусь. Не скажу.

(За три минуты до этого:

– У сестры месячные, да?

– Ты как узнал?

– Когда девочка говорит, что у неё болит живот, потом на три часа запирается в туалете с подружкой постарше, а потом все три о чём-то шепчутся как заговорщики…

– Ну, с таким же успехом это мог бы быть выкидыш.)

17

Мы выехали ближе к двум, после того как искупались в пруду Русе. То есть купались мы с Астрид, а Солнце остался на берегу с Хакимой, чтобы она не скучала. Нырнув в зелёные воды пруда, мы долго и весело плескались среди остальных купальщиков. Мы были будто сёстры, и на миг я забыла о своих комплексах.

И это… ложь. На самом деле мы купались как можно дальше от всех, чтобы не выставлять напоказ наши дряблые розовые животы, ляжки, которые в слишком близких отношениях друг с другом, а также трапециевидные задницы.

Не то чтобы я не любила своё тело, нет! Я его просто ненавижу.

Краем глаза я поглядывала на Астрид и сравнивала себя с ней. Ага, она гораздо жирнее меня, зато груди у неё держатся прямо, в то время как у моих вечная сиеста.

Ну да, а вы чего ждали? Нельзя всё время радоваться, что ты колбаса. Мне как-никак пятнадцать с половиной. В моём возрасте девушки так не выглядят. Большинство выглядят так, будто их пропустили через соковыжималку, как Виолетту Борегард в «Чарли и Шоколадная фабрика».

Когда мы вылезли из воды, двое парней нашего возраста стали горланить, что лучше бы нам залезть обратно, так как там наша естественная среда обитания. Гляди, прямо китихи, тюленьи туши!

К счастью, они нас не узнали, так что фоток с хэштегом #3Колбаскивбикини не последовало.

– Забей, мы сегодня вон сколько калорий сожгли, – бормочет Астрид.

– Мы не для того это делаем! – обрушиваюсь я на мою недалёкую шведку.

– Да-да, я знаю, знаю, нам плевать. Просто так сказала.

– Истинная красота внутри, – потрясаю я пальцем, судорожно пытаясь прикинуть в уме, сколько же мы сожгли калорий.

К счастью, устный счёт – не моё.

Мы выезжаем, так и не столкнувшись с журналистами. Солнце сообщает, что в фейсбуке есть уже две группы про нас. Люди там хотят знать, где мы, кто мы и зачем всё это затеяли. И похоже, что Монсо-ле-Мин готовится нас встречать.

Я, сквозь зубы:

– Что надо этому мотоциклу? Чего он не обгоняет?

Астрид, глянув краем глаза:

– Он вроде какие-то знаки показывает.

Хакима:

– Может, это полицейский?

– Ладно, тормозим. Кадер! Тормозим!

Останавливаемся на обочине возле хлебного поля. Но тип в каске, оказывается, не полицейский. Это журналист.

– Одри! – вопит он в телефон. – Да, я их нашёл! Да, точно они. Все трое тут, под Труйаром.

– Под чем, под чем мы?

– Нет, Астрид, так посёлок называется.

– Очень приятно, – уверяет журналист и тщетно пытается пожать нам руки. – Матьё Свиньяр из «Уэст-Франс»…

– Простите, – обрубает Кадер, – интервью мы не даём.

– Я говорю не с вами, а с юными дамами.

– Я отвечаю за этих юных дам.

Журналист жмёт плечами, потом ищет взглядом ту, которую, вероятнее всего, зовут…

– Мирей Лапланш, угадал? Вы рупор всей команды. Могу я задать несколько вопросов? Когда вы рассчитываете прибыть в Париж?

– Никогда, если нас будут постоянно останавливать журналисты. Ну всё, по сёдлам!

Мы трогаемся, но это не мешает Свиньяру ехать рядом по встречке, изредка пропуская одинокие машины. В результате битый час мы крутим педали под палящим солнцем и градом вопросов. А зачем вам в Париж? Что вы думаете о шумихе вокруг вашей поездки? И почему полиция смотрит на ваше поведение сквозь пальцы? Вы рассчитываете сбросить вес, проехав столько километров на велосипедах, или это лишь приятный побочный эффект?

– Вы отвяжетесь от нас, наконец? Тут вам не «Тур де Франс». Мы просто пытаемся доехать до нашей следующей стоянки.

– Которая будет в?..

Я глубоко вздыхаю. Бросаю взгляд на навигатор.

– В Геньоне. Подождёте нас там? Потому что, честно говоря, с вами ехать жутко тяжело. И вообще, из-за вашей выхлопной трубы мы скоро астму заработаем.

– Я жду вас там с фотографом!

– Хоть со всей телекомандой, если охота. На главной площади. Часа через два, два с половиной.

– Тогда до скорого!

И – вррррмммм! Мотоцикл вихрем уносится прочь.

Уф.

Наконец-то.

О тишина!.. О мирная, тёмно-серая, пропечённая солнцем лента дороги, что струится в ложбине между холмов и увалов…

– На повороте сворачиваем направо.

– Направо? Но ведь вон табличка: Геньон налево!

– Вот именно, Хакима.

И через несколько часов, когда у Хакимы снова начинает болеть живот, а Астрид жалуется, что у неё стреляет в спину, и даже Солнце намекает на боль в руках (ах! Солнце! уж как бы я лечила твои руки, как омыла бы их драгоценными бальзамами, если б ты только позволил – и если б только от одной этой мысли меня не бросало в жар!)…

…и вот тогда-то перед нами вдруг вырастает волшебный замок.

* * *

Прицеп с великами мы оставили у начала аллеи.

– Это ещё что за чудо?

– Замок Стомагил, если верить навигатору.

– Сто могил? – дрожит Хакима. – Ого. Поехали отсюда!

Солнце смеётся и сажает измождённую велокроссом и пубертатом сестрёнку к себе на колени – ну, или на то, что там вместо них.

Астрид стоит разинув рот. Она созерцает показавшийся из-за дерева замок. Вверху – нагромождение весёленьких круглых башенок и изящных балконов. Внизу – что-то вроде средневековой крепости, красной и грузной. Замок – как девушка на волосатых мужицких ногах.

– Замок Стомагил закрыт для посещений.

Вопреки первому впечатлению, это проблеяла не коза, а некое существо (старик? старая женщина?), толкающее перед собой тележку с цветами.

– Мы и не думали посещать этот ваш замок, – парирует Астрид.

Пожилое существо явно уязвлено (под остатками седых волос я замечаю серьги; всё-таки женщина?).

– Хм, и напрасно. Сады и внутреннее убранство великолепны.

– Вы только что сказали, что мы не можем посмотреть замок, а теперь говорите, что мы напрасно этого не желаем?

– Просто хотела, чтобы вы знали, чего лишаетесь.

Мило. Пожилая, скажем так, дама открывает изящную кованую калитку, ведущую в сады. Вид и правда роскошный: зелёная, как перья попугая, лужайка, деревья, кишащие птицами, а за ними – каменные вазы и строгий французский парк, разбитый вдоль белых стен замка.

Прежде чем закрыть калитку, старушка пристально нас разглядывает:

– А что это вы всё-таки тут делаете в такое время?

– Мы едем из Бурк-ан-Бреса в Париж, на великах, – объясняю я. – Три Колбаски. Случайно, не слышали?

Смотри-ка, брови подскочили. Наверняка она смотрит телик, как все старушки.

– Почему – не знаю, но это очень заводит журналистов. А мы не хотели бы с ними встречаться. Вот и заехали в эти края. Нам бы только найти, где здесь можно поужинать, и мы двинем дальше. Ничего вашему замку не сделаем, мы просто смотрели.

Старушка как бы что-то обдумывает, потом ворчит:

– Это не «мой» замок, я здесь за сторожа. А вам лучше пойти поужинать со мной. Хозяев всё равно нет.

– Ой, это очень любезно, но мы совсем не собирались напрашиваться…

– Нет-нет, идёмте… (Лицо её светлеет.) Мне будет приятно.

И мы проходим за ней в калитку, ведущую в сады замка Стомагил.

– Вы уверены, что это безопасно? – тихо спрашивает нас Хакима. – Нельзя идти с незнакомыми людьми…

– Что, думаешь, она ведьма? Нет, нос у неё, конечно, крючком…

– Хватит надсмехаться, Мирей!

Мы молча проходим вдоль головокружительно глубоких рвов, выстланных уже темнеющей в вечернем свете травой. Замок в лучах низкого солнца белый, как мел, с провалами чёрных бездонных бойниц. Сад, усеянный цветниками, прилизанными лужайками и тщательно подстриженными кустами, гудит от пчёл, они натыкаются на розы и прямо в полёте присасываются к раструбам белых цветочков – не знаю, как называются.

– И здесь правда кто-то живёт? – удивляется Кадер.

– Не часто. Семья бывает наездами. В остальное время – только те, кто тут работает и устраивает экскурсии.

Женщину зовут Адриена, и ей, как она бросает с видом, будто в этом нет ничего удивительного, уже девяносто. Она почти всю жизнь прожила здесь, кроме самой юности… (Она достаёт ключ от своего домика близ стен замка.) Как раз сегодня она празднует рождение своей первой правнучатой племянницы. Её внучатый племянник женился на японке (что Адриене, видимо, кажется странной выходкой, но «это всегда был его типаж»). Так что у правнучатой племянницы глаза, наверное, будут раскосые, ну да это ничего, сегодня каких только людей не встретишь, всех цветов. Её назвали Лола, второе имя – Кимико. Так что Адриене, видите, в самый раз отпраздновать её рождение с нами, хоть с кем-то. Нет, детей у неё никогда не было, хотя ей бы хотелось.

– Я живу тут одна с тех пор, как умерли мои сёстры. Первая – десять лет назад, другая – в прошлом году.

Внутри всё как в любом провинциальном домишке пожилой дамы: попахивает сушёными травами и затхлостью, на комодах и столиках тёмного дерева вязаные салфетки и выцветшие фотографии. Я останавливаю взгляд на одной: три нарядные дамы лет шестидесяти улыбаются на фоне замка.

– Мы с сёстрами, – говорит Адриена.

Она вешает ключи на крючок-цветочек и просит чувствовать себя как дома (что Солнцу трудновато, так как его коляска едва протискивается между столиками, стульями и пустыми коробками).

Мы кое-как усаживаемся на диване вокруг развалившегося по центру плешивого пса.

И – хлоп – летит пробка…

– Шампанское! – восклицает Адриена, раздавая нам бокалы.

– Спасибо, мадам, но мы с сестрой не пьём, – говорит Солнце скороговоркой.

– Даже сока из чего-нибудь?

– Если у вас есть сок из чего-нибудь, почему бы и нет.

Сок из чего-нибудь обнаруживается в шкафу, а нам с Астрид она наливает по бокалу шампанского.

– Астрид, – шепчу я белокурой подруге, – если вдруг, напившись до беспамятства, ты станешь рассказывать нам свои эротические фантазии, я обещаю запомнить только половину.

– А если ты вдруг полезешь на стол демонстрировать всем труселя, обещаю, что больше трёх раз не сфоткаю.

Мы чокаемся.

Как мы уже знаем, Астрид питает слабость к шампанскому. Я же ещё не привыкла к его слишком резкому, слишком свежему вкусу и крошечным коварным пузырькам, исподтишка пощипывающим язык, – не то что огромные пузыри в старой доброй минералке.

– За Лолу! – говорит Солнце, подняв бокал.

– За Лолу, – соглашается старая дама. – Скажите, вы не могли бы взглянуть, может, они прислали фотки по этой штуковине, которую они мне подарили, – по планшету?

Солнце берёт планшет и показывает Адриене полуяпонскую правнучатую племяшку со всех тридцати семи углов, как сфоткали её счастливые родители.

– Как вам кажется, сильно раскосая?

– Да нет, – «успокоил» её Солнце.

– Не знаю, и далась ему эта Япония. Какой-то бзик. Нашёл там японку. Нет, я ничего, она очень славная. Как вот вы двое (это Солнцу и Хакиме), вы очень славные. Хоть вы и не… не…

– Не пьём шампанское?

– Ну да. Но это хорошо, нам больше достанется.

Мы помогаем Адриене с ужином: миска длинной лапши с кабачками из сада, замороженные рубленые бифштексы, листья салата из сада, которые нужно тщательно отделить от слизней, и помидорки черри, не из сада. Астрид бежит за парой колбасок – угостить хозяйку в знак благодарности.

Мы тем временем рассказываем о себе, о нашем пробеге, о том, зачем нам это нужно. Ей кажется, что всё это уж очень тяжело и сложно.

– Да, такое сегодня общество… То ли дело мой сад и тихий замок. За это я его и люблю: за спокойствие, уединение, за его древность. В нём ничего не изменилось со времён Возрождения. И не изменится. А сад – надо только ухаживать за ним, и он будет прежним из года в год. Это прекрасно, надёжно.

Возвращается Астрид и опытной рукой кидает колбаски на сковороду с чуть отбитой эмалью, в скворчащее масло.

– И всё-таки когда-то вы явно не сидели дома, – замечаю я, ставя на стол изрядно початую бутылку шампанского. – Вы ведь говорили, что родом не отсюда.

– А, – Адриена задумывается, – ах, ну это… Это совсем другое.

Мы неторопливо едим за большим столом чёрного дерева, орудуя почерневшим серебром сестёр. Я чувствую, что затронула деликатную тему – вероятно, весьма интересную, но деликатную. Спустя ещё бокал иду на абордаж:

– А где вы с сёстрами провели детство?

– Детство? (Она отпивает глоток, съедает большой кусок хлеба, и видно, как ходит под морщинистой кожей кадык.) В Невере, пара часов езды отсюда.

– В Невере? Мы планируем быть там завтра. Вы часто туда ездите?

Она качает головой. Никогда. Она не возвращалась туда с тех пор, как ей было шестнадцать.

– А когда это было?

– Когда я уехала? В 1945-м. Вместе с сёстрами.

Астрид присвистывает, мол, это до того давно, что тогда всё, наверное, было чёрно-белым; с тех пор город явно изменился кардинально, и если наша хозяйка туда и поедет, то, скорее всего, ничего не узнает. Например, она наверняка помнит леса, луга и маленькие сады, а теперь там нагромождение высоток, парковок и супермаркетов. Адриена, видимо, разделяет её мнение:

– Мне никогда не хотелось вернуться.

– А почему вы уехали, в таком юном возрасте?

Чтобы ответить, ей требуется время. Столько, сколько надо, чтобы отрезать себе три куска сыра (реблошон, морбье, кабеку) и глотнуть ещё шампанского.

– Ради Маргариты, моей сестры, ради неё мы уехали все втроём.

Набираем в миску немного клубники из сада, ждём историю. И вот она, история.

– Ей было пятнадцать. Мне шестнадцать, а нашей старшей, Люсиль, восемнадцать. Мы были наивные, как птички. И с большими планами: мы хотели всю жизнь путешествовать и работать вместе. Мы даже не думали о замужестве, думали, когда кончится война – потому что тогда, ясное дело, шла война и Невер был оккупирован, – мы поедем в Америку и откроем там свой магазинчик.

– Очевидно, – замечает Астрид, – этого не случилось.

(Астрид – профессиональная посыпательница ран солью.)

– Да, – отвечает Адриена. – Маргарита влюбилась в одного молодого человека, который жил тогда в нашей деревне. Они встречались в лесу и за лугами, почти каждый день. Они очень… э-э… близко дружили.

– Он был коллаборационист или из Сопротивления? – интересуется Хакима.

– Хакима! – Укоряющий вздох Солнца.

– Ни то ни другое, – бормочет старая дама.

– Тогда были не только подпольщики и коллаборационисты, Хакима… – объясняет Астрид профессорским тоном. – Это очень манихейский взгляд на вещи.

– Но в школе нам говорили…

– Да, но в шестом классе специально всё упрощают для вас, чтобы не запутать. Вот увидишь, будете проходить войну в девятом, и поймёшь, что там сплошные нюансы. Это и хочет сказать мадам Адриена: он не был ни коллаборационистом, ни бойцом Сопротивления, он просто жил, и всё.

Вообще-то совсем не всё… Но Солнце понял лучше:

– Друг вашей сестры не был французом, да?

– Да, – подтверждает Адриена, – он не был французом.

– А кем тогда? – спрашивает Хакима.

Солнце хмурится и что-то шепчет ей на ухо. Хакима:

– Да ладно, что мы, немцев не знаем? – И, подумав: – Хотя вообще-то не знаем.

Я-то знаю одного. Только он меня – нет.

– Ну хорошо, и что с того, что он был немец?

– А ты как думаешь, Хакима? Франция воевала с Германией.

– А, понятно. Они должны были убивать друг друга, а вместо этого встречались. Но ведь если бы все так делали, войны больше и не было бы. Как в том репортаже, помнишь, где показывали, как евреи и палестинцы живут вместе и вместе едят, а не так, что евреи всё время убивают палестинцев…

Солнце покашливает: «Мда, Хакима, Астрид права – всё не так просто в подобных случаях (– Но ты же говорил, что палестинцы всё время гибнут от рук ев… – Хакима, прошу тебя!)» Адриена кивает, хотя, судя по её виду, сама она считает, что в итоге всё было именно так просто. В том смысле, что её младшая сестра никогда не могла бы выйти замуж за своего возлюбленного. Она продолжает:

– А дней через десять после их первой встречи Невер стали бомбить.

– Немцы. – Хакима делает вторую попытку.

– Нет, союзники.

– Это кто?

– Союзники Франции.

– Но почему?

(Это явно выходит за рамки программы шестого класса.)

– Потому что они старались освободить Францию. Но от бомбёжки погибло и много мирных жителей. В общем, через пару месяцев Невер был освобождён.

– Союзниками?

– Да, союзниками.

(Хакима: вздох облегчения, довольна, что хотя бы тут разобралась.)

– И разумеется, – продолжает Адриена, – всех, кого нашли, поубивали прямо на улицах.

– Э… немцев?

– В том числе, но ещё и французов, которые сотрудничали с немцами – или кого подозревали в этом. Они убили и друга Маргариты.

– Ну вот! – вскрикивает Хакима. – Так я и знала. Я так и думала, что это грустная история. Хорошо, что они её не убили, – вон ведь она старенькая на той фотографии!

– Нет, женщин так не убивали.

Но Солнце знает, Астрид знает, и я тоже знаю, что они с ними делали вместо этого.

– Женщин, которые спали с немцами, брили наголо, – бормочет Адриена. – А потом выводили перед всеми на посмешище. И её тоже…

Она скидывает листики от клубники и сырные корки в другую тарелку, допивает шампанское со дна, где уже почти нет пузырьков.

– И поскольку нас с Люсиль тоже подозревали, то и с нами сделали то же самое.

– Как! Но это же несправедливо! – восклицает впечатлительная Хакима. – Вы, вы же ничего не делали!

– Хакима, – ворчит Солнце, – это несправедливо даже к тем, кто «делал» что-то.

Адриена кивает.

– И вот мы тощие, лысые, опозоренные. Выйдешь из дома – всюду оскорбления. Едва знакомые люди кричали нам самые жуткие вещи. Стыд, вечный стыд. Нелегко было, знаете ли.

– Да, – горячо говорит Астрид. – Мы знаем.

Она права, это не то же самое, но мы знаем.

– Мы заперлись под землёй, в подвале родителей, пока не отрастут волосы. Это не так ужасно, как кажется, мы играли в разные игры втроём. И стали ещё ближе, чем раньше.

– Хорошая стратегия, – говорю я. – Союз – это сила.

– Через год мы вышли. Но нас всё равно узнавали и оскорбляли по-прежнему. Пришлось уехать.

– В Америку?

– Нет, сюда. Тётя сказала нам, что в замок Стомагил ищут двух смотрителей. Вместо этого мы предложили им трио из сестёр, прекрасное во всех отношениях. Они согласились. Мы переехали сюда, здесь и остались.

– И так уже семьдесят с лишним лет?

– Да. В итоге мы работали вместе, как всегда и хотели.

Она откидывается на спинку стула и мирно созерцает люстру.

– Но вдали от настоящего мира, – шепчет Астрид-сама-деликатность. – Вы же в него не вернулись.

– Ох, настоящий мир, всё, что он мог нам предложить… Непросто оправиться от оскорблений и унижений. И от войны непросто. Хочется залезть под кровать и больше никогда не вылезать, понимаете?

– Да, прекрасно, – тихо произносит Кадер.

– А вы четверо – я слышала про вашу историю по телевизору, – переменила тему старая дама. – И была тронута.

Последние слова она произнесла сдержанно, как будто немного боялась признать, что её может что-то растрогать.

Уже позже, собираясь на ночлег, – Адриена предложила нам кровати сестёр, но это было бы странно, уж лучше в своих палатках, – я подхожу к ней и говорю немного дрожащим от волнения голосом:

– Адриена, ваша… ваша младшая сестра… Как вы думаете, он… он ею манипулировал? В смысле, тот немец? Думаете… думаете, он принуждал её, ну, так как был сильный и всё такое… мог доставать еду… в общем, был из тех, у кого власть?

– Да нет. Она просто любила его. Ничего плохого в том не было. Он был очень добрым.

– Но ведь в определённых обстоятельствах мужчины, бывает, пользуются своим положением.

– Конечно, так бывает. Бывает.

Я представляю, как юная неверская девушка бросается в объятия своего возлюбленного немца где-то в поле, – всё, разумеется, как в чёрно-белом фильме, ведь это было давно. А того немца потом убивают. Он лежит в луже крови, которая струится из дыр на его шинели. И кровь чёрная, как в чёрно-белом кино.

И всё-таки они не имели права.

Бывает, что вы просто не имеете права оказаться в одной постели, и всё тут.

Например, если, скажем, педагог спит со своей ученицей, по французским законам его могут наказать.

Правда, нюанс в том, как неоднократно напоминала мне мама, что ей тогда было двадцать пять. А в двадцать пять человек сам отвечает за свои действия. «Но встречаться со своей ученицей неэтично», – говорила я ей. «Да, но это и не преступление, госпожа всезнайка». «Это не этично, это патетично!» – отвечала я. «Может, это неэтично, может, даже патетично, но если бы я не решила забыть в тот момент об этике, то ты бы, Мирей, не родилась».

Решив стать скромной провинциальной училкой, мама времени не теряла, теперь-то я знаю! Она использовала его, чтобы подготовить ответ Клаусу.

«Сущность и удивление: к философии непредвиденного». Я её прочла. И её суть – опровержение Клауса. Клаус утверждает, что сущность человека в планировании и картографировании. Человеческое существо создаёт проекты, планы, карты, прогнозы. Человек – это тот, кто знает, что завтра наступит и его нужно предвидеть, планировать, предсказывать.

Патрисия Лапланш, моя мать, считает наоборот. Она полагает, что сущность человека в наслаждении удивительным, непредвиденным, новым. Да, конечно, человеческое существо планирует и картографирует, но не это делает его человеком. Напротив, это его животная сторона. Животное тоже планирует. Пчела строит шестиугольные соты, кошка прикидывает траекторию лапы, чтобы поймать бабочку (кроме Колобульки, который в ловле бабочек полный ноль). Но человеческое существо тем и человеческое, что, напротив, может извлечь из всего этого порядка нечто новое и неожиданное. Искусство, чувства и сама жизнь состоят из того, что случается, когда предположения, проекты и планы проваливаются.

Рвётся презерватив Клауса, и вот оно, непредвиденное: непредвиденная маленькая колбаска. Я.

Что, мама уехала в Бурк-ан-Брес, сбегая от настоящего мира? Она так и не призналась Клаусу, что беременна мной. Они уже «перестали видеться», когда она это поняла. Ещё чуть-чуть, и уже нельзя было бы делать аборт. Несколько недель она думала, что это просто недомогание, и только потом узнала, что ждёт меня. Она решила меня оставить… Почему? Как сувенир? Нет, потому что почувствовала, что у неё хватит сил. Это единственное её объяснение за всё время: «Не знаю я, Мирей, хватить меня пытать. Просто почувствовала, что у меня хватит сил, вот и всё».

– По-моему, ты сделала не лучший выбор. Ну, если смотреть ретроспективно. Зная, что получится в итоге, лично я бы от себя избавилась.

– Господи, дочка, когда ж ты наконец перестанешь так упиваться мрачными мыслями? Или уже определишься и напялишь готские шмотки.

– Но пойми же! Я могла, я должна была не появиться на свет! Ух, прямо голова кругом.

– Да, у меня тоже. Подумать только, как тихо и спокойно мне жилось бы…

– Не слушай её, Мирей, – вставляет Филипп Дюмон, – без тебя нам было бы скучно.

Из эннского «Прогресса» от 10 июля 20ХХ

«ТРИ КОЛБАСКИ» ЭТИМ ВЕЧЕРОМ В НЕВЕРЕ!

В эксклюзивном сообщении «Прогрессу» Мирей Лапланш, контактное лицо «Трёх Колбасок», объявила, что три девушки и их уже знаменитый колбасный прицеп будут к полудню в городке Серси-ла-Тур, департамент Ньевр, а ранним вечером появятся в Невере.

Мирей Лапланш, Астрид Бломваль и Хакима Идрис, которых вчера вечером ждали в Геньоне, в итоге не смогли туда добраться и заночевали близ замка Стомагил. «Мы немного отстаём от намеченного графика, – признаёт Лапланш, – но всё так же планируем прибыть в Париж утром 14 июля». Поход трёх девушек нашёл неожиданно широкий отклик среди блогеров и пользователей социальных сетей, в то время как сами подруги, называющие себя «Колбасками», избегают говорить о том, что намереваются сделать, явившись в Париж в день национального праздника, и это лишь подогревает споры в соцсетях.

Э. В.

«Три Колбаски» просто хотят прославиться или у них есть веская причина «добраться до Парижа»? Участвуйте в дискуссии на LeProgres.fr.

@ЖильКремень

Самовлюблённые подростки! Подростковое реалити-шоу! Вечно якающая молодёжь! Не будем потакать этим девчонкам, не станем обращать на них внимания, которого они добиваются. Это всё идолопоклонство перед медийной известностью!

@ВзволнованныйРодитель

Удивляюсь, как это (1) никто не поднимает вопрос о том, что эти девушки торгуют колбасками, иными словами, работают, а есть ли у них лицензия и соответствующее образование? и (2) никто не думает о рисках такой долгой и трудной поездки? Учитывая, что у всех трёх проблемы с весом, сердце легко может отказать. Бездумно разрешая детям всё подряд, мы в итоге поставим под угрозу и их, и себя!

@МариФранц75

А я считаю, они хотят взорвать бомбу на Елисейских Полях!!! Говорят, что у них в прицепе колбаски, но кто-то вообще проверял? Террористы давным-давно используют подростков. Наивность властей поражает своей наивностью!!!

@игорь2005

Вот уродки

18

– Ну, Колбасенции – и Кадер, сегодня нельзя прохлаждаться. Мы отстаём. Во что бы то ни стало вечером мы должны быть у берегов Луары. День будет трудным. Труднее, чем рассчитывали.

Нет, не «труднее, чем рассчитывали» – хуже.

– Вы слышали, что погода испортится? – предупредила нас Адриена после завтрака на траве близ наших палаток, которые мы поставили на территории замка.

– Ну нет, погода не подкинет нам такой подлянки! – ответила я, весело вгрызаясь в бутерброд. – Вон как сейчас хорошо!

– Да, но так всегда и бывает, – уверенно вмешалась Астрид, мастер управленческих стратегий. – Ты думаешь: какая клёвая погода, сеешь семена, поливаешь, они начинают пробиваться, и – р-раз! – буря с градом. Половина урожая побита. Постоянно такое в «Фермере IV».

– Да, специально для таких ненормальных, как ты, которые любят проблемы. А в жизни, если на небе с семи утра ни облачка, значит, весь день будет солнце.

Перемотаем на час десять минут вперёд…

…и кругом потоп.

Нет, не противный моросящий дождик, когда всё вокруг словно застлано пеленой и под колёсами чавкает грязь. Впечатление такое, будто на повороте мы вдруг въехали внутрь огромного водного пузыря. Внизу всё серо-зелёное, а тучи вверху, угольно-чёрные и пушистые, как Колобулькин живот, висят так низко, что кажется, будто самые высокие деревья их щекочут. Сложно понять, куда летит вода между землёй и небом, вниз или вверх, а рытвины местами превратились в грязные болота, которые надо объезжать. Голова, плечи и руки Солнца впереди блестят от воды, как от масла. «А футболка, наверное, совсем прилипла к его мускулистому торсу», – думаю я, хотя мысль эта, конечно, ни чуточки меня не занимает.

Мы мокрые насквозь, как морские губки. Волосы у Хакимы, обычно всклокоченные, прилипли ко лбу.

– Мы едем два километра в час, – жалуется она.

– Главное, едем.

В конце концов мы вырываемся из водяного пузыря. Снова проступили окрестности, и бескрайний чёрный свод распался на отдельные тёмно-серые тучи вроде пепельных котят, которые лениво расходятся в разные стороны. Белёсое солнце снова проглядывает между пачкучих туч. Мы мужественно продолжаем путь – останавливаемся только один раз, в деревеньке, чтобы сбегать в туалет…

(Деревенский туалет – это дырка в полу, вдобавок он переполнен: конус из дерьма возвышается между подставками для ног, и мухи вокруг жужжат так, будто лают. Мы решаем, что проще сходить на природе.)

(Как и ожидалось, футболка Солнца прилипла к телу. Ну да глупости.)

(Чёрт, моя футболка тоже прилипла к телу, облепив живот и каждую его складочку.)

Едем дальше.

В 13 часов, на 45 минут позже намеченного, мы подъезжаем к маленькому городишке Серси-ла-Тур, к мосту через (как сообщает табличка) реку Арон.

– Ух ты, – удивляется Астрид, – я думала, это дыра дырой, а у них тут, похоже, что-то вроде ярмарки. Смотрите, сколько народу на мосту…

Действительно, толпа. Торговцы с ярмарки? Паломники в Сантьяго-де-Компостела? Местный рейв? А, у них там растяжка. Удобно. Сине-бело-красная, с надписью:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ТРИ КОЛБАСКИ!

* * *

Мы располагаемся на берегу Арона, и нам тут же приносят…

– О нет, опять шампанское?!

И колу, и лимонад, и соки, шоколад, хлеб, цветы, жареную картошку. Здесь же мэр городка и главы штук пяти-семи ближайших сёл, школьники, не разъехавшиеся на каникулы, все жители Серси и окрестностей…

…но также, разумеется, и журналисты, приехавшие сюда из…

– Монсо-ле-Мин! Мы вас ждали вчера вечером, девушки!

– Невер. Я корреспондент местного радио…

– Небольшое интервью для «Уэст-Франс»? Я с утра сюда из Нанта приехал…

– А мы из Парижа, вы вообще представляете! Пара вопросов, мадемуазель Лапланш…

– Вы подписали эксклюзивный договор с «Прогрессом»?

– Что вы планируете делать в столице 14 июля?

– Ваши колбаски – прелесть!

– Что думают ваши родители про это необычное путешествие?

– ДАМЫ, ГОСПОДА! – ревёт вдруг мэр. – Оставьте юных дам в покое!

По правде говоря, юные дамы наслаждаются оказанным им вниманием. Астрид мечет соус ложкой, как заправская буфетчица, Хакима принимает заказы и прыгает туда-сюда, хватая картонные тарелки и пластмассовые приборы, а я слежу за мирно потрескивающими колбасками.

Потом мы позволяем и себе перекусить, прямо на берегу.

От нас хотят, чтобы мы всего попробовали, и всё восхитительно вкусное. Даже кола из пластикового стаканчика. И этот кусок хлеба с маслом. И эта сухая колбаса с орешками, и эти поджаренные на решётке речные рыбки, и чечевичный салат в огромной миске, помидоры, тёртая морковь, от души прожаренные семечки, и это оливковое масло – бог мой, трюфельное! – которым угощают прямо так, налив на разломленный хлеб, и эти блестящие йогурты, обагрённые малиновым соком, и коробки шоколадных конфет, которые уже начинают таять…

– Вы точно не хотите бокал шампанского?

– Нет, спасибо, знаете, нам ещё ехать…

– Это мы должны были вас кормить, а не наоборот! – протестует Астрид, жуя бутерброд с тапенадой.

– Это такое удовольствие для нас!

Около нас топчется ещё и кучка гиков – наших новых фанатов. Один из них говорит, что знаком с создателем фейсбучной группы «И где же Три Колбаски?», в которой отмечают на карте наши передвижения. Остальные азартно играют в «Поиск» – пытаются раскопать всю подноготную нашей феерической эпопеи. Их больше дюжины, всем от двадцати до сорока лет, и они неловко мнутся в сторонке.

– Не стану скрывать, мы теряемся в догадках, – заявляет парень с бегающим взглядом. – Я, например, думаю, не собираетесь ли вы предупредить президентку республики про куриц из Бреса.

– Про куриц из Бреса?

– Да. (Он понижает голос.) Как только я узнал, что вы из Бурк-ан-Бреса, я всё понял. Бресские курицы заражены гамма-лучами. Санитарная угроза. Радиоактивные курицы. Вызывают рак. Вы в курсе и хотите всё рассказать президентке.

– Какие гамма-лучи? Какой рак?

– Понимаю, – подмигивает странный парень. – Всё понимаю.

Он хлопает нас по плечам и шепчет, что мы очень храбрые.

А потом мы раздаём автографы.

Повторяю: мы раздаём автографы.

– Но у меня даже подписи нет! – Хакима в панике. – Я никогда ничего не подписывала!

Чаще всего просят расписаться на газетах со статьями про нас – и тут мы осознаём масштабы. Про нас пишут по меньшей мере восемь разных газет. «Сегодня во Франции» посвятила нам передовицу.

– Фу, самая дурацкая фотка на свете! – замечает Астрид. – Ты, Мирей, ещё ничего, хоть вниз смотришь.

Снимок спереди – все четверо в пути: на переднем плане Солнце, стремительный и божественно красивый, Бен-Гур наших дней; за ним Три Колбаски, чьи потуги не столь изящны.

– А кто это сфоткал? Почему мы не видели?

Судя по подписи, некий Рене Латрюи. Что до статьи, то она… удивительно детальна. Они знают, что моя мать – учитель философии в Бурке. Знают, что Астрид наполовину шведка. И знают – ух ты, любопытно, – что Кадер Идрис фигурирует в расследовании, связанном с французской армией.

Впрочем, сегодня именно Солнце притягивает наиболее проницательных журналистов.

– Мсье Идрис, много предположений строится на ваш счёт. Некоторые даже считают, что «Три Колбаски» – лишь отвлекающий манёвр, а на самом деле именно вы главное лицо этой эпопеи. Не планируете ли вы сорвать военный парад 14 июля, чтобы напомнить о своих правах?

Солнце надменно сияет:

– Я здесь, чтобы сопровождать сестру и приглядывать за ней и её подругами. Кроме того, для меня это физическое испытание, я адаптируюсь к новому телу. У меня нет и тени мысли сделать что-либо, что запятнало бы честь Французской армии, в которой я служил бы и по сей день, если бы это зависело только от моей воли. Спасибо, это всё.

Наевшись до отвала, мы взбираемся в сёдла, борясь с диким желанием вздремнуть.

– Так, собрались. Впереди у нас ещё дорога. Длинная дорога.

Нас облепляют мотоциклы журналистов. Чуть отстав, на хвосте, – тачка гиков (молюсь, чтоб это был не тот фанатик с радиоактивными курицами). Погода пока хорошая, но собирается дождь…

– У меня болит живот, – говорит Хакима. – Как будто там камни вниз сползают. И скребут, и царапают всё внутри.

– Это сгустки, – объясняю я, – большие комки свернувшейся крови.

– Плакать хочется, – говорит Хакима.

– Это очень больно, – поддерживает Астрид, – знаю, очень больно, мы все сочувствуем, Хакима… Это правда больно. Ты выпила ещё нурофен?

– Нет, я не хочу привыкать, а то потом не будет действовать.

– Да нет, ты что, это же не как с антибиотиками!

– Ты уверена?

– Абсолютно, я уже сколько лет его пью, у меня было раннее созревание.

– У тебя было раннее созревание, Астрид?

– Да, в восемь с половиной.

– Чёрт, восемь с половиной!

– Ага, у меня уже была и грудь, и бёдра, и месячные… Жесть просто, не могла даже в бассейн ходить.

– Ого… Да уж, Астрид, жесть, ну ты бедняжка!

– Да, было жутко, я запиралась в комнате и слушала «Индокитай» по кругу. В общем, Хакима, тебе надо выпить нурофен, всю жизнь тебе придётся пить нурофен: то месячные, то мигрень, у нас почти всегда где-нибудь болит, быть женщиной вообще одна запара…

Солнце вежливо делает вид, что не слушает.

Дорога длится жутко, жутко, жуууутко долго.

…но в конце концов мы въезжаем в Невер под мелким холодным дождём, измотанные, выжатые, обессиленные, и, конечно же, нас дожидается делегация встречающих. Меня тошнит, я подыхаю, здрасьте дамы-господа, какую вам колбаску? Нет, нет, интервью потом, мадам. Дайте нам сперва продать наши колбаски.

19

Ночью в Невере холодно, и Астрид храпит.

Несмотря на всю усталость, я не сплю. Смотрю на свод палатки, где на пересечении дуг болтаются по центру две верёвочки (зачем?). Лунный или, что вероятнее, фонарный свет одевает палатки в бледное кружево. Десятки мошек и время от времени какой-нибудь неловкий мотылёк тыкаются в стенки, как в театре теней.

Я тихо выскальзываю наружу. В кемпинге полная темень, но ещё только полночь, и у каких-то палаток горит свет, фонари стоят прямо на тёмной траве. Можно разглядеть силуэты тех, кто не спит, в том числе одной пары, у которой всё, похоже, в самом разгаре, – тут нужно быть эксгибиционистом или правда не понимать, что всё видно насквозь, например вздёрнутый нос и открытый рот девушки верхом на парне. Я думаю с любопытством: неужели коленям не больно в такой позиции? Конечно, смотря сколько всё продлится, но, честно, если представить, что там творится сейчас с коленной чашечкой, удобного в этом ма…

– Ты как, Мирей?

Я вздрагиваю, оборачиваюсь, и передо мной Солнце, в коляске, на дорожке к главному зданию кемпинга, лицо снизу подсвечено белым экраном айфона. Эта смелая подсветка снизу придаёт ему измождённый, почти мертвецкий вид.

– О, Кадер, привет, всё круто, шикарно, просто отлично!

– Вид у тебя… озадаченный.

– Нет-нет, я просто думала тут над одной штукой по одному поводу…

– Я могу помочь?

– Ха! Нет, конечно нет. Это всё совершенно неважно. Это про… (СОС! Скажи что угодно, что не касается позиций для секса!) Про те верёвочки, которые болтаются в палатке над головой. Зачем они вообще?

– Чтобы подвешивать фонарь, например.

– А, точно! Ну конечно! (Хлопаю себя по лбу.) Это меня и мучило. Ты не спишь?

– Нет, вот решил прогуляться.

Я подхожу к нему (темно, поэтому можно безнаказанно краснеть; пока он не почует, что у меня уши начали дымиться, всё в порядке). Украдкой замечаю, что дышит он часто и неровно.

– И ты, э-э, вот так, посреди ночи, решил прогуляться?

Он чуть трогается вперёд, и я слышу, как он то ли стонет, то ли вздыхает.

– Да, а что? Какие проблемы?

– Никаких.

– Тогда до завтра. Доброй ночи.

Он снова трогается, глубоко вздыхает, отирает лоб. Смартфон высвечивает бусины пота на шее. Я приседаю на корточки напротив, чтобы лучше видеть лицо, и он поднимает его, восковое, со впадинами, точно луна.

– Кадер, ты как?

– Ничего. Ну а ты, ты… простудишься. Доброй ночи.

Он почёсывает мне голову, будто я его кошка или дочка (тут я вспоминаю, что не мыла волосы уже два дня, и с ужасом представляю, как под ногтями у него собирается жир). Его коляска отъезжает на несколько метров, что-то падает на землю, он едет дальше, не замечая. Я окликаю:

– Эй, Кадер, у тебя тут выпал… набор для душа.

Он разворачивается, и от его взгляда – два белых круга среди луж пота – я вздрагиваю. Потом мямлю:

– Ты идёшь в душ? Я с тобой, если хочешь.

Мда. Отлично. Я только что предложила Солнцу вместе сходить в душ. Я разражаюсь хохотом:

– Не, ну я-то, понятно, мыться не буду! Я уже мылась. Не буду же я мыться два раза за вечер! Это совсем тупо, да и так переводить воду, когда белые медведи гибнут тысячами…

(Так, старушка, будешь и дальше голосить – поднимешь весь лагерь.)

– Я просто могла бы… помочь, если надо. Я зажмурюсь! И уши заткну!

Это смешит его, он пыхтит, скрежещет зубами, так что я уж думаю, не превращается ли Солнце при луне в мускулистого оборотня, но он вдруг отвечает:

– Окей. Спасибо.

И тут, знаете, как бывает в такие моменты, всё ваше сознание, которое обычно пускаешь немного погулять на воле, вдруг с упругим щелчком втягивается обратно. Действительность кричит мне в уши: «Он хочет, чтобы я ему помогла». Чтобы я толкала его коляску в облаке мошкары по дорожке к главному зданию, огромной кирпичной уродине.

Ртутные лампы в душевой трещат, разгораясь, и их рыжеватый свет будит местную фауну. Мелкие слизни взбираются по стенам. Гигантские комары с неловкостью марионеток тыкаются в краны и скоро погибнут в лужах жидкого мыла. В одной из кабинок ёж. Ёж!!!

Правило кемпинга № 1: никто не ходит в душ посреди ночи. Это время не для людей.

В бесконечных грязных зеркалах, отражающих зыбкий свет, я смотрю на себя, как я толкаю коляску Солнца. Оба мы блёклые, мучнистые.

– Надо было тебе пораньше сходить, а?

– Я предпочитаю, когда нет… м-м… людей вокруг.

– Слушай, Кадер, тебе точно ок?

– Да-да, отвези меня, пожалуйста, в дальнюю кабинку, хорошо?

Это душевая для инвалидов. Я открываю дверь и завожу коляску прямо к белёсой стене в полосах мыльных соплей. Солнце одним махом выталкивает себя из коляски – хватает поручень – приземляется на небольшую сидушку и сбрасывает футболку. И всё же я успеваю заметить, как напрягаются его трицепсы, играют кубики пресса и грудные мышцы вздуваются черепашьей бронёй, но в такой обстановке, между тусклых кафельных стен, над ощетиненным волосами сливом, в этом мускульном спектакле нет ничего возбуждающего.

Ещё секунда, и он снимает штаны. Нет, не снимает – срывает. Нечего жмуриться, Мирей, он в плавках. Ты уже видела парней в плавках в бассейне. Незачем закрывать глаза.

Правда, у парней в бассейне были ноги, а не культи.

Наклонив голову, Кадер шипит и ругается, будто обжёгся.

– Кадер, ты как?

Отлично, я теперь робот – робот, говорящий «Кадер, ты как? Кадертыкак? Кадертыкак?».

Стою, как истукан, смотрю, как он отдувается и стонет. В голову лезет всякая чушь, которой совсем не место здесь, в душевой, – например, ремейк знаменитой песенки «У Кадерусселя три избы»: «У Кадерусселя две культи, у Кадерусселя две культи, обе красны, как из печи, обе красны, как из печи».

Потому что это правда. Левую ногу ампутировали сильно выше колена, правую – над самым коленом, и их круглые красно-коричневые концы будто горят изнутри.

– Кадер, ты как? (Чёрт.) Что с тобой?

– Всё в порядке. Передай мне душевой набор, пожалуйста.

Я передаю. Потом машинально снимаю душ и включаю воду. Пробую рукой, чтобы была не горячая, и начинаю поливать Солнце, пока он натирается мылом. Кадер бледный и весь дрожит. С усердием маленькой девочки, которой дали задание, я тушу пожар. Шланг от душа подтекает в двух местах.

– Всё, спасибо, можешь выключить, – цедит Кадер сквозь зубы. – Подай… полотенце.

Он вытирается долго, оставляя раскалённые культи напоследок: их он промакивает очень бережно. Наконец он выпрямляется, встряхивает мокрой головой и достаёт из своего набора тюбик крема.

– Это от пота, – говорит он уже почти обычным голосом, – и от трения. Кожа там не такая, как везде, и часто бывают раздражения. Экземы всякие, прочая хрень. По уму надо бы (тут он замолкает, пока втирает крем в левую ногу) каждый день это делать, но в поездке всё хуже из-за пота.

Когда с кремом покончено и культи стали розовые и блестящие, как ветчина, он пудрит их сверху из этакой солонки, и белый порошок снегом оседает на натянутой коже. Тут я изобретаю новую гениальную фразу на замену «Кадер, ты как»:

– Кадер, тебе лучше?

– Мм. Там в пакете чистая футболка и пижамные штаны.

Я вручаю ему, помогаю натянуть на голову, продеть руки. Ну вот, теперь он чистый и тёплый и пахнет мылом, как большой малыш-крепыш. Он пересаживается в коляску, и я берусь за рукоятки.

– Ты бы хоть, ну, сказал нам, что ли, мы могли бы помочь.

– Да нет, всё норм, обычно я сам справляюсь. Это просто в кемпинге мне хотелось, чтобы народу не было.

– О, понимаю тебя. Я тоже, когда купаюсь, стараюсь, чтобы никого рядом не было. Правда, в тебе-то нет ничего отталкивающего.

– Но… в тебе-то тоже! – хохочет он.

Он прекрасно делает вид, что не понимает, о чём я, и это ещё раз доказывает то, что я знала и так: он очень милый парень.

– До сих пор ты сам всё это делал?

– Ну, в первый день нет, мы ведь были не в кемпинге. А вчера, в ванной Адриены, это была жесть, там же по бортикам какие-то коробочки с сухими травами.

– А, да, помню! Странная муть. А засохшую морскую губку слева видел?

– А-а-а-а, так вот что мне задницу кололо? Я решил, что это типа подушки, а она оказалась дико твёрдая.

– Шутишь? Каменная!

– Да, старики психи.

Под эту милую болтовню мы едем к нашей палатке.

– Вообще, спасибо, – говорит Солнце.

– Ой, да всегда пожалуйста.

– Знаю, это мерзко.

– Это не мерзко, это естественно.

– Нет. Противоестественно. Естественно я бы умер. В природе нет места для обрубков.

Мой черёд ерошить ему волосы – сегодня позволяю себе всё. Волосы у него тонкие, мокрые и прилипчивые, как мелкие водоросли. «Не бойся, Солнце, – думаю я, – зато место есть в моём сердце». Но вслух говорю:

– Зато всё, что осталось, – весьма ничего.

Он смеётся.

Мы подходим к палаткам… И тут вдалеке я замечаю, как едва уловимый в темноте кемпинга силуэт направляется к нашим вещам.

– Гляди, кого-то заинтересовал наш прицеп.

– Фанат, наверное. Хочет его сфоткать.

– Посреди ночи? Видно, парень немного дебил.

Узкий квадрат света – «парень» склоняется над великами.

– Нет, он смотрит на марки. Бедняга будет разочарован – наверное, ждал чего-то крутого…

«Бедняга» стоит так какое-то время. Он далеко, и мы не видим, что он там делает. В тёмно-коричневом небе пищат, переругиваясь, летучие мыши.

– Пойду спрошу, что ему нужно, – говорит Солнце.

Мы медленно подходим.

– Знаешь, Кадер, думаю, он просто услышал, что мы где-то в лагере и…

Это что ещё за шум?

Не летучие мыши, не цикады, не храп из палаток, нет. Как будто медленно сдувается шарик.

Или шина.

– Чёрт, это что за?..

Парень замечает нас, выпрямляется – и удирает. Тревога в кемпинге! И как в фильмах ужасов – клянусь, честное слово! – в лунном свете сверкает нож.

Солнце уже на несколько метров впереди, коляска подскакивает на кочках, огибает палатки в погоне за тенью, которая рванула к выходу.

Дожидаясь его, я осматриваю велики.

Вот чёрт.

Этот идиот проткнул пять колёс из шести и перерезал тормозные тросы.

Этот идиот, сообщает мне Солнце, вернувшись в бешенстве, сиганул через забор, и будь только у него ноги, чёрт возьми, будь у него ноги…

– А кто это был?

– А ты как думаешь? Я хорошо его разглядел под фонарём у входа. С такой дебильной причёской трудно не узнать. Это тот парень, который выдумал ваш конкурс Колбас.

Из «Прогресса» за 11 июля 20ХХ

ЭКСКЛЮЗИВ: «ТРИ КОЛБАСКИ» – ЖЕРТВЫ ДИВЕРСИИ

Мирей Лапланш, контактное лицо уже получивших известность «Трёх Колбасок», призналась «Прогрессу» в эксклюзивном сообщении, что их команда может немного отстать от графика. Этим утром девушки обнаружили, что шины их велосипедов проколоты, а тормозные тросы перерезаны. Речь, по-видимому, идёт об акте вандализма. Три веломеханика из Невера добровольно отправились на помощь девушкам. Кемпинг, где остановились подростки, уже отсматривает записи с камер наблюдения.

«Мы будем в Париже 14 июля», – тем не менее заявляет Мирей, которая заложила запас времени на подобные непредвиденные задержки.

Э. В.

@СимонаДеГуж

Поддержим #3Колбаски, подвергшихся диверсии этой ночью в кемпинге близ Невера!

Поделились: 291 человек

@ЗараБелль

Нужно быть конченым мудаком, чтобы сделать такое девушкам. #беднаяфранция #гдесправедливость

@КемпингНевер

Глубочайшие извинения #3Колбаски. Редчайший (!) случай проникновения через нашу образцовую систему охраны 1/2

@КемпингНевер

#3Колбаски, разумеется, освобождаются от оплаты, будет проведено скорейшее расследование инцидента 2/2

@МэрияПарижа

Мэр Парижа Элиза Мишон выражает свою поддержку #3Колбаски и желает им попутного ветра на #Париж

Поделились: 3021 человек

20

Ода Гастону, Зольтану и Филу, веломеханикам из Невера

Автор: Мирей Лапланш (поэт по случаю)

О, вы не только починили нам колёса,

Мужи достойные, о рыцари дорог!

Вы новые поставили, им нету сноса,

Чтобы под 100 км катить прицеп наш мог.

Не только тормозные тросы заменили,

Но из подручных средств умелою рукой

Вы под прицеп крепёж соорудили —

Теперь легко его переть нам за собой.

Вдобавок заменили вы сиденья —

Вот ваших добродетелей парад! —

Теперь мы можем гнать без промедленья,

И уж не будет так чесаться…

– Нет, Мирей, это уже слишком. И так-то идиотский стишок.

– Да ладно, хотела бы я на тебя посмотреть, мадам Китчен Раш! Что-то я не уверена, что твои таланты распространяются на александрийский стих!

– Я вообще без понятия, зачем ты хочешь послать им стихи, это само по себе дебильно.

– Но это единственный способ выразить благодарность от всего сердца.

– Мы же и так им столько колбасок подарили!

– Милая моя Астрид, у меня – в отличие от тебя, возможно, – сердце сделано не из колбасы. Ладно, скажи тогда лучше, что ты думаешь об этом:

Теперь на сердце и в прицепе полегчало,

Однако время расставания настало.

Но никогда мы не забудем, нет, never,

Как подарил нам трёх друзей Невер.

– «Never» и «Невер» не рифмуется.

– Ты ничего не смыслишь в искусстве поэзии, что вообще-то нормально для фанатки «Индокитая». Гляди – хоп! Клею марку и в ящик.

– Всё, вы закончили? – Хакиме, уже взобравшейся на велик, не терпится.

– Да-да, идём!

Наши филейные части теперь бодро подпрыгивают на сиденьях с гелевой подкладкой. Колёса, толстые и рифлёные, только смеются над встречными камешками, колдобинами и бордюрами. Сказка!

Но главное – новый крепёж для прицепа: когда есть с чем сравнить, кажется, будто раньше мы волокли за собой грузовик. Гастон, Зольтан и Филу сообразили нам из лишних деталей хитрую систему креплений, которая (как они объяснили) равномерно распределяет тягу на весь прицеп. Эта штуковина реагирует на малейшие наши движения. Кроме того, благодаря инженерному гению Зольтана у меня теперь есть ручка тормоза для прицепа – отныне мы можем не бояться быть раздавленными всякий раз, когда решим остановиться.

– Алло, Элен? Это Мирей… Меня плохо слышно? Это нормально, я тут в гарнитуре для велика… Просто хотела поделиться новостями. Всё в порядке и даже в тысячу раз лучше, чем до этого. Можете написать большими буквами у себя на сайте: совершивший покушение террорист просчитался. Да-да, теперь мы едем гораздо быстрее. Планируем быть в Сансере к двум часам дня. Наверняка наверстаем отставание. И ещё вот что напишите: «Злоумышленник будет гореть в аду, а вдобавок пусть знает, что по части злых умыслов он полная бездарь». Да-да, цитируйте меня, без проблем! Эй, Колбасенции, это Элен, поздоровайтесь!

– Здравствуйте!

Дорога вдоль Луары поразительно светла, спокойна и полна бегунов. Астрид с Хакимой считают птиц. Цапли с хохолком и гнутой шеей гуляют по песчаным отмелям посреди реки; утки, многие с утятами размером с киви, барахтаются возле рыбаков; нелепые воробьи бросаются под колёса, чтобы пощекотать себе нервы; вороны тырят из мусорок недоеденные сэндвичи.

Многие узнают нас, но, пока достанут свои смартфоны, чтобы сфоткать, мы уже далеко.

– Мы будто бы всё знаменитее и знаменитее, – замечает Хакима.

С утра у нас с Солнцем и Астрид состоялся большой взрослый совет, где мы решили не говорить Хакиме о масштабах этого явления. Мы не сказали ей, что Парижская мэрия, а за ней и ряд депутатов, сенаторов и влиятельных журналистов ретвитнули, что ждут нас «с нетерпением». Не сказали, что Симона де Гуж написала мнение про нас в «Либерасьон». Не сказали, что машины и мотоциклы, которые едут за нами на расстоянии, скорее всего, снимают нас для прямых включений на BFM или CNews.

Мы не сказали ей этого не потому, что боимся, что она начнёт задирать нос, а потому, что на каждого, кто говорит, какие мы гениальные, сильные, умные и боевые, в недрах соцсетей находится кто-то, кто усердно пишет, что мы жирные дуры, уродины, шкуры продажные, швали и шлюхи, грязные идиотки, страшны как задница, как три свиноматки. Кто эти люди? По-прежнему загадка. Правда ли за этими жуткими оскорблениями стоят живые люди, которые тоже едят, смеются, танцуют?

Астрид ничего, она начинает относиться к этому философски. Я же давно познала великую мудрость, которая заключается в том, чтобы перестать обижаться. И всё же нет-нет да бывает, что какой-то особенно едкий, особенно жестокий, особенно точно нацеленный комментарий разобьёт мою стальную веру в себя на кусочки. Например, на сайте «Лё Монд»: «Мне искренне жаль этих трёх девушек. Особенно бедняжку Мирей, которая, похоже, убеждена в своей необычайной одарённости, в то время как она не только уродлива, но и глупа. Больно смотреть, как этим детям дают выставлять себя напоказ по всем центральным каналам». Или другой, от анонима, на сайте «Прогресса»: «Я учусь в одном классе с Мирей Лапланш. Она та ещё интриганка и к учителям подлизывается».

Эх, да, не одни «свиноматки» и прочие «пипец ты уродина лол» застревают порой в горле.

Солнце:

– Кончай читать комментарии, Мирей, а то телефон отберу.

Вот потому-то мы и решили скрыть от Хакимы правду: если даже мне непросто от них оторваться – и оправиться, – то уж Хакиме… Хакиму от этого надо уберечь. И вот мы крутим педали. С утра я спросила Солнце «Кадертыкак?», а он ответил «Хорошомирей». И правда, он вроде не стонет от боли, толкая коляску вперёд.

Набережные Луары прекрасно оборудованы для велосипедистов, реку видишь не всегда, но всегда чувствуешь её, сонную, за деревьями. Так как мы на велодорожке, журналисты наконец от нас отстали. Нет ни сильных спусков, ни подъёмов, да и небо, похоже, решило больше не шутить: впервые мы чувствуем, что наматываем километры легко и степенно. После двух дней ломоты в ногах мышцы и нервная система, видимо, подписали акт о ненападении: боль стихла, сменившись полным отсутствием ощущений. Икры стали твёрдыми, как каучуковый мячик, и почти не чувствуют прикосновения. В общем, мы потихоньку превращаемся в велосипедисток, то есть в холодные, терпеливые, непоколебимые машины.

– И всё-таки, – говорит мне Солнце, – попадись мне эта сволочь… как, говоришь, его зовут?

– Мало, – цежу я сквозь зубы.

– Мерзавец. Думаешь, он едет за нами?

– Не знаю. Не понимаю, зачем он это делает. Какая ему разница? Его же вообще не касается.

– Это психология, – объясняет Астрид. – Он хочет нашего унижения и не может смотреть на нашу славу.

Наверное, всё так, но… неужели настолько, чтобы покушаться на наше имущество? И как он вообще сюда добрался, этот мерзавец Мало? На мопеде? Из Бурка? Я даже не пытаюсь его понять; он ведь того и добивается. Хочет, чтобы мы смутились, растерялись, нервничали. А вместо этого мы собраны как никогда.

Ух ты, «динь-динь!»: велосипедисты нас узнали…

– Привет, Колбаски!

– Браво, Колбаски!

– Удачи, Колбаски!

– Как дела, Колбаски?

– Вы – лучшие!

Да, реально существующие люди, похоже, все нас любят. Какая пропасть между тем, что пишут в интернете и что говорят те, кого мы встречаем! И эта известность – так странно. Я не привыкла, чтобы мне так улыбались. Не привыкла, чтобы спрашивали, как у меня дела. Наверное, примерно то же – быть красивым: я всегда замечала, что красивые люди притягивают улыбки и «как дела». Нам не хочется, чтобы у красивого человека дела были плохо. С уродинами-то ясно, у них всегда всё плохо – они же уродины.

Но вот наконец и мы заслужили право, чтобы нас спрашивали про наши дела и чтобы нам улыбались.

* * *

– Милостивые Колбасенции, любезный предводитель, мы подъезжаем к Сансеру!

– Где он?

– Да вот же!

– Там? Наверху? На холме?

– Да-да. Красивый, а? Великолепный! Я смотрела по Гугл-картам. Вот увидите, это стоит небольшого крюка. Замок на вершине – это часть укреплений, возведённых в эпоху…

– Мирей, он нереально далеко! И высоко!!!

– Астрид, ты, как всегда, преувеличиваешь. Малюсенький крючочек, о котором и говорить не стоит!

– Но почему ты так туда стремишься?

– Увидишь, Хакима, скоро увидишь…

* * *

– Добро пожаловать в наш прекрасный Сансер, юные дамы! В столицу всемирно известных сансерских вин и…

– Сыра шавиньоль!!!

– Именно, мадемуазель… э-э… Лапланш. Я вижу, тут отличница по географии сыров! – объявляет госпожа мэр, пожимая мне руку.

– Мирей… ты заставила нас лезть на этот холм, только чтобы посетить деревеньку, где делают твой любимый сыр?!

– Моя скандинавская Колбаска, такое мы пропустить не могли. Никак!

– Да ведь этого шавиньоля в любом магазине полно, по всей стране! Зачем тебе есть его прямо здесь?

– Это как паломничество, Астрид. Прояви уважение к моей религии.

Пока Астрид с Хакимой ворчат в стороне, бросая на меня недобрые взгляды (как это по-девчачьи – говорить гадости про других девчонок!), я жду, когда нам троим поднесут положенные трём волхвам мирру и ладан. И вот, как я и ждала, подходит молодой человек с большим подносом, на котором высится пирамида круглых сырных головок… а следом ещё один – несёт поднос с хлебом… И пока Астрид с Хакимой продают колбаски толпам с окрестных сёл, а Солнце говорит: «Нет, спасибо, вы очень добры, но я правда не пью» – красивой девушке, которая пытается наполнить его бокал, я радостно общаюсь с мэром под пристальным взглядом двух камер (наша вечная заноза из BFM TV и двое новеньких с «Франция 3»).

– Должна признаться вам, госпожа мэр: я фанатка шавиньоля ещё с младенчества. Настолько, что в два с половиной месяца отказалась от материнской груди и принимала молочное только в виде головок шавиньоля.

– Что ж, значит, вы в нужном месте. Если хотите, можем устроить вам экскурсию по местам, где у нас делают сыр, познакомить с…

– Увы, не искушайте меня! К вечеру мы должны быть в Бриаре. Нельзя медлить ни секунды. Но если вдруг я ещё буду в ваших краях, вы меня сводите?

– С удовольствием!

– Даже когда я больше не буду знаменитой?

– Думаю, мадемуазель Лапланш, в ближайшем будущем вам это не грозит…

Я краснею и лопаю, лопаю шавиньоль разного возраста и твёрдости (о, мучнистая горечь зрелой головки; о, мягкая кислинка молодой!). Журналисты задают вопросы, я отвечаю лишь наполовину. Кого вы подозреваете во вчерашнем посягательстве на ваше имущество? Одного МАЛОвоспитанного типа. Что вы намерены делать в Париже 14 июля? Это связано с парадом? С салютом? Со взятием Бастилии? Мирей, вы удивительно взрослая для своего возраста, в чём секрет?

– Не знаю. Может, в уродстве: дурнушки взрослеют быстрее.

@BFM_TV

Контактное лицо #3колбаски Мирей Лапланш, 15 лет: «Дурнушки взрослеют быстрее».

Поделились: 4 910 человек

@журнал_мадемуазель

«Дурнушки взрослеют быстрее»… #3колбаски – да, долой культ красоты!

@Род!

Предлагаю хештег #дурнушкивзрослеютбыстрее… Расскажите свою историю! #3колбаски

Поделились: 249 человек

@алексалорентен

Я – уродливый подросток, и это научило меня не судить по первому впечатлению #дурнушкивзрослеютбыстрее #3колбаски

@Янник1993

Влюбился в лицо – ок, но в душу ещё лучше! #дурнушкивзрослеютбыстрее #3колбаски

@Леонардо19

Ну да, дурнушки толстеют быстрее!! лол #3колбаски

И как это когда-нибудь случается впервые с каждым, нам предлагают футболки от спонсора.

От производителя свиных колбас в вакуумной упаковке для супермаркетов.

– Мы как раз начинаем заниматься кровянками, – объясняет нам их пиарщица, истинная парижанка, в туфлях на высоких каблуках и со связками дурацких футболок на каждой руке.

Ну, это здорово, но мы-то торгуем кровянками Реймона с бурк-ан-бресского рынка, а не Жюстина Бриду!

– Разумеется, контракт предполагает финансовое вознаграждение, которое мы можем обсудить в стороне от камер…

Жестом рефери Солнце протягивает свою могучую руку между мной и колбасной леди:

– Простите, мадам. Как ответственный за этих девушек, я категорически против того, чтобы их использовали как ходячую рекламу.

Уверена, это высказывание ещё будет отмечено и интерпретировано. Мы ещё прочитаем в вечерних сводках про это решительное НЕТ промышленным гигантам в защиту местных производителей («Скажите, девушки, ваша велоэпопея – это способ привлечь внимание к продукции регионов?»).

– Мирей, я устала, мне жарко. Мы уже можем ехать?

– Да, Хакима, скоро поедем.

– У меня там… как-то много сегодня.

– Скоро пройдёт.

Размякнув от жалости, я сжимаю её в объятиях. Выезжаем мы под дождём, у которого раздвоение личности: никак не решит, кто он – ливень или мелкая морось. Да и идёт он будто из ниоткуда – небо безоблачное; я уже подозреваю, не прячется ли за деревьями тот маловоспитанный тип с огромным шлангом и насадкой для душа. Зато через каждые десять минут, когда на смену крупным каплям приходит водяная пыль, мы едем под ослепительными радугами, и это полный психодел: на вид как безвкусная галлюцинация.

Алло, Мирей, это мама. Мы видели вас в новостях. Пожалуйста, отвечай на мои смски чаще, чем раз в день. Надеюсь, ты не стала пить вина в Сансере? Перезвони.

Дорогая мамулечка, всё было винно-благородно. Но за беспокойство тебя не чиню. Целую!

Куку, Мирей. Твоя мать в бешенстве, но я от души посмеялся! Филипп.

Крутя педали, я думаю о Филиппе Дюмоне, экий лапочка! Впрочем, не стоит обольщаться – небось хочет отжать мою комнату на первом этаже для своего родного сыночка, когда тот родится… Его сын, его кровиночка, законный отпрыск небесной красоты. «Мирей, ты же не против поспать в чулане под лестницей, чтобы у Жака-Орельена была своя комната?» Да уж, смешно будет, совсем как в «Гарри Поттере»! Ну, если он задумал подложить мне такую свинью…

Но по правде, я не думаю, что он задумал подложить свинью. Уже долгие годы он добр ко мне просто так. Уже долгие годы он усердно дарит мне подарки, которые я ломаю и выбрасываю. Зачем он всё это делает, когда я просто кукушкино яйцо, этакий тролль, нежеланная и нежелательная дочь, которая только портит его американское счастье, – садовый гном в его райском саду? Филипп Дюмон однозначно… странный человек.

Не знаю, может, это, конечно, эндорфиновая эйфория, но после обеда мы все три в прекрасной форме. Астрид болтает с Хакимой через мою голову – рассказывает ей случаи из жизни у сестёр, из своего шведского детства.

– …В итоге мы два часа следили за ней и видели, как она вошла в особняк капитана! У них там… была связь! Представляешь, вдовец, семеро детей!

Хакима отпускает руль и в ужасе закрывает руками рот.

– И что было дальше?

– Она оставила монастырь. Мы потом все были на свадьбе.

– Уф-ф, всё кончилось хорошо.

Хакима любит истории с хорошим концом. И в запасе у Астрид таких ещё много. Про маленького щенка, за которым она должна была смотреть, а он убежал в горы, но она тем же вечером его нашла. Про то, как однажды заклятый враг выкрал её дневник, но так и не смог открыть. Про то, как отец её бросил и вернулся в Швецию, но через неделю она открыла для себя «Индокитай» и переслушала все песни по пятьдесят раз, так что могла уже сама крутить их в голове перед сном.

– Всё-таки это не одно и то же, – мягко возражает Хакима. – «Индокитай» и отец.

– Как правило, «Индокитай» лучше, – жёстко возражает Астрид. – «Индокитай» по крайней мере говорит со мной.

Уф, Хакима спокойна: Астрид счастливее с «Индокитаем», чем с отцом, значит, всё кончилось хорошо. Опять.

Ну а ты, двуличный читатель?

Какой развязки нашему приключению ты ждёшь? Может, ты хочешь, чтобы Мало сжёг наш прицеп, чтобы мы не добрались до Парижа и были наказаны за то, что такие жирные и уродливые? Или ты из тех, у кого нежная, чувствительная душа? И ждёшь, что мой истинный папа упадёт на колени и скажет: «Прости, меня, Мирей, кровяночка моя! Я не отвечал на письма, но я всё время думал о тебе. Вот твои сводные братья, Жоэль, Ноэль и Ситроен, расцелуй же их от всего своего доброго сердца!»

Чего бы ты больше хотел, читатель?

Кстати, о Жоэле: он, как джентльмен, разразился твитом в нашу поддержку. В 23 года он поддержал свою сводную сестру… правда, не зная о том. А если б он знал! Если б знал! Я видела его физию в кружочке рядом с ником. Он не унаследовал отцовское уродство – скорее похож на мать, те же чёрные вьющиеся волосы. Очки в черепаховой оправе, хороший парижский лицей, Институт политических исследований.

Думаю, я бы не хотела в хороший парижский лицей и в этот политический институт. У меня тогда не было бы времени гладить Колобульку и писать бездарные стихи, к тому же там постоянно надо работать или встречаться с детьми других важных людей. Нет… хорошо, что мы здесь. В дороге есть что-то гипнотическое, успокаивающее. И переднее колесо уверенно режет её надвое.

Когда я увижу тебя, Клаус, спрошу ли я шутки ради, можно ли и мне отхватить пару комнат в Елисейском дворце и пойти в хороший парижский лицей? В конце концов, я первая в классе! «Мирей далеко пойдёт».

Но… как же Колобулька? И мама, и Жак-Орельен? И Филипп Дюмон? Эх, Клаус, Клаус, и не проси меня бросить их одних в Бурк-ан-Бресе. А «Жорж и Жоржетта», а филе «Пьер», этот огромный шмат говядины?

А Астрид с Хакимой, а Солнце? Да, на минутку, кто будет тушить пожар его культей, если я уеду? Не может же он всю жизнь делать это сам!

Я сама толком не знаю, чего жду от встречи с Клаусом.

Так-так, теперь Хакима рассказывает Астрид про свою жизнь. Ну да, лучше ей, чем Мирей. Мирей она боится.

– …Потому что я очень стеснялась. Не так, как все, а просто жутко. Ну, типа, не могла сказать ни здравствуйте, ни спасибо, ни до свидания, даже войти с мамой в булочную не могла! Плакала, если на меня смотрят. Как-то раз в автобусе мне сказали, что у меня шнурок развязался, и я рыдала несколько часов.

– Ужас какой, а? И долго так было?

– До позапрошлого года.

– Но как тебе удалось побороть эту стеснительность?

Хакима колеблется – может, потому, что Солнце оглянулся на миг. Потом решается:

– Я ходила к детскому психологу.

– Вот как? И сработало?

– Да, но не сразу. Сперва, поначалу я, понимаешь, и слова не могла сказать. Просто сидела на стуле не шевелясь, до того боялась. Она несколько недель ждала, пока я заговорю. Папа ворчал: «Мы платим психологу сто евро в час, чтобы Хакима просто молча там посидела!» Он не понимал, зачем мама так настаивает на этом. А потом блок стал проходить.

– И как? Она просила тебя вспомнить что-то из раннего детства? Какую-то травму? Может, ты видела убийство?

– Нет. Просто я была такая, и всё. Она заставляла меня делать упражнения. Сначала мы вместе ходили в супермаркет, и я должна была поздороваться с кассиршей. Потом мы гуляли на улице, и мне надо было спросить у кого-нибудь время. Потом позвонить в справочную. Каждый раз я ревела, паниковала, но в конце концов блок прошёл. Мне даже пришлось звонить соседке, чтобы одолжить масла, – это был кошмар.

– Зато сработало. Теперь-то всё прекрасно.

– Да, да… Но вообще нет. Я не люблю, когда много людей. Не люблю говорить с незнакомыми. Мне помогают приёмы, о которых рассказала психолог, например представлять маму или Кадера на месте того, к кому обращаюсь. Но всё равно я не люблю, когда много народу, не люблю, совсем не люблю, когда толпа и когда незнакомые люди заговаривают со мной.

– Но, Хакима, – удивляется Астрид, – при этом уже три дня как куча незнакомых людей с нами говорят!

– Знаю, – печально отвечает Хакима. – И мне это совсем не нравится. Сейчас ничего, мы едем на великах, но как подумаю, что скоро мы будем в Париже, у меня в животе всё как будто сжимается, до того страшно…

– Серьёзно? И почему ты нам ничего не сказала?

– Ну, не хотела беспокоить…

– Ты прекрасно справляешься с этим, родная, – прервал её Солнце. – Я вижу, что теперь гораздо лучше. И психолог тут ни при чём, просто ты становишься настоящей девушкой.

Хм, Солнце явно не любит психологов. Как и отец, он считает, что такие проблемы решаются сами собой, когда девочка вырастает в настоящую девушку. А сам он ходил к психологу? Я бы удивилась. Солдат к психологам не ходит. У него могут сколько угодно гореть культи, но дух остаётся холодным – потухшим.

В Бриар мы въезжаем уже в сумерках. Неважно, нас всё равно ждут. Я даже не знаю, кто эти люди; кто-то из них, вероятно, мэр, а вон тот, в костюме, наверное, депутат. Мы продаём наши колбаски бесконечно счастливым людям: «Мы бесконечно счастливы встретить вас, девушки», «Мы счастливы, мадам, это для нас счастье, мадемуазель». Наши колбаски восхитительны, прицеп восхитителен. И вы, девушки, вы тоже восхитительны!

Преувеличивать, конечно, не стоит, но нужно признать, что мы неплохо подрумянились на солнце. Волосы у Астрид стали цвета светлого пива. У неё слегка сгорел нос, но в остальном кожа позолотилась и веснушки немного скрывают прыщи. У Хакимы кожа чуть ли не темнее волос, которые выгорели до песочного оттенка. Ну а Солнце прекраснее прежнего, сверкает в своей коляске. Да и я тоже загорела – забавно, как облагораживает бурлацкий труд. И да, мы похудели, это правда. У меня меньше жира на боках и на икрах мышцы проступили. За эти несколько сотен камэ на великах мы поневоле сбросим вес.

– Мадемуазель Лапланш, вы пример для всех читательниц блога «Молодёжная диета». Это ваши ровесницы, которые, как и вы, не вполне довольны своим телом и хотят сбросить вес. Могу я взять у вас интервью? Они мечтают услышать вашу историю и узнать, как могут сами, если захотят, избавиться от лишних килограммов… Хорошо?

– Разумеется, нет.

Чихала я на это (шепчу я, вгрызаясь в шоколадный пломбир).

Мэрия дарит нам ночь в гостинице. Мы говорим им, что не можем принять такой подарок, это слишком любезно, но нет, нам не отвертеться, нас заставляют переночевать в отеле!

– Гляди, Мирей! Тут даже кондиционер для волос есть!

Душ горячий, и стены без мыльных соплей. Блаженство: пыль, пот, крем от солнца сходят с меня вековыми пластами. Брею подмышки одноразовым станком. Шампунь пахнет лавром, кондиционер – розмарином. Я долго промываю волосы, пока они не начинают скрипеть.

Выхожу из ванной, Астрид лежит на кровати перед включённым теликом и попивает чай – чайник есть прямо в номере.

– Есть что-нибудь нормальное?

– Неа, только приколы с ютуба крутят.

– Прекрасно! Как раз то, что нам сейчас нужно.

Мы засыпаем под приколы. Дама моет фасад дома, собака кусает её за зад, и она роняет швабру на голову прохожему. Смешно!

В полночь я просыпаюсь от звуковой заставки новостей. Эх, Астрид, Хакима, Солнце, вам должно икаться во сне, потому что о нас говорят с первых же секунд. Три Колбаски в Бриаре, завтра они будут в Монтаржи. Интервью с моей тыквообразной физиономией. Обзор твитов и групп в фейсбуке, где нас поддерживают. Видео с камер наблюдения в неверском кемпинге, где видно, как Мало прыгает через чью-то палатку. Наши колбаски скворчат, люди их смакуют. Горчичный соус просто сказка! Социолог объясняет, в чём причины нашей непомерной популярности. Элиза Мишон, мэр Парижа: «Столица будет рада принять этих юных девушек». Но что же собираются они делать в Париже? Загадка…

Из «Прогресса» за 12 июля 20ХХ

В ПУТИ «ТРЁХ КОЛБАСОК» ЖДУТ ГРОЗЫ

Сегодня утром Мирей Лапланш, Хакима Идрис и Астрид Бломваль покинули Бриар, и этот день обещает быть для них долгим. В полдень их ждут в Монтаржи, а после обеденной торговли колбасками они должны добраться до леса Фонтенбло. Метеосводки сообщают о наступлении грозового фронта на юге Иль-де-Франс, но это не убавляет энтузиазма наших героинь: «Хоть дождь, хоть ветер, но 13-го вечером мы всё равно будем на подступах к Парижу, а 14-го в полдень – в центре столицы», – утверждает Мирей Лапланш. В ответ на вопросы пользователей интернета девушки ещё раз подтвердили, что никоим образом не планируют мешать военному параду в честь национального праздника. Тем временем в Невере комиссар полиции Тристан, ведущий дело о порче имущества «Трёх Колбасок», заявляет, что следствию удалось установить личность подозреваемого, попавшего на камеры наблюдения кемпинга.

Э. В.

(– Да, алло?

– Алло, Мирей? Добрый день… это Дени, папа Мало.

– А, добрый день.

– Мирей… Пару дней назад Мало уехал из Бурк-ан-Бреса со своим двоюродным братом Феликсом на машине. Нам они сказали, что едут на юг заниматься сёрфингом… Но нам показалось, что мы узнали Мало на тех кадрах из кемпинга в Невере.

– А, вас тоже поразило сходство?

– Мирей, послушай, мне правда очень жаль, что всё так обернулось, я… Ты ведь знаешь, Мало потерял маму ещё совсем ребёнком. Помнишь? У него немного расшатана психика. Он плохо ладит с моей нынешней спутницей и… В общем, мы немного волнуемся и надеемся, что, если полиция будет спрашивать тебя про него, может, ты могла бы… не знаю, пожалеть его немного. Мирей?… Ты меня слышишь?

– Да, я вас слышу. Помните, как моя мать пришла к вам после первого конкурса Колбас?

– Да, мы сделали что могли, объяснили Мало, что…

– И как пришла снова, после второго конкурса?

– Да, Мирей, правда, мы так сожалеем…

– А когда умерла ваша жена – мы тогда были в третьем классе – и я каждый день приходила к Мало с новым пирогом? Каждый день!

– Да, Мирей, я помню. Да, понимаю, у тебя нет причин его жалеть… Но…)

21

А ты, читатель, что бы сделал ты на моём месте? Что бы ты сделал, когда тот, с кем вы были лучшими друзьями в детском саду, с кем вместе катали из солёного теста пиписьки, кто потом тебя предал и два года подряд назначал Золотой Колбасой (потом Бронзовой), кто попытался сорвать твой велопробег – последнюю надежду вернуть себе хоть каплю достоинства, – что сделал бы ты, когда этот бывший лучший друг, которого ищет полиция, весь бледный и дрожащий, как крольчонок, вдруг появился бы из-за угла прямо перед твоим носом, когда ты идёшь в туалет во время обеденного перерыва? И появился бы, скажем, потрясая жалким перочинным ножиком, с потёками слез на щеках?

Монтаржи, 13:15. Общественные уборные на пустынной улице. В конце улицы площадь, где две остальные Колбаски и Солнце общаются с нашими фанатами, пичкая их колбасками. Я спросила «Кадертыкак», и он ответил «ничего, спасибо». А как Хакима? У неё уже не так болит, Астрид кормит её нурофеном, как конфетами. Астрид сказала: «И давно ты стала такой заботливой, Мирей? Раньше тебе плевать было, кто там как». Я ответила: «Да я спрашиваю только потому, что не хочу, чтобы мы опоздали». И добавила, что мне надо в туалет.

И вот я здесь, на пустынной улочке, тёмные пятна на асфальте воняют мочой, у знака с «кирпичом» навалены коробки, на окнах решётки, и вдруг – Мало, стоит и сверлит меня взглядом.

– Мало! Ты чего здесь делаешь?

– Я предупреждал, – всхлипывает он, – я говорил тебе, что проткну тебе шкуру, если будешь надо мной насмехаться.

Он дёргается от рыданий, будто его бьёт током, плечи дрожат. Из ноздри бусинкой выглядывает сопля.

– Не понимаю, как же это я над тобой насмехаюсь?

Я развожу руки, будто показывая: спокойно, я без оружия. Инстинкт выживания нулевой. Если он правда проткнёт мне шкуру (чего, видимо, и хочет), то прощай, моя печень! Разве что жировой слой спасёт. Ножик-то у него маленький.

– Насмехаешься (ик!), потому что…

Тут он уже рыдает вовсю, вытирает рукавом глаза и нос, шмыгает, втягивает непослушные сопли, которые рвутся наружу. И между рыданиями бубнит:

– Ты и те тупые Колбасятины, вы хотите поднять меня на смех (ик!), я знаю, это вся ваша дебильная тайна (ик!), хотите приехать в Париж и там опозорить меня, донести на меня… всяких гадостей наговорить… опозорить…

Так, пластинку заело. Я, чуть дрогнувшим голосом:

– Мало, честное слово, это вообще с тобой не связано. Мы бы даже не вспомнили про тебя за всю поездку, если бы ты не проткнул нам шины.

Он подходит ближе и снова ревёт. Когда он плачет, ему и близко нет шестнадцати, двенадцать-тринадцать от силы, и голос у него снова как до ломки, голос малыша Мало, который прибегал на блинчики Филиппа Дюмона.

– Полиция… они… меня ищут…

– Да, знаю, но ты тоже хорош! Зачем нам пакостить приехал? Оставался бы в Бурке, и всё.

– Все надо мной (ик!) смеются (тройной ик), потому что вы (конец рыданий) назвались «Колбасками»…

– Вот оно что, а разве у тебя патент? Не можем твой бренд использовать?

Он подходит ещё, я отступаю, и вдруг он… кажется, и правда пытается проткнуть мне шкуру. Почти как в кошмаре, когда всё мрачное, синеватое – мне часто снится такое, будто кто-то хочет меня убить. Тут так же – то же внезапное чувство, будто отделяешься от тела, становишься чистым духом, полным ужаса, который тщетно пытается уберечь кокон своей плоти (спасибо генам и сладким пирогам).

– Чёрт, Мало, а ну хватит!

К счастью, мне без труда удаётся его оттолкнуть. Он не так уж горит желанием проткнуть мне шкуру, как можно подумать по речам, – ткнул разок в руку, едва оцарапал. Потом ещё раз попытался уколоть в плечо, но я остановила его.

Всхлипывая и спотыкаясь, как новорождённый жеребёнок, Мало отступает на своих длинных, как у марионетки, ногах, сжимая нож в кулаке.

– Мало, а где этот твой Феликс?

– Феликс уехал… Испугался… Он меня… бросил… одного…

– Ладно, слушай: иди в полицию сам, это проще всего. В тюрьму всё равно не посадят – ты ещё мал.

– Мне страшно…

– Давай иди, я дам показания в твою пользу. Хочешь, могу вообще сказать, что ты не по своей вине, что это я тебя довела. Надо нам только сказать, что… не знаю… а, вот – например, что я украла у тебя что-то в пятом классе, что-то важное, и ты за это на меня злишься? Видишь, выходит, это в чём-то и моя вина. Скажем так полиции, и они отнесутся с пониманием.

Он пялится на меня, лицо перекошено, всё в каше из соплей и слёз – смотрится весьма уродски, надо сказать, – и вдруг оседает на тротуар.

– Не-е-ет, нет, Мирей, хватит, мать твою, хватит…

– Что хватит?

Он роняет нож, – я, не будь дурой, подбираю его по-быстрому и сажусь рядом на корточки. Он рыдает в голос, схватившись за голову и упрекая меня, если вкратце, в том, что я слишком добра к нему, хотя он уже столько лет ведёт себя как последний мудак, а я… нет чтобы вмазать ему как следует в наказание (будто охота мне костяшки отбивать!).

И тут на меня снисходит озарение (отчасти потому, что нестерпимо хочется пописать):

– Мало, я не психолог, но у меня такое ощущение, что ты вымещаешь на мне собственное чувство вины за то, что стал этаким маленьким мачо, тупым как пробка, который не придумал ничего лучше, чем показать, что порвал с детством, публично унижая лучшую детсадовскую подругу, и теперь попал в жуткое положение: надо сохранить лицо, а девчонкам, которых он травил, на него совершенно плевать, и вместо того, чтобы бояться, они его не замечают и, не спросив его, катаются по Франции и наслаждаются славой. Так?

Он всё так же сидит в футболке, вдрызг заляпанной выделениями слёзных желёз, обхватив голову руками, и крутит свою пластинку:

– Ненавижу тебя, грязная шлюха, уродина, жиробасина.

– Знаю.

– Чёрт, ты не должна так говорить. Ты должна была сказать: «Как ты можешь со мной так, ведь я же тебя поддерживала (ик!) в самые тяжёлые минуты?»

– Зачем тебе, чтобы я так говорила?

– Это было бы (ик!) ЛОГИЧНО, твою мать! Почему ты так не говоришь?

– Ну-у, не знаю… Может, переросла. Мне теперь плевать, что раньше мы дружили. Плевать, что я часами утешала тебя, когда умерла твоя мама. Даже плевать, что ты потерял моего Экшн Мена с парашютом, взял, идиот, и сбросил его со скалы в Бретани.

– Разве тебе не кажется (ик!), что я поступил с тобой подло?

– Кажется. Но наказывать тебя буду не я. Зачем тебя радовать?

На этом я оставляю его и бегу в уборную. А когда выхожу, его уже нет. Возле прицепа все меня ищут. Куда подевалась Мирей? А, наконец-то! Но где ты была, Мирей? Как дела? Улыбки. «Мирей, можно задать вам пару вопросов для “Лё Пти Журналь”…»

Ближе к вечеру позвонила взвинченная Элен Вейра и сказала, что Мало сам сдался полиции.

* * *

Нельзя сказать, чтобы метеослужбы были далеки от истины.

– Им что, нравится снимать нас в таком виде? – кричит Астрид.

Видимо, да, причём весьма. Мы едем в окружении трёх машин и нескольких мотоциклов, все они ревут и воняют, операторы не сводят с нас камер, и только гордость не даёт нам сдаться. Дождь плетью хлещет по щекам, ветер толкает назад или вдруг валит набок. А жуткие раскаты грома и роскошные всполохи молний со всех сторон довершают картину конца света.

– Уже скоро, Мирей?

– Нет, Хакима, ещё не скоро…

Наше «местоположение» на экране навигатора не двигается ни на пиксель, потому что едем мы раза в три медленнее обычного. Что касается шахматного флажочка «место назначения» в лесу Фонтенбло, его ещё даже нет на экране. Мои ноги и руки – мешки с иголками.

И я понимаю, я чувствую, я ощущаю боль Астрид и Хакимы. Я так хорошо их знаю теперь – знаю их ритм, их дыхание, их запас сил, – как будто это не у Хакимы тянет левую икру, а у меня; как будто это не у Астрид, а у меня не гнётся лодыжка, так что приходится держать ступню прямо, когда правая нога идёт вниз; как будто не они прерывисто дышат и кашляют от напряжения, а я.

А Солнце – каково ему одними руками толкать себя вперёд сквозь этот потоп? У него, наверное, всё тело горит от сырости и пота.

– Нас молнией ударит! – жалуется Хакима.

И хуже всего то, что она права.

Нас бьёт молнией.

Хорошее будет видео для сайта BFM – как молния сшибает прицеп Трёх Колбас! Ну, сколько ставишь на то, что солнечная батарея теперь сдохла?! А холодильник, чёрт, хоть бы холодильник работал!.. Мы-то в порядке, спасибо. Колёса резиновые, так что от земли мы изолированы. Изолированы, целы и невредимы. Нет, мадам, по нам ток не шёл. Ничто нас не остановит.

В лес Фонтенбло мы въезжаем почти в полночь, слишком поздно, чтобы торговать колбасками, и слишком поздно, чтобы болтать с журналистами; я, вся в поту, падаю с велика, плетусь к кое-как расставленной палатке, и…

…и не могу уснуть.

Я не могу уснуть, потому что ноги всё крутят педали, как прокрутили весь день, и вот я кручу, кручу, неподвижно кручу их всю ночь, засыпаю на пару минут, чтобы покрутить во сне, резко просыпаюсь и поворачиваюсь к Астрид…

– Тебе тоже снится, как ты крутишь педали?

– Ох, ты бы знала, я никак, никак не могу перестать, так и кручу в голове.

Из «Прогресса» за 13 июля 20ХХ

«ТРИ КОЛБАСКИ» НА ФИНИШНОЙ (НЕ)ПРЯМОЙ

Проехав вторую половину вчерашнего дня под грозами, которые Мирей Лапланш оценивает как «дикую жесть», и перенеся удар молнии, три девушки и их сопровождающий Кадер Идрис покинули утром лес Фонтенбло и направляются в Шуази-ле-Руа, где планируют свою последнюю ночёвку. Юные велосипедистки и их знаменитый прицеп поедут по извилистому берегу Сены, и пока неизвестно, где остановятся на обед. Мэр Шуази-ле-Руа уже объявила, что Лапланш, Бломваль, брата и сестру Идрис ждут бесплатные номера в городской гостинице. Не утихают споры вокруг причин, которые могли толкнуть трёх подростков на такое путешествие, – причин, которые мы наконец узнаем завтра, 14 июля, когда они появятся в центре Парижа.

Э. В.

@LePoint

Эксклюзив: неверский вандал, напавший на #3колбаски, оказался организатором «Конкурса Колбас» http://…

@Экспресс

«Я думал, они хотят посмеяться надо мной» – 14-летний Мало сдался полиции по делу о #3колбаски http://…

@Фигаро

#3колбаски как символ провала школьной системы: анализ социолога Натали Полоне http://…

@Метро

Вдохновлённые примером #3колбаски, другие «некрасивые» подростки берут слово http://…

@Грация

12 советов #красота чтобы тебя не выбрали Колбасой в школе http://…

22

Сегодня Астрид проснулась с насморком.

– Похоже, из-за вчерашней грозы, – стонет она с грустной миной. – Дубаю, у бедя адгида.

– Ангина! А что ж сразу не чума? Обычная простуда.

У неё горят горло и уши; она делает «а-а-а», и там всё ярко-красное, а язычок похож на землянику. Я изо всех сил стараюсь изображать сочувствие и вселенское понимание, но ничего не могу поделать – терпеть не могу, когда шмыгают носом.

– Астрид, высморкайся, ради бога, не шмыгай!

– Посботрела бы я, как ты сборкаешься верхоб да велике!

– Ну, попробуй одной рукой! А то жуть какая-то: каждый раз, как ты шмыгаешь, я прямо вижу, как сгусток соплей у тебя в носу ползёт вверх, а потом стекает в желудок.

– Я де видовата, что у тебя такое богатое воображедие!

Солнце вступается:

– Мирей, мы же не отстаём. Можем устроить сегодня день отдыха, а завтра времени за глаза хватит, чтобы успеть к празднику.

– Out of the question! Мы и так плетёмся под два километра в час из-за того, что у Астрид никудышный иммунитет. А я напомню, что в Шуази нас ждут гостиничные номера! И нельзя терять лицо – раскиснем сейчас, и нас обзовут слабачками толстозадыми.

– Ну, по крайней мере, торговать колбасками Астрид точно не может, – говорит Хакима. – А то заразит всех ангиной.

– Это не ангина, это простуда. Давайте, собрались!

Набережные Сены имеют более обжитой вид, чем берега Луары. Вместо полей – прогулочные зоны, вместо цапель – голуби, вместо велосипедистов – семьи с колясками. Мы едем, и город-спутник сменяется городом-спутником – для меня это терра инкогнита: булыжно-серая река, по берегам коробки высоток, лотки и киоски, мужики курят, сидя на земле, и окликают нас. Я привыкла к деревням, к захолустью, а не к цементным просторам, где под деревья выделены крошечные пятачки.

Здесь уже ничем не пахнет. Знаю, некоторые говорят, будто Париж воняет бычками, или мочой, или бензином, но меня на подъездах к столице поразил как раз не запах, а отсутствие запаха. Я еду на велике, закрыв глаза, и в воздухе больше нет ни пыльного аромата полей зерновых, ни прогорклого духа стоячей воды, ни свежего и сильного запаха деревьев с мощными корнями. Вдобавок запахи не накладываются друг на друга – они идут один за другим, как в лото: собачьи какашки; пиццерия; помойка; женские духи; выхлопные газы. Они не смешиваются, а так и висят отдельно.

Хакима:

– Почему столько людей живут здесь, хотя в Фонтенбло полно места? Там ещё и красивее.

– Да, но дальше.

– Дальше откуда?

(Сегодня утром на выезде из леса Фонтенбло мы минут десять стояли, не двигаясь, пережидая, пока огромный олень соизволит подняться с середины дороги.

– Это как в «Сафари-парке», – пробормотала Астрид, шмыгнув носом. – Дуждо постояддо пропускать животдых, а оди как специальдо ложатся да середиду дороги.

Я никогда не видела оленя так близко. Плотный, как лошадь, с таким же надутым животом, но ноги длинные и тонкие, а бархатистая кожа облегает каждый мускул, каждую косточку, как трико. Он неловко встал, размахивая головой, и спокойно пошёл есть лишайники с дерева.)

– Дальше от Парижа, – ответил Хакиме Солнце.

– Но что такого в Париже, что всех туда тянет?

– О, вот увидишь… Париж великолепен.

– Откуда ты знаешь, Мирей? Мне казалось, ты была там только лет в семь.

– Да, но я почти везде прошлась в Гугл-картах.

– А, ясно.

Вот подстава: навигатор не хочет включаться. Вчерашняя молния разнесла солнечный зарядник, и я не смогла накормить любезного спутника.

– Колбасенции, наш штурман сдох. Так что едем дальше вдоль берега, вариантов нет.

Атмосфера в нашей бравой команде всё мрачнеет. Солнце всерьёз начинает уставать. Сегодня утром на моё «Кадертыкак» он сказал: «М-м-ничего, руки только и плечи болят», а я его знаю, он явно преуменьшает. Само собой, вряд ли ему удалось нанести мазь в лесу Фонтенбло… Я бы с радостью тушила пожар всю ночь, но он ни о чём меня не просил, а не могу же я самовольно назначать себя пожарным. Мерзкая Астрид продолжает шмыгать и чихать, а Хакима крутит педали, растрачивая силы на то, чтобы жалеть Астрид и хныкать, что надо всё-таки остановиться: «Мирей-о-бедная-Астрид!» Людям, которые нас узнают, машу теперь одна я.

Мост за мостом, набережная за набережной, сверху стальное небо, рядом чахлая река – не сказать, чтобы это был лучший день нашего путешествия.

Когда же мы наконец решаем остановиться, покупателей совсем мало, и никто не несёт нам подносы с сырами и шоколадками. Элен Вейра предупреждала меня: «Имейте в виду, сегодня журналистов, скорее всего, будет меньше. Они готовят репортажи про праздник для завтрашних новостей. Все стажёры, которые бегали за вами в надежде на сколько-нибудь оригинальный материал, теперь разосланы по казармам, авианосцам и командам пиротехников, готовящих салют у Эйфелевой башни».

Хотя нет, вон пара мотоциклов всё же едут за нами, едва мы трогаемся дальше.

– Алло, Мирей, это мама. Я только что прочла газету. Вас что, вчера ударила молния?!

– А, ну да, забыла сказать в утренней эсэмэске.

– Но, с вами же ничего не случилось, правда?

– Случилось: мы теперь мутанты. Наш айкью подскочил на 100 баллов у каждой, и мы умеем телепортироваться в любую точку Вселенной.

– (Вздох.) Мирей, утром полиция приходила. Взяли у нас показания по делу Мало. И… они сказали, ты с ними уже общалась?

– М-м-мда, утром мы виделись с полицейскими.

– И видимо, ты рассказала им, будто несколько лет назад украла у Мало подарок от матери перед её смертью, фотоальбом или я уж не знаю что, и потом сожгла?

– А, ну да, какой гнусный поступок. Мерзкая Мирей.

– Мирей, ты соврала полиции?

– Видишь ли, просто надо было, чтобы они думали, будто у него есть причины на меня злиться. А то обошлись бы с ним жестко.

– Ты что-то слишком добра к этому придурку.

– Да. Потому что поняла, что мне так выгодней.

По времени мы должны быть уже в Шуази-ле-Руа; каждый оборот педалей – каторга, каждый зигзаг – пытка. Молчат теперь все. Хакима, я чувствую, всё больше скукоживается, будто Сена несёт её прямо в чрево страшного зверя, как слюна по пищеводу. Солнце теперь едет позади, далеко позади; каждые десять минут мы останавливаемся, чтобы его подождать.

– Кадер, ты как?

– Мхм…

– Так, всё! Остановка.

– Прикалываешься? – вскидывается Астрид. – Когда я или Хакиба говорю, что у дас серьёздые проблебы, бы едеб дальше, зато если у Кадера плечо заболело, тут…

– Я или Хакима говорим.

Астрид ворчит, но я вижу, что она и сама рада привалу – они с Хакимой сразу же убегают на поиски булочной.

Тем временем я сажусь рядом с Солнцем – на случай, если он попросит как-то помочь. У него динькает телефон: видимо, что-то пришло – письмо или эсэмэска. Он разблокирует экран. Это снапчат. Я смотрю краем глаза – всё длится три секунды. Это подружка Джамала, Анисса. Точнее, это Анисса в зеркале своей ванной комнаты. Голая.

Он выключает телефон и кладёт его рядом. Я, вся пылая, с угольком поперёк горла:

– Если хочешь, я тебя оставлю, ну… если тебе надо что-то там посмотреть.

Он смеётся:

– Нет, спасибо, не надо. Мне там не на что смотреть.

– Ты, э-э, встречаешься с Аниссой или как?

– Нет, что ты. Просто она постоянно мне что-то шлёт. Я не отвечаю. Джамал – мой лучший друг, ещё со школы, я не буду встречаться с его девушкой.

– А с кем-то вообще встречаешься?

– Нет, Мирей… Вообще, хочешь честно? Ты меня видела?

– Ну да, разумеется.

Он горько усмехается. Я продолжаю с напором:

– Но ты бы мог, а? То есть я хочу сказать… Вообще не это главное. Но даже если бы и это, ты бы ведь мог, так?

– Какая ты любопытная! Да, я могу, если тебя это интересует.

Разражаюсь на 0 % натуральным смехом:

– Ах, нет, я не в том смысле! Я совсем не про себя говорила!

Ему, похоже, смешно, я же готова броситься в Сену. Он продолжает:

– Знаешь, я вообще мало с кем вижусь. Из дома почти не выхожу. Я скачал тиндер, попробовал, но сыт по горло. Когда увидел, как там проскользнула моя школьная училка по французскому, совсем тошно стало.

– Так сходи куда-нибудь. В клуб там…

Он жмёт плечами:

– Всё недоступно, вообще это отстой, когда ты на коляске.

– Погоди, ты же вон сотни километров отмахал, везде спокойно проезжал – в кемпингах, в садах. Ты нормально справляешься с доступностью. Даже танцевал с той блондинкой (невероятное усилие воли, чтобы не выдать, что я об этом думаю). Ты однозначно в состоянии пойти в клуб и потанцевать.

– М-мда. Когда-нибудь так и сделаю, – шепчет он, – пойду танцевать. Когда будут результаты следствия, тогда я станцую. Когда мне подтвердят, что я жертва, тогда идёт, я пойду в клуб. А ещё куплю протезы и буду снова ходить. А пока что я в клетке. Когда мне скажут, что я невиновен, я найду себе девушку.

– В чём невиновен?

– В смерти товарищей. В том, что пошёл в армию, хотя родители не хотели. А всё тогда, на сборах… Мне было шестнадцать, и они заманивали нас гениальной темой: мол, это гуманитарные операции, а вовсе не военные действия. Я был первым учеником в классе, представляешь? И всё бросил ради службы. Хотел быть как тот счастливый парень с их ролика, который обнимает только что спасённого сомалийского малыша, ну и прочая хрень. Я записался, и первые годы так и было, а потом – бах, война. К гуманитарным операциям вернёмся попозже… В итоге в первый же раз, как туда отправили, я всё запорол.

– Виноват же Шегуб, а не ты.

– Так я сказал родителям. Виноват генерал… он должен был предвидеть, что мы идём прямо в ловушку. Но в то же время, когда в нас стали стрелять, я мог среагировать по-другому. Я мог… не знаю. Понимаешь, я по сто тысяч раз прокручиваю всё в голове и думаю, что мог отдать другие приказы, найти какой-то выход. Действовать иначе.

– Ты ведь не ожидал.

– Да, но если ты настоящий командир… Исполнять приказы каждый может, а вот действовать, когда случилось что-то непредвиденное, – это тебя и отличает от остальных.

Мы молча сидим, греясь друг от друга. Уже просто болтаем обо всём. Он очень откровенен, говорит, что благодарен за «то, что мы делаем для Хакимы». А что мы такого делаем? Ну, что мы заботимся о ней, что стали ей друзьями. Она ведь тоже, знаешь, стала моей подругой, и это тоже мило с её стороны. У тебя раньше не было подруг? – спрашивает Кадер. Нет. По крайней мере, никого, с кем стоило бы целую неделю крутить педали бок о бок.

– Йу-у-ху! Вот и бы! – кричит нам Астрид, приближаясь с шоколадными булочками и журналом «ИнРокс». – Кадеру полегчало, Бирей? Ты сделала ему бассаж плеча?

Передовица «ИнРокс» посвящена «Индокитаю». Астрид громко читает нам всю статью, чтобы мы прониклись монументальностью этой группы (точнее, бодубедтальдостью).

И мы едем дальше.

Где-то рядом аэропорт, судя по оглушительному рёву самолётов. Поскольку мой верный навигатор усоп, я решаю, что это международный аэропорт Шарль де Голль. Солнце возражает: Орли.

Астрид:

– Да ваб-то какая раздица? Дам дет дикакого дела до аэропорта!

Хакима:

– Да, неважно какой, уши всё равно глохнут.

Наконец, в половине девятого, когда река уже чёрная, а деревья проглотили всех птиц:

– Выше нос, ребята! Въезжаем в Шуази.

И похоже, кому-то мы здесь всё-таки интересны.

* * *

– Давайте, сможете продавать колбаски в саду мэрии!

Мэрия – красивое здание, немного напоминающее замок из лего. В саду лужайки, фонтан и – только сегодня и только для нас – духовой оркестр, сцена и толпы шуазинцев и шуазинок.

– О нет, – ворчит Хакима, – снова программа в мирейском духе, осмотр всего города с экскурсией по историческим местам…

Но нет, госпожа мэр задумала довольно непринуждённый вечер. После торговли колбасками мы слушаем оркестр на свежем воздухе, болтаем с людьми. Местная молодёжь устраивает рэп-батл на сцене, и я чувствую себя немного подавленно, потому что тоже хотела бы уметь писать так, жёстко и умно, серьёзные тексты про жизнь, про политику, но всё моё бурк-ан-бресское существование – это мы с мамой, Филипп Дюмон и кот Колобулька.

Я сказала это одному из батлеров, Зимо, здоровенному парню, который читал про свою жизнь, что кружит, считая этажи бетонных башен, где он пашет, натирая стёкла, вечный ритм платформа – вокзал, электричка Шуази – Париж, потом назад, вагон битком, всюду пот течёт с лиц простых людей с глазами убийц, потому что жара и стаи офисных крыс дохнут в вагонах, грязных, тесных, где нет места расправить плечи, когда ты высок, но потолок слишком низко, и он, пока едет вагон, вспоминает о том, что видно с бетонных высот: облака глядят из окон-сот с тоской, а внизу люди-букашки снуют между башнями корпораций, вот она, Франция? И сквозь стёкла в слёзных подтёках он видит залы собраний, цифры с шестью нулями, когда сам батрачишь за двадцатку часами…

– Эх, Зимо, вот я бы не смогла сказать ничего такого, потому что это было бы сплошное враньё: мне живётся легко, всё зашибись, и ничего у меня не происходит, только глажу кота Колобульку, и всё.

Он смеётся:

– Погоди, тебе сколько, пятнадцать? Даже будь у тебя что сказать, ты бы нормально не сказала. Это рано, для серьёзных слов нужна зрелость. Я вижу пацанов твоего возраста, как они пытаются батлить, но всё, что могут, – это глупости про секс, хотя ни разу ни с кем не спали, или про тюрьму, когда в жизни не взорвали и петарды.

Солнце подключается:

– Ты будешь писать что-то юморное, Мирей. Напишешь так, что все обхохочутся. Это твоё.

– Я бы с радостью, но не могу, – отвечаю я грустно. – Я хочу Нобелевскую по литературе, а юморным писателям её не дают.

– Зачем тебе Нобелевка?

– Чтобы на вручении не упомянуть биологического отца.

– А, понятно, – говорят Солнце и Зимо, оба явно уважают моё намерение.

Вдруг к нам подходит женщина лет сорока:

– Привет, я Валери… но возможно, вы знаете меня под псевдонимом Симоны де Гуж? Фемблогерки?

– Да ладдо! – восклицает Астрид. – Вы – Сибода де Гуж?

– Ну да, а что?

– Э-э, до у вас де…

– Что?

– Ду, у вас стрижка де под бальчика!

– Верное наблюдение, – улыбается Валери/Симона де Гуж.

– И вы де лесбиядка?

– Эм-м, вообще-то не обязательно быть лесбиянкой, чтобы быть феминисткой. Как и коротко стричься, чтобы быть лесбиянкой…

– Да, до это всё-таки побогает, – рассудительно замечает Астрид.

Симона де Гуж смеётся:

– Слушайте, девочки, я непременно хотела с вами познакомиться. Я слежу за вами с того момента, как прочитала про вас в интернете. Возможно, вы знаете, что у меня два главных направления борьбы. Во-первых, я борюсь за то, чтобы девушки-подростки не подвергались систематическому осуждению и замечаниям об их внешности, в особенности со стороны сверстников-мальчиков. Во-вторых, борюсь, чтобы они воспринимали спорт не как способ похудеть, а как самопреодоление. Идея в том, чтобы внедрить политику конкретных поощряющих практик в стандарт школьного физического воспитания, который…

(Готово, слабачки Хакима и Астрид повесили трубку. Глаза у них пустые, в них ни капли феминизма, и смотрят они в сторону буфета.)

– …Ну и вот, а вы… То, что вы делаете, попадает ровно в пересечение этих двух направлений. Потому-то вы так меня и заинтересовали.

– А вы тоже Фемен? – спрашивает Хакима. – Знаете, такие женщины, которые из-за феминизма везде показывают грудь?

– Э-э, нет… А вы… (Тут Симона де Гуж немного тушуется.) Вы знаете, что такое феминизм, а?

– Спросите лучше Мирей, – отвечает Хакима, – она в таком разбирается.

Я повинуюсь:

– Феминизм, дорогая Хакима, – это идея о том, что женщиной не рождаются, женщиной становятся. А становиться женщиной в мире, где парни устраивают конкурсы Колбас, довольно отстойно.

– Ну а я здаю только то, – заявляет Астрид холодно, – что фебидистки всё доводят до крайдости. Боя бать, даприбер, де фебидистка, потобу что говорит, что оди хотят бир без бужчид, только из клодов.

– Из Клодов?

– Кло-дов.

– А, ясно, клонов… – бормочет Симона де Гуж, цокнув языком.

Я чувствую, как в голове она уже набрасывает заметку в блог о провале школьного образования, которое не разъясняет детям, что такое феминизм. А те, кто это знает, особо не хвастаются. Даже я, – а я ведь читала её блог, и блоги других известных феминисток, и кучу всяких книг… Но точно не планирую объявлять себя завтра одной из них. Назваться Колбасой – это одно. Назваться феминисткой – это смерть.

(И всё-таки я на всякий случай спрашиваю её, как вступают в их сообщество.

– Вам правда интересно? Это было бы шикарно, Мирей: вы – в наших рядах.

– Тсс, а то нас услышат!

– И что? Это не запрещено!

– Нет, это хуже.)

Чуть позже, когда совсем стемнело и комары стали жрать нас целиком:

– Прошу прощения, юные дамы…

Нас окликает высокий, похожий на зонтик, прекрасно одетый мужчина с очками в титановой оправе.

– Ваши колбаски превосходны. Позвольте представиться: Жюль де л’Oж, советник президента республики.

Мы жмём ему руку, она у него длинная, костлявая и потная.

– Госпожа президент хотела бы знать, окажете ли вы и мсье Идрис ей честь своим присутствием завтра на ежегодных торжествах по случаю Национального праздника в садах президентского дворца.

– Чего-чего? – бормочет Хакима.

Я перевожу:

– Он сказал, что [Барака Обаметта] зовёт нас на елисейскую вечеринку.

– Ну да, но мы, но… – путается Астрид, – я думала, мы должны…

– Здесь четыре официальных приглашения на ваше имя, – невозмутимо продолжает Жюль. – Если, конечно, у вас нет иных планов.

– Нет, – отвечаю я, – никаких других планов. Именно что никаких других.

Он протягивает мне пригласительные.

– Начало приёма в двенадцать. У вас есть, во что переодеться? Госпожа президент с семьёй встретит вас на крыльце, затем вас пригласят в сад. Там будет краткая речь. Затем вы сможете встретиться с президентом, которая уделит вам несколько минут. На приёме ожидается более четырёх тысяч человек, многие из спортивных и общественных организаций. Позже вам предложат закуски.

– Где мы можем оставить прицеп?

Он косится на нашего разукрашенного друга:

– Не знаю. На улице, полагаю, лишь бы никому не мешал…

* * *

– Но, Мирей, мы же должны были туда вломиться!

– Да, задумка была такая.

– Но теперь, если нас пригласили… вломиться мы не сможем!

– Ну… да.

– И что будем делать?

– Действовать в условиях непредвиденных обстоятельств. Принимаем приглашение. А там, на месте, переходим к нашему плану.

– Какому плану? Я уже ничего не понимаю. План всё тот же?

– Да. Три Колбаски, три цели: унизить Клауса фон Штруделя, вырвать медаль у генерала Шегуба и встретиться с «Индокитаем» для Астрид.

Астрид, задумчиво:

– В таком виде… звучит дебильно.

Солнце кивает. Хакима тоже. Я нет. Хоть и правда, в таком виде, после стольких дней мучений, план выглядит слегка дебильно.

Из «Прогресса» за 14 июля 20ХХ

ЭКСКЛЮЗИВ: «ТРЁХ КОЛБАСОК» ЖДЁТ ПИКНИК С ПРЕЗИДЕНТОМ

С «Тремя Колбасками» не соскучишься: они приглашены на престижный президентский приём в саду Елисейского дворца. Сегодня Астрид Бломваль, Хакима Идрис, Мирей Лапланш и Кадер Идрис выедут на окружную дорогу и доберутся до дворца президента. Мы всё ещё ждём от девушек обещанных объяснений по поводу их эпопеи: Мирей Лапланш заверяет, что раскроет карты сегодня во второй половине дня. Многие известные парикмахеры, визажисты и стилисты из мира парижской моды уже сообщили, что бесплатно предлагают девушкам свои услуги в преддверии елисейского приёма.

Э. В.

@жпгольтье_официальная

Жан-Поль Гольтье мечтает одеть #3колбаски на президентский приём – ITV @lepoint http://…

@top_model_news

Как одеться роскошно, если ты #колбаска? Советы от Клариссы http://…

@СимонаДеГуж

Печально видеть, как все эти люди хотят сделать из #3колбаски принцесс.

@ЕлисейскийДворец

Напоминаем, что список тех, кто будет награждён в ходе приёма, можно увидеть здесь: http://…

– У нас не осталось колбасок.

– Ни одной?

– Ни одной, всё продали. Навигатора тоже больше нет.

– А сколько у нас денег?

– Много.

– Мы правда пойдём на этот приём? А то могли бы вместо него по Парижу погулять!

– Или вернуться в Бурк.

– Нет. Пойдём! Приём всегда был нашей целью.

– По крайней мере, можно бы купить красивые туфли.

– Нет, пойдём в кедах.

– Но почему?

– Вдруг придётся бежать.

Часть третья

Париж

23

В 9:00 мы въезжаем на окружную, в 9:30 – в Шестой округ, прямо напротив Сорбонны. Почему мы едем через Сорбонну, Мирей? А, да так. Здесь моя мать…

По правде говоря, это просто старое светлое здание, и всё. Наверное, внутри красиво. Только сейчас оно закрыто из-за праздника.

И вот мы гуляем по тротуарам, забрызганным солнцем сквозь ветки.

– Мирей, а здесь ты тоже была на Гугл-картах? – без конца спрашивает Хакима.

– Возможно. Но это не то же самое. На Гугл-картах машины не бибикают тебе каждые пять минут и люди не толкаются, а стоят неподвижно с размытыми лицами.

– Как вон тот! – восклицает Хакима, показывая на курящего у подъезда парня.

Астрид спокойно толкает перед собой коляску Солнца. Сегодня утром он шепнул мне, что, кажется, потянул связки в плече. И попросил меня размять. И я помассировала Солнцу плечо. Я массировала плечо Солнцу (просто приятно повторить ещё раз). Я сказала «Авостальномкадертыкак, смог намазать крем?» Он ответил: «Да, спасибо, Мирей» – и улыбнулся.

Не знаю, сработал ли массаж. В любом случае мы остановились у аптеки, и он купил согревающий пластырь.

– Забавно, – удивляется Хакима, – здесь нас не особо узнают.

Тут, надо сказать, большую часть времени люди вообще на нас не смотрят. Они идут по праздной жаре выходного дня, задрав голову или рассеянно глядя под ноги. Семьи, гуляющие по большому бульвару, где мы идём, – Сен-Мишель, как сообщает размалеванная граффити табличка, – часто обуты в одинаковые кроссовки – отец, мать и дети.

– Восхитительно! – восторгается Астрид. – Правда, Мирей? Смотри, какие дома, прямо корабли. Ого! Гляди, Космический захватчик![9]

Ангина у Астрид отступила быстро, и теперь энергия бьёт из неё ключом, будто она только что выздоровела после тяжёлой болезни.

Люди на балконах кораблей-многоэтажек курят или говорят по телефону, опершись на перила и глядя в горизонт. Из всех магазинов на бульваре открыты только две букинистические лавки, где ещё торгуют подержанными комиксами – их и листают посетители. В этом городе столько собак. Рядом с банкоматом девочка-цыганка просит милостыню. Машины пролетают на красный. Нас задевает пара: девушка за что-то пилит парня, но ему, похоже, по барабану…

– Смотри, Мирей, смотри, как здорово, что это? Прямо как Нотр-Дам.

– Нотр-Дам и есть.

– Ты и здесь была на Гугл-картах?

– Да, Хакима.

– Гляди, Мирей, просто невероятно, все эти витражи, а какие цвета…

Не понимаю, почему Астрид всё только восторгается и ни капельки не боится. Она, правда, всего лишь идёт на концерт своего «Индокитая», а не объявлять толпе, что Клаус фон Штрудель её отец или что генерал Шегуб – душегуб. Хакима и Солнце больше молчат, как и я. До полудня делать нечего – только шататься по улицам.

– Пойдёмте лучше на парад смотреть.

Парад нам быстро надоедает: мы ничего не понимаем, а гипнотический марш солдат действует на нервы. Солнце, напротив, всё понимает, и по горьким складкам вокруг рта можно догадаться, что он предпочёл бы опять оказаться под грозой между Монтаржи и Фонтенбло, только бы не видеть, как его бывшие коллеги делают то, чего он никогда уже не сможет.

– Гляди, Мирей, лошади! Как здорово украшены…

Отдельные люди нас всё-таки узнают и делают селфи на нашем фоне. Одна группа телевизионщиков случайно натыкается на нас и спрашивает о впечатлениях от парада. Мы отдаём им Астрид, потому что она говорит ровно то, чего им хочется: великолепно, монументально, особенно под этим ярким солнцем… О! Самолёты! И сине-бело-красный хвост за ними! Вот это да! Журналисты улыбаются.

Час близится. Главный вопрос: принимать или нет предложения всех этих парикмахеров и стилистов, которые хотят нас преобразить? Моё колбасное «я» кричит, что нет – мы должны идти туда какие есть, как в Клюни, в длинных платьях, безо всяких причёсок, со всеми нашими торчащими складками и не маскируя прыщей. Симона де Гуж права: это позор, что нас хотят переделать в принцесс.

Да, конечно… Но есть Клаус, там будет Клаус, которому я скажу: «Я твоя дочь». Такой повод извиняет некоторые преображения, нет? Хотя, разумеется, в глубине, в самой глубине души я бы, конечно, хотела, чтобы можно было пойти туда как есть и все бы восклицали: «Ах, прямо принцесса, да, именно такая, она же ничего не делала нарочно, это её естественная, феминистическая красота». Что и говорить, это был бы лучший вариант!

– Гляди, Мирей, обалдеть, они так ровно держат ритм! Наверное, тяжело такому научиться.

Ботинки солдат взлетают с идеальной синхронностью, и ноги скрещиваются ровно, как нити в ткацком станке: клак, клак, клак. Солнцу уже никогда не стать частью этого станка, у него остались лишь руки, чтобы хлопать, но он не хлопает, а пристально смотрит на вертолёты телевидения.

– Не так уж это и трудно, Астрид. Мы вон всю неделю держали ритм.

– Да, но всё-таки не до такой степени… Смотри, это кто такие?

– Студенты Высшей политехнической школы, – бормочет Солнце.

У них тёмно-синие мундиры. Чем-то напоминает форму Габа. Все они светятся от гордости, старательно сдерживают улыбки. Овации продолжаются. Дама рядом с нами говорит подруге, что её племянница Леопольдина учится в Политехе и надеется тоже попасть на парад в выпускном году.

– Ну что, валим? – предлагает Солнце.

И мы уходим. Большинство улиц перекрыто; за заграждениями отряды безопасности, будто огромные насекомые в клетках, следят, не замышляем ли мы теракт. Час или два мы слоняемся без дела между домами-кораблями, натыкаемся на скверы и тёмно-зелёные тумбы-фонтанчики, пьём ледяную сладковатую воду. Даже Астрид под конец затыкается, предварительно обозвав нас занудами – как-никак мы в Париже, и нужно этим пользоваться, а не ходить с лицом покойника.

– Ты что, не волнуешься, что ли? – спрашивает её Хакима. – Ты же увидишь «Индокитай» живьём!

– Да, конечно, я волнуюсь… Но ещё я… как сказать… Знаешь, как молоко для капучино, которое взбили. Суперволнуюсь, но сама вся лёгкая-лёгкая и будто из пузырьков. Понимаешь?

Мадемуазель Молоко-для-капучино в итоге первая идёт переодеваться в общественный туалет. А общественные туалеты в Париже – это не дырка в полу с конической инсталляцией из дерьма, символ отдыха в глубинке. Тут, как только ты выходишь, кабинка автоматически моется сверху донизу струёй воды. Но, поскольку мы были не в курсе, Астрид оставила наши платья в кабинке. Так что теперь они мокрые и пахнут хлоркой.

Следующие полчаса мы отжимаем их под сушилкой для рук.

– Ты прям точно-преточно уверена, что не хочешь звонить тому парню, который обещал бесплатно дать нам платья, а, Мирей?

– Точно.

Мы переодеваемся. Вид у нас такой же идиотский, как и в Клюни, платья ещё и жёваные, зато мы загорели и – да-да – немного похудели. «Молодёжная диета» наверняка об этом напишет.

Пока Солнце переодевается, а Хакима ему помогает («Кадер, я могу помочь, вдруг у Хакимы не хватит сил». – «Нет, спасибо, Мирей» – и улыбка), мы делаем друг другу макияж и причёсываемся под сводами арок у какого-то шикарного отеля, так что портье косится на нас с видимым отвращением.

Его можно понять. Астрид накрасила меня «совсем чуть-чуть, вот увидишь», и в итоге получился клоун из бродячего цирка. Хакима вбила себе в голову, что ей нужен шиньон, хотя её волосы наотрез отказываются шиньониться.

Наконец появляется Солнце в костюме с пустыми штанинами, Хакима толкает его коляску, и мы все очень медленно направляемся к Елисейскому дворцу.

Если совсем честно, я понятия не имею, что мы там забыли.

Но мы уже здесь.

И перед нами очередь хорошо одетых людей, и журналистов тоже, так что придётся всё-таки входить.

– Ну, пошли, что ли.

24

По телику часто показывают крыльцо Елисейского дворца: ковровая дорожка через гравий дворика, неподвижный караул по сторонам лестницы, будто оловянные солдатики. Часто показывают, как Барака Обаметта в строгом платье прекрасного покроя, с аккуратно уложенными чёрными, сбрызнутыми сединой волосами встречает других президентов со всего мира, жмёт им руку и приглашает внутрь.

На этот раз Барака Обаметта в красном платье стоит наверху лестницы в сопровождении четырёх мужчин её жизни. Справа от неё Жоэль, Ноэль и малыш Ситроен в почти одинаковых чёрных костюмах: три пингвина разного роста. Слева – Клаус фон Штрудель, он же мой отец, в светло-сером костюме под цвет седеющих волос, под цвет серых глаз. Серых, как у меня.

Перед ними, перед нами – колонна приглашённых. Как в «Ослиной шкуре», когда все принцессы выстроились в очередь, чтобы примерить кольцо принца в красном балетном трико.

– Ты как, будешь сейчас признаваться? – шепчет Хакима.

У меня кровь пульсирует в нижней губе, под языком, в ушах.

– Не знаю, всё-таки надо, чтобы мы попали внутрь…

Очередь двигается быстро, потому что рукопожатия проходят оперативно: поздоровались, представились, пожали руки, проходим. Клаус и трое мальчиков только кланяются и здороваются (отлично видно, что Ситроену это всё по барабану, но ему ведь только восемь лет).

– А он вроде неплохо выглядит, да? – шепчет мужу тучная дама перед нами. – Уже не такой худой. Слава богу, значит, ремиссия.

– М-мда, но, знаешь, эта дрянь в любой момент может вернуться, – отвечает муж. – Особенно если уже перенёс молодым.

– Молодым, молодым… Сколько ему, пятьдесят пять? Ну а сам ты как, не пора ли тоже простату проверить?

– Потише, Анн-Сесиль!

О чём они говорят? Я не улавливаю, а потому:

– О чём вы говорите?

Анн-Сесиль с мужем (который сверлит её взглядом) оборачиваются.

– Муж мадам Обаметты, – шепчет Анн-Сесиль, – только что перенёс рак простаты.

Видя, что я не могу выговорить ни слова, Солнце приходит на помощь:

– Удивительно… Мы ничего об этом не слышали.

– Вот поэтому моей супруге и не следовало бы кричать об этом на каждому углу. А то вдруг вы из «Сплетен недели»…

– Ха, неужели мы похожи на парижских журналисток? – перебивает Астрид. – Мы обыкновенные Три Колбаски.

– О! Ну конечно! Вот так-так, с ума сойти! – Анн-Сесиль оживляется. – Три Колбаски, про которых по телевизору говорили!

– Серьёзный рак? – спрашиваю я еле слышно.

– Нет, маленький такой безобидный рачок, – фыркает Анн-Сесиль (которая, похоже, может шутить про что угодно). – Разумеется, это серьёзно. Он несколько месяцев был на химиотерапии. Потому и визит английских короля с королевой пропустил. Бедняга, наверное, был лысый, тощий, как скелет, и блевал без передышки.

– Анн-Сесиль, ей-богу, замолчи уже…

Их очередь; они поднимаются по лестнице, жмут руку Бараке Обаметте, проходят.

Наша очередь.

– Наша очередь, Мирей, – тихо говорит Астрид.

Поскольку я не двигаюсь с места, она берёт меня за одну руку, Хакима – за другую. Я будто часть гирлянды из неразлучных бумажных человечков. Один солдат из караула взялся за коляску Солнца и покатил его к инвалидному пандусу справа.

Вот они. Белозубая улыбка и холодные глаза Бараки Обаметты; такая же усталая улыбка Клауса; застывшие взгляды трёх мальчиков.

Теперь надо подняться по ступеням.

Я наскоро (и безуспешно) пытаюсь сделать весёлый вид.

@LePoint

#елисейскийприём Эксклюзивное фото #3колбаски поднимаются, держась за руки, во #дворец…

– Мадемуазель Мирей Лапланш, Астрид Бломваль и Хакима Идрис.

Ладонь Бараки Обаметты, тёплая от всех предыдущих рук.

– Мы счастливы видеть вас среди гостей.

Сколько раз она уже повторила это за полчаса?

Мыщасливывидетьвасредигостей.

– Мсье Кадер Идрис.

– Мыщасливывидетьвасредигостей.

В отчаянии я поворачиваюсь налево, к Клаусу, Клаус кланяется, я кланяюсь, взгляд его пуст. Хотя он знает, кто я, знает, он получал мои письма, следил за похождениями Колбасок!

Мы так похожи, это сразу бросается в глаза!..

…А мои глаза щиплет от усталости. Наверняка по ним видно, как я волнуюсь, оттого что стою здесь, на пороге Елисейского дворца. Руки Астрид и Хакимы снова подхватили мои.

– Всё в порядке, мадемуазель Лапланш? – спрашивает Жоэль (мой полубрат).

Слёзы раскатывают под глазами две дорожки, я киваю, ухожу с остальными. Людской поток уносит нас в сад. Мне хочется сказать, прокричать, что мне необходимо поговорить с госпожой президентом и её мужем, но я молчу, немая как рыба и почти такая же мокрая. С каждым вдохом лёгкие заполняет вода.

– Мы их ещё увидим, – бормочет Астрид, держа меня уже за талию. – Ты им ещё скажешь.

– Он меня не узнал, – выговариваю я кое-как, но получается кваканье.

Тогда я сажусь на краешек скамейки и жду, пока Астрид с Хакимой принесут мне поесть и попить.

Я съедаю: шесть коктейльных сосисок; четыре чернослива в пармской ветчине; четырнадцать миндалинок; три канапе с икрой пинагора; три блина с сёмгой; три канапе с тапенадой; пять маленьких тостов с фуа-гра; стаканчик с кремом из авокадо и перца; два кусочка дыни с сырокопчёной ветчиной на шпажке; две шпажки моцареллы с помидорками черри.

Я выпиваю: бокал колы, бокал ананасового сока, бокал минералки, бокал «Кир Рояль», бокал белого вина.

Но мне по-прежнему не по себе.

– Поплачь, Мирей, имеешь право, – замечает Солнце.

– Я не плачу!!! – всхлипываю я.

– А, ясно… Тогда порядок.

И он делает то, отчего я должна бы разлететься на сотню мыльных пузырей: правой рукой обнимает меня за плечи, а левая рука со всей осторожностью (и со всеми своими мозолями) достаёт бумажный платочек и вытирает мне щёки. И сморкает нос.

Класс. Солнце сморкает мне нос. Это так сексуально, слизь из самых глубин моей носоглотки на его платке.

Я:

– Наверное, от Астрид насморк подхватила.

– Да, наверняка дело в этом.

– Я вся в туши, да?

– Да. Но смотрится мило, прямо енот-полоскун.

– Шик! Я как раз думала, что это никто не ходит на приём в Елисейский дворец в гриме лесных зверей.

– Большое упущение, – подтверждает Солнце.

– Хочешь, карандаш для бровей одолжу, раскрасишься под зебру, и будем скакать и реветь, как звери.

– У тебя очень красивые глаза, – говорит Солнце, раздвигая мои патлы. – Я раньше не замечал из-за волос, они их вечно заслоняют.

Ладно. Ладно. Он сказал, что у меня красивые глаза, ладно. С этой минуты вся моя жизнь будет лишь бесконечной чередой разочарований. Я делаю вывод:

– Заколку, значит, надо покупать.

– Прекрасная инвестиция, – соглашается Солнце.

– Но если волосы не будут закрывать лицо, все увидят, как я краснею.

– А, так вот зачем ты их так носишь?

– Отчасти. Ну и ещё потому, что, ну, в общем, я страшна как задница.

– Перестань! Во-первых, есть очень красивые задницы, а во-вторых, твои глаза… Колодец глаз твоих глубок, в него все Солнца, я видел, смотрятся, как в зеркало Мирей.

– Э-э, как, прости?

Он повторяет медленнее:

– Колодец глаз твоих глубок, в него все Солнца, я видел, смотрятся, как в зеркало Мирей. Арагон. Я думал, ты любишь стихи? Почему-то решил, что это должно поднять тебе дух.

– Как в зеркало Мирей?

– Морей. Смотрятся, как в зеркало морей. Ну, глядят в них, короче… Ну же, Мирей, подыграй мне давай! Я тебе стихи читаю, сделай радостный вид, что ли!

– Погоди, то есть, выходит, солнца глядят в мои глаза, чтобы на себя посмотреть? Потому что из них хорошее зеркало получается, вроде того?

– Ну вот, ты всё поняла. А потом он пишет:

Пронзительней рассвет, пронизанный слезами,

С тоской во тьме зрачка соцветья глаз синей[10].

– Чем что?

– Это значит, что твои глаза ещё красивее, когда плачут.

– Ну, это уже чушь какая-то. Мне не нравится мысль, что мы особенно красивы, когда нам плохо.

– Ты права, дурацкая мысль вообще-то. – Он выпрямляется в своём кресле. – Но ты не волнуйся, – шепчет он, – когда ты счастлива, они тоже красивые. Как и у моей сестры, и у Астрид. Шесть солнечных лучей. Посмотрите, что вы сделали за эти дни… Вы же всё на своём пути осветили. Согрели людям сердца. Красиво, некрасиво – такая чушь рядом с этим.

– Ну, в чём-то, может, и так.

– Да во многом. Глянь-ка, из глаз больше не течёт. Быстро прошёл твой насморк.

– О, это был крохотный насморчонок. Но я устала. Я, может, вернусь в гостиницу, или в Бурк-ан-Брес, или в утробу. А еноты впадают в спячку?

– Лучше выпей эспрессо, – советует Солнце.

В паре метров от нас человек-пингвин с портативной кофеваркой предлагает гостям на выбор целый арсенал разноцветных пакетиков с кофе, будто художник с палитрой. Я наугад тыкаю в золотистый.

Давай, до дна.

Крепкий кофе зверски дерёт горло.

– Лучше? – спрашивает Солнце.

– Да. Лучше.

И правда, мне лучше. Мозг любезно готовит коктейль из всех проглоченных мною за двадцать минут возбудителей, и мне уже лучше.

– А где Астрид?

– Там, она в полном экстазе.

Без сомнения, это лучший день в жизни Астрид. Она стоит в своём длинном платье, красная как помидор, и весело треплется с тощим мужичком в годах с причёской как у Соника.

– Это солист «Индокитая», – поясняет Солнце.

– Можно было догадаться. Она фоткалась с ним?

– Раз десять. Ещё попросила его подписать футболку.

– Бедолага…

Но не похоже, чтобы бедолаге так уж надоела одержимая шестнадцатилетняя фанатка, прилипшая к нему на елисейском приёме.

Наоборот, он беседует с ней, искренне улыбается. И даже знакомит её с какими-то другими мужиками – видимо, музыкантами их группы. Но самое удивительное, что она тут же не падает замертво, а здоровается, болтает дальше, лицо красное, как у индейских скво, волосы цвета соломы.

Думаю, появись сейчас откуда-нибудь её шведский папаша, она бы и не заметила.

– Ну хоть одна хорошо проводит время.

– Мгм, – хмыкает Солнце.

– Ну а ты? Ты уже видел…

– Да.

Догадываюсь, что Солнце уже давно его заметил. Он здесь, в военном мундире, стоит с женой у кустов. Он ест, пьёт и травит байки с другими военными и каким-то знакомым чуваком, министром, наверное. И весь сверкает орденами.

– Что думаешь делать? – шепчу я Солнцу.

– Что я думаю делать… Смешная ты.

– Заговоришь с ним?

– И что ты хочешь, чтобы я ему сказал?

– А ты не будешь… срывать с него медаль или?..

Он возводит глаза к небу:

– Срывать медаль! Глупости это всё. Мальчишество. Это звучит, когда сидишь в Бурк-ан-Бресе и плачешься про свою судьбу, но не в саду Елисейского дворца.

Ответ застревает у меня в горле: появляется Клаус. Он смешивается с толпой, приветствует гостей. Подходит к компании генерала Шегуба. Они шутят. Прикалываются, вместе. Клаус делает вид, что хочет стащить его орден Почётного легиона, а Шегуб целится ему пальцем в висок. Им весело, им так весело!

– А где Хакима? – шепчет Солнце как в трансе.

Мы оглядываемся вокруг: Хакимы нет.

И вдруг она появляется.

И, появившись, подходит – взаправду! – к компании Шегуба.

– Да что она творит? – Солнце вытягивается в коляске.

Мы, будто в немом кино, зачарованно смотрим, как крошка Хакима представляется Клаусу, потом Шегубу, потом его жене, потом министру и всем остальным.

– Да что же она творит? – повторяет Солнце.

– Завершает свою терапию, – шепчу я.

И вот мы видим, как Хакима оборачивается и показывает на нас пальцем, как Шегуб и Клаус нас замечают, кивают нам, улыбаются – и, извинившись перед остальными, быстрым шагом идут в нашу сторону.

– Меня сейчас вырвет, – любезно шепчу я Солнцу.

– Сперва меня, – отзывается он.

Но обещанная тошнота не приходит. Вместо этого я хватаю Солнце за руку, и мы усиленно мнём друг другу пальцы, пока Хакима, Шегуб и Клаус всё шагают к нам, сорок дней и сорок ночей.

Первые слова Шегуба:

– Кадер! Как я рад вас видеть.

– Господин генерал, – приветствует его Солнце.

– Зовите меня Дидье. Мадемуазель… – Шегуб вежливо кланяется.

Неопределённо кивнув, я сосредотачиваюсь на его ордене Почётного легиона, цепенея от мысли встретиться глазами с Клаусом.

– Мой дорогой Кадер, – продолжает Шегуб. – Знаете, я следил в СМИ за вашим пробегом через Францию. И очень рад видеть, что вы… как бы это сказать… что вы оправились.

Я гляжу на Солнце в упор, и меня подмывает шепнуть ему: ну, давай же! Скажи ему: «Мне наплевать на вашу лесть. Вы убили моих друзей, вы отняли мои ноги. Где вы были, когда… Почему же вы не… Вы должны были знать. Как же так не предвидели? Это почти что убийство. Где вы были, Шегуб, где вы были тогда?!»

Но Солнце кивает:

– Девушки мне помогли.

– Означает ли это, – поспешно спрашивает Шегуб, – что вы наконец согласитесь принять наше предложение, моё и госпожи президента?

Солнце опускает голову. Клаус вмешивается, обращаясь к Шегубу:

– А что за предложение?

– Видите ли, этот молодой человек уже год отказывается от ордена Почётного легиона. Никто не заслуживает его больше, чем он. Я думаю, вы могли бы поговорить сегодня с госпожой президентом…

– Нет, – задыхается Солнце. – Нет, я здесь не за этим. Я просто сопровождаю сестру. Сопровождаю Хакиму.

Хакима, как и я, стоит столбом с чуть ли не вывихнутой от изумления челюстью.

– Да полно вам, Кадер! – восклицает генерал. – Пора принять то, что случилось. Вы в тот день проявили себя как герой, и все вам это говорят. (Клаусу.) С простреленными ногами он передал по рации всем остальным подразделениям, что они попали в засаду. Без него мы потеряли бы не один десяток людей.

– Один десяток потеряли, – мрачно напоминает Солнце.

– Да, – говорит Шегуб. – И все они получили посмертные награды, которых заслуживали. Ну а вы, Кадер? Поначалу я понял так, что вам нужно было время, но…

– Я жду конца расследования, – с трудом выдавливает из себя Солнце, в лице у него ни кровинки.

– Которое покажет, что вы действовали безукоризненно. Ошибка была допущена выше. Если честно, во многом это и моя ошибка, и, как вы знаете, не проходит и дня, чтобы я не мучился этой мыслью.

– Вы не виноваты, господин генерал, – выговаривает Кадер, подняв своё бескровное лицо с блестящими глазами. – Вы не могли знать.

– Я должен был предвидеть. Кадер, вы же знаете, как я хочу, чтобы вы приняли те знаки признания, которые принадлежат вам по праву. Вы читали мои письма. Вы знаете мою позицию. В тот день, в тот страшный день вы сделали именно то, что должны были.

Видя, что Солнце по-прежнему сидит как мраморное изваяние, он чуть наклоняется и берёт его под руку:

– Пойдёмте, обсудим это вдвоём.

Они удаляются. Обалдевшая Хакима ещё пару секунд стоит рядом со мной и Клаусом.

Потом понимает, что она лишняя в этой дуэли отца и дочери, и, бросив: «Ой, простите, я вас оставлю», убегает, как мышка.

Президентский муж – одна рука в кармане, другая обхватывает бокал шампанского – вежливо улыбается мне:

– Мадемуазель Лапланш. Мирей, правильно?

Я киваю.

– Вы задумчивы.

– Нет, я… я просто удивлена, потому что… потому что мы все думали, что Солнце, то есть Кадер, был жертвой… В общем, мы не знали, что Барака Об… ваша жена хотела вручить ему орден Почётного легиона. Мы думали, что генерал – подл… короче… Просто я удивлена.

Он кивает и, потягивая шампанское, оглядывается вокруг, как бы ища предлог улизнуть. Но всё же повторяет:

– Лапланш… Вы, случайно, не родственница философа?

Я, как оглушённая:

– Какого философа?

– Жана Лапланша. Крупного французского мыслителя, психоаналитика, писателя. Он не из вашего рода?

– Нет.

– Жаль.

Мозг кричит моим губам: «Давай, давай! Говори! Зря, что ли, у тебя такой здоровый рот!», и вот Клаус уже отворачивается, сейчас он уйдёт, если ты так и будешь молчать, давай же, ну, чёрт возьми!

– Кажется, – вскрикиваю я в отчаянии, – я скорее похожа на другого философа…

– Да? И на кого?

Смотрит мне прямо в глаза.

НА ТЕБЯ, дурень.

– На Жана-Поля Сартра.

Это здорово смешит Клауса.

– На Сартра! Что ж не Сократа, раз на то пошло? Кто сказал вам такую чушь?

– Друзья.

– Пора вам менять друзей, мадемуазель. Я слышал, что вы назвались, эм-м, колбаской, хотя вы очень милы и обаятельны, и…

– Вы знаете мою мать. Простите, что перебила. Вы знаете мою мать.

– Да? Возможно. А кто ваша мать?

– Патрисия Лапланш.

Гляди-ка, подействовало. Глаза чуть округляются, морщины вокруг них расходятся, щека вздрагивает.

Секунду он стоит молча, потом отпивает шампанского.

– Патрисия, да, – шепчет он. – Я как-то не сопоставил. Я руководил её блестящей диссертацией о концепте времени в работах Николя Гримальди. Это было так давно, прошло уже лет…

– Пятнадцать с половиной.

– Да, что-то в этом роде. Патрисия, ну конечно.

Он допивает шампанское.

– И как она живёт теперь, ваша… ваша мама? Кажется, я не виделся с ней с самой защиты. Мы писали друг другу пару раз, но потом дороги разошлись.

– Она преподаёт философию в Бурк-ан-Бресе.

– В университете?

– Нет, в старшей школе.

– Вот как? Что ж, хорошо, – бормочет он с таким лицом, будто ничего хорошего в этом не видит. – Она была очень одарённым, старательным аспирантом, с оригинальным умом. В философии её ждало большое будущее. У вас есть… братья, сёстры?

– Пока нет, но она ждёт ещё ребёнка. Мальчика.

– А! Прекрасно.

Он ковыряет в ухе, откуда торчит жидкий букет седых волосков.

– Получается, между вами будет громадная разница! Сколько вам лет?

– Пятнадцать с половиной, – говорю я с мольбой.

– А-а, ну прекрасно.

Без толку, он не считает – он не бухгалтер, он философ. И конечно, он переводит разговор на свою любимую тему:

– А вы, мадемуазель, интересуетесь философией?

Мой мозг, разогретый эспрессо, умоляет сказать: да, разумеется, это же семейное, как же иначе с такими родителями, как вы оба, но вместо этого я отвечаю:

– Да, интересуюсь. Я прочла все ваши книги.

– Что, простите? – Он поднимает бровь. – То есть как прочли? Полностью?

– Да. Мать покупает их, и я читаю.

– Вот как! И вы что-то в них понимаете?

– Бывают отсылки, которые я не считываю, но это потому, что я не всего Канта и Гегеля читала.

Он смеётся, приглаживая остатки волос:

– А вы не так просты! Хотел бы я, чтобы мои мальчики читали мои книги, но они предпочитают комиксы.

– Комиксы я тоже люблю.

– Ну и прекрасно. Прекрасно.

– Я писала вам, – выдыхаю я. – Много раз. Три раза. Я писала вам три раза. Вы не получали моих писем?

– Кажется, нет. На какой адрес вы писали?

– Сначала в Сорбонну, ещё давно. Потом в Елисейский дворец.

– Простите, что-то не помню. Здесь, во дворце, почта идёт через секретарей, и мы её почти что и не видим. Нам столько пишут. А что вы в них писали?

– Я писала…

Ох, не кружись, голова.

– Я писала, что мне понравились ваши книги.

– Ах, вот как? Очень мило. Я был бы рад их получить.

Он опрокидывает бокал, допивая последнюю воображаемую каплю.

– А ваш… э-э, ваш отец. Чем он занимается?

Я гляжу на него пристально. Он что, правда не сопоставил? Взгляд его непроницаемых серых глаз мирно покоится в моих. Он что, правда не получал моих писем? Видя, что я тяну с ответом, он спохватывается:

– Простите, может быть, это слишком деликатный вопрос.

– Нет, совсем нет. Мой отец… мой отец нотариус. Его зовут Филипп. Он работает нотариусом в Бурк-ан-Бресе.

– А, нотариусом? Надо же. Понятно. И он тоже увлекается философией?

– Нет, – говорю я сквозь засевший в горле шарик для пинг-понга, – в философии он не силён.

– У него наверняка есть другие достоинства, – говорит Клаус.

– Да, он… он печёт вкуснейшие блинчики.

Клаус улыбается:

– Блинчики – это важно.

Я тоже улыбаюсь, почти натурально.

– Да, это важно. А ещё он помогает мне с домашними заданиями и не психует, как мама. Водит на выставки и в лес гулять. Учит разбираться в винах. Это он научил меня готовить лазанью. И так как у мамы расписание жёсткое, это он сидел со мной, если я болела, когда ходила в садик. Он специально проигрывает мне в теннис, хотя играет лучше. Водит меня в кино. В прошлом году он сам перекрасил мою комнату. Мы пошли в «Икею», и он позволил мне выбрать лампу с кучей разноцветных шариков. Он подарил мне котёнка в шесть лет, теперь это здоровый кот по кличке Колобулька. Он целый год возил меня в бассейн каждую субботу, чтобы я научилась плавать брассом, кролем, баттерфляем и на спине. И он не кричал на меня, когда в девять лет я нарочно уронила шоколадное мороженое на новенькие сиденья его БМВ.

Клаус подытоживает:

– Что ж, вам повезло. Похоже, у вас очень хороший папа.

– Да, мне повезло.

Он продолжает задумчиво кивать.

– Ну что ж, я наверно пойду поищу мою…

– Постойте… – Моя рука хватает его за предплечье. – Подождите, пожалуйста. Мне нужно вам что-то сказать.

– Говорите, конечно!

Он улыбается честно, по-доброму. Он не знает. Он правда ничего не понял. Теперь я уверена, он не знает. Ни малейшего подозрения нет.

– Я… я…

– Да? Ну же, не стесняйтесь.

– Я… принесла с собой рукопись монографии, которую написала моя мать.

– Вот как?

– Я сама не философ, как вы, но мама – настоящий философ. Я читала рукопись. Читала, и, честное слово, она крутая. Ну, не крутая, я просто не знаю философских слов, чтобы описать. Могу я оставить её вам? Прошу вас, прочтите.

– Ну разумеется, я прочту! Уверен, что она великолепна. Покажите-ка мне. «Сущность и удивление: к философии непред…»

Губы его расплываются в улыбке, и кажется, через секунду я вижу, как глаза его чуть увлажняются.

– Думаю, я знаю, о чём она, – говорит он растроганно. – Да, я помню… Мы часто об этом говорили.

Он листает рукопись, останавливается на посвящении: «Мирей, моей дочери». Клаус смотрит на меня:

– Я был очень, эм-м, как сказать… Я был очень близок с вашей матерью.

– Похоже на то.

Он кашляет в платок. Напряжённое лицо вдруг кажется старым, уставшим.

– Это редкость, знаете… найти ученицу, которая по-настоящему способна не только соглашаться с тобой, но и последовательно оспаривать, и…

Он приоткрывает первые страницы.

– Так и есть. Всё меняется непредсказуемым образом, и нужно действовать, столкнувшись с непредвиденным.

Он кивает, всё так же глуповато улыбаясь грустным воспоминаниям.

– Не терпится прочесть. Мне не терпится прочесть.

Тут он пристально смотрит на меня, и за его спиной я замечаю Бараку Обаметту, которая протокольно обходит группки гостей. Ситроен угрюмо сидит на земле. Жоэль и Ноэль нашли двух блондинок с накладными ресницами и пышными буферами и теперь открыто за ними волочатся.

Клаус кладёт мне на плечо морщинистую руку:

– Странная штука жизнь… Я никак не ожидал, что эта часть моего существования вдруг возникнет снова, здесь, на этом скучном светском приёме. Но это правда, Патрисия всегда умела меня удивлять. И иногда удивляться приятно.

Он кивает жене в ответ на её призывный жест. И смотрит на меня напоследок:

– Знаете, а она права, ваша мама, – всё это так непредвиденно. И я вдруг чувствую… да, она права. Я чувствую себя человечнее.

И он, растерянный, неловкий, хлопает меня по плечу.

А потом идёт в свою сторону, а я – в свою.

* * *

Из «Прогресса» за 15 июля 20ХХ

«ТРИ КОЛБАСКИ» РАСКРЫВАЮТ КАРТЫ… И КОШЕЛЬКИ!

Мирей Лапланш, Астрид Бломваль и Хакима Идрис, как и обещали, рассказали наконец о причинах, толкнувших их на знаменитое путешествие через всю Францию с попутной торговлей колбасками. «Целью, – утверждает Лапланш, – было собрать деньги для организаций, чья деятельность нам очень близка».

Все средства, полученные от продажи колбасок, будут направлены в Союз ветеранов военных действий, Фонд по борьбе с травлей в школе и на поддержку женского спорта. Знаменитый «колбасный» прицеп также планируется продать на интернет-аукционе eBay за сумму свыше 1000 евро. Кроме того, вчера «Три Колбаски» публично призвали к пожертвованиям в названные фонды, где уже регистрируется рост числа доноров.

Это заявление удивило – если не сказать разочаровало – пользователей соцсетей, по-видимому ожидавших более эффектной развязки. В то же время известная фемблогерка Симона де Гуж, поддерживавшая «Трёх Колбасок» ещё с 8 июля, приветствовала такое начинание, подчеркнув, что благодаря созданной юными девушками интриге «в обществе спектакля и победившего индивидуализма финальным залпом ярко прозвучали идеалы взаимной поддержки, великодушия и надежды на лучший мир». Неплохо для трёх колбасок.

Э. В.

* * *

Вечером 14 июля мы до конца досмотрели салют, стоя на огромной площади Трокадеро у Эйфелевой башни. А когда последний завиток белых, красных и синих – монументальных – всполохов рассыпался искристым снегом, хлопали вместе со всей целующейся толпой.

Потом вернулись в гостиницу. Астрид всё поглаживала футболку с автографом. Кадер с Хакимой говорили по телефону с родителями – про его орден Почётного легиона. А я просто хотела спать, так что легла и уснула.

И мне снились сны. Как я кручу педали.

С утра мы сели на скоростной поезд. И всю дорогу обсуждали следующий велопробег. На этот раз из Бурк-ан-Бреса в Бордо, уже без колбас.

Когда мы расставались, Хакима заплакала (хотя мы прощались до завтра). У Астрид тоже глаза были мокрые. Тряпки! Я же улыбалась во весь рот, держа чувства внутри, где им и положено быть.

Потом Кадер крепко обнял меня, поцеловал в щёку и прошептал «спасибо», которое прокатилось по многочисленным извилинам моего маленького, но сложно устроенного уха, и мне пришлось срочно пойти домой, потому что от звона в ушах меня качало.

В любом случае мы ещё не раз вернёмся в Париж.

Вернёмся в Париж на награждение Кадера. Отчасти ради Шегуба, во многом ради родителей Кадера, горя любовью к родине и радуясь за Кадера, потому что теперь он сможет наконец (по порядку): купить протезы, пойти в клуб, танцевать и гулять с девушками, просто жить счастливо.

Вернёмся в Париж на ближайший концерт «Индокитая» на стадионе Стад-де-Франс – Астрид раздобыла четыре пригласительных.

И ещё мы вернёмся в Париж на презентацию книги Патрисии Лапланш «Сущность и удивление: к философии непредвиденного». Там будет заумный вечер с заумными речами в магазине заумных книг.

(И угадайте, КТО должен будет кормить из соски этого соплячишку Жака-Орельена, пока важная дама произносит свою речь, пьёт шампанское и раздаёт автографы? Конечно, Мирей-бесплатная-сиделка. Рожать детей с перерывом в пятнадцать лет – отличная идея.)

Эпилог

В конце лета мы забрались на Солютрейскую скалу – Хакима, Астрид и я. Пустяковое дело для наших накачанных-перекачанных икр! Мы посмеивались над хрустящими под кедами камнями, над предательскими травяными кочками, которые рассыпаются под ногой. И над другими идущими, пыхтевшими как паровоз. Мы вдыхали тяжёлый и жаркий пыльный воздух, каким дышит земля августовскими вечерами.

Вверху мы устроили пикник на площадке. В закатных лучах всё было чёрно-жёлтым и плавным, далеко вокруг. Мы ели холодные окорочка с маленькими помидорками, головки шавиньоля с виноградом, вздутые фугассы с оливками, фисташковую помадку, гладкую, как застывшая лава, и пили яблочный сок прямо из бутылки.

Жуя и болтая, мы смотрели, как мир замирает с приходом ночи, становится сине-серым, а потом улеглись на жёсткий камень и глядели на звёзды.

– Вот тут, – сказала Хакима, – прямо тут, и толпились раньше лошади, когда их загоняли доисторические люди. Им приходилось прыгать – так на них напирали.

– Внизу, наверное, куча костей была! – вздохнула Астрид.

– И есть, – уточняет Хакима. – Там до сих пор много лошадиных костей.

– Глядите, – сказала я, – Большая Медведица.

Я обвела Большую Медведицу пальцем. Добротный ковш – сколько можно наварить утиных желудочков для салата. Только не колбасок – с колбасками мы завязали!

Хакима:

– А какие ещё есть?

– Без понятия. Я знаю только Большую Медведицу.

– Откуда в вас столько невежества, – проворчала Астрид. – Видно, что вы не росли в горах. Вон там – Орион, с поясом. А там – Пегас.

– Пегас?

– Летучая лошадь, ну, лошадь с крыльями.

– Летучая лошадь?

Хакима поднялась, будто чтобы разглядеть поближе (дерзкое, но глупое намерение):

– Это на самом деле самое жуткое в истории с лошадьми. Они взбегают наверх, сзади их теснят люди, тычут копьями, и они наверняка думают: «Почему у нас нет крыльев? Почему мы не можем спастись, просто взлетев, вместо того чтобы разбиваться там внизу?»

– Потому что, – вставила я, – это уже что-то из мультиков про пони, а не из первобытной истории.

Астрид зевнула:

– Может, какие-то и взлетели. Откуда нам знать? С первобытной историей, считай, как с мифологией! Люди тогда писать не умели, не строчили друзьям эсэмэски о каждом своём шаге, так что не разослали бы всем: «Эй, пацаны, слыхали, нет? Там лошадь улетела, не стала падать, кек». Так что хайпа бы не было.

Хакима легла обратно, улыбаясь:

– Тогда клёво, просто надо так и говорить. Что некоторые, доскакав до края обрыва, куда их загоняли люди, взлетали, вместо того чтобы разбиться. Наверное, охотники сильно бесились.

Тогда я тоже зевнула – клонило в сон. Но огромные неуклюжие комары не дали уснуть – всё зудели вокруг лица, чем-то похожие на маленьких проволочных Пегасиков.

– Я так и вижу их, – прошептала Хакима. – Тех, которые добегали до края и должны были прыгнуть…

Я закрываю глаза, чтобы тоже увидеть.

– И в этой толкучке, – продолжала Хакима едва слышно, – вижу тех, которые падают, но жмут, жмут, жмут на педали своими толстыми ногами, пока не замечают, что у них отросли крылья и они спаслись.

Примечания

1

Так зовут троих сыновей в романе Бориса Виана “L’arrache-coeur” («Сердцедёр» или «Сердце дыбом» в русских переводах).

2

«Красный гид “Мишлен”» – самый авторитетный международный ресторанный рейтинг. Максимальная оценка – три звезды.

3

Церковь Святого Николая Толентинского в Бру – шедевр пламенеющей готики, основная постройка Королевского монастыря Бру.

4

Моряк Попай – герой американских комиксов и мультфильмов. По сюжету часто съедает банку шпината, после чего обретает невероятную силу.

5

Сценический образ Марселя Марсо, одного из известнейших французских мимов.

6

Провели прекрасный вечер в ресторане «Жорж и Жоржетта». Изумительная традиционная французская еда – мы чуть не соблазнились лягушками, но не стали рисковать и взяли говядину по-бургундски, она была божественна. Уютное, гостеприимное место.

7

Строки из стихотворения Ламартина «Озеро», пер. А. А. Фета.

8

Олимпия де Гуж (1748–1793) – писательница, автор «Декларации прав женщины и гражданки», видная деятельница Французской революции, противница Террора, была казнена на гильотине.

9

Французский стрит-арт художник, знаменит мозаиками с иллюстрациями к игре Space Invaders, которые он «рисует» на стенах домов по всему миру.

10

Луи Арагон, «Глаза Эльзы».

Content

Клементина Бове
Королевишны: #3колбаски

Часть первая Бурк-ан-Брес

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая Дорога

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть третья Париж

23

24

Эпилог

Примечания