Самая страшная книга 2021

(Сост. М. Парфенов)

© Авторы, текст, 2020

© М. С. Парфенов, составление, 2020

© Алексей Провоторов, обложка, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Важное уведомление

Формально составителем антологии «Самая страшная книга 2021» указан Парфенов М. С., на деле же он и другие люди, включая редактора «Астрель-СПб» Ирину Епифанову и координаторов отбора, лишь организуют сам процесс, помогая настоящим составителям – из народа.

Каждый год собирается группа добровольцев, которые читают сотни присланных в ССК историй и голосуют за те, которые им понравятся. Все наши ежегодники собраны по итогам таких голосований.

Так что настоящими составителями (так называемой «таргет-группой») этой антологии являются:

Анастасия Асмаловская – Краснодар

Анастасия Добрынина – Москва

Анастасия Колокольчикова – Домодедово

Виктор Гофман – Караганда (Казахстан)

Владимир Григорьев – Тула

Владимир Кутузов – Новосибирск

Владимир Чистяков – Семенов

Дмитрий Иванов – Нижний Новгород

Дмитрий Карманов – Санкт-Петербург

Дмитрий Прокофьев – Санкт-Петербург

Евгений Гайбарян – Москва

Евгения Новик – Гомель (Белоруссия)

Жанна Ай Тау – Алматы (Казахстан)

Игорь Мартыненко – Керчь

Илья Старовойтов – Курган

Ирина Рудакова – Нижний Новгород

Лариса Львова – Ангарск

Маргарита Семенова – Барнаул

Мария Семенова – Нижний Новгород

Николай Чужинов – Новосибирск

Ольга Яркова – Миннеаполис (США)

Орнелла Такиева – Уфа

Павел Орловский – Домодедово

Сергей Барашкин – Саранск

Татьяна Иванова – Тюмень

Татьяна Рыбалко – Санкт-Петербург

Татьяна Хаданович – Минск (Белоруссия)

Спасибо им за труды.

А еще таргет-группа каждый год обновляется. Кто-то выбывает, кто-то, наоборот, приходит «на новенького».

Любой желающий – и вы тоже – может поучаствовать в этом сложном, но увлекательном процессе. Достаточно заглянуть на сайт horrorbook.ru и отправить заявку. Там же, на упомянутом сайте, публикуется информация о новых книгах серии ССК, равно как и максимально подробные правила ежегодного отбора. Заглядывайте. Читайте. Это безопасно…

Ну, почти.

Ситуация Horror

Масочный режим – off. Снимайте перчатки. Вдохните полной грудью, расслабьтесь. Вообще – устраивайтесь поудобнее, чтобы получить очередную дозу старого доброго книжного страха.

Впереди – несколько сотен страниц печатного текста, сочащегося ужасами всех возможных разновидностей, от экзистенциально-бытового до благоговейно-космического. Но прежде чем с головой окунуться в эту льдистую черную бездну, послушайте-ка вот что.

В 2006 году коллега Александр Вангард – автор нескольких хороших страшных историй, некоторые из них были опубликованы («ЯR», «Самоволка», «Китайская шкатулка»), а некоторые, не сомневаюсь, еще найдут своих читателей в будущем, – в небольшом эссе для любительского электронного журнала рассказал о «темной пользе».

То есть о некоей «предупредительной» функции литературы ужасов. Ну, знаете: сказка про Красную Шапочку учит маленьких девочек не бродить по лесу, не заводить разговоров с незнакомыми «волками» и все такое. Рассказы о маньяках, культистах и разных выдуманных монстрах вроде как оберегают нас от встреч с чудовищами реальными…

Все верно, только я бы добавил – страшные истории не только оберегают «от», но и готовят «к» таким вот нежелательным встречам.

Потому что, как показывает жизнь, никто из нас, сколь бы аккуратен и осторожен он ни был, не застрахован от попадания в «ситуацию horror».

Когда что-то идет не так. Когда привычный порядок вещей оказывается сломан. Когда тебя увольняют с любимой работы. Когда банда гопников ловит в темном подъезде. Когда орды нежити заполняют округу.

Когда начинается пандемия и президент призывает самоизолироваться в четырех стенах.

Понимаете, о чем я?.. В жизни бывают случаи, когда от нас с вами на самом деле ничего не зависит. Все несется обезумев куда-то прямиком в Ад, а все, что ты можешь с этим поделать, – лишь наблюдать за происходящим со стороны в надежде, что сам не слетишь с катушек туда же, в тартарары.

В 2020 году весь мир понял, что это такое – ситуация horror. Ситуация, когда никто и ничто не гарантирует спасения. Миллионы людей заразились, сотни тысяч погибли… Тысячи из них – в России.

Во время такого кошмара наяву – ситуации horror – очень легко поддаться панике либо, наоборот, безрассудно наплевать на все риски, положившись на извечное русское «авось».

Но вот что интересно: пока где-то крушили вышки 5G и устраивали протесты с погромами – мы, поклонники литературы ужасов, демонстрировали завидное хладнокровие. Я обратил на это внимание потому, что как раз во время карантина и самоизоляции проводился отбор в очередную антологию «Самая страшная книга» – ту, что вы сейчас держите в руках.

В рядах авторов и читателей никакой паники (как и, напротив, бездумного швыряния шапками) не наблюдалось. Переживания были, но только по поводу того, какие истории в итоге попадут в ССК-2021.

Подобный спокойный стоицизм и осмысленное (опять же, спокойное) восприятие кризисной ситуации показали хоррор-фэны не только в нашей стране.

Например, американский кинорежиссер Майк Флэнеган (он, помимо прочего, снял сериал «Призраки дома на холме» и экранизировал роман Кинга «Доктор Сон») написал трогательное и весьма эмоциональное – но лишенное всяких ноток паники! – эссе о любви к жанру на фоне пандемии. Еще несколько кинематографистов умудрились снять короткометражные фильмы ужасов прямо у себя дома, не нарушая режима самоизоляции, – разве это не достойно восхищения?

И разве не стоит восхититься тем, что, когда из-за порожденного пандемией экономического кризиса встал вопрос о дальнейшем существовании хоррор-вебзина DARKER, нашлись десятки людей – читателей и авторов, фэнов жанра, – которые из собственного кармана профинансировали работу издания?..

DARKER выжил в ситуации horror.

Хоррор выжил.

И я убежден, что это не случайно. Мы, поклонники жанра ужасов и мистики, оказались внутренне неплохо подготовлены к чему-то в этом духе, что и помогло нам сохранить ясный рассудок и здравомыслие. Некоторые из авторов ССК заключили договоры на экранизации своих произведений во время пандемии – можете себе такое представить? То есть люди спокойно продолжали жить и работать, соблюдая все необходимые меры предосторожности. Несмотря ни на какие непредвиденные (а ситуацию horror предвидеть невозможно) трудности.

Потому что кровь, боль, смерть и безумие – наше все. Психологически мы, как мне кажется, лучше многих способны на выживание. Равно как на то, чтобы, если не остается другого выхода, принять неизбежное – не покориться, не сложить руки, не выбросить белый флаг, не сдаться, но принять то, чего мы изменить не можем.

В конце концов, книги и фильмы ужасов давно нас к подобному – к чему-то непредвиденному – готовили.

В каком-то смысле ситуация horror – это вообще вся наша жизнь. Поскольку жизнь конечна, ее финал всем известен, а путь к этому финалу, по сути, – выживание. Хоррор – литература о жизни и смерти, а значит – литература о выживании.

Неважно, что именно грозит героям этих историй. Вампиры, неведомые твари из тени, лавкрафтианские монстры, ожившие мифы Древней Греции, наши собственные желания, наш страх или сама природа – всякий раз героям «Самой страшной книги 2021» приходится бороться за жизнь. И порой в этой борьбе они проигрывают.

Потому что и в настоящей жизни так бывает. Ситуация horror.

Хочется пожелать нам всем достойно справляться с любыми ужасами в жизни реальной. «Самая страшная книга» в помощь…

Масочный режим – off. И слава богу.

Погружаемся в чтение.

Парфенов М. С.

Стихи о Красной Даме, или Последнее дело товарища Багряка

Вечер снаружи был цвета пепла. Анархист постучал пальцем по стеклу:

– Приехали. Ведут, кажись.

Поп лежал на тахте и не видел в окне ничего, кроме бескрайней серости, рассеченной крестом деревянной рамы. Где-то там, за ленивыми холодными облаками, скрывалась удивительная вечнозеленая страна, не знающая ни горя, ни страха. И, несмотря на все молитвы, ни единого взора не позволено было ему бросить на красоты той страны. Несмотря на все молитвы, он оставался здесь, в большой, но пустой квартире на третьем этаже бывшего доходного дома, где пахло плесенью, подсохшей блевотиной, порохом, чесноком и той странной мазью, которой Солдат смазывал остатки лица под маской.

– Слышь, нет? – спрыгнув с подоконника, Анархист пнул его в колено. – Ведут. Давай, батюшка, пробудись для трудов праведных.

– Совсем ошалел? – беззлобно огрызнулся Поп. – На служителя Господа ногу поднял.

– Да плевать. Я Господа твоего не встречал ни разу.

– Ты и Прудона не встречал, – вздохнув, Поп назидательно поднял палец. – Не читал даже, небось. А непотребства его именем творишь, ничуть не стесняясь. Истинно говорю, когда Сын Человеческий по возвращении воссядет на престоле славы, поставит он тебя ошуюю, ибо козлище ты, каких еще поискать!

Анархист усмехнулся, демонстрируя крепкие, ровные зубы:

– Все верно, святой отец. А теперь подымайся, пока харя цела.

– Ох, додерзишься ты у нас, – проворчал Поп, но все-таки стащил тучное свое тело с тахты, кряхтя и опираясь о стену. – Мы с Господом такого поведения одобрить никак не можем. Жди воздаяния, безбожник, ибо оно неминуемо.

– В сапог ночью насрешь, что ли?

– В правый. В тот, коим ряса осквернена была. Деяния твои вопиют к отмщению!

– Месть, батюшка, это пошлость. Причем устаревшая пошлость. Мстят только мелкие чиновники и торговцы калачами вразнос.

– Я священник. Я сам теперь – устаревшая пошлость.

Не прекращая пререкаться, они вышли из комнаты. Солдат ждал в передней, возле входной двери. В тусклом освещении его лицо выглядело почти настоящим. Потертости на жести казались оспинами или шрамами, а пышные жесткие усы полностью скрывали узкую прорезь рта. Только края отверстий для глаз неплотно прилегали к коже, и потому Поп старался не смотреть в эти глаза, блеклые и пустые, словно подернутые льдом лужицы.

Говорил Солдат тяжело, тихо – увечье забрало голос, – и, чтобы выслушать его, соратники замолчали.

– Это поэт. Известный. Давно в пользовании и уже едва жив. Не перестарайтесь. Пугать не нужно – смысла нет. Побеседуем. Расскажем правду. Дадим самому выговориться, а потом надавим на совесть.

На лестничной площадке загромыхали подкованные сапоги. В дверь постучали. Солдат отодвинул задвижку, впустил пришедших. Двое чекистов в кожанках, не проронив ни слова, ввели в переднюю высокого человека с худым, скуластым лицом. Он был одет в шинель без знаков различия и явно с чужого плеча. В коротко остриженных волосах блестела седина, бледные запястья стягивала бечевка. Запавшие глаза его были прикрыты, нижняя челюсть отвисла. От человека резко пахло водкой.

– Он пьяный, что ли? – спросил Анархист.

Один из чекистов помотал головой:

– Еще чего. В моторе рожу обтерли, чтобы в себя пришел.

– А стоило стакан поднести, – сказал Поп. – Эх, не умеете вы с богемной публикой работать. Тоже мне, ловцы человеков!

Чекист ничего не ответил, лишь упер в него угрюмый взгляд. Много было в этом взгляде неприятного, звериного даже, но был где-то там и страх, и тоска по покою, и пропуск за облака, в Царство Божие, – пропуск с печатью Петроградской Губчека и подписью ее председателя. Поп не отвел глаз. В итоге, пробурчав нечто угрожающее, чекист толкнул Поэта в объятия Анархисту, а сам извлек из кармана мятые сопроводительные бумаги.

– Укушен еще в прошлом году, – сказал он, расправляя документы. – Под наблюдением с января.

– Почему сразу к нам не обратились? – спросил Анархист.

Чекист проигнорировал вопрос. Подглядывая в бумажку, он продолжал бубнить казенные слова, словно бездумно зазубренный стих на уроке:

– …Несколько попыток самоубийства. После очередной попытки в апреле месяце сего года по личному распоряжению товарища Семенова задержан и направлен в изолятор. Медицинское освидетельствование выявило признаки перерождения организма. Допросы результатов не принесли. Принимая во внимание ухудшающееся здоровье задержанного и его высокую ценность как свидетеля по делу так называемой Красной Дамы, было принято решение передать его в распоряжение спецгруппы товарища Багряка.

Чекист протянул бумаги Солдату:

– Передаем, стало быть. Принимайте.

– Благодарю.

Чекист хмыкнул, пожевал губами, собираясь сказать еще что-то, потом дернул головой и вышел на лестницу, увлекая за собой напарника. Поп захлопнул за ними дверь, осенил ее крестным знамением. Слова в самом деле были не нужны. И без всяких слов каждый из них понимал, что спецгруппа доживает последние недели. Упырья в Петрограде почти не осталось, в ЧК все меньше беспокоились о кровососах и все активнее присматривались к контрреволюционным элементам. Тревожные слухи просачивались в квартиру вместе с ветром и сырой плесенью.

Оставалось одно дело. Последнее. Самое важное.

– Куда его? – спросил Анархист, встряхнув новоприбывшего, будто мешок с тряпьем. – В выставочный зал?

– Нет, – сказал Солдат. – Он там сойдет с ума. На кухню.

Поп принялся разжигать примус, чтобы сварить кофей. Поэта усадили на табурет, освободили ему руки и дали выпить воды. Анархист угостил папиросой. Затянувшись, Поэт закашлялся, но зато потом смог открыть глаза. Они оказались тоскливо-серыми, как небо за окном.

– Кто вы? – спросил он. – Палачи?

– Если бы, – сказал Поп. – Я, например, устаревшая пошлость. А тот вон, наглый, вредное идеологическое заблужде…

Солдат жестом оборвал эту тираду, опустился на второй табурет напротив Поэта. Тот долго рассматривал его, не выпуская из губ дымящейся папиросы. Все молчали, но молчание это не казалось тягостным: в нем созревало нечто важное, нечто теплое, так редко встречающееся в тяжелые времена.

– Что у вас с лицом? – спросил наконец Поэт.

– Оно сделано из жести, – глухо ответил Солдат. – Сделано в мастерской Анны Лэдд, во Франции, четыре года назад. Оно уже порядком поистрепалось, но другого у меня нет. Свое настоящее лицо я потерял в бою.

– В России наверняка есть мастера, которые могут вам помочь.

– Возможно. Не искал, не интересовался. Для тех, за кем я охочусь, человеческие лица не имеют значения. Им важны сосуды. – Солдат поднял руку в перчатке, коснулся горла обтянутыми черной кожей пальцами. – Вены и артерии. Так уж вышло, что осколки вражеского снаряда не тронули моей шеи. Не расплескали еду. Там, на войне, столько первоклассной крови было пролито без всякого смысла. Горячая, соленая, она просто растекалась по земле и впитывалась в нее. Представляете?

Поэт побледнел еще сильнее. Он молчал и смотрел на Солдата не мигая, позабыв об окурке, дымящемся меж пальцев.

– Вижу, понимаете, о чем толкую, – сказал Солдат. – Отлично. У нас не остается времени на игры. У вас – тем более.

Он замолчал, собираясь с силами. Поп и Анархист тревожно переглянулись: знали, что каждое слово причиняет их командиру жуткие мучения – изуродованная челюсть больше не годилась для человеческой речи. Судя по всему, он возлагал на эту беседу большие надежды.

– В семнадцатом я вернулся домой, – продолжил Солдат, переведя дух. – Но дома ждало кое-что хуже войны. Пустое, тихое село. Ни людей, ни собак, ни птиц. Я бродил меж домов, безуспешно пытаясь отыскать хоть одну живую душу. А затем настала ночь, и мертвые нашли меня сами.

Сглотнув, он снова замолк. Шумел примус, закипала в кастрюле вода. Окурок в руке Поэта догорел и погас, наверняка обжегши ему пальцы. Анархист закурил новую папиросу. Дым неспешно, украдкой тянулся к форточке, словно не в силах оставаться в заполненной болью кухне. Поэт был бледен как полотно, однако плотно сжатые губы кривила едва заметная усмешка.

– С тех пор я иду по следу этой твари, – сказал Солдат. – След пахнет кровью, но ни единого пятнышка на нем не увидеть. Она вылизывает все подчистую. Из Владимирской губернии я пришел за ней в Москву. Оказалось, подобных созданий немало в стране. Веками сидели они в старинных своих поместьях, в гниющих усадьбах, питаясь понемногу мужиками и бабами из окрестных деревень. Но вот мир всколыхнулся, усадьбы загорелись, и нечисть повыползала из нор, ошалев от страха и голода, потянулась в Москву, надеясь затеряться среди людских толп. Мой опыт очень пригодился уголовному розыску, за год мы выловили и упокоили несколько десятков тварей. Но ее – ту самую – не достали. Пару раз она была почти у нас в руках, но выскальзывала в последний момент, растворялась в темноте…

Солдат прервался, стиснул кулаки так, что перчатки заскрипели. Склонил голову. Стало ясно, что ему требуется передышка. Упавшее знамя не колеблясь подхватил Анархист:

– Я тогда как раз тоже в Москве оказался. Мы экспроприировали особняки богачей, а большевики потом нас из этих особняков выгоняли. Веселое было времечко. Ну и вот, заняли один купеческий дом на Малой Алексеевской. Думали, он пустой, но ночью оказалось, что хозяева никуда не уходили. Помню, просыпаюсь от странного такого звука – будто скрипит что на ветру: ставень или дверь незапертая. Открываю глаза: стоит на потолке старик плешивый, тощий и длинный, что твой колодезный журавель. Настолько длинный, что как раз достает зубами до горла дружбана моего, который на хозяйском диване лежал. Шея у дружбана вся разорвана в клочья, но он еще жив. Таращится на меня и силится закричать, да только крика уже не выходит никакого – один скрип.

Я сперва даже не испугался. Никак поверить не мог в то, что вижу. Лишь когда старик повернулся ко мне и зубы окровавленные ощерил – вот от вида этих-то зубов меня и пробрало. Заорал я, схватился за нож. Ему, конечно, от ножа никакого вреда бы не сделалось, но крик разбудил остальных товарищей, и старик, что называется, ретировался – обратился туманом и утек под дверь. Они это умеют, ты знаешь.

Поэт, вздрогнув, впервые повернулся к Анархисту. Тот жестом предложил ему еще одну папиросу, а когда Поэт отказался, продолжил рассказывать:

– Ох и суету мы подняли. Я, понятное дело, ни словом не обмолвился о том, что старик на потолке стоял. Сам еще думал или надеялся, что привиделось. Просто объяснил: так, мол, и так, был какой-то плешивый дед в комнате, а потом смылся. До сих пор себя простить не могу. Обыскали с товарищами весь дом сверху донизу, нашли потайной спуск в подвал. А там уже ждали хозяин с хозяйкой.

Короче говоря, уцелело нас только двое: я и земляк мой, бывший балтийский матрос. Он, правда, умом двинулся. Говорить перестал, одни лишь молитвы шептал иногда. А меня сперва расстрелять хотели, думали, это мы с земляком своих порешали в пьяном угаре. Но я возьми да и расскажи на допросах всю правду. Надеялся, тоже в умалишенные запишут, а меня вместо этого вот, в спецгруппу определили. Такие дела.

Анархист перевел взгляд на Попа. Тот как раз высыпал в чашку остатки вчерашнего кофея из мельницы и залил их кипятком. Кухню наполнил тягучий уютный аромат. Поэт глубоко вдохнул, зажмурился на мгновение. Он походил на человека, потерявшего память и теперь пытающегося вспомнить свою прежнюю жизнь, цепляющегося за любые, даже самые ничтожные напоминания о ней. Еще он походил на мертвеца.

Поп поставил перед ним чашку и отступил на шаг, сложив ладони на груди:

– Пару лет назад я укрыл у себя в доме беглеца. Протянул руку ближнему, как заповедано. Заявился он ночью, дети уже спали. Судя по платью – обычный мещанин, потрепанный, небогатый, но речь и манеры его выдавали. Во время беседы так и хотелось склонить голову: «Да, ваше благородие!» Сказал, что скрывается от большевиков. Почему, не уточнял, да я и не спрашивал – у таких людей точно были причины не любить новую власть. Вел он себя странно, но про те странности я уже только потом думать начал: сидел спиной к красному углу, на иконы на стенах смотреть избегал, перед сном молитву читать отказался. Сказал, устал сильно. Уложил я его в свободной комнатке, а сам еще подумал, как бы не поплатиться потом за такую помощь…

Голос Попа вдруг сорвался, он несколько раз часто моргнул, затем зевнул искусственно, нарочито. Кивнул, глядя в окно, будто по ту сторону стекла тоже кто-то слушал:

– Ночью этот… это существо сожрало моих детей. Высосало их добела. Супруге, которая почуяла неладное и проснулась, оно просто оторвало голову. Меня разбудил его хохот, оно сидело на обеденном столе, за которым совсем недавно пило чай, и смеялось в голос. Но на иконы по-прежнему не смотрело. Это я заметил. Так и спасся. Пока оно издевательски благодарило меня за гостеприимство и угощение, прокрался в красный угол и встал прямо под образами.

– Помогло? – спросил Поэт с неподдельным интересом. Казалось, история Попа слегка оживила его, наполнила если не надеждой, то обычным человеческим сочувствием. Или это подействовал кофей.

– Как видишь, – сказал Поп. – Оно так и не смогло подойти. Вилось вокруг, ругалось, смеялось, а потом пригрозило вернуться следующей ночью и сигануло в окно. Но уже к вечеру я отыскал его укрывище.

– И?

– И вогнал осиновый кол в сердце. Какие еще были варианты?

– Нужен именно осиновый?

– Откуда мне знать, – пожал плечами Поп. – Вон у знатоков спроси.

– Не важно, – отозвался Анархист. – Хоть осиновый, хоть березовый. Главное, чтобы наточен был хорошо. Забивать колья нужно с одного удара, потому что второй они сделать уже не дадут.

– Дело не в дереве, – сказал Солдат. – Дело в том, чтобы пронзить сердце и не дать ране затянуться сразу. Пуля пробьет их сердце навылет, а оно тут же восстановится. Можно использовать штыки или шашки, но вампиры умирают долго и обязательно попытаются достать убийцу. Суеверие или нет, но опыт показывает, что самое надежное средство против спящего упыря – именно осиновый кол и киянка.

– Забиваешь одним ударом, – Анархист энергично изобразил это руками, – отскакиваешь и смотришь, как они издыхают.

Тишина, воцарившаяся в комнате, продержалась недолго. Поэт одним глотком допил кофей, кивком поблагодарил Попа и заговорил, вновь пристально вглядываясь в лицо Солдата. Голос его был слаб, полон тоски и горечи.

– Мы вместе приехали из Москвы. В прошлом году я выступал там на вечере, читал стихи. Она подошла после, представилась. Не помню имени. – Поэт зажмурился, помассировал пальцами виски. – Нет, не могу вспомнить. Удивительно, ведь она произвела на меня такое впечатление… я вдруг понял, что всегда, всю жизнь искал именно ее.

– А внешность? – спросил Солдат. – Сумеете описать?

– Наверное, – Поэт замялся. – Стройная, высокая, волосы черные… или каштановые… я… нет, не помню. Непонятно.

– Еще как понятно, – сказал Поп. – Их хрен опишешь. Сплошной морок, обман. Может, они даже и не существуют в том смысле, в каком существуем мы.

– Ведь и цвета глаз не помню, – сокрушенно пробормотал Поэт. – Надо дождаться ночи. В темноте память вернется.

– Будем надеяться, – сказал Солдат. – А пока продолжайте.

– Да-да, извините. Мы провели вместе ночь и на следующий день поехали в Петроград. Она говорила, что очень любит мои стихи, и постоянно просила читать их ей. Не знаю, где она жила здесь. Почему-то мне ни разу не пришло в голову спросить об этом. Поначалу мы встречались очень часто, иногда по нескольку раз в день, но я все равно страшно тосковал без нее. Это походило на одержимость, на самую первую, самую отчаянную, самую яркую влюбленность…

– Ну да, языком чесать ты мастер! – фыркнул Анархист. – Хватит бродить вокруг да около. Когда она начала тебя пить?

– Не знаю, – покачал головой Поэт. – Вот сейчас пытаюсь сообразить, но… такое ощущение, что все это происходило не со мной, что вся моя жизнь в этот последний год – просто пересказ чужой истории и некоторые важные части опущены или перепутаны.

– Когда? – повторил Анархист с угрозой в голосе.

– Наверное, в поезде, по пути в Петроград. Или уже дома. Или еще в Москве, сразу. Да, в Москве, в первый же вечер. Она пила, а я наслаждался этим, хоть и понимал, что происходит. Надеялся, она выпьет меня до дна. Но у нее были другие планы.

– Завести собственного стихоплета?

– Можно и так сказать. Мне казалось: все, что я написал, было о ней. Каждое мое стихотворение – это попытка призвать ее или предсказать ее появление. Но, спустя какое-то время, она охладела. Наши встречи становились все более редкими, и между ними я страдал неимоверно. Опустошенный, бессмысленный, я бесцельно бродил по улицам и повсюду видел ее: в других женщинах, в бликах на оконных стеклах, в сплетении теней на мостовой. Я стал слышать ее голос и следовал за ним и иногда – иногда – находил ее, в темных трущобах или шумных собраниях. Я был счастлив, если она снисходила до того, чтобы вновь коснуться клыками моей шеи. Словно несчастный морфинист, жаждущий лишь спасительного укола.

Солдат резко встал, упершись руками в стол. Поэт поднял на него испуганный взгляд.

– Вы понимаете, что происходит? – с жаром спросила жестяная маска, в сгущающихся сумерках все сильнее походящая на живое лицо. – Вы отдаете себе отчет в том, что вас ждет?

– Да. Я погибну и стану одним из них. Ее вечным слугой.

– И вас это не пугает?

– Когда-то пугало. Сейчас уже все равно. Я почти пуст. Во мне не осталось сил на то, чтобы бояться или сопротивляться.

– Этого и не потребуется. Просто поддайтесь, следуйте на зов своей хозяйки, приведите нас к ней – и мы сделаем все, чтобы вас спасти.

– Убьете ее?

– Да. Или умрем сами.

– Когда?

– Сегодня ночью. Сейчас, после того, как стемнеет. Больше нельзя ждать. Она может уйти из города.

– Хорошо, – сказал Поэт. – Я помогу.

Солдат кивнул в ответ и стремительно вышел из кухни. Освободившийся табурет тут же занял Анархист. Поп укоризненно покачал головой:

– Мог бы и уступить место лицу духовного звания.

– Ни званий, ни сословий, – сказал Анархист весело. – Ни богов, ни господ.

– Эдак развалится все, – сказал Поп. – И в первую очередь твоя кривая табуретка.

Кряхтя, он нагнулся и выудил из ящика под столом бутылку водки. Бросив из-под густых бровей торжествующий взгляд на Анархиста, выдернул зубами пробку и начал пить прямо из горлышка, запрокинув голову. Поэт отвернулся было к окну, но через мгновение, будто вспомнив что-то, поднялся.

– Садитесь, – сказал он Попу, указывая на свой табурет.

– Не, – сказал Поп, оторвавшись от бутылки. – Стоя больше войдет. Отдыхай пока.

– Ты особо-то не налегай, – сказал Анархист. – А то будет как в прошлый раз.

Поп лишь рукой махнул и вновь сосредоточился на водке. Через час, когда из темных недр квартиры появился Солдат и дал команду выходить, он уже не вязал лыка. Спускаясь по лестнице, держался рукой за стену и шумно, с наслаждением икал. Впрочем, ни Солдат, ни Анархист по этому поводу не переживали, поэтому Поэт не стал задавать вопросов.

Снаружи только что прошел дождь. Сырой ветер тащил с моря запах соли. Поэт, ничуть не похожий уже на того живого мертвеца, каким приехал сюда, с наслаждением втянул носом холодный воздух. Ночь расползалась по городу, наполняла чернотой кроны деревьев, опутывала громады домов густыми тенями, сквозь которые едва проникал тусклый свет окон.

На улице не было ни души. Фонари не горели. Ничто не нарушало окружающую тишину, а потому Анархист чуть не вскрикнул, когда Поп, перекрестив мостовую, во весь голос запел псалмы.

– Молчать! – шикнул Солдат. Подойдя к Поэту, он снова стянул ему запястья веревкой и выразительно похлопал себя по кобуре на поясе.

– Не бойтесь, – сипло прошептал он. – Я не дам вам превратиться в одного из них.

Поэт подмигнул в ответ:

– Очень надеюсь. Я уже слышу ее. Далеко, но отчетливо. Она читает мои стихи. Пора идти.

Спецгруппа потянулась по тротуару в сторону Консисторской улицы. Поэт летел впереди, широким размашистым шагом – так в молодости спешат на встречу с новой возлюбленной, с горящими глазами и замирающим сердцем. Сразу за ним, с легкостью держа темп и не убирая руку с кобуры, двигался Солдат. Его сапоги гулко цокали по мостовой. Следом спешил Поп, пыхтя и энергично размахивая руками, будто дирижируя невидимым оркестром. Ветер развевал полы его рясы. Анархист шел последним. В немецком заплечном ранце он нес полтора десятка заостренных осиновых кольев и две дубовые киянки, в руках – трехлинейку с примкнутым штыком. За пояс был заткнут обычный плотницкий топор.

Когда они выбрались через арку на Консисторскую, Поэт на мгновение замешкался. Пометавшись из стороны в сторону, он замер посреди проезжей части, склонил голову набок и прислушался.

– Ну чисто охотничий пес на болоте, – прошептал Анархист, ухмыляясь в усы. – За уткой идет.

Минуту спустя, определившись с направлением, Поэт помчался в сторону Новгородской улицы. Было что-то болезненное, истерическое в его движениях, как если бы каждое из них стоило ему огромных сил и могло оказаться последним. Он надрывался, ломал себя, одержимый то ли неодолимым вдохновением, то ли ужасом, то ли жаждой прекратить затянувшиеся мучения.

– Вот куда так спешить, – бурчал под нос Поп, с трудом держась с ним вровень. – Можно подумать, опаздываем. Проклятая современная поэзия: начитаются своих четверостиший и носятся потом по городу как оглашенные. То ли дело раньше были оды…

Когда до поворота на Новгородскую оставалось с десяток шагов, из-за угла вывернул патруль – трое красноармейцев в шинелях, с винтовками на плечах. Увидев несущегося прямо на них растрепанного человека, за которым спешили вооруженные и явно подозрительные личности, красноармейцы среагировали мгновенно: один из них схватил Поэта в охапку, а двое других шагнули навстречу преследователям, выставив перед собой винтовки:

– Стоять!

– Я действую по поручению Петроградской ЧК. – Не реагируя на окрик, Солдат вынул из внутреннего кармана удостоверение. – Спецгруппа Багряка…

– Стоять, сказал! – Патрульный, не удостоив бумагу взглядом, уткнул острие штыка ему в грудь. – Молчать! Бросай оружие!

– Мое оружие – слово! – проревел Поп, выдвинулся из-за спины Солдата, выпятив брюхо и наступая на патрульных. – Сим словом я сокрушу вас, порождения ехиднины!

Он отбросил в сторону нацеленный на него винтовочный ствол, приблизился вплотную к красноармейцу, согнулся и, тяжело содрогнувшись, опорожнил желудок. Все выпитое за последние часы, обильно сдобренное полупереваренным хлебом, желчью и кровавыми сгустками, хлынуло патрульному на сапоги дурно пахнущим потоком.

– Твою-то в бога душу мать! – рявкнул облеванный, запоздало отшатнувшись. – Ну-ка назад!

– Храни тебя Господь, отрок, – пропыхтел Поп, выпрямляясь и утирая губы. – Полегчало-то как…

Облеванный пнул его в живот. Поп легко опрокинулся наземь, расплылся на мостовой, блаженно улыбаясь. Воспользовавшись заминкой, Солдат все-таки сумел обратить внимание двух других красноармейцев на удостоверение. Они одернули разъяренного соратника и отпустили безучастного ко всему Поэта, а затем долго и тоскливо рассматривали бумажку, по складам разбирая написанное, терли пальцами печать, чесали в затылках. В конце концов спросили, указывая на Попа, по-прежнему лежащего на земле и пристально смотрящего в небо:

– С этим что?

– Он с нами, – сказал Солдат. – Ключевой сотрудник.

– Общественный порядок нарушает ваш сотрудник.

– К сожалению, без него никак. Ведем преследование опасного преступного элемента, и для опознания и розыска вынуждены задействовать все силы.

– Ясно. – Красноармейцы вернули удостоверение. – Удачи.

Солдат коротко кивнул. Патрульные двинулись по улице положенным маршрутом – столь же бдительные, столь же бравые, как и прежде, только облеванный постоянно смотрел на испачканные сапоги и громко матерился. Солдату пришлось схватить Поэта за локоть – почуяв свободу, тот рванулся дальше, но Анархисту потребовалась почти минута, чтобы заставить Попа подняться.

По Новгородской они добежали до Кирочной, и здесь Поэт нырнул во дворы. Там царила полная тьма. Постоянно окликая друг друга и поскальзываясь в невидимой грязи, спецгруппа товарища Багряка летела сквозь ночь, из одного колодца в другой, летела на зов Красной Дамы. В какой-то момент оказалось, что они уже поднимаются по узкой деревянной лестнице. Скрипели под подошвами некрашеные доски, ноздри наполнял запах свежей смерти.

– Опоздали-таки, – пробормотал Поп, едва войдя в квартиру. В коридоре не было никакой мебели, кроме старинного зеркала в пыльной раме. На этом зеркале темнели кровавые брызги. В дальней комнате двое сидели в креслах перед раскрытым окном. Сырой ветер успел намочить их одежду. Запрокинутые лица были белы словно снег. Под одним из сидящих натекла внушительная лужа мочи. Крови почти не осталось – так, несколько капелек на манжетах рубашки да на подоконнике. Наверняка оставлены намеренно, как и брызги на зеркале.

– Дразнится, гнида, – сказал Анархист. – Поймаю – убью.

– Ты лучше с этими разберись, – сказал Поп. – Я бы сам, но милостью Божией рука моя нетверда.

Анархист пожал плечами, вынул из заплечного мешка киянку с кольями и пустил их в ход. Быстро и деловито, ничуть не смущаясь святости людской плоти. Будто курицам на кухне головы отсекал.

Бросив быстрый, испуганный взгляд на пронзенные деревяшками тела, Поэт подошел к окну, оперся о подоконник:

– Она там. Рядом. Манит меня. Моя прекрасная дама.

– Красная Дама, – поправил Поп. – Так эта дрянь по документам проходит. Властям не нравится, но против народа не попрешь. Поэтому лучше добавляй «так называемая», чтобы чего не вышло. Например, «меня манит моя так называемая Красная Дама».

– Не поэтично, – сказал Анархист, убирая киянку.

– Что бы ты еще в стихах понимал, грамотей.

Солдат встал рядом с Поэтом, посмотрел в серую петроградскую ночь, спросил:

– Куда теперь?

– Совсем близко. Я знаю. Я покажу. Они спустились по парадной лестнице, освещенной масляными светильниками, и вышли на улицу. Поэт больше не колебался. Он повел их на другую сторону, там миновал три дома, в четвертом поднялся на второй этаж, остановился перед запертой дверью, ткнул пальцем:

– Здесь.

Ни слова не говоря, Анархист поплевал на руки, перехватил поудобнее топор и за три удара вырубил замок. Солдат ворвался первым, с пистолетом наготове. Их встретили сквозняк и тишина. Трупы лежали в кроватях, в мирных позах людей, так и не успевших понять, что умирают. Но на сей раз крови было больше. Она пропитала простыни и одеяла и до сих пор капала из-под самой маленькой кроватки на пол.

– Мразь! – сказал Поп и отвернулся. – Нажралась. Развлекается просто.

– Играет с нами, – сказал Солдат.

– Ага, – рыкнул Анархист. – И не она одна!

Он подошел к Поэту, ткнул его пальцем в грудь:

– Ты ведь намеренно водишь нас кругами, стихоплет. Так?

– Нет, и в мыслях не было. Я просто следую за ее зовом. Он иногда стихает, иногда совсем прерывается, но после возобновляется снова. Возможно, она догадывается, что мне нельзя верить.

– Знаешь рифму на слово «кулак»?

– Чт… – переспросить Поэт не успел. Анархист, не замахиваясь, ударил его в живот.

Поэт осел на колени, хватая ртом воздух и силясь вдохнуть. Анархист довольно хмыкнул и кивнул Попу:

– Твой выход, батюшка.

– Ну наконец-то, уж думал, что все зря! – ответил Поп, закатывая рукав.

Оголилось мучное предплечье с прожилками вен, и слезящиеся глаза Поэта затравленно забегали. Поп взял протянутый Солдатом траншейный нож и, поморщившись, чиркнул по коже. Тускло блеснула капля крови, за ней – вторая. Поэт облизнул синие губы.

– На-ка, отрок, отведай, – пьяно икнув, протянул руку Поп.

Лицо Поэта нервически дернулось, и он решительно замотал головой.

Солдат устало вздохнул, зашел к нему со спины, одной рукой крепко вцепился в волосы, задирая голову вверх, а второй обхватил тонкую шею.

– Пей давай, не ерепенься, – осклабился Анархист. – Глядишь, разговеешься, повеселеешь.

Поп приблизил руку к губам Поэта и лишь скривил губы, когда желтые клыки впились в плоть. Поэт припал к кровоточащему предплечью, присосался к ране и, сопя, закатил глаза.

– Хороша красненькая с водочкой, а? – подмигнул ему Поп.

Прошло добрых две минуты, прежде чем Поэт напился и обмяк в руках Солдата, сытый и обессиленный. Он обвел спецгруппу осоловелым взглядом, утер влажные губы рукавом и, растягивая слова, спросил:

– А что дальше-то, господа?

– А дальше, – ответил Анархист, – даме твоей телефонировать будем.

Поэт поднял на него удивленный взгляд, раскрыл было рот, но в эту же секунду кулак Анархиста глухо бухнул ему в челюсть. Зубы Поэта клацнули, и он повалился на окровавленный ковер, раскинув руки.

Поп задумчиво почесал затылок.

– Крепко ты его, – сказал он Анархисту. – Меру ж знать надо. Поди, шею своротил, глянь, какая она у него худосочная.

– Цыц, – бросил Анархист, дуя на ссаженные костяшки. – Я свое дело знаю. Не покалечил.

– Да откуда ж тебе знать, морда? – осклабился Поп. – Ума-то Бог явно недодал, знает он.

Солдат присел на корточки над распластавшимся на полу Поэтом. Анархисту на миг показалось, что сгорбленная темная фигура напоминает ему степного стервятника. Что Солдат снимет сейчас свое жестяное лицо и вопьется зубами в прозрачную белую кожу и красную – а она красная, наверняка красная, как и у людей! – плоть под ней. От одного этого образа, от почудившегося на миг жалобного звяканья отброшенной маски ему стало дурно. Он отвел взгляд, уставился в окно. За окном на сером небе зияли силуэты соседних крыш, а стылый ветер волочил между ними клочья дыма.

Солдат по-собачьи склонил голову набок. Поп цыкнул языком:

– Что там?

Солдат тут же вскинул руку, призывая к тишине.

– Он бредит, – донесся сдавленный голос из-под маски. – Говорит с ней.

Поп округлил глаза и пьяно икнул. Он опустился рядом с Солдатом и прислушался. Синюшные губы Поэта шевелились, и до Попа донесся голос, тихий, как шелест опавшей листвы:

– Прошу тебя… Мне больно видеть это… Ты целуешь их, ты касаешься их… Молю тебя, скажи… Скажи, чем они лучше меня, они ведь даже не люди… Останки… Лишь останки людей, и они удостаиваются твоих поцелуев… Боже, я вижу Вавилон, я вижу огни Содома… Прошу тебя, молю, не надо… Ты будешь зачумлена, заклеймена этой грязью, этой траншейной слизью, не способной быть людьми…

Поп брезгливо скривился:

– Что-то в этот раз не работает. Что он несет? Юродивый, ей-богу. Воистину сказано в Писании – у хорошего человека не бывает белых рук.

– Не сказано там такого, – вклинился Анархист.

– Мне виднее, что там сказано, а что нет! – огрызнулся Поп. – Как научишься читать и пальцем по странице не водить, тогда и будет у нас диспут.

Солдат выпрямился. Влажно блеснули глаза в прорезях маски, скрипнула кожа его перчаток.

– Я понял, где тварь, – сказал он.

Поп вскинул бровь. Анархист довольно заурчал, поправляя ранец.

– Увечный дом, – сказал Солдат. – Дом призрения для ветеранов. Она там. Место знаю. Полчаса отсюда.

Поп лишь вздохнул. Хмель отступал, а на его место приходили промозглый ветер, редкие капли дождя, запах гари и страх. Как, впрочем, и всегда.

– Дохлика здесь бросаем? – спросил Анархист.

Солдат утвердительно кивнул:

– Да, по нему она нас приметит на подходе. Пусть отдохнет тут.

Снова улицы, серое на сером. Пыль в лицо и вороньи крики высоко над изломанными крышами. Закопченные красные растяжки между стенами проулков. Чернолицые старухи и дети, пропадающие навсегда во мраке колодцев.

– Этот город – идеальная кормушка, – пробурчал Анархист. – Человек исчезнет – никто искать не станет. Будто даже дома жрут людей.

– Город – обеденный стол самого диавола, – пробурчал Поп. – Пир, каких цари вавилонские не видывали.

Солдат молчал. Он словно не слышал товарищей и вышагивал вперед, прямой, как штык-нож. Как тень статного и справного человека, которым когда-то был.

Они свернули во дворы и ныряли из подворотни в подворотню, и вскоре колодцы, слившиеся в одно темное, заваленное мусором, гильзами и шелухой семечек ущелье, выпустили их в утробу шелестящей невидимыми ветвями аллеи. В конце ее горел фонарь, бросая оранжевые блики на стену дома, вспучившуюся пузырями штукатурки. В проплешинах багровели кирпичи.

– Мы на месте, – сказал Солдат. – Увечный дом впереди.

– Как действуем? – спросил Анархист.

– У меня есть план, – ответила жестяная маска. – Там содержится мой сослуживец. Его потребуем предоставить. Не имеют права отказать. Не положено.

– Вставай, сука, Колчак пришел! – Тяжелая лапища Анархиста хлопнула по столешнице, и вслед за этим звуком заплясали тени в приемном покое, а уснувшая за столом изможденная санитарка подскочила, недоуменно вращая глазами.

– Ты кто? По какому праву… – залопотала она, но тут же умолкла, увидев протянутое Солдатом удостоверение.

Она подняла глаза и замерла перед жестяной маской как завороженная. Поп знал, что она смотрит в прорези для глаз. Знал, что видит санитарка. Что за прорезями блестит влажный кафель прозекторской. Поп не любил глаза Солдата. В них еще никто не смог найти ничего хорошего.

– Прочитала? – раздался голос, похожий на змеиное шипение.

Санитарка угодливо кивнула и сглотнула. Ее щеки дрожали.

– Не слышу.

– Прочитала.

– Нам нужен ваш подопечный. Товарищ Липатов. Павел Сергеевич.

– Но не положено по распорядку… – Голос санитарки звучал сдавленно, будто на ее шее сомкнулись стальные пальцы. В перчатке из скрипучей кожи, разумеется.

– А содержать контрреволюционных элементов у вас положено по распорядку? – Солдат повернул голову, изучая испуганное лицо девушки с гадливым интересом. – Может статься, что тогда положено допрашивать и медперсонал. Я могу. Прямо здесь. Сначала тебя подержит мой матрос, – он кивнул на Анархиста, и тот широко ощерился. – А я допрошу. Потом мы поменяемся. А потом и батюшка допросит и отходную прочитает. Идет?

Санитарка вытянулась по струнке. Лицо ее дрожало. По щеке пробежала слеза. Поп знал, какие картины она видит в глазах Солдата теперь.

– Липатов. Павел Сергеевич.

– Минуту! – И девушка стрелой вылетела из покоя.

Солдат обернулся к напарникам, поправил пистолет на поясе:

– Ее тоже пьют. Похоже, тут пьют всех. Дело дрянь.

– Дерьмо дело, – сплюнул Поп. – Прости Господи.

Солдат приложил пальцы к горлу. Каждое слово давалось ему тяжелее предыдущего. Анархист, глядя на него, вспомнил, как давным-давно один знакомый казак хлебнул из бутылки, в которой оказалась царская водка. Потом, много месяцев спустя, когда к нему вернулся голос, он говорил точно так же, с таким же трудом выдавливая слова из влажного заструпованного отверстия на месте рта.

– Здесь не могут ей противостоять. Она как волк в хлеву. Будьте начеку.

Тихий щелчок клапана на кобуре Солдата.

Анархист поправил топор за поясом.

Поп кашлянул и одернул рясу.

И все обернулись на звук.

Тот доносился из темного коридора по левую руку. Скрип и нервный, частый перестук. Выплывавшая из темноты фигура более всего напоминала бесформенный куль. Солдат прочистил горло. Такие кули, пропитанные кровью и окруженные зелеными мухами, часто появлялись в траншеях, где до того разрывались артиллерийские снаряды. Он видел, как рядовые собирали в эти кули лопатами красную грязь с белыми осколками и розовыми клочками, а грязь сочилась обратно сквозь прогрызенные крысами прорехи.

Но это был всего лишь человек. То, что осталось от человека. Он передвигался на маленькой, грубо сколоченной каталке, толкая себя вперед единственной уцелевшей рукой. Скрипело и стучало расшатавшееся колесико, бьющееся о половицы. Человек сидел скособочившись, и Анархист не сразу понял, что у него нет ног. Штанины армейских брюк были урезаны и подшиты выше колен. Болтался свободно левый рукав некогда белой рубахи. На желтом лице фиолетовые круги под глазами казались черными кавернами, на дне которых поблескивала влага.

Увечный приблизился, за его спиной мутным мороком маячила санитарка.

– Ну-ка, подойди, – поманил ее пальцем Солдат.

Девушка шмыгнула носом и приблизилась, затравленно глядя снизу вверх:

– Отлично. Анархист!

– Я!

– Дай-ка ей покрепче.

Санитарка распахнула рот в испуге, но крикнуть не успела. Тяжелый, как боек молота, кулак врезался ей под ухо. Девушка отлетела к стенке и сползла на пол, закатив глаза.

– Ну, эту ты точно убил, – хмыкнул Поп.

– Будешь много говорить – на тебе опробуем.

– Меня что бей, что не бей – только слышать чуть хуже стану. А тебе за такое святотатство Господь руку отсушит, помяни мое слово, под одеялом ее больше держать не будешь.

Анархист лишь довольно гоготнул в ответ, и эхо его смеха забилось во чреве коридора.

Человек на каталке с любопытством изучал их компанию, держась единственной рукой за ручку двери для равновесия. Солдат шагнул к нему и опустился на одно колено.

– Привет, Пашка, – сказал он.

Глаза увечного распахнулись чуть шире, поползли в стороны восковые губы, обнажая редкие гнилые зубы.

– Земляк? – в тонком и прозрачном голосе послышалось легкое удивление. – Ты?

Солдат кивнул. Улыбка Липатова сделалась еще шире, отчего стала похожа на оскал рыбы-зубатки.

– Земляк! Сколько лет! Дай обниму! – Он подался вперед, чуть не завалившись на Солдата, но тот бережно подхватил Липатова и прижал к себе. – Дружище! Живой! Живой! Дай посмотрю на тебя! Эвон какое тебе лицо сделали, куда краше старого!

Поп озадаченно почесал бороду. Он впервые видел, чтобы кто-то испытывал радость при виде Солдата. И уж тем более чтобы кто-то ее при нем показывал.

– Пашка, – Солдат мягко отстранился от товарища, – мы по делу. И надо его делать быстро. Понимаешь? Потом сможем поговорить обо всем.

Липатов кивнул:

– Дело ваше нелегкое будет, если мы об одном и том же думаем.

Солдат мягко взял его пальцами за подбородок и задрал вверх. На грязной коже виднелись закоростевшие ранки. Следы укусов.

– Она всех пьет, – тихо сказал Липатов. – По очереди. В подвале тварь сидит. Тут подвал – натуральные катакомбы. Там и устроилась. А нас к ней, – он кивнул на санитарку, – эти сволочи таскают. Их тоже пьет. Круговая порука получается. Меня неделю не трогают уже, желтуху подозревают. Держат в лазарете.

– Знаешь, где в подвале? – спросил Анархист.

– Знаю, еще как. Дорогу без глаз найду.

– Рассказывай тогда.

– Не, – покачал головой Липатов. – Так заплутаете. Надо показывать. Я с вами, прямо к ней подвести смогу.

Поп сморкнулся на пол и шагнул поближе к увечному.

– Смотри мне, – дыхнул он перегаром в лицо Липатову. – Обманешь – не посмотрю, что Господь таких убогих любит…

– Отставить! – резко обернулся Солдат и тут же повторил, уже мягче: – Отставить. Не обманет. Даже перед страхом смерти не обманет. Вы перед человеком чести стоите.

– Есть вещи и похуже смерти, – буркнул Поп.

Липатов словно ничего не услышал.

– Надо через кладовую идти, – сказал он. – Чтобы сначала вам тылы обезопасить.

Он ловко развернулся на каталке и, перебирая рукой, устремился обратно во тьму коридора.

– Санитары, что ли, в кладовой? – спросил Анархист.

Липатов остановился и кивнул, устремив на Анархиста мокрые тусклые глаза:

– Суки белохалатные. Хужей любых кровососов. Вещи все поотобрали, даже медали.

– Веди, – клацнул затвором трехлинейки Анархист, но Солдат предостерегающе вскинул руку.

– Давай без стрельбы, – сказал он. – Пока надо тихо. Чтобы не спугнуть нашу Красную Даму.

В темноте сверкнуло лезвие траншейного ножа.

Анархист перекинул винтовку через плечо и взвесил в руке топор.

Поп отрыгнул густым перегаром и хрустнул пальцами.

То оказались не санитары, а настоящие ухари в некогда белых халатах. Пятеро душегубов с отупевшими маслянистыми глазами. Рыла из тех, что заблудший путник видит последними в своей жизни, свернув в незнакомую сырую подворотню. Щеки и лбы, изрезанные, как столы в кабаке. Кулаки стесанные, шеи короткие, фиксы с позолотой. Кулаки трещали, шеи хрустели, а фиксы застревали в щелях меж половицами.

Анархист тяжело дышал, слизывая кровь с костяшек. Поп кашлял, склонив косматую голову и упершись в стену руками. Солдат вытирал тряпицей лезвие ножа. Под их ногами вповалку лежали тела в белом, а подошвы липли к полу, залитому кровью. Где-то рядом раздался тихий стон, и Анархист саданул прикладом на звук. Стальной тыльник чавкнул – и стон оборвался.

Липатов смотрел на распростертые тела с неподдельным злорадством, а коридор позади него полнился звуками. Скрипели сетки кроватей в черных палатах, скрипели открывающиеся двери, скрипели кривые костыли. Тянулся шепоток множества осторожных голосов, похожий на шелест веток в облетевшем сквере. Возникали во мраке призрачные фигуры, косые, незавершенные, ломкие. Увечные покидали свои кельи.

– Я думал, все ваши внизу? – Убрав нож, Солдат положил руку на плечо Липатову.

– Тут только безнадежные, – ответил тот. – У кого уже пить нечего и кто сам никуда не денется.

К Липатову, бухая по полу мозолистыми костяшками кулаков, подполз один из безнадежных, безногий с бугристой нижней челюстью, покрытой волнистыми шрамами. Он промычал что-то, ухватив Липатова за пустой рукав и косясь то на тела санитаров, то на спецгруппу.

– Нет, Прошка, это не Ленин пришел, – мягко и ласково ответил Липатов.

Снова мычание, на сей раз – с недоумевающими нотками.

– Нет, Прошка, еще орден тебе не дадут.

Прошка презрительно фыркнул и сцедил на пол нитку слюны.

– Зато, – улыбнулся Липатов, – они тебе твой китель вернут. Сейчас кладовую откроют и вернут. Вместе со всеми орденами и медалями.

Прошка вмиг просиял, как ребенок, которому взрослые пообещали леденец на ярмарке, и снова оглядел спецгруппу, на сей раз – взглядом, полным надежды и неподдельной благодарности.

Анархист покрутился, глядя под ноги, наклонился и обхватил пальцами рукоять топора, теплую и липкую. Уперся ногой в белую спину и вытянул лезвие из расколотого затылка одного из санитаров.

– Раз – и квас, – пробормотал он услышанную недавно в московском кабаке присказку.

Дверь кладовой слетела с петель с первого удара, и Липатов первым устремился внутрь. Поп сунулся было следом, но Солдат удержал его за рукав, пропуская вслед за Липатовым вереницу пациентов увечного дома. Из кладовой доносилось шуршание и тихие радостные голоса. Внутрь заходили калеки, а обратно выходили бойцы. Пыльные кители словно возвращали их взглядам огонь, пальцам – былую хватку, а спинам – солдатскую осанку. Бледные тени, они вновь становились теми, кем некогда были.

Раздался глухой стук костяшек по полу, и показался Прошка. Полы его кителя волочились по полу, а на груди звенела целая россыпь орденов и медалей. Прошка подполз к Солдату, ухватил его за штанину и замычал, еле шевеля челюстью. Солдат видел, как ворочается в беззубом рту темный язык.

– Благодарит тебя, – сказал Липатов, показавшись на своей каталке. – Ленин бы больше для него не мог сделать, говорит.

Солдат пожал протянутую ему снизу сухую и грубую, как хлебная корка, ладонь. Прошка уважительно кивнул, не сводя радостных глаз с выцветшей жести.

– Все готовы? – спросил Липатов. – Пойдем вниз?

Прошка оглянулся на него и вопросительно угукнул.

– Нет, тебе не надо, – ответил Липатов. – Ты здесь за главного будешь.

Возмущенное мычание перебило его, но Липатов лишь поднял руку в примирительном жесте:

– Прошка, без тебя никак. Кто всех остальных построит и порядок наведет?

Прошка обиженно рявкнул неразборчивое, но послушался. Отпустил штанину Солдата, споро развернулся на кулаках и гнусаво заголосил на весь коридор. Остальные увечные, разбредшиеся кто куда, тут же поспешили обратно и начали кое-как строиться у стенки, а безногий ветеран, переваливаясь с руки на руку, двинулся вдоль строя, время от времени порыкивая на своих неказистых подчиненных.

– Пойдем, – позвал Липатов. – Тут без нас все организуется. Сейчас наряды раздаст, начнут порядок наводить. Этих вон, – он кивнул на санитаров, – приберут.

Поп дернул Анархиста за рукав:

– Отдай ребятам ружьецо. Тебе оно в подземелье ни к чему будет, а им здесь пригодится.

Анархист шагнул к строю, подцепил пальцем за ворот одного из калек. Того, что стоял на обеих ногах и сохранил обе руки.

– Держи, – протянул он ему трехлинейку. – Охраняй своего командира.

Калека загукал, затряс хохлатой головой.

– Он глухой, – сказал Липатов. – И слепой на один глаз. И друзей мертвых в башке слышит только.

– Ничего, справится. – Анархист силой всучил оружие калеке. Прошка махнул тому рукой, сложил пальцами одной руки несколько фигур, и калека тут же пристроился за его спиной, удерживая трехлинейку на плече.

Липатова пришлось спускать по лестнице на руках, но внизу он мигом сориентировался и повел группу за собой через захламленное помещение, ныряя на каталке в узкие проходы между сваленными одна на другую койками, шкафами с выбитыми дверцами и стопками рассохшихся книг и тетрадей. В темноте Анархист постоянно натыкался на острые углы то ли ящиков, то ли опрокинутых шкафов. Позади вполголоса ругался Поп.

– Тут раньше учебные классы были для студентов, – прошептал Липатов. – А дальше проход в сами катакомбы. Вроде какие-то тайные ходы для дворян, а может, еще что. Все позавалено давно, небольшой кусок сохранился, тупиковый. Там эта гнида и прячется. Прямиком к ней выйдем.

Он свернул, уводя группу в неприметный закоулок. Анархист с Попом еле протискивались следом за Солдатом. Поп чувствовал, как навстречу тянет сырым затхлым сквозняком, как в заброшенных подвалах или в покинутых ночлежках.

Вскоре закоулок оборвался, выведя группу в зал со сводчатым кирпичным потолком. Вперед убегал коридор, подсвеченный масляными лампами. Благодаря им было видно, что дальше коридор сменяется анфиладой таких же залов, по которым разлились тени, разбавленные редкими пятнами света.

– Три зала вперед, потом налево, еще два зала, на право, и мы на месте, – голос Липатова угас до еле различимого шелеста. – Она спит. Не знает, что мы здесь, но чувствует неладное. Я слышу, как она шепчется с тенями во сне.

Солдат кивнул и обернулся к напарникам:

– Группа, дальше двигаемся тихо. Смотрим по сторонам и особенно – на потолок. Держаться друг от друга на вытянутую руку. Анархист – вперед. Я следом. Начну стрелять – сразу все в стороны и ориентируйтесь по ситуации. Поп, замыкаешь. Пашка с тобой. Вопросы?

Поп покачал головой. Полез руками под воротник рясы, подцепил ремень на шее и стянул его через голову. Одну руку запустил под рясу, присел и вытянул из-под облачения автомат Федорова. Снова накинул ремень – уже поверх одежды – повел плечами, примеряясь к оружию, щелкнул предохранителем.

– Я готов, – сказал он и погладил орудие убийства, словно ласковую кошку. – Патрон уже в патроннике.

Анархист округлил глаза:

– Ты все это время с заряженным автоматом ходил? А если бы мудя себе отстрелил?

– А на кой божьему человеку мудя? То-то же, деревня. Всё для благого дела. Мы с Господом Богом порой поражаемся твоему скудоумию.

Анархист оскалился, одобряя услышанный ответ. Сам он распахнул ранец, передал несколько кольев с киянкой Солдату, и тот прибрал их за пояс, поближе к ножу. Анархист же перевесил открытый ранец на грудь, а сам вооружился топором.

– Все готовы? – спросил Солдат. Ему никто не ответил. – Ну, с Богом.

Три зала до поворота налево показались бесконечными. Поп прислушивался к каждому шороху, а шорохов было полно. Шуршали в углах крысы, тут и там сыпались с потолка редкие струйки песка и пыли. Хрустели под ногами крошки кирпича. Или кости. В темноте было не разглядеть, а на светлых участках никто под ноги не смотрел – взгляды четырех пар глаз приковывала окружающая темнота.

Анархист боялся. Пальцы на рукояти топора побелели от напряжения. Шаг. Еще шаг. Один зал позади. Второй. Огни за тонкими стеклянными стенками дрожат, колышутся в оранжевом мареве. Свет их обрывается уже через пару метров. Граница темноты четкая, будто очерченная углем. Будто свет отрезали ножом. Шаг. Еще шаг. От лампы к лампе через гулкие, таящие в себе предательское эхо пространства, залитые тьмой. Колесико на тележке увечного Липатова стучит слишком громко. Его должно быть слышно на другом конце Петрограда. Его вдвое лучше слышно в темноте. Шаг, еще шаг. Потолок, не забывать про потолок. Очередной островок света во мраке – и стены уходят вверх, теряясь в непроглядном небытии. Еще шаг.

Пальцы на рукояти топора онемели, и Анархист чувствовал, как наливается в нем тягостная густая ярость, как зарождается в груди глухой звериный рык, как пружинят ноги, готовые бросить тело вперед, на противника, едва тот покажется.

Света не стало, когда они свернули налево. Никто не почувствовал ни дуновения, но огни в лампах задрожали, затанцевали и разом погасли. В ноздри пополз дымок остывающих фитилей.

– Твою мать, – процедил Анархист. – Ну, конечно же.

– Тихо, – донесся приглушенный маской голос. – Пашка, сколько еще идти?

– Еще шагов тридцать всего и направо. Там на углу ниша есть, в ней два фонаря карбидных. Для санитаров там лежат. Они сюда без света даже под страхом смерти не ходят.

Тридцать шагов. Это было безумно далеко. Поп весь обратился в слух, но не услышал ничего. Мрак сожрал звуки вместе со светом.

– За мной, – скомандовал Солдат, и до Попа донеслись его удаляющиеся шаги.

Покрепче обхватив цевье автомата, он двинулся следом. Тут же справа скрежетнуло и застучало колесико каталки. Поп скосил глаза и в темноте увидел серый на черном профиль Липатова. Колесико стукнуло о камень и стихло, жалобно скрипнув напоследок. На руку Попа легла холодная сухая ладонь увечного, и он тут же замер, шикнув шедшим впереди товарищам.

– Она знает, что мы здесь, – еле слышно прошептал Липатов, поднимаясь на ноги. Его лицо оказалось вровень с лицом Попа. – Она видит нас.

Темнота вокруг зашипела, захлопала кожистыми крыльями и тут же стихла. Поп смотрел на лицо Липатова, на его молочную кожу, словно бы еле-еле светящуюся изнутри.

– Эта сука видит нас, – повторил Липатов, глядя перед собой.

– Пашка! – позвал откуда-то спереди Солдат. Издалека, шагов за сто от Липатова с Попом.

– Эта сука видит нас, – голос Липатова сделался громче. Голова дернулась, и на белом лице на миг пролегла черной траншеей страдальческая складка.

Липатов сделался еще выше, он нависал над оцепеневшим священнослужителем. Что-то шевелилось на голове у Липатова. Что-то, чего Поп никак не мог разглядеть.

– Вы где там? – это уже Анархист. Голос еще дальше, чем голос Солдата. Как так вышло? Он же шел за ним.

– Эта сука видит нас, – Липатов выдавливал слова из себя почти как Солдат. Слова ворочались внутри рта тяжелыми шарами и падали на пол к его ногам.

Но у Липатова не было ног.

Поп опустил глаза. Культи Липатова болтались в воздухе, Поп видел белые обрубки.

Но ведь Липатов носил штаны.

– Видит. Нас, – вытолкнул Липатов. По белому подбородку побежало черное.

Рубашка его была задрана, а из живота тянулся и уходил вправо, в темноту, шевелящийся отросток. Раздался противный чмокающий звук. Отросток подался назад, а потом обратно – внутрь Липатова, вглубь его чрева. Липатов повернул лицо к Попу, и в волосах увечного шевельнулись бледные пальцы, похожие на жирные паучьи лапы. Липатов открыл рот и вместе с новой черной струйкой, побежавшей на рубаху, сказал:

– Я вижу тебя, батюшка.

И засмеялся. Кожа под ребрами у него натянулась, на животе вздулся бугорок и скользнул вниз. Чавкнула черная дыра в животе Липатова, из нее выскользнула залитая кровью рука. Вторая рука, державшая калеку за волосы, разжала пальцы, и он упал на пол под ноги Попу.

Поп закричал и вскинул автомат.

Очередь осветила метнувшуюся в сторону фигуру, похожую на сбросившую шерсть борзую. Пули ударили в стену, и в лицо Попу брызнули крошки кирпича.

– Солдат! Она здесь! – Поп не слышал собственного голоса, оглушенный выстрелами. Солдат тоже вряд ли его слышал. – Лампы! Быстрее!

И он сам бросился вперед по коридору. Туда, где был последний поворот к логову упырихи.

– Куда ты, батюшка? – подвывало у него над головой, и он дал очередь на звук. Обломки камня застучали по плечам.

Поп налетел на кого-то из своих. На Анархиста, наверное, судя по тому, как жахнуло в ответ по зубам, когда они оба повалились на пол.

– Да я это! – рявкнул Поп, перекатываясь на спину и слепо водя перед собой дулом автомата. – Аз есмь!

Анархист лишь проревел что-то неразборчивое в ответ. Тут до их слуха донеслось шипение карбида, и темноту пробил луч света.

– Быстро сюда! – зарычал Солдат, и от его крика спину Попа продрал мороз. Он слышал этот звук впервые.

Анархист рванул Попа, поднимая его на ноги. Оба бросились к Солдату. Тот зажег второй фонарь, бросил им, и Анархист едва сумел его поймать. Луч второго фонаря тут же забился под потолком, освещая потрескавшиеся своды, скользнул по стенам и опустился на пол.

Наверху, на первом этаже дома призрения, коротали свои последние дни безнадежные и пустые. Те же, в ком еще теплилось достаточно жизни, были здесь. Они заполонили проход с обеих сторон, зажав в клещи спецгруппу. Они ползли, наваливаясь друг на друга, и тянули к троице воспаленные культи и скрюченные пальцы. Они яростно и беззвучно распахивали пасти, усеянные желтыми клыками. Они не сводили с живых и здоровых людей мутных белых глаз.

Ее корм.

И ее охрана.

Сама Красная Дама держалась на потолке, над своим войском. Пепельная кожа, исчерченная тонкими синими венами, обтягивала угловатый костяк ребер и гребень выгнутого коромыслом позвоночника. Ее руки, по-паучьи длинные и тонкие, кончались когтистыми пальцами, и пальцы эти впивались в трещины потолка, подтягивая за собой тело. Ноги, вывернутые в коленных суставах, она расставляла широко, будто готовилась оттолкнуться по-лягушачьи от своей опоры и ринуться вниз. Голова на тонкой вытянутой шее покачивалась, разваленная надвое щелью пасти, полной неровных и вытянутых зубов-иголок, и вслед за покачиваниями этой уродливой башки волочились по полу ее патлы – влево-вправо, влево-вправо, – оставляя виляющий след в пыли.

Увечные ползли к группе, все резвее и резвее перебирая серыми, похожими на жирные колбасы культями.

– Держи суку! – скомандовал Попу Анархист и встал впереди, заслоняя товарища от протянутых обрубков, широко расставив ноги и взвесив в руках топор.

Справа встал Солдат.

– Сбей ее на пол, а я закончу, – шепнул он. В руках у него были наготове кол с киянкой.

И все сразу пошло не так.

Анархист ринулся вперед, влетел в толпу обращенных калек, размахивая топором. Топор взмывал и опускался так быстро, что Поп видел лишь тусклые блики железа и взбитую им кровавую пыль в воздухе. Слышались хруст, треск, глухие удары и тяжелое дыхание Анархиста. Калеки умирали молча, один за одним они замирали под его ногами, но продолжали напирать, впивались в голенища сапог, цеплялись пальцами за ремень, а Анархист вился юлой и махал, махал, махал топором.

Красная Дама обползала его потолком по дуге, переводя взгляд с Анархиста на Попа.

– Сейчас, сейчас, – шипел Солдат. – Еще правее возьмет. Сейчас, погоди.

Упыриха направилась было к ним, но в этот момент один из калек прошмыгнул у Анархиста между ног и подбил того под колени, уронив на спину. На него тут же навалились, подмяли, и он пропал из виду. Красная Дама взвизгнула и метнулась к месту, где секундой раньше упал Анархист, а теперь бился клубок переплетенных изломанных тел.

– Пли! – крикнул Солдат, устремившись вперед.

Поп нажал на спусковой крючок. И ничего не произошло. Боек ударил впустую.

– Не до шуток нынче, Господи! – взревел Поп и бросился следом за Солдатом, перехватив автомат как дубину.

Солдат врезался плечом в упыриху, когда та спрыгнула вниз, на спины своих подопечных. От удара она отлетела в сторону, но приземлилась на все четыре лапы и пригнула голову, готовясь контратаковать.

Солдат сам кинулся навстречу, не давая примериться для прыжка, нырнул ей под руку, уходя влево, но тут же получил острым локтем в спину, запнулся и упал. Упыриха торжествующе заверещала, потянула к упавшему руку, но приклад автомата опустился ей на затылок. Поп замахнулся опять, но краем глаза успел заметить, как наперерез метнулась прыткая тень, и отшатнулся. Что-то чиркнуло по лицу, наполнив щеку колючей болью.

Поэт. Бледнее прежнего, растрепанный, острый, как фигурка из бумаги, он вновь взмахнул финкой, метя в глаза Попу, и Поп вынужден был отскочить.

Поэт неудержимо, непрерывно напирал, а Поп продолжал отступать. Финка рассекала воздух все ближе и ближе, почти невидимая в полумраке.

– Вот и финал, – сказал Поэт спокойно и размерен но, будто не размахивал яростно ножом, а рассуждал о новых литературных веяниях, сидя в модном кафе. – Вот и пир для прекрасной дамы.

Красная Дама вырастала из-за его плеча белым кошмаром. Ее челюсть опустилась ниже, выпав из суставов, а иглы зубов зашевелились, выдвигаясь из десен еще на добрый вершок.

Когда Поп уперся спиной в стену, а нож скрежетнул по подставленному автомату, перед глазами его мелькнули родные лица. Оставался последний миг…

Коридор озарился светом. Хлестнул выстрел, за ним второй, третий. Била трехлинейка. Солдат поднял голову. В ушах звенело, то ли от выстрелов, то ли от удара головой о камень. Он поднялся и узрел глухого калеку с винтовкой Анархиста в руках. К спине глухого ремнями был примотан Прошка и наводил огонь, указывая пальцем. Глухой бил по куче тел, накрывших Анархиста. Солдат оглянулся и увидел, как Красная Дама подобралась, оттолкнулась от стены задними ногами и бросилась на глухого, преодолев разделявшее их расстояние одним прыжком.

Зубы впились в шею калеке, его лицо исказилось, и он завалился на бок, все еще сжимая винтовку. Попытался сбросить тварь с себя, но та, отпрянув на мгновение, накинулась на него вновь. Замотала головой, разрывая в бахрому рану на шее, и глухой заклокотал, закатив глаза.

Солдат сделал шаг к ней, но ноги не держали. Он опять упал. Под маской хлюпало. Приподнявшись на локте, он увидел Прошку. Придавленный своим адъютантом и упырихой, тот одной рукой махал Солдату, а второй сжимал рукоять гранаты. Солдат успел откатиться на пару шагов, не дальше. Громыхнуло, и свет фонарей заполнился дымом, пылью и взвесью.

Взрывной волной Попа вдавило в стену, а Поэта, не успевшего даже удивиться, бросило на него. Вспыхнуло огнем в животе, а через секунду оба они повалились наземь. Поп тут же спихнул Поэта, тот пополз в сторону, кашляя и отплевываясь. Под ребрами наливался болью горячий шар. Поп скривился, но не стал даже смотреть. Он знал, что увидит там торчащую из его тела рукоять финки.

Поэт поднялся на четвереньки, растерянно мотая головой.

– Слышь, юродивый! – позвал его Поп.

Поэт перевел на него осоловелый взгляд.

– Колья у Солдата! Быстрее, пока блудница вавилонская не очухалась!

Но тот не понимал, лишь тряс кучерявой башкой и вращал вытаращенными буркалами. Поп даже засмеялся, когда возникший в клубах пыли Анархист невозмутимо пнул Поэта в голову и тот, ойкнув, опрокинулся навзничь.

– У меня еще есть колья! – заорал Анархист, и Поп увидел, что из ушей у него бежит кровь. – Где эта гнида?

Поп показал, и Анархист снова исчез в пыли.

Солдат уже не мог подняться. Он лежал и смотрел, как встают на место вывороченные взрывом суставы упырихи. Как сам по себе выпрямляется изломанный позвоночник. Как втягиваются в рваную дыру в брюхе ее внутренности. Красная Дама сверлила Солдата жадным взглядом, и язык ее, серый, как весь этот дом призрения с полумертвыми обитателями, как весь этот чертов город, скользил по кончикам зубов. Она довольно заурчала, увидев кровь, сочащуюся из-под его маски.

А потом ей на грудь опустился тяжелый подкованный сапог. Глаза Красной Дамы округлились, она распахнула пасть. Дернулась рука, но несросшиеся жилы на локте не смогли поднять предплечье. Анархист склонился над упырихой и проорал в оскаленную морду:

– Не шевелись, дура!

Одним отработанным движением он вогнал кол ей в грудь, добил его киянкой и радостно, по-детски засмеялся, отступая от извивающегося на полу чудовища. Огляделся, проковылял в сторону, поднял свою трехлинейку. Упыриха завизжала, и ее голос пронзил уши Солдата раскаленной проволокой. Однако Анархист даже не поморщился. Передернул затвор, прицелился, слегка пошатываясь, и всадил пулю прямо в распахнутую пасть.

Визг захлебнулся и вытек изо рта Красной Дамы вместе с осколками клыков.

Ослабевшие ноги не удержали Анархиста, и он повалился на спину. Кряхтя, кое-как уселся, облокотившись на чье-то изувеченное тело. Снова перезарядил винтовку.

Выстрелы один за другим лохматили бледную кожу, бурили каверны в вековой иссушенной плоти, дробили каменные кости и рвали жилы. Красная Дама билась в агонии яростно, словно по-прежнему надеялась одолеть смерть. Она выгибалась коромыслом, тянулась вперед, пытаясь оторваться от пола, добраться до врага и утащить его с собой в пахнущую гнилью вечность. Она бросила всю свою волю, все свои веками накопленные силы на эту борьбу. Но кол сидел крепко – и смерть взяла верх.

Как всегда.

Час спустя они сидели на набережной, возле воды, и ждали рассвета. Анархист, дергаясь и матерясь во все горло, выволок из подвала и Попа, и Солдата, а потом на себе притащил обоих сюда. Поэт пришел следом сам. Он прятал трясущиеся пальцы в карманах шинели, но не мог скрыть стучащих зубов. Поп лежал на ступенях, привалившись спиной к ледяному граниту. Лицо его сильно побледнело, поэтому кровь на щеке казалась особенно яркой и борода из-за этой бледности выглядела редкой и жалкой, но он все равно улыбался. Солдат сидел на корточках у самой воды, смотрел на волны. На затылке его, среди коротко остриженных мышиного цвета волос, можно было различить несколько розовых шрамов. Анархист не мог оставаться на месте, мерил гранит шагами, крутил головой, словно пытался вытряхнуть влагу, пожимал плечами. Кровавые потеки, тянущиеся из его ушей за воротник, успели засохнуть и теперь крошились при каждом движении.

– Ничего не помню, – бормотал Поэт. – Не понимаю. Какие-то инвалиды, подвал… Женщина… Посреди подвала ждала женщина, очень красивая. Она пела для меня. Не могло ведь такого быть. Привиделось, наверно?

– Конечно, – слабым голосом отвечал Поп. – Женщин вообще не существует. Это сатанинская фантасмагория, призванная губить души начинающих стихотворцев.

– Допустим, – не сдавался Поэт. – Но вы же там откуда-то взялись. Мы с вами кого-то искали. Помню, бегали от дома к дому, по дворам. И пить, все время хотелось пить.

– Потерпи, – сказал Поп. – Еще чуть времени – и пить расхочется, и память лишняя уйдет.

– А дальше что?

– Дальше? – Поп поморщился. – Я собираюсь отдать Господу душу. Других планов нет.

– Все будет хорошо, – сказал Поэт. Он резко встал, шагнул к Солдату, склонился над ним. – Я понятия не имею, что именно случилось этой ночью, товарищ Багряк. Не могу вспомнить. Но понимаю, что вы сделали нечто очень важное для меня… для всего города. Так странно…

– Почему вы решили, будто Багряк – это я? – спросил Солдат, не повернув головы.

– А разве нет? – растерялся Поэт.

– Не переживай, это частая ошибка, – сказал Поп. – Мы привыкли уже.

– Так или иначе, – Поэт задумался на мгновение, окинул взглядом Неву, – вряд ли вас когда-либо поблагодарят за то, что было сделано сегодня. И потому позвольте мне, – он коснулся пальцами плеча Солдата, – сказать вам спасибо.

Солдат не ответил. Поэт постоял рядом еще минуту, непрерывно шмыгая носом и кутаясь в шинель, а потом, по-птичьи широко ставя длинные ноги, поднялся по ступеням и скрылся из виду. Анархист проводил его неприличным жестом. Они снова остались втроем, без нужды в пустых разговорах, и продолжали сидеть на холодном ветру, наблюдая, как поднимается из моря новый день.

А когда шпиль Петропавловки начал превращаться из стального в золотой, Солдат ослабил узлы на затылке, снял маску и опустил ее в воду. Жестяное лицо поплыло прочь, плавно покачиваясь на волнах.

– Эхма! – прогудел Анархист громче, чем стоило, и повернулся к Попу: – Глянь-ка!

Поп не ответил. Он смотрел в небо.

Дмитрий Тихонов, Богдан Гонтарь

Светотени

ВЕРА

У Сашки в самый неподходящий момент оторвался ремешок на левой сандалии.

– Ма-ам, я сейчас грохнусь! – радостно завопил он и поднял над головой бутылку газировки, которую тащил от супермаркета к машине. Видимо, намеревался свалиться на асфальт прямо с ней.

Сашке было шесть с половиной. Когда он узнал, что едет к бабушке вместе с сестрой и родителями (два часа от Питера в Ленобласть на автомобиле), то пообещал не капризничать, не жаловаться, не ныть, не просить воды каждые десять минут, не дразнить сестру, не сучить ногами, не петь песни, не орать, не болтать без умолку – в общем, наобещал всякого, лишь бы его не оставили. И, конечно же, нарушил обещания с феноменальной скоростью. Например, скулил в супермаркете, выпрашивая кока-колу и «ментос», чтобы на заднем дворе у бабушки провести веселый эксперимент.

Вера с самого начала хотела оставить Сашку у своей мамы. Ему бы там было хорошо – в просторной трешке, с парком в пяти минутах ходьбы, с мамиными фирменными пирожками, старым ламповым телевизором, но Эдик настоял, что к свекрови нужно ехать всей семьей. Три месяца там не были – бабушка соскучилась. Пришлось уступить. Наверное, Эдик забыл, каково это – ехать в машине с гиперактивным Сашкой. Когда Сашка скулил и со слезами выпрашивал газировку, Вера едва сдерживала ехидную злость, глядя на несчастного мужа. Эдик никогда не мог справиться с Сашкиными капризами.

А тут еще лопнул ремешок.

Они как раз шли от торгового центра к машине. В полдевятого утра стоянка была пуста и просторна. Летняя августовская духота только начала вытеснять утреннюю прохладу. Вера надеялась, что им удастся быстро закупить все необходимое (продукты свекрови, кое-что от комаров, шампунь, одноразовый мангал, любимого пива по акции, мороженое детям и сотню мелочей, за которые цепляется глаз в супермаркете) и быстро выехать из города до пробок и жары. Еще она верила, что Сашка уткнется в планшет, его будет не видно и не слышно какое-то время. За Светку вообще не беспокоилась – шестнадцатилетняя дочь не вылезала из телефона, вела десять переписок зараз, на внешний мир ей было глубоко наплевать.

– Ма-ам! – снова завопил Сашка, прыгая на одной ноге. На второй болталась сандалия с оторванным ремешком. – Донеси меня!

В паре шагов впереди пыхтел Эдик, толкая нагруженную тележку. Вера тащила пакет с углем и полторашку питьевой воды под мышкой. Света не отрывалась от телефона. В общем, помочь Сашке было некому. Он застыл у пыльного красного «форда», который, похоже, стоял здесь с зимы, и всем своим видом дал понять, что сейчас рухнет и больше не двинется с места.

Настроение у Веры и так с утра было не ахти: не любила она такие вот поездки к свекрови, да еще в суматохе, да еще в надвигающуюся летнюю жару.

– По жопе надаю! – буркнула она, поворачиваясь. – Быстро давай за нами.

– На одной ноге? – взвыл хитрый Сашка.

– Доковыляешь потихонечку. Или накажу на планшет, понял?

Их «ниссан» казался на пустынной стоянке навозным жуком, укрывшимся в тени пятиэтажного торгового центра. Возле него пока еще никто не парковался, машинки поменьше могли себе позволить разъехаться. Но это была обманчивая пустота: Вера знала, что минут через пятнадцать стоянка уже может быть забита до отказа. Утро субботы – лучшее время для покупок.

– Быстро, Сашка, не заставляй на тебя орать, – устало пробормотала она.

Сашка не двинулся с места. Он оперся о «форд» плечом, а точнее, новенькой ветровкой, и Вера чуть ли не физически ощутила, как рыжая пыль въедается в ткань и остается в ней навсегда, никакие стирки не помогут.

Она остановилась, пытаясь быстро сообразить, какой же вид наказания для Сашки будет самым жестоким в этой ситуации. Мимо прошмыгнула Светка.

– Вер, в салон что закинуть? – спросил Эдик.

Как-то разом все навалилось. Болезненно прострелило в висках. Злость выпрыгнула из глубины, сорвалась с кончика языка язвительным замечанием:

– Эдичка, ты у меня, что ли, совсем безголовый, сам подумать не можешь, а? Конечно, в салон мангал брать не надо. И гель для мытья посуды тоже не нужно совать. А что нужно, Эдичка, как думаешь? Я за тебя все должна решать?

Она не смотрела на мужа, но прекрасно представляла, как он сейчас стоит у поднятой двери багажника – огромный лысый сорокалетний мужик – втянул голову в плечи, крепко вцепился в ручку тележки и слушает. Стыдится, значит.

– А ты живо сюда! – рявкнула Вера на всю стоянку, да так, что Сашка, позабыв о порванной сандалии, метнулся к машине.

Едва сдерживаясь, чтобы не влепить сыну подзатыльник, Вера проследила, чтобы он забрался в машину, пристегнулся в детском кресле, кинула в ноги газировку и только после этого помогла незадачливому мужу с покупками. Два сапога пара, что называется. Эдик души в Сашке не чаял, называл «мужиком» и «героем».

Автомобили вокруг прибывали. Желтенький «купер» припарковался на соседнем месте, из него выпорхнула девушка лет двадцати пяти (и откуда такие деньги у малолетки?) и умчалась в сторону торгового центра, придерживая соломенную шляпку с широкими полями. Эдик бросил в ее сторону мрачный взгляд.

– Давай уже за руль, – пробормотала Вера.

Она села на пассажирское, отмечая, что салон успел нагреться, остатки прохлады развеялись, стоило открыть дверь. Эдик тяжело забрался за руль, с силой хлопнул дверью – как он это всегда делал: что в их старом «хёндае», что сейчас.

– Помягче же, не корыто какое-то, – Вера ворчала скорее по инерции, нежели по злобе.

Хотелось быстрее уже поехать – с включенным кондиционером, под звуки радио, чтобы можно было откинуться на мягкой спинке, закрыть глаза и подремать хотя бы полчаса.

Автомобиль коротко взвыл, но не завелся. Не последовало мягкого убаюкивающего шума заработавшего двигателя, не было никакой вибрации. Только шумный вздох мужа, который провернул ключ один раз, потом еще и еще.

– Стартер… – буркнул он, хотя, Вера знала, плохо разбирался в автомобилях. – Так… Нажмем… Аккумулятор, что ли…

Машина заходила ходуном. Эдик втопил педаль газа, пару раз крутанул руль, продолжая при этом проворачивать ключ в замке зажигания. Автомобиль не подавал признаков жизни, будто не был куплен – новенький – всего месяц назад. Даже Вера понимала, что аккумулятор тут ни при чем.

– Съездили к бабушке, – хмыкнула она, наблюдая за тщетными попытками мужа привести «ниссан» в чувство. – Может, под капотом посмотришь?

– Подколола, ага, – ответил Эдик, но все же решил выйти. Он несколько раз подергал за ручку, легонько толкнул дверцу ладонью, потом плечом. Повернулся к Вере вспотевшим лицом. – Заклинило, что ли? Не открывается. Попробуй у себя.

Вера дернула за ручку со своей стороны. Та подалась легко, без нажима. И ничего не произошло. Дверца не открылась. Вера толкнула сильнее, одновременно продолжая дергать. Проверила кнопки автоматического закрывания, бросила взгляд на панель под рулем – вдруг Эдик каким-то невероятным образом поставил автомобиль на блокировку и забыл снять? Панель не горела, ни единого индикатора.

– Что за чертовщина? – Толкнула еще. Повернулась к Светке, которая что-то набирала в телефоне. – Попробуй у себя, вдруг получится.

Светка щелкнула ручкой. Толкнула. Покачала головой.

Сашка, не дожидаясь, высвободил руки из-под ремней безопасности в кресле и тоже дернул ручку своей дверцы, пару раз ударил ладонями по стеклу, тонким голоском изобразил панические крики: «Помогите, помогите, мы не можем выйти!»

– Не ори как дурачок! – пригрозила Вера.

– Но мы же заперты, – ответил Сашка весело. – Заперты на веки вечные и все такое, да?

В висках у Веры снова кольнуло. Она поняла, что уже несколько секунд пялится через лобовое стекло на массивное здание торгового центра. Над его крышей медленно поднималось летнее солнце. Пока еще был виден только крохотный кусочек цвета яичного желтка, но через полчаса-час солнце выползет целиком – этот огромный жаркий глаз, который вперится в их машину и пригвоздит ее к стоянке, как того самого навозного жука, о котором Вера недавно думала.

Светка вдруг сказала:

– Интернет глючит. Что за фигня?

И Вера, не сдержав эмоций, с силой припечатала ладонь к боковому стеклу.

ЭДИК

Ситуация была нелепая, но почему-то именно в такие он попадал чаще всего. Поранить ногу на пляже в первый день отпуска и проваляться в номере все оставшееся время, вывезти семейство на фотосессию и забыть дома аккумулятор от новой зеркалки, уйти курить на балкон и случайно там закрыться… Типичный Эдик, как говорила Вера.

Но оказаться в ловушке в собственной машине? Это что-то новенькое.

Он не особо разбирался в автомобилях: знал самое необходимое, а с остальным помогали друзья из сервиса через дорогу от дома. Но насколько он мог судить, с электроникой «ниссана» все было в порядке. Двери отпирались и запирались, Эдик даже слышал характерные щелчки. Только вот открываться не хотели. Как и окна.

В какой-то момент засветилась панель за рулем. Мигнул красный значок масла. Тихонько зашипел кондиционер, и влажную от пота кожу Эдика лизнул прохладный воздух. Хоть в чем-то повезло.

– Сделай уже что-нибудь, а? – попросила Вера, сдерживая злость, как она умела, холодно и немного брезгливо.

– Да, пап, спаси нас, – подал голос Сашка сзади. – Как Супермен!

Эдик пожевал губы, подергал ручку двери, будто в первый и в двадцать первый раз ему почудилось, а на самом деле все прекрасно открывается.

Увы, не почудилось.

– Хрень какая-то…

Футболка прилипла к спине, в горле пересохло. Машина не умерла – просто не хотела выпускать пассажиров.

Эдик ткнул пальцем в магнитолу, и в салоне зазвучала музыка с флешки – он предусмотрительно закачал туда восемь гигабайт песен на любой вкус. Правда, Вера слушать это не стала, тут же переключив на свое любимое радио. На экране навигатора возникла карта. Их машина находилась на стоянке как ни в чём не бывало: желтый треугольничек, надпись: «Проложить маршрут?»

Эдик посмотрел на жену и детей, спросил еще раз, надеясь на лучшее.

– У вас у всех точно не открывается?

– Угу, – коротко отозвалась Светка.

– Проверьте еще раз. Не может ведь такого быть.

Он перегнулся через Веру, вдыхая аромат духов и персикового геля для душа, и что есть силы дернул ручку с ее стороны. Бесполезно.

– Заклинило или что… Говорил же, не надо тратиться на новье. И на подержанной бы поездили, зато проверенная, с пробегом.

Эдик поймал в зеркале взгляд дочери, сказал:

– Свет, попробуй дверь багажника открыть. Должна быть ручка какая-то изнутри.

– Там все забито, как я туда полезу-то? Продукты давить?

– Ничего-ничего, ты аккуратно.

– Да не полезу я! Сами что-то сломали и нашли крайнюю, блин. Откуда мне знать, что за ручка? Я в машинах не разбираюсь, это ваше дело.

Эдик заскрипел зубами, хотел что-то сказать, но только вздохнул. Рядом Вера сверлила его взглядом. В нем без труда читалось что-то в духе: «Эдичка, ну ты посиди еще часок, подумай, мы ведь никуда не торопимся, ага».

– Я полезу! – с энтузиазмом откликнулся Сашка.

– Мал еще, – сказал Эдик и начал пробираться к багажнику. – Сам все сделаю.

Салон «ниссана» был просторный, багажник вместительный, но богатырские габариты Эдика эти плюсы обнуляли. Кое-как он пролез между передними сиденьями и перегнулся через заднее, слегка вдавив Сашку в детское кресло. Кровь резко прилила к голове, под руками захрустели пакеты вместе с содержимым.

– Так…

Он немного раскидал покупки и освободил замок. Нашел заглушку в виде белого квадратика, отковырнул ее и нажал на спрятавшийся под ней рычажок. Тот поддался, но ничего не произошло. Дверь не открывалась.

– Ну же, давай, родненькая.

Это же механика, чтоб ее… Эдик попробовал еще несколько раз, нажимая сильнее, пока рычажок не отломился и не остался у него в руке. Этот путь на свободу тоже оказался отрезан.

– Хрен там, – сказал Эдик, вернувшись в водительское кресло и вытирая пот со лба. – Может, снаружи кого попросить?

Он окинул взглядом стоянку, которая постепенно наполнилась машинами. Дорогущие иномарки, старые развалюхи, одинаковые кредитные «логаны» – тут закупались как богачи, так и простые пролетарии. В конце соседнего ряда бородатый амбал грузил продукты в багажник, на дороге мужик в зеленой манишке махал метлой, а у входа в торговый центр две девушки раздавали листовки. Солнце отражалось в многочисленных стеклах и зеркалах, и по стоянке прыгали пятна света.

Эдик вертел головой по сторонам, прикидывая, как быть. По примеру Сашки верещать «спасите-помогите», конечно, не стоило, но что-то делать было надо.

– Да позови уже кого-нибудь! – не выдержала Вера. Сколько нам тут сидеть?

В ее голосе Эдик слышал только раздражение. Можно подумать, это он во всем виноват. И двери заклинило из-за него, и духота из-за него, и лишние килограммы у Веры тоже из-за него, а не из-за «пожрать» на ночь. Ничего нового.

Впрочем, раздражение в такой ситуации – не самый плохой вариант. У Эдика внутри просыпалась неясная тревога, предчувствие, что основные проблемы впереди. Он гнал от себя эти мысли, но в голову лезли странные образы: ночь, огни фонарей, стоянка с одиноким «ниссаном», а внутри…

Мимо машины прошмыгнула парочка подростков.

– Эй! – крикнул Эдик. – Ребят, постойте!

Его вдруг осенило, и он нажал на гудок. Протяжный сигнал разорвал воздух на улице, но подростки даже не вздрогнули. Вообще никак не отреагировали. Эдик сигналил без перерыва, пока подростки не скрылись за дверями торгового центра, а потом сигналил дальше, надеясь привлечь хоть кого-то – дворника, мамашу с детьми из подъехавшего «ровера», парня, который собирал по рядам оставленные тележки.

Никто не обернулся.

– Оглохли все, что ли?

– Я уже точно оглох! – засмеялся Сашка и застучал ногами по сиденью. – Я огло-о-ох!

– Ну-ка, прекрати! – крикнула Вера. – А то высадим тебя и оставим тут одного!

– Как вы меня высадите, если двери не открываются?

Сашка ехидно захихикал и пнул водительское кресло еще раз.

«Это какой-то дурдом», – подумал Эдик. Он крепко сжал руль, разглядывая собственные кулаки. Сердце стучало сильнее обычного, в голове до сих пор звенел автомобильный сигнал, который, похоже, люди снаружи не слышали.

Солнце окончательно выбралось из-за спины торгового центра и теперь прожаривало брошенные на стоянке автомобили во всю силу. То тут то там хлопали дверцы – и это звучало как настоящее издевательство.

В зеркало заднего вида Эдик увидел, что по ряду идет мужичок в кепке и пихает рекламу под дворники припаркованных автомобилей. Когда тот поравнялся с «ниссаном», Эдик засигналил, закричал, застучал в окно, но незнакомец не обратил на него внимания. Машинально сунул свои бумажки под дворник и зашагал дальше.

Стекла «ниссана» были без тонировки: снаружи просто нельзя не заметить пассажиров. Но люди их не замечали. Или делали вид, что не замечают.

Эдик не верил в разную мистическую чепуху. Наверняка кто-то решил их разыграть. Шоумены со скрытыми камерами, блин. Вроде бы он даже читал о таком. Съемки для Первого канала – все дела.

– Мам, мы поедем уже или нет? – спросила Светка, будто забыла, что происходит.

У нее был сложный роман с одноклассником или каким-то другом в школе. Все чувства и эмоции Светка передавала через сообщения в телефоне, поэтому была надежно отрезана от внешнего мира.

Вера тяжело вздохнула, ничего не ответив. Зато Сашка сразу предложил свою версию происходящего:

– Мы стали невидимками! Или призраками!

– Спокойно, – сказал Эдик, задумчиво поглядывая на улицу. В голове крутились тяжелые мысли. Если это розыгрыш, должны быть подсказки. Как в квесте «Смерть в комнате», куда он водил семью полгода назад. Выбрались, между прочим, за сорок минут из положенного часа. – Сейчас всё решим. Должна быть зацепочка, так…

Эдик внимательно осмотрел салон, пытаясь найти в нем что-то новое, чужое. Залез в бардачок, проверил у сидений, покрутил зеркало над головой, будто мог на глаз определить, не впихнул ли туда кто камеру. Все впустую. Это был точно такой же «ниссан», как вчера или неделю назад.

– Сейчас-сейчас, что-нибудь придумаем.

Эдик буквально физически ощущал, как на него смотрят, ждут действий. Глава семьи он или кто? Надо вылезти из машины, а уж потом можно и с неизвестными шутниками разобраться.

Магнитола была синхронизирована с его смартфоном, и Эдик набрал номер соседа Мишки прямо на панели управления. Логичным продолжением всего этого было бы отсутствие Сети, но через пару секунд в салоне машины раздались длинные гудки, а следом знакомый голос:

– Алло.

– Мих, привет. Не разбудил? Слушай, помощь твоя нужна, тут такая странная история…

– Это кто?

– Не определилось, что ли? Эдик это. Мы с Веркой и детьми решили рвануть к родне, но застряли – не поверишь где.

– Какой еще, на хрен, Эдик?

Эдик переглянулся с женой. Теперь на ее лице не осталось и следа от раздражения. Ей было по-настоящему страшно.

– Миш, не до шуток сейчас, – вступила в разговор она, – у нас действительно проблемы.

– Вы не туда попали. Не знаю я никаких Эдиков.

– Миха, ты там с перепоя, что ли?

– Слышь, мужик, тебе заняться нечем? Приколы такие? Иди в сраку.

Миха сбросил вызов. На заднем сиденье заливисто расхохотался Сашка, эхом повторяя «срака-срака-срака». Кондиционер последний раз дунул в салон холодным воздухом и отключился.

Эдик потер переносицу. Мог ли Миха – а это точно был Миха – вот так пошутить? Наверное, мог, особенно если его заранее подговорили эти самые телевизионщики. Чтоб их! Но не могли же они всех вокруг вот так…

В другой ситуации Эдик бы даже посмеялся, но сейчас вокруг происходило слишком много странного, и не узнающий его сосед, с которым они знакомы со школы, был очередным тревожным звоночком. Да что там звоночком – визжащей сигнализацией.

В машине повисла тишина. Похоже, никому не хотелось обсуждать происходящее и делиться своими догадками. Кроме Сашки, конечно, для которого все это было веселой игрой. Практически новым квестом – «Выберись из машины». Только вот Эдик знал, что игра сыну быстро наскучит, и, если куковать тут придется еще пару часов, мало никому не покажется.

– Что будем делать? – спросила Вера.

Эдик пожал плечами:

– Попробуем еще покричать. Вдруг прорвемся через эту… эту тишину.

Стоянка к этому времени вовсю кишела жизнью. Быстро сменяли друг друга машины; люди, как суетливые муравьишки, набивали их покупками и спешили домой с добычей. Из колонок торгового центра лилась веселая музыка, у входа плясали аниматоры в костюмах медвежат, по рядам сновали дети с воздушными шариками и родители с пакетами продуктов.

И никому не было дела до застрявшей в машине семьи.

– А если в полицию позвонить? – предложила Вера. – Телефон же работает, почему бы и нет?

Эдик думал об этом. В их ситуации логично было бы обзванивать всех знакомых, он даже начал набирать номер матери – предупредить, что задерживаются, – но сразу сбросил вызов. После разговора с Михой не хотелось еще раз услышать такой знакомый и одновременно чужой голос. Словно и не отсюда вовсе, а из места, где ни Эдика, ни его семьи не существует.

Эдик все еще убеждал себя, что это розыгрыш, чья-то глупая шутка, но с каждой минутой верить в это становилось сложнее. И если бы родная мать его не узнала… От одной этой мысли накатывала тошнота.

Здесь творилось нечто очень странное, на всю голову неправильное, и Эдик не хотел окончательно в этом удостовериться. Вот так – по-детски, да. Проще думать о забавном телешоу и скрытых камерах, потому что альтернативы выглядели куда страшнее.

– Ну? Ты будешь звонить?

Эдик вздохнул и набрал номер. В колонках захрипело, а потом механический женский голос произнес:

– Здравствуйте. Для связи с оператором укажите код происшествия. Если вас ограбили, нажмите «1». Если вас изнасиловали, нажмите «2». Если вас убили, нажмите «3».

Эдик почувствовал, как сердце пропустило удар. Сзади охнула Светка.

– Если вас сожрали заживо, нажмите «4». Если вас оставили подыхать в машине, нажмите «5». Если вы думаете, что вам кто-нибудь поможет, нажмите «6». Если…

Эдик сбросил вызов. По лицу катились капли пота, руки тряслись как у алкоголика. Снаружи нещадно пекло солнце, и над асфальтом дрожало призрачное марево.

Кошмар только начинался.

САШКА

В отличие от папы с мамой, Сашка верил в магию. И еще в призраков, вампиров, оборотней, в зомби против растений, бабушку Гренни и во все то, что блуждает по Интернету и пугает маленьких детей до икоты.

Как-то раз – Сашка готов был поклясться! – он видел в шкафу в комнате мертвую бабушку. Не свою, а какую-то чужую. Она была желтого цвета, вся в морщинах, моргала и крутила головой, пытаясь кого-нибудь разглядеть бельмами, которые у нее были вместо глаз.

Поэтому Сашка сразу понял, что с их машиной, а вернее с ними самими, случилось что-то невероятное. Это Сашку веселило и будоражило. Он сам себя представлял бутылкой газировки, в которую бросили «ментос». Еще немного – и снесет крышечку. Из-за этого удивительного ощущения хотелось сорваться с места, побегать и поорать. Жаль только, что машина оказалась заперта. А еще, наверное, их всех сожрет какой-нибудь монстр, иначе зачем вообще держать целую семью в машине, как в какой-нибудь духовке?

Папа сказал:

– Херня нездоровая.

Сашка быстро подхватил:

– Херня, херня! Нездоровая херня! – просто потому, что хотелось выплеснуть эмоции.

Мама, обернувшись, так зыркнула на него, что пришлось замолчать. Но Сашка все равно еле сдерживался.

– Может, стекло разбить? – предложил он. В ногах лежал старый скребок для чистки снега. Сашка представил, как им можно раздубасить стекло на множество осколков. Вот это будет зрелище.

Папа тяжело влез между кресел, покопался по полу, достал скребок и вернулся на водительское кресло. Он сопел и хрипел. Если бы хрюкал, получился бы папа Свин из мультика. Сашка не удержался и хрюкнул, за что тут же получил затрещину от сестры.

Та все еще сидела в телефоне, переписывалась, хмуря брови.

– Напиши своему пацану, чтоб приехал на помощь.

Светка отлипла от экрана, открыла рот, чтобы что-то сказать, и в это время папа заколотил лопаткой по стеклу. Бил он сильно, точечно. Лицо мгновенно пошло красными пятнами. Скребок со скрежетом елозил по стеклу, оставляя мелкие царапины.

– Давай, сильнее же, ну! – воскликнула мама.

Сашка счастливо взвизгнул. Показалось, что еще секунда – и стекло треснет, рассыплется, открывая путь к свободе. Но этого не произошло.

Папа ударил несколько раз, потом в отчаянии швырнул скребок в лобовое стекло.

– Херня, херня, херня! – захохотал Сашка.

– Заткнись! – к нему повернулась мама. – Я не знаю, что с тобой сделаю, если ты сейчас же не заткнешься! Мы во что-то влипли, понимаешь? Это не весело, а страшно!

Сашка кивнул. Точно.

– Как мухи, – сказал он. – В липкую ленту. Влипли в стоянку у магазина.

В салоне стало тихо. Сашка поймал в зеркало заднего вида папин испуганный взгляд. Никогда не видел, чтобы папа чего-то боялся.

Над супермаркетом медленно расползалось облако, загораживая солнце. Свет сделался бледным, наполненным едва заметной дымкой.

– Как отсюда, блин, выбраться? – негромко произнес папа.

– Никак, – сказали вдруг из радио. – Не нужно выбираться. Вы на утренней волне, откиньтесь на сиденьях, расслабьтесь, насладитесь последними минутами никчемных жизней. Сегодня суббота, прекрасный день, чтобы умереть. Ваша песня – о, у каждого есть своя песня! – будет такой же жаркой, как это утро.

Радио закряхтело помехами, щелкнуло, и салон заполнила неторопливая тягучая мелодия.

– Господи, – вырвалось у мамы. Она, кажется, начала молиться. По крайней мере, Сашка видел, как шевелятся ее губы.

Тут он увидел кое-что еще. Вернее, кое-кого. Метрах в пяти слева, между рядами, около красного «форда» стоял человек и смотрел аккурат на Сашку.

Он точно видел его. Ждал, когда Сашка заметит, а потом улыбнулся и приветливо поднял вверх руку. Обычный парень. Лет, наверное, двадцати. В белой футболке, бейсболке, с бородкой. За Светкой время от времени приходили такие парни, забирали на свидание. Сашка даже хотел пошутить на эту тему, но отвлекся, потому что парень неторопливо направился к их автомобилю.

– Смотрите, он к нам идет! – Сашка вытянул ноги, пнув переднее сиденье.

Папа сначала вяло огрызнулся, потом вытянул шею, буквально прилипнув к стеклу.

– Точно! Верка, идет кто-то. Видит нас! Эй, видишь? Эй, иди сюда!

Родители замахали руками. Автомобиль несколько раз ощутимо качнулся. Сашка заметил, что сестра отлипла от телефона и с интересом наблюдает за приближающимся парнем. Знакомый, что ли?

Парень огибал автомобили и снующих людей. Его лицо, заметил Сашка, постоянно находилось в тени. Парень как будто специально избегал солнечных лучей, выстраивая маршрут по пятнышкам теней на стоянке – от фонарных столбов, грузовиков, навесов.

Он подошел, остановился, положив ладони на капот. Пальцы были длинные, обрамленные многочисленными кольцами.

– Открывай! – крикнул папа, жестами показывая, что надо сделать. – Дерни за ручку, ну! Подойди! Я же говорил, что это розыгрыш какой-то. Молодежь развлекается.

За спиной парня прошла девушка в соломенной шляпе, зацепила его локтем, но словно этого не заметила. Открыла багажник желтого «купера», загрузила в него пакеты. Что-то вывалилось, девушка нагнулась к ногам парня – не замечая его! – и подняла упавшую вещь.

– Что за… – вырвалось у папы.

Парень улыбнулся.

Сашке внезапно стало страшно. Перед ними стоял монстр. Настоящий, не из видео на «Ютубе» и даже не из игр. Этот монстр мог разбить стекло, вытащить Сашку, родителей, сестру и сожрать их всех вместе прямо здесь, на стоянке.

И никто его не заметит.

– Алло! – внезапно раздалось из динамиков. Сквозь тягучую мелодию прорвался мужской голос. – Кто это? Я на громкой. Алло! Слышно меня? Я ничего не понимаю, застрял в машин…

Голос зажевали помехи, но через них тут же пробился другой, женский:

– …лиция? Двери заклинило, мы на…

А следом еще, и еще, и еще. Голоса незнакомых людей заполняли салон, наползали друг на друга, кричали, ругались, звали на помощь. Сашка заткнул уши. Надавил на них со всей силы, чтобы не слышать вообще ничего, ни звука, будто все это понарошку… Но закрыть глаза или отвести взгляд от странного человека снаружи не мог. Потому что тот точно был настоящим.

Парень резко бросился на капот, выставив перед собой руки. Ладони ударили по лобовому стеклу, оставив царапины от перстней. Сашка закричал – никогда в жизни он не кричал так отчаянно. Светка взвизгнула, роняя телефон, запрыгнула на сиденье с ногами.

Завопила мама. Автомобиль зашатался из стороны в сторону, парень бесновался на капоте. Он вскочил, ударил о стекло тяжелым ботинком.

Сашка почувствовал, как по ногам побежали теплые струйки.

– …е злись! – прокричал заплаканный детский голос из радио. – Мам!

– Что за… – хрипло сказал папа. Теперь его лицо было не красное, а белое как сметана.

Сашка затих, нащупал под креслом бутылку газировки и крепко сжал ее в руках. Если тварь сунется в салон, будет хоть какая-то защита.

Парень спрыгнул с капота и плавно, неторопливо, стирая с автомобиля пыль, приблизился к боковому стеклу. Повернул голову вправо-влево, осматриваясь. Мимо прошмыгнула стайка хохочущих девочек.

У парня блестели глаза, как у кота в темноте. Губы были обветренные, потрескавшиеся, а нос… нос был будто черным, влажным, и парень его постоянно облизывал тонким длинным языком.

Сашка сжал бутылку еще крепче.

Теперь совсем не хотелось, чтобы кто-то открывал двери. Не нужно было выходить на улицу, незачем…

Сквозь рваное облако в небе скользнули лучи солнца, упали на автомобиль. Паренек едва заметно дернулся в сторону, словно прячась, переместился к задней двери, оказавшись напротив Сашки. Сашка еще лучше разглядел два больших глаза со странными зрачками, жесткие волосы на подбородке, все в пыли и крошках. Паренек подмигнул, вытянул руку, постучал согнутым пальцем по стеклу, оставив на нем крохотную трещинку.

– Солнце, они его боятся, – неожиданно сказала Светка. – Пап, зеркало поверни, ну!

Сашка удивленно вытаращился на сестру. Папе же дважды объяснять не пришлось. Он с силой вдавил кнопку регулировки бокового зеркала. Оно поднялось вверх, поймало острый солнечный луч и отразило его прямо на лицо паренька.

В динамиках раздалось шипение, наполнив душный салон. Парень схватился за лицо руками, отпрыгнул в сторону, бросился бежать, виляя между автомобилями, огибая не замечавших его людей.

А потом наступила резкая и неожиданная тишина. Панель управления погасла, заглохло радио.

Странный и страшный парень нырнул в тень супермаркета и пропал из зоны видимости.

– Я с ума сойду, – пробормотала мама.

У Сашки заболели пальцы, и он понял, что все еще крепко сжимает бутылку газировки. Захотелось пить. Он содрал крышечку и сделал несколько глотков пенной, еще прохладной жидкости.

В их сторону повернулся бледный и потный папа. Он злобно смотрел на Светку.

– Ну-ка, родная, вываливай, что знаешь.

СВЕТА

Она думала, что переписывается с кем-то из школы. Тайных воздыхателей у Светы хватало, поэтому очередным «Привет! Как дела?» с незнакомого номера удивить ее было сложно. На этот раз она даже не пыталась кокетничать или строить из себя заинтересованную – настроение было паршивое. Вместо того чтобы провести время с друзьями, пришлось ехать к бабушке, а трястись в дороге два часа с бесноватым Сашкой рядом – то еще удовольствие.

Бабушку Света любила, но ее почему-то нельзя было просто проведать и поехать обратно – нет, только с застольем, баней и ночевкой, чтоб на все выходные. А время в деревне для Светы тянулось слишком медленно: делать там было нечего, связь толком не ловила, по телевизору – от силы пять каналов. Еще этот ужасный уличный сортир, запах которого намертво въедался в кожу… Света помнила, что в детстве с удовольствием ездила в деревню и даже находила себе какие-то занятия по душе, но то было очень давно. От девчонки, что целый день беззаботно бегала за курами и играла с бродячими котами, в ней ничего не осталось.

Она написала в мессенджер: «Ты кто?» Ответ пришел через пару секунд: «Тот, кто все знает».

Это было на подходе к машине на стоянке у торгового центра. Света подумала, не закинуть ли всезнайку сразу в черный список, но решила не спешить. Тем более – странное дело – все остальные контакты отвалились, стоило забраться в салон. Сообщения до друзей не доходили, в Сети никого не было.

Кроме всезнайки.

«Давай поболтаем, а то с утра предки свалили куда-то за покупками, а я шляюсь без дела по квартире. Делать нечего вообще».

«Ну, попробуй».

Он написал что-то легкое, ерундовое, она ответила, он пошутил в ответ, сбросил несколько картинок из Интернета, и Света поймала себя на мысли, что ей стало интересно.

Слово за слово – и тон разговора стал теплее, количество смайликов увеличилось. Такое редко бывает: разговоры ни о чем, которые не напрягают, а, наоборот – увлекают.

«Что делаешь?»

«Сижу в машине. Прикинь, у папы какая-то фигня, двери не открываются, все вокруг заклинило».

Ее отвлек псих, прыгнувший на капот. Как раз в тот момент, когда всезнайка набирал что-то в ответ. Когда псих ударил со всей силы по лобовому стеклу, оставив на нем царапины, Светка схватила выпавший из рук телефон – быстрее, написать парню, чтобы помог, в полицию позвонил или еще что. Тут уже не до болтовни.

А потом она увидела сообщение, которое он прислал.

– Так откуда ты про солнце узнала? – спросил папа, когда она, всхлипывая, закончила рассказ.

Света показала последнее сообщение от всезнайки: «Кстати, у тебя прекрасное имя. Света. Светик. Свет. Яркий солнечный свет. Береги его. Им можно отогнать тех, кто приходит за вами».

– Дай-ка. – Папа сгреб ее телефон, прежде чем Света успела хотя бы пискнуть. Ткнул пару раз в экран, повертел и даже встряхнул. – Что за дела, где связь?

– Дай сюда.

Телефон вернулся. Папа осмотрел стоянку, взволнованно выбивая пальцами дробь по рулю.

– Что за гребаные игры… Этот урод еще и не один, получается? Вот так вляпались. А как отсюда выбраться? Это все, что он тебе написал, да?

– Да, и Сеть пропала, как ты схватил, – огрызнулась Света, чувствуя подступающую злость.

– Это какой-то кошмар, – застонала мама, массируя виски. – Такого просто не бывает.

Света вытерла лоб, затем ладони о платье. Ей казалось, что потом покрыта каждая частичка кожи. В салоне было не просто душно – они будто во включенной микроволновке сидели. Дышать становилось все труднее, а теперь еще и резкий запах мочи бил в нос.

Сашку никто не ругал: все сделали вид, что ничего не произошло. Он и сам все понимал, не маленький уже. Сидел тихо, в глаза никому не смотрел, почти не разговаривал. Вцепился в бутылку с газировкой, будто она могла защитить его от того, что творилось вокруг.

– Кондиционер же вроде работал, – кивнула Света. Мама покачала головой. Автомобиль превратился в бесполезную жестянку, в консервную банку, открыть которую можно было только снаружи.

Интересно, сколько они так протянут? И что будет, когда зайдет солнце?..

Казалось, мама за время в машине постарела лет на пять. Лицо осунулось, исчез блеск в глазах, испарилась уверенность. Мама, которая из любой ситуации находила выход и даже папу держала в ежовых рукавицах, сейчас походила на сухенькую старушку на лавочке, забывшую собственный адрес и не знающую, куда идти.

Телефон в руках зажужжал, и Света его чуть не уронила.

– Это он? – спросил папа. – Дай сюда, напишу пару ласковых! Или позвоню, чего уж!

– Нет! Снова Сеть пропадет, я сама!

– Не лезь, Эдик. От тебя одни проблемы, – устало вмешалась мама.

Света прочитала:

«Во-первых, никаких звонков, я это дело не люблю. Во-вторых, хочешь знать, что происходит? Я расскажу. Но и я хочу кое-что услышать. Правда за правду, все по-честному».

– Что там? – оживился Сашка, пытаясь подглядеть в телефон.

– Да не лезь ты. Ничего пока.

Света написала: «Кто ты?»

Всезнайка: «Кто я… Кто они… Это не играет роли.

Важно, кто вы».

Света: «И кто мы?»

Всезнайка: «Еда в маринаде. Как те шашлыки, что вы купили. Только у шашлыка срок годности вчера истек, а вы еще свеженькие. Как банально, да? Ничего нового. Все мы друг другу – еда. Вы еще не промариновались как следует, вот они и выжидают».

Света: «А кто они?!»

Всезнайка: «Не злись. Теперь моя очередь спрашивать. Ты когда-нибудь желала смерти родителям?»

Свету окатило волной жара. Ей не нужно было напрягаться, чтобы вспомнить: ссоры, бегство из дома, жалобы подругам, мысли, за которые стыдно. Она замялась, глядя в экран и понимая, что получившаяся пауза красноречивее любых слов. Большой палец чуть подрагивал, когда она все-таки набрала: «Никогда».

Всезнайка: «Ложь. А я думал, мы договорились».

Захрипело радио, и в динамиках послышался отчаянный вопль. Заскрежетало железо, разбилось стекло. Что-то хрустнуло, эфир заполнили захлебывающиеся крики, рычание. А следом пришло чавканье, и от этого звука выворачивало наизнанку.

– Господи, – прошептала мама, глядя в зеркало заднего вида. – Они идут.

Светка обернулась и успела заметить нескладные фигуры, крадущиеся в тенях. Они приближались к машине с двух сторон. Сашка завизжал сиреной, когда в его стекло врезалась уродливая безносая морда, оставив грязно-желтый развод.

Их было трое, одетых в нормальную человеческую одежду, но походивших на людей куда меньше, чем предыдущая тварь. Непропорционально большие головы и длинные руки, маленькие, вжатые в череп глаза, вместо лиц – гнойно-кровавое месиво с рваной дырой рта. Они передвигались на двух ногах, но то и дело падали на четвереньки. Бросились одновременно. Один запрыгнул на крышу, второй на капот, третий продолжал биться лбом о боковое стекло, размазывая слюну.

В салоне завопили все разом. Мама вцепилась в папу, едва не перебравшись на его сиденье. Сашка тряс бутылкой, по щекам бежали слезы. Света почти простилась с жизнью, вспоминая жуткие крики по радио, но атака длилась всего несколько секунд. Существа будто и не собирались залезать в машину, а хотели напугать. Они оставили на «ниссане» несколько вмятин, размазали по стеклам что-то похожее на слюну или сопли, оторвали боковые зеркала и скрылись из виду в соседнем ряду, пряча лица от яркого света.

Солнце пока еще выручало.

Сашка разревелся окончательно, и мама быстро перетащила его на переднее сиденье. Папа тяжело дышал и смотрел в одну точку прямо перед собой, его футболка была насквозь мокрой.

– Что он там еще написал, хахаль твой? – спросил он негромко.

Светка проверила телефон. Ни одного нового сообщения. Всезнайка вышел из Сети.

Из радио снова потекла жаркой патокой неторопливая мелодия. Папа ткнул пальцем в пару кнопок, а потом с силой ударил кулаком по пластиковой панели. Раз, другой, третий. Панель хрустнула, вмялась внутрь.

– Надо выбираться, – сказал папа. – Хоть какой-то шанс будет. Здесь мы не жильцы, не хочу, как они, как там!..

Он бил снова и снова, ревел как зверь и наносил новые удары, раскрашивая пластик красным. Брызги летели в салон, машина тряслась из стороны в сторону. Сашка на руках мамы начал подвывать.

– Я! Тут! Не! Сдохну! – повторял папа. – Никто не сдохнет!

– Эдик, прекрати! Дети и так перепуганы!

Он закричал – не от злости, а от бессилия. Прижал дрожащие ладони к лицу, опустил голову на руль.

В наступившей короткой тишине продолжала играть мелодия. Салон наполнился желтым солнечным светом, но над крышей торгового центра медленно набухало сливовое грозовое облако. Скоро станет темно, а это значит…

– Простите меня, – сказал папа. – Простите за все. Я не знаю, что делать.

Он поднял к лицу окровавленную руку, и Света могла поклясться, что видит проступающие сквозь мясо кости.

– Я не могу вытащить нас отсюда. – Трясущиеся пальцы снова сложились в кулак. – Из этой проклятой машины!

Папа начал лупить по приборной панели, кроша кнопки, ломая пластик, выдирая провода. Лицо его стало пунцовым, будто голова вот-вот взорвется. Когда что-то щелкнуло, Света подумала, что это треснули последние косточки в кулаке. Но звук донесся с другой стороны.

Неожиданно в салоне стало светлее. Света обернулась и увидела, как медленно поднимается дверь багажника.

– Мать твою, – сказал папа, тоже резко обернувшись. – Это что ж, нам дали шанс?..

ВЕРА

Вера вцепилась в мужа, когда он начал тяжело переваливаться в зазор между кресел, к открывшемуся проходу.

– Эдик, Эдик, не надо, пожалуйста! Вдруг это ловушка? Ну не бывает все так просто, слышишь?

А из открытого багажника повеяло свежим воздухом, салон наполнился шумом автомобилей, музыкой, чьими-то разговорами, звуками шагов, хрустом пакетов, грохотом тележек. Как будто лопнул мыльный пузырь, внутри которого сидела семья.

Какая-то пожилая пара подошла к их автомобилю, подхватила пустую тележку, на дне которой все еще болтался чек из магазина, и покатила ее к дверям торгового центра.

– Эдичка, не нужно, – шептала Вера, хотя осознавала, что с мужем ей не справиться. – Ты же ничего не понимаешь. Не лезь!

Он неожиданно повернул к ней вспотевшее раскрасневшееся лицо. Страшное, отталкивающее.

– Ты всегда так! – рявкнул. – Как якорь, как рыба-прилипала. Заладила одно и то же! «Эдичка ничего не понимает, Эдичка дурак, Эдичка у нас вообще непонятно чем занимается. Не делай то, не делай это!» А я вас всех спасаю, слышишь? На помощь позову, вытащу!

– Там же эти твари, – пискнула Света.

– А ты чаще в телефоне с хахалями своими переписывайся! – повернулся к ней Эдик и полез дальше с упорностью бронепоезда.

– Не надо! – взвыла Вера. Сухо треснула футболка, в которую она вцепилась пальцами.

– Пап, не лезь туда! – вторил Сашка хныкая.

А Эдик уже перебросил ногу через заднее сиденье, утоптал пакеты, что-то выронил на асфальт, выбрался, щурясь от яркого солнца. Вера видела, как свет рассекает мужа ровно пополам, особенно подчеркивая красное от пота лицо.

Ожила покалеченная магнитола.

Эдик огляделся, потом победно вперился в Веру взглядом. Она поняла, что движет мужем. Злость.

На то, что не верила в него. Отговаривала. Как всегда, впрочем. А мужчинам ведь нужен подвиг как воздух, нужно доказывать, что они – мужики! Особенно тем, кто всю жизнь только и делал, что выслушивал от жены упреки и ворчанье. Такие мужчины не слышат ничего. Бегут в своих мечтах на медведя с ножичком. Лазают без страховки по скалам. Мчат на автомобиле со скоростью триста километров. Спасают семью от чудовищ.

– Вернись, Эдик! – попросила она, но муж уже не слышал.

Он размял спину, обогнул автомобиль и остановился напротив Веры, разглядывая ее через боковое окно. На лице Эдика играла улыбка. Конечно, он все еще злился, но злился как победитель, как мужик, который совершил-таки свой подвиг.

– Папа! – Сашка, вскочив, протянул к нему руки. Скрюченные пальцы заелозили по стеклу.

Чувство тревоги захлестнуло Веру с новой силой. Эдик щелкнул внешней дверной ручкой. Судя по всему, он был уверен, что снаружи-то точно все получится. Но ничего не произошло. Вера толкнула дверцу со своей стороны. Как было заперто, так и осталось. Тогда Эдик ударил по стеклу кулаками. Никакого эффекта. На лице мужа проступило растерянное – привычное для него – выражение. Адреналин закончился.

– Мама, смотри! – взвизгнул Сашка. С заднего сиденья заверещала Света. И Вера увидела: за спиной мужа выросли скрюченные тени.

Небо как по приказу накрыло сизое облако, обрезая солнечные лучи, погружая стоянку в полумрак. Эдик продолжал бить кулаками по стеклу. Он больше не улыбался.

Бам. Бам. Бам.

– Берегись! – чуть ли не хором закричали Вера и Сашка. – Сзади! За спиной!

Эдик начал медленно, тяжело оборачиваться. Вера увидела первую тварь с огромной головой, длинными руками, с открытой окровавленной пастью. Тварь эта спрыгнула с крыши ближайшего автомобиля и приземлилась аккурат на Эдика. Удар вышел мощный – автомобиль тряхнуло. Муж ударился затылком о стекло, оставив вмятину из трещин. Тварь отскочила в сторону и прыгнула снова, нанося Эдику один удар за другим, вспарывая кожу на его лице, на шее, разрывая футболку.

– Беги! – закричала Вера, а сама бешено задергала ручку дверцы с внутренней стороны. – Беги, беги скорее!

Эдик ничего не слышал. Он размахивал руками, как слепой боксер. Справа и слева показались еще две твари, они тоже бросились на Эдика – и втроем повалили его на горячий асфальт.

У Веры сорвался голос, она сипела, колотя кулаками по стеклу. Сашка тоже кричал.

– Не смотри! – Она пыталась закрыть глаза сыну, но тот вывернулся.

– Папа, папа!

Три сгорбленные твари сидели на Эдике, раздирая его плоть. Кажется, Эдик уже был мертв. Вере хотелось надеяться, что это так. Они вспороли ему живот, вытащили внутренности, раздвинули ребра. Разбрасывали кровавые ошметки вокруг, будто это были поломанные игрушки. Вгрызались глубже.

Вера видела правую руку Эдика с массивным обручальным кольцом на безымянном пальце. Подарок мамы, цыганское золото.

Мимо прошел парень с коробкой наперевес. Ничего не замечая, наступил на руку Эдика, оставил след от кроссовки в луже крови, подошел к синему «фольксвагену» и открыл багажник. Именно этот момент вдруг выдернул Веру из слепого оцепенения.

– Оставьте его! – закричала она, хлопая ладонью по стеклу. – Оставьте немедленно!

Бессильно осмотрелась. Сквозь открытый багажник все еще доносились звуки обычной жизни, но теперь они казались далекими и иллюзорными, как приманка.

Багажник!

– Света, закрой багажник, живее! – приказала она.

Повторять не пришлось. Света торопливо перебралась через сиденье, ухватилась за дверцу багажника и опустила ее вниз. Звуки со стоянки сразу стали приглушенными, словно кто-то выкрутил громкость до минимума.

В салоне «ниссана» тихо всхлипывал перепуганный Сашка. Как ни в чем не бывало играло радио. Хрипло дышала Вера. А снаружи доносилось чавканье и урчание окровавленных тварей.

СВЕТА

«Ну как ты? Злишься? Продолжим общение?»

Рядом с контактом всезнайки засветилась надпись: «Онлайн».

Слабая вибрация телефона вывела Свету из транса. Она, как и все в салоне, смотрела из окна, как твари доедают папу. От него почти ничего не осталось. Твари грызли кости, вылизывали с асфальта кровь, запихивали в отверстия ртов влажные кольца кишок.

«Ты кто вообще такой?» – написала она скорее механически, чем от злости.

«Я тот, кто не любит лжецов, мы же это прошли. Правда за правду, помнишь? Попробуем еще раз?»

– Ты снова переписываешься с тем уродом? – спросила мама. У нее текли слезы, но она, кажется, не замечала этого и не думала их вытирать. – Напиши, что я ему кадык вырву, когда найду. И заставлю сожрать.

«Почему именно мы?»

Он написал: «Подожди, я не услышал честного ответа на мой вопрос. Ты когда-нибудь желала смерти своим родителям?»

Света оторвала взгляд от экрана телефона, чтобы снова посмотреть на улицу. Папы уже не было. Даже крови почти не осталось. Ошметки одежды, тусклое обручальное кольцо и ботинки – вот и все. Твари, насытившись, лениво уползали в тень.

Написала: «Да, я хотела, чтобы они умерли. Много раз».

Почувствовала пустоту в груди.

Всезнайка что-то писал. Строчки выскочили одна за другой:

«Хорошо, это правда. Мне нравится. Теперь задавай вопрос. Только нормальный, без всяких этих идиотских философствований. По существу, да?»

«Что происходит?» – написала она.

Всезнайка ответил мгновенно: «Вы вляпались. Ну, знаешь, как будто в дерьмо вступили, не заметили и вот идете по дороге, а за вами запашок характерный. И все вокруг знают, что у вас дерьмо на подошве».

«Нас хотят съесть, потому что учуяли какой-то запах?»

«Не спеши, моя очередь задавать вопрос. Ты бы пожертвовала братом, если бы благодаря этому могла спастись сама?»

Света открыла и закрыла рот. Посмотрела на Сашку, который перебрался на папино место и свернулся калачиком, обнимая бутылку газировки. Света не видела его лица, но, судя по мелкой дрожи худого Сашкиного тела, он плакал.

Честно сказать, она не любила младшего брата. Сашка был, что называется, занозой в заднице. Он всюду совал нос, неустанно болтал, раздражал. Его было слишком много. А еще Свете всегда казалось, что родители любят Сашку больше, чем ее. Логично, в принципе. Он младший ребенок в семье, из него еще можно вылепить человека, а Света уже пройденный этап. Залипает в своем телефоне, скоро или в университет, или сразу замуж. Папа как-то сказал, что девчонка в доме вообще ни к селу ни к городу. Корми ее, значит, расти, обучай, а она в любой момент прыгнет на хвост какому-нибудь мужику, фамилию сменит – и как будто и не было. То ли дело пацан, носитель фамилии, гордость и честь…

«Да», – отбила она на клавиатуре.

Могла бы.

Всезнайка ответил: «Славно. Теперь твой вопрос, Светик. Подумай, не торопись».

Света попыталась сосредоточиться, придумать вопрос, который бы дал хоть какое-то объяснение происходящему. Или подсказал, что делать дальше.

По стеклу расползлась тугая капля. За ней еще одна. По крыше автомобиля забарабанил дождь – сначала неторопливо и редко, потом полил стеной, разом стерев торговый центр, часть автомобилей, дорогу слева, трамвайную линию и вереницу многоэтажек вдалеке.

– От Эдика ничего не осталось совсем, – всхлипнула мама, прижимающаяся лицом к стеклу. – Его смыло, как грязь.

В голову внезапно прилетела идея. Света склонилась над телефоном, быстро набрала: «Как я могу увидеть, во что вляпалась? Что это за дерьмо такое?»

В ответ пришел смайлик: ухмыляющаяся желтая рожица.

Всезнайка печатал текст.

Краем уха Света слышала какой-то дребезжащий звук, осмотрелась, но ничего не увидела.

«Отличный вопрос. Я горжусь тобой, Светик. Кто-то из вас обязательно выберется, уверен. Маму твою не жалко, она уже перемариновалась. Злобная орущая тетка. Теща из нее выйдет – закачаешься. А вот за тебя переживаю. У тебя как там с зарядом? Камеру включить хватит?»

Она подождала пару минут, надеясь, что всезнайка напишет что-то еще. Но он вышел из Сети.

Что бы это значило?

– Мам, послушай, – Света прочитала последнюю фразу вслух. – Это как подсказка, да? Не понимаю, что значит.

Ответил Сашка, не поднимая головы. Голос его звучал глухо:

– Это значит, камеру включи и посмотри сквозь нее. Ежу понятно. Старый прием из фильмов.

– Включи камеру, – эхом повторила мама.

Света включила, посмотрела сквозь экран на мир вокруг. Мир был тусклый, зернистый, будто погруженный в жидкость. За окном почти ничего не было видно. Света водила телефоном из стороны в сторону, пока что-то вдруг не привлекло ее внимание. Какое-то яркое пятнышко вдалеке, пробивающееся сквозь дождь.

Прильнула к окну. Нажала на увеличение.

Картинка распалась на крупные квадратики, а потом вдруг сфокусировалась на старом автомобиле, стоящем метрах в двадцати поодаль. Это был пыльный и проржавевший «форд». Даже дождь не мог сбить с него эту въевшуюся пыль. Внутри автомобиля светилось что-то, что-то… Света увеличила еще немного и увидела – совершенно отчетливо – конструкцию из человеческих костей, похожую на птичье гнездо. Оно занимало весь салон: кости торчали сквозь выбитые стекла, а из гнезда, как птенцы, беспорядочно высовывали головы те самые твари с маленькими глазами и широкими ртами.

– Господи… – Телефон выскользнул из руки в детское кресло.

Взгляд упал на Сашкину ветровку, где на плече отчетливо отпечатался пыльный грязный след. Вот он. Вляпались.

Снова вырвалось:

– Господи…

Она сгребла ветровку, не зная, что с ней делать. Мяла в руках. Мысли хаотично толкались одна о другую.

Телефон завибрировал. Мама повернулась через плечо, разглядывая Свету сквозь слезы.

– Этот урод скажет, как нам отсюда выбраться, или что? – спросила она зло. – Эдик пытался… Он просто так умер, получается, да?

Как будто в смерти обязательно должен быть какой-то смысл.

Света взяла телефон, открыла мессенджер.

Всезнайка написал коротко: «У тебя есть выбор».

САШКА

Монстры существовали на самом деле – он в этом убедился. Выходит, и все остальное было не выдумкой – ведьмы, оборотни, вампиры, разные твари из параллельных миров, которым только и нужно, чтобы сожрать кого-нибудь. Как папу.

Сашка всхлипнул.

Как-то папа сказал, что из Сашки должен вырасти защитник. Типа, мужчины не плачут, а терпеливо переносят боль, готовы совершить подвиг и всех спасти. Сашка запомнил, старался соответствовать, но сейчас не очень-то выходило. А ведь теперь именно он должен был защищать сестру и маму. Вытащить их отсюда!

Но как отсюда выбраться, тем более если снаружи бродят эти чудовища? Их образ стоял перед глазами, хотелось снова плакать и прятаться под руль, чтобы никто не нашел.

Радио внезапно смолкло, и какое-то время салон наполняла размеренная дробь дождя по крыше и стеклам. Где-то коротко лязгнуло, внутри машины стало прохладнее.

Сашка посмотрел назад, увидел, что сестра сидит между кресел – в одной руке телефон, в другой – его ветровка. Глядит в окно, но на самом деле о чем-то напряженно думает. Ее волосы слегка шевелились, и Сашка понял: багажник все еще не закрыт. Он не захлопнулся на замок. А это значит, что можно вылезти из машины. Или кто-то может в нее залезть… По спине пробежал холодок, больно-больно уколол страх, но Сашка сжал пальцы в кулаки.

Он должен быть защитником – и точка. Он всех спасет. Наверное. Если получится. Но ему нужен план.

Рядом с сиденьем лежал папин телефон, и Сашка его подобрал. Включил камеру, направляя ее на махину торгового центра.

– Что ты там увидела? – спросил он у сестры.

– Сбоку посмотри, – ответила Светка. – Вон старая машина, а внутри как будто гнездо из костей. Эти твари там сидят, и их никто не видит просто так.

Сашка посмотрел, хоть ему и было ужасно страшно. Повертел телефоном в разные стороны, перелез к маме на колени, направил камеру на то место, где убили папу. Что хотел там увидеть? Может быть, живого папу, который всех разыграл и просто спрятался?..

Папы, конечно, там не было, зато Сашка увидел что-то другое – следы. Светящиеся отпечатки ботинок на асфальте, петляющие между рядов машин. Сашка улыбнулся. Это было как в компьютерной игре: путь к спасению, спрятанный от посторонних глаз. Секретный.

И тут сквозь пелену дождя он заметил, как за соседний грузовик заходит папа. Кто ж еще-то? Так просто его не победить! Наверное, из-за этих чудищ он вывалился из нормальной реальности в ту, которую можно разглядеть только через телефон. И продолжал помогать уже оттуда, оставляя следы.

Следы вели к яркой полосе света вдалеке за торговым центром. Там как будто не было дождя и туч – их отгоняло солнце. Сашка убрал телефон и разглядел только сырую черноту.

– Там следы и еще что-то есть, – сказал он, протягивая телефон маме. – Как будто дождь туда не попадает. А эти гады боятся солнца, да? Значит, нам туда надо!

Он пытался говорить взрослым голосом, отгоняя испуганную писклявость.

– А если они нас поджидают снаружи?! – рявкнула мама. – Ты же видел, что случилось!

– Но там же следы! И солнце отгоняет чудищ! Ну мам!

Сашка огляделся. Снаружи дождь бомбардировал стоянку, тут и там мелькали силуэты людей – нормальных людей, а не тварей. Нужно было бежать прямо сейчас. Пока чудища не пришли, пока не свили гнездо прямо тут, пока…

Сзади охнула Светка. Сказала дрожащим голосом:

– Мам, он написал: «Встречайте гостей».

Сашка быстро поднял телефон и направил камеру на ржавый «форд». Гнездо опустело. Тучи заслонили небо, дождь зарядил еще сильнее. Твари вышли на охоту.

– Мам!

Сашка оглянулся на маму.

– Уходим, быстро!

Она перевалилась через заднее сиденье, открыла дверцу багажника и выбралась наружу. За ней последовала Светка. Сашку переполняли эмоции: хотелось прыгать на месте, искать монстров, бежать по следам, кричать, плакать, реветь зверем, защищая маму с сестрой. Он пробирался по пакетам, крепче сжимая папин телефон. Сашка верил, что с его помощью выведет всех к свету. Только бы успеть, только бы успеть…

Когда все трое оказались снаружи, сестра накинула на Сашку ветровку. Мама закричала, оглядываясь:

– Помогите! Кто-нибудь, пожалуйста! На помощь!

Беспомощно сделала несколько шагов в сторону торгового центра, но быстро вернулась к машине как единственной защите в пелене дождя.

– Кто-нибудь!..

Рядом прошлепал по лужам мужик в желтой куртке, одной рукой толкая перед собой тележку, а другой держа газету над головой. Мама буквально бросилась на него, но тут же отлетела назад, словно от удара. А мужик ее даже не заметил.

Они выбрались из машины, но остались для всех невидимками. Точнее, почти для всех.

Первую тварь Сашка заметил в соседнем ряду. Она подняла уродливую голову над капотом «мерседеса», как будто принюхивалась.

– Надо уходить отсюда, – сказал Сашка, вылавливая камерой те самые следы. – Они видят нашу машину, мы ее заляпали… Туда!

Из-под машины рядом с их «ниссаном» проворно выползла еще одна тварь. Сандалия окончательно слетела с Сашкиной ноги, он споткнулся и упал в лужу, болезненно сдирая кожу с ладоней. Услышал, как за спиной дружно закричали мама с сестрой.

В воде заколыхались отражения чудовищ.

Твари лезли со всех сторон – большие, неуклюжие и страшные. Сашка заметил, что все они смотрят на него – и только на него. Окружают, медленно подбираются ближе. Как гиены из мультфильма.

Злость зародилась где-то внутри, заклокотала, пытаясь вырваться наружу. Нет уж! Не возьмете!

А твари только облизывались, только этого и ждали.

– Саша! – мама дернулась к нему, но Светка остановила. Крикнула что-то, потащила в другую сторону. Мама вырывалась, падала и поднималась, звала Сашку срывая голос. Твари на нее не реагировали.

И это было хорошо, правильно. Папа бы тоже так сделал, защитил семью. Он просто не успел.

– Попробуйте поймайте! – завопил он, срываясь на писк, пополз под машину, вылез с другой стороны и что есть силы побежал – к спасению, к свету, по мерцающим на экране телефона следам, как по хлебным крошкам из сказки. У него открылось второе дыхание, теперь он чувствовал себя настоящим героем – даже супергероем! – способным на подвиг. Как и хотел папа. Крышечка с газировки слетела, «ментос» высвободил энергию! Много энергии!

Сашка уводил чудовищ от мамы и сестры и уже видел, как доберется до полоски света, как следом за ним туда ворвутся твари и как они сгорят там или разлетятся на кусочки, будто киношные вампиры. Делов-то – бежать быстрее света!

Машины на пути стояли странно, перекрывая дорогу и превращая стоянку в лабиринт. Сашка петлял между ними, то и дело смотрел на асфальт через телефон и спешил вперед. Где-то за спиной бежали твари, не догоняли, но повизгивали, посмеивались, похрюкивали…

За припаркованным в конце ряда домом на колесах Сашка заметил знакомый силуэт. Богатырское телосложение, лысая голова, светлая футболка.

– Пап! Пап, я тут!

Не сбавляя скорости, обогнул фургон и влетел в папу. Он был здесь, на этой стороне реальности, теперь его не требовалось разглядывать через камеру!

Только это был не папа. Кто-то просто неумело скопировал образ – вблизи это становилось особенно заметно.

– Мотыльки летят, – проворковал чужак, – на яркий свет, ничего нового, впрочем. Вы такие наивные всегда, аж смеяться хочется.

Сашка врос в землю, переводя дыхание и наблюдая, как растворяется знакомое и родное лицо, стирается, будто ластиком. Через несколько секунд перед Сашкой стоял парень в бейсболке, с бородкой и черным влажным носом, которым он по-собачьи втягивал воздух.

Под весом тварей скрипели машины вокруг, из дома на колесах пыталось выбраться что-то большое и тяжелое, но Сашка не мог отвести взгляд от парня: от его жуткой ухмылки, от змеиного языка, от окровавленных перстней на пальцах. В объективе камеры гасли следы, которые не привели к спасению, а заманили в западню.

Сашку трясло – от страха, обиды, злости. По щекам катились слезы, смешиваясь с дождевой водой. Боковым зрением он видел, что тварей вокруг стало намного больше. Теперь ему не убежать.

Из папиного телефона, зажатого в руке, внезапно заиграла та самая тягучая мелодия.

Парень нагнулся к Сашкиному лицу и принюхался. Потом размахнулся, резко ударил по щеке, расцарапав перстнем. Принюхался снова. Разочарованно покачал головой. Из глаз Сашки уже струился целый водопад, но он крепче сжал телефон.

Мелодия прервалась, из динамика вдруг раздался голос Светки:

– Тупой маменькин сынок. Чертов стукач. Нытик. Нытик. Нытик. Только и делаешь, что бесишь всех!

Сашка закачал головой так сильно, что она могла отвалиться. Сказал, стараясь унять дрожь в голосе:

– Ты все подстроил. Она так не говорила.

Сашке прилетела еще одна пощечина, а голос Светки продолжал:

– Заноза в заднице. Малолетний зассанец.

– Нет. Она так не думает, понял, ты?!

Сашка уже плохо видел своего мучителя, картинка перед глазами расплывалась.

Парень сжал Сашкину руку с телефоном, с силой согнул ее в локте, так что динамик оказался прямо возле уха. Светкин голос холодно произнес:

– Без тебя всем было бы лучше.

Сашка, не сдерживаясь больше, закричал:

– Все ты врешь! Ты все придумал! Все! Все! Все!

Сильная рука схватила Сашку за волосы, дернула, усмиряя; парень нагнулся прямо к его лицу. Принюхался и на этот раз остался доволен.

Вокруг плотоядно заклокотали твари и бросились на Сашку.

Когда первые когти вспороли кожу, он закричал так громко, что его могли бы услышать на другом конце земли. Но на деле его не услышал никто – даже мама.

СВЕТА

Тупой маменькин сынок. Чертов стукач. Нытик. Малолетний зассанец…

Слезы не заканчивались. Света вытирала их, вытирала и вытирала снова, но все без толку. Будто трубу прорвало. Она вспоминала всякие гадости о Сашке – благо, их хватало, – но подсознание предательски подкидывало много хорошего.

Да, младший брат ее доставал, дразнился, жаловался на нее, рассказывал родителям ее секреты, не давал спокойно посмотреть кино, входил без стука, лез в ее вещи, придуривался, постоянно отнимал время, но… Но ведь это был Сашка, маленький смешной человечек, который делился с ней самым сокровенным, мог одной фразой улучшить настроение, защищал во время ссор с родителями, обнимал, когда ей было плохо. Он был добрым, искренним и светлым, пусть порой вредным и приставучим. И он ее любил. А что Света?.. Почему, чтобы разобраться в чувствах к человеку, его обязательно нужно потерять?

Она понимала, что никогда больше не увидит Сашку. Всезнайка не обманывал. Они договорились, Света сделала все, как он сказал.

Пришлось выбирать меньшее из зол, но утешение было так себе. Свету разрывало изнутри, выворачивало наизнанку, в голове звучал Сашкин смех, перед глазами мелькало его улыбающееся лицо. Из нее будто выдрали большущий кусок, а залатывать рану не стали. И теперь это место будет гнить до конца жизни.

– Саша! – мама продолжала бегать по стоянке и срывать голос. – Саша!!!

В какой-то момент они будто вывалились из пластикового пакета. Огибали очередную машину, как вдруг звуки стали громче, живее, даже цвета окружающего мира изменились. Теперь их видели и слышали, но помогать никто не спешил.

Завибрировал телефон. Света открыла мессенджер, увидела три десятка друзей онлайн и кучу пропущенных сообщений. Но прочитала она только одно: «Было весело. Я наигрался. Прощай, Светик, но по мни: всегда смотри по сторонам, чтобы не вляпаться в очередное дерьмо. Оно воняет».

Дождь кончился, сквозь тучи проступил ярко-оранжевый диск, отражаясь в лужах повсюду. Мама металась между машин, кричала, звала Сашку.

Света включила камеру и навела ее на их «ниссан». Внутри машины светилось гнездо, из окон вылупились уродливые морды.

Гнезда были по всей стоянке – Света насчитала не меньше десятка. Твари копошились в костях и озирались по сторонам, пряча головы от солнца. Распахивали рты, ухмылялись, скребли когтями по окнам. Ждали новых жертв.

И Света не сомневалась, что очень скоро они дождутся.

Александр Матюхин, Александр Подольский

Медуза

Кинотеатр находился в конце тенистой аллеи, и, судя по внешнему виду, последний фильм здесь крутили задолго до мировой премьеры «Аватара». Да – прикинул Артем – где-то между второй «Матрицей» и «Аватаром».

На небе не было ни облачка, жара изводила. Под кепкой зудел скальп, чесалась кожа под футболкой. Артем вынул из рюкзака полупустую пластиковую бутылку и промочил рот. Минералка, купленная у железнодорожного вокзала, успела нагреться.

Кинотеатр частично прятался за зелеными кронами. Ветви каштанов смыкались над неухоженной дорожкой, ведущей к псевдоантичному фонтану. В щербатую чашу набилась листва.

Артем поморщился, вспоминая ночь, адскую духовку общего вагона. Не спасали ни кондиционер, ни безвкусное, зато ледяное пиво. Путь к туалету преграждали торчащие с верхних полок ноги, ядрено пахло чужими носками. Захмелевший попутчик называл тридцатилетнего Артема «малы́м» и спрашивал, тыча в него пальцем:

– К бабе едешь, да? В Зализном бабы – высший сорт.

Он кивал – не рассказывать же правду, про кинотеатр? Даже друзья сочли его сумасшедшим. Тратить выходные, чтобы переться черт-те куда ради руин? Ладно бы греческих, скифских, киммерийских… но совдеповских?

На перроне Артема встречали нахальные дворняги. В этом городе у него не было знакомых. Никто не окликнет, не спросит: «Как жизнь, Тем?»

Зализный предсказуемо оказался типичным индустриальным городом, каких немало в Украине. Трубы комбината, коптящие небеса, копры, наземные башни шахт. Тут – скопление обшарпанных высоток, крикливой рекламы, уродливых ларьков. Там – деревенские домишки, огородики, зеленые балки.

Неприхотливый Артем позавтракал жирной шаурмой, позвонил маме, заверил, что цел. Нырнул в автобус. За окнами хрущевки сменялись полями. «Бабы», по выражению попутчика, сопели, отклеивали липнущую к телам одежду, и никак не тянули на высший сорт.

– «Знаменосец»? – переспросил усатый мужик. – Ты не местный, что ли?

– Киевлянин.

– Так вот, киевлянин. «Знаменосец» заколотили при царе Горохе. Тебе в «Мультиплекс» надо.

– Нет-нет, – возразил Артем. – Я знаю, что заколотили. Это… ну, ориентир.

– А… раз ориентир…

Автобус выгрузил на обочину трассы. Справа толпились панельные новостройки, слева раскинулась бугристая, поросшая жухлой травкой пустошь до рыжих насыпей выработанной горной породы. Театр начинался с вешалки, а микрорайон – с кинотеатра.

Камера шлепала по животу, ремешок натирал шею. Под подошвами шуршала растрескавшаяся плитка. Артем скользнул в сень каштанов. Его охватил азарт. Так, вдохновленный, он шел к провинциальным ДК, сахарным заводам, универмагам, проникал на территорию нефункционирующих детских лагерей и запломбированных станций метрополитена. Расчехлял верный «Кэнон», как охотники ружье.

На soviet-art его подсадила Оленка, художница с бездонными глазами, бисером пирсинга и пушистой челкой. Оленка, как он догадывался, протеста ради, ультимативно презирала современный мейнстрим, но и элитарное искусство отвергала. Дали? Гигер? Уорхолл? К черту их! Она обвешала квартиру картинами советских живописцев, и не каких-то там гонимых концептуалистов или митьков. Настоящим авангардом для нее был хрущевско-брежневский официоз, махровый соцреализм. Сама Оленка рисовала портреты депутатов, повторяла, глумясь, мантру «народность, идейность, конкретность», и в этом было больше эпатажа, чем в коллаже из членов, который сооружал ее сосед по мастерской. Часами Артем и Оленка разглядывали репродукции Яблонской, Налбандяна, Самохвалова, бесконечных балерин, истопников, Ильичей и получали искреннее удовольствие.

Полтора года назад Оленка с присущей легкостью разочаровалась и в соцреализме, и в Артеме. Увлеклась граффити – и заодно столичным райтером по кличке Пикман. В той тусовке все художники были Пикманами, а музыканты – Цаннами.

Забыться Артему помогло новое хобби и новые приятели-единомышленники. Компанией и поодиночке они объездили всю страну. Лисичанск, Энергодар, Саки, Докучаевск, Верховина, Бобровице. Захудалые села, вонючие электрички, и награда – если повезет. Если каток декоммунизации не опередил их.

Брома, артемовского соратника, как-то чуть не избили представители «Правого сектора». Решили, что он коммуняка, – чудом спас задницу. Ни Бром, ни Артем не интересовались политикой. Целью их маленького общественного движения было спасение произведений искусства и каталогизация.

В кронах чирикали воробьи. Прогромыхала фура. Артем обогнул фонтан и очутился перед «Знаменосцем». Широкая улыбка расплылась по его лицу.

Кинотеатр отслужил свой век. Покосились бетонные ступени, целлофан замаскировал стекла, кровля поросла мхом. Но над дверью, подпираемое полуколоннами, выделялось панно, и Артем согласился бы три ночи трястись в поезде, чтобы найти его. В прямолинейную перемычку-архитрав был вписан лучащийся ослепительно-яркий мир советской утопии. Мозаика не потускнела за десятилетия – она казалась сияющим пятном на фоне блеклого фасада. Впрочем, римская смальта пережила целые тысячелетия.

Артем восхищенно глазел на панно. Лазурное небо вызывало ностальгию о детстве, цвет стяга транслировал в мозг песню из старого кинофильма – песню, под которую неуловимые мстители скачут к закату. Лица пионеров были розовее, чем изнанка морской раковины, и вкупе это походило на аппетитный глазурный торт. Не все могли оценить простую и честную красоту архитрава. Артем мог.

Отечественные монументалисты разбросали свои шедевры по отдаленным уголкам бывшей УССР. Идеологически верные фрески канувшего в Лету государства, чуждые и ненужные Незалежной. Народное достояние, не имеющее охранного статуса, хиреющее и гибнущее из года в год. Визуальная пропаганда – выкорчевать и забыть клятые серпы и молоты и навесить побольше рекламных баннеров. Исполины-монтажники на торцах девятиэтажек. Хоккеисты в спортивных комплексах. Ученые, проникающие в суть атома в институтах. Молочницы из забытого богом колхоза. Черт, даже остановка на окраине ПГТ оказывалась шедевром советского модернизма. Архитектурные ансамбли украшала мозаика из стекла, фарфорового боя, цветного кирпича, керамики, мрамора, полудрагоценных минералов…

Хобби Артема напоминало квест. Добраться до пункта назначения, отыскать объект, идентифицировать, запечатлеть, внести в реестр… и все на топливе энтузиазма, как говаривал Бром.

Энтузиасты обожали Вартана, Хомякову, Галину Зубченко, Арнаутова и Грыгира Довженко, взахлеб спорили о Тетяниче, Зарецком, Ламахе, о прекрасной Алле Горской. Когда речь заходила о Галасе, они переходили на уважительный полушепот.

Галас был верен себе. Хитросплетение орнамента, потрясающая детализация, ее величество симметрия. Шесть метров в длину, три – в высоту: меньше, чем его же одесская работа. Артем с Бромом пришли к неутешительному выводу: остальные панно Льва Галаса не сохранились. По крайней мере те, про которые им было известно. Но ведь и о «Знаменосце» они узнали практически случайно. Что это великий Галас, а не какой-то безымянный ремесленник.

Мозаика, в отличие от всего кинотеатра, была в хорошем состоянии, лишь в нескольких местах выпала плитка, да и то так симметрично, что Галасу понравилось бы.

В центре панно скрестились древками два алых флага. По бокам от полотнищ взмывали ввысь ракеты, салютовали потомкам космонавты, рабочие, колхозницы и пионеры: лес рук. Это звучало скучно, но на деле – для ценителя – выглядело превосходно. Композиция безупречна, цвета первозданны. Искусная работа мэтра!

Обидно, что люди, назначавшие свидание у фонтана, идущие под руки на вечерний сеанс, жующие попкорн, скорее всего, чхать хотели на монументалиста Галаса и на его космонавтов.

У «Знаменосца» не было ни души. Вжикали по трассе автомобили, мелькали стрекозы, щебетали птицы. Артем припал к глазку камеры. Примерялся, щелкнул. Он ходил взад-вперед, фотографируя архитрав, и думал: в чем же фокус?

Артем верил, что фокус есть. Бром возражал:

– Вовсе не обязательно. Посейдон может быть штучной вещью.

Ну, поглядим…

Звездой – в узких кругах – покойного киевлянина Галаса сделала одесская мозаика. Эпичная фреска на стене санатория. Тематика предсказуемая: парусники, моряки, чайки, строгая симметрия. Но картина имела двойное дно.

Артем читал байку о спичках, на коробке которых, в абрисе пламени, был якобы припрятан профиль Троцкого. Галас, член Союза художников, не занимался антисоветской агитацией. В панно он спрятал всего-то Посейдона. Но как спрятал! Смотри в упор битый час – не найдешь и намека на хитрую подставу. А стоит зрителю застыть в определенной точке, у лодочной станции, – и корабли, матросы, волны сливаются в добродушное лицо древнегреческого бога. Бескозырки становятся бровями, иллюминаторы – глазами, паруса переквалифицируются в волосы, а морская пена стекает пышной бородой…

– Гражданка, не желаете полюбоваться иллюзией? – верно, так подкатывали сведущие мужчины к одиноким курортницам. – Пойдемте, не пожалеете. Как, по-вашему, нарисован ли на этой стене владыка морей? А ежели нарисован?

Артема Посейдон пленил, как какую-нибудь влюбчивую нереиду. Он втемяшил себе в голову, что подобные трюки – конек Галаса. Что и уничтоженные/самоуничтожившиеся панно хранили тайну. И «Знаменосец», безусловно, тоже.

Но где она?

Артем приближался и отдалялся. Залез в кусты, подумывал вскарабкаться на дерево.

«Погодите-ка…»

Доверившись интуиции, он опустился на колени напротив кинотеатра. Догадка оказалась верна. Секрет открывался снизу и не был никаким секретом для детей определенного роста.

Текстура алых стягов складывалась в женское лицо. Строгое, худое, с искривленным гневно ртом. Ничего подобного Артем не встречал на советских полотнах. Красный, словно омытый кровью лик. Тонкий нос, образованный стыком древков. И самое сложное: волосы из рук пионеров, космонавтов, пролетариев. Именно волосы помогали идентифицировать личность героини. Ибо они были змеями, извивающимися вокруг головы, а лишь одна известная Артему женщина носила змеиную шевелюру.

В панно Лев Галас зашифровал Медузу горгону.

– Бром обалдеет.

Завороженный Артем щелкал затвором. Сделал фото на телефон. Впалые щеки и черные губы – складки на знамени. Мелкие зубы во рту – белые блики. Античная бестия была слепа, но не от рождения. Исчезли две фаянсовые плитки, по воле случая те, на которых были нарисованы глаза Медузы. Две серые проплешины испортили уникальную мозаику.

«Попробуем восстановить в фотошопе».

Артем вытер пот. Щебенка жалила колени, но он не замечал. Сколько еще теоретически существовавших богов Галаса погибло вместе с панно? Зевсы, Артемиды, Афины…

– Не молись ей.

Артем вздрогнул от неожиданности. Застав врасплох, из «Знаменосца» вышел крепко сбитый мужчина с проседью в темных короткостриженых волосах. Спецовка обтягивала круглый живот. Артем начал подниматься – и тут земля просела, ноги сделались ватными, небо и асфальт поменялись местами.

Он лишился чувств.

– Живой?

– Ага. – Артем взял у мужчины пластиковый стакан и отпил хлорированную воду. – Спасибо. Это из-за жары.

На своей памяти он ни разу не терял сознание. Дебют.

– Давай в тенек зайдем, – предложил мужчина. Сторож, судя по всему. Артем, осторожно ступая, двинулся за ним в недра здания. Опасность снова грохнуться в обморок миновала. Ноги окрепли. Артем осмотрел фотоаппарат, убеждаясь, что не повредил технику, так глупо свалившись посреди аллеи.

Медуза заколдовала, не иначе.

– Ты кто? – в лоб спросил мужчина.

Было ему лет сорок. Жилистый, глаза навыкате и чуть косят.

Артем представился. В вестибюле был развешен целлофан, громоздились заляпанные белилами козлы. Побелка вспучилась, бетон усыпало строительной пылью. Давно выветрился запах воздушной кукурузы.

«Кинотеатр переоборудуют в очередное «АТБ», – подумал Артем с тоской. – Быдловатый Персей воткнет в Горгону жало отбойного молотка».

– Садись, Тема, – сторож кивнул на стул. – Отдышись. Я, кстати, Вадик.

Стул заскрипел под худеньким Артемом. В голове и на сетчатке отпечатался красный лик богини. Как вспышка молнии или дуговой разряд. Артем помассировал веки.

– Ну, рассказывай.

Он рассказал. Про Киев, про увлечение советским искусством. Про то, насколько ценна мозаика, и надо непременно поведать о ней людям. Вадик слушал и хрустел пальцами.

– Как-то так, – заключил Артем.

В глубине вестибюля, у пологого пандуса, ведущего к кинозалу, зашебаршило. Тень мелькнула за полиэтиленом.

– Молодцы вы, ребята, – громко сказал Вадик. – Молодое поколение только деньгами и интересуется. А вы вон мозаику спасаете! Молодцы!

– Вы видели Медузу горгону? – спросил Артем, отворачиваясь от грязной полиэтиленовой пленки.

– Кого-кого?

– На мозаике есть скрытое лицо.

– А, врубился! – Вадик поскоблил обкусанными ногтями щетину. – Я ее в детстве Бабой-ягой называл. И забыл уже, что она там.

– Представляете, насколько это сложная работа?

– Сложная работа, – парировал Вадик, – здоровье на шахте гробить. Я, прости, не шибко в искусстве разбираюсь. Ты б с Иваном Борисовичем поговорил.

– А кто он?

– Иван Борисович Куприянов – местный скульптор. Монтировал в семидесятых эту картинку.

– Он… делал панно?

– Плиточка к плиточке. Говорит, намучились они с художником, шишка какая-то столичная, капризная…

– Лев Галас?

– Может, и Лев. Говорю же, у Ивана Борисовича спроси. Славный мужик.

– А где его найти?

Идея пообщаться с человеком, лично знавшим Галаса, захватывала.

– Я номер дам. – Вадик лениво вытащил старую модель айфона в затасканном чехле. – Записывал как-то.

«Ничего себе, совпадение!»

– Ты как, очухался?

– Да, все хорошо. – Артем тоже вынул мобильник.

Вадик покопался в телефонной книжке.

– Пиши. Ноль девяносто восемь…

Покинув кинотеатр, Артем еще раз оглядел архитрав. Ничто не указывало на тайную роль выпростанных рук, скафандров, складок, бликов, огня, рвущегося из сопел ракет. Но теперь он знал, что Медуза горгона смотрит на него серыми квадратами недостающей плитки. Странную же тему выбрал Галас для провинциального «Знаменосца». Посейдон на одесском пляже – вполне логично. А вот Горгона в индустриальном городе… Кто позволил? Неужели Галас оставил в неведении комиссию, утверждавшую его проект?

«Очень любопытно!»

Возбужденный, Артем зашагал по немноголюдным улицам спального района и вышел к гипермаркету. На парковке, в пиццерии на первом этаже – шаром покати. Официантка принесла меню, он заказал большую пиццу и пепси. Желудок заурчал.

– Прием, прием.

– Здорово, Бромище.

– Здорово, Артемий. Нашел Галаса?

– Не просто нашел. Во-первых, он как новенький, не считая пары сколов. Во-вторых, я был прав.

– Нет…

– Да! Лови пруфы. – Он скинул другу фотографии. Через минуту из динамиков полетела восторженная нецензурщина.

– Медуза? Реально? Охренеть! Он точно был гением! Это круче, чем Октавио Окампо! Эх, жаль, глаза потерялись.

– Она скоро вся потеряется. В здании ремонт. К гадалке не ходи, откроют сетевой магазин или отделение «Новой почты».

– Будем бить в набат! Писать в министерство культуры! Сегодня же набросаю письмо.

– Ты их знаешь. Отмахнутся: совок, сносите к чертям.

– Но мы попытаемся хотя бы. Медуза! Охренеть!

Когда Бром отключился, Артем увеличил фотографию панно. Нет, на дисплее смартфона Медуза Галаса не производила того впечатления, какое производила воочию. Фото передавало мастерство художника, но не злобу горгоны.

– Сфоткали наш кинотеатр? – это официантка принесла деревянный поднос с пахнущим круглым блином и бесцеремонно заглянула в телефон посетителя. Брюнетка с надутыми вульгарными губищами и приклеенными ресницами.

– Видели? – Артем повернул к официантке экран.

– Конечно, видела. В детстве. Я тут с рождения живу.

«В детстве», – зацепился Артем за фразу. «В детстве» – не потому, что, повзрослев, она перестала ходить в кино. Просто выросла, а иллюзия рассчитана на детский рост. Если, конечно, не приседать. Галас создал монстра для идущих по аллее детей.

– Знаете, кто это? – спросила официантка. В бутылочке пепси шипели пузырьки.

– Кто?

– Медуза горгона из сказки. От ее взгляда люди каменели. Мы с девочками друг друга пугали разными историями.

– Какими историями?

– Про детей, которые превратились в камень. Однажды у меня затекла нога, и я испугалась, что становлюсь каменной.

– А в вашем детстве, – спросил Артем, – у Медузы были глаза?

– Были, – поразмыслив, сказала официантка. – Ох и страшные.

Слопав половину пиццы и утолив голод, Артем набрал номер, предоставленный сторожем Вадиком. Ответили после пятого гудка. Голос был глухим, далеким.

– Слушаю.

– Здравствуйте, – взбодрился Артем. – Мне ваш телефон дали в «Знаменосце». Мы с друзьями боремся за сохранение советской мозаики. Говорят, вы собирали панно с Медузой и флагами и лично знали художника.

– Допустим, – буркнул Иван Борисович.

– Могу я задать вам несколько вопросов? Касательно Галаса? Он был выдающимся монументалистом, но в Интернете о нем очень мало сведений. Ни родственников не осталось, ни коллег, которые бы его помнили…

– Завтра, – сказал Борисович односложно. – В полдень возле «Макдоналдса». Мой зять вас встретит.

– Эм, – замялся Артем. – Я в Зализном проездом, я киевлянин… Возможно, вы…

– Завтра, – прервал его глухой голос.

В динамиках повисла тишина. Артем поаллокал и глянул на экран, на заставку с кобзарем работы Аллы Горской.

– И вам хорошего дня, – пробормотал Артем.

Он спросил у губастой официантки по поводу гостиниц и был проинструктирован. Снова ехал в автобусе, глядя сквозь замызганное стекло на пятиэтажки и порыжевшие от жары каштаны. Отсутствие пробок на дорогах было едва ли не единственным плюсом города. Самым популярным словом на уличных вывесках являлось слово «Аренда». Редкие пешеходы сонно плелись в знойном мареве. Их облаивали чумазые псы. Бросалось в глаза запустение. Неубранный мусор разлагался у обочин, а промышленные объекты напоминали декорации к постапокалиптическому фильму.

Центр отличался от окраин лишь количеством рекламы: баннерами постарались облепить каждый сантиметр домов и магазинов. На площади торчал осиротевший постамент без скульптуры, украшенный полустертым трезубом.

В Зализном не было хостелов, но был пафосный отель по соседству с убитой, разваливающейся поликлиникой. Артем отвалил полторы тысячи гривен за ночь и поднялся в номер. Окна выходили на заросший сорняком двор поликлиники, но сам номер оказался не хуже столичных.

Прохладный душ подействовал, как энергетик. Втирая в волосы шампунь, Артем пел про молодого Ленина и грядущий Октябрь. Он даже отжался от пола, чего не делал с весны. Распаковал рюкзак, сменил плавки и переоделся в свежую футболку. Вооружившись телефоном, рухнул на кровать.

Первая же фотка, загрузившаяся в новостной ленте, изображала Оленку. Голубые глаза, вздернутый нос. Полтора года прошло, но сердце Артема до сих пор щемило при виде бывшей. Оленка и ее Пикман зазывали на столичную выставку райтеров. Артем закрыл вкладку, отмел ностальгические мысли. Решительно защелкал клавиатурой, вбивая в строку поиска имя Галаса.

Пятидесятилетняя жизнь творца ссохлась до кратких биографических фактов. Украинский художник-монументалист, родился в тридцатом году. Учился в Львовском государственном институте прикладного и декоративного искусства на факультете керамики. Позже окончил Ленинградское высшее художественно-промышленное училище имени Веры Мухиной. Работал на Киевском заводе художественного стекла. С шестьдесят пятого – член Национального Союза художников Украины. В середине семидесятых впал в немилость властей, расписав библиотеку портретами поэтов Мыколы Бажана и Максима Рыльского. В рисунках усмотрели национализм – росписи были уничтожены. Умер от инфаркта в восьмидесятом году.

На фотографиях – интеллигентный мужчина с клиновидной бородкой и одесский Посейдон. Про «Знаменосца» Интернет пока не знал.

«Исправим», – подумал Артем.

О современном скульпторе Куприянове информации было и того меньше. Конкретно – куцая заметка в газете «Червони Зори». Две тысячи пятнадцатый, художники Зализного устраивают аукцион, собирают средства на лечение внука своего товарища И. Б. Куприянова.

Статью о Медузе иллюстрировала картина Караваджо. Извивы пресмыкающихся на отсеченной голове чудища. Артем освежил в памяти классический сюжет. Одна из трех сестер горгон (наряду с Эвриалой и Сфено), Медуза была обманута и обезглавлена Персеем. Чтобы не окаменеть, Персей смотрел в отражение на полированном медном щите. Чего Артем не помнил, так это того, что Медуза была беременна от Посейдона. Вместе с потоком крови из обрубка шеи вылез великан Хрисаор, крылатый конь Пегас и змеи, уничтожившие все живое в Ливии. Умели греки рассказывать истории.

Артем пожевал губу и набросал:

«Зализный, Медуза горгона».

Ссылки предлагали купить кольцо из нержавейки с головой античной горгоны и книгу «Мифы Древней Греции»; сделать по скидке татуировку змеевласки.

Артем сократил запрос до «Зализный, Медуза», и узнал, что пожилая дама пострадала в Крыму от жгучих обитателей моря. Он уже собирался закрыть браузер, как взгляд зацепился за третью ссылку.

«Друзья, – задавал вопрос пользователь ЖЖ. – Все же в курсе, что на панно кинотеатра „Знаменосец“, если снизу смотреть, флаги превращаются в Медузу?»

Артем спустился к ветке обсуждения. Комментарии датировались одиннадцатым годом.

«Помню ее! Малым говорил бабушке, что в знаменах прячется злая тетя, а она думала, я сочиняю».

«Говорят, – подключилась некто SaraStar33, – художник ненавидел детей. И замаскировал Медузу от взрослых. Чтобы пугать малоросликов».

«Это был наш секрет, – писал GoblinBzzGolovy. – Мы родителям не рассказывали. По-моему, считалось, что, если ребенок расскажет о Медузе, умрет или папа с мамой умрут, как-то так».

«Бляха! У нас в компании тоже так говорили. И про Медузу не рассказывали никому».

«Я слышал, дети умирали. Превращались в камень натурально».

«Кто пустил сюда школоту?»

«Правда, была такая городская легенда. Если долго на Медузу смотреть, рука отсохнет. Или нога, не помню уже».

Артем пролистал до конца, встал с постели и прогулялся к окну. Сумерки окутывали город. По двору поликлиники расползались тени, похожие на клубок змей.

«Странно, – нахмурился Артем. – Столь ловкая иллюзия заслуживает куда большего внимания. В городе без особых достопримечательностей „Знаменосец“ мог бы стать культовым местом. Да, взрослые не видят Горгону, но сколько поколений детей выросло за сорок лет! Где телепередачи, статьи, фоторепортажи?»

«Всем начхать на твою мозаику, – сказал внутренний голос. – Они выбросили ее из памяти, как выбрасывали школьные дневники с голографическими картинками на обложках. Их интересует лишь выживание».

Тени-змеи, неясно чем порожденные, копошились в траве. За дверью кто-то раскатисто засмеялся. Артем поежился неуютно. Один в незнакомом городе, такой же чужой, как героиня древнегреческих мифов на фасаде советского кинотеатра.

Ночью ему приснилась Медуза. Они с Оленкой убегали по темным коридорам художественной галереи. Мрачные залы были увешаны соцреалистическими полотнами. На холстах балерины мутировали в шипящих ехидн и эриний, а сталевары – в гигантов с драконьими хвостами. Чешуйчатый Пифон воспарял над толпой гимнастов. Из черных вод Стикса вырастали гидроэлектростанции. Колхозницы доили химер, а кобылицы Диомеда пожирали революционных матросов. У Сталина во лбу открывался третий глаз.

Оленка спотыкалась и падала, умоляла бросить ее. Медуза догоняла. Она была красной, как Элизабет Батори после душа, с серыми пиксельными квадратами вместо глаз. Живые дредлоки шипели и извивались на голове.

– Не смотри! – закричала Оленка.

Артем проснулся.

В полдень, как было условлено, он вышел из «Макдоналдса», доедая вафельный рожок. Солнце нещадно жгло – вот-вот затлеют и вспыхнут трамвайные билетики, трепыхающиеся в канаве. По кольцу, как вялые жуки, ползли автомобили. Припарковавшийся у обочины синий «жигуль» посигналил. Артем прищурился, слизывая тающее мороженое. Сигналы стали настойчивее, высунувшаяся из салона рука нетерпеливо помахала. Артем выбросил в урну рожок.

К немалому удивлению, он узнал водителя – небритого, чернявого, пучеглазого. Покопался в памяти:

– Вадик?

Сторож из «Знаменосца» отклеил футболку от потной груди и подул за шиворот.

– Иван Борисович велел тебя подвезти. Залезай, пока не спекся.

Недоумевая, Артем оббежал автомобиль и сел возле водителя. «Жигуль» тронулся.

– Иван Борисович – ваш тесть?

– Тесть – как есть. – Вадик поглядывал в зеркало, ерзал и так сильно потел, что обивка кресла была мокрой.

– Почему вы сразу не сказали?

– Поскромничал. – Вадик резко крутнул руль, подрезав истерично забибикавшую малолитражку. – Пристегнись-ка. Путь неблизкий.

Артем пожал плечами и повиновался. Спешить некуда – поезд поздно вечером. А любая информация о Галасе не менее ценна, чем фотографии мозаики.

В салоне играл тюремный шансон. Артем откинулся на сиденье и разглядывал мелькающие за окнами дома. Фантазия меняла город. Она облачила понурых жителей Зализного в белые тоги. Пририсовала пятиэтажкам античные фрески. Водрузила на пустые постаменты немейских львов, Сцилл и Харибд.

– А куда мы едем? – спросил Артем, когда город закончился и вдоль трассы потянулись поля подсолнечников.

– К Ивану Борисовичу, – бросил Вадик. – Тебе понравится.

Но Артему уже не нравилось. Ни тон водителя, ни его низкий хрипловатый голос. Мысль застрекотала в голове: «Я с ним же и говорил по телефону. Не с Куприяновым, а с ним».

Он потянулся было к мобильнику – чиркнуть сообщение Брому, известить, что едет в непонятном направлении со сторожем из кинотеатра, но «жигуль» свернул вправо. Если бы не ремень безопасности, пассажир приложился бы виском к стеклу. Автомобиль запрыгал по проселочной дороге, вздымая облако пыли. Ивы шелестели гривами. Кивали приветливо подсолнухи.

Впереди показалась деревушка: две улицы, горстка глинобитных домов. Не встретив ни единой живой души, «жигуль» въехал в распахнутые ворота, прокатил по продолговатому двору и припарковался у трактора.

– На выход. – За полчаса Вадик ни разу не посмотрел пассажиру в глаза.

Обуреваемый тревогой, Артем выбрался из автомобиля.

– Дайте минутку, я позвоню.

– Позвони-позвони. – Вадик шагал к большому одноэтажному дому.

Артем мысленно чертыхнулся, извлек телефон… и чертыхнулся снова. В верхнем углу экрана – ни одной черточки.

– Позвонил? – злорадно поинтересовался Вадик. – Теперь идем.

Делать было нечего. Артем поплелся за сторожем. По ступенькам, в сени, на кухню. Высокий забор ограждал дом от посторонних глаз. Чистоплотность не была отличительным качеством скульптора Куприянова. Кухню захламляли ящики, ведра, садовые инструменты. Тарелки свалены в раковину. Сковороды поросли жиром. По забрызганной супом печи сновали тараканы.

– Садись. – Вадик спихнул на пол газеты, освобождая для гостя стул.

В доме что-то протухло. Едва уловимый запах гнили витал в спертом воздухе. Артем почувствовал себя жалким и беззащитным. Он вспомнил праворадикалов, напавших на Брома. И агрессивных алкашей, привязавшихся к ним на территории заброшенной турбазы. И сон про змееволосую женщину.

– А где Иван Борисович? – спросил Артем, прочистив горло.

Вадик проигнорировал вопрос. Он стоял у допотопного холодильника, сунув большие пальцы за кожаный ремень, и покачивался из стороны в сторону. Отчужденный взгляд буравил половицы. Артем сконфуженно наблюдал.

«Что происходит? Где я?»

Внезапно, как по щелчку рубильника, Вадик застыл:

– Ты любишь кино?

– Эм… да.

– Я очень любил. – От заторможенности не осталось следа. Вадик засуетился, перебирая посуду, поднимая и роняя вилки, звеня чашками. – Каждую пятницу бегал в «Знаменосец». Боевики, фантастика, комедии – всё смотрел. Монстра в «Чужом» не испугался. А ее боялся. Бабу-ягу эту над входом. Шел в кино и глаза опускал, чтоб ее не видеть. Она мне снилась, веришь?

«И мне», – подумал Артем, внимая исповеди сторожа.

Вадик выудил из раковины граненый стакан, который ошибочно посчитал чистым, нацедил из крана воду, осушил до дна, дергая кадыком, как затвором винчестера. Заново наполнил и поставил перед гостем на клеенку. Артем лучше бы умер от жажды, чем прикоснулся к липкому стакану.

– Потом мы переехали, – сказал Вадик. – Потом вернулись, а Баба-яга исчезла. Исчезла, ведь я… – Он поднял руку от пола к потолку, измеряя рост. – Я про нее забыл. Все забывают. Это Бог так делает. Запирает на ключ гадкое. – Вадик постучал пальцем по лбу. – Не реши, что я из этих, из богомольцев. Может, и нет никакого Бога, а может, и есть. Христос. Или Зевс. Знаешь Зевса?

Артем невнятно подтвердил. Разговор получался абсурдным. Сюрреалистичным.

– В «Знаменосец», – продолжил Вадик, – я приглашал на свидание Любу. Я ее очень любил. – По одутловатому лицу проскользнула тень. – Отец Любы был скульптором. Иван Борисович Куприянов! – Вадик ткнул себя в грудь важно. Футболка потемнела под мышками. И Артем тоже обильно потел на хромоногом стуле. Приотворенной форточки не хватало, чтобы нормально дышать. Слабый запашок втекал на кухню из коридора, драл горло.

– Микрорайон и кинотеатр строили одновременно. Молодой Иван Борисович работал в творческой мастерской панельного домостроения. ЦК Компартии республики дал добро: мастерская пригласила из столицы Льва Галаса. Куприянов и Галас вместе трудились над панно. Создавали картинные шаблоны по эскизам, здоровенные, в натуральную величину. Разрезали на фрагменты и готовили кусочки мозаики.

Рассказ чудаковатого сторожа закономерно увлек Артема. Он позабыл о духоте и вони. Но из недалекого прошлого, из вчерашнего дня, аукнулась фраза Вадика: «Я, прости, не шибко в искусстве разбираюсь». Разве вчера Вадик упоминал Галаса по имени? Разве использовал слова «эскиз» и «шаблон»? Нет, ничего подобного…

– У них была маленькая тайна, – говорил Вадик, рыская по тесной кухне и бессмысленно переставляя предметы. – Ивана Борисовича захватила идея Галаса спрятать на флагах героиню греческих мифов. Галас уже проделывал такое. И они нарисовали Медузу.

– То есть ваш тесть был соавтором мозаики?

От волнения Артем привстал. Живой оформитель кинотеатра поможет спасти панно. Они обратятся к городским властям, в Раду, если понадобится; они расскажут миру о необычайных картинах Галаса. И мозаика киевского гения станет таким же народным достоянием, как Петриковская роспись.

– Они рисковали, – басил Вадик. – Они облапошили всех. Но обман был таким изящным, что чиновники ничего не заметили. Лев Галас и Иван Куприянов сотворили чудовище, как Форкия и Кето.

Артем вопросительно вскинул брови, но через миг догадался. Форкия и Кето – родители сестер-горгон. Поразительная эрудиция для сторожа из индустриальной дыры. Тревога вернулась и полосовала коготками нутро.

– Галас умер в год моего рождения. Он не понес ответственности за то, что сделал.

– А за что он должен был нести ответственность?

– За детей, которых Медуза погубила.

«Убирайся отсюда», – шикнула интуиция. Артем посмотрел в коридор.

– Каких детей?

Впервые за весь разговор Вадик повернулся к гостю. Ручейки пота змеились по его залысине, по колючим щекам. Глаза, водянистые, безумные, косящие, уперлись в Артема рогатиной.

– Дети превращались в камень. Я не верил, думал, это байки. Я сам водил Коленьку в «Знаменосец».

– Вашего сына? – Артем вспомнил заметку из местной прессы: «Художники собирают средства на лечение внука Куприянова».

– Коленька обожал мультики. – Заскорузлые пальцы-колбасы впились в край столешницы. – Ходил в кино, и сука смотрела на него своими бельмами.

«Он не в себе», – опасливо съежился Артем.

– Ваша жена дома?

– Моя жена умерла, – отрезал Вадик. – Наглоталась таблеток, когда Коленьки не стало.

– Мне жаль…

– Я много думал. – Пот, капая с подбородка сторожа, барабанил по клеенке. – У меня было время подумать. Болезнь диагностировали в две тысячи пятнадцатом. Коленьке исполнилось десять. А в семнадцатом он ушел от нас. О, как он страдал! – Зубы Вадика заскрежетали в тишине. – Это называется фибродисплазия. Очень редкое генетическое заболевание: один человек на два миллиона. Семьдесят в СНГ! Я не слышал о нем раньше. Мой мальчик, мой ребенок, выл от боли. Его мышцы, сухожилия, связки постепенно кальцифицировались. Это значит, превращались в кости. Под кожей выпирали шишки, уплотнения. Комариный укус давал страшный отек. Коленька менялся изо дня в день и костенел. Он не мог ходить. Держать чертову ложку. Воспалительные процессы во всем теле. Не-о-ста-но-ви-мы-е, – Вадик произнес это по слогам. Пересохшая верхняя губа треснула и обагрилась кровью. – Единственная научная лаборатория, занимающаяся фибро-дисплазией, находится в Пенсильвании. Довольно далеко от Зализного, да? Я бы почку продал – но денег бы все равно не хватило. И потом, они не лечат, а изучают болезнь. Вкалывают препараты мышам! Ее вообще не лечат! – Он облизнулся и понизил голос. Зрачки бегали из угла в угол. – Врачи кололи инъекции, от которых формировались новые костные образования. Мускулатура Коленьки была каменной. Кальций подменял скелетные мускулы и соединительные ткани. Шея, спина, голова, плечи, бедра… И все, что он мог, – это выть, а я мечтал, чтобы голосовые связки моего ребенка тоже окостенели!

Вадик отклонился и что было сил ударил себя по лицу пятерней. Артем подпрыгнул. Щека сторожа покраснела, в правом глазу лопнул сосуд, и белок залился кровью. Как ни в чем не бывало Вадик сказал:

– Врачи считают, фибродисплазия – результат спонтанной мутации. Но я-то знаю, кто виноват в смерти моего сына.

Артем ошарашенно заморгал.

– Медуза добралась до Коленьки, – доверительно произнес Вадик. – Я понял это в хосписе. Ты знаешь, как еще называют фибродисплазию? Синдром каменного человека. Коленька объяснил мне после смерти.

То, что произошло дальше, заставило желудок Артема кувыркнуться к горлу. Вадик распахнул ящик под умывальником и извлек из кургана гниющих картофельных очисток маску сварщика. Кусочки еды прилипли к оконцу, к серому металлу.

– Я ослепил Медузу, чтобы защитить других детей, но этого оказалось мало. Коленька сказал, что он будет страдать и в гробу, пока создатель Медузы не понесет наказания.

В тусклом солнечном свете, пробивающемся из-под занавесок, Вадик напоминал страшного волосатого кабана. Обезумевшего эриманфского вепря.

– Я не мог наказать Форкия, но придумал кару для Кето. Пошли, я познакомлю тебя с тестем.

– Не нужно! – Артем обогнул стол, прижимаясь к стене и цепляя кроссовками ящики. – Мне пора на вокзал.

– И зачем же? – Вадик снял с крючка молоток для отбивания мяса. В зазубринах бойка застряли почерневшие волокна. – О, я знаю. Чтобы разболтать о мозаике Галаса. Чтобы ее аккуратно спилили и поставили в центре города. Чтобы люди толпами ходили смотреть на нее. Маленькие дети с хрупкими косточками.

Вадик – эриманфский вепрь – преградил дорогу. Со сварочной маской в одной руке и молотком – в другой.

– Я смотрел, как ты фотографируешь ее. – Нервный тик сокращал мышцы раскрасневшегося лица. – Как ты молишься. Я сразу понял, ты – ее слуга. Но знаешь, что я делаю со слугами Медузы? Обращаю против них же их оружие.

Вадик напялил маску, как рыцарский шлем, и опустил «забрало». Артем дернулся было к сеням, но горячая пятерня вцепилась в холку. От страха свело скулы. Артем ни разу в жизни не дрался. Ни разу не попадал в ловушку психопата.

Заставляя пленника сгорбиться, Вадик поволок его по коридору, регулируя движения пинками и тычками. Артем жалобно вскрикивал. У двустворчатых дверей смрад сгустился.

Наклонившись, Вадик процедил в ухо Артему:

– Передай другим. Я охраняю Медузу. Я убью каждого, кто попытается ее вызволить.

Ударом ноги он распахнул дверь и грубо втолкнул Артема в темноту. Щелкнул выключатель, лампа озарила запертые ставни, уменьшенные копии античных Венер и упаковки цинковых белил. Тараканы бросились врассыпную, схоронились в щелях. Стоя на четвереньках, Артем поднял голову. За пеленой слез вырисовывалась кровать, на которой кто-то лежал. Но внимание Артема приковала инсталляция в изножье. Он запечатал ладонью вскрик. И подверг сомнению здравость рассудка.

Посреди комнаты возвышался цементный столб. Будто надгробие или языческий идол. На растрескавшейся поверхности маркером намалевали примитивный клыкастый рот. Чуть выше из цемента торчали два длинных ребристых прута. Арматура, извиваясь, нависала над кроватью, как жуткий инопланетный зонд… или как глазные стебельки виноградной улитки. Последнее сравнение было более точным. К концам прутьев крепилась пара фаянсовых плиток. Артем узнал, леденея, недостающие фрагменты мозаики. Небесно-голубые глаза кисти Галаса с коварным любопытством взирали на постель.

На загаженных, воняющих дерьмом простынях лежали вповалку два трупа: один мумифицированный, второй – разложившийся до голого скелета. Вадик рывком поставил Артема на ноги, заставил смотреть.

Скелет лежал ближе к дверям, и его Артем видел во всех подробностях. Ничего похожего на картинки из анатомических учебников. Деформированные, словно оплавившиеся от немыслимого жара кости. Паутина из костей, твердая плесень, опутавшая череп и позвоночник, образовавшая нечто вроде дырявой брони, панциря. Беспорядочно разбросанные костные фрагменты, узлы, петли. Сросшиеся ребра и челюсти. Безмолвно кричащие глазницы. То, что было живым человеком, невинным ребенком, то, что обезумевший отец вытащил из могилы, напоминало каменную статую. Дерево из шишковатых костей.

Скелет притискивался к мумии, обтянутой сухой желтой кожей. К своему дедушке. Старик едва ли весил больше внука. Будто ветки запихнули в грязную пижаму, создав подобие человеческого тела. В седой клочковатой бороде застряли комья каши и хлебные крошки, червячки вареной вермишели. Глаза были широко распахнуты. Артема замутило.

Верхние веки старика пришпилили к бровям железными скобами, а нижние оттянули так, что обнажились полумесяцы слизистой. Артем ошибся. Старик был жив. Он слабо сипел. Выпученные глаза, чуть сместившись, поискали источник шума. На лице не отразилось никаких эмоций.

Иван Борисович давно и навсегда лишился разума в этой зловонной камере, в одной постели с эксгумированным внуком. Под пристальным наблюдением Медузы.

Как долго он находился в изоляции? Как удалось зятю скрывать его от соседей, родственников, социальных служб?

Лихорадящий мозг убитого горем отца придумал извращенную, лишенную логики кару. Запереть тестя с Медузой и ждать, пока тот не обратится в камень.

– Ложись! – рявкнул Вадик.

Ужас, кипящий черной смолой в душе Артема, выплеснулся наружу отчаянным криком. Чудовищный приказ аккумулировал силы. Артем вырвался из лап безумца, метнулся к запыленным статуям. Он схватил первое попавшееся пластиковое ведро, запечатанное крышкой, – и швырнул в наступающего Вадика. Двухкилограммовый снаряд грохнулся о металлическое забрало, крышка отскочила, по маске потекла густая цементирующая смесь веселого лаймового оттенка.

Вадик взревел. Смесь залила тонированное оконце, но он не стал снимать маску. Вместо этого он закружился по комнате, пытаясь вслепую достать наглеца. Зубчатый боек рассекал воздух. Артем отпрянул к стене. Молоток просвистел там, где он стоял только что, и сокрушил гипсовую Венеру.

«Господи, помоги!» – взмолился Артем, адресуя просьбу любому из возможных божеств: Христу или Зевсу. Он посмотрел на кровать, будто старик-скульптор мог встать и спасти его.

Непроизвольный стон сорвался с губ, указав Вадику, куда бить. Ослепленный сторож взмахнул молотком, но Артем опомнился и нырнул, уходя от верной смерти. Он врезался в кровать, отчего скелет недовольно заворочался, а старик обиженно замычал. Оттолкнувшись, Артем помчался через комнату, боднул створки и вылетел в коридор.

«Я не успею».

За спиной скрипели половицы. Пыхтел эриманфский вепрь.

«Не успею!» – Артем выскочил в сени. Впереди маячила входная дверь, позади громыхал сумасшедший.

«Я не…»

Следующие два месяца после возвращения из Зализ-ного Артема не покидало ощущение, что Киев, друзья, будни в офисе – не больше чем утешающий сон. Это во сне он выбежал из страшного дома и напоролся на изумленных рыбаков, идущих с реки. И он вот-вот проснется, и будет цементный столб в зловонной комнате, костяное дерево и высушенный старик со скрепками в веках. Он видел все это за истончившимися стенками реальности, и он видел вещи куда хуже.

Вечерами Артем штудировал книги по мифологии Древней Греции, а потом Морфей забирал его в населенные призраками подземелья. Там, среди окаменевших мертвецов, ползала женщина, и змеи извивались на ее голове. У Медузы был напарник – грузный мужчина в сварочной маске, с молотком в кулаке. Он всегда настигал Артема, как бы тот ни прятался за сталагмитами. Настигал и волок к хозяйке.

В других снах, навеянных книгами, Медуза превращалась в Нюкту, богиню темноты, или в Немесиду, богиню возмездия. Однажды ему приснилось, что Бром нашел под Крещатиком неизвестную мозаику Галаса. Изображение парада в честь какой-то годовщины революции превращалось в шествие кровожадной Гекаты; богиню сопровождали гадюки, совы, стигийские псы, огромные упырихи с ослиными ногами и, конечно, Вадик в обличье злобного великана Мормо. Чадили факелы, у безголовых блеммий зенки и пасти располагались на торсах. Свита Гекаты хохотала, лаяла и улюлюкала.

Просыпаясь от собственного крика, Артем думал, что сходит с ума. Но шли дни. Кошмары снились все реже.

Полиция арестовала Вадима Мироненко. Об этом говорили в новостях и ток-шоу. Громкое дело: эксгумация трупа, незаконное лишение свободы. Медицинская экспертиза признала сторожа невменяемым. Его отправили на принудительное лечение в психиатрическую клинику. Физическому здоровью Ивана Борисовича Куприянова ничто не угрожало: старик был удивительно живуч. Но вот состояние его ума оказалось катастрофическим. Врачи сомневались, что скульптор когда-нибудь заговорит.

В сентябре по центральному каналу показали документальный фильм о Льве Галасе, заново познакомивший зрителей с выдающимся украинским художником. Бром для интервью надел костюм-тройку и был очаровательно нелеп. Брома распирала гордость: в конце концов, именно он, оббив пороги разнообразных инстанций, спас мозаику.

Зимой городской телеканал Зализного освещал ремонт и торжественное открытие панно. Отныне посетители, идущие за покупками в бывший кинотеатр – нынешний супермаркет, – могут любоваться сотворенной Галасом и Куприяновым иллюзией.

Недостающую плитку вернули. Медуза обрела зрение. И паству.

Люди опускались ниц перед панно.

…Завибрировал телефон. Артем шлепнул по пробелу. И на экране застыла коленопреклоненная толпа. Он поболтал с Бромом о том о сем. Бром уезжал в Луганскую область, идентифицировать мозаику в школьном спортзале. Он ненавязчиво предлагал Артему встать в строй.

– Я подумаю.

– Кстати, я вчера видел Оленку.

– И как она? – Артем прикинулся заинтересованным.

– Спрашивала о тебе. Спрашивала, встречаешься ли ты с кем.

– Вот как.

– Позвони ей, если хочешь.

Артем не хотел. Он отложил телефон, выключил ноутбук и сидел на диване, погруженный в мысли. В конце концов ему удалось убедить себя, что это была галлюцинация, вызванная стрессом. И железные стебли арматуры не двигались. Нарисованные глаза не смотрели на него в упор.

Артем сидел в темноте и рассеянно массировал левую ступню. Неделю назад он уронил на ногу утюг. Ступня не болела, но на месте ушиба образовалась шишка. Маленькое уплотнение под кожей.

Твердое, как кость.

Твердое, как камень.

Максим Кабир

Вешки

Сигареты намокли. Игорь раздраженно скомкал сырую пачку, сунул в боковой карман рюкзака и повернулся к Дракоше Тоше. Тот спрятался в капюшоне куртки, по которому стучал дождь, и вовсю дымил.

– Дай папироску-у-тебя-штаны-в-полоску, – устало сказал Игорь.

Дракоша медленно пошевелился. Залез куда-то под куртку, вытащил пакет с пачкой. Неуклюже развернул мокрый полиэтилен, бережно выудил сигарету и зажал ее в зубах. Игорь подвинулся чуть ближе, содрогаясь от холода. Пока шли из долины – промокли насквозь. Плюс ближе к выходу на перевал поднялся ветер, и теперь скотская стихия вколачивала в «непромокающую» мембрану ледяные капли. Походные ботинки, тоже из современных материалов, теперь весили по несколько килограммов минимум. Хорошо бы слить из них воду, но тогда туда наберется новая. Холодная. Пусть лучше так. Тоша прикурил сигарету и протянул Игорю.

– Спасибо.

От влажности дым казался гуще, чем обычно. Вдувая в себя струйку тепла, Игорь смотрел на долину, в которую пришел ветер. Рваные облака-медузы тащились над озером, скрывая макушки чахлых северных берез. Седловину перевала было вообще не видать.

– Вляпались, – резюмировал Игорь.

Тоша выдохнул сигаретный дым, цокнул языком и подмигнул:

– Прорвемся.

Дождь барабанил по капюшону, такому же мокрому внутри, как и снаружи. Черт, да у Игоря даже трусы были насквозь. Подфартило с погодой. Он угрюмо смотрел в сторону перевала. Реальность сливалась в блеклое полотно. Дождь, камни, облака. Даже скрюченные севером деревья казались серыми, недружелюбными.

Выл ветер.

По уму надо возвращаться назад, ставить лагерь и пережидать непогоду. Но Стас и Юля ждут их на перевале. И у них нет ни палатки, ни горелки. В радиалку ведь вышли, по дороге домой. «Чего лишнее на себе переть, – сказал Стас. – А озерцо там, на плато, уникальное, с гольцом!» Юля смотрела на мужа с обожанием, всецело разделяя его стремления.

Исследователи херовы.

Игорь затянулся, пряча огонек от дождя. Глаза слезились. Тучи ползли мимо, огибая замшелый валун, за которым два туриста прятались от ветра.

А ведь небо приключений не обещало. Да, вечером солнце ухнуло в красное зарево, но с утра все было хорошо. Поэтому вылазку не отменили. Стас и Юля ушли, Игорь и Дракоша Тоша остались. Лень-матушка. Поход подошел к концу, впереди оставался крайний перевал, после которого лишь выброска да плацкартный вагон домой, с чаем в подстаканниках. Хватит загонов. Только цивилизованное гниение.

Они договорились встретиться на седловине. Стас спихнул на приятелей скарб, тепло попрощался, приказав считать его коммунистом, ежели не вернется, а затем две крошечные фигурки в рыжих куртках двинулись вдоль берега озера, растворяясь в прибрежных зарослях.

Игорь же и Дракоша покинули лагерь после полудня. Когда стало накрапывать.

– Алга? – сказал Толик.

Игорь молча показал ему сигарету.

– Понял, – кивнул друг. С прищуром посмотрел вдаль, будто что-то мог разглядеть в хмари.

Когда окурок обжег пальцы, Игорь отклеился от камня, к которому прижимался рюкзаком. Лямки натянулись, прижимая отсыревшее тело к земле. Поясница заныла. Проклятье, сколько литров воды он уже несет?

– Алга, – буркнул он Дракоше.

Шли молча. Ветер выл, кидался ледяными порывами в лицо, пронзая до костей. Игорь тяжело ступал по камням, опираясь на треккинговую палку. Цоканье наконечника придавало движению некий ритм.

Цок-цок-цок.

Они медленно забирались по тропе на перевал. Слева и справа шумели ручьи, вода гремела камнями. Последняя растительность осталась позади, и теперь два одиноких путника оказались с ветром практически наедине.

Тот взялся за них всерьез.

Толик топал сзади, напевая себе под нос что-то. Игорь считал шаги. Считал цоканье палки и старался не думать о плохом. Пройдут и по такой погоде, куда денутся. Тоже мне неурядица – дождик на перевале.

Порыв ветра ударил с такой силой, что Игорь чуть не повалился назад. Почувствовал толчок в спину – Дракоша уперся, удержал.

– Спасибо! – перекрывая вой ветра, крикнул ему Игорь.

Мысли лезли разные. В молоко, в такую погоду, в горы лезть нельзя. Самоубийство. Стас не дурак, и, почуяв неладное, точно спустился к руднику. Поэтому разумнее всего вернуться назад, найти место, поставить палатку и отогреться. Выудить из гермомешков теплые вещи и хоть немного побыть в сухости.

Вот только… Что, если Стас таки дурак? И они с женой там, на седловине, под ледяным дождем ждут своих друзей?

Ветер крепчал. Теперь он бил горизонтально в лицо, острые капли секли воспаленную кожу. На камнях оседал белый налет. Снег. И не скажешь, что июль на дворе. Игорь остановился, переводя дух. Обернулся на Дракошу. Того била крупная дрожь.

– Ты как?

– Стоять н-н-нельзя. Д-д-двигаемся! – ответил тот. Губы бледные, но глаза живые, веселые. – Ай лайк т-т-ту мув ит мув-в-в-в-итс-с-с.

– Скоро поднимемся. – Игорь ткнул палкой наверх. Едва видная тропа уходила к ступеньке, огибала ее слева. За ней уже и седловина может быть.

Холод обнимал все сильнее. Сковывал мышцы. Игорь тяжело двинулся с места. Жара от усталости он не чувствовал. Обычно идешь и думаешь, как бы с себя все снять – настолько разогревается тело под рюкзаком. Сейчас хотелось лишь натянуть на себя что-то и прижаться к горячей батарее.

Цок-цок-цок.

По седловине идти нужно осторожнее. Там курумник, много живых камней. Зато пути по нему всего два километра, а затем три по склону вниз, к руднику. К теплу. К людям. Расстояние плевое. Детские шалости.

За ступенькой начался следующий склон. Едва заметная тропка, по которой бежали ручьи, теперь поднималась справа. Игорь разочарованно вздохнул, смахнул текущие из носа сопли и побрел наверх. Рюкзак весил не меньше тонны. Ноги по центнеру каждая. Он двигался по горам, как созданный из сырости и холода голем. Неумолимо и медленно.

Цок. Цок. Цок.

Горы Игорь любил. Всегда любил. Но чем старше становился, тем больше комфорта хотелось телу. Сейчас бы хорошо сидеть на застекленной террасе с чашкой кофе и круассаном, в тепле, в уюте, с книгой и смотреть сквозь стекло на то, как ветер гоняет облака по долине. Было бы отличненько. А не вот это вот всё.

Когда-то отец взял его в Хибины и снял в долине посреди гор номер в гостинице. Игорю было лет шесть, может, чуть больше, но тот поход он запомнил навсегда. Даже убранство в комнате – стены, отделанные вагонкой, двухъярусная кровать, простенький душ. До чего же было чудесно сидеть у окна и смотреть на то, как снаружи ревет буря! Деревья гнулись под ударами ветра, от дождя дрожали стекла, а над столом горела лампа, и в кружке с нарисованной лисичкой стыл только что налитый чай.

– Папа, а почему ураган опасный? – спросил тогда маленький Игорь.

Отец вздрогнул, посмотрел на сына. Его словно выдернуло из другого мира, и он с удивлением обнаружил, что здесь не один.

– Ну… Сам по себе он не так опасен, – сказал папа. – Вот мы с тобой же в домике, и ничего нам не страшно. Вот были бы мы на улице – тогда да. Сорвет и унесет далеко-далеко.

– Как девочку Элли?

– Да, – улыбнулся отец. – Как девочку Элли.

– Я хотел бы побывать в Изумрудном городе.

Папа хмыкнул, отхлебнул из чашки.

– А ураган сильнее тебя?

– Сильнее.

– А медведя?

– И медведя, – улыбнулся папа. Его вечно усталое лицо, набухшие синяки под глазами и неизменно тусклый взгляд еще ничего не говорили ребенку. Так же, как и то, что только здесь, вдали от дома, отец казался живым.

– И тинарозавра?

– ТиРАННОзавра, – мягко поправил папа. – Да, и его сильнее.

– А ты смог бы побить ти-ра-ннозавра? – Игорь старательно разделил сложное слово, чтобы сказать правильно.

– Смог бы. Нет таких чудищ, Игорек, которых не смог бы победить человек. Но плохая погода сможет погубить даже самого умелого охотника. И вот ее победить невозможно. Только защититься, как мы с тобой сейчас. Запомни это.

Игорь запомнил.

Отец ушел из семьи через четыре года после той вылазки, проиграв бой с чудовищем по имени быт и навсегда исчезнув где-то в холодном городе. Но оставил на память страсть к горам, этот странный разговор, да еще вкус деревенской яичницы с луком, что готовила по утрам хозяйка той гостиницы.

Цок… Цок… Цок…

Ветер швырнул в лицо ледяные осколки. Игорь зашипел, остановился, промаргиваясь.

– Сука… – процедил он, почти не чувствуя опухшие губы. – Сучья ты зараза, а…

Обернулся.

Дракоши позади не было.

Холод отступил. Изнутри рванулся жар, ударил в лицо. Черт… Черт! Игорь сбросил рюкзак, и ледяной ветер сразу же напомнил о себе. Пока тяжеленная ноша висела на спине – там оставалась последняя цитадель тепла. Теперь она пала. – Сука… – повторил Игорь. Зашагал вниз по тропе, выглядывая среди камней зеленую куртку друга.

– Толя! – хрипло крикнул он. Но ветер выл громче, раздирая слово на тысячи холодных кусочков и разбрасывая над камнями. – То-о-о-оля-я-я!

Цок-цок-цок.

Колени болели. Тянуло голеностоп справа. Прихрамывая, Игорь брел по тропе и выглядывал впереди зеленую куртку товарища. Сорвался? Ветром сшибло? Ногу сломал и лежит где-то? Сценарии в голове возникали так обильно, будто в мозгу взорвался фейерверк с трагедиями.

– То-о-о-оля-я-я!

Ветер взвыл, разбирая слова на буквы и разбрасывая их по снегу. Игорь добрался до взятой было ступеньки, морщась от боли, спустился по камням и увидел Дракошу.

Друг скорчился в щели между мокрыми валунами, прячась от ветра, и курил, содрогаясь всем телом.

– Ты охренел, обезьяна? – гаркнул на него Игорь. – Чего расселся?

– Я упал-с-с-с, – улыбнулся ему друг. Губы его тряслись. – Вс-вс-встать не мог-с-с-с. А ты-с-с-с идешь-с-с-с. Еле всталс-с-с-с.

Его колотило. Все слова стали сипящими, едва слышными.

– Думалс-с-с все-с-с-с.

Игорь содрал с себя мокрую куртку. Бросил сверху на скрючившегося друга. Тот подтянул ее поближе, благодарно глянув.

Подниматься оказалось труднее. Ветер свирепствовал. Игорь торопился, почти бежал, оскальзываясь на камнях. В животе растекался холод. Горло как оледенело и в груди расцветал снежный цветок.

Добравшись до рюкзака, он подхватил его, ахнул от тяжести. Затем зашипел от холода, когда остывшая спинка плюхнулась на сырую флиску.

Спотыкаясь поспешил вниз. Поскользнулся. Лодыжку прострелила боль. Ветер толкнул в спину, и Игорь едва не рухнул с тропы на склон.

– Сука! – снова рыкнул он. Собрался с силами, похромал дальше, опираясь на палку.

Дракоша закрылся курткой с головой. Дым сигареты, густой из-за холода, валил из салатовых рукавов.

– Терпеть! – просипел Игорь и выпотрошил рюкзак. Сейчас уже было не до размышлений. Сейчас все нужно делать быстро. Коченеющими руками он вытряхнул палатку из чехла. Ветер вцепился в тент, дернул его по склону.

– Да стой, тварь! – гаркнул Игорь. Схватился за веревку растяжки, подтянул бьющуюся тканевую медузу поближе, набросал сверху камней. Затем принялся собирать дуги. Из своего угла выполз Толик, дрожащий так, словно его били током. Друг молча потянул ткань, придерживая ее.

– Тоша хороший-с-с-с, – чуть слышно произнес Толик.

– Сейчас! – просипел Игорь. – Сейчас.

От холода удары сердца отдавали уколами. Ветер вопил над головой, видя, как ускользает добыча.

Ткань билась, пока оледеневшие пальцы проталкивали дуги сквозь крепления. Сферу палатки чуть не вырвало из рук. Обвязав растяжки вокруг камней, Игорь махнул рукой:

– Лезь.

Дракоша вяло ткнулся во вход. Заскрипела молния. Ветер драл полог так, словно хотел его оторвать. Друг рухнул на пол палатки, подтянул ноги. Игорь бросил в разинутый зев гермомешок с одеждой, затем со спальником.

– Переодевайся!

Сам он двинулся к рюкзаку Тоши. Выпотрошил и его, вытащил еще одну герму. Зубы клацали так, будто в рот запихали заводную челюсть-шутиху, судьба которой прыгать по столу и веселить людей. Из носа лило не переставая. Едва соображая, Игорь вернулся к палатке, ввалился внутрь, пребольно ударившись о камень. Застегнул тент, который тут же прижало ветром.

Стихия билась о тканевые стены, проминая их. Но тут «современные материалы» свое дело знали хорошо и ветер не пропускали.

– Хер тебе, – просипел стенающей буре Игорь.

Онемевшими пальцами принялся сдирать с себя мокрую одежду. Рядом дрожал раздевающийся Толик. Стуча зубами, они быстро переоделись в сухое, а затем забрались в спальник. Вдвоем, словно любовники. Еле втиснулись, но все же. Голова ныла, дрожь в теле притихла, но накатила слабость.

– Жопа жопенская, – вдруг вяло проговорил Драко-ша. – Но учти. Секса не будет. Я не в настроении.

– Пошел на хер, – буркнул Игорь.

Дождь стегал палатку, как разъяренный псих, упустивший добычу. Они лежали, прижавшись друг к другу спинами. Камни впивались в бедра, в плечи, в ребра, но это было лучше, чем сырость и холод. Дрожь отступала. Пальцы стало покалывать. Тепло разливалось по телу.

– Стас не дурак, да? – сказал Игорь. – Свалил ведь, как думаешь?

– Стопудово, – ответил Дракоша. – Хера себе июль.

– Тут в семидесятых в январе группа погибла. Десять человек, – поделился зачем-то Игорь. – Померзли все. Тоже на перевал в бурю ломанулись.

– Очень жизнеутверждающе, – спустя паузу сказал Тоша. – Спасибо за это. У меня и без этого в кишках каток открылся.

Игорь сам чувствовал лед внутри. Холод застрял в костях, в желудке, в сердце, превратив его в анатомический замороженный атлас.

– Сколько там сейчас? Минус стопятьсот? – спросил Дракоша.

– Не думаю, что ниже минус пяти, – не отреагировал на шутку Игорь.

Они замолчали, слушая воющий ветер. Где-то покатились камни. Палатку хлестанул еще один порыв ледяного дождя. Крошка врезалась в ткань и разочарованно осыпалась.

– Вещи предлагаю бросить, – сказал Игорь, когда отогрелся. – Иначе не дойдем.

– Поддерживаю. А что, если не распогодится?

– Тропу я видел. Если снегом заметет – по вешкам двинем. Я их видел. – Собранные из камней пирамидки шли вдоль тропы, обозначая направление для туристов.

– По турам. Правильно говорить – по турам, – поправил его Дракоша.

– Ты, смотрю, отогрелся, обезьяна?

– Ага. Как думаешь, надолго это? – сонно произнес Тоша.

– Не знаю, – признался Игорь. В спальнике было тесно, но тепло. Ноги, правда, стыли даже в шерстяных носках.

Дракоша засопел. Да и у Игоря веки смыкались сами собой. Организм выработал свой ресурс и требовал перезагрузки. Но спать нельзя. Если там ребята… ждут, то…

Он проснулся от стука камня о камень. Где-то совсем рядом. Приподнял голову, вывернул руку и глянул на часы. Стрелка показывала на девять. Черт! Игорь завозился, выбираясь из спальника. Вечер сейчас или утро вообще? С этим заполярным летом всегда сложно понять время.

Ветер молчал. Дождь стих. Снаружи царило безмолвие.

Игорь глянул на сопящего Дракошу. Пополз к выходу. Колено уперлось в камень под палаткой.

Цок.

Он замер.

Цок.

Палка еще раз лязгнула о камни. Затем послышался едва различимый скрип, какой бывает, когда под чьим-то весом продавливается снег. Игорь застыл, словно застигнутый врасплох сурикат. Повернул голову, вслушиваясь.

Цок.

– Стасик, – визгливо проскрипело где-то рядом с палаткой. Противный высокий голос, как у попугая. Говоривший находился в метре от Игоря. Будто кто-то присел рядом, заглядывая под тент. Во рту стало горько, тело прошиб холод.

– Кто здесь? – гаркнул он. Рванулся к выходу, вцепился в молнию. Собачку заклинило.

– Кто здесь, – повторили снаружи. Совсем-совсем у полога, почти у земли. – Кто здесь. Кто здесь. Кто здесь.

– Что это? – дернулся Дракоша.

Игорь рванул застежку, срывая молнию. Вывалился наружу. Что-то шумно бросилось наутек, разбрасывая камни.

Цок-цок-цок-цок.

– Что это? – чужим голосом прохрипел из палатки Дракоша. Непробиваемый Толик – испугался.

Игорь отбросил тент, выпрямился. Холод облепил его мелкой противной пленкой. Вокруг клубилось белое марево. В молоке таяло рыжее пятно.

– Стой! – заорал он. – Стас? Юля?

Цоканье затихло. Все звуки исчезли. Облако опустилось на перевал – уже в десяти метрах видимость резко падала.

– Что это было? – Из палатки показался изумленный Тоша. – Наши?

Игорь присел, запихивая ноги в мокрые насквозь ботинки.

– Не знаю!

Он вновь посмотрел в сторону, куда убежал рыжий гость. Потом глянул на раскуроченные рюкзаки, почти засыпанные снегом. В них кто-то рылся. Палка исчезла. Игорь зашнуровал ледяные ботинки, встал. Приблизился к следам, оставленным гостем. Птица? Три длинных пальца, один короткий. Размеры только не птичьи совсем.

– Что это за херня? – вырвалось из груди.

Дракоша выбрался из палатки, встал рядом.

– Есть идеи? – спросил у него Игорь. Друг покачал головой. – Оно сказало: «Стасик». Ты слышал?

– Я проснулся, когда ты заорал. Но «кто здесь» уже слышал, да. Херня какая-то.

Игорь добрался до рюкзака. Снял с него топор. Затем раскурочил пакет с котлом, вытряхнул на снег утварь. Разгреб ее в поисках ножа. Протянул оружие Дра-коше:

– Держи.

Тот молча взял нож, огляделся, спросил:

– Что за зверюга такая?

– Я таких не знаю. – Игорь сбросил защитный чехол с топора. Пластик звонко стукнул по камням. Звук весело рванулся на свободу, попал в голодную пасть тумана и там затих. Сейчас даже шума реки, бегущей чуть ниже, не было слышно. Царство тишины.

И тишина эта пугала.

– Валим отсюда, – решил Игорь.

– Не возражаю, – поддержал его Дракоша. Он прошел по похрустывающему снегу.

– Документы забирай. Все самое ценное. Пойдем так.

Тоша посмотрел на раскиданные вещи с сожалением. Вздохнул:

– Ну да, это всего лишь деньги. Прорвемся.

Затем шумно высморкался в пальцы, сплюнул. Игорь же продолжил:

– Спустимся в долину, найдем какой-нибудь лагерь. Иначе коней двинем. Здесь оставаться не вариант.

Дракоша замер. Переспросил:

– В долину? Раз уж налегке, так давай через перевал сразу и ломанемся. Быстрее выйдем. Это ж седло уже. Идти-то осталось фигню.

– Куда идти? – ехидно спросил его Игорь. Дракоша огляделся в поисках ориентиров. Белое безмолвие наблюдало за растерянным человеком.

– Наверх, – выдавил из себя Тоша. – Вон камень, за которым я прятался, оттуда и наверх. Ты сам говорил про туры.

– Не дойдем, – помотал головой Игорь. – Заблудимся. Тропу замело. Молока стало больше, вешки не найдем. Сам видишь.

– Компас?

– Я Стасу его отдал.

– Ты вообще за меня или за медведя? – шутливо возмутился Дракоша. Огляделся, расплылся в улыбке: – Вон, смотри. Тура!

Он ткнул рукой с ножом куда-то за спину Игорю. Тот обернулся.

В ползущем по камням тумане проступали очертания вешки. Она едва виднелась, скрываясь за рваными белесыми лохмотьями.

– Не просто так их тут понатыкали. Мы на седловине. Направление выдержим – и алга.

Игорь внимательно смотрел на приятеля. Сказать, что он до чертиков испугался рыжего незнакомца? Так сильно, что сама мысль идти в том же направлении была омерзительна. И уж тем более оставаться.

– Та херь и в долину может спуститься. – Тоша проявил таланты телепата. – До рудника быстрее доберемся, чем до озера.

– Оно сказало «Стасик», – выдавил из себя Игорь. – Почему оно сказало «Стасик»?

– Слушай, и без тебя стремно. Не накручивай! – возмутился приятель. – Берем документы, телефоны и валим к руднику. Часа за два дойдем. Связь, кстати, есть у тебя?

Игорь выгреб из верхнего клапана рюкзака герму с документами и мобильным. Включил аппарат. Пальцы подзамерзали, но сухая одежда пока спасала от холода. Загорелась голубая заставка, на фоне проступили буквы производителя. Укол цивилизации в горную глушь. Сразу захотелось домой. Подальше отсюда.

– Нет, – сказал Игорь. – Связи нет.

Телефон даже оператора не определил.

– Юля и Стас точно уже внизу, – убежденно проговорил Дракоша. – Стопроц!

«Стасик», – скрипнуло в памяти то странное создание.

Игорь посмотрел в ту сторону, куда ускользнуло рыжее пятно. Почему рыжее? Почему Стасик? В груди неприятно заныло. Он плотнее сжал рукоять топора. Еще раз оглядел вещи.

– Бери свой рюкзак. Покидаем туда спальники и палатку. По очереди понесем. Вдруг вновь зарядит. Без палатки коней двинем.

Дракоша кисло кивнул.

Вышли уже минут через десять. Рюкзак взял Толик. Палку отдал Игорю взамен пропавшей, улыбнулся:

– Все равно я их не люблю.

– Алга, – сказал Игорь и зашагал к вешке.

Без тридцати килограммов за плечами идти было гораздо легче. Пальцы немели от холода, но топор Игорь держал крепко. Густой туман дышал, протекая бледной плотью по каменным склонам, сливался с выпавшим снегом.

Из носа снова потекло. Мокрые ноги давали о себе знать.

У вешки они были минут через пять. Вдвоем отыскали очертание еще одной пирамидки. Правда, Андрею показалось, что она находится немного правее, чем им надо. Но как ориентироваться в молоке, без солнца и без компаса – он не знал. Пытался выдержать направление по офлайн-карте и GPS, но синяя точка прыгала как одуревшая.

Дракоша шагал позади молча, даже без обычного мурлыканья под нос. Игорь видел, как друг настороженно смотрит по сторонам. Да и сам вслушивался, всматривался. Иногда ему казалось, что где-то в тумане бьются друг о друга камни да что-то звякает. В такие моменты он оборачивался к приятелю, молясь, чтобы послышалось. Дракоша встречал его взгляд поднятыми в немом вопросе бровями, и Игорь отворачивался. Показалось. Просто показалось.

Шли по прямой, осторожно минуя курумник, выбираясь на редкие проплешины скал. От вешки к вешке. От вешки к вешке. Забираясь все выше и выше.

– Мы слишком вправо уходим, – наконец сказал Игорь. Встал. Опять сверился с картой. Точка прыгнула вообще в долину. Сука.

– Туры же не просто так стоят?

– Может, они тропу на другой перевал показывают. Тут же горы старые, по плато можем назад выйти. Ветер бы, чтобы разнесло эту хмарь. – Игорь подул на пальцы. Глаза уже слезились. Нога болела страшно. В груди жгло зачатками кашля.

– Не надо ветра. Без него Дракоше Тоше лучшее, – сказал приятель.

Очередная вешка была метрах в пятидесяти.

– Идем давай, – подогнал друга Дракоша. – Дубею уже.

Игорь кивнул, перехватил топор, вдел в лямку трекинговой палки задубевшую ладонь и двинулся к вешке. Взгляд упал на что-то рыжее впереди, припорошенное снегом. Адреналин мигом прочистил голову.

– Твою мать… – вырвалось у него.

На камнях, распахнув рукава, придавленные камнями, лежала штормовка Стаса. Дракоша встал рядом. Игорь осторожно смахнул снег со значка «Sex-инструктор». Юля нацепила мужу пару походов назад.

– Твою мать… – повторил он.

– Валим, – хрипло сказал Тоша. – Валим, валим, Игорь!

В тумане что-то отчетливо цокнуло. Справа. Там же вдруг посыпались камни. Игорь поднялся, сжимая топор. Он вдруг четко понял, что все это время тварь наблюдала за ними. Что это она подложила им куртку.

Она знала, куда идут люди.

– Это ведь не по-настоящему? – спросил Игорь. – Это ведь не может быть по-настоящему.

Со Стасом они дружили с детства. Нахальный, дерзкий, самовлюбленный герой их двора. Единственный, кто разделял страсть Игоря к горам. В горах он и остался. Потерять штормовку Стас никак не мог.

Хотя… Свою-то Игорь оставил в лагере, мокрую, обледеневшую и тяжелую как гиря.

– Может, как мы? Из-за непогоды? Переоделись в сухое, а это бросили? – поделился он соображениями с Дракошей. Черт, как хотелось подтверждения. Пусть иллюзорной, но надежды.

– Игорь, ВАЛИМ! – вместо этого рыкнул друг. От былого балагура не осталось и следа. Лицо Толика вытянулось, глаза сузились, и за ними плясала смесь из страха и злости. Игорь поспешил вперед, к вешке, чувствуя, как сжимается нутро от осознания, что это ведь не дорога на свободу. Это путь в ловушку.

Что эти пирамидки построила скрывающаяся в тумане мразь!

Дракоша сбросил рюкзак. Вытащил нож. Губы друга были плотно сжаты. Из носа текло, лицо покрылось пятнами.

– На хер это все, – процедил Толик.

Игорь взял чуть левее от вешки. Подальше от цоканья из тумана. Под ногами перевернулся камень. Лодыжка прострелила болью аж до глаз.

– Живой? – буркнул в спину Дракоша.

– Да, осторожнее.

Подуло прохладой. Затишье заканчивалось.

– Валим. Валим. Валим, – закаркало откуда-то спереди. В тумане мелькнула горбатая фигурка, по-паучьи перебирающая лапами. Пародия на согнутую годами старушку. Карликовую хищную бабку. Звякнула брошенная существом палка.

– Вон она! – заорал Дракоша. – Вон она!

– Вон она. Вон она. Вон она, – ножом по стеклу повторила тварь и растворилась в тумане.

Ветер подул чуть сильнее.

– Что это за говно? – выдохнул Игорь. – Что это за говно, Толя?!

Друг не ответил. Он, тяжело дыша, буравил туман взглядом. Рука, сжимающая нож, побелела.

– Она ставит вешки, Толя. Это она их ставит! – сказал Игорь. – Надо влево уходить.

Тот коротко кивнул.

Сверху закапало. Стихия выползла из засады.

Теперь они шли вместе, в паре шагов друг от друга. Пару раз миновали останки пирамид. Заботливо выложенные туристами камни были разбросаны поверх свежевыпавшего снега. Даже гадать не нужно, чья работа. Прячущееся в молоке существо явно обладало зачатками разума.

Уклон пошел вниз, и это придало сил. Дракоша пер вперед как танк, не разбирая дороги, не оглядываясь. Пару раз он упал, но тут же поднялся и, не отряхиваясь, продолжил путь.

Когда впереди в тумане проступил уводящий наверх курумник – Игорь сплюнул. Была надежда, что они уже спускаются к руднику. Была. Но, черт возьми, снова подъем! Сверху посыпались камни. Подул ветер, снося со склона рваные клочья тумана. Сдирая покров с согбенной фигуры, застывшей наверху. Игорь даже на таком расстоянии увидел, как бесформенная тварь поднимает тонкой лапой камень и кладет его на другой, сооружая пирамидку.

– Смотри! – окликнул друга Игорь. – Наверху!

Существо замерло, повернуло к ним голову, словно сова. Визгливо крикнула:

– Вон она!

И бросилась наутек. Недостроенная вешка осыпалась, камни с шорохом покатились вниз. Рыжего в ней не осталось. Но это была та же тварь, что шаталась возле палатки.

Просто рыжее она положила им позже, на выстроенном ею пути из чертовых вешек. Со значком «Sex-инструктор».

– Куда нам? – спросил Дракоша.

– Не знаю… – признался Игорь. – Не знаю…

– Тогда алга, – зло бросил друг и полез наверх, за тварью. – Что бы это ни было – я это грохну.

Игорь отбросил наконец палку, оставив только топор, и поспешил следом.

Дракоша вырвался вперед, шустро помогая себе руками. Лезвие ножа то и дело лязгало по камням. Игорь едва поспевал за другом. Нога отзывалась болью на каждый шаг. Первым наверх вскарабкался Толик. Встал, распрямился.

И в этот миг камень, на который ступил Игорь, пошел вниз. Следом за ним, лавиной, поехал склон. Что-то врезалось в голову – и в глазах потемнело. Плоть гор осыпалась, увлекая Игоря за собой. Плечо взорвалось болью. Что-то хрустнуло в колене.

Мир перекувырнулся, еще один камень прилетел в лоб, но движение остановилось. Сверху что-то кричал Дракоша. Звуки булькали, но потихоньку прорывались наружу.

– …е? …е? И… ы… е?

Пока наконец не оформились в:

– Игорь, ты живой? Живой? Игорь, ты где?

Игорь пошевелился. Левое плечо отозвалось резкой болью. Ему ответило колено. Только не перелом. Только не перелом!

– Я иду! Игорь, ты где?! – донеслось сверху.

Дракоша медленно спускался, вглядываясь в низину. Видел ли он его? Игорь попытался сесть. Отбросил в сторону камень, навалившийся на грудь. Повернулся на правый бок. В колене стрельнуло. Черт. От боли выступил пот.

Игорь посмотрел наверх, в поисках друга. Сердце екнуло.

За спиной Тоши стояла горбатая фигура. Она росла, поднимаясь над приятелем.

– Толик, – прохрипел Игорь. – Сзади!

Ветер унес слова прочь. Дракоша будто бы услышал предупреждение, обернулся. Поднял руку с ножом, но застыл. Паучьи лапы твари распрямились, существо, покачиваясь от ветра, поднялось над человеком и… засветилось. Розовый свет разлился по камням. Тоша не шевелился.

– Толик… – просипел Игорь. Рванулся, поднимаясь. Зашипел от боли. – Толик!

Дракоша медленно встал на колени перед тварью. Задрал голову, завороженно глядя в лицо монстра, изрыгающее свет. Существо укрыло приятеля собой, словно зонтиком, и стояло над ним без движения, пока Толик не упал. Розовое свечение погасло.

Игорь поднялся на ноги. Колено резало, словно в него натолкали гвоздей. Плечо горело огнем. Жидкий металл разливался по телу, но топор все еще был в руке. Все еще в руке.

Тварь на четвереньках спускалась по склону, осторожно пробуя камни тонкими лапами. Теперь она не боялась. С одним путником такие чудища расправляются без проблем – это уж точно. Может, она жила в этих горах всегда, загоняя по одному туристов, охотников и каких-нибудь других чудаков, забредших в безлюдный край. Может, прилетела откуда-нибудь из космоса и так устанавливала контакт с местной фауной. Не важно.

Нет таких монстров, которых не смог бы победить человек.

– Игорь, ты где? – проскрипело существо. – Игорь, ты где?

– Здесь я, сука. Здесь, – ответил он и поднял топор.

Тварь стала расти уже на подходе. Лапы вытянулись, поднимая серое склизкое тело ввысь. Три глаза зажглись розовым светом, и Игорь запоздало попытался заслониться ладонью, но тело не послушалось.

В груди дернулась паника. По коже скользнула волна тепла. Свет становился все ярче, все сильнее. Он согревал и обещал покой. Игорь бился в тюрьме порабощенного мяса и безмолвно орал от ужаса. От одежды поднимался пар.

Тварь сделала шаг, другой, покачиваясь, как акробат на ходулях. Нависла над Игорем. Ее образ дергался, таял в застилающей взор пелене. Существо становилось еще одной пляшущей кляксой перед глазами.

Он задрал голову, покорно впитывая в себя свет. С чудища капало.

Ноги подкосились, и Игорь грохнулся на колени, попав больной чашечкой прямо на камень.

– Сука… – вырвалось из горла. Боль разорвала наведенный дурман, Игорь зажмурился и вслепую рубанул топором. Тук.

Сипящий визг резанул уши. Попал! Игорь врезал еще раз. Зашуршали камни, тварь отпрянула, заваливаясь на бок.

– Стоять, сука, – прохрипел он. Приоткрыл глаза, готовый отвернуться, если увидит розовый свет. Существо грохнулось на камни, лапы дергались, втягиваясь в хлипкое тело. Игорь рванулся к поверженному противнику. Колено резануло, нога подкосилась, и он рухнул на тварь сверху. Под пальцами оказалась склизкая плоть.

– Стоять, сука, – заверещало создание. – Стоять, сука!

Топор вошел в тело твари с чавканьем.

– Сука-а-а-а-а-а… – завизжала та. В лицо что-то брызнуло, холодное, едкое. Игорь с остервенением выдернул инструмент из монстра, размахнулся и ударил еще раз. Затем еще.

И еще.

Среди камней одиноко завыл ветер. Лапы существа дрожали в агонии, вороша мелкие камни. Игорь отвалился в сторону, отер лицо, не отпуская топора. Голова кружилась, мысли путались. Он попытался встать, но вспышка боли вернула его на место.

– Сука… – выдохнул Игорь. Вывернул шею, чтобы посмотреть на склон, но не смог разглядеть среди камней тело Дракоши. Над ложбиной ветер гнал рваные щупальца облаков.

Черная лапа монстра дернулась еще раз и медленно распрямилась.

Порыв ледяного ветра швырнул в лицо мокрый снег, но Игорь даже не дернулся. Продрогший, уставший, израненный, он нашел положение, в котором было комфортно. Почти тепло.

Очень хотелось спать. Игорь положил голову на камень, показавшийся мягче любой подушки. Умом он, конечно, понимал, что отключаться нельзя. Что надо подниматься. Но… Вряд ли получится добраться даже до тела Дракоши.

Вспомнились слова отца про то, что даже великие охотники бессильны перед стихией.

– Хер… – выдавил из себя Игорь. Шумно выдохнул и перевалился на бок. Отбросил топор, оперся рукой о холодный камень. Увидел в нескольких метрах от себя трекинговую палку и пополз к ней.

Подъем до Толика занял не меньше получаса. Друг лежал на боку, из уголка рта свисала струйка слюны. Игорь осторожно присел рядом. Проверил пульс, хоть и понимал, что ничего не услышит. Нахмурился. Даже замерзшими пальцами он почувствовал, как бьется жилка на шее друга. Живой…

Толик заворочался, перевернулся на спину и всхрапнул.

– Обезьяна… – с улыбкой выдохнул Игорь. – Сучья ты обезьяна.

Он сунул руку в карман абсолютно сухой, почти горячей, Тошиной флиски, откуда торчал пакет с пачкой сигарет. Посмотрел вниз, на сломанное тело монстра. Достал зажигалку. Та плевалась дохлыми искрами, но огня не давала. Игорь непослушным пальцем крутил колесико, вкладывая в движение всю накопившуюся в душе злость, и, когда огонек задрожал, втянул его в сигарету. Откинулся на камни, втягивая вязкий дым. Уставился в небо.

В тумане проступила далекая вершина. Ветер чуть притих, будто впечатленный случившимся внизу.

Игорь смотрел ввысь, понимая, что уже не встанет. Вяло пыхтя сигаретой, он наблюдал за несущимися там облаками. Голубые пятна неба, прорывающиеся сквозь хмарь, оставили его равнодушным.

Когда окурок ожег губы, Игорь вяло сплюнул его и закрыл глаза. Тело теряло чувствительность. Плохой признак.

Но хотя бы не холодно.

Глаза сомкнулись сами собой.

– Стасик! – вскрикнула Юля, проснувшись. – Стасик?!

Перед глазами таял розовый свет, вымывая из памяти что-то важное. Что-то необычное. Девушка потрясла головой. Пещера?! Как она очутилась в пещере?! Юля поднялась на ноги, слушая влажный метроном подземных капель.

– Стасик?

– А, – отозвался муж сонным голосом. Через миг дрема в нем уже исчезла:

– Юля? Где мы?

– В пещере, – чувствуя себя полной дурой, ответила девушка. Под ногами сухо зашуршало. Песок? Слева виднелся просвет.

– Я тебя не вижу, – сказал Стас. Он был совсем рядом. Юля полезла в карман штанов, где лежал перочинный нож со встроенным фонариком. Слабенький луч света скользнул по влажным стенам. Выдернул из темноты белое лицо Стаса.

– Что за пещера?! – закрылся тот рукой.

Пол был покрыт скелетиками. Крошечные черепа, тонкие косточки.

– Ой, – сказала Юля.

– Чье-то логово, – успокоил Стас, оглядываясь. – Мелкий хищник. Леммингов жрет. Крупных костей нет, не бойся.

Юля медленно пошла в сторону просвета, морщась от хруста под ногами. Осторожно выглянула наружу. Широкая расщелина вела куда-то наверх, где по синему небу неторопливо плыли облака.

Последнее, что она помнила, – это как их накрыла непогода. Стас пробовал найти прямой путь, не возвращаясь к перевалу, но они вышли к скальным отвесам. Затем отправились по компасу южнее, надеясь найти спуск. Насквозь промокли. На коже от воспоминаний о страшном холоде высыпали мурашки.

Она потрогала себя – одежда сухая. Да как это вообще возможно?

А потом Стас сорвался. Точно. Сорвался. Она отчетливо помнила рыжее пятно на камнях, где он лежал. Помнила, как звала его. Как искала путь вниз.

И все. Больше ничего.

– Стасик?! Ты цел.

– Голова болит, – ответил муж. Он встал рядом с ней, на лбу багровела шишка. – А где моя куртка?

Они выползли из расщелины и оказались на плато. Потеплело. Ветер ласково касался волос, будто знал о чем-то. Будто пытался поддержать. У входа стояли их рюкзаки. Мокрые насквозь.

Рядом кто-то собрал пирамиду из камней. Такая же тура стояла метрах в пятидесяти правее.

– Как ты меня туда затащила-то? – сказал Стас. Приобнял супругу, чмокнул в щеку. – Спасительница!

– Это не я… – сдавленно произнесла Юля.

– Тогда кто? – удивился он.

В небе, словно смеясь, закричала птица.

Юрий Погуляй

Медовое

Зажигать лучину не стал, пробирался к сеням на ощупь. Остальные спали, и до рассвета Федор не хотел их трогать. Все одно на столе будет котелок с проваренной березовой корой и ведро кипятку с хвоей. От такого завтрака разве что снова пронесет.

Федор подбросил поленьев в печь, крюком сдвинул волок с оконца, выпуская на волю дым. Вздохнул. Одно хорошо – дров полно. Соратники, перед тем как двинуть к правому притоку Лозьвы, накололи полнехонькую поленницу.

Уходить из тепла не хотелось.

В сенях на ворохе травы, перемешанной с тряпьем, спал старый пес. Подергивал лапами во сне, урчал; не иначе, снилась молодость. Это знакомо – сны о молодости.

Крыльцо разбухло от дождей и сырости, в воздухе стоял запах дыма, смолы и мокрой древесины. Сходни не скрипели под подошвами стоптанных сапог, а чавкали жадно, словно дом не собирался отпускать старого стрельца.

Крепко моросило. Капли срывались с пихтовых и сосновых иголок, превращая почву в месиво из палой хвои, грязи и жирного мха.

Федор проверил пищальный чехол и пошел по едва различимой тропке. Минул кривой плетень, опасливо обогнул рядок крестов, глянул на просевшие земляные холмики и перекрестился.

Он бы не вышел из дому таким утром, не оставил больных и раненых без присмотра, но голод дожимал. Измученным людям требовалась горячая и сытная пища.

Чужой лес выглядел неприветливым и мрачным, будто застыл в тоске.

Пихтач перемежался голыми, сбросившими медную листву стволами берез, осин и буков. Некогда богатый покров кис на промокшей земле, наполняя воздух терпким запахом тлена. Наточенные ветром и дождями камни изгибали зубчатые спины, напоминая о близости суровых гор.

Этот край еще не дождался снега, хотя белому одеялу надлежало накрыть землю три-четыре седмицы назад. Туман, будто зачарованный, клочьями парил над землей, застревал в ветвях и редком кустарнике. Ветер носил морось, крутил, вминал в землю; норовил забраться под плащ или стянуть его с худых плеч старого стрельца. От сильных порывов трещали и скрипели стволы деревьев, шумно падали сухие ветви.

– Неча гневаться, – пропыхтел Федор в черную с проседью бороду, – человек вперед всего.

Квелое солнце не смогло проклюнуться сквозь тучи и лишь немного подрумянило небо на востоке, когда в лесу, тянущемся на многие версты, рявкнул первый выстрел. За ним второй, третий. Эхо укатилось вдаль и там испуганно умолкло.

– Живой зато будешь. – Федор бросил глухариную голень в подсоленную воду и вытер окровавленные пальцы.

Мишка, баюкая культю, покачал головой. Кудри давно просили ножа и елового щелока, но стрелец противился. Боялся смыть крохи здоровья.

– Так сказано ж было…

– Как сказано, так и забыто! – Федор лихо перерубил хрящ и отправил в котелок птичье крыло. – Глянь-ся в лохань – морда белее снега! Сколько раз Пауревич дурное мясо с культи твоей срезал? Сколько рану прижигали? То-то и оно. Без доброй еды все загнемся, и ты, Мишук, быстрее других. Лес нам тоже рубить не велели, а посмотри на печь! Как полыхает! Не валежник трухлявый!

С ним спорили, но без охотки. Да и самый горластый, Павлушка, лежал, уткнувшись мордой в стену, и постанывал от жара.

В конце лета сотник отсеял от основных сил десяток стрельцов: кого в последней стычке с вогулами ранили, кто лихоманкой мучился. К зиме их осталось пятеро. Один Федор был здоров, да костоправ Пауревич – белохорват, который по-русски разговаривал с трудом.

Был еще пес мертвого пушкаря, который, видимо не дождавшись миски с потрохами, ушел вслед за Федором на добычу в лес, да так и не воротился.

Похлебка получилась жирной, пахучей: с местными травами, что выменяли у отшельника, ни чеснок, ни лук не нужен.

Федор поставил котелок на грубо сколоченный стол. Служивые косились на парующее варево, облизывали покусанные от боли и потрескавшиеся от жара губы.

– Пауревич!

Костоправ расставил долбленые миски, потянулся за черпаком.

– Вот что. – Федор упер кулаки в столешницу. – Отшельник нам не командир и не батька родной. Пусть полынь жрет и волчьим молоком запивает, а мы не станем.

Он первый ухватил миску и припал к краю. Похлебка обожгла горло и губы, но Федор стерпел. Выудил кусок темного мяса и показал подранкам.

– Вот где жизнь.

Остальные сдались.

На другое утро Федор снова взял пищаль, надел берендейку через плечо и отправился в лес.

Остановившись перед кедром, заломил шапку на затылок и оглядел дерево. Сказочно широкий ствол украшали фигурки животных, цветные лоскутики и плетеная лоза. На ветвях неподвижно сидели жирные ленивые глухари.

Федор, до того как подсесть на стрелецкий харч, бил зайцев и уток. Но здесь, далеко за Камнем и еще дальше от дома, раз за разом возвращался с пустыми руками. Ни лес, ни река не хотели кормить чужаков.

Он перегнал с зуба на зуб хвойную иголку.

Перед ним возникло бледное лицо отшельника. Косые глаза, жидкая бороденка. Дикий мужик, менявший на заставе на Лозьве ягоды и лечебные травы на перевар соль, отвел стрельцов к избе, которую давным-давно сложили то ли строгановские торгаши, то ли старообрядцы, потянувшиеся следом за казаками и государевыми стрельцами на дикие земли. Получил за это пару бутылей перевара и малую пищаль, но взял слово с урядника, что никто не притронется ни к старому кедру, ни к глухарям на ветвях, ни к любому другому зверю в лесу. И лес рубить для обогрева не станет – только валежник собирать. Взамен вогулич пообещал научить, как добраться до правого притока Лозьвы, на берегу которого надлежало заложить острог.

Яро говорил, аж щеки раскраснелись.

– Это почему еще зверье бить нельзя? – изумился тогда сотник. – Запасов с гулькин хер осталось.

– В тебе – мало. – Вогулич приложил растопыренную пятерню к его груди, потом к своей. – Во мне – мало. В нас всех мало, мы – чужие лесу.

Затем указал на кедры, камни, траву, небо.

– А в этом – много. Сила. – Сжал костлявый кулак. – Лес не звал вас. Не гневи, не тронь его. Он хозяин. Дорого с чужаков спросит.

Сотник махнул рукой, дал слово – и был таков.

Боров проклятый! Что ему стрелецкие беды? Наверное, даже в этом краю ложился спать сытым, грел бока у костра и нюхал табак. Такому слово дать – что в лужу плюнуть. По пути, небось, не гнушался стрелять зверя, а им, раненым и хворым, запретил.

Глухари сидели тихо, почти не шевелясь. На пороге леса, где хватало новых поселений и казацких укреплений, птицы так и шныряли в траве, выискивая ягоды и орехи. А эти словно приросли к ветвям.

Федор поднял пищаль, выцеливая глухаря пожирнее.

Он без труда отыскал жилище отшельника. Дорогу указывали плетеные знаки, развешанные на кедровнике. Да и не впервой старому стрельцу было сюда идти: меняли осенью перевар, дробь и порох на орехи, ягодные отвары, припарки, сушеные грибы.

Но в этот раз вогулич не вышел навстречу.

Ветер намел в пустой берестяной чум палой листвы и сора. Поделки из костей и щепы одиноко постукивали на растянутой вокруг поляны лозе. Очаг засыпали землей и бросили сверху костяную фигурку страшилища с телом человека и головой оленя.

Федор слыхивал, что отшельники ходят с места на место, а зимой и вовсе перебираются поближе к срубам сородичей, так что не удивился, не найдя вогула.

– Тебе же хуже. – Он крагой похлопал по висевшему на бечевке глухарю. – Я-то угостить хотел.

Стрельцы крепли, даже Павлушку жар отпустил. Парень похудел вполовину себя прежнего, но теперь сам мог выйти в нужник.

– Так, глядишь, и подвод дождемся! – весело проговорил он, выбирая куски мяса из похлебки. – Сухарей бы…

– Угу, и пряников, – хмыкнул однорукий Мишка.

– И бабу, – добавил Григорий.

– На подводах все будет, – уверенно заявил Федор. Он чувствовал небывалый прилив сил, словно помолодел на десяток лет.

– И бабы тоже? – Гришка усмехнулся.

– Тебе и кобыла сгодится.

Зима уже не казалась страшной. Трав, припарок и ягодных сборов Федор принес полный корневатик. Пауревич разберется, что из взятого на стойбище пригодится в хозяйстве. Мясо есть, дров полно, река неподалеку, а пухляк ляжет – вовсе ходить никуда не нужно: зачерпнул котелком – и на огонь.

Памятуя о холодах, Федор снова пошел на добычу. И если раньше обходился двумя-тремя тушками, то в этот раз ухватил четверых глухарей. Гришка вызвался сообразить коптильню, чтобы наготовить мяса впрок.

– Мужики! – Федор ввалился в сени, отряхнулся от ледяной мороси. – К ночи все пухом завалит! Сани готовьте.

Ему не ответили.

Хмыкнув, стрелец вошел в избу, да так и обмер.

Четверо соратников жались к стене, как испуганные мыши. Кто лучину держал, кто каганец. Золотой свет очерчивал скрюченную фигуру на колоде возле стола.

– Кого нелегкая притащила?

Павлушка перекрестился, ответил:

– Тихон воротился.

– Воротился, – прошептал Миша. – Утром просыпаюсь – а он на пороге стоит. Спрашивает, войду? Я и брякнул спросонья, заходи. Тихон сел за стол, а потом говорит: «Запах похлебки учуял, есть хочу».

Федору показалось, что его гладит по спине холодная лапа. Понял – это страх. Не такой, когда с пищалью выцеливаешь врага и ждешь встречной пули, не такой, когда в сшибке колешь бердышом по макушке. А иной породы: когда ни душа, ни сердце, ни голова не хотят верить тому, что видят глаза и слышат уши.

– Как же это так, братцы? Как же оно так-то? – слова, будто репей, застряли в глотке старого стрельца.

Тихона-пушкаря закопали на прошлой неделе. Брюхом маялся еще с последней стычки: то ли едкого дыма надышался, то ли перетрясся сильно, когда вогуличи на них из леса поперли. Что ни съест – тут же ртом или задом обратно выходит. Потом и вовсе кровью потек. Так и помер.

А сейчас он, какой-то черный, мерзлый, набухший от влаги, сидел за столом. Гнилое нутро раздулось, смердело даже не мертвечиной, а будто палой листвы в кишки натолкали.

Федор опомнился, когда перекрестился уже в десятый раз. И то лишь потому, что Павлушка потянул за грязную полу плаща.

– Что делать будем, старый? Бесовщина же! Как есть бесовщина!

– Тьфу на тебя! – огрызнулся во весь голос Мишка. – Тихон в Бога веровал, крест носил, чужого не трогал и баб здешних не брал на силу ни разу. Значит, и беса в себя не впустил бы. Всякое случается. Может, и вправду голод потащил бедолагу?

– Виданное дело! – прыснул Павлушка. – Голод из могилы только упыря поднимет, да разве ж это упырь?

Федор покосился на волоковое окно, сквозь которое из курной избы выходил дым. До сумерек было далеко.

– И то верно, упыри засветло не ходят.

– Дождись темноты, – проворчал Мишка, – глядишь, и этот пойдет. Кликните, когда давить кого-нибудь станет.

От таких слов Федору подурнело. Он вновь почувствовал себя дряхлым, утомленным и напуганным.

– Navje, – тихо проговорил Пауревич. Он сидел, обхватив колени, и мелко дрожал. – Navje то!

– И что делать прикажешь с навжой твоей, пан костоправ? – Григорий поднял лучину повыше, чтобы было видно покойника. Под тем уже собралась лужа мути.

Пауревич взлохматил рыжие волосы, крепко выругался и указал на бердыш.

Обезглавленное тело зарыли засветло. Голову поставили в ногах, по груди рассыпали зерна, принесенные Федором от отшельника. Поверх могильного холма навалили речных камней, подновили крест. Каждый прочитал, какую знал, молитву. Старое полотно, в которое зашили Тихона в прошлый раз, спалили на перекрестке между тропками к избе и реке.

Ночь провели в страхе, прислушиваясь к голосу леса, недовольному ворчанью ветра и шелесту мороси. Снег так и не собрался, и утро встретило мрачных, сонных стрельцов канонадой грома и ветвистой молнией.

Уснули где кто сидел.

Федору грезилась чернь, в которой он барахтался как лягушонок. Слабый, беззащитный. Проснулся с мыслью, что вот-вот напустит в штаны. Выскочив в сумерки, справил нужду прямо со ступенек, не решаясь идти к нужнику. Могилы темнели чуть в стороне, с виду целые, слегка заиндевевшие.

Чистые половицы в избе влажно поблескивали, пахло жженой травой и щелоком.

– Видал? – Григорий мрачно кивнул на лохань, в которой лежали добытые вчера глухари. Почерневшее мясо сочилось желтой пеной. – Пауревич заприметил, когда проснулся.

– Сожгите, – рассеянно ответил Федор, взглядом ища кружку с водой или отваром. – Завтра еще набью.

Мишка, до этого сидевший на тюфяке в углу, вдруг вскочил. Лоб покрывала испарина, глаза блестели. Клоки, намотанные вокруг культи, покраснели и заскорузли.

– А вот три хрена тебе в бороду да четвертый по всей морде! – пискляво выкрикнул он. – С голоду опухну, своими руками пришибу, а не пущу!

– Тогда сразу вслед за Тихоном в яму полезай, дурень. – Федор оттолкнул его, ощутив, как промокла рубашка стрельца. – Мы без жратвы и неделю не протянем. Подводы обещали до первого снега прислать. А не даст дорога – так с заставы на Лозьве струг ертаульный придет, пока река льдом не схватилась! Чутка перетерпеть надо.

Он ковшом зачерпнул хвойного варева, отпил и тут же замарал едва оттертые от могильной земли и разводов грязи половицы. Вода на вкус была тухлой, горькой и едкой разом.

– Чуешь? – хмыкнул Мишка, прижав изувеченную руку к животу. – Все попортилось. Все!

Григорий оттянул его за рукав, толкнул на тюфяк и кликнул костоправа.

– Верно он молвит, старый. – Григорий облизнул пересохшие губы. – Все попортилось. Вода, похлебка, даже моченая кора зеленцой взялась. Мы с Павлушкой пошли к реке, зачерпнули, а там тоже тухляк. Насилу отплевались.

– Прокляли нас, – буркнул Павлушка. – Теперь точно пропадем.

Федор хотел настоять на своем, пойти на добычу утром, но ливень удержал. Хлестало так, что протекла крыша. Черные от сажи капли срывались с балок, кропя половицы, лавки и людей.

Воздух сделался липким, густым как овсяный кисель, с трудом лез в глотку. С каждым мгновением находиться в избе становилось все невыносимее.

Маявшийся от боли Мишка божился, что с той стороны стены его звала мать.

Пауревич, бледный как полотно, прошептал на ломаном русском, что утром из сеней увидал свою дочь: со свернутой шеей, длинной как у лебедушки, бродила у старого плетня. К сумеркам воротилась, но вместо рук у нее белели тонкие птичьи косточки. Девка силилась взлететь, да без толку. Потом забралась в одну из могил и захныкала, заохала.

К ночи Федор уже сам не мог понять, что стряслось. Мир словно наизнанку вывернули. Голод одолевал сильнее прежнего, колики в брюхе доводили до исступления. Сквозь оконце виделось ему, как вспыхивают и гаснут огни на небе, будто озаряя для кого-то путь во тьме. И страшно от них делалось. Так страшно, что живот крутило, хотелось бежать из избы прочь, крича и плача как ребенок…

Голод забирал остатки сил.

Пауревич додумался обвалять камешки в соли и давал, как жженку, сосать мучающимся людям. Федор решился откупорить бутыли перевара – по счастью, тот не попортился – и велел всем пить. Разбавить хлебное вино было нечем, даже дождевая вода на вкус отдавала червями.

После злого питья его трижды вывернуло, и он уснул как бражник, лишь на шаг в стороне от лужи рвоты.

Проснулся от криков.

Пауревич бил Мишку по морде и за что-то ругал. Оказалось, тот взялся жевать куски срезанной с руки кожи.

– Сладко, сладко-то как! Медово! – выл подранок, размазывая по лицу сопли и кровь. – Сами попробуйте, сами!

Обоих утихомирил Григорий, развел по углам и напоил переваром.

Федор погонял во рту камешек, откупорил последнюю бутылку и запарил отшельниковых трав с перетертыми зернами. Получилась чудовищного вида бурда, пахнущая одновременно грибами, ромашкой и хмелем. Но это можно было есть.

Они повечеряли, и Федор снова улегся спать. Сил на что-то большее у него не осталось: голова шла кругом, руки и ноги казались свитыми из пеньковых веревок. В полузабытьи он решился уйти с проклятой земли: на карачках, ползком, но убраться долой. Застава не близко, однако отшельник доходил до нее летом. Так почему им не попробовать?

Утром его разбудила боль.

– Медово!

Федора вжимали в пол. В левую руку, раз за разом, вонзалось острое.

Он взвыл, задергался.

– Глуши птичку, Павлушка! – заголосил Мишка. – Улетит! Улетит же!

– Топориком сейчас… – Стрелец, покачиваясь, шел на него. Глаза у обоих были желтыми, с красной поволокой.

Бердыш ухнул в половицу рядом с головой Федора, застрял меж досок. Павлушка, силясь освободить оружие, упал.

Федор изловчился и двинул коленом Мишке под дых. Добросил кулаком по скуле, по носу. Однорукий повалился под полати и застонал.

Вокруг все было липким, гадким, черным от сажи, пахло мокрым железом.

– Бесово племя! – Федор опрокинул столешницу на Павлушку, отпрянул к стене.

Огляделся.

Дверь была нараспашку, в нее ревел ветер, хлестал дождем. В сенях лежал, раскинув руки, Григорий.

Только теперь старый стрелец додумался посмотреть на себя. Выродки, что по недоразумению еще вчера звались людьми, искромсали его левое предплечье. Резали и жрали. Боль пульсировала в ране, но пока не затуманила разум.

Покачиваясь, Федор добрался до бутыли, вылил остатки перевара на руку и замотал тряпицей. Срывая злость, еще наподдал Мишке, раскровенив нос. Безумец скулил, но жадно слизывал багровую юшку с губ и пальцев.

В сенях застонал и заворочался Григорий. Сукно кафтана промокло от дождя и крови. Страшная рана пролегла между ключицей и грудью пушкаря. Ему отрезали ухо и вырвали клок мяса из щеки.

– Пауревич… – прошептал он, часто сглатывая, – в двери бросился. Дочь ловить, чтобы не упорхнула снова от него. Я за ним, образумить хотел… А Павлушка, гнида, как хватил меня…

Григорий закусил губу, давя рвущийся вопль.

Федор потащил его к крыльцу. Как бы оно ни сложилось, а в избе есть и будет только смерть.

На мокрой грязи остались следы босых стоп бело-хорвата. Он убежал к реке, но на берегу его видно не было.

Старый стрелец снова поднял Григория, набросил на него плащ.

Покачиваясь и поддерживая друг друга, сделали по шагу. Дождь и ветер тут же набросились на них.

– Медку бы! – заорал позади Мишка. – Сладко! Медово!

Следом завопил Павлушка. Не иначе, рвали друг другу глотки.

Шли до рассвета. Медленно, тяжело. Григорий все больше хрипел и плевался алым, пока наконец не попросил передыха. Федор усадил его под пихтой, обложил лапником.

Пытался ободрить, но пушкарь уже не слушал. Бесшумно шевелил губами и глядел остекленевшими глазами на лес.

Последним спутником Федора сделалась боль: терзала руку, то бросала в жар, то вышибала холодный пот.

А старик все шел и шел по тропе, радуясь хотя бы тому, что лес защищает от дождя. Где и когда рухнул, он уже не помнил.

– Да чего уж тут. – Лекарь почесал мясистый нос и протянул Федору смоченную чем-то едким тряпицу. – Жить и с одной можно.

Старик смотрел в качающийся потолок. Походная палатка заметно дрожала. Пахло дымом, травами.

Чувство боли сменилось чувством потери.

Он скосил глаза, чтобы увидеть культю. Всхлипнул.

– Ты не дрожи, служивый. – Лекарь осторожно похлопал его по небритой щеке. – Всю гниль вырезали и выжгли из раны. Увы, откушать горячего пока не получится. Налегай на солонину и пей перевар. Согреешься.

Ни пить, ни есть Федор не мог – от всего веяло мертвечиной. Даже уснуть не получалось. Он просто лежал и пытался понять, как так вышло, что подводы добрались именно сегодня. Не неделю, не два дня назад, пока не стряслось все самое жуткое!

На следующий день лекарь заявился с ворохом старой одежды.

– Идем к сотнику.

Этот бивуак с трудом можно было назвать лагерем или зимовищем. Телеги стояли кругом, внутри него едва нашлось место кострам, палаткам, простенькой привязи для утомленных лошадей, накрытых попонами.

Было тесно и холодно. Небо сеяло то ли дождь, то ли ледяную морось. Где-то в горах, словно боевой горн, гудел ветер, и от звуков этих замирало сердце. Не иначе, лесное воинство шло на незваных гостей…

– Чего рот раззявил? Шевелись!

Мрачные стрельцы жались к огню, сушили сапоги и обмотки. Дозорные глядели в лес покрасневшими от усталости глазами.

Федор кинулся было топтать костры, кричать, чтобы не рубили деревья, а собирали валежник, но его живо угомонили пинками и затрещинами, после чего вернули лекарю.

Хнычущего стрельца привели к небольшой палатке с толстенным тяжелым пологом, возле которого стоял караульный с бердышом наперевес. Борода караульного смерзлась, он притоптывал, гоняя кровь в ногах.

– Митрий, чего возитесь? – стуча зубами, спросил он у лекаря. – Сотник извелся весь!

– Нешто пироги на столе стынут? – хмыкнул Митрий, поднимая полог. – Мы уже кругом опоздали.

Внутри сидел, кутаясь в красный кафтан с соболиным подбоем, мрачный сотник. От жаровни валил дым, пахло топленым салом и кислым потом.

– Тебя, никак, святой в чело поцеловал, Федор! – прохрипел офицер. – Стрельцы тебя признали, когда на тропе нашли.

Федор подумал, что смерть не самый худший исход. По крайней мере не чувствовал бы боли в отнятой руке и был свободен от мыслей о глухарях.

– Ваше благородие, – он не сразу подобрал слова, – не дождались мы. Думали, до заморозков успеете, а тут…

Офицер хмыкнул, сверкнул карими глазами.

– Паршивый край. По лесу даже волоком не везде пройдешь, вот и мяли тропы, увязая в грязи и ломая оси. Думали, вовсе не доберемся никуда, бросим обоз и повернем.

Сотник велел подать кипятку Федору, но тот не притронулся к питью.

– Где остановились? Зимовище справили?

– Нас отрядили ждать вас либо струг с заставы на Лозьве, – стрелец нахмурился. – Остальных сотник повел через лес к правому притоку. Отшельник, показавший нам избу, твердил, что пройти получится до первого снега.

Сотник выругался. Явно надеялся, что Федор вышел из уже заложенного острога и заблудился во время охоты.

– И давно отрядили? – мрачно спросил офицер.

– В конце лета.

– Тьфу, пропади все пропадом! Значит, и мы не дойдем до притока. Тогда станем струги ждать. Или сами справим и спустимся по Пыновке к заставе, пока льды не встали… Где жили, почему ты один?

Федор уже и сам почти не верил во все, что приключилось с ними. Чем дольше говорил с сытыми, необезумевшими людьми, тем туманнее казались мысли о лесе, о его неведомых хозяевах и проклятии, что коснулось стрельцов.

– Старая изба недалече… А в живых, почитай, и не осталось больше никого.

Скрепя сердце он рассказал-таки и про голод, и про глухарей на священном кедре, и про то, что говорил отшельник. Бесовщину обошел, спихнув все на заразное червем мясо. Но сотник, к ужасу Федора, уже не слушал.

– Глухари? Много? – Он улыбнулся. – Мы на сале и желудевом толокне третью седмицу маемся. А ну-ка, давай, брат, собери пищальников поумелее да набейте дичи.

– Нет! – заорал Федор – Нельзя! Никак нельзя! Мясо паршивое, бесами заклятое, говорю же!

Сотник вскочил, мазнул его по морде жесткой крагой.

– Митрий, скажи Хоме, чтобы пару раз нагайкой угостил старика. Для острастки. Потом обрядите в кафтан, сапоги поновее, и пусть ведет к кедру. Бесы далеко, а голод рядом.

Всю дорогу Федор хлюпал носом, пытался уговорить стрельцов повернуть, но те только понукали.

Снег, показавшись утром, заявился к полудню во всем пугающем великолепии. Поначалу мокрые громадные хлопья медленно падали на землю, таяли, цеплялись друг за друга, пытаясь соткать холодное покрывало. Но вскоре хлопья стали мельчать, пока и вовсе не превратились в крупу. Ветер гостеприимно угощал ею стрельцов.

Федор пытался найти Григория, но место, где вроде бы оставил его, пустовало. То ли волки утащили пушкаря, то ли сам отполз. Искать покойника никто не стал.

Земля и деревья быстро поседели. Лесной край выглядел бездонно древним и оттого пугал еще сильнее.

Выйдя на поляну, Федор замер. Положил крест, но слов не нашел. Только всхлипнул.

На кедре, где раньше сидели птицы, громоздились тела стрельцов. Все там были. И те, кто умер раньше, и те, кого оставил в избе Федор. Скрюченные, страшные, обожженные морозом. У кого глаз не было, кого словно звери рвали. Безрукие, безногие, с багровыми ребрами наружу. Вместо перьев из-под кожи торчали листья и хвойные иголки. Вместо изуродованных ртов – птичьи клювы из дерева и кости. Вырванные языки и отрезанные уши кто-то нанизал на лозу, оплетающую дерево.

– Братцы… – прошептал Федор, обращаясь непонятно к кому.

Один из его спутников поднял пищаль, поглядел на старика.

– Глянь, какие жирные!

Прицелился в обледеневшего Пауревича. Из-за свороченной челюсти казалось, будто лекарь улыбается.

– И мясо, наверное, сладкое.

– Ага, – пробормотал Федор перед выстрелом. – Медовое.

Всеволод Болдырев

Виртуальная машина

– А я бывал в Тихом Доме, – вырвалось у Саши. Уже через секунду он пожалел о сказанном, почувствовав на себе тяжело налипшие взгляды. После провала с компиляцией ядра ему хотелось как-то реабилитироваться, заявить о себе, сбить спесь с этих надменных миллениалов.

Но нечаянно брошенная фраза вызвала пренебрежительный смех.

– Да у нас тут крутой хакер! – тряхнул дредами Морф, затянувшись вейпом, водянистые глаза его недобро блеснули. – «Цикаду-3301» тоже ты создал?

– Бери выше, – хохотнул парень в очках и растянутом свитере, со странным именем Емельян, – наш Нео «Силкроад» проложил, верно говорю?

Что такое «Цикада-3301» и «Силкроад», Саша понятия не имел – когда он учился программированию, всего этого дерьма в Сети было гораздо меньше. Еще не так давно он был на форумах Батей, а теперь выслушивает колкости от малолеток, которые еще пешком под стол ходили, когда он написал свое первое «Hello World!».

От этих мерзких смешков тянуло рвать и метать, но Саша не хотел подвести Алену – если и с этой командой не выгорит, то о переводе в престижную фирму придется позабыть. Так и останется кодить за тридцать тысяч в пыльном офисе, а Алена найдет себе кого-то успешнее, импозантнее и – главное – моложе.

– Ален, ну подтверди! – попытался он сохранить лицо, обратившись к худенькой блондинке в толстовке «NASA». Подтверждать Алена, конечно же, ничего не стала. Сделав вид, что вопрос обращен не к ней, она отвлеклась на монитор, сосредоточенно вперившись взглядом в прогресс-бар установщика.

– Ага, подтверди, Ален! – передразнил Морф измененным, густым голосом, выпуская облако пара изо рта. – И что ты увидел в Тихом Доме? Призраков, Бога, Ад?

– Ну… – протянул Саша неуверенно, пытаясь спешно придумать ответ. Что такое Тихий Дом, он не знал – встретил упоминание на сайте интернет-страшилок, да и запомнил неизвестно зачем. Сейчас он активно шерстил память в поисках хоть какой-нибудь дополнительной информации, чтобы не выглядеть профаном и лжецом.

– Если он скажет, что это пустой чат, – я пакую манатки, – громко заявил очкарик. – Ты, Ален, конечно, извини, но работать с мракобесом – это зашквар.

– Ты кого мракобесом назвал? – набычился было Саша, но вмешался Морф.

– Ты, Саня, с темы не соскакивай. Что там в Тихом Доме?

Морф потянулся, его стильно-драные джинсы немного сползли, и глазам открылась резинка трусов с надписью «It’s gonna be a Big Bang!», натянутая меж торчащих тазовых костей. Рисуется, сволочь! Невольно Саня потер собственное немалое брюхо, которое прятал под мешковатой футболкой.

– Ты у нас один такой, посвященный! Я, например, в Тихом Доме не бывал. Емеля, ты бывал?

– Не довелось, – ответил Емеля, поправляя очки.

– А ты, Ален? – не унимался красавчик с дредами.

– Ребят, давайте уже спокойно поработаем! – огрызнулась Алена.

В изгибе ее спины, в наклоне головы, в нервном пощелкивании мышкой чувствовались стыд и досада. Досада на него, на Сашу, который, попытавшись заработать авторитет, лишь вырыл себе яму в полный рост и сам же в нее сиганул.

– Там, в общем, – прочистив горло, наконец ответил он, – самому видеть надо. Не описать.

– Ага. Неописуемо. Лавкрафт бы одобрил, – уже со скукой отозвался Емеля, поворачиваясь к монитору. Кажется, он потерял к Саше интерес.

– А ты сходи туда еще разок, а? – неожиданно, осененный идеей, предложил Морф. – И мы тебе поверим!

– В Тихий Дом? – растерялся Саша.

– Ага. Когда у нас следующая рабочая сессия? Четверг. Дня два должно хватить, – не унимался Морф. – Удиви нас, докажи, что ты крутой хакер. Забьемся?

– На что? – напряженно спросил Саша, не ожидая ничего хорошего. Вряд ли Морфа устроит денежная ставка.

– Ну, скажем… – Парень с дредами притворно осмотрелся, но куда целил его взгляд, Саша знал с самого начала. – А скажем, если ты в четверг не докажешь, что был в Тихом Доме, то вот Аленка со мной на свидание сходит? Как тебе?

– Совсем дурак? – отозвалась Алена, но как-то вяло, будто возмущалась не содержанием предложения, а его формой.

– А если докажу? – набычившись, ответил Саша.

– Ну… Тогда я уступлю тебе кресло проект-менеджера. По рукам, Нео? – ухмыльнулся Морф, и, глядя на эти ровные белые зубы, аккуратно постриженную бородку, колечки пирсинга, выбритый на висках узор, Саше хотелось выбросить руку вперед. Расплющить нос, свернуть на сторону челюсть, выдавить глаз… Но вместо этого он протянул открытую ладонь и крепко сжал пальцы Морфа, надеясь, что увидит, как его лицо исказится от боли, но чертов хипстер оставался невозмутим.

– Вот и славно! – осклабился он и повернулся к очкарику: – Емельян, разбей!

– Придурки! – буркнула Алена, даже не глядя в их сторону.

В машине Алена с Сашей ехали, сопровождаемые тягучим молчанием. С каждым днем он ощущал все сильнее, что упускает ее. Поначалу девушке с ним было интересно и весело: когда он рассказывал про локальные сети, мемы дофейсбуковской эпохи и про старые игры. Когда превосходил ее в знаниях, умениях, казался ей талантливым программистом – все было по-другому. Потом Алена закончила учебу, получила место графического дизайнера в динамично развивающейся студии по разработке мобильных приложений и… Поняла, что рядом с ней находится застрявший во времени неудачник, чьи знания давно устарели, а титулы и достижения сегодня уже ничего не стоят. И теперь Саша ее терял.

Наконец он осмелился заговорить:

– Поехали сегодня ко мне, а? Куплю вина, сыр, фильм посмотрим, а?

– Не хочу. Я слишком устала сегодня, – ответила Алена, даже не отвернувшись от окна. По стеклу сползали струйки дождя – видимость была почти нулевой. «Она просто не хочет смотреть на меня», – подумалось Саше.

– Слушай, если ты из-за этого спора… – начал было он, но наткнулся на глухую оборону:

– Я не хочу об этом говорить. Высади меня здесь, надо продукты купить.

– Тебе отсюда минут двадцать идти! – возразил он.

– Пройдусь! Останови здесь! – приказала она не терпящим возражения тоном и принялась отстегивать ремень безопасности.

Саша притормозил у обочины перед светофором, и Алена выскочила из машины как ошпаренная.

– Набери мне, как будешь дома, – я волнуюсь! – крикнул он в стену дождя, но девушка уже растворилась в толпе пешеходов, что переходили дорогу.

Скрипнув зубами, Саша уронил голову на руль и просидел так минуту или две, пока за спиной не завыли клаксоны.

Зайдя домой, Саша с тоской окинул взглядом свою студию. Когда Алена была здесь, утлая однушка превращалась в уютное гнездышко, где, закутавшись в плед, можно было сидеть, обнявшись, смотреть фильмы и сериалы, целоваться и заниматься любовью, пока за окном бушевала стихия. Без нее же это было типичное захламленное проводами, корпусами системных блоков, неработающими мониторами и пивными бутылками унылое логово холостяка.

Открыв холодильник, Саша достал бутылку «Миллера» и уселся за компьютер. Огромный изогнутый монитор являл собой центр всех линий квартиры: к нему, как в Рим, вели все дороги. Матово светилась зеленым дорогущая механическая клавиатура – Аленин подарок. Мерно, точно осознавая свою мощь, жужжал похожий на гигантский советский холодильник кастомизированный системный блок.

Наивно было думать, что, придя домой и спросив у поисковика «Что такое Тихий Дом?», он получит ответы.

Поисковик предложил массу ссылок и статей. Согласно большинству, Тихий Дом являлся последней точкой, лежал на самом дне Интернета, являлся финалом и венцом всего, пересечением Сети с ноосферой. Последней страницей книги, абсолютным знанием и пониманием всего сущего, одновременно являясь концом любого пути.

Данные разнились, но большинство статей и сайтов сходились в одном: Тихий Дом – это просто мистификация, местная легенда наподобие лох-несского чудовища.

Отчаяние прокатилось опустошающим вихрем по Сашиным внутренностям и вырвалось протяжным «Твою ма-а-ать!». Лишь теперь он понимал, как на самом деле облажался. Должно быть, это прозвучало как утверждение, что он водит дружбу с йети.

– Ой дебил! – сокрушенно прижал он руки к лицу, представляя себе, что будет в четверг. Понятное дело, Алена откажется идти на свидание с Морфом, но это поражение пробьет очередную трещину в их отношениях…

«Откажется ли?» – спросил он вдруг сам себя. В голове закрутился калейдоскоп картинок, одна гаже другой. Вот он ведет ее в какое-нибудь модное, навороченное кафе, заказывает смузи и моккачино, они едут в лофт, уже вдвоем. Сальные, с поволокой, рыбьи глаза скользят по туго обтягивающим задницу Алены легинсам, бледные, похожие на пауков-альбиносов руки тянутся к ее талии, обрамленные мерзкой бородкой губы приближаются к ее лицу…

– Стоп! – стукнул Саша кулаком по столу. Подскочила бутылка – ее еле удалось поймать, прежде чем пенный напиток полился на клавиатуру. Алена была бы в бешенстве. Если она, конечно, еще когда-нибудь придет в эту квартиру.

Все началось из-за кризиса. Засидевшемуся на месте программисту найти работу оказалось не так просто. Пришлось обратиться за помощью, Алена уговорила своего коллегу принять Сашу в свой стартап, и тот, заинтересованный в опытных кодерах, согласился. Теперь Саша четко понимал: интересовался Морф только Аленой и, похоже, твердо намеревался воспользоваться ситуацией.

Тут Сашу осенило – а что мешает обратиться за помощью и в этот раз? Наверняка среди его старых форумных знакомых есть кто-то, разбирающийся в вопросе. Так он хотя бы будет знать, что попробовал все варианты.

Быстренько набросав тему на форуме, он принялся раз за разом обновлять страницу. Волнение не позволяло отвлечься ни на что другое. Перечитывая только что написанное, Саша выдувал одну бутылку пива за другой, не замечая вкуса.

«Здорово, форумчане! Нужна помощь людей компетентных. Хочу спуститься в Тихий Дом. Какие подводные, с чего начать, куда идти? Киньте туториалы, ссылки, распишите, Батя в долгу не останется!»

Поначалу писали всякие тролли: мол, перекинь мне сто штук деревянных, я тебе ссылку дам, и все в таком духе. Повылезали местные знатоки, принявшиеся в нелестных выражениях обсуждать «дегенерата», что повелся на интернет-легенду. Когда четвертая бутылка пива подходила к концу, а досада и отчаяние близились к апогею, при очередном обновлении страницы появилось новое сообщение.

Писал некий PsychoPMP:

«На людях такое не обсуждаю. Могу поработать проводником. За подробностями – стучись сюда».

Ниже была ссылка. Прочтя ник еще пару раз, Саша наконец уловил тонкую иронию.

– Психопомп, значит. Ну, поехали! – повеселел он и перешел по ссылке. Сайт оказался похож на одну из тысяч чат-рулеток. Высветился интерфейс, загорелся огонек вебки, хотя никакого разрешения камере Саша, конечно же, не давал, что уже нервировало. Собеседник предпочел разговаривать без изображения – с монитора на него смотрела дефолтная аватарка с темным силуэтом.

– Привет, – раздалось из динамиков так резко, что Саша аж подпрыгнул на месте, снова едва не разлив пиво. Голос был программно изменен на какой-то густой и глубокий бас – сразу вспоминался фильм «Пила».

– Здоро́во. Так, значит, ты бывал в Тихом Доме? Что там вообще? Он существует?

– Я знаю дорогу туда, – уклончиво ответил Психопомп. – Вожу людей за деньги.

– Какова цена вопроса? Есть какие-то гарантии, доказательства?

– Никаких гарантий. Либо ты мне веришь – и мы идем, либо я отключаюсь.

– Так что по деньгам? – с волнением спросил Саша. На счете у него было не сказать чтобы густо. – Какие методы оплаты принимаешь?

– Биткоин, Эфириум, Дэш. За один проход беру сто зеленых. Дополнительные расходы на тебе. – Казалось, из этого голоса кто-то хирургически удалил эмоции. На секунду Саша предположил, что общается с ботом.

– О’ке-е-ей, – протянул он. С Биткоином и прочими криптовалютами он дел раньше не имел. – Слушай, а у тебя Сбер есть? Ты из Москвы? Я бы вживую передал, если не хочешь счета светить.

– Нет, мы не увидимся. Заведи кошелек, я дам реквизиты.

– Я вообще-то еще не согласился, – замялся Саша. – И вообще – если я перекину деньги, что тебе мешает свалить в туман сразу после?

– Найди сайт-гарант. Переведи деньги им. Составь договор, дай мне ссылку. Идет?

Разумеется, Саша уже давно мысленно согласился на условия Психопомпа. Сто долларов – сумма большая, но он прекрасно осознавал, что если упустит Алену, то потратит их на то, чтобы напиться до беспамятства и, если повезет, задохнуться в собственной блевотине.

– Идет. Когда приступаем? Как с тобой связаться?

– Погружение завтра. Свяжемся в двадцать один ноль-ноль по Москве. Мне нужно кое-что сделать. Тебе, кстати, тоже. Я трасернул, это проксовоз? Кинь мне свой Ipsec и почту. Я дам инструкции.

– Может, тебе еще и ключи от квартиры дать, где деньги лежат? – хохотнул Саша. Делиться с каким-то неизвестным типом такими данными не хотелось решительно. – Зачем тебе?

– Мне нужно создать зашифрованный VPN-тоннель, чтобы минимизировать помехи со стороны. Много кто захочет сесть на хвост – нам это не нужно. Чтобы попасть в Тихий Дом, тебе придется довериться мне безоговорочно.

– Вот как? – Никакой внутренней борьбы не было. Пока Саша мысленно решался на это действие, его пальцы уже скопировали адрес электронной почты и текст бессмысленного на первый взгляд протокола в чат. – Надеюсь, ты правда того стоишь. Учти, если обманешь, – я найду тебя.

– Не найдешь, – констатировал голос. – Инструкции у тебя на почте. Я отключаюсь. Не опоздай завтра.

– Подожди, – вдруг заволновался Саша. Выдав столько личной информации незнакомцу, теперь он отчаянно желал узнать еще хоть немного больше, получить хоть какие-то подтверждения добросовестности намерений этого Психопомпа, доказательства его компетенции. – Слушай, а что там? В Тихом Доме?

Ответ был всеобъемлющ и одновременно бессмыслен.

– Там всё.

На подготовку к погружению у Саши ушел почти весь день. Инструкции были предельно четкими, некоторые казались странными, другие бессмысленными. Например – установить зеркало за спиной так, чтобы в нем отражался монитор. Требовалось установить дополнительную видеокарту и оперативную память, что звучало логично. Поставить Tor и «Нексус», что было необходимо, и в то же время принести микроволновку с кухни и расположить рядом с компьютером, что казалось безумием. Также в инструкцию входила установка целого пакета эксплойтов и брутфорсеров. В поисках Священного Писания на английском Саша обежал три книжных магазина. Найти ЭЛТ-монитор было задачей попроще – с десяток таких было на «Авито». Найдя, как требовал Психопомп, самый древний, Саша поехал за ним на другой конец Москвы. У того же продавца на удачу оказалось и несколько старых жестких дисков, также указанных в инструкции.

Вернувшись домой, Саша был вынужден тащить тяжеленный монитор аж из соседнего двора – на его обычном месте перед самым подъездом припарковался какой-то ржавый фольцовский фургон с наглухо забитыми картоном окнами. Водителя на месте, разумеется, не оказалось.

Уже дома, установив зеркало и перетащив микроволновую печь поближе к компьютеру, Саша, изможденный, повалился на диван. Часы показывали семь вечера. Обычно Алена выходила с работы в шесть и, оказавшись дома, отправляла ему сообщение. Сейчас же телефон молчал. Под сердцем заворочался гадкий червячок беспокойства. Набрав номер, Саша приготовился слушать гудки, но Алена взяла трубку необычайно быстро:

– Ты что-то хотел?

– Привет, – огорошенный таким приемом, растерянно протянул Саша. – А ты где?

– Мне отчитываться надо? – с холодной сталью в голосе спросила она.

– Нет, но… Я просто волнуюсь. Ты еще не дома?

– Я задержалась на работе, тут…

– О, Нео? Передавай привет! – послышалось на заднем плане, и Саша напрягся.

Последний, чей голос он хотел слышать в трубке любимой девушки, – это Морф.

– Алена, это он? Что он там делает?

– Он мой коллега, Саша. Мы работаем, – с нажимом ответила Алена, а Морф на заднем плане все не унимался.

– Можешь сказать своему Отелло, я тебя и пальцем не трону! Если только он не проиграет спор! – глумливо прокричал в трубку Морф, и Сашу захлестнула волна ярости. Через секунду до мозга дошло осознание: если хипстера слышно так хорошо, значит, он орет прямо в трубку и стоит вплотную к Алене.

– Ален, езжай домой, а? – просяще протянул Саша, не зная, что ему делать и как себя вести в такой ситуации.

– Закончу и поеду. Все, Саш, давай, у меня много работы, – Алена старалась завершить разговор как можно быстрее.

– Напиши, как будешь дома, ладно?

– Если не забуду, я страшно устала.

– Я люблю тебя! – отчаянно выкрикнул он в последний момент перед тем, как она положит трубку, будто пингуя подвисший сервер. Словно желая удостовериться, что связь между ними не оборвалась.

– Я тоже люблю тебя, – выдохнула Алена машинально. Сервер, как и ожидалось, выслал пакет данных обратно. Вновь послышался голос Морфа, Саша силился расслышать, что говорит чертов хипстер, но девушка уже положила трубку.

Нужно было продолжить подготовку. Открыв корпус системного блока со всех сторон, Саша поочередно открутил винтики на материнской плате, кулерах, дисководах и прочем железе. Добавил вторую видеокарту, чтобы повысить производительность, и подсоединил параллельно четыре жестких диска, разумеется не закручивая болты, так что те можно было легким движением вынуть в любой момент. Толстый блокнот и ручка уже лежали рядом с клавиатурой.

Следом Саша заменил свой великолепный монитор на громоздкую развалюху желтого пластика. Стоило подключить этот реликт к компьютеру и запустить, как в глазах тут же зарябило. Скрепя сердце Саша также поочередно удалил антивирус и отключил файерволл. Деньги уже лежали на «Гарант-про», требовавшем на редкость грабительский процент за услугу. До сеанса связи оставалось минут пять, и Саша впервые закурил в квартире.

Горьковатый дым щипал глаза, и так раздраженные пятью минутами работы за древним монитором. Как он просидит за этой дрянью всю ночь, Саша представлял с трудом. Слегка ошарашенный своим поведением в последние сутки, он сокрушенно осматривал свое изуродованное рабочее пространство.

И без того весьма захламленная холостяцкая однушка теперь напоминала логово обезумевшего хакера из голливудского кино. Разбросанные вокруг корпуса детали компьютера, все еще подключенные к системному блоку, напоминали внутренности раздавленного на трассе животного, которое еще не осознало свою смерть и упрямо продолжало ползти по асфальту. Микроволновая печь на табуретке, огромный талмуд Священного Писания, мерцающий монитор, отражающийся в узком, в человеческий рост зеркале, которое Саша кое-как закрепил на дверцу шкафа. Три бесперебойника задорно подмигивали из темноты под столом, напоминая люминесцентных подводных тварей. Успокаивающе шумели кулеры, поскрипывали старые жесткие диски.

Затушив бычок в старой чашке с отколотой ручкой – пепельницы у Саши дома не было, – он уселся за компьютер и открыл ссылку той безымянной чат-рулетки. PsychoPMP был уже в Сети – под безликой аватаркой светился зеленый кружочек.

– Ты вовремя, – вновь раздался голос из колонок, заставив Сашу подпрыгнуть в кресле. – Отлично. Все подготовил?

– Все по инструкции, – отрапортовал тот в радостном мандраже. Впереди ждало настоящее приключение – опасное, интересное, с обязательной наградой в финале. Также он выдохнул с облегчением, наконец увидев, что поход в Тихий Дом не был какой-нибудь аферой. – Монитор, жесткие диски, микроволновка, зеркало, Библия.

– Зеркало вижу. «Тор», «Нексус» установил?

Саша кивнул. Если «луковый» браузер казался ему объяснимым требованием – по-другому на неиндексируемые страницы не попасть, то зачем было скачивать это допотопное убожество, больше похожее на окошко об ошибке, – он решительно не понимал.

– Так, теперь пробрось двадцать второй порт через Sat, мне нужно недолго похозяйничать на твоем компе.

– Это еще зачем? – протянул Саша. Полномочия незнакомца ширились с каждой новой «встречей».

– Я, кажется, обсуждал с тобой этот момент, – теперь в голосе слышалось раздражение. – Безоговорочное. Доверие. Или я отключаюсь. Деньги у «Гаранта-Про» можешь выскребать сам.

– О’кей-о’кей, – в примиряющем жесте воздел руки Саша, – сейчас тебя подключу.

Саша потер глаза. Этот монитор и правда был убийственным. Не зря в его детстве так много говорили, что компьютеры вредны для зрения.

– Готово. Лови. А что ты хочешь сделать?

– Я должен подключить тебя к туннелю и загрузить свои виртуальные машины.

– Куда? – спросил Саша, глядя, как курсор мечется по экрану, открывая и закрывая окна, а цифры печатаются сами собой, повинуясь воле таинственного Психопомпа.

– Это как компьютер внутри компьютера, – пустился в пространные объяснения незнакомец. – На сервере в Сети, где-нибудь в Зимбабве, существует операционная система. Мы подключаемся туда и работаем в ней, как на обычном компьютере. Внутри мы подключаемся к еще одной виртуальной машине, а внутри – к еще одной, и еще. Всего – четыре, по одной на каждый уровень Сети.

– Я знаю, что это. Я имел в виду – зачем? За нами может кто-то следить? – догадался Саша.

– В том числе. Но в первую очередь виртуальные машины нужны, чтобы не умерла твоя система, – кажется, обычно немногословный Психопомп любил поболтать на околокомпьютерные темы. – На каждом уровне Сети есть дыры, ловушки и просто уровни перехода, которые обычный компьютер не выдерживает. На нашем пути их встретится как минимум четыре, разного уровня.

– Ты хочешь сказать, поход в Тихий Дом опасен для компа? – подозрительно спросил Саша. В ответ на что из колонок раздалось жуткое басовитое уханье, точно в них поселился филин. Лишь через пару секунд до него дошло, что так звучит смех, измененный преобразователем голоса.

– Первая система крашнется еще на поверхности. Банальная «ось», ничего особенного.

– А мои харды не сгорят?

– Не ссы, салага! – задорно выкрикнул в колонку Психопомп, и даже через все компьютерные искажения Саша безошибочно определил, что собеседник лет на десять моложе его самого. – Передаю управление.

– Слушай, а с монитором это обязательно? – мерцающий динозавр, ровесник самого Саши, заставлял глаза слезиться, а картинку – расплываться. – У меня скоро шары вытекут.

– Обязательно. Такое качество изображения необходимо… В общем, есть в Сети такое, от чего и мозги вытечь могут. И лучше это не наблюдать в 4К.

– Для того и старый браузер? – догадался Саша.

– Точно. Погружаемся.

Саша глубоко вдохнул, будто и в самом деле собирался нырнуть в темные неизвестные воды.

– Значит, так, открой «Тор» и Библию. Прочти первую строфу. Постарайся сделать это одновременно.

– На какой странице? – спросил Саша, чувствуя себя идиотом.

– А это уже решать Дому. Мы должны получить инвайт.

Подцепив краем пальца страницу где-то в середине, Саша нацелил курсор на ярлык в виде луковки и применил всю свою координацию, чтобы совершить оба действия одномоментно.

– «Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам не добрым и кротким, но суровым», – прочел Саша на английском.

– Хорошо. Преобразуй это в цифры в C++, – приказал Психопомп. – Введи их в строку браузера. Так мы немного срежем.

После недолгой процедуры Саша разочарованно протянул:

– Страница не найдена.

– Повтори. Закрой браузер и книгу и повтори снова.

– «В полночь Господь поразил всех первенцев в земле Египетской, от первенца фараона до первенца узника, что в темнице», – прочел Саша и повторил все предыдущие действия.

Ошибка «404» вновь светилась на экране.

– Еще!

Снова ошибка.

– Еще! – неистовствовал голос.

– Какой в этом смысл, не потрудишься объяснить?

– Библия – самый популярный ключ для шифров, а в Дипвебе зашифровано все. То, что мы сейчас делаем, – почти брутфорс, только медленный. Еще!

В какой-то момент Саша уже подумал, что так они просидят всю ночь, перепечатывая цитаты из Библии, как вдруг после преобразования в цифры строфы «Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень» страница запестрела мелким текстом. Изуродованный закорючками «Юникода», он был совершенно нечитабелен, а по центру топорщилась пикселями монохромная картинка в очень низком разрешении, но у Саши все равно перехватило дух – таким резким и жутким было ее появление.

– Ты чего? – спросил Психопомп, заметив его выражение лица.

– Кажется, есть, – ответил Саша, не в силах оторвать глаз от архивного фото обугленного младенца с пробитым черепом. То ли смерть застала маленького человечка в движении, то ли какой-то неведомый декоратор с извращенным чувством прекрасного поработал над трупом, но младенец, казалось, полз к зрителю и указывал на него пальцем.

– Отлично. Инвайт есть, – удовлетворенно хмыкнул Психопомп. – Выбирай ссылку.

– Ссылку? – недоуменно переспросил Саша, водя курсором по неразборчивому тексту. Тот то и дело высвечивался – все это было огромным их скоплением. – Какую надо выбрать?

– Ты еще не понял? Это твой путь. В Тихий Дом ведет лабиринт, и карты нет.

Одна из комбинаций символов привлекла внимание Саши – если убрать перекладину тут и апостроф там, получалось что-то похожее на имя Алена. Недолго думая он клацнул мышью.

Страница окрасилась розовым, текст потек вниз, а вместо фотографии сожженного младенца появилась масса скриншотов из разнообразных порнороликов.

– Что, баба не дает? – хмыкнул Психопомп. – Не просто так тебя сюда вынесло.

– Не твое дело, – огрызнулся Саша. – Что дальше?

– Ты уже понял принцип. Выбирай ссылку и кликай на нее. Направление только одно – вниз.

Здесь Саша кликнул в случайную картинку с двоящейся, с растянутыми бедрами бабой – кажется, порно для очков VR. Та выдавала рекомендацию на следующее видео: азиатка, явно фотомодель, давила громадными каблуками котенка. Тот жалобно попискивал, явно доживая последние секунды. Следующая рекомендация – дряблая полуголая старуха в ажурных чулках испражняется в эмалированную кастрюлю на плите. Сашу передернуло: кто мог вообще желать смотреть подобное?

Пока он прыгал по ссылкам, прошло добрых часа два, не меньше, – на улице успело стемнеть. Все это походило на какую-то глупую игру. Картинки менялись с невероятной скоростью, не похожие одна на другую, странные, в плохом качестве и почти всегда ужасающие. Люди, пожирающие мозги живой обезьяны. Тощие африканские дети, дерущиеся насмерть за бутылку колы. Прыщавый пацан, решивший постримить, как нюхает клей. Разнополые сиамские близнецы, туповато пялящиеся в мерцающий монитор. Плюгавый мужичок, имеющий толстуху в ее необъятные складки на животе. Гравюры со средневековыми пытками. Исламистские казни. Копрофагия. Зоофилия. Каннибализм. Скримеры, чудовища, кровь, расчлененка, порно, порно, порно…

– Хватит! Сколько можно? Что мы вообще тут делаем? – взорвался Саша. – Зачем я смотрю все это? Это и есть твой путь к Тихому Дому?

– Нет. Туда ведут масса путей. Но я знаю этот. Хочешь отступить? – спросил Психопомп, будто меню компьютерной игры, когда нажимаешь на кнопку выхода.

– Нет, – с досадой ответил Саша. – Долго это будет продолжаться?

– Мы рядом, я чувствую. Продолжай.

И Саша кликал на картинки дальше, переходя по ссылке за ссылкой. Некоторые начали повторяться. Эту облысевшую обезьяну с бейсбольной битой в руках он уже видел. И это небрежно собранное, будто из лоскутов, кукольное шоу – тоже. Чаще других начали встречаться двое детей, сросшихся затылками. Поначалу похожие на сиамских близнецов, при ближайшем рассмотрении мальчик и девочка оказались погодками, а неаккуратный, в подтеках сукровицы шов не оставлял сомнений – несчастных действительно сшили головами и, судя по лицам, засняли на камеру еще живыми. Сморщившись от вида очередного отвратительного изображения – где глумливый карлик по локоть засовывал руку в анальное отверстие какому-то мужику, – Саша все же почему-то выбрал этих несчастных, соединенных чьей-то злой волей детей. Он нажал на кнопку мыши, не ожидая никаких изменений, но вдруг экран застыл, а потом курсор распался на десяток самоповторяющихся фракталов.

«Ну вот, какой-нибудь троян словил!» – подумал Саша и потянулся было к кнопке перезагрузки компьютера, но услышал громогласное «Не трогай!» из колонок, пробивавшееся даже через жуткую долбежку зацикленного звона.

– Быстро хватай ручку и записывай в блокнот ссылку, по которой перешел! – кричал Психопомп в микрофон. – Нужно успеть, пока виртуальная машина не крашнулась.

Саша резко выбросил руку вперед, и ручка укатилась со стола. Под нервные «Скорей!» невидимого собеседника он нашарил ее на полу и принялся спешно, небрежными каракулями выводить беспорядочный поток символов в блокноте. Стоило написать последнюю цифру, как экран посинел, выплюнул строки каких-то белых букв и погас. Наконец-то затих и сигнал об ошибке, от которого у Саши едва не разболелась голова. Или она болела от мерцающего допотопного монитора?

– Успел? – раздалось из колонок.

– Да.

– Отлично. Значит, Сеть пропускает нас дальше, – облегченно выдохнул Психопомп. – Вирусная стена уничтожила первую виртуальную машину. Можешь ее закрыть. С горячих клавиш. Для следующего уровня нужна ось, построенная целиком на файерволлах и антивирусах, – мы отправляемся в очень грязное место.

Зажав Alt и F4, Саша немало был удивлен, увидев вполне рабочий экран Windows, но экран пестрел уведомлениями о блокировках, карантине и обнаружении угроз – удалось узнать по меньшей мере десять антивирусных программ, еще больше осталось неопознанными. В углу ехидным маленьким окошечком все так же висел его с Психопомпом чат. Тот так и не включил камеру, поэтому Саша видел в цифровом отражении только себя. За спиной его миниатюрного изображения зеркало отражало его же спину и монитор. Наверное, можно было бы разглядеть и маленькое окошко чата через гладь амальгамы, но этот полуцифровой зеркальный тоннель оказался слишком коротким из-за низкого качества изображения.

– Открывай Tor и вводи ссылку. Вручную, – скомандовал незнакомец.

Ломая глаза в неверном свете монитора, Саша перепечатал собственные каракули в строку, надеясь, что нигде не ошибся.

– Новое правило, – наставлял Психопомп. – Чувствуешь, что комп виснет или дурачится, – переписывай ссылку, не дожидаясь команды. Понял?

– Да, – растерянно проговорил Саша, удивленно рассматривая открывшуюся страницу. Это был его форум – тот самый, на котором он оставил объявление о поиске проводника в Тихий Дом. Только теперь к каждому сообщению крепился дополнительный текст, подписанный пользователями вроде Anon234 или Mask905.

– Что это? – спросил он, пробегая глазами по тексту. В сообщениях договаривались о продаже наркотиков, ворованных кредиток, оружия и детской порнографии.

– Паразиты. Лепятся к форумам, соцсетям и чатам на изнанку, обкашливают делишки. Найди свое последнее сообщение.

С этим Саша справился без труда – форум посещали нечасто, и тема все еще висела вверху. Но кликнув на нее, он покрылся холодным потом, читая написанное неким FoxGuy345 под его «Здорово, форумчане…». Дополнительный, белый на черном текст гласил:

«Ваззап, народ. Принимаю заказы на снафф. Предлагаю: вивисекция, отравление, асфиксия, огнестрел. За отдельную стоимость добавлю износ. Стучитесь в личку».

Следя глазами за ответами на это сообщение, Саша едва удержался от соблазна вырубить к чертовой матери компьютер и больше никогда в жизни не посещать это ужасное место. Анонимы спрашивали, можно ли натравить на жертву собак, будет ли изнасилование после убийства стоить дороже, можно ли устроить игру на выживание. Под сообщением самого Саши – он отвечал здесь какому-то троллю – и вовсе висел вопрос: «А можно, чтоб был ребенок не старше двенадцати?»

– Нашел? – вырвал его из кошмарного оцепенения голос Психопомпа.

– Да.

– Хорошо. Переходи по ссылке, которую оставили в ответ.

Проскроллив страницу ниже, Саша увидел, что топикстартер написал: «Дети? Это дорого. Убедись, что готов заплатить. Вот тебе превьюшка на затравку – …» Далее шла состоящая из случайного набора символов ссылка.

– Я не буду этого делать, – твердо заявил Саша. – Не хочу это видеть. Этого не будет на моем компьютере. К черту все!

– Перестань. Это единственный путь. Ты заплатил триста долларов, накупил техники, притащил зеркало для того, чтобы отступить? – кажется, упрашивал незнакомец. – Неужели для этого достаточно одного превью с детским порно?

Саша сопел, глядя в черный силуэт на месте аватар-ки Психопомпа. Что делать дальше, он откровенно не знал. Разумеется, хотелось достичь цели, доказать этим напыщенным хипстерам, что он круче их всех, но…

– Нет, извини. Игра окончена.

– Это не игра! – громогласно взревели колонки, после чего Психопомп сменил гневный рык на почти нежные увещевания: – Тебе необязательно смотреть видео целиком. Как только заметишь ссылку – сразу по ней перейдешь, и все.

– К черту. Ладно! – злясь на самого себя, рыкнул Саша и ткнул курсором в ссылку.

Видео начало загружаться, появилась размытая мыльная картинка, но все равно удавалось разглядеть девочку лет семи, привязанную к голой панцирной кровати.

– Куда жать? – кричал он, лихорадочно шаря взглядом по сайту. Отдельные элементы прогружались очень медленно. Стоило задержать взгляд на какой-то ссылке, как та уползала вниз, сталкиваемая не пойми откуда взявшейся картинкой. – Куда?

– Ищи!

В панике Саша просто ткнул наугад в случайное скопление букв и цифр, лишь бы не видеть, как ребенок хнычет в камеру, а чья-то тень уже входит в кадр.

– Куда ты полез, дебил? – ярился голос, пока на экране прогружалось новое видео. В грязной избе, в кружевах помех и полосок, некто в солдатской форме валял сапогами по полу беременную бабу. Та пыталась отползти прочь, но безжалостная тупоносая обувь всюду настигала ее. Лица солдата не было видно, но в его позе, в наклоне головы, в этих театрально-выверенных движениях чувствовалось – он знает, что на него смотрят.

– Закрывай, придурок! – выли колонки. – Здесь опасно!

– Сейчас-сейчас, – сосредоточенно елозил Саша по странице курсором в поисках чего-то, что привлечет его внимание. – Вот, есть!

Одна из картинок в углу экрана изображала уже знакомых Саше сшитых затылками детей.

– Быстрей! – паниковал Психопомп, а тем временем баба под ногами солдата затихла, и тот медленно, демонстративно поворачивался к камере. – Ты не должен увидеть его лицо!

Ор проводника навевал панику, и Саша случайно совершил несколько переходов, нажав несколько раз подряд на клавишу мыши. Клик-клик-клик-клик – и вот уже страница демонстрирует какие-то пронумерованные аудиозаписи.

– А это что?

– Правительственные радиостанции, – уже успокоившись, пояснил собеседник. – Здесь потише. Надо теперь вернуться к детскому снаффу и найти правильную ссылку.

– Правительственные? – заинтересовавшись, Саша уже было ткнул курсором в один из треков, когда глазам его предстал не пойми откуда вылезший рекламный баннер. Волосы зашевелились у него на затылке, когда в бесстыдно задравшей юбку девчонке с запакованным презервативом в зубах он узнал Алену.

– Чем ты занят? – настороженно спросил Психопомп, видимо заметив у Саши на лице нешуточное волнение. Тот медленно навел курсор туда, на русый треугольник лобковых волос. Услышав то, что раздалось из колонок, он обомлел, узнав до боли знакомый голос:

– Слушай, я не могу! А если Саша узнает?

– Тебя это правда заботит?

Второй насмешливый и ядовитый голосок Саша бы ни за что не спутал. Это был Морф.

– Ну же, детка, это ведь будет приятно нам обоим, – липкие, будто слюни, слова Морфа прерывались дыханием и какими-то причмокиваниями.

– Ну перестань, я умоляю тебя, хватит…

Саша уже кипел от ярости, когда разговор любовников прервало басовитое:

– Хватит! Не слушай их.

– Но я хочу…

– Не слушай. Это Сирены. Они покажут тебе что угодно, лишь бы ты кликнул. Они здесь, чтобы сбивать с пути, – терпеливо объяснял Психопомп. – Ничего такого на самом деле не происходит. Это все иллюзия. Фейк.

– А если нет? – Не слушая незнакомца, Саша с силой клацнул правой кнопкой мыши. Открылась фотогалерея. Кипя желчью, Саша листал фотографии, сделанные будто бы скрытно, – как Морф и Алена сидят в кафе. Его девушка улыбается, пьет латте, на следующем фото уже держит Морфа за руку. Вот ее губы приоткрываются, глаза слегка прикрыты. Следующая фотография приближает ее ноги в колготках, что видны под столом. Приближение сильнее. Еще. Нет никакого сомнения – рука Морфа лежит у нее на бедре и скрывается под юбкой.

– Доволен? Можем идти? – раздраженно спросил Психопомп.

Но прямо там, где елозила похотливая рука Морфа, неожиданно высветились еле заметные на фоне темных колготок синие символы. Совершенно автоматически Саша перешел по ссылке, даже не предполагая, что ему предстоит увидеть.

Комната заполнилась стонами, хлопками и хлюпаньем. Колонки ревели, заглушая голос Психопомпа, а на экране Алена ритмично двигалась в такт бедрам Морфа, прижатым к ее ягодицам. Никаких сомнений не было – они трахались. Теперь Саша был уверен – слезы текли по щекам не от мерцания древнего монитора, а от осознания этого гадкого, низкого предательства.

– Говорил же, ты не хочешь этого видеть? – пробился сквозь стоны девушки голос незнакомца. – Это все Сирены. Идем. Нам нужно продвигаться дальше.

– Это не настоящее? – спросил Саша, еле сдерживая горькие рыдания, налипшие комьями в горле.

– Так могло бы быть, – прозвучал уклончивый ответ. – Идем.

Но в ответ на шевеление мыши курсор отозвался лишь слабым подергиванием, его движения на экране напоминали слайд-шоу.

– У меня что-то зависло.

– Говорил тебе, не кликай. Сирены жрут оперативку со страшной скоростью. Поздравляю, теперь кто-то майнит через тебя эфир или использует твой кэш для временного хранения файлов.

– И что дальше?

– Ничего. Эту виртуальную машину придется дропнуть. Следующая в разы слабее – зато менее привлекательная для цифровых форм жизни.

Саша переписал ссылку и закрыл очередное окно, а следом за ним показалось еще одно – на вид это была ручная сборка Windows 95, будто бы нарочито примитивная.

– Поехали. Больше не отвлекайся. Дальше – жестче. Впереди Перевал.

Введя ссылку, Саша с легкостью отыскал следующую ступень – короткое видео, где толстяк-клоун кормит какой-то дрянью через воронку истощенного мужика, прикованного к стулу. Досматривать, к счастью, было необязательно – ссылка была грубо вырезана на спинке стула прямо внутри видео. Вглядываясь через мерцание монитора, Саша не без труда перепечатал нужные символы.

Экран почернел полностью. Поначалу Саша подумал, что сдох либо монитор, либо видеокарта, но посередине еле заметно серела строка поиска. Голос из колонок скомандовал:

– Тебе снова нужна Библия. Не ошибись.

Саша долго листал громоздкий талмуд, но все, что ему попадалось, не казалось подходящим. Дойдя до последней страницы, он перелистнул вновь в начало, где в глаза ему бросилось: «Приносящий жертву богам, кроме одного Господа, да будет истреблен». Переведя строфу в числовой формат, он ввел получившийся набор цифр.

– Тебе сегодня везет, – прокомментировал Психопомп, когда экран расцвел какими-то кошмарными психоделическими цветами. Ссылки наслаивались одна на другую, по экрану сновали, будто автомобили в ускоренной съемке, едва различимые картинки. Люди, пожирающие сырое мясо, подобно зверям. Вгнившие в свои постели трупы. Групповые изнасилования. И, подобно Белому Кролику, бегало по экрану изображение сшитых головами детей.

Саша попытался несколько раз поймать его, но не хватало скорости.

– Сейчас нужно встроить «Нексус». Старый браузер замедлит отображение элементов. Просто открой его через «Тор», – наставлял Психопомп.

– Ты же знаешь, что это так не работает? – с сомнением ответил Саша, но все же выполнил указание. К его удивлению, один браузер действительно врос в другой.

– На этом уровне все работает иначе. Твой компьютер уже изменился – Тихий Дом чувствует твое приближение.

Теперь картинки двигались медленнее, кислотные цвета больше не жгли глаз, и можно было не спеша нажать на нужную ссылку.

Дождавшись изображения искусственных сиамских близнецов, Саша уже кликнул было прямо в грубый окровавленный шов, что разделял их затылки, как вдруг из разрозненных пикселей в мгновение ока собрался тощий человеческий силуэт. Мельтешение цветов загородило ссылку и тут же исчезло.

– Это что было?

– Не обращай внимания. Просто не упусти в следующий раз, – ответил Психопомп, но голос его был явно напряжен.

Вновь поплыли по экрану нечеткие, из черно-белых квадратиков, изуродованные дети. Стоило Саше приблизить к ним курсор, как тощий пиксельный силуэт опять вмешался, загородил собой ссылку, чтобы та уползла за пределы экрана, после чего испарился.

– Какого хрена? – выругался Саша, но Психопомп не спешил с ответом.

В этот момент мерцающий силуэт показался крупнее, ближе и так саданул по экрану с той стороны, что Саша даже, кажется, почувствовал вибрацию. В этом месте монитор обзавелся добрым десятком битых пикселей.

– Чувак, что происходит? – в панике кричал Саша, пока фигура, выскакивая с разных сторон экрана, оставляла все больше и больше черных пятен. Теперь, разглядев ее поближе, Саша наконец смог понять, из чего собран этот слишком тощий для человека силуэт – друг друга сменяли мириады миниатюрных аватарок из соцсетей. Рты раскрыты в безмолвном крике, глаза распахнуты так, что, казалось, вот-вот вылезут из орбит. – Что это за херня?

– Минотавр, – обреченно ответил Психопомп. – Подцепили, сука.

– Это шутка?

– Открой чат.

Саша послушался и развернул окошко, в котором с одной стороны темнел силуэт Психопомпа, а с другой – зернистое изображение с его веб-камеры. В какой-то момент Саша даже не узнал себя – настолько бледным и растерянным было его лицо. А в зеркале за его спиной…

– Никаких резких движений. Не дергайся, если не хочешь поделиться с ним своей аватаркой.

Силуэт стоял в глубине зеркально-цифрового тоннеля и медленно, покачиваясь из стороны в сторону, шагал вперед, приближаясь к Саше. Нанося удар за ударом, он разбивал отражения веб-камеры в зеркале, оставляя за собой темноту.

– Так это же на экране, да? – сглотнув, спросил Саша. – Это на экране?

– Не дергайся, говорю тебе, сиди тихо. Ты настроил жесткие диски? Параллельное подключение?

– Да. Он же не у меня за спиной?

– Просто медленно протяни руку в системный блок и возьмись за четвертый хард в цепи. Когда скажу – дергай. И главное – не оглядывайся.

Стоило Саше это услышать, как ему безумно захотелось посмотреть – что там за спиной? Убедиться, что монстр, собранный из кричащих аватарок, существует только на мониторе компьютера и там, в зеркале, окажется лишь его отражение. А что, если отражения достаточно?

– Его же нет в моей квартире, так? – спрашивал Саша напряженно молчащего Психопомпа. – Его же здесь нет?

– Знаешь, откуда он появился? – неожиданно спросил Психопомп.

– Чувак, он у меня за спиной или нет?

– Когда люди умирали перед веб-камерами, последнее, что от них оставалось, – эти две-три секунды видеозаписи, которые, будто грязная вода, сливались в глубины Сети.

– Что за…

– Не шуми! – приказал голос. – Так вот, скапливаясь на дне, они сформировали это создание. Никто не знает, почему он охраняет проход – это его программа, приказ или он просто здесь охотится.

Тем временем тоннель все темнел и темнел за спиной увеличивающейся в размерах твари. Из-за ее ломаных, дерганых движений казалось, что люди на аватарках двигаются, царапают себе лица, кричат в объектив, плачут – и все это в стиле двух-трехкадровых гифок. В какой-то момент стало казаться, что нечто вышло из зеркала и его тонкие, зубчатые от пикселей руки вот-вот лягут Саше на плечи.

– Он уже близко!

– Суть в том, что Минотавр опасен не только на экране. Пока он существует в любом виде, пускай даже записанный на флешку, он может нанести вред. Поэтому…

– Чувак, скажи, что это только на экране! Оно ведь ненастоящее? Да?

И вдруг зеркало за спиной Саши лопнуло, обдав его ливнем острых осколков. На секунду он ощутил чье-то прикосновение, похожее на легкий удар током, к волосам на затылке. Колонки взревели, шипя и фоня, паническим:

– Дергай!

В первый раз влажные от пота пальцы соскользнули с гладкого пластика, но Саша тут же ухватился вновь за край жесткого диска и резко вытянул его из порта, оборвав шлейф.

– В микроволновку и включай! Сейчас же! Пока он записан, Минотавр все еще опасен.

Лишь через секунд тридцать, когда пластик уже потек на стеклянную тарелку, а металл искрил под излучением в две с лишним тысячи мегагерц, Саша понял, что не дышит. Шумно вдохнув, будто спасенный в последнюю секунду утопленник, он повернулся к монитору. Очередная виртуальная машина была мертва.

– Я не записал ссылку, – горько сообщил он Психопомпу, закрывая окно.

– Это уже неважно, – был ответ, – ты преодолел Перевал. В обычный Интернет ты уже все равно не вернешься. Продолжай погружение.

Следующая виртуальная машина не была похожа ни на что, знакомое Саше. Какие-то серые блоки из BIOS соседствовали с ультрасовременными элементами визуального интерфейса, больше похожими на психоделические картинки художников-визионеров.

– Что это за ось? – спросил Саша из профессионального любопытства.

– Ты такую не знаешь. Моя собственная. Работает только на самой Глубине, используя ее ресурсы – военные сервера, чужие компьютеры, майнинговые фермы. Такие мощности необходимы, чтобы работал «Арго».

– «Арго»?

– Искусственный интеллект на основе нейросетей. Я написал его сам. Алгоритмов обычной системы недостаточно, чтобы ориентироваться за Перевалом. Инфоперегрузка слишком велика, «Арго» отсеивает лишние данные, ведя нас к цели.

И действительно, вместо привычного «Яндекса» стартовой страницей оказался все тот же безымянный поисковик с черным фоном.

– Куда дальше?

– Ты знаешь, что делать. Просто вводи цитату.

На этот раз Саша даже не стал открывать Книгу книг. «Ищущий да обрящет».

– Отлично. Это последний этап. Нужно только пройти.

– Что за херь?

Даже в аскетичном интерфейсе «Нексуса» это выглядело совершенно… невероятно и хаотично.

– Где мы?

– Вирусный Суп. Изначальная материя, – со скукой ответил невидимый собеседник. – Все смертельные файлы, несуществующие протоколы, пустые страницы, цифровые формы жизни рождаются здесь. Рекомбинируются, растут и выползают в привычную тебе Сеть.

По экрану ползали ссылки-амебы, файлы-черви метались из угла в угол, шевелили лапками верткие аудиофайлы в бесконечной черноте Глубины.

– Здесь потребуется брутфорсер. Запусти подбор паролей на правильную ссылку. Выбирать уже ничего не надо. «Арго» поведет тебя.

Саша отнял руку от мыши – и курсор самостоятельно заплясал по экрану. Выцепив собранную из символов «Юникода» многоножку, «Арго» самостоятельно совершил переход. Высветилась строка ввода пароля.

– Брутфорс займет добрые сутки. И это если код цифровой. У меня нет столько времени, – заметил Саша, все же запустив программу. К его удивлению, когда он договорил фразу, пароль уже был подобран – многострочная белиберда из букв и цифр. Никакая программа подбора не выдала бы результат так быстро. – Как это? Я думал…

– Я знаю. Время здесь течет иначе – прошлое и будущее становятся несущественными. Чем ближе к Тихому Дому, тем быстрее идет время в Сети. Это как Черная Дыра наоборот. Здесь вычислительные системы работают на почти бесконечной скорости. Пока ты кликаешь мышкой – на Глубине проходят годы.

– Не понимаю. Это же всего лишь Сеть.

В ответ прозвучал лишь пренебрежительный смешок.

На экране продолжали сменяться окна набора паролей. Брутфорсер справлялся сам, и Саша просто держал зажатой кнопку подтверждения. Тем временем монитор мерцал все ярче и чаще, заставляя болезненно потирать глаза. Кулеры шумели, будто пылесосы. В какой-то момент от системного блока начал подниматься едкий дым – пахло горелым пластиком и пылью. Один из жестких дисков заискрил, и Саше пришлось выдернуть и его.

– Чувак, у меня комп горит!

– Частично. Это нормально. При инфоперегрузке такое происходит с любым носителем. Мало какое устройство выдержит такие потоки. У тебя сильная машина, ты должен выдержать.

– Слушай, может…

– Нет, отступить уже не выйдет. Перевал – как горка. Трудно забраться наверх, но на другую сторону ты скатишься уже сам. Лучше не пытайся замедлить падение, а то зацепишься и останешься здесь.

И действительно, картинки на мониторе менялись с бешеной скоростью. Палец с кнопки подтверждения давно был убран – теперь, казалось, система управляет сама собой. В какой-то момент мерцание усилилось до невероятной частоты, и Саша будто проваливался туда, в бесконечные глубины набитого вирусами, информационным мусором и отвратительными видео космоса. Комната размылась, исчезла, он летел через тьму, набитую ссылками и файлами, – не было больше видно ни монитора, ни клавиатуры – лишь мерцающий хаос. С каждой секундой или с каждым тысячелетием – Саша не различал – амеб, червей и многоножек становилось все меньше: они расползались по краям, исчезали и, наконец, когда с угла экрана пропала последняя мешанина пикселей, наступила тьма.

– Поздравляю, Нео, ты добра… – окончания фразы Саша уже не слышал.

Он не слышал и не видел уже ничего. Не было ощущения кресла под задницей, не было пластиковой дымной вони из микроволновки, не было мерцающего монитора. Вместо этого Саша просто знал. Знал, что сейчас сидит в своей комнате, а по подбородку текут слюни. Знал, кто скрывался под личиной Психопомпа. Знал молекулярный состав, местонахождение, плотность и температуру каждого предмета во Вселенной, который когда-либо был и будет.

Морф зашел в квартиру, воспользовавшись ключом, который стащил у Алены. Плотно заперев за собой дверь, он обернулся к Саше.

– Ну здорово, Нео.

Тот, конечно же, никак не отреагировал на визит своего соперника. Все, на что теперь хватало его мозга, набитого под завязку информацией, это функции вегетативной нервной системы. Под креслом натекла лужица мочи.

– Могу поздравить – спор ты технически выиграл, – ухмыльнулся Морф, доставая ноутбук из своей сумки. Вставив мобильный модем в порт, он включил устройство. – Не волнуйся, на свидание с Аленой я бы не пошел. Впрочем, ты и так знаешь, да? Все знаешь.

Вбивая пароль от системы, Морф довольно улыбался, поглядывая на Сашу, будто увидел его с какой-то новой стороны.

– Ты ведь уже все понял? Виртуальных машин было не четыре, а пять. Ни одно устройство, за исключением самого сложного – человеческого мозга, – не способно вместить в себя код Тихого Дома. Всякие спецслужбы и тайные лаборатории знали это, пытались воссоздать искусственный интеллект такого уровня, чтобы он мог сравниться с настоящим. Меня одного осенило – ведь можно загрузить Тихий Дом и напрямую в человека. Обладание абсолютным знанием – слишком большая инфоперегрузка. Лезть самому в Тихий Дом – этим или другим способом – чистое самоубийство. Прежде всего, потому, что Тихий Дом – не место, а состояние. Что толку все знать, если не можешь воспользоваться, верно? Зато воспользоваться могу я.

Наконец браузер на ноутбуке Морфа прогрузился, и тот, размяв пальцы подобно пианисту, занес их над клавиатурой.

– А я ведь почти испугался, что ты увязнешь на Сиренах. Хорошо, что тебе хватило воли. Я знал, что на роль терминала ты подойдешь идеально – у тебя хорошая башка и ты ею не пользуешься. Знаешь, говорят, что Тихий Дом существовал задолго до появления Интернета, задолго до появления людей. Это мы до него дотянулись при помощи Сети. Архив всего – прошлого и будущего. Представляешь, какие это возможности? Давай начнем с простого: мне нужен доступ к счетам HSBC Holding. Ключ на двухфакторную идентификацию, логин и пароль.

Саша не отвечал. Стеклянные глаза, совершенно расфокусированные, смотрели в пустоту.

– Ну, я жду?

Тело Саши, похожее на манекен, даже дышало как-то осторожно и незаметно, будто скрываясь. Стукнув кулаком по столу, Морф подошел к нему и как следует тряханул.

– Я жду! Доступ к счетам, все логины и пароли, быстро!

Морф пробовал хлестать его по щекам, ковырять под ногтем зубочисткой, орал в ухо и даже тыкал карандашом в глаз, но тот никак не реагировал. Перепробовав все, Морф будто что-то понял, заметив какой-то очевидный просчет во всей своей гениальной схеме. Прогнав мелкую дрожь, он вдруг что-то осознал. Засунув поочередно оставшиеся жесткие диски вместе с материнской платой Сашиного компьютера, он вскипятил их в микроволновке, следом отправил и Сашин телефон – на всякий случай. Оглядев квартиру как следует, Морф протер какой-то тряпкой все поверхности, которых мог случайно коснуться, и самого Сашу. Даже когда грязная ветошь прошлась по глазным яблокам, тот не среагировал, продолжая тупо пялиться куда-то в погасший монитор.

Саша ничего не чувствовал, но четко осознавал – он лежит в отделении интенсивной терапии в Первой градской больнице, подключенный к системе искусственного жизнеобеспечения. Обнаружила Сашу соседка спустя два дня – Морф не стал закрывать за собой дверь. За это время его глазные яблоки высохли, в области крестца и лопаток образовались пролежни, а организм серьезно страдал от обезвоживания. Причину глубочайшей комы третьей степени врачи определить не смогли, впрочем, как и объяснить зашкаливающие показатели ЭЭГ.

Саша же знал все. Знал, как вылечить рак, как избавить мир от войн и нищеты и даже – как вывести первый управляемый шаттл за пределы Солнечной системы и дальше к бесконечности. Знал, как появился первый живой организм во Вселенной, и знал, как умрет последний. Чего Саша не знал, так это как пошевелить хотя бы кончиком пальца. В его голове прошлое, будущее и настоящее слепились в единый клубок безвременья. Как божество, он был всеведущ и знал ответы даже на те вопросы, что человек еще не успел задать, но как человек он был слаб и думал лишь об Алене.

О том, что Морф все же нарушит свое слово, дождется, пока девушка позабудет о Саше, предложит попить вместе кофе… Сына они назовут Олегом, дочку – Лилей. Через пять лет Морф, одержимый идеей получить доступ к Тихому Дому через человеческое сознание, попытается создать терминал доступа, соединив два мозга – в надежде на то, что один сможет извлекать информацию из второго. Материалами для эксперимента послужат их с Аленой дети. Поняв, что потерпел неудачу, он скроется в Подмосковье, где замерзнет насмерть в заброшенном деревянном доме. Алена же, вернувшись с работы, застанет Лилю и Олега уже мертвыми – Морф сошьет их затылками без анестезии, чтобы не нарушать ясность мышления. Алена же умрет в психиатрической лечебнице спустя восемь месяцев: разгрызет себе запястья и будет втирать в них собственный кал, чтобы вызвать заражение крови.

Абсолютное знание обо всем вытеснило Сашину личность, его воспоминания и эмоции. Он стал ничем и всем. Не было ничего видно и слышно, Саша был будто заперт в глухом коконе. Или же он сам был – бесконечный пустой кокон. Саша знал, что пролежит, подключенный к аппарату жизнеобеспечения, бесконечно долгие шесть лет, три месяца, пять дней, восемь часов, две минуты ровно, пока не умрет от кровоизлияния в мозг. И еще больше времени пройдет здесь, в Тихом Доме, где, будто в черной дыре, часы останавливались, так что впереди ждала бесконечность. Он хотел кричать, но у него не было рта.[1]

Герман Шендеров

Корми меня

Вероника хотела завести кота, чтобы было кого гладить, но Ангелина Петровна страдала аллергией на шерсть. Когда живешь в коммунальной квартире, надо считаться с соседями. Вероника мечтала переехать из этой дыры, пропахшей чужой одеждой и чужой едой. Она подсчитала, что если каждый месяц откладывать треть зарплаты, то уже через пару лет можно обменять постылую комнату на малосемейку. Но когда у нее скапливались хоть какие-то деньги, обязательно случались катастрофы, требующие непредвиденных трат: то сапоги порвутся, то хрустнет коронка на зубе.

Вероника давно решила, что судьба против нее. Иногда казалось, что и проживать эту жизнь до конца не стоит. Но Вероника не была самоубийцей какой-нибудь. Она твердо знала, что доживет потихоньку, пусть и без надежды на лучшее. Она работала продавцом в магазине хозяйственных товаров, получала кое-какие деньги, собирала волосы в косу и рано ложилась спать.

В четырехкомнатной коммуналке, кроме Вероники, жили престарелая учительница физики Ангелина Петровна и маленький пьющий мужичок Альфонсо. Физичка была женщиной тихой, рассудительной. Всякое лето она уезжала путешествовать, а потом отмечала на висевшей в коридоре карте города, в которых побывала. Если бы не ее привычка курить в ванной и аллергия, мешавшая завести кота, Вероника ничего не имела бы против такого соседства. Другое дело Альфонсо. Тот клянчил деньги, а выпив, настойчиво предлагал свою задрипанную любовь.

Альфонсо утверждал, что по вероисповеданию он католик, что его дед воевал в Испании и назвал внука в память о товарище, погибшем от франкистской пули. «Ты знаешь, у меня ведь и полное имя есть, – томным полушепотом сказал как-то раз Альфонсо, пытаясь приобнять Веронику. – Послушай, как звучит: Альфонсо Педро Энрике Мария и Тодос Сантос. Красиво? Только ты не рассказывай никому, а то мужики будут меня педрилой называть и Хулио Иглесиасом. Это наш с тобой секрет, сеньорита». В ответ на оказанное доверие Вероника стукнула по ручонке, заползшей ей на бедро. В этой квартире определенно нельзя жить в спокойствии.

Вероника просыпалась чуть свет, принимала ванну, запиралась в комнате на два оборота и начинала расчесывать волосы. Когда-то бабушка говорила, что за гребень надо по десяти раз на дню браться. Но разве так успеешь? Только утром времени хватало, чтобы расчесаться как положено. Еще бабушка говорила: «Вероничка, не стриги волосы! С ними счастье прирастает». А насчет счастья кому как не бабке верить? У нее все было: и муж, и дом, и дети, и коса чуть ли не до щиколоток. Она понимала толк в счастье. И Вероника не стригла волос. Все подружки с модными каре давно повыскакивали замуж с разной степенью успеха, а она все растила и расчесывала свое счастье. Да видать, не доросло еще. Только до пояса едва дотянулось, а ниже – никак. «У женщины счастье сверху вниз растет, – говорила бабушка. – Сперва головой полюбишь, потом – сердцем, животом, и так пойдет до самых пяток». Вероника ничего по этому поводу сказать не могла.

Около восьми утра в коридоре раздавалось покашливание Ангелины Петровны. Физичка направлялась в ванную подымить. Пока не начал шебуршиться Альфонсо, Вероника одевалась и шла на работу, не забывая прихватить что-нибудь съестное для рыжего дворового кота. Кот каждое утро ждал ее возле подъезда. Глядя, как зверек поедает угощение, Вероника думала, что, будь у нее отдельная квартира, она забрала бы кота к себе жить.

Домой Вероника возвращалась к вечеру. Всякий раз, останавливаясь в поисках ключей перед измазанной красно-коричневой краской дверью коммуналки, она думала, что не хочет туда. Но больше жить ей было негде.

Все началось в конце сентября, когда паутина летит и школьники подбирают опавшие листья. Вероника, как обычно, проснулась до рассвета и направилась в ванную комнату. Первым делом ей пришлось взяться за губку, так как Альфонсо со вчерашнего вечера не потрудился отмыть за собой ванну. Пахло табаком. Не иначе, Ангелина Петровна курила ночью. Вероника разбрызгала освежитель и включила воду.

Приняв ванну, она пошла к себе в комнату, но тут услышала шорохи и скрежет. Кто-то ковырялся в за мке входной двери. Наверное, пьяный Альфонсо никак не мог попасть ключом в скважину. Нет. Альфонсо был дома – его ботинки стояли в прихожей. Неужели взломщики?!

Двадцать девять лет Вероника прожила тихо, без приключений. У нее ничего не крали, хулиганы не приставали на улице и полицейские не спрашивали документы. Она понятия не имела, что делать, если кто-то пытается взломать дверь. Может, разбудить соседей? Или вызвать полицию? Вероника подумала, что это было бы глупо. Разве можно устраивать переполох не разобравшись?

Она осторожно подошла к двери. Шорохи прекратились. Вероника посмотрела в глазок, но ничего не увидела. Точно – это взломщики. Они специально залепили глазок. Вероника затаила дыхание.

За дверью было тихо. Вероника выждала целую минуту и решила, что воры, должно быть, не смогли справиться с замком и ушли. Она приоткрыла дверь, чтобы удостовериться в этом, и чуть не завизжала от испуга. Перед ней стоял незнакомый мужчина с сумкой.

– Вы кто? – спросила Вероника почему-то шепотом.

Мужчина в ответ пробормотал что-то невнятно. Видимо, появление Вероники также оказалось для него неожиданностью.

– Я полицию вызову! – пригрозила Вероника. – Говорите сейчас же, что вы здесь делаете!

– Дверь открываю, – промямлил мужчина. – Ключ заедает почему-то. Я новый жилец из третьей комнаты.

Вроде бы все сходилось. Третья комната действительно пустовала вот уже который год. Веронике стало неловко за учиненный допрос. Теперь новый сосед, чего доброго, будет считать ее истеричкой. И почему, в самом деле, ей пришло в голову, что этот мужчина – взломщик? Разве он похож на взломщика? Обычный нескладный мужичишка: плешивый; руки-ноги длинные, тонкие, но пузико имеется; мелкие глазки смотрят из-за толстых стекол очков. Нет, таких взломщиков не бывает.

– Проходите, – пригласила Вероника. – Ваша дверь последняя направо по коридору, рядом с санузлом. И постарайтесь не шуметь – все еще спят. А чтобы ключ не заедал, надо дверь немного вправо и вверх толкать.

Мужчина бочком прошел в прихожую, поставил сумку, после чего поднял левую ногу, так что ступня оказалась на уровне пояса, и принялся снимать ботинок.

– Вы бы присели, – указала на табурет Вероника.

– Нет-нет, спасибо. Мне так удобно.

Мужчина ловко разулся, постояв сперва на одной ноге, потом – на другой, и вдруг сказал:

– Арсений Архипович.

– Что? – не поняла Вероника.

– Арсений Архипович, – повторил мужчина. – Так меня зовут.

Вероника представилась в свою очередь.

– Подходящее имя, – кивнул Арсений Архипович.

– Подходящее для чего, простите?

– Ну, Волосы Вероники. Созвездие. У вас красивые волосы: тяжелые, не сухие. Рыжие волосы самые крепкие.

Арсений Архипович широко улыбнулся. Вероника с брезгливостью посмотрела на его крупные кривые зубы, отметила нездоровый цвет лица и решила, что новый жилец, конечно, с придурью. Да и к бутылке наверняка любит приложиться. Хорошая компания для Альфонсо!

Проигнорировав комплимент, Вероника удалилась в свою комнату и подумала, что надо было бы у этого Арсения Архиповича спросить документы. Впрочем, чего уж теперь. Она заперла дверь, села перед зеркалом и взялась за гребень.

Костяные зубья легко делили длинные пряди. Да, у нее хорошие волосы. Многие позавидовали бы таким волосам. Волосы Вероники. Разумеется, она слышала про это созвездие. Мелкие звезды, которые и не разглядишь толком.

Вероника собрала с гребня выпавшие волосы, скатала их в шарик и бросила на трельяж. Впервые в жизни она подумала: а не остричься ли сегодня под каре? И волосы продать. Ведь покупают же их на парики для лысых теток – она видела такие объявления. Деньги можно отложить на квартиру.

Прервав ритуал расчесывания на середине, Вероника бросила гребень и лукаво подмигнула себе в зеркале.

Вопреки ожиданиям, новый сосед не доставлял хлопот. Вероника и не видела его ни разу после первой встречи. Примерно через неделю она столкнулась на кухне с Ангелиной Петровной.

– Этот Арсений Архипович очень странный тип, – сказала физичка. – Хорошо, конечно, что он не выпивает. Альфонсо тысячу раз предлагал обмыть новоселье, но тот ни в какую. Это, конечно, хорошо, но, право, мне кажется, лучше бы он выпивал.

– Лучше, чем что? – спросила Вероника.

– Лучше, чем все эти странности. Пункт первый: у него совершенно нет мебели. Непонятно, на чем он спит и куда вешает одежду. Второй пункт: я ни разу не видела, чтобы он что-то готовил на кухне. Пункт третий: он никогда не выходит из дома. Он даже из комнаты редко выходит. А если и выходит, то только для того, чтобы ползать по коридору.

– То есть как ползать?

– На четвереньках. Он елозит по полу, будто бы что-то ищет. И чаще всего – возле твоей комнаты. Имей это в виду, если вдруг вздумаешь резко открыть дверь.

– Что же он ищет?

– Откуда мне знать?!

– И что нам теперь делать? Может быть, неотложку вызвать?

– Это ни к чему, – сказала Ангелина Петровна, заваривая какао. – Он ничего дурного не сделал. Я в таких вещах кое-что понимаю. У меня дядя был шизофреником, и я к шизофреникам отношусь терпимо. Раз ему хочется ползать – пусть себе ползает, если это никому не вредит. Но существует некоторая вероятность эксцессов. Поэтому я и держу теперь под подушкой молоток. На всякий случай. Что и тебе советую.

– Понятно, – кивнула Вероника.

На следующий день она приобрела молоток и с опаской стала поглядывать на дверь Арсения Архиповича. Но сосед по-прежнему вел себя тихо. Может быть, он и ползал по полу, как утверждала Ангелина Петровна, да только Вероника ничего подобного не видела. До поры до времени.

Однажды она встретилась с новым соседом в коридоре, когда тот выходил из ванной комнаты. Арсений Архипович держал целлофановый пакет с какой-то дрянью.

– Что это у вас? – спросила Вероника.

– Да вот, сток прочистил, – смущенно сказал Арсений Архипович, пряча пакет за спину. – Вода плохо сливалась. Надо было прочистить.

– Так выкиньте эту гадость в ведро!

– Конечно, выкину. А как же. Разумеется, выкину, – закивал Арсений Архипович и поспешил скрыться в своей комнате вместе с пакетом.

Вероника подумала, что сосед и в самом деле чокнутый. На следующий день она заболела.

Вероника уже и не помнила, когда болела в последний раз. Самое серьезное, что до сих пор выпадало на ее долю, – это легкие недомогания, которые она переносила на ногах. Но в то утро Вероника едва смогла встать с постели. Казалось, тело за ночь раскрутили по частям, а потом собрали в неверном порядке. О том, чтобы идти на работу, и думать не стоило. Вероника позвонила директору магазина, сообщила о своей болезни и поспешила забраться под одеяло.

Так она пролежала до обеда, короткими промежутками проваливаясь в сон, потом решила, что надо принять жаропонижающее. Лекарств дома Вероника не держала. Пришлось идти в аптеку.

У подъезда ее поджидал рыжий кот.

– Прости, киса. Я ничего для тебя не взяла, – извинилась Вероника.

Кот раззявил пасть в беззвучном мяуканье.

– Не сердись. Сегодня я приболела. Вот поправлюсь и принесу тебе большую сардельку. Хорошо?

Вероника присела на корточки и погладила кота. Тот начал тереться мордой о ее руку.

– Ну, все. Хватит. Мне надо в аптеку, – сказала Вероника, поднимаясь.

Кот не возражал.

Вернувшись домой, в прихожей Вероника столкнулась с Арсением Архиповичем. Тот в самом деле, как и говорила Ангелина Петровна, ползал по полу, собирая в ладонь какой-то мусор.

– Вы что-то потеряли? – спросила Вероника.

– Нет-нет. Винтик. Просто винтик закатился, – подскочил Арсений Архипович.

Вероника поклясться была готова, что в руке он держал несколько волос. И, судя по длине, волосы эти когда-то упали с ее головы.

– Что у вас там?

– Ничего. Винтик. Это винтик.

Арсений Архипович попятился к своей комнате.

– Покажите мне этот винтик!

– Он неинтересный. На него не стоит смотреть.

Вероника разозлилась не на шутку. Что этот кретин себе позволяет?! Кто ему разрешил баловаться с ее волосами?!

– Покажите, что у вас в руке! – потребовала Вероника и шагнула к Арсению Архиповичу.

Но тут на нее вдруг накатила слабость. Голова закружилась. Вероника чуть было не упала в обморок и едва успела опереться рукой о стену. Арсений Архипович не стал ждать, пока она придет в себя, и поспешил скрыться.

Скоро головокружение прошло. «И чего я так завелась? – подумала Вероника. – Если охота этому блаженному мусор собирать – так пускай. Мне какое дело?» Она пошла на кухню за водой, чтобы запить таблетки.

Перед сном Вероникой овладело беспокойство. Она никак не могла перестать думать о кривозубом дурачке, который собирал ее выпавшие волосы. А вдруг он навел на нее порчу? Глупость какая! И откуда только такие мысли берутся?! Хотя эта неожиданная болезнь…

Бабушка говорила, что порчу можно распознать при помощи соли. Нужно насыпать соль в мешочек, положить в изголовье, и если к утру она потемнеет, значит, тебя сглазили. Вероника не нашла мешочек и решила воспользоваться носком.

Утром она долго рассматривала содержимое носка, но так и не поняла, потемнела соль или с самого начала была такой. Чувствовала себя Вероника все так же скверно.

Собравшись с силами, к вечеру она потащилась в церковь. Там ей сделалось дурно, начало подташнивать. Она купила дюжину свечей и поспешила домой. Вероника жгла свечи одну за другой, однако осталось неясным: ровно горело пламя или дрожало, указывая на порчу. Но то, что ее мутило в церкви, – уже нехороший знак. Вероника выпила жаропонижающего и улеглась в кровать.

На следующий день она почувствовала себя немного лучше. Сразу стало ясно, что делать. Если на нее навели порчу, то где-то должен быть подклад: иголка, тряпочка или что-то в этом роде. Вероника перерыла всю комнату, но ничего подозрительного не нашла. Впрочем, чокнутый сосед может хранить колдовскую дрянь где угодно. Вероника решила, что есть только один способ разобраться с этой чертовщиной. Она направилась к комнате Арсения Архиповича, на полпути вернулась и на всякий случай прихватила молоток.

– Кто там? – тихонько спросил Арсений Архипович.

– Открывайте дверь и отвечайте немедленно, для чего вы собирали мои волосы! – потребовала Вероника.

Ответом было молчание.

– Открывайте! Чего затаились?! Мы живем в одной квартире, так что вам от меня не спрятаться!

Арсений Архипович не издавал ни звука.

Вероника не знала, что делать дальше.

– Слышишь ты, урод! – прошипела она, прислонившись к двери. – Если еще раз выкинешь что-то подобное, я найду на тебя управу! Поверь – найду! В психушку тебя сдам! Понял?!

За дверью было все так же тихо.

Не прошло и тридцати секунд, как Веронике стало стыдно за свое поведение. С чего вдруг она набросилась на этого бедолагу, который, может быть, и не делал ничего плохого? Всему виной болезнь. Конечно. Это от болезни в голове мутится. Надо выспаться как следует – и все пройдет.

Она собралась уже было отправиться восвояси, но тут из туалета появился застегивающий штаны Альфонсо.

– О! Рыжеволосая фурия! Ты чего тут с молотком? Ремонт затеяла?

– Ничего, – буркнула Вероника и пошла к своей комнате.

– Постой-ка! – сказал Альфонсо. – Хочешь, я тебе один секрет про нашего нового жильца открою? Про этого, Арсентикума Агасферовича, или как там его.

Вероника остановилась. Альфонсо наклонился к самому ее уху и прошептал:

– Арсентикум Агасферович – дебил и пидорас! И денег в долг не дает.

После этой фразы он заржал, как отставной боцман, и схватил Веронику за талию.

– Ах, как пахнет шелк твоих волос багряных! Дай же мне зарыться в нем и задохнуться!

– Пошел вон, алкаш!

Вероника рванулась, и так вышло, что стукнула при этом Альфонсо молотком по колену. Герой-любовник завыл и повалился на пол, схватившись за ушибленное место.

– А в следующий раз ударю по голове, – сказала Вероника и направилась к своей комнате.

На шум в коридор вышла Ангелина Петровна. Поглядев на Альфонсо, она заявила:

– Хватит вам уже пить, голубчик! Честное слово – хватит!

Примерно через час после того, как в коридоре утихли стоны, в дверь к Веронике тихонько постучались. Она подумала, что это Альфонсо, и решила не открывать.

Стук повторился. Потом послышалось смущенное бормотание:

– Это я, Арсений Архипович. Мне нужно с вами поговорить.

Вот уж один другого не лучше! Однако, все еще испытывая стыд за те гадости, что наговорила сумасшедшему соседу, Вероника пошла к двери.

– Вы простите меня, – сказала она усталым голосом. – В последнее время я плохо себя чувствую. От болезни какая-то чушь лезет в голову. Я совсем не хотела вас обидеть.

– Это вы меня простите! Нужно было сразу сказать, но я как-то постеснялся. Вот. Возьмите!

Арсений Архипович протянул небольшую картинку в рамке. Вероника машинально взяла ее и с недоумением уставилась на изображение цветущего репейника.

Сначала показалось, что это фотография, но, приглядевшись, Вероника различила мелкие стежки.

– Вышивка волосом, – пояснил Арсений Архипович, – старинное китайское рукоделие.

Теперь Веронике все стало ясно. От сердца отлегло.

– Ах вот оно что! – воскликнула она. – Значит, вы собирали…

– Да, – кивнул Арсений Архипович. – У вас превосходные волосы. Такие редко найдешь. И я подумал, раз они все равно не нужны…

– Конечно! – согласилась Вероника. – Но почему вы сразу не спросили? Разве мне жалко выпавших волос?!

– Ну, знаете, просить у человека его волосы – это как-то…

– Ерунда! Если они нужны для такой красоты, то я сама буду их для вас собирать.

– Спасибо! Вы меня очень обяжете, – закивал Арсений Архипович, обнажая в улыбке кривые зубы.

– А я тут приболела, и мне в голову полезла всякая ерунда. Ну, про порчу и все такое. Поэтому я и накричала на вас. Знаете, так бывает.

– Знаю. Но вы не расстраивайтесь. На вас нет порчи. Болезнь скоро пройдет.

Серьезный тон Арсения Архиповича несколько смутил Веронику.

– Очень хорошо, что это недоразумение прояснилось, – сказала она. – Сейчас я собиралась спать. Возьмите вашу картину.

– Нет-нет. Это вам. Это подарок, – пробормотал Арсений Архипович и поспешил удалиться.

Чем дольше Вероника рассматривала вышивку, тем больше ее восхищала эта работа. Стежки были мелкими и так плотно прилегали друг к другу, что казалось, будто их нет вовсе, а репейник сам по себе вырос и расцвел на полотне. Взгляду Вероники открывалось все больше мелких деталей, которые делали картинку живой. Тонкие прожилки, капелька росы, едва уловимые тени и крошечный паучок, спрятавшийся под листом. И все это сделано из ее волос. Неужели их столько сыплется?

Вероника села перед трельяжем, взялась за гребень. Вот уже три дня она не расчесывала волосы. Пряди перепутались, и зубья продирались с трудом. Застрявшие в гребне волосы Вероника аккуратно складывала на трельяж. Вскоре там собрался приличный пучок.

Покончив с расчесыванием, Вероника осмотрела постель, собрала с нее все волосы, выпавшие за ночь, потом аккуратно завернула добычу в бумажку и понесла Арсению Архиповичу.

– Это для вашего рукоделия, – с улыбкой сообщила Вероника.

Арсений Архипович развернул кулек, увидал волосы и затрясся радостной дрожью.

– Ох! Тут так много! – воскликнул он. – Ваши волосы – лучшие из тех, что я видел. Такие крепкие, фактурные! Даже не знаю, как вас благодарить!

– Бросьте! Разве это стоит благодарности? Если надо, то я завтра еще принесу. Они, правда, перепутались…

– Ничего. Я распутаю, – уверил Арсений Архипович.

Вероника вернулась в свою комнату и решила, что правильно передумала стричься под каре. Она никак не могла перестать улыбаться. Пожалуй, никогда еще ею так не восторгались. Пусть не всей целиком, а только волосами. Она заметила на полу пару волосков, подобрала и положила на трельяж. Завтра отдаст Арсению Архиповичу.

На другой день Вероника проснулась совершенно здоровой. Она с удовольствием приняла ванну, расчесалась, не забыв сложить выпавшие волосы к тем, что подобрала вчера, и отправилась на работу. Перед подъездом ее, как всегда, ждал рыжий кот, и на этот раз Вероника не забыла об обещанной сардельке. Она прошла до остановки привычной дорогой, как всегда уселась на переднее сиденье маршрутки, и все передавали через нее деньги за проезд.

Так или почти так начиналось каждое утро. Но в этот раз Веронику не оставляло ощущение, будто что-то идет не по правилам, и она никак не могла понять, хорошо это или плохо. Только добравшись до торгового центра, Вероника разобралась, в чем тут дело: все встречные мужчины от мала до велика смотрели на нее. Некоторые пялились в открытую, другие бросали быстрые взгляды и спешили отвести глаза, но так или иначе все проявляли к ней интерес.

Нельзя сказать, что раньше Вероника была совсем уж обделена мужским вниманием. Конечно, и на ее долю находились ухажеры. Но такого эффекта она никогда не производила. Теперь ни одна особь мужского пола не могла пройти мимо Вероники спокойно. Охранник на входе посмотрел на нее лукаво, лопоухий очкарик покраснел и поспешил отвернуться, даже древний дед приосанился и выпятил грудь колесом. Мальчишка лет пяти вдруг подбежал к Веронике, схватил ее за руку да так и стоял, а когда мать его забрала, принялся реветь.

Вероника шла по торговому центру, и десятки взглядов скрещивались на ней, упирались в нее, давили. Сначала она подумала, что с одеждой непорядок, и поспешила в уборную, где внимательно оглядела себя в зеркало, но не заметила никакого изъяна. Тогда Вероника приписала все странности разыгравшемуся воображению. По чести сказать, давненько судьба не баловала ее мужскими ласками. Немудрено, что всякая чушь в голову лезет.

Вероника подумала, а не позвонить ли Виталику, который вроде как числился у нее в любовниках и не показывался на горизонте вот уже месяца три. Что ж, может быть. Может быть.

Директор встретил Веронику широкой улыбкой и долго рассыпался в любезностях. Он говорил, что без нее работа не клеилась – вот и продажи упали, и план не выполняется, – справлялся о самочувствии и при этом старался под тем или иным предлогом прикоснуться к ней. Неужели и этот туда же? Остальные продавщицы наблюдали за их разговором угрюмо.

Директору вскоре надо было куда-то там выезжать, и потому он отстал-таки от Вероники. День пошел своим чередом. Среди покупателей в основном были женщины, поэтому Веронику не отвлекало чрезмерное мужское внимание. Однако появился другой повод для беспокойства. Всегда такие милые коллеги теперь отчего-то смотрели на нее исподлобья.

После обеда Виталик вдруг сам позвонил и страстно попросил о встрече. Что это с ним такое случилось?

Вообще-то на работе запрещалось пользоваться телефоном, но Вероника в отместку сослуживицам разговаривала с Виталиком не таясь и достаточно громко, чтобы все слышали. То и дело она изображала смех и договорилась о свидании на завтра, как раз перед выходными.

Худо-бедно рабочий день подошел к концу, и Вероника отправилась домой, ежась под острыми мужскими взглядами.

Дома ее ждало форменное безобразие в лице Альфонсо. Тот принарядился в потрепанный костюм, запасся бутылкой шампанского, пучком странных фиолетовых цветов и караулил у порога. Что же за день такой выдался?!

– Тебе чего? – грубо спросила Вероника.

– Я хотел предложить рандеву, – откашлявшись, сообщил Альфонсо.

– А чего по-французски? Ты же испанец.

– По-испански ты не поймешь, – сказал Альфонсо и протянул цветы. – Это тебе.

– Спасибо, не надо, – сухо ответила Вероника и направилась к своей комнате.

– Ты постой! – преградил ей дорогу Альфонсо. – Я тебя уже простил за то, что ты меня молотком тюкнула. Я зла не держу и в полицию даже писать не стал.

Вероника грубо оттолкнула его и скрылась за дверью.

– Я понял, что люблю тебя! – говорил Альфонсо в замочную скважину. – Я для тебя забуду все старые привязанности. Если надо, я и пить брошу! Буду работать как проклятый и обеспечивать семью.

Вероника посчитала, что на этот бред лучше не отвечать.

– Ну что опять за энтропия в нашем коридоре? – послышался голос Ангелины Петровны. – Альфонсо! Зачем вы здесь развалились с бутылкой? Идите немедленно в свою комнату!

– А вот фигушки! – отвечал Альфонсо. – Хочу сидеть на полу – так и буду сидеть! Это общий коридор, и я на него тоже имею право.

Вероятно, Ангелина Петровна не нашла что возразить, и больше ее голоса Вероника не слышала. Однако она слышала кастильские песни, которые вдруг начал распевать Альфонсо. Надо сказать, что пел он уверенно и почти красиво. Вероника не знала испанского, но догадывалась, что песни эти о любви.

Через какое-то время под ее дверь начал пропихиваться странный фиолетовый пучок. Цветы застревали, но что-то настырно толкало их снаружи, сплющивало. Когда букет был полностью просунут, Вероника с досадой поглядела на разлохмаченные соцветия. Вот теперь и это убирать придется.

В коридоре стало тихо. Вероника осторожно подошла к двери, заглянула в просвет под полотном и увидела там темную полоску зада непрошеного воздыхателя. Видимо, Альфонсо всерьез намеревался провести ночь у порога любимой. Наверное, это белая горячка.

Вероника поняла, что оказалась в осаде и не сможет отдать Арсению Архиповичу те волосы, что вычесала утром. Такая мысль ее расстроила. Возможно, из-за этого в работе Арсения Архиповича случится проволочка. Почему-то в Веронике родилась ярость. Она отперла дверь и начала толкать ее что есть силы.

– Пошел вон! – кричала Вероника, ударяя дверным полотном разлегшегося на полу Альфонсо. – Иди прочь, проклятый! Видеть тебя не хочу! Прочь иди!

Когда дверной проем достаточно открылся, она схватила валявшиеся на полу расплющенные цветы и принялась хлестать ими бедного Альфонсо. Тот некоторое время ошарашенно смотрел на предмет своего обожания, а потом поспешил ретироваться, унося на лацканах потрепанного пиджака фиолетовые лепестки.

Когда путь освободился, Вероника понесла волосы Арсению Архиповичу.

Следующим вечером Вероника отправилась на свидание к Виталику. Тот был необычайно обходителен, повел ее ужинать в приятную кафешку и даже заказывал коктейли. Вероника захмелела от двух «Маргарит», но принялась и за третью, клубничную. Потом она пошла в уборную и там ни с того ни с сего расплела свою косу. Вернувшись в зал с распущенными волосами, Вероника вдруг поняла, что плевать хотела на все эти напряженные мужские взгляды. Пусть себе таращатся, пока глаза не повываливаются!

– Поедем к тебе! – приказала она Виталику.

Тот облизнулся, оставил на чай больше, чем положено, и вызвал такси.

Никогда еще Веронике не было так хорошо, ни с Виталиком, ни с кем другим. Казалось, будто жизнь вливается в нее без всякой меры. Она стонала, и визжала, и ругалась как грузчик и требовала все большего.

Проснулась Вероника чуть свет и поняла, что чувствует себя превосходно. Пока Виталик ворочался и бормотал во сне, она по-хозяйски набрала ванну, полежала там в свое удовольствие, а потом найденным на полке гребешком привела прическу в порядок. Выпавшие волосы Вероника аккуратно собрала и сложила в карман.

Закончив с туалетом, она решила, что больше здесь делать нечего. По крайней мере сегодня. Виталик проснулся, как раз когда Вероника собиралась уходить. Он выглядел измученным, но уговаривал ее побыть еще немного. Веронике это было неинтересно. Она послала Виталику воздушный поцелуй и отбыла восвояси.

Осень на улице показалась ей весной. Так живо летали птицы, так весело гудели машины! Вероника шла с распущенными волосами, и развевающиеся пряди несли ее словно крылья. А мужские взгляды лишь поддавали ветра этим парусам. Вероника думала: «Почему они просто смотрят? Почему не подойдут, не познакомятся?» Но, видимо, в этой части города в такое время мужик попадался все больше робкий. Ну и черт с ними!

В коридоре Веронику встретила Ангелина Петровна с каким-то странным аппаратом в руках.

– У тебя все хорошо? – осведомилась физичка, поглядывая на свой прибор.

– Лучше не придумаешь!

– А мне кажется: всюду какая-то дрянь, скачки и замыкания, – покачала головой Ангелина Петровна. – Коммутационный аппарат в положении «выключено», а лампочки все равно светятся. Бесовщина.

С этими словами она отправилась на кухню. Вероника же с пучком волос в руке поспешила к комнате Арсения Архиповича.

Альфонсо пробовал еще пару раз подкатить к Веронике с букетами, но попытки эти уже не были столь энергичны. А потом он занедужил, слег, и его отвезли в клинику. Эту новость Вероника восприняла с облегчением, ведь подкарауливать ее в коридоре стало некому. У нее и без Альфонсо впечатлений в жизни хватало.

Теперь всякий бы сказал, что Вероника изменилась, а вот к добру или к худу – это уже дело вкуса. Она перестала заплетать косу и ходила с распущенными волосами. Серьезное выражение редко задерживалось на ее лице. Как правило, там сияла нахальная улыбка. Как-то утром у подъезда рыжий кот побежал было к ней, но тут же развернулся и скрылся в кустах. Видать, не узнал. Что ж, она сама съела припасенную для него котлету.

Накал мужского внимания вокруг Вероники не спадал, и единственным, на кого не действовал ее магнетизм, был Арсений Архипович. Поэтому, наверное, у Вероники вошло в привычку вечерами пить с ним чай на общей кухне. Вернее, чай пила только она, а Арсений Архипович сидел рядом, слушал ее болтовню и моргал глазками за толстыми стеклами очков. Если в это время на кухню заходила Ангелина Петровна, то только фыркала, кривилась и спешила удалиться. Арсений Архипович ей почему-то не нравился.

Директор магазина словно из ума выжил. Он оставил попытки добиться своего намеками и теперь прямо говорил Веронике, что от нее хочет. А хотел он понятно чего. Директор сулил поблажки в графике, квартальные бонусы и золотые горы.

Веронику это мало интересовало. Поначалу она сводила разговоры к шуткам, но потом подумала: а почему бы и нет. Однако варианты с подсобкой и диванчиком в рабочем кабинете Вероника отвергла наотрез. Пришлось директору снимать номер в гостинице.

После того раза Вероника поняла, что ужас как хорошо ей может быть не только с Виталиком. Казалось, ее ощущения от партнера вообще не зависели. Все было в ней самой.

– Скоро в городе откроют еще две точки нашей сети. Мне обещали, что я стану региональным менеджером. Хочешь, похлопочу, чтобы тебя на мое место директором магазина назначили? – бормотал изможденный любовник.

– Это лишнее, – усмехалась Вероника. – Мне мало надо. Корми меня и не труди чрезмерно.

Через две недели, когда зарядили дожди, из клиники привезли Альфонсо. Он был плох, бледен и ходить не мог. Врачи признались, что в этой болезни ничего не понимают, так что если у пациента есть родственники, пусть сами за ним ухаживают, да и насчет похорон можно уже справки наводить – где подешевле.

О родственниках Альфонсо ничего известно не было, потому его просто дотащили до койки и оставили в надежде на лучшее. Беспокойства у Вероники прибавилось. Комната Альфонсо находилась прямо за стенкой, и было прекрасно слышано, как больной стонет, выкрикивает что-то. Однако Вероника старалась не обращать на это внимания, что, в общем-то, почти получалось, пока Альфонсо не начал вдруг орать в полный голос среди ночи.

Все, даже Арсений Архипович, сбежались на крики. При этом Ангелина Петровна почему-то держала в руках зажженную керосиновую лампу.

В пыльной кособокой комнате пахло потом и мочой. Больной бредил, метался на короткой кровати. Вероника не знала, зачем сюда пришла и чем может помочь. Похоже, и остальные не знали. Электричество почему-то никто не включал, и единственным источником света оставалась керосиновая лампа в руках Ангелины Петровны.

– Давайте врача вызовем, – робко предложила Вероника.

– Вызывали уже. Толку-то, – ответила Ангелина Петровна.

Альфонсо опять начал кричать.

– Экзорцизамус те! – вопил он. – Омнис иммундус спиритус! Омнис сатаника потестас! Омнис инкурсио инферналис адверсари!

– Это по-испански? – спросил Арсений Архипович, но Ангелина Петровна вдруг издала такое грозное рычание, что он тут же умолк.

Скромных познаний в латыни хватило Веронике, чтобы понять, что Альфонсо пытается изгнать дьявола.

– Омнис легио, омнис конгрегацио эт секта диаболика! – продолжал вопить больной. – Ин номине эт вертуте Домини Ностри Йесу Кристи…

Тут голос его прервался. Альфонсо дернулся несколько раз и замер. Выждав минуту, Ангелина Петровна подошла к изголовью больного и трижды провела лампой перед его лицом. Альфонсо был сер и не шевелился.

– Преставился, – сообщила физичка, и все разошлись по своим комнатам.

В эту ночь, как ни странно, Вероника спала спокойно.

Поминок по Альфонсо не было, а все расходы на похороны взяла на себя Ангелина Петровна.

На работе продавщицы дружно объявили Веронике бойкот, а директор не унимался с ухаживаниями. Всего через неделю он подраскис, разнюнился и завел разговоры о вечной любви и предназначении свыше. Вот этого уж Веронике никак не хотелось, учитывая наличие у директора жены и троих детей. Скорее из жалости она пару раз посетила с ним гостиничные номера, но удовлетворения от этого не испытала. Каким-то блеклым стал директор, вялым.

При очередном подкате Вероника отшила директора, и тот в отместку при полной поддержке коллектива принялся писать служебные записки, чтобы лишить ее премии, а в перерывах говорить, что готов все понять и простить. Глядя на его осунувшееся посеревшее лицо, Веронике почему-то хотелось смеяться.

Виталик снова исчез, и по выходным Вероника была предоставлена самой себе, что ее устраивало. Поскорее покончив с домашними делами, она отправлялась на улицу и слонялась по городу безо всякой цели до самого вечера. Вернее, кое-какая цель у нее все же была. Она собирала мужские взгляды: смущенные, вожделеющие, наглые, робкие, потаенные, призывающие, яростные, плохо скрываемые и не скрываемые никак. Всякий взгляд, и полвзгляда, и четверть взгляда шли в ее копилку и добавляли легкости. Вероника думала, что может запросто подойти к любому из этих мужиков, будь он хоть космонавт, хоть чемпион мира по шахматам, хоть голубой, и увести, заманить куда угодно. И, наверное, тут она была права. Но ей не хотелось никого уводить и заманивать. Ей достаточно было взглядов, чтобы чувствовать себя прелестно. Веронике хотелось бы всю жизнь только и делать, что вот так гулять по городу. Но в ее распоряжении имелись лишь выходные.

К вечеру Вероника шла домой, расчесывалась и спешила отдать собранные с гребня волосы Арсению Архиповичу, а потом они вместе на кухне пили чай и болтали о всяких пустяках. Вернее, болтала только Вероника, а Арсений Архипович лишь кивал и потирал себе бока. Многие считали Веронику молчуньей, но в последнее время в присутствии Арсения Архиповича ей хотелось говорить и говорить не умолкая. Временами от скачков напряжения мигала лампочка, из комнаты Ангелины Петровны раздавался странный треск и пахло паленой пластмассой. Вероника рассказывала Арсению Архиповичу все, что на ум придет, а как-то раз завела речь и о постылой работе.

– Раз там так плохо, для чего вы туда ходите? – осведомился Арсений Архипович.

– Надо на что-то жить, – беспомощно улыбнулась Вероника.

Арсений Архипович поднялся и косолапо, враскачку, заковылял к своей комнате. Вернулся он с пачкой купюр.

– Вот, возьмите. И можете не ходить на работу.

Вероника опешила, запротестовала.

– Я не просто так. Тут все честно, – уверил ее Арсений Архипович. – Вышивка волосами – древнее искусство. Много богатых людей готовы хорошо платить за мои работы. А ведь я делаю их из ваших волос. Такие волосы очень трудно найти. Так что это ваша законная доля. Берите и не сомневайтесь.

Вероника приняла деньги.

– Скоро я закончу следующую вышивку, и вы получите свою часть платы за нее, – продолжал Арсений Архипович. – На картину уже есть покупатель. Они в очереди ждут на полгода вперед. Так что дело надежное – можете не сомневаться. Я лишь попрошу вас не стричь волосы и по мере выпадения отдавать их мне. Это и будет ваша работа. Согласны?

Вероника кивнула и почему-то пошла к себе в комнату не попрощавшись. Там она пересчитала деньги. В пачке оказались три ее месячные зарплаты. Вероника сказала в никуда: «Я согласна», – а потом села к трельяжу и взялась за гребень.

На следующий день она не вышла на работу. Даже за трудовой книжкой не пожелала зайти.

Не прошло и недели, как Арсений Архипович снова принес ей деньги – на этот раз чуть ли не вдвое больше. Вероника пыталась отказаться от вознаграждения, но сосед настоял на своем. Он сказал, что всякий талант должен достойно оплачиваться. А волосы – это, безусловно, талант, который ничуть не хуже всех прочих. Вероника сдалась.

Она решила, что раз уж ее новые обязанности оплачиваются так щедро, то и относиться к ним надо со всей ответственностью. Теперь Вероника бралась за гребень по десять раз на дню, складывала выпавшие волосы ровно, старалась их не путать. Иногда она чувствовала себя овцой, которую держат ради шерсти. Впрочем, овцой счастливой и беззаботной.

Как-то раз Вероника уговорила Арсения Архиповича показать неоконченную картину, предназначенную для продажи. Тот вынес из комнаты полотно, на котором с фотографической точностью был изображен морщинистый старик. У портрета не хватало только глаз. Вероника поверить не могла, что такое можно вышить. Да, за это искусство, конечно, будут хорошо платить.

Вероника усомнилась: разве с нее падает столько волос, чтобы их хватило на целую картину? Да и нитки для портрета нужны разных цветов – не только рыжие. Арсений Архипович пояснил, что волосы он, конечно, красит, и это не запрещено древними традициями. А локоны Вероники столь высокого качества, что используются только для самых важных деталей. Сейчас их, например, немного не хватает на глаза. Для не столь ответственных участков годятся волосы похуже, которые Арсений Архипович без труда добывает в окрестных парикмахерских.

Вероника была удовлетворена. Теперь она без лишних сомнений брала деньги у Арсения Архиповича. Так началась ее легкая жизнь.

Приближалась зима, темнело, но дни Вероники проходили светло. Она только и делала, что расчесывала волосы да гуляла по городу, сбивая с толку встречных мужчин. Вероника могла ни в чем себе не отказывать, могла открыть счет в банке и копить на квартиру. Но теперь ее это почему-то не интересовало. Ей и без того было хорошо. Вот только рыжий кот куда-то пропал.

Ничто не тревожило Веронику вплоть до декабря. В тот вечер выпал первый снег. Вероника, как обычно, сидела перед трельяжем, расчесывала волосы и готовилась ко сну. Вдруг из коридора послышался шум, потом кто-то завопил истошно. Вероника оставила гребень и поспешила к двери. Сначала со страху она хотела запереться, но потом решила все же посмотреть, что там стряслось.

На полу возле комнаты Арсения Архиповича корчилась Ангелина Петровна и орала диким голосом. Рядом с ней валялся нелепый прибор, похожий на оружие охотников за привидениями из старого фильма. Прибор издавал треск, а Ангелина Петровна вопила:

– Он укусил меня! Укусил! Бери скорее топор и руби мне руку, пока яд не разошелся!

– Кто укусил? Что случилось? – спрашивала растерявшаяся Вероника.

– Он! – Физичка судорожным кивком указала на дверь Арсения Архиповича. – Ужалил! Скорее руби!

Ангелина Петровна выставила запястье, которое и правда посинело, распухло, однако следов от зубов на нем не было.

«Наверное, вывих», – решила Вероника.

Опухоль быстро расползалась. Вероника не знала, что делать. Она решила просить помощи и постучала в дверь Арсения Архиповича. Ей не ответили.

– Отойди оттуда! Отойди! – закричала Ангелина Петровна.

Вероника подумала, что сосед спит или ушел куда-то. Она поспешила к себе в комнату за телефоном и позвонила в скорую.

Когда Вероника вернулась, рука у Ангелины Петровны была синей до локтя и опухоль поднималась выше. Физичка от боли била ногами об пол и скрежетала зубами. Под ней растеклась лужа, и запах пошел странный, будто бы из холодильника пролился фреон.

– Я вызвала скорую. Потерпите немного! – сказала Вероника. – Я принесу вам воды.

– К черту! К черту! – провизжала физичка. – Я не жилец. Оставь меня и беги! Сейчас же беги!

– Ах да! Конечно! – спохватилась Вероника.

Она побежала. В подъезд. Спустилась вниз, открыла дверь и приперла ее валявшейся рядом половинкой кирпича, чтобы врачи сразу могли войти, не тратя время на звонки по домофону. После этого Вероника вернулась в квартиру.

Ангелина Петровна уже не кричала и не билась. Она дышала тяжело, с хрипом. Опухоль поднялась до рукава футболки и пошла дальше – как далеко, Вероника не могла видеть.

– Слышишь, трещит? – просипела физичка, указывая взглядом на странный прибор.

Тот действительно трещал.

– Это эманация, – пояснила физичка. – Я собрала, замерила. Оттуда течет. Здесь опасно. Уходи.

Вероника поняла, что старуха выжила из ума. Бабушка говорила, что так всегда бывает под конец с теми, кто в Бога не верит. Вероника, руководствуясь чувством долга, осталась рядом с больной до самого приезда врачей и наблюдала, как та постепенно синеет и раздувается. При этом Вероника испытывала к Ангелине Петровне брезгливость.

Врачи констатировали смерть физички, следователь написал какую-то бумагу, а мужики в спецовках забрали тело. Вероника осталась в коридоре одна и некоторое время пребывала в оцепенении. Странный прибор на полу продолжал издавать монотонный частый треск. Эманация.

Вероника зачем-то подобрала аппарат с пола. Потом подумала, что в нем могут быть какие-то химикаты, которыми и отравилась Ангелина Петровна. Она поспешила бросить прибор, тщательно вымыла руки, надела резиновые перчатки и пошла вытирать лужу, набежавшую из-под старухи. Потом отнесла трескучую машинку в мусорный бак.

Вернувшись, Вероника застала Арсения Архиповича в коридоре.

– Где вы были? – спросила она. – Тут такое произошло! Ангелина Петровна умерла.

– Я был у себя, – ответил Арсений Архипович.

– Что же тогда не открыли? Я стучала вам.

– Испугался, – смущенно признался Арсений Архипович. – Я работал в тишине, а тут вдруг Ангелина Петровна начала ко мне ломиться, шуметь. Я открыл дверь, чтобы узнать, в чем дело, а она будто с цепи сорвалась: тыкала в меня какой-то штукой. Я просто выпроводил ее и закрыл дверь. Тогда Ангелина Петровна начала громко кричать. И я испугался. Я не люблю, когда кричат.

– Она говорила, что вы ее укусили.

– Это неправда. Зачем бы я стал ее кусать?

– Я так и подумала, – кивнула Вероника, развернулась и пошла к себе в комнату.

Она очень устала и заснула, как только добралась до кровати. Сон ее был тяжек.

Вероника проснулась со скверными мыслями. Конечно, это не вывих. От вывиха так быстро не синеют. Но и всякие там укусы – тоже чушь. Разве можно так укусить? Ясно, что старуха просто рехнулась. Но от этого не умирают. Эманация? Кто бы объяснил, что это значит.

Вероника поднялась, по привычке направилась к трельяжу и взялась за гребень. Она провела по спутавшимся за ночь прядям, посмотрела на расческу – нет ли там волос, которые надо собрать, – и тут ей пришло в голову, что овец растят не только для шерсти, но и для мяса.

Так и сяк размышляла Вероника, но ни до чего не могла додуматься. Одно было ясно: в квартире с Арсением Архиповичем она осталась одна, и неизвестно – бояться такого соседства или нет. Может быть, пойти к мусорке да поискать вчерашний трескучий прибор? Тоже глупость. Вероника понятия не имела, для чего он нужен и как работает.

Она собралась поскорее и отправилась из дому. На людях ей во всяком случае никто не причинит вреда. Можно взять паузу и обдумать все хорошенько.

Однако, выйдя на улицу и ощутив щекочущие мужские взгляды, Вероника и думать забыла про эманации и вывихи. Мир снова стал прост и приветлив. Она прошаталась по городу весь день, позволила себе за обедом два десерта и накупила кучу средств для ухода за волосами.

Но дома сомнения вернулись. Слишком много вещей не увязывались друг с другом, чтобы можно было их просто не замечать. Предположим, Арсений Архипович действительно обыкновенный кустарь-вышивальщик. В таком случае он должен где-то доставать краски, иглы, тряпки, или что там еще нужно для его рукоделия. Волосы, наконец, должен в парикмахерских собирать. Но Вероника никогда не видела, чтобы Арсений Архипович выходил из квартиры. Он из комнаты-то редко выходил, а к себе никого не пускал. Что он прячет в своем логове?

Веронике вспомнились слова Ангелины Петровны. Физичка как-то говорила, что Арсений Архипович никогда не готовит еду. Это верно. Более того, Вероника ни разу не видела, чтобы он ел, пил или посещал санузел. Живые люди так себя не ведут. Веронике представились его кривые зубы. Точно ли Арсений Архипович не кусал Ангелину Петровну?

Веронике стало страшно. Захотелось бежать из квартиры. Она даже начала одеваться. Но только не через дверь! Вдруг в коридоре ее поджидает Арсений Архипович?! Тогда через окно. Но четвертый этаж – отсюда никак не спуститься. Если только веревку привязать к батарее. Но у нее нет веревки. А если разорвать простыни и связать их вместе? Несмотря на захлестывающие волны страха, Вероника поняла всю глупость такого плана.

Она забралась на кровать и затаилась, начала слушать. Было тихо. Взгляд Вероники остановился на картинке, подаренной некогда Арсением Архиповичем. Из-под листа репейника на нее смотрел паучок. «Пауки – это к деньгам», – говорила бабушка. Веронике представился Арсений Архипович: его плешивая голова, чахлые ручки, очки с толстыми стеклами и смущенная улыбка. Разве можно такого бояться?

Вероника рассмеялась над собой. Что это вдруг на нее нашло? С чего она так испугалась? Аж из окна хотела выпрыгнуть! Страх прошел мгновенно.

Тут тренькнул дверной звонок. Кого еще там на ночь глядя несет? Вероника пошла открывать.

Она посмотрела в глазок – на лестничной клетке стоял полицейский с кожаной папкой. «Это, наверное, по поводу Ангелины Петровны», – решила Вероника, отперла дверь и сказала:

– Проходите, пожалуйста.

Полицейский замер на пороге и глупо заулыбался. Вероника уже привыкла к такой реакции мужчин. Вдруг откуда-то из-под мышки полицейского вынырнула мелкая цыганка в полосатой куртке, пролезла в квартиру и начала тыкать в Веронику пальцем.

– Вот она! Вот она, дорогой! Через нее все идет! – заверещала цыганка, обращаясь явно не к служителю закона, а к кому-то третьему.

Кто-то подтолкнул полицейского в спину, и тот вошел в квартиру. Следом появился директор.

– Ну, здравствуй, Вероника, – сказал он.

Выглядел директор неважно. Казалось, он постарел лет на десять.

– Вы зачем пришли? – пробормотала Вероника, не понимая, к кому обращаться из этой пестрой компании.

– Товарищ Бабайцев, поясните гражданке цель нашего визита, – распорядился директор.

– Да. Конечно, – очнулся полицейский. – Тут заявление поступило. В магазине за вами недостача, а вы скрылись. Надо проверить.

– Какая недостача?! – не поняла Вероника.

– Не волнуйтесь. Мы во всем разберемся.

– Конечно, разберемся, – подтвердил директор. – Где тут можно присесть и спокойно во всем разобраться?

Вероника указала на свою комнату.

Полицейский с не сходящей с лица улыбкой начал вытирать подошвы о половик, потом снял обувь и пошел за Вероникой. Директор и цыганка протопали в комнату не разуваясь.

Увидав в углу пакет с тюбиками и флакончиками, которые Вероника приобрела днем, директор зацокал языком.

– Вот, товарищ Бабайцев, – сказал он, – эти вещи вполне могут быть из нашего магазина. Обязательно отразите в протоколе.

– Что вы несете! – возмутилась Вероника. – Я это только сегодня купила!

– Не волнуйтесь. Мы во всем разберемся, – кивнул полицейский. – Вот здесь можно присесть? Мне надо документы заполнить.

Не дожидаясь разрешения, он уселся за трельяж, смахнул на пол собранные для Арсения Архиповича волосы и начал доставать из папки бумаги.

Цыганка в это время покрутилась немного по комнате, похлопала себя по щекам и заявила:

– Через нее идет, дорогой, но не от нее. Надо найти место, откуда идет. Это здесь, близко.

Директор подошел к Веронике и приобнял ее за плечи. Руки его мелко тряслись, и пахло от него едко, по-стариковски.

– Ты же не хочешь в тюрьму, – прошептал директор. – Тогда скажи, как на меня порчу навела. Мы ее снимем и разойдемся цивилизованно.

– Какая еще тюрьма? – так же шепотом спросила Вероника. – Какая порча?

Полицейский скрипел авторучкой и не обращал на них внимания. Цыганка шмыгнула в коридор.

– Тюрьма – обычная, – ответил директор. – А какая порча – тебе лучше знать.

– Разве за порчу в тюрьму сажают? – удивилась Вероника.

– За порчу не сажают, а вот за недостачу – запросто, – улыбнулся директор. – У меня акт инвентаризации есть, всеми подписанный, и свидетелей много. Так что решай.

Вероника не понимала, что она должна решать. В комнате возникла цыганка и затараторила что-то директору на ухо.

– Хорошо, – кивнул тот и обратился к Веронике: – Что у вас в дальней комнате возле туалета?

– Там Арсений Архипович живет. Сосед.

– Сосед, – повторил директор. – Давай так: пока полиция протокол пишет, позови этого соседа. Если все хорошо выйдет, я заберу заявление и акт инвентаризации выброшу. Договорились?

Вероника никак не могла понять, что такое творится. Акты, заявления, сосед с порчей. Что этим сумасшедшим от нее надо? Однако она была готова позвать Арсения Архиповича, если после этого ее оставят в покое.

Полицейский продолжал заполнять бланк, а Вероника вслед за директором и цыганкой вышла в коридор. Она встала у двери Арсения Архиповича. Директор и цыганка расположились за ее спиной.

– Зови! – чуть слышно прошептал директор.

Вероника постучала.

– Арсений Архипович, это я.

Послышалось шебуршание, шаги, дверь приоткрылась, и Арсений Архипович выскользнул в коридор.

– Ткач! – заорала вдруг цыганка и набросила ему на голову неизвестно откуда появившийся мешок, затянула на шее тесьму.

Арсений Архипович затрепыхался, неуклюже замахал руками, но цыганка крепко прихватила мешок у его затылка, и он никак не мог освободиться.

– Эй, ментяра! – закричала она. – Ну-ка сюда иди!

Странно, но полицейский откликнулся на столь не любезный зов и поспешил в коридор.

– Здесь держи, у загривка! – показала ему цыганка. – Да смотри, чтоб не вывернулся! – Потом она обратилась к директору: – Большой ткач. Для него игла большая нужна. Принеси мой рюкзак из машины! А я пока логово посмотрю.

Директор отправился исполнять поручение. Полицейский послушно ухватил тесьму, стягивающую мешок на голове Арсения Архиповича. Цыганка, убедившись, что пленника держат крепко, открыла дверь и шмыгнула в его комнату.

– Что вы делаете? На каком основании? – неуверенно спросила Вероника.

– Не волнуйтесь, мы во всем разберемся, – сказал полицейский.

Арсений Архипович трепыхался, но понятно было, что ему никак не освободиться.

«Его же задушат!» – испугалась Вероника. Она не могла понять, что делать. Вроде бы нужно прекратить это безобразие, вступиться за Арсения Архиповича. Но раз тут полиция, значит, наверное, есть какие-то причины применять к нему силу. Может быть, сосед натворил что-то.

Вероника решила, что лучше всего будет вернуться в комнату и ни во что не вмешиваться. Так она и поступила.

Лишь закрыв за собой дверь, Вероника подумала, что какие бы основания там ни имелись, а законом не дозволено надевать человеку на голову мешок. Кроме того, эта странная компания и ее саму несколько минут назад пыталась обвинить в какой-то вымышленной растрате. Может быть, и с Арсением Архиповичем они поступают несправедливо.

Вероника подошла к трельяжу и взглянула на оставленные полицейским бумаги. На линованном листе ровным детским почерком с десяток раз было выведено: «Мама мыла раму». И больше ничего. Вот и весь протокол.

Веронике все стало ясно. Конечно, это не настоящий полицейский. Настоящие полицейские не слушаются цыганок и не надевают людям мешки на голову. Разумеется, это переодетый бандит. Они решили ограбить Арсения Архиповича. И директор с ними заодно.

Надо что-то делать. Но что? Позвонить в полицию? Пока та приедет, будет уже поздно. Вероника вспомнила про лежавший под кроватью молоток, достала его.

Хлопнула входная дверь. Наверное, это вернулся директор. В коридоре заговорили. Вероника прижалась ухом к замочной скважине.

– Вот эта подойдет! – сказала цыганка. – Вот сюда втыкай, куда я пальцем показываю.

– Ты с ума сошла! – воскликнул директор. – Я ж его убью! Мы так не договаривались.

– Э, дорогой! Ты порчу снять хочешь? Силу свою вернуть хочешь? По-другому не получится. Да и не человек это. Это ткач. Ты нору его видел? Поди сюда – я покажу.

Ненадолго голоса умолкли. Потом заговорил директор.

– Куда бить?! Покажи еще раз!

Вероника понимала: нужно сделать что-то прямо сейчас, иначе будет поздно. Она осторожно приоткрыла дверь и шагнула в коридор.

Возле санузла на четвереньках стоял несчастный Арсений Архипович, полицейский пригибал его голову к полу, а директор заносил для удара блестящий штырь в метр длиной.

– Вот сюда! – указывала пальцем цыганка на хребет Арсения Архиповича.

Вероника сама не поняла, как это случилось. Она вдруг яростно завизжала, бросилась к директору и саданула его молотком по темени. Хрустнула кость. Директор выронил штырь и повалился ничком. Вероника замахнулась на полицейского. Тот поднял руку, чтобы защититься. Арсений Архипович почувствовал, что тесьма ослабла, рванулся и выскользнул из мешка. Не теряя времени, он метнулся к цыганке и вцепился зубами ей в ногу. Или не зубами, а чем-то еще – Вероника не успела разглядеть. Цыганка с глухим хрипом сползла на пол. На ее посиневших губах выступила пена.

На ногах из бандитов остался только полицейский. Вероника стояла перед ним с окровавленным молотком в руке и понимала, что не сможет второй раз ударить человека. Силы покинули ее. Полицейский улыбался как дурачок и повторял:

– Вы, главное, не волнуйтесь. Мы во всем разберемся.

Вероника почувствовала, как что-то коснулось ее руки. Это Арсений Архипович забрал молоток. Он подошел к полицейскому и выдернул у того из-за уха небольшую иголку. Полицейский охнул, перестал улыбаться, и его стошнило.

– О! Да ты, товарищ, набрался! – ласково сказал Арсений Архипович. – А еще в форме. Ну-ка, марш домой, пока кто-нибудь начальству не пожаловался!

– Прошу прощения, – пролепетал полицейский, утираясь. – Я уже иду. Вы не знаете, где я оставил документы?

Вероника сходила в комнату и принесла полицейскому папку.

– Спасибо! Огромное спасибо! – сказал тот, с трудом надел ботинки и нетвердой походкой направился к выходу.

Вероника заперла за полицейским дверь на два оборота и почувствовала, что не может дышать от стоявшего в коридоре запаха крови и рвоты. Некоторое время она не шевелилась, пытаясь убедить свои легкие принимать грязный воздух. Арсений Архипович сосредоточенно копался в рюкзаке цыганки, доставал и рассматривал разнокалиберные иглы, шильца, штыри, бормотал что-то под нос. Потом он поднял глаза на Веронику и участливо спросил:

– С тобой все в порядке?

Глупее вопроса, пожалуй, придумать было нельзя. Лицо Вероники перекосилось в кривой ухмылке. Она посмотрела на бездыханное тело директора, на распухшую посиневшую цыганку, перевела взгляд на Арсения Архиповича и произнесла:

– Ты дурак? Какой может быть порядок? Я убила человека. Надо полицию вызвать.

– Не надо, – спокойно сказал Арсений Архипович. – Я все улажу. Твоего хахаля положу в сеть. К утру он полностью рассосется. А эта, – сосед кивнул в сторону цыганки, – скоро станет жидкой. Тогда я ее в унитаз смою. Вот и все. Ничего не останется. Если, конечно, ты как следует вымоешь полы.

– А полицейский? – спросила Вероника. – Тут же был полицейский. Он все расскажет.

– Он назавтра и фамилию свою с трудом вспомнит. Швея в него глубоко иглу воткнула.

Вероника помотала головой. Бред. Как полицейский может забыть свою фамилию? И что за сеть, в которой рассасываются люди?

– Ты кто такой? – спросила она.

– Ткач, – ответил Арсений Архипович.

– Понятно. Эти двое тогда кто?

– Своего хахаля ты, наверное, лучше, чем я, знаешь. А вот эта дамочка – швея.

– Ткач. Швея, – повторила Вероника. – Что-то вроде трикотажной фабрики.

– Ну что тут непонятного? – мило улыбнулся Арсений Архипович. – Я ткач и тку сеть. Твой хахаль угодил в эту сеть, решил, что на нем порча, и обратился к швее. Она выследила меня и хотела убить, чтобы отложить мне в брюхо яйца. Но ты меня выручила, за что я тебе благодарен.

Вероника решила, что Арсений Архипович ее дурачит. Она почувствовала злость и пожалела, что молоток у нее забрали.

– Вот что, сказочник! – твердо сказала Вероника. – Ты меня за дурочку не держи! Показывай, что там прячешь в своей комнате!

– Пожалуйста, – согласился Арсений Архипович и распахнул дверь.

Вероника шагнула в темную комнату и ощутила сырой солоноватый запах. Слышались частые шлепки капель. Она нащупала выключатель, но освещение не работало.

– Ни черта не видно, – сказала Вероника. – Стой здесь и не закрывай дверь! Я свет принесу.

Она сходила в свою комнату, отыскала пару оставшихся церковных свечей, потом отправилась на кухню, запалила их и вернулась в логово Арсения Архиповича.

Если бы Веронику попросили рассказать, что она там увидела, у нее это вряд ли получилось бы внятно. Вроде бы вся дальняя часть комнаты была затянута тенетами. Перепутанные паутинки сочились бурой влагой, которая каплями стекала в расставленные на полу тазики. Вот, собственно, и все.

Вероника вышла в общий коридор и задула свечи.

– Эта сеть из моих волос? – спросила она.

Арсений Архипович утвердительно кивнул.

– Зачем?

Кажется, такие расспросы ничуть не смущали Арсения Архиповича. Он отвечал прямо и просто:

– Чтобы питаться. Я тку сеть из волос, мужчины смотрят на тебя, а их сила уходит в сеть. Я ею питаюсь. Так питаются ткачи.

– И мужчины от этого умирают?

– Нет. Не умирают. Просто худеют немного. Из них уходит лишнее.

Вероника призадумалась, а потом сказала:

– Но Альфонсо умер.

– Он жил слишком близко к сети. И был слишком слабый.

– Ангелина Петровна тоже умерла.

– Я не хотел ей зла. Она сама на меня напала, стала ломиться в комнату. Я защищался, – сказал Арсений Архипович, и в голосе его слышалось искреннее сожаление.

Услышав это, Вероника могла только плечами пожать. Выходило, что Арсений Архипович ни в чем не виноват, но легче от этого не становилось. Она вздохнула разочарованно.

– Я думала, ты делаешь картины, а ты делаешь какую-то гадость. Да еще из моих волос. Разве нельзя было это из чего-нибудь другого делать? Разве мало волос в парикмахерских?

– Много, – согласился Арсений Архипович. – Но далеко не все подходят. Кроме того, годятся только те волосы, которые выпали сами. И лучше, чтобы их отдавали добровольно. А твои волосы – они бесподобны! Я других таких никогда не видел!

Вероника невольно улыбнулась, услышав комплимент.

– А картины я тоже делаю, – продолжал Арсений Архипович. – Только не из волос. Для них я сам выпускаю нити.

– Откуда выпускаешь? – не поняла Вероника.

– Не имеет значения, – смутившись, ответил Арсений Архипович и продолжил: – Ты помогаешь мне питаться – значит, я должен заботиться о тебе. Я выпускаю нити и делаю картины. Необычные картины. Такие, что возвращают мужскую силу. Богатые старики дорого платят за них. Эти деньги я собираю для тебя. Чтобы ты ни в чем не нуждалась.

– Вот как? И много у тебя денег?

– Я точно не знаю, но вроде бы много.

Вероника усмехнулась:

– Хватит, чтобы поехать в Ниццу?

– В Ниццу? – переспросил Арсений Архипович. – А где это?

Вероника подошла к карте мира, висевшей возле двери физички, и ткнула пальцем в Лазурное побережье:

– Вот здесь.

Арсений Архипович внимательно пригляделся к карте, померил расстояние пальцами.

– За один раз, конечно, не доберемся. Если ветра будут хорошие, следующей осенью перелетим сюда, – он указал на Сочи, – а там уже и до Ниццы недалеко. Так ты останешься со мной?

– Останусь ли я с тобой? – переспросила Вероника. – Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

– О, ничего особенного! – замахал руками Арсений Архипович. – Просто живи в свое удовольствие, гуляй, радуйся и отдавай мне волосы. Больше я ничего не прошу.

Вероника внимательно посмотрела на этого урода. Сутулые плечи, тощие ручки-ножки, изрядная плешь, брюшко. Арсений Архипович где-то потерял очки, и без толстых линз его глазки выглядели совсем уж мелко, точно бусинки.

– Мне надо подумать, – сказала Вероника.

Сказала, развернулась и пошла к своей комнате. На пятом шаге она остановилась.

– Да, – сказала Вероника. – Да, я останусь с тобой. Я буду жить в свое удовольствие, гулять, радоваться и отдавать волосы. Даже если ветра будут плохие и мы не доберемся до Ниццы, – все равно буду.

Арсений Архипович вдруг закашлял и задрыгался в радостном танце.

– Погоди! У меня для такого случая есть подарок! – воскликнул он и скрылся в своей комнате.

Вероника послушно стояла в ожидании дара и цвела в улыбке. Пускай Арсений урод с кривыми зубами. Пускай он вообще чудовище. Но никто, черт возьми, не собирался до этого о ней заботиться.

Арсений Архипович вышел в коридор с каким-то коконом в руках и протянул его Веронике. Она приняла подношение. Нить кокона была гладкой и приятной на ощупь, а с одного его конца свисал знакомый рыжий хвост.

– Вот! – улыбнулся Арсений Архипович. – Это мой подарок. Можешь его гладить, когда захочешь.

Дмитрий Золов

Гнездо из скорлупы

Смрад от разлагающихся трупов стер хвойный запах леса. Лика протянула: «Фу-у-у-у». Отошла от ямки, задев ногой дощечку с выведенной белой краской надписью: «Аза и ее детки. Мы тебя любимъ». Твердый знак старались зачистить, но его все еще было видно.

В неглубокой могиле под сосной гнили такса и три щенка. По скользкой сваленной шерсти ползали личинки, виднелось зеленоватое мясо.

Оксана зажала нос ладонью, перепачканной ягодным соком. Надя положила крышку от обувной коробки, заменившей гроб, рядом с садовым совком, воткнутым в холмик песчаной земли возле раскопанной могилы. Надела садовые перчатки. Достала заткнутый за пояс юбки пакет с пестрой рекламой и надписью Libro, развернула его, встряхнула.

– Подержи.

Оксана осторожно взяла пакет и раскрыла его. На веснушчатом лице застыла гримаса отвращения. Она посмотрела на Лику в поисках поддержки, но подруга вдруг нашла что-то очень интересное среди елок и на нее не смотрела. Анжеликой девочку назвали в честь героини книги – красавицы блондинки. Блондинкой Лика была, как и ее тезка, а вот с красотой не сложилось. Миловидное личико портила темно-фиолетовая родинка на левой щеке, словно кто-то в шутку плеснул несмываемыми чернилами.

Надя заморгала, сдерживая слезы, уже готовые побежать по щекам. Схватилась за края коробки и вытащила ее из могилы. Стараясь не дышать, засунула коробку в пакет, забыв вернуть крышку на место. Оксана зажмурилась, когда гнилое мясо влажно чавкнуло внутри.

Солнце заливало товарищество золотистым светом. В мураве по бокам дороги стрекотали кузнечики. На участках в характерных позах работали дачницы. Жужжали моторы. Среди зелени горели спелые ягоды.

Пакет несли по очереди. Брели по грунтовой дороге, пролегавшей через садоводческое товарищество. От дороги, как лапки многоножки, разбегались вправо и влево проезды. Подружки шли, огрызаясь на любопытных дачников, попадавшихся по дороге. Те провожали их хмурыми взглядами и «плохими девочками».

Девчонки свернули с дороги в проезд.

Пепелище, как всегда, обходили по широкой дуге, почти вжавшись в сетку-рабицу, огораживавшую участок, располагавшийся напротив.

От дачи, сгоревшей лет пять назад, остались почерневшие бревна, лежавшие на обугленном фундаменте. Заросший участок все еще охранял забор из ржавого ажурного железа, напоминавший могильную оградку.

Все дети в товариществе знали: там живет Баба-яга.

Подружки почти миновали пепелище, когда Лика взвизгнула и подбросила высоко в воздух пакет, который в тот момент оказался у нее. Пакет перелетел через забор и упал куда-то в заросли чистотела рядом с пепелищем. Девочка согнулась пополам, и ее громко вырвало. Стоило спазмам утихнуть, как она затрясла рукой, стараясь стряхнуть ползавшую по ладони личинку. Оксана перехватила ее руку и сняла червяка, зажав между указательным и большим пальцами. На миг Надя подумала, что Оксана его съест, как иногда, когда думала, что никто не видит, ела гусениц. Но девочка аккуратно посадила личинку на ветку малины, проросшую через сетку.

– Дура, – бросила Надя Лике.

Вдалеке радио «Маяк» пообещало ясную погоду на ближайшую неделю.

Надя прихлопнула комара, впившегося в икру, задумчиво посмотрела на сгоревшую дачу. Не имело значения, что сейчас день, а через два участка баба Ира поет «Пропадаю я». К пепелищу идти опасно. Опасно, но надо.

Надя подошла к забору. Стоило откинуть крючок и попытаться открыть калитку, как взвыли проржавевшие петли. Калитка застряла в зарослях ежевики и чистотела, поддалась с трудом.

Подруги смотрели на нее округлившимися глазами, напоминая героинь «Сейлор Мун» – того и гляди протянут: «Уса-а-а-ко-о-о».

– Там же… – начала и не закончила Лика. Родинка на ее бледном лице, покрытом бисеринками пота, казалась черной.

Надя и сама знала, что там, лучше них знала, но надо было вернуть пакет, иначе все напрасно.

Тропинка, когда-то выложенная рыжим кирпичом от калитки к дому, теперь заросла. Надя споткнулась об один из кирпичей, больно ударившись правой ногой. Сиреневый сланец соскользнул со стопы. Чертыхаясь и обливаясь потом, она надела его обратно.

Нестерпимо воняло падалью. На дороге между дачами запах не ощущался. Его будто отгораживала стеклянная стена, не давая прохожим повода для беспокойства. Но на участке смрад обнимал, как мачеха падчерицу. И это был запах не из пакета. Воняло от пепелища.

Звуки снаружи стихли, над участком стоял низкий гул. Солнечный свет посерел, как от набежавшего вдруг облака. Одичавшие яблони и вишни обступили со всех сторон, беспокойно зашелестели ветвями.

Трава скрывала пакет. Надя шмыгнула носом, стерла предплечьем пот со лба. Ноги путались в чистотеле, достававшем ей до плеча. Стебли норовили стянуть расшлепанные сланцы, в юбку вцепились репьи. Чем ближе она подходила к развалинам, тем гуще становился смрад.

В траве мелькнул яркий клочок. Пакет лежал у самого фундамента. Полуразложившийся щенок вывалился наружу, в раскрытую пасть уткнулся цветок ромашки, на белых лепестках серели капельки гноя.

Трогать мертвечину голыми руками не хотелось. Надя огляделась. Чуть поодаль из покрытых копотью кирпичей рос огромный лопух. Слишком близко к смраду и гулу.

Надя быстро подошла к лопуху, сорвала два мясистых листа и хотела было бежать к пакету, но любопытство пересилило. Никто еще не подходил так близко к жилищу Бабы-яги. Вдруг получится ее увидеть? Хоть одним глазком.

Надя забралась на фундамент. На дорожке испуганно охнули.

Деревянный пол провалился, обугленные доски ощерились вокруг погреба глубиной около двух метров. Дневной свет едва разгонял тьму, разлившуюся внутри. В яме среди обломков черепицы и покореженной мебели гнили десятки мертвых ворон, зайцев, ежей, змей, собак и кошек. Мухи тучей висели над падалью. Что-то жило среди мертвых зверьков, питаясь распадом, пожирая саму смерть. Надя поежилась, кожа покрылась пупырышками под пристальным взглядом невидимого существа.

Не поворачиваясь к погребу спиной, она пятясь вернулась к пакету. Быстро засунула мертвого щенка с помощью лопуха обратно. И побежала к калитке.

Родители свято верили, что девчонки играют где-то поблизости. Стоит выйти на крыльцо, громко крикнуть, и они прибегут. Иногда так и бывало. Девчонки строили замки из песка, сваленного на участке Лики. Играли в принцесс у Оксаны: в ее доме было полно скрипучих шкафов с ящиками, забитыми старомодной одеждой и туфлями. Гуляли по проездам, объедая все, что высунулось за заборы. Учитывая, что заборы в товариществе в основном делали из редкого штакетника и сетки, то высовывалось за них много чего. Крупные темно-фиолетовые ягоды ирги с бело-розовой мякотью. Малина, крыжовник, вишня (самая вкусная – сакура – росла на участке с «мельницами», вырезанными из пластиковых бутылок), слива, черемуха… Такие походы были одним из их любимых времяпрепровождений. Со временем появилось и название – саранчовки.

Все дачи располагались рядом, в конце проезда, гранича друг с другом.

Наверняка в членских книжках значилось какое-то название товарищества, но в народе за дачами закрепилось прозвище Барковка. Барковкой Надина прабабушка называла щелбан. Барковкой называлась деревня за лесом. Для Нади Барковкой было лето. Слюдяная роса на лилиях. Перец и томаты, спрятанные под «колпаками» из старых журналов, когда в ночь обещали заморозки. Протяжные гудки пароходов, долетавшие с реки. Запах «Дэты», впитавшийся в выцветшие майки и платья. На даче ждали девчонки, с которыми она не виделась длинные холодные месяцы.

Барковка была детством, которое в сумрачном и унылом городе как бы не считалось.

Надя не понимала сверстников, мечтавших быстрее вырасти. Ей нравилось быть ребенком. Разве взрослые шьют куклам платья из капроновых чулок? Или прыгают в классики? Играют в бадминтон до заката, когда воланы уже и не видно вовсе, но количество непрерывных ударов достигло ста, еще немного – и будет побит рекорд?

Детство, лето и барковские дачи сливались в одно слово – счастье.

Так было, пока Степановы не продали участок. Так было, пока на барковских дачах не поселилась ведьма.

Рыжая такса развалилась на тропинке между грядок. С одной стороны зеленели кустики помидоров, с другой – землю покрывал ковер клубники. Надя поглядывала на спелую ягоду, но есть испачканными в земле руками – нарываться на посиделки в деревянном домике вместо игр с девчонками. Нужно потерпеть. А сейчас поработать. Проще простого, плюнуть и растереть. Всего-то – надергать редиски. Вот только редиска не дергалась.

Надя потянула за ботву. Тщетно. Редиска не хотела вылезать из земли. Надя попробовала вырвать соседку упрямого корнеплода. Бесполезно. Надо взять совок и подкопать мелких засранок. Она потянула сильнее, ботва оторвалась. Не удержав равновесия, девочка шлепнулась на попку.

– Жопа!

Она беспокойно посмотрела по сторонам: мама разматывала шланг на противоположной стороне участка. Если бы она услышала, то велела бы разводить куриный помет или задала бы другую противную работу. Разводить куриный помет было еще более мерзко, чем собирать колорадского жука. Между жуком и пометом Надя не думая выбрала бы жука. Вроде обошлось. Мама потянула шланг к зарослям малины.

– Это плохое слово.

Надя обернулась. У нее за спиной стояла незнакомая девочка. Черные волосы, заплетенные в две тугие косы, свисали чуть ниже колен. На девочке были красные шорты и белая майка с улыбающимся жирафом, вышитым желтым бисером и золотистыми пайетками. Сама Надя была одета по последней дачной моде в выцветшие лосины и растянутую футболку, кружевную от дыр.

– Я Света, приехала с бабушкой из Санкт-Петербурга. – Последнее слово девочка сказала так, будто выделила жирным шрифтом. – Мы там живем, – она показала на двухэтажный кирпичный дом на соседнем участке.

– Где это – Санкт-Петербург? – спросила Надя.

– Там памятник Петру Первому и «Аврора».

– А, так ты из Ленинграда.

– Нет, из Санкт-Петербурга, город переименовали семь лет назад.

Неважно, переименовали и переименовали. Надя отвернулась и снова ухватилась за ботву.

– Ты как дедка в сказке про репку.

– Ничего не получается, потому что редиску за хвостики держат мертвецы.

Надя с удовлетворением отметила, как вытянулось лицо новой соседки.

– Они сюда за доктором пришли. Он красным продался, белых ядом травил. Вот они везде за ним и ползали, как червяки, даже сюда забрались. Папа, когда яму под новый туалет копал, нашел обрывки шинелей и много пузырьков с «ятями» – это буква такая, ее Ленин запретил. Папа сказал, что врач, у которого дача до нас была, здесь, наверно, мусор закапывал, но я сразу поняла – это от мертвецов осталось. Они от родителей прячутся, а со мной играют. А доктора они к себе под землю утащили.

Выкрашенную светло-синей краской дачку с участком в восемь соток купили у семьи врачей еще Надины бабушка с дедом. Это наложило на домик отпечаток. В комнате, служившей одновременно прихожей, столовой и кухней, стояла медицинская кушетка. На стенах пылились фотокарточки бородатых дядек в белых халатах и некрасивых женщин в платках.

Света приоткрыла рот.

«Выкуси, дитя блокады», – подумала Надя.

– Ой, собачка. Кусается? Можно погладить? – будто ни в чем не бывало спросила Света.

– Она щенков ждет.

– А мне можно одного? Я за ним ухаживать буду.

– Посмотрим, как мама скажет. А где твои папа и мама?

Света опустила голову, задумавшись ответила:

– Умерли, когда я была маленькой.

Аза понюхала протянутую ладошку, разрешила погладить себя незнакомой девочке. Надя поднатужилась и вырвала редиску из земли. Хвостик оборвался, на кожице осталась бороздка, будто кто ногтем сковырнул.

Поздним вечером Света взяла фонарик и вышла на участок. На самом деле без фонарика она могла обойтись, вот еще глупости – бояться темноты. Но бабушка нервничала, когда она его не брала. Выключив фонарь, Света стояла на тропинке и смотрела на звезды, мерцавшие в бездонной черноте. Мечтала, как полетит в космос. Не туда, где болтается «Мир», а в пустынную черноту к инопланетянам. Света хихикнула, к каким инопланетянам? На других планетах инопланетянкой стала бы она сама. Чужой и страшной. Когда-нибудь… а пока можно поиграть в путешествия в космос с ее новой подругой.

Сидя в разгромленном замке, который девчонки строили два дня, Оксана и Лика сыпали друг другу на голову песок.

Решив, что выбрала неудачное время для представления новой соседки, Надя открыла калитку, придержав ее для Светы, подошла, спросила:

– Что случилось?

– Оксанка вчера выменяла колготки, – голос Лики срывался на визг.

Барби в розовых капроновых колготках подарили Лике на день рождения. Вчера она согласилась отдать колготки Оксане в обмен на черные бусы из бисера.

– И?

– Мать хватилась бус, устроила Оксанке трепку. Она вечером приходила ко мне, забрала бусы, а колготки отдавать не хочет.

– Ясно. Это Света.

Появление чужой девочки заставило Оксану и Лику переключить внимание с песка на знакомство. Не прошло и десяти минут, как злосчастные колготки были забыты. Утро прошло в расспросах о далеком Санкт-Петербурге.

Девчонкам Света не понравилась. Надя поняла это сразу. Света была интересной, как зверюшка в зоопарке, но чужой. Она одевалась в хорошие вещи, нарушая неписаный дачный закон, гласивший: новые вещи – для города, для дачи – обноски, которые не жалко испачкать и порвать. Говорила она по-другому, никаких слов-паразитов и ругательств. В саранчовках участия не принимала, ходить-то ходила, но ныла, что есть немытую ягоду нельзя, а воровать – плохо. Да кто ворует? Ветки сами высунулись за забор.

Если у кого-то и были сомнения, дружить со Светой или нет, то добывание перламутра закрыло вопрос окончательно.

В субботу родители девчонок решили сходить на речку. День удался. Взрослые расположились в тени под деревьями, жарили шашлыки, пили пиво. Девчонки барахтались у берега, играя в русалок и пиратов.

– Парубок, найди мою мачеху!

– На абордаж!

Кричали они, захлебываясь смехом, под «цыц!» родителей.

Мамы по очереди плавали на надувном матраце, отцы ныряли, доставая со дна ракушки. Под вечер их накопилась целая горка. Тут же было решено добыть перламутр и поискать жемчужины.

На следующее утро девчонки вооружились ножиками, ведрами с водой и взялись чистить ракушки. Вставляли лезвия между створками, проворачивали, створки расходились, дело оставалось за малым – вычистить и промыть.

Света пришла, когда работа была в самом разгаре. Поняв, чем они занимаются, принялась ныть.

Во-первых, они убивали живых существ. Подумаешь, выковыряли склизкую гадость из раковины. Это же не собака и не кролик. Вот их, да, жалко. Во-вторых, это наверняка опасно. Насчет этого Надя не знала, но воняло знатно. Зато у всех четырех девчонок к вечеру появились красивые перламутровые раковины: от совсем крошечных, размером с пуговицу для сорочки, до большущих, с футляр для очков.

Скоро девчонки стали Свету избегать. Прятались в штабе, про который ей не рассказали. Убегали в лес и на речку, «забывая» позвать с собой.

Потом случилось то, что случилось.

– Обещайте, что без меня не пойдете. Я тоже хочу посмотреть на Бабу-ягу.

– Конечно, не уйдем.

– Поклянитесь. – Света чуть не плакала.

Девчонки собирались к пепелищу, где, согласно барковским легендам, жила Баба-яга.

– Ну, ты чего, мы же дали честное слово.

– Поклянитесь здоровьем близких.

– Ладно, клянусь жизнью Азы и ее щенков, – сказала Надя.

– Животные не считаются, клянитесь здоровьем родителей.

– Ладно, клянусь здоровьем мамы. – Надя скрестила за спиной руки.

Девчонки последовали ее примеру: Оксана поклялась здоровьем мамы, а Лика – бабушки. Клятвы – ерунда, слова и ничего больше. Хотя все скрестили пальцы. На всякий случай. Выполнять обещание они не собирались.

На следующее утро Надя проснулась от маминых криков. Она выскользнула из-под одеяла, поежилась от утреннего холода, натянула на себя одежду и вышла на улицу. Снаружи было теплее, чем в доме. Мама стояла у калитки и плакала. На дочь посмотрела со страхом. Велела вернуться в дом, но опоздала. Надя уже видела. Аза вцепилась оскаленными клыками в приступку для чистки обуви у калитки. Лапы глубоко зарылись в землю. Из разорванного живота вывалились внутренности. Слепые щенки барахтались в траве, пытаясь уползти, но им мешали пуповины, все еще связывавшие их с трупом матери. Из крошечных пастей свисали лоскутки мяса и клочки шерсти.

Громко икнув, мама подошла к одному из щенков и наступила на него. Под ее ногой захрустело и чавкнуло.

Надя вернулась в дом, вытряхнула куклу и платья, сшитые из лоскутков, из коробки от папиных зимних ботинок. Вернулась на улицу. Мама, бледная и потерянная, стояла у росшего во дворе дуба, вцепившись в ствол, будто боялась упасть. Отца на даче не было, он уехал в город на работу.

Не проронив ни слезинки, Надя положила Азу и щенков в коробку и закрыла крышкой. С похоронами помогли девчонки.

Когда Ликину бабушку увезли на скорой с инсультом, а Оксанина мама упала в обморок за прополкой, мозаика сложилась. Они дали клятвы и нарушили – теперь Света им мстит.

Света с радостью согласилась пойти с ними в штаб и ничего не рассказывать бабушке. Они наконец-то перестали ее избегать. Надя запретила девчонкам показывать, что они всё поняли.

Штаб. Их тайное место.

Ветхий домик с заросшим сорняками участком, мертвыми яблонями и кислым терном они заприметили в прошлом году. Наблюдали за ним все лето, стараясь выяснить: приезжает туда кто-нибудь или нет. Никто не приезжал.

Коричневая краска облупилась с дачки, обнажив серое дерево. На крытой шифером крыше вольготно разросся мох. Через грязные окна виднелась пыльная мебель.

Надя не помнила, кому пришла в голову идея вскрыть замок и занять домик. Но к концу лета решение созрело, а стоило всем собраться в этом году, как план воплотился в жизнь. Они выжгли дерево вокруг замка, потом выломали его с помощью топора, «одолженного» Надей у отца.

Уровень конспирации был высочайший, как при чтении «СПИД-Инфо». Делу способствовало то, что домик скрывали заросли облепихи, а ближайший участок располагался в нескольких сотнях метров из-за оврага, как замковый ров ограждавшего дачку от вездесущих садоводов. Штакетник сползал по осыпающемуся краю, несколько гнилых досок лежало у мелкого ручейка, бежавшего по дну оврага. Рано или поздно и вся дачка провалится под землю.

Внутри пахло мышами и сухими помидорами. В доме было две комнаты. Прихожая, приспособленная под мастерскую, где на столярном столе стояли ящики с инструментами. Фанерная загородка отделяла от мастерской кухню. Во второй комнате располагалась спальня. Прямо под окном стоял вытертый диван, у противоположной стены – железная кровать с ватным матрасом. В углу громоздился шкаф. Среди побитых молью пальто и облупившихся курток из дерматина нашелся пиджак с орденами и медалями. Такие Надя видела на ветеранах Великой Отечественной войны, когда они приходили в школу Девятого мая. После недолгого спора девчонки решили: владелец умер от старости, а значит – домик их.

Света с радостью согласилась пойти с ними в штаб и ничего не рассказывать бабушке, ведь ее наконец-то перестали избегать.

Девчонки просто хотели, чтобы она сняла проклятия. По-хорошему Света не захотела. Даже когда они отхлестали ее крапивой, продолжала делать вид, что не понимает, о чем речь. Вечером, ничего не добившись, они веревкой привязали ее к железному остову кровати, замотали рот найденной в шкафу косынкой и ушли, плотно закрыв занавески и шторы. Дали время подумать, пообещав, что если она не вернет здоровье их близким, то они ее убьют.

Уже затемно в дверь постучали. Надя ела малину со сметаной и смотрела черно-белый трескучий телевизор. Поставив тарелку на продавленную софу, она вышла в комнату. Мама разговаривала с сухонькой старушкой в больших очках.

– А я как раз хотела тебя позвать. Это Инна Марковна, бабушка Светы. Света не вернулась домой. Ты знаешь, где она?

– Она осталась ночевать у Вики со Второй Дачной.

Мама наморщила лоб.

– Ну, ма-а-а-ам.

Надя вытаращила глаза.

– Ах да, Вика.

– Они рисовать собирались, уже темнело, мы по домам пошли, нам нельзя у чужих ночевать, но Света сказала, что вы не будете ругаться.

– Я ей покажу, не буду ругаться. Где эта Вторая Дачная?

– Да вы не волнуйтесь, она утром вернется.

Надя видела, что старушку убедить не удастся. Ох уж эти взрослые со своим беспокойством!

– Ищите третий дом от въезда в пятый проезд, там еще два лебедя из покрышек рядом с калиткой.

– Кого-то ждет трепка, – сказала Надя маме, когда старушка ушла.

– Доедай и спать.

Мамин голос дрожал, в глазах стояла тревога. Заподозрила что-то? Нет, вряд ли.

– Ма-а-а-а-м.

– Никаких «мам».

– Хорошо, я только в туалет схожу.

Надя думала, что мама скажет ей воспользоваться ведром, но та коротко кивнула.

На улице звенели комары, в окна бились мотыльки. Метнулась в ночь летучая мышь. Вдалеке прорычал мотоцикл. За занавесками скользил мамин силуэт. По резким быстрым движениям Надя поняла, что охота на комаров в самом разгаре.

Отойдя подальше, куда не доставал теплый свет из окон, Надя легла на тропинку, прильнув животом к мягкой мураве.

– Эй, – позвала тихо, но ее услышали.

Ночь обнимала готовившееся ко сну товарищество. Стрекотали сверчки, протяжно взвыл и смолк пароходный гудок. Уличное освещение было только на центральной дороге, проезды тонули в темноте.

Инна Марковна пожалела, что не вернулась в дом за фонариком, но от беспокойства о Свете мысли путались. Она уже потеряла дочь и не могла потерять еще и внучку. А все потому, что ее никто не слушает. Никто никогда не слушает. Она просила Машу и Илью переждать метель, но как же. Разве согласилась бы дочь провести лишнюю пару часов у матери? Теперь Света не вернулась домой до темноты. А она сто раз говорила внучке: чтобы вечером была дома. Но девочка была вся в мать, упрямая и непослушная.

Старушка остановилась, пытаясь понять, где находится. Никаких лебедей она не видела, хотя в такой темноте могла пройти мимо и не заметить. Сердце быстро забилось, а потом будто рухнуло вниз. Дыхание перехватило. Вдруг пришла уверенность, что Свете сейчас очень больно и страшно, что нет и не было никакой дачи с лебедями из покрышек, Светина подруга ее обманула. А она говорила внучке, что дружба с местными оборванками добром не кончится. Но Света, конечно, ее не послушала. Никто никогда ее не слушал.

Впереди раздался шорох разрываемой земли. Аромат задремавших цветов и зелени, остывающей в ночной прохладе, сменился гангренозной вонью, смешанной с едким запахом испортившегося лекарства. Будто в аптеке, закрытой век назад, кто-то разбил пыльные пузырьки. Инна Марковна так и видела сотни осколков, соединенных пожелтевшими этикетками с надписью «Ядъ». Не успела она понять, что происходит, как что-то набросилось на нее сзади.

Старушка упала на землю, кости и суставы завопили от боли, в груди хрустнуло, дыхание перехватило. Костлявые пальцы впились в руки, ноги и волосы, поволокли ее в темноту.

«Аптечная» вонь сменилась запахом гари. Хватка ослабела. Инна Марковна застонала, попыталась позвать на помощь, но ее рот зажала липкая ладонь, воняющая падалью. Голову наполнили крики и стоны. Тонкие прутья сплетались с хрупкими косточками мелкого зверья, срастаясь воедино, закрывая мерцающие в небе звезды.

Жесткие прутья врезались в спину, кололи кожу. Скорлупа хрустела на зубах, оставляя во рту привкус мела. Хотелось пить, горло саднило. Света закашлялась и проснулась. Кошмар не закончился. Она сидела на полу, привязанная к кровати, в луже собственной мочи.

Ей удалось вынуть изо рта кляп, она кричала, пока не охрипла, звала на помощь, но никто не пришел. Она была одна в темной даче, пропахшей пылью и старостью. Руки, привязанные к кровати, затекли, она их уже не чувствовала. Нестерпимо зудели спина и ягодицы. Боль и унижение накатывали снова, стоило вспомнить, как девчонки, которых она считала своими подругами, повалили ее на пол, стянули одежду и отхлестали крапивой. Они кричали, чтобы она забрала назад проклятие, что их близкие заболели из-за того, что они не показали ей Бабу-ягу. Но разве она в этом виновата? Ведь это они обещали, что будут дружить с ней, а сами обманули. Поклялись и нарушили клятву. Так им и надо. Пусть все они сдохнут, как та блохастая псина.

Света шмыгнула носом, стараясь сдержать злые слезы. Ничего, она им еще покажет.

Девочка наклонилась к веревке, стягивающей запястья. Вот уже несколько часов она пыталась зубами развязать узлы. Дело шло бы быстрее, если бы не кромешная чернота вокруг, не только мешавшая видеть, но и заставлявшая прислушиваться к каждому шороху и скрипу, раздававшимся в ночи. Несколько раз Света проваливалась в беспокойный сон, который больше напоминал обморок.

Зубы ныли, десны кровоточили, но узел почти поддался, надо потянуть еще немного.

Света замерла. Кто-то поскреб стену снаружи, прямо у нее за спиной. Она обернулась, ничего не увидев. Звук раздался снова, когти прошлись по дереву. Все смолкло. Может, мышь? За стеной раздалось хихиканье. По спине пробежали мурашки. В стену постучали. Не отдавая себе отчета, Света спросила: «Кто там?»

Наде было грустно и скучно. Мама постанывала во сне. Опять кошмары.

Девочка встала с софы и вышла на улицу в одной ночной рубашке и сланцах. Пошла к штабу.

На участке все было тихо, только журчал в овраге ручей.

Девочка подошла к дому и прислонила ухо к шершавой стене, прислушалась.

Света не спала. Надя думала, что та будет дрожать от страха, но она злилась и строила воздушные замки. Представляла, как бабушка вызывает милицию, они находят ее, а девчонок сажают в тюрьму.

Надя поскребла ноготками стену. Света насторожилась. Надя хихикнула и постучала. И тут случилось то, чего она не ожидала: Света спросила: «Кто там?»

А это значило, что ей удалось освободить рот. Надя быстро взбежала на крыльцо, открыла дверь и вошла в комнату. Жопа из Ленинграда написала под себя. Оказывается, в ее куриных мозгах зародился план спасения. Обмусоленные веревки ослабели, и скоро ей удастся освободить руки. Надя хлестнула Свету ладонью по лицу, снова завязала рот косынкой, затянула узлы на запястьях.

– Попробуешь еще раз, я тебя мертвецам скормлю. Никто не придет, никому ты не нужна. Бабка твоя обратно в Ленинград уехала.

Надя захихикала, забавно было видеть, как у Светы глаза раскрылись от удивления.

– Анткптебг.

– Что? – Надя освободила ей рот.

– Санкт-Петербург, – повторила девочка, в глазах – упрямство и злоба, ни следа страха.

Думает, что это игра такая, барковская. Не верит, что с ней сделают что-то совсем плохое. Уверена, что ее утром отпустят, еще и прощения попросят.

Надя ударила Свету кулаком в лицо. Девчонки ее только шлепали. Ладонь и кулак – разные вещи. Ударить ладонью все равно что сказать «блин». Кулак равнялся «жопе».

– С тобой посижу. – Надя плюхнулась на диван.

Ночную черноту сменила утренняя серость. Света больше не пыталась освободиться. Надя ждала, когда она начнет умолять, обещая, что никому не расскажет о произошедшем, но девочка сопела и молчала.

Утром пришли подружки. Оксана принесла кусок хлеба, завернутый в носовой платок, и стеклянную бутылку из-под ситро с водой. Она пришла последней, хмурясь и чуть не плача. Воду Надя велела вылить и послала Лику набрать из ручья.

Оксана кормила Свету хлебом по кусочку. Руки ей не развязывали.

Лика вернулась, держа бутылку в вытянутой руке, будто та могла ее укусить. В воде плавали травинки и извивалась пиявка.

– Она туда сама пролезла, а потом никак не выливалась. – Она виновато опустила глаза.

– Пей. – Надя поднесла бутылку к Светиным губам.

– Сама пей! – крикнула девочка.

Бутылка взорвалась у Нади в руке, брызги и осколки разлетелись в стороны как шрапнель. Лика ойкнула – стекляшка впилась ей в щеку. Кто-то завизжал. На Свету даже брызги не попали.

– Ведьма, – прошептала Оксана, – она ведьма. Надо круг нарисовать, нас круг защитит. Так в «Вие» было.

Лика нащупала в кармане мелок и трясущейся рукой протянула Наде.

Надя стряхнула с рук воду и кровь, вытерла о себя. Ночная рубашка промокла, на ткани остались алые разводы. Она взяла мелок и нарисовала в центре комнаты большой круг. Девчонки вошли в него и только потом принялись изучать масштабы бедствия. Неглубокие порезы и проколы на лицах и руках, ничего серьезного.

– А вдруг осколки внутрь залезли, они тогда до сердца дойдут, и мы умрем, – всхлипнула Лика, прижимая ладонь к окровавленной щеке.

– Не дойдут. – Надя нарисовала еще один круг, рядом с кроватью, так, чтобы к Свете можно было подойти.

– Маме стало хуже. Я видела, как ее кровью рвет. – Оксана села на пол в центре круга. – Папа мне ничего не говорит, но я это чувствую. Они уехали в город, оставили меня с тетей Шурой. Если бы все было хорошо, они бы меня взяли. Я поэтому и задержалась, провожала родителей.

Она всхлипнула. Лика и Надя присели рядом, обняли подругу.

– Это все она, она маму прокляла. Вон и бутылку разбила, чтобы нас поранить.

Всхлипы сменились рыданиями.

Надя вышла в мастерскую, нашла среди инструментов тяжелые клещи и вернулась в спальню.

– Держите ее.

Девчонки смотрели на нее со страхом, никому не хотелось трогать ведьму.

– Она веревки пыталась перегрызть. Перегрызет, а потом за нами придет. Я ей зубы вырву, и она не сможет.

– Так нельзя, – неуверенно прошептала Лика.

– Ты видела, что она с бутылкой сделала? Она Азу убила и наших родителей прокляла.

Лика посмотрела на подруг. Ее подбородок дрожал, в глазах заблестели слезы.

– Ее же бабушка искать будет, нас накажут.

Больше всего Надя хотела дать ей затрещину, но, взяв себя в руки, спокойно, как взрослая, сказала:

– Она свою бабушку убила, я видела. Не хотела вам говорить, чтобы не пугать.

– Врешь! Ты все врешь! – крикнула Света.

Надя, не обращая на нее внимания, продолжала:

– У нас выбора нет, мы заставим ее Оксанину маму вылечить.

– И бабушку, бабушку тоже, – заикаясь сказала Лика.

Света замотала головой, попыталась что-то сказать, но Оксана вскочила с пола, подбежала к ней, ударила по лицу, вцепилась в волосы, откинув голову. Остальные будто ждали сигнала, когда кто-то сделает первый шаг. Лика схватила девочку за ноги. Света вырывалась, захлебывалась слезами. Надя ухватила клещами верхний резец.

– Не молочные – не отрастут, – сказала она и начала выламывать зуб из десны.

Оксана мыла руки тщательно, намылила один раз, смыла пену, пахнущую земляникой. Долила в рукомойник воды из ведра. Несколько струек пролились мимо, гулко ударились о дно жестяной раковины, прибитой к стволу дуба.

Дерево росло рядом с приземистым домиком, накрывая его широкими ветвями, как в старой страшной сказке. Когда дул ветер, ветви скребли по крыше, покрытой рубероидом. Иногда, когда долго не могла уснуть, Оксана лежала и слушала, как на крышу падают желуди. Звук успокаивал. В этом году все было по-другому. В этом году в стуке упавших желудей Оксане слышался стук мелких костей о растрескавшуюся крышку гроба. Шорох ветвей не успокаивал. Теперь бессонными ночами девочке мерещилось, что ветви сплетаются вокруг дома. Сжимаются, ломая ветхие доски. Смыкаются вокруг ее скрипучей кровати. Она сворачивалась под одеялом, накрываясь им с головой, и ждала рассвета. Но лучше не становилось, днем нужно было возвращаться к ведьме.

Вот и сегодня утро началось с осквернения могилы и задержки у пепелища. Когда Надя залезла на фундамент, на миг Оксана захотела, чтобы из обугленных бревен и впрямь появилась Баба-яга и утащила подругу.

Причиняя боль ведьме, Оксана каждый раз будто отрывала от себя кусок мяса. Так это и работает: стоит перейти черту, как что-то в тебе ломается, умирает. Перестаешь видеть разницу между врагами и друзьями. Остается только жестокость и злость.

Оксана снова намылила руки, смыла пену, тщательно вытерлась и вошла в дом.

На плите булькала тушеная картошка. На круглом столе, покрытом потертой клеенкой, ждали тарелки, ложки, нарезанный уголками хлеб, огурцы и помидоры.

– Ты чего так долго?

– Прости, мам. У Лики заигрались.

Мать помешала картошку, выключила горелку, завинтила вентиль газового баллона.

– Давай тарелку. – Протянутая рука дрожала.

Оксана подала матери тарелку, вглядываясь в ее лицо. Под глазами набрякли лиловые мешки, прибавилось морщин.

Я не убегу, клянусь здоровьем матери.

Сколько раз они с девчонками бросались словами, не думая о последствиях?

Оксана взяла ложку и попробовала обжигающую картошку.

– Ма, очень вкусно, – сказала она, думая об Азе и щенках в коробке из-под обуви.

Мать вымученно улыбнулась, села за стол, отодвинув стул как можно дальше от Оксаны, будто ей неприятно находиться с дочерью в одной комнате.

Из больницы мама вернулась похудевшая и осунувшаяся. Не надо быть врачом, чтобы понять: лучше ей не стало.

Оксана ела картошку и думала о том, как они с девчонками отдадут ведьме то, что она хотела. Если понадобится, то Оксана голыми руками запихает гнилое мясо прямо в глотку твари. Ничего страшного, мыла и воды хватит, чтобы смыть с рук грязь.

– Готовы?

Девчонки переглянулись, кивнули. Надя первой подошла к низкому крыльцу, глубоко вдохнула, выдохнула, подняла ногу (на голени зачесался комариный укус) и шагнула точно в круг, нарисованный белым мелом на досках. Отодвинула щеколду. Открыла дверь. Из дома пахнуло застоявшейся мочой, гнилью и страхом. Надя подошла к невысокому порогу и перешагнула, встав в другой круг. Кивнула: можно идти. Оксана поднялась на крыльцо и тоже встала в круг. Надя прошла в комнату. Девчонки двигались, боясь выйти за пределы кругов, нарисованных цветными мелками вплотную друг к другу.

Лика осталась на улице на случай, если что-нибудь стрясется. Они теперь кого-нибудь оставляли снаружи, если придется звать на помощь. Две недели назад уже совершили ошибку: Оксана закрыла дверь на щеколду, и ее заклинило, когда они все вместе были внутри. Ведьма хихикала, глядя на их испачканные страхом лица, пока они аккуратно, чтобы не разбить, вынимали стекло из окна, один за другим отжимая гвозди и убирая трухлявые рейки.

Зажав рот и нос ладонью, Надя подошла к жестяному ведру рядом с кроватью. Подняла его, стараясь не смотреть на лысое голое существо, сидящее на полу. Ведьма, казалось, их и не заметила. Вцепилась в покрытую пятнами ржавчины ножку у изголовья. Запястья стягивала веревка, крепко привязанная к пруту в спинке кровати. Длины веревки едва хватало, чтобы ведьма могла лечь на кровать и встать с нее, сделать шаг в сторону, чтобы справить нужду в ведро.

Оксана пристально наблюдала за ведьмой, сжимая в правой руке тяпку-культиватор. Глаза сузились. Девочка боялась, что тварь бросится на Надю, и хотела, чтобы это произошло и у той появилось право ударить ее тяпкой.

Надя вышла из дома, выплеснула содержимое ведра на огород, заросший сорняками, вернулась в дом. Взяла с края кровати садовые перчатки, заскорузлые от засохшей крови. Достала из пакета коробку с трупами, подошла к ведьме, не выходя за границы кругов, и поставила коробку рядом с ней.

– Это тебе на обед.

В душной комнате смрад разложения был непереносим, тошнота подкатила к горлу. Надя еле сдерживалась, но нельзя было показывать слабость. От этого зависела ее жизнь.

Существо на полу съежилось, заскулило, закрывая голову тощими руками, черными от грязи. Что-то прошептало в сжатый кулачок.

Надя наклонилась, стараясь расслышать. Плечи и голова оказались за границей круга.

Грязная пятерня тут же вцепилась в волосы и дернула. Надя чуть не ударилась лбом об остов кровати. Ведьма вцепилась в ее лицо. Щеки обожгло болью. Надя крепко зажмурилась, вслепую вцепилась в руки твари, стараясь оторвать ее от себя. Не вышло. Она сжала правую руку в кулак и ударила. Вместо твари попала по кровати – рука онемела. Ведьма продолжала впиваться когтями в ее щеки, из царапин сочилась кровь. Вдруг хватка ослабла, в лицо брызнуло горячим. Ведьма взвыла.

– А ну вернись, жопа! – закричала над головой Оксана.

Надя протерла глаза от крови, не ее – ведьмы. Сквозь багровую пелену она увидела ведьму, забившуюся под кровать. На ее плече кровоточила глубокая рваная рана.

Оксана занесла тяпку, в любой момент готовая пустить ее снова в ход.

Старый ЗИС лет тридцать служил товариществу магазином. Сиденья выломали, застелили пол досками и линолеумом (теперь вспученным и потрескавшимся), с одной стороны стекла в окнах заменили листом ДСП и на нем развесили полки. Когда рядом с пристанью открыли новый магазин, автобус забросили. Теперь он был развлечением для ребятни. На полу хрустело битое стекло, по углам росли горки мусора и окурков. Автобус стоял на небольшой полянке, смотря выбитыми окнами на заболоченный пруд.

Сначала девчонки хотели приспособить его под штаб, но от идеи пришлось отказаться, когда под отошедшей доской нашелся тайник с пачками «Беломора». Их опередили. Но все равно девчонки любили приходить сюда, особенно теперь, когда штаб понадобился для других целей. Им нужно было место, где взрослые не услышат того, что им знать необязательно.

Кроваво-красное солнце уползало с горизонта, оставляя землю наедине с мраком. Стекляшки на полу вспыхивали и гасли.

– А если они не поправятся до конца лета, что тогда? – спросила Лика.

Этот вопрос не давал ей спать по ночам, лез в голову, пока они ходили на саранчовки, прыгали в резиночки, играли в «Мортал комбат», заменяя веера Китаны пучками веток, а кунай Скорпиона – «лизуном».

Щелкнула сложившаяся «радуга». Оксана перекидывала разноцветную пружину из ладони в ладонь, в лунках ее обкусанных ногтей засохла кровь.

– Мы что-нибудь придумаем, – ответила Надя.

– Она нас прокляла, я слышала, – сказала Лика.

– Не говори глупостей, не могла она нас проклясть, мы ей язык отрезали. – Оксана щелкнула «радугой».

И все же, когда никого не было рядом, ведьма прошептала Лике, что все они умрут. Ее бабушка так и не встанет с кровати, будет лежать закостеневшей колодой и бормотать всякий бред.

Родители говорили, что неправильная речь – следствие инсульта, но Лика знала: ведьма отняла у бабушки способность говорить.

Было очень страшно, но она садилась на кровать рядом с бабушкой, стараясь не обращать внимания на скрип резиновой пеленки под простыней и на запах мочи. И слушала, как вместо понятных и правильных слов старуха говорит что-то странное. Лишь по интонации и выражению лица можно было угадать, что бабушка боится за нее и пытается предупредить, но у нее не получается. Лика поглаживала сухую морщинистую руку и улыбалась, сдерживая предательские слезы.

Последний раз Лика ездила в больницу три дня назад. Родители в коридоре разговаривали с врачом. В палате стояла духота, нечем было дышать, форточки не открывались. Лика не заметила, как задремала.

– Гнездо из скорлупы! – закричала бабушка ей прямо в ухо – Лика резко проснулась, вскочила с кровати. На миг ей показалось, что стены выгнулись дугой, слились с потолком, по ним поползли трещины, как по разбитой скорлупе. Лика заморгала, протерла глаза. Душная палата была прежней, а бабушка молча смотрела на нее и пыталась что-то сказать сухими лиловыми губами.

Лика посмотрела на подруг. Ободранные коленки, расчесанные комариные укусы, растоптанные сланцы, поношенная одежда, растрепанные косички и хвостики с «петухами». Девчонки как девчонки. Разве что на Надиных щеках царапины от когтей, щедро замазанные зеленкой.

Неужели и она такая же? Неужели то, что происходило в заброшенной даче, их не меняло?

У них всегда были тайны и секреты, вроде игры в больницу, в которой «пациент» лежал с закрытыми глазами и без трусов, а «врачи» делали «операции» на сокровенных местах. Или ночи, когда по телевизору показывали «Калигулу» и они все остались ночевать у нее, потому что дед и бабушка спали в пристроенном к дому флигеле и ничего не слышали.

Они были девчонками, объединенными солнцем и летом, секретами и ложью, кровью под ногтями и синяками вокруг глаз от кошмаров.

– Покажем ей Бабу-ягу, как и обещали, выполним клятву и снимем проклятие, – сказала Надя.

Уже возвращаясь домой, Лика вдруг подумала: почему они не сделали этого сразу? Решение казалось таким простым и правильным. Именно это им и надо было сделать с самого начала. Но она так устала, что ей уже было все равно.

Надя лежала, прижавшись к теплому маминому боку. Мама беспокойно шептала во сне, дергалась и вскрикивала. Ей снилась тварь с мозолистыми пальцами, нацепившая содранную с Нади кожу. Лицо чуть съехало, на лбу образовались складки, а из прорезей для глаз сочилась кровь. Мама убегала от нее, открывая рот в немом крике.

Бедная глупая мама. Надя поцеловала ее в висок.

Сон изменился. Теперь ей снились две девочки, лежавшие в обнимку в гнезде из черных обугленных веток и трупов птиц и животных. Девочки, похожие как две капли воды. Над ними склонилась темная костлявая фигура и напевала колыбельную, забытую века назад. Надо было угадать, какая из девочек Надя, если мама угадает правильно, то заберет домой дочь, ошибется – будет растить подменыша. Но как угадать? Светлые волосы, разметавшиеся по осклизлому мясу, и тела, согреваемые теплом гниения, были одинаковыми. Бледные личики и голубоватые веки, трепещущие от кошмаров, похожи как у близнецов.

Мама кричит, пытаясь разбудить спящих девочек. Пусть откроют глаза, глаза все скажут. Но девочки не просыпаются, ворочаются, зарываясь глубже в трупы: крыс, зайцев, мышей, кошек, ворон, воробьев. Свалявшаяся шерсть прилипает к их ногам и рукам, перья застревают в волосах.

Раздается треск, гнилое мясо сползает со скелетов. Кости срастаются, превращаясь в кусочки разбитой скорлупы.

Гнездо из скорлупы сжимается, превращаясь в яйцо, поглощающее девочек. Они не просыпаются, прижимаются теснее друг к другу. Надо сделать выбор до того, как срастутся трещины, затягивающиеся на скорлупе. Но она не может угадать, кто из девочек ее дочь.

Осторожно, чтобы не разбудить заплакавшую от отчаяния женщину, Надя встала с софы.

За высоким забором из листового железа раздался пьяный смех. Пахло остывшим костром и мясом. Надя прокралась мимо, стараясь не шуметь, надеясь, что загулявшая компания не спугнет ее девчонок. С другой стороны – придут, никуда не денутся.

Лика была уже на месте, дрожала от холода, сжимая в руках бабушкины крестики и иконки. Скоро пришла и Оксана.

Крестики повесили на ведьму. Она вела себя тихо, послушно. От тощего тела накатывали волны жара. Заражение крови, гангрена, истощение, обезвоживание. Любой из диагнозов подошел бы. От девочки в майке с жирафом из пайеток не осталось ничего. К кровати жалось мычащее существо, покрытое гноящимися язвами. Душную комнату в брошенной даче заполняла вонь заживо разлагающегося тела. Так пахли солдаты из госпиталя. До сих пор пахли. Надя чувствовала запах через землю. Она нежилась в смраде, когда приходила ночами пить Светины кошмары, с каждым днем становившиеся все страшнее и безумнее.

Надя даже думала, что ее придется тащить, но нет, Света шла, низко опустив голову и плечи.

На пути к пепелищу им никто не встретился, товарищество спало.

– Дальше я сама.

Надя взяла тварь за предплечье и повела к развалинам. Ночь стала плотнее, тьма сгустилась. На участке не стрекотали сверчки, не пищали летучие мыши. Мертвая земля, мертвый дом. Ее земля, ее дом.

Вот и все. Конец. Надя расслабилась, на секунду ослабив хватку. Света взвыла, высвободила руку и бросилась на нее, вцепилась в волосы и повалила в бурьян. Надя зашипела от злости, удары сыпались на нее как камни. Света не думала о свободе – она хотела убить, уничтожить. Надя ударила ее в лицо, хрустнул нос, но противница будто и не заметила. Они покатились по земле, шипя, царапаясь, избивая друг друга.

Надя извернулась, уперлась ногой Свете в живот и отбросила ее. Девочка отлетела к бревнам. Затрещало дерево. Света застонала, попыталась встать, но из погреба высунулась длинная костлявая лапа, схватила ее за ногу и потащила вниз. Света скулила и извивалась, цеплялась за кирпичи и бревна, но хватка не ослабевала. Наконец ей удалось схватиться за бревно, и Наде показалось, что ее жертва сумеет выбраться. Но Света закричала, сорванные ногти застряли в обугленном дереве, и она провалилась во тьму.

Надя сплюнула кровь, подползла на коленях к яме. Вытерла рукавом рот, прошептала:

– Спасибо, мама.

– Клянусь, что никому не расскажу о штабе, ведьме и том, что мы сделали.

Девчонки повторяли друг за другом слова клятвы. На черневшую под ногами мураву капала кровь из неглубоких порезов на ладонях, нанесенных перочинным ножом.

Надежда, Анжелика, Оксана. Лучшие подруги с мая до сентября.

Девчонки уходили прочь, а Надя еще долго стояла рядом с пепелищем, где пять лет назад ее настоящая мама обменяла своего ребенка на чужого.

Звезды мерцали, обещали жизнь, полную приключений. Надя купила себе еще немного детства, украв частички двух душ. Девчонки вырастут, станут взрослыми, родят своих детей, но то, что они сделали этим летом, навсегда останется с ними. Определит будущее, повлияет на поступки. Частица их детства, трепещущая в гнезде из скорлупы. Они будут рисовать бесполезные круги всю жизнь, стараясь защититься от огромного страшного мира. Это справедливая цена. В конце концов, она показала им настоящую ведьму, позволила по играть в ее игру. Придумала ритуал с раскопкой могилы, наболтала, что, скормив ведьме убитую ее колдовством собаку, они вернут той проклятие. Позволила придумать одно из правил – как же глупо они выглядели, топчась в этих кругах. Надя улыбнулась, вспомнив, как рядом с пепелищем притворялась, будто ей страшно. Она сделала страхи и фантазии реальными. В ее игре не нужно было представлять, что дача – особняк из «Возвращения в Эдем», а яблоневый сад – лес, полный троллей. Все было по-настоящему. Возвращаясь ночью из штаба, она заходила к подругам, стояла у открытых окон, слушала дыхание спящих, перебирала их тревожные страшные сны или тяжелые от бессонницы мысли. Пыталась найти признаки раскаяния, сожаления. Купировала зарождающиеся желания рассказать все взрослым, насылая сны, в которых мертвые родители обвиняли Лику и Оксану в своей смерти под язвительный смех ведьмы.

Она их изменила, высосала их детство, сделала взрослыми. Они состарятся и умрут, но самая прекрасная их часть сохранится навсегда в ней.

– Во мне, – сказала Надя светлеющему небу.

Она стояла и думала, что когда-нибудь, когда ей надоест быть ребенком и она решит вырасти, то отправится к звездам. К тому времени наверняка люди придумают, как к ним добраться. Это была не ее мечта, а мертвой девочки. Хорошая мечта. Ее стоит воплотить в жизнь.

Надя грезила, пока небо не посерело, а звезды не погасли.

С первыми лучами восходящего солнца она вернулась домой. Легла рядом с мамой (та вздрогнула во сне), залезла под одеяло и прижалась к теплому телу. Теперь можно разрешить выздороветь Ликиной бабушке и Оксаниной маме. Даже дать свободу женщине, которая не была ей матерью, но чье тепло Надя с жадностью вбирала. Все равно скоро «родители» заметят, что она не растет. Но пока она будет наслаждаться последними днями лета. И не станет думать о том, что пора искать себе новых лучших подруг. Они найдутся, как и способ оставить их детьми. Ведь детство – самое прекрасное, что есть в жизни.

Екатерина Кузнецова

Фантомы

Очки, которые Ярик нацепил мне на нос, оказались ощутимо тяжелее привычных. Дужки туго обхватили голову. В правом ухе угнездилась капелька наушника.

– Ну как, Миш? Не давит?

Я провел пальцами по необычно толстой оправе и обнаружил коробочку, прицепившуюся к правой дужке. Нашел косые отверстия микрофона, выпуклую полукруглую линзу камеры и непонятную металлическую решетку. Нащупал торчащий сзади тумблер выключателя.

– Слегка некомфортно, – признался я. – Из-за наушника. Все-таки без него лучше слышно, а это важно…

– Ничего, – успокоил брат. – Дело привычки. Скоро ты убедишься, что оно того стоит.

Руки Ярика источали привычную смесь запахов жидкого мыла, пота и сладкого мужского парфюма, который мне никогда не нравился. Он пару минут колдовал с прибором на очках, шумно дыша над самым ухом, потом щелкнул тумблером – и наушник ожил.

– Загрузка системы. Активация модулей, – прошелестел приятный женский голос, который я мгновенно узнал.

– Это что, Нина?

– А то, – довольно отозвался Ярик. – Шестьдесят часов у микрофона, два гига записей. Потом голос придется синтезировать, ради экономии памяти. С расширением базы понадобится большой объем и лицензия на использование синтезатора речи, так что пока работаем, с чем можем. Впрочем, это не главное. Я дал программе ее имя.

– Как романтично, – фыркнул я.

– В любви и на войне все средства хороши…

Я знал, что он улыбается – со временем это начинаешь определять по голосу.

– Главное, чтобы она работала, Ромео.

Он шаркнул стулом по полу.

– Координаты действуют по принципу часов. Думаю, ты быстро разберешься…

– Часов?

– Представь, что ты стоишь в центре большого циферблата, тогда прямо перед тобой двенадцать часов, справа и слева, соответственно, три и девять…

– О’кей, я понял.

Наушник издал звуковой сигнал.

– Загрузка завершена. Инициализация… Приветствую пользователя, я – Нина, ваш проводник и помощник.

– Прогуляемся? – предложил Ярик.

Щелкнула, распрямляясь, трость, и брат вложил в мою руку прохладную рукоятку. Запястье привычно охватил ремешок. Я нащупал край стола, аккуратно поднялся на ноги. Нет ничего проще, чем ушибиться об угол, которого не видишь…

– Перед вами Ярослав, – сообщил голос в наушнике.

Я вытянул руку и уткнулся ладонью в грудь Яри-ка. Подушечки пальцев коснулись плотной ткани рубашки.

Наверное, чувства так ярко отразились на моем лице, что он рассмеялся.

– Как это работает?

– Компьютерное зрение, обученная нейронная сеть и немного магии, – сказал Ярик, отступая в сторону (подошвы кроссовок шаркнули под тремя шагами). Наушник оперативно среагировал:

– Ярослав на два часа.

– Пройдись по аудитории и скажи, как тебе.

Я шагнул вперед, привычно постукивая тростью. Обошел стул, оказавшийся на пути, протиснулся промеж двух узко стоящих парт. Негромкий голос Нины комментировал:

– Ярослав на три часа. Стена на двенадцать часов. Расстояние – два метра. Дверь на десять тридцать. Расстояние – четыре метра.

– Не торопись, – обеспокоенно воскликнул Ярик, когда я поспешил к выходу, выставив трость. Голос в наушнике руководил. Пальцы нашли дверную ручку, и я вывалился в соседнее помещение – коридор или холл.

Здание Новосибирского государственного университета, в котором брат занимался разработкой, пустовало по случаю позднего часа. Вокруг стояла тишина, и мои шаги гулким эхом отражались от стен. Между тем хотелось бежать, хотелось воспарить в воздухе… Едва ли не впервые за пять лет жизни во тьме я почувствовал душевный подъем. Проект, над которым Ярик трудился последние годы, работал! Это было не зрение… но это было уже что-то.

– Впереди вас коридор. Стена на три часа, расстояние – полтора метра. Стена на девять часов, расстояние – два метра.

– Миша, давай без резких движений, – голос Ярика прозвучал откуда-то сзади. – Программа еще в отладке… есть косяки… будет досадно, если ты разобьешь голову.

– Спокойно, Илон Маск. У меня всё под контролем!

Широко шагая, я пересек коридор, коснулся пальцами противоположной стены. Обострившиеся чувства слепого, позволяющие неплохо ориентироваться в замкнутых пространствах благодаря рожденному шагами эху, подкреплялись своевременными подсказками программы, и мое нутро трепетало от восторга. Придерживаясь рукой за стену, я уверенно двинулся по коридору к лестницам, расположение которых запомнил по прошлым визитам.

– Ну хорошо, пройдемся по этажу…

Ярик семенил рядом, по-видимому готовясь подхватить, если что-то пойдет не так.

– Скажи лучше, «Нина» видит ступеньки, ямы на дороге и все такое?

– Должна, но все же используй трость, будь добр. Я форкнул базовый модуль компьютерного зрения из открытого репозитория одной израильской компании, они пишут софт для беспилотных автомобилей. Их ядро определяет крупные предметы, разметку и людей. Плюс прикрутил распознавание лиц, тоже из открытых источников. По сути, большую часть времени я тут лазил по окрестностям, обучая нейросеть… Ну и собственно на основании моей диссертации – модуль ультразвуковой эхолокации. Как у летучих мышей. Рассчитывает расстояния до объектов.

– Прибереги силы для инвесторов. Я и половины не понял… как-никак в нашей семье ты всегда был умный, а я – симпатичный.

– Не льсти себе, кот Базилио…

Я притворно замахнулся тростью. По правде говоря, подколки брата насчет темных очков порой поддерживали пуще иных других слов. Словно все было как раньше, когда мою жизнь еще не окутала непроглядная тьма.

– И что, много людей привлекал для обучения?

– Так, местный персонал… кое-кого из знакомых. Загнал в память с полтора десятка лиц. Если программа обнаруживает совпадение, Нина называет имя. Если нет – определяет пол. Ничего сложного – просто по строению тела…

– Магия, не иначе.

– Лестница – на два часа. Расстояние – три метра. Внимание, впереди ступеньки.

– Это холл? – догадался я, раньше умной программы почувствовав расширение пространства. Звуки наших шагов улетали под поднимающийся вверх потолок.

– Да, ты идешь к выходу.

Я шагнул вперед, нащупывая ступеньки тростью. Помнится, здесь должны были стоять турникеты и пост охраны…

– Перед вами – Палыч, – сообщила Нина. – На одиннадцать часов – женщина. Расстояние – один метр.

Охранник работал здесь давным-давно, еще со времен нашего студенчества. В моей памяти легко всплывал образ лысеющего невысокого мужичка. Не думаю, что он сильно изменился с тех пор, когда я еще мог видеть.

– И снова мы, Вадим Палыч, – сказал я. – А я знаю, где вы стоите.

– Ты смотри, – удивился хрипловатый голос. – Востро слышишь, Мишка!

От охранника неприятно тянуло застарелым потом и грязными носками. Видимо, исходящие от него миазмы начисто перебивали запах девушки, которая, судя по короткому сообщению Нины, подошла вплотную ко мне. Я смутился.

– Простите, я слепой, могу попасть тростью…

– Я помню, – невпопад сказал Палыч. – Это ничего, все понимаю…

– Я обращаюсь к девушке, – пояснил я, и охранник, смешавшись, смолк.

Сзади подал голос Ярик:

– К кому?

– К девушке, – неуверенно повторил я. Что-то было не так. Я чувствовал Ярика за спиной и отчетливо слышал тяжелое дыхание Палыча, но никак не мог уловить присутствие кого-то третьего. В пику моим ощущениям, наушник прошелестел:

– Перед вами – женщина. Расстояние – пятьдесят сантиметров.

Я осторожно вытянул руку. Пальцы нащупали пустоту.

– Там никого нет, Миш, – тихо сказал Ярик.

– Твоя программа утверждает обратное.

Сухо рассмеялся Палыч – словно рассыпали по столу пригоршню камней.

– Недоработка вышла, Эйнштейн! Сколько меня фотографировал, а все одно – не фурычит…

– Женщина на два часа. Расстояние – один метр, – невозмутимо продолжала Нина.

Пальцы брата сжали предплечье.

– Понял. Это баг, – сообщил Ярик. – Мне пока не удалось его победить – не могу понять, в чем причина… иногда Нина засекает несуществующих людей. Я их называю фантомами. То ли тепловые потоки, на которые реагирует камера, то ли что-то в воздухе, отражающее сигналы локатора. Не обращай внимания, они быстро рассеиваются…

Он увлек меня обратно в коридор. Мы поднялись на второй этаж, прошли в соседний корпус через подвесной переход, воспользовались лифтом и посетили пустующую столовую. У лабораторий встретили какую-то студентку и запозднившегося профессора, с которым Ярик зацепился языками, обсуждая нюансы использования нелинейных преобразований в сверточной нейронной сети (профессор был опознан Ниной как Глазурин Тимофей Сергеевич. От него кисло пахло мелом и пирожками с квашеной капустой), а потом на площадке у информационных стендов наткнулись на еще одного фантома.

– Мне как-то не по себе, – признался я, когда Нина бесстрастно сообщила, что «женщина в полуметре… в метре… в двух метрах от вас».

– Еще недавно она путала двери и окна, – не особо-то успокоил Ярик. – И игнорировала открытые люки. Не переживай, я хорошо ее обучил. Скоро разберемся и с этой проблемой.

Вернувшись к пропускному пункту, мы простились с Палычем и вышли к парковке, где Нина без труда обнаружила наш автомобиль.

– Можешь снимать, – разрешил Ярик, заводя мотор.

Салон Яриковой «тойоты» пропах освежителем-елочкой, старыми чехлами и потертой кожей. Я устроился в кресле, сжимая в руках сложенную трость.

– Ну, что скажешь? – поинтересовался брат.

– Чумовая штука, – признал я. – Ты будешь богат, как Билл Гейтс.

– Ой ли… – Он усмехнулся. – Аналоги уже существуют, но их цена… В Германии собирают протезы, передающие очертания предметов по глазному нерву напрямую в мозг. Американцы не сегодня-завтра запатентуют искусственные глаза, восстанавливающие до сорока процентов зрения. Будущее из фильмов восьмидесятых сквозь призму звериного оскала капитализма. Позволить себе все это, как ты понимаешь, смогут лишь богачи. Моя разработка же может быть доступна каждому. И я рад, что могу сделать посильный вклад.

Под колесами зашуршала гравийка. На повороте я высказал вопрос, беспокоивший меня с завершения испытания прототипа.

– А тебе не приходило в голову, что эти фантомы… ну, типа, неприкаянные души?

Брат рассмеялся.

– Ты говоришь с человеком, получившим грант для молодых ученых на разработку прибора искусственного зрения. Каков шанс, что я могу верить в привидения?

Мы помолчали.

– Впереди еще много работы. Помимо проблемы с фантомами, качество распознавания сильно зависит от освещенности. В полной темноте максимум, на что можно рассчитывать, – замеры расстояний локатором. Я думаю над добавлением инфракрасных датчиков, и…

Ярик ударился в малопонятные рассуждения. Я слушал его, все яснее ощущая, каким балластом становлюсь собственному брату, вынужденному нянчиться со слепцом в Новосибирске вместо того, чтобы строить где-то блестящую карьеру, и нахлынувшее чувство острой никчемности омрачило приподнятое настроение.

– Жаль, что не в МГУ, – сказал я. – Там было бы куда больше возможностей, а ты застрял тут, из-за меня.

– А, не бери в голову. Тут не так уж и плохо.

– Если бы была жива мать…

Я знал, что он бодрится. Мы оставались, потому что здесь мне был знаком каждый уголок – немаловажное преимущество для незрячего. Здесь прошла наша юность. Жизнь в Академгородке как будто законсервировалась, ничего не менялось вокруг, и бывший студент Мишка, однажды проснувшийся слепым, чувствовал себя на этих улицах как рыба в воде.

Однако Новосибирск вовсе не был пределом мечтаний, о чем недвусмысленно напоминали сводки новостей. В Бугринской роще стая бездомных собак разорвала восьмилетнего мальчика. Месяц назад пропала еще одна студентка, четвертая за последние полгода. В Ленинском районе произошла перестрелка – трое убитых, двое в реанимации. Подростки облили бензином и подожгли бомжа.

Печальная летопись каменных джунглей, в которые превращались все крупные города.

– Не вини себя, – сказал Ярик. – В конце концов, если бы я уехал в Москву, то никогда бы не встретил Нину…

– Нашел бы себе другую аспирантку. В Москве их пруд пруди…

Он толкнул меня в плечо.

– Нина особенная девушка, а если ты будешь это отрицать, получишь тумака.

– Знаешь, в чем преимущество слепоты? – спросил я после непродолжительного молчания.

– И в чем же?

– Для меня все девушки выглядят на десять из десяти.

Ярик смеялся долго и заразительно.

Однажды я проснулся незрячим.

То утро никогда не выветрится из памяти, сколько бы лет ни прошло. Помню, как открыл глаза и долго не мог понять, где нахожусь, – тьма, сгустившаяся вокруг, была совершенно непроницаема, словно кто-то залил глазные яблоки гудроном, пока я спал. Потом был путь на ощупь до ванной, где я мучительно долго мыл глаза, тер их, мял как безумный, все глубже погружаясь в пучину беспросветного отчаяния. Чернота никуда не уходила. Мир в одночасье обернулся крайне враждебным и опасным местом…

Позже было обследование в краевом глазном центре, где врачи сообщили, что видеть я больше не буду. Лопнула какая-то важная перемычка в мозгу, случился микроинсульт, стремительная атрофия зрительного нерва вследствие кислородного голодания… в общем, непредсказуемая и совершенно случайная аномалия, сломавшая мою жизнь.

Врачи сказали, что вероятность подобного – один случай на десять миллионов.

И вот они мы – слепой парнишка, едва успевший окончить университет, и его брат, молодой ученый, дописывающий диссертацию об эхолокации в системах компьютерного зрения. Двое в родном городе, из которого постепенно разъезжались все друзья и знакомые в поисках лучшей жизни где-то в столицах. Всего три года как похоронившие мать – единственного близкого человека.

Черт его знает как я протянул эти пять лет.

Дни слепых тянутся долго и однообразно. По первости потерявший зрение человек беспомощен, подавлен и психически нестабилен. Самая простая бытовая мелочь превращается в неразрешимую задачу. Необходимость выйти из дома вызывает животный ужас. Уныние, апатия и пессимизм отравляют жизнь окружающим.

Страшно представить, что переживал мой брат, взваливший на себя эту ношу.

Постепенно, конечно, привыкаешь – на первый план выходят слух, осязание и обоняние. Чувства обостряются. Начинаешь вновь познавать мир вокруг. Все приходит в подобие нормы. Теперь это – твоя жизнь.

Навсегда.

Скрипнули тормоза, вырывая из печальных воспоминаний. Прибыли.

Ярик привел меня домой и умчал к своей пассии – то ли увлеченной им, то ли просто флиртующей с научным руководителем аспирантке, – оставив наедине с аудиокнигами, полным холодильником и журналами, набранными шрифтом Брайля. Ах да, и с прототипом голосового помощника для слепых – Ниной, которая ловко определяла положение стен и воображала фантомных людей.

После столь насыщенного дня о сне не могло быть и речи, есть тоже не хотелось, и я нацепил на нос Яриков прототип.

– Загрузка системы…

Не знаю, чем закончатся похождения Ярика с его аспиранткой, но в одном я был точно уверен – нас с Ниной ожидали длительные и близкие отношения.

Я прошелся по квартире, знакомой вдоль и поперек. Нина безошибочно нашла телевизор, кухонный гарнитур и стиральную машину. Указала на балконную дверь. А потом, когда я собирался вернуться в комнату, сообщила:

– Женщина на двенадцать часов. Расстояние – полтора метра.

Я вздрогнул.

Одно дело – слушать рассуждения о багах программы от Ярика, стоя рядом с ним в коридоре НГУ. Другое – в одиночестве, в кромешной тьме тесной квартирки слышать тихий голос в наушнике, утверждающий:

– Женщина на двенадцать часов. Расстояние – один метр.

В тишине тикали настенные часы.

– Кто здесь?

Собственный голос показался мне чужим. Рука, вытянутая вперед, медленно ощупывала пустоту.

Если пальцы коснутся чего-нибудь, я закричу.

– Женщина на одиннадцать часов. Расстояние – полтора метра.

Фантом ускользал в коридор. Я шагнул следом, ведя рукой вдоль стены (трость осталась в комнате). Нина монотонно бубнила в ухо:

– Стена на два часа, расстояние полметра. Стена на десять часов, расстояние полметра. Женщина на двенадцать часов, расстояние два метра. Дверь на одиннадцать часов, расстояние два с половиной метра.

Что бы это ни было, оно удалялось ко входной двери. Я сделал еще пару шагов, миновал комнату и остановился. Нина сообщила, что видит дверь прямо передо мной. Я ждал.

Дом жил своей жизнью – этажом выше кто-то смотрел телевизор, приглушенно ругались женские голоса. В подъезде за дверью ничего не происходило, и прихожую наполняла вязкая тишина, настолько густая, что я слышал шорох статики в наушнике. А потом Нина сказала:

– Перед вами – женщина.

На какой-то миг мне показалось, что я чувствую чужое присутствие. Сердце пропустило удар, ноги предательски дрогнули.

– Перед вами – женщина.

Внезапно я понял:

– Мама?..

Мне было семнадцать, когда мы крупно разругались.

Она мечтала, чтобы я шел по стопам брата, уже в те дни подающего большие надежды, – я знал, что никогда не стану ученым, хотя готовился к поступлению в тот же университет, что и Ярик. Меня тошнило от разговоров за ужином о том, чем он там занимается. От высшей математики, нейросетей и прочих генетических алгоритмов так и веяло нудной, сложной и утомительной работой. В семнадцать меня больше интересовали девчонки, компьютерные игры и фильмы ужасов, и пусть найдется хоть кто-нибудь, способный бросить в меня за это камень.

Последней каплей стал ее запрет отправиться с ночевкой к новому приятелю. Тот жил в коттедже – намечалась крутая тусовка. Впереди были все выходные. Я знал, что девочка, которая мне нравилась, тоже приглашена, и это был один из тех шансов, которые выпадают не так часто. Но мама не хотела и слушать об этом. Как же так – прохлаждаться всего за три месяца до экзаменов? Тем более неизвестно с кем…

Спор быстро вышел из-под контроля. Мы орали друг на друга, стоя в коридоре: я обвинил ее в эгоизме, она меня – в безалаберности и лени. Я психанул, назвал ее сукой и ушел, хлопнув дверью.

Это были последние слова, которые мама услышала от меня.

Тем же вечером ее насмерть сбил какой-то лихач, когда она спустилась в магазин, чтобы купить подсолнечного масла.

Позже, когда слепота поразила меня, я не раз думал, что это – моя кара. За то, что смеялся, жрал чипсы и обжимался с девчонками в тот самый момент, когда мать с перебитым позвоночником умирала у ледяного бетонного бордюра…

– Мама?..

– Перед вами – дверь.

– Мама, подожди!

Я бросился в комнату, натыкаясь на мебель. Пребольно ушиб локоть, но даже не заметил этого. Нащупал трость, прислоненную к столу, сдернул теплую кофту со спинки стула. Обулся, игнорируя подсказку в наушнике, едва не выронил связку ключей, выбрался в подъезд.

Интуиция не подвела – стоило повернуться, как Нина бесстрастно сообщила:

– Женщина на двенадцать часов, расстояние – два метра.

Фантом удалялся, уплывая вниз по лестнице. Я двинулся следом, простукивая тростью ступеньки. Одним махом миновал три пролета, нашел кнопку магнитного замка и оказался на улице. Холодный сентябрьский воздух забрался под кофту. Во дворе было тихо, лишь где-то вдалеке шумело скоростное шоссе.

– Женщина на одиннадцать часов. Расстояние – четыре метра.

– Кто-нибудь слышит меня?

Темнота безмолвствовала. Я шагнул вперед, ударяя тростью по асфальту. Фантом ждал, вероятно, в конце подъездной дорожки. Как Ярик мог счесть это программной ошибкой? Такое поведение не могло быть случайным…

Она вела. Она хотела что-то показать мне.

Наш дом стоял на отшибе, сразу за ним начинался лес. Если свернуть направо, через полтора километра будет один из корпусов НГУ. По прямой, рано или поздно, можно было уткнуться в водохранилище. По левую руку располагался ботанический сад. Когда-то я знал эти места как свои пять пальцев.

Ботанический сад облюбовали спортсмены и собачники, возле университета всегда было полно студентов. Лесок, карабкающийся на холм, оставался менее исхоженным. В начале девяностых там начали строить еще один корпус, но что-то с ним не заладилось, и с тех пор пустой бетонный остов мертвого здания торчал среди деревьев, медленно разрушаясь.

Фантом… нет, призрак матери удалялся в лес, и я пошел следом, будто крыса за звуками дудочки.

И прежде чем сообразил, что делаю, забрался уже далеко.

Когда ты слеп, расстояния скрадываются. Кажется, что шагал целую милю, а на деле не прошел и ста метров, или, наоборот – думал, что кружил по округе, а сам утопал невесть куда. В городе хорошими ориентирами служили дома и дороги, в лесу же оставалось полагаться только на собственные чувства.

Воздух пах влагой, мхом и палыми листьями. Тропинка под ногами, то и дело пересекаемая корнями деревьев, поднималась в горку. Нина засекала деревья справа и слева, но как-то неуверенно, сбиваясь на неопределенные «объекты», из чего я заключил, что вокруг совсем стемнело. Фантом то появлялся, то исчезал на расстоянии пяти-шести метров впереди, и я упорно шел следом. Стоило остановиться и подумать, но нахлынувшие горькие воспоминания заглушили голос рассудка.

Я размышлял, как наладить контакт. Весь вопрос был в том, могли ли они слышать. Нина определяла движения фантомов; если предложить, чтобы шаг влево означал «да», вправо – «нет»… как-то так, тогда…

Путь перегородило что-то массивное. Вытянув трость, я несколько раз ударил по твердому скругленному предмету, повисшему на уровне груди.

Да это же бетонная труба перед заброшенным корпусом!

В памяти всплыли обрывки воспоминаний – мы с Яриком прячемся в трубе, воображая, что старый не-дострой кишит инопланетными монстрами, и наша боевая задача – найти огневую точку и отстреливать вражеских офицеров…

Я согнулся, пробираясь под трубой. Нина шепнула в ухо:

– Женщина на два часа, расстояние – три метра…

Впереди чувствовалось скопление большой холодной массы. Где-то там возвышалось среди деревьев заброшенное здание. Зачем мать хотела привести меня сюда?

Трость путалась в пожухлой траве и палых листьях. Здесь дурно пахло – прелой листвой, землей и чем-то еще – сладковато-гнилостным, тошнотворным и невыразимо отвратительным. Спереди доносилось еле слышное жужжание, будто мухи кружили над навозной кучей. Я неуверенно шагал вперед, все больше ощущая, что все это – одна большая ошибка. Хотелось позвать, но было страшно нарушить тишину. И внезапно я понял, что гораздо больше боюсь другого – что кто-то ответит мне из темноты.

Азарт и надежда быстро улетучивались, уступая липкому страху.

Вот он я – слепой паренек, стоящий у недостроенного бетонного дома, посреди ночного леса, – и никого вокруг, лишь тихий голос в наушнике, нашептывающий:

– Женщина перед вами… на одиннадцать часов – стена… расстояние – восемь метров.

Зазвонил телефон, заставив меня подскочить от испуга. Я совершенно забыл о нем, болтающемся на шнурке под одеждой, куда бы я ни направлялся. Маленький, почти невесомый гаджет с клавишами для слепых и функцией родительского контроля…

– Миша, ты куда утопал? Ночь на дворе…

– Ярик. – Меня затопила волна облегчения. – Я у старой заброшки в лесу…

– Чего-о? – поразился он. – Ты что там делаешь?

– Долгая история…

Нина что-то сказала в другое ухо, но я не обратил внимания.

– Ну ты даешь, брат. Оставайся там, я сейчас за тобой приеду. Надеюсь, подъездную дорогу не перекопали…

Он отключился, и я снова услышал тихое бормотание наушника:

– …переди. Перед вами четыре женщины.

Сердце ухнуло в пропасть. Я взмахнул тростью, пронзая пустоту.

– Расстояние – один метр… Расстояние – два метра…

Фантомы отлетели прочь и закружились хороводом – Нина не успевала называть расстояния. Я подошел, унимая дрожь в коленях. Жужжание усилилось. На запястье села муха и тут же унеслась прочь.

Нина продолжала что-то говорить, но я уже понял, куда мне пытались указать.

Сырая земля уходила под уклон, в глубокую канаву у основания бетонной стены. Вонь здесь становилась сильнее. Наконечник трости шарил в опавших листьях, зарываясь все глубже, пока не коснулся чего-то мягкого, податливого. Я вытащил трость и опустился на колени. Разворошенная листва остро пахла влажной гнилью, и откуда-то снизу пробивался тошнотворно-сладкий запах тухлятины, от которого болезненно сжимался желудок. Как загипнотизированный, я продолжал перебирать слипшиеся комки, отшвыривая в сторону скользкое, холодное, зарываясь все глубже, пока пальцы не нащупали что-то вроде мешка… нет… куска ткани. Я повел рукой, ощупывая находку, обнаружил кругляш с перекрестьем посередине. Монетка? Нет… да это же пуговица! А вот и еще одна…

Рука двигалась вдоль прошитого края плотной материи. Пальцы покрылись чем-то влажным и липким. Мокрые листочки налипли на тыльную сторону ладони. Я нащупал длинное, вьющееся – сложенную сетку? Или…

Указательный палец коснулся твердого края, нырнул внутрь, погружаясь в вязкое, слабо шевелящееся. Что-то осторожно, почти нежно коснулось кожи. Под подушечкой происходило движение. Большой и безымянный пальцы прошлись по краям, ощупывая почти правильную окружность, вторая ладонь обнаружила ниже провал с торчащими резцами, и через мгновение картинка сложилась.

Человеческий череп!

Я завопил, выдергивая палец из глазницы и, пошатнувшись, завалился на спину. Сердце колотилось как бешеное. По запястью что-то ползло. Пальцы нащупали толстого извивающегося червяка, отшвырнули прочь. Внутренности скрутило, и я едва не вывернулся наизнанку, думая о том, чем перемазаны руки.

В канаве, заваленный прелыми листьями, лежал труп.

Я сел, пытаясь совладать с дрожью. Вытер ладони о штанины, провел рукой по земле вокруг себя, отыскивая отлетевшую трость, нащупал ремешок и продел в него запястье.

– Перед вами – четыре женщины.

Голос Нины заставил меня подскочить.

Четыре женщины. Боже мой!

Вероятно, все где-то здесь, в яме, среди листьев и мусора…

Я отползал дальше, чувствуя предательскую слабость. Эти фантомы… мы контактировали еще в здании НГУ, и с тех пор одна из них пыталась привлечь мое внимание. Вовсе не мать, как подумалось сначала. Одна из пропавших девушек…

Издалека донеслось ворчанье автомобильного мотора. Не успел я вздохнуть от облегчения, как в душу закралось страшное подозрение. Слишком быстро, он бы не успел…

Это не был тихий, ровный гул Яриковой «тойоты». Автомобиль, среди ночи подъезжающий к заброшенному зданию в лесу, поскрипывал, фыркал и дребезжал. Рычащему двигателю явно требовался капитальный ремонт.

Согнувшись в три погибели, я неслышно вскарабкался к стене заброшки и замер, вжавшись в холодный бетон. Неизвестный автомобиль остановился где-то рядом, в десятке метров от места, где в канаве гнили убитые девушки. Водитель заглушил двигатель. Скрипнула дверца.

Может быть, кто-то уже обнаружил их, вызвал сюда полицию, и…

В тишине послышалась какая-то возня, затем до меня долетел протяжный стон, а за ним – глухой удар.

– Заткнись, сука!

Голос заставил затрепетать. Я уже слышал его… но где?

Что-то увесистое упало на землю. Послышался шуршащий звук – словно волокли мешок с картошкой.

Хватаясь рукой за стену, я начал медленно отступать в сторону.

Через несколько шагов пальцы угодили в пустоту. Что это – окно? Или дверной проем? Я повел ногой, нащупывая угол стены. Кажется, все же дверной проем… Наверное, тот самый, сквозь который мы лазили в недостроенный корпус, когда были мальчишками. Рука шарила позади, пытаясь определить ширину прохода. Если он завален…

А потом совсем рядом знакомый голос с хрипотцой произнес:

– Мишка? Ты чего тут делаешь?

Паническая атака пригвоздила к месту, ширясь подобно взрыву газа. Мышцы свело невероятно острым чувством собственной беззащитности.

Должно быть, он оставил фары включенными, потому что в наушнике ожила Нина, коротко сообщившая:

– Палыч на один час. Расстояние – четыре метра.

Я застыл перед ним, словно муха, пришпиленная к обоям, не в силах пошевелиться. Где-то там, всего в нескольких метрах, стоял охранник с пропускного пункта НГУ, совсем недавно приветливо простившийся с нами. Человек, рядом с которым обнаружился первый фантом. Приехавший среди ночи к яме с трупами пропавших девушек, вместе с…

О боже!

Что-то с глухим звуком швырнули наземь. Он понял, что я понял.

– Палыч на один час. Расстояние – три метра, – предупредила Нина.

– Мишка, ты заблудился? Давай-ка я выведу тебя отсюда.

Я попятился. В правую лопатку уперся бетонный угол.

– Палыч на двенадцать часов. Расстояние полтора метра.

– Давай руку, не то свалишься в канаву…

Пальцы сжали сделавшуюся влажной рукоять трости. Обостренный слух уловил еле слышное шуршание отточенного лезвия, извлекаемого из ножен.

– Расстояние – один метр…

Рванувшись, я выстрелил тростью перед собой, целя на звук тяжелого дыхания. Наконечник уткнулся во что-то мягкое, провалился, и Палыч взревел от боли.

Выдернув трость, я повернулся и нырнул в проем.

В спину ударили бешеные вопли.

– ГЛАЗ! МОЙ ГЛАЗ! АХ ТЫ МЕЛКИЙ УБЛЮДОК!!!

Колено взорвалось болью, налетев на невидимое препятствие. Вскрикнув, я повалился в пустоту, инстинктивно прикрывая голову, прокатился по полу, чувствуя, как сквозь кофту в спину впиваются осколки битых бутылок, зажал ушибленную ногу. Коленная чашечка пылала огнем. Каким-то чудом крепкая оправа удержала очки на носу.

– СУКИН СЫН! Я ТЕБЯ ПРИКОНЧУ!

Превозмогая саднящую боль, я пополз в сторону, пока не наткнулся на стену. Придерживаясь, поднялся, припадая на правую ногу. Где-то здесь должен быть коридор…

От удара сочленения трости сложились. Взмахом руки я распрямил ее. Ремешок впился в запястье.

– Массивный объект на два часа, расстояние – три метра.

– ТЕБЕ НЕ СПРЯТАТЬСЯ ОТ МЕНЯ, СЛЕПОЙ ЗАСРАНЕЦ!

Голос эхом отозвался от бетона – Палыч был внутри. Я припустил вперед со всей возможной скоростью, выставив трость. Пальцы скользили по шершавой стене.

Тяжелые шаги захрустели по битому стеклу. Затихли.

– Выходи, Мишка, и все закончится быстро, – донеслось сзади. – Дядя Вадим не сделает тебе больно, как этим нехорошим девчонкам.

Ладонь напоролась на острый штырь, неожиданно возникший на пути, и я закусил губу, подавляя рвущийся крик. Языком приложил рваную рану, горькую и железистую на вкус. Горячая капля спустилась по запястью и заползла в рукав кофты.

За спиной загремели шаги преследователя.

– Впереди массивный объект, – доложил бесстрастный голос Нины. – Расстояние – три метра. На два часа – окно. Расстояние – два метра.

Окно оказалось дверным проемом. Видимо, здесь, во внутренних коридорах заброшенного здания, было совсем темно, и «Нина» ориентировалась по локатору. Я юркнул за угол, сжимая в кулак кровоточащую руку. Замер, прижавшись к холодному бетону.

Палыч пронесся мимо, бормоча ругательства, а потом звучно впечатался в стену.

Наверное, у меня был шанс проскочить мимо него и ускользнуть – путь назад был более или менее известен, но момент оказался упущен.

Из-за угла донеслась отборная ругань.

– Подожди немного… Сейчас подсветим, и тогда… А, ЧТОБ ТЕБЯ!

Палыч грохнул чем-то об пол. Мелкой дробью застучали разлетевшиеся осколки.

– Вот ведь везучий сукин сын! Ну ничего, долго не побегаешь…

Захрустели шаги. Должно быть, он разбил телефон, когда врезался в стену, и теперь остался без источника света. Хорошо…

Я двинулся прочь, стараясь не издавать ни звука. Порезанная ладонь болезненно пульсировала, колено, казалось, вот-вот развалится на части. Совсем рядом топал ножищами Палыч, и ледяные мурашки бегали по коже – еще миг, и острое лезвие вонзится в незащищенную спину… нестерпимо хотелось бежать, хотелось оказаться как можно дальше отсюда, но любая ошибка могла стать фатальной.

В углу обнаружился еще один проход. Если чувство направления не подводило, он должен был вести куда-то вглубь здания – туда, где свет луны не мог дать Палычу преимущества. В кромешной тьме он был так же слеп, как и я, – и даже больше…

Носок ботинка угодил в пустое ведро или банку, стоящую на полу, и она покатилась с громким жестяным стуком. Я отшатнулся, приложившись боком о стену, ушиб плечо, но устоял на ногах. Нина шепнула, что у меня есть четыре метра до следующего массивного объекта, и я нырнул вперед словно в омут. Локаторы прототипа не обманули.

Комнату огласило тяжелое сопение – Палыч спешил на звук. Его шаги стали более осторожными и неуверенными.

Неожиданно нога ухнула в пустоту. Вскрикнув, я взмахнул руками, повторно ободрав кожу на израненной левой ладони. Ботинок провалился в неглубокую нишу, невесть откуда оказавшуюся в полу, – и тут очки слетели-таки с носа, повиснув на проводке наушника. Неловкое движение руки – и Яриков прототип улетел куда-то в сторону.

– Цыпа-цыпа-цыпа, – раздалось где-то совсем близко. С протяжным скрежетом проскользило по бетону лезвие.

Выпростав ногу из дыры, я успел откатиться и пополз, не смея вдохнуть. Сердце заходилось в бешеном ритме – казалось, вот-вот на его оглушительный грохот из темноты обрушится удар ножа. У дальней стены я замер, подтянув ноги к подбородку.

Тяжелые шаги прошаркали в полуметре. Бетонные стены тесного коридора рождали эхо, дезориентируя и сбивая с толку. Звучно хрустнула под ногами пластиковая оправа.

– Ну где ты, бесеныш, – нетерпеливо шипел Палыч. – Бесконечно убегать не получится… Чертов поганец. Ты сделал мне о-о-о-очень больно.

Шаги удалялись. Вытянув руки, я нащупал проем в стене и уцепился, затаскивая себя внутрь. Шорох волочащегося по полу тела показался оглушительным, но бормочущий проклятия Палыч, видимо, не успел сориентироваться.

Трость за что-то зацепилась, и после нескольких отчаянных попыток высвободиться из ловушки я стянул ремешок с запястья и бросил ее.

Это помещение было больше предыдущих – отчетливо чувствовался ток холодного воздуха, стелющийся по полу. Пахло сыростью. Возможно, где-то рядом был второй выход или окно…

Паника накатила удушающей волной. Если Палыч сможет видеть, преследование окончится очень быстро. Я полз спиной вперед, готовясь лягаться, отбиваясь, как только зазвучат приближающиеся шаги…

Рука ухнула в пустоту, выбив из равновесия. Затылок пребольно приложился об пол. Я замер, балансируя на краю непонятной пропасти, невесть откуда взявшейся вместо стены. Рука шарила вверх-вниз, пытаясь определить границы, и ничего не могла нащупать. Между тем дуло именно отсюда. Несколько секунд спустя я сообразил.

Это же шахта лифта!

– Ты, наверное, придумал себе невесть что. – Палыч нашел вход в залу. Я не двигался, обратившись в слух. Если он пойдет на меня…

Шаги хрустнули пару раз и смолкли. Он стоял у входа, не думая приближаться.

– Я бы на твоем месте тоже струхнул. Но все не так, как ты думаешь, Мишка.

Видимо, свет все же не проникал сюда. Я принялся отползать, ощупывая каждый камешек позади.

– Это были плохие женщины. Очень плохие! Ты даже не представляешь, насколько. Кто-то должен был это сделать…

Спина уткнулась в стену. Я медленно поднялся, ведя пальцами здоровой руки по бетону. Нащупал угол. Судя по всему, из залы не было другого выхода.

– А я сглупил, конечно, ей-богу, – звук голоса стал чуточку ближе. Неслышно ступая, Палыч выходил на середину залы. – Нужно было закончить свои дела и просто уехать – ты же все равно ни хрена не видишь…

Но вот незадача, не успел сообразить. Никогда мне не везло, Мишка… Хотя сегодня больше не повезло тебе.

Я начал медленно пробираться вдоль стены, обходя его по широкой дуге. Еще немного, и получится проскользнуть мимо, к выходу.

Тишину разорвала звонкая мелодия.

Телефон!!!

Я рванул за шнурок, выпрастывая гаджет из-за шиворота – отшвырнуть прочь! – когда выстреливший из ниоткуда удар угодил в голову, сбивая с ног. На миг сознание помутилось. Телефон продолжал звонить, где-то бесконечно далеко. Раздался торжествующий крик Палыча.

– Попался!

Новый удар пришелся по ребрам, выбивая дух. Во тьме чиркнуло по бетону лезвие, а потом запястье взорвалось адской болью, когда неимоверная тяжесть опустилась на руку. Хрустнули кости.

Я завопил.

Тяжесть исчезла.

– Получай, ты, мелкий…

Очередной удар не случился – мазнув по лицу, подошва улетела куда-то вбок. Палыч вскрикнул, теряя равновесие, заваливаясь вперед. Вторая нога запнулась о мое распластанное на полу тело, и массивная туша с воплем ухнула вниз. Я скрючился на краю, ощущая близость невидимой пропасти.

Снизу раздался глухой удар.

Раздавленное запястье превратилось в пылающий очаг боли. Подавляя стон, я нащупал каким-то чудом уцелевший телефон, нашел кнопку принятия вызова.

– Ярик…

– Миша, ты где?! Тут связанная девушка, и… черт побери, ты в порядке?

– Нет, – выдохнул я, баюкая поврежденную руку. – Нет, но не переживай. Все будет хорошо.

Канава у недостроенного корпуса оказалась глубокой ямой, доверху заваленной строительным мусором, землей и палыми листьями. После тщательных раскопок полиция обнаружила восемь трупов разной степени разложения. Первым четырем было по меньшей мере несколько лет. Из-за длительных периодов между исчезновениями их и не думали связывать в серию.

Впрочем, наказывать оказалось некого. Доха Вадим Павлович, маньяк-насильник, был найден мертвым на дне шахты лифта в заброшке, совсем недалеко от своих жертв. Улики, обнаруженные в его квартире, доказывали причастность бывшего охранника НГУ к совершенным убийствам.

Уцелевшую девушку, спасенную моим появлением в лесу у заброшки, звали Надеждой. Неожиданно для меня мы неплохо сошлись за время, пока велось следствие. Она училась в магистратуре на физика-ядерщика, всего в двух кварталах от нашего дома, и иногда забегала поболтать.

Ярик, собирающий новую версию помощника взамен уничтоженного первого прототипа, вовсю подкалывал меня, поздравляя с завоеванной красоткой. Остряк… Я всякий раз пожимал плечами и улыбался. У Нади нежный мелодичный голос, и ее общество действительно было мне приятно. Что же до внешности – я уже говорил брату свое мнение по этому поводу.

Есть такая особенность у слепых. Для нас каждая девушка выглядит на десять из десяти.

Дмитрий Лазарев

Черногрудые

От семечек щипало язык и хотелось пить. Сунув руку в карман, Руслан выгреб последнюю горсть и высыпал остатки перед собой. Тут же, словно по команде, с крыши вокзала слетели голуби. Приземлившись перед скамейкой, птицы закурлыкали, захлопали крыльями и принялись клевать семечко за семечком.

Руслан прикурил сигарету. Уставился на голубей. Они напоминали ему крыс. Жирных крылатых крыс. Прыгающие среди них воробьи были похожи на мышей-полевок, и черт знает почему, но воробьи нравились Руслану гораздо больше. Мелкие, неуловимые, наглые…

Засмотревшись на птиц, Руслан потерял счет времени и очнулся, лишь когда истлевший фильтр сигареты обжег пальцы. Выматерившись, парень выбросил окурок и взглянул на часы. До автобуса оставалось полчаса. Руслан тяжело вздохнул.

В душное здание вокзала возвращаться не хотелось, но и сидеть на скамейке под палящим солнцем было невыносимо. Оглянувшись по сторонам, Руслан поискал место, где можно укрыться в тени, и тут его взгляд остановился на двух странных черногрудых воробьях, которые будто застыли на тонком металлическом заборе. Они были раза в полтора крупнее своих сородичей и, в отличие от других, даже не смотрели в сторону семечек, рассыпанных на асфальте.

Эти воробьи смотрели на Руслана.

– Ну что? – с раздражением спросил парень. – Что вам надо?

Он махнул рукой, изобразив, будто кидает камень, но черногрудые птицы даже не пошевелились. Словно чучела в музее, они сидели неподвижно, вцепившись когтями в железную жердь, и чем дольше Руслан на них смотрел, тем тревожнее звенело под сердцем.

В памяти всплыл недавний сон.

Затем фотография.

– Надо же… – буркнул под нос Руслан, вспомнив название деревни, в которую собирался ехать.

Он достал телефон, открыл «Инстаграм» и нашел профиль сестры. Медленный Интернет долго грузил страницу, но в конце концов разноцветные квадратики отобразились на экране. Руслан ткнул пальцем в верхний слева и в очередной раз уставился на последний снимок Кристины.

Фотография была сделана из салона машины. С переднего пассажирского сиденья. В нижней части снимка можно было разглядеть бардачок – с круглой кнопкой и аккуратным вмятым прямоугольником. Руслан знал, что обычно на месте вмятины крепится серебристая панелька с надписью «ЖИГУЛИ» или «LADA». Судя по форме лобового стекла, снимок был сделан Кристиной из «пятерки». Или, может, из «семерки». Хотя и в этом Руслан не был точно уверен, потому что плохо разбирался в машинах.

Главное, что его интересовало на фотографии, – это дорожный знак. За грязным треснувшим стеклом автомобиля виднелся синий прямоугольник с белыми буквами: «ВОРОБЬИНАЯ».

Руслан поднял взгляд от телефона и посмотрел на забор. Черногрудые птицы исчезли.

Парень глянул в одну сторону, затем – в другую, закрутил головой, но странных воробьев и след простыл. Только обычные – мелкие – путались под ногами и прыгали среди жирных голубей, пытаясь отвоевать остатки семечек.

Руслан пожал плечами и, прикурив новую сигарету, вновь уставился в телефон.

Дорожный знак стоял на обочине разбитой отсыпной дороги. За ним – высокие сосны и кусочек голубого неба. Под фотографией была подпись, оставленная Кристиной:

«Здесь живет русское колдовство».

Снимок выложен тринадцатого июня. Сегодня – двадцатое. И за всю неделю от Кристины больше ни слуху ни духу. Телефон выключен, и страницы всех социальных сетей показывают, что в последний раз сестра выходила в Интернет больше семи суток назад.

«Это не похоже на Крис», – в который раз подумал Руслан.

Он успокаивал себя тем, что, судя по картам, эта Воробьиная застряла где-то посреди тайги, и мобильная связь в такой глуши могла не ловить. Поразмыслив об этом, Руслан сделал скриншот и сохранил фото в память телефона, чтобы не потерять. Этот снимок был его единственной зацепкой в поисках сестры.

Стоило, наверное, обратиться в полицию. Написать заявление. Или что там обычно пишут, когда исчезает человек? Руслан думал об этом вчера весь день, когда изучал карты и пытался дозвониться до Кристины, но в итоге решил, что для начала отправится в деревню сам.

Сестра и прежде уезжала черт пойми куда – автостопом, никого не предупредив, без денег в кармане. Отличие было только в том, что раньше не проходило и дня, чтобы Кристина не выгрузила в профиль новую фотографию. Ее блог был словно пестрая лента – озера, леса, закаты над морем и бесконечные километры дорог. Карелия, Байкал, Владивосток, Тыва. Где только Крис не побывала за свои двадцать два года. Случалось, что она не снимала трубку по несколько дней, но потом обязательно перезванивала.

А теперь словно в воду канула.

Руслана передернуло.

«Сплюнь, – сказал он себе. – Все с ней в порядке. Сейчас приеду в эту Воробьиную, найду Крис и наваляю ей по шее за то, что не предупредила. И заберу все марки, чтобы больше не принимала решения куда-то ехать под кайфом».

Марки были главной причиной, по которой Руслан не пошел в полицию. Он знал, что если младшую сестру первыми найдут опера, то непременно залезут в ее рюкзак и найдут там вещи, за которые Кристина уедет уже в другие, не столь привлекательные места. Сколько раз он ей говорил – не можешь не употреблять, так хотя бы перестань таскать эту дрянь с собой. Все без толку.

Потушив сигарету, Руслан глянул на часы. Еще двадцать минут до автобуса. Прогуляться, что ли? Или воды купить? Судя по надписи в билете, до Воробьиной ехать два с половиной часа, и по такой жаре непременно захочется пить. Поднявшись со скамейки, парень направился в сторону ларька, и вдруг остановился, увидев на козырьке киоска тех самых черногрудых воробьев.

Теперь их было трое. Они сидели все так же неподвижно и смотрели Руслану в глаза.

– Да что б вас…

Он пригляделся к птицам. У одного из воробьев в крыле было белое перышко.

Руслан почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Все, как в том сне…

…воробей с белым пером сидел на жерди под крышей амбара. Смотрел на Кристину сверху вниз – из темноты, разрезанной полосами лунного света, что пробивался сквозь щели в досках.

– Не выдавай меня. Пожалуйста, не выдавай, – шептала девушка, приложив палец к губам.

Она сидела на корточках, спрятавшись за мешками с мукой. Голая, перепачканная в грязи. Из-под светлых локонов – от уха до подбородка – тянулась струйка запекшейся крови. Мучная пыль липла к ссадине и кружилась в воздухе.

Кристина зажмурилась и зажала нос, чтобы не чихнуть. Ее тело беззвучно дернулось в темноте – один раз, другой. Задыхаясь, девушка осторожно убрала руку от лица и прислушалась к ощущениям. Еле-еле вздохнула… и чихнула на весь амбар.

Воробей слетел с жерди. Выпорхнул через дыру в крыше.

На улице раздались шаги. Сквозь щели в досках Кристина увидела, как черная тень подошла к амбару и остановилась.

Девушка задержала дыхание, чтобы не чихнуть снова.

Над крышей зачирикал воробей. Петли скрипнули, и дверь стала медленно открываться.

Руслан дернулся и проснулся. Он не заметил, как задремал на заднем сиденье автобуса.

«Опять этот сон. Тот же, что и ночью. Только теперь все отчетливее, будто наяву».

Все сегодняшнее утро, собирая вещи, Руслан убеждал себя, что это просто кошмар. Последствие стресса, полночный бред. «Переволновался за сестру, вот и мерещится теперь всякая ересь. Мало, что ли, кошмаров было в жизни?»

В отличие от сестры, Руслан не верил в магию сновидений. Он, как и Кристина, в свое время увлекался внетелесными путешествиями, осознанными снами и прочей эзотерикой, но, положа руку на сердце, он никогда не видел в этих явлениях ничего мистического. Все это – лишь игра ума, думал он. Забавная иллюзия и не больше. Так Руслан говорил Кристине, а она лишь качала головой и снисходительно улыбалась в ответ, глядя на него расширенными зрачками…

«Чертова кислота. Так и знал, что добром эта кастанедовщина не кончится», – подумал он.

Подумал и сплюнул три раза через плечо. На всякий случай.

Потому что, как бы Руслан себя ни успокаивал, ему не давал покоя этот сон. Почему, черт его дери, он снится уже второй раз за сутки? От кого в нем прячется Кристина? И что еще за «русское колдовство» решила отыскать сестра в глухой деревне, затерянной в сибирской тайге?

Еще вчера Руслан перешерстил весь Интернет в поисках хоть какой-нибудь информации об этой Воробьиной. Ничего дельного так и не нашел. Забытое богом селение на берегу реки – две улицы и меньше сотни домов. Ни легенд, ни особой истории – ничего. Деревня как деревня. Тысячи таких же раскиданы по всей стране, но почему-то из всех Кристина выбрала именно Воробьиную.

Судя по картам, в это захолустье вела лишь одна дорога, которая там же и обрывалась, а значит, Воробьиная не могла оказаться просто селением, встретившимся по пути. Нет, сестра ехала туда целенаправленно. Вот только зачем? Что она хотела найти в тех дебрях?

Руслан обзвонил друзей сестры, но никто не знал, куда и зачем она отправилась. Одногруппница, ее соседка по общежитию, сказала, что Кристина пропала утром двенадцатого числа, но вещи с вечера не собирала и вообще даже словом не обмолвилась, что планирует поездку. По словам одногруппницы, Крис всю ночь с кем-то переписывалась в телефоне, а наутро исчезла, прихватив с собой рюкзак и желтую осеннюю куртку.

Оставалось лишь гадать, кто был тем ночным собеседником? Бывших парней у нее не было. Крис вообще не подпускала к себе мужчин. Всех ее товарищей по автостопу Руслан обзвонил. Других людей, с которыми сестра могла переписываться всю ночь, он не знал.

Сам он говорил с сестрой десятого – в день, когда прилетел с Севера, вернувшись со стажировки. Они с сестрой встретились в баре и выпили по паре бокалов пива. Руслан рассказал Кристине о том, что его берут экологом в горный комбинат. Сестра призналась, что завалила очередной экзамен – на этот раз по зарубежной литературе. Руслан и Кристина много шутили, вспоминали истории из совместных поездок, а потом гуляли по городу и купались пьяные в Енисее рядом с табличкой «Купание запрещено». Разошлись лишь под утро. Кристина – в общежитие, Руслан – на квартиру к друзьям.

После той ночи они не созванивались и не списывались целую неделю. Вместе с друзьями Руслан уехал на озера, где не ловила связь, а вернувшись вчера утром в город, обнаружил, что сестра исчезла.

«Специально, что ли, выбрала момент, чтоб свалить? Знала ведь, что я заставлю отзваниваться каждые три часа, если опять удумает ехать одна автостопом».

Руслан боялся за сестру. Не только теперь, но вообще каждый раз, когда она отправлялась в путешествие. Ему постоянно казалось, что Кристину могут обидеть…

Что это произойдет снова.

Перед глазами пронесся родительский дом. Покосившийся пятистенок, двор, туалет на улице. Бездыханное тело отца с пробитой головой. Кровь, перемешанная с грязью.

Руслан невольно коснулся запястья. Провел пальцем по черным полосам татуировки – два параллельных меча, выбитых на коже.

«Если кто-то посмел тебя тронуть, мы найдем его. Обещаю. Найдем вместе. И сделаем то, что делали однажды – когда были еще детьми».

Один за другим далекие образы вспыхивали в памяти. Ночь. Звездное небо. Окровавленный молоток. Тело отца, похожее на огромную куклу. Красная вода в железном тазу.

Руслан прикусил губу и вновь провел пальцами по татуировке.

Близняшки с зарей на руках. Так они с сестрой называли себя.

Автобус трясся, гремел и подпрыгивал на каждой кочке. Гравий летел из-под колес. Бил по железному днищу и отскакивал в окно, к которому прилип Руслан. За грязными стеклами проплывали сосны. Высокие, старые, жавшиеся вплотную к обочине. Точь-в-точь как на фотографии сестры. Сомнений не оставалось: это та самая дорога, по которой ехала Крис.

Километр за километром автобус катился по гравийке. Время от времени сворачивал в попутные деревни, стоял там минуту и, хлопнув дверьми, ехал дальше. Прокручивая в голове беспокойные мысли, Руслан не заметил, как все пассажиры вышли на остановках. Он остался в салоне один.

И вдруг увидел, как за окном мелькнул синий прямоугольник.

«ВОРОБЬИНАЯ».

На дорожном знаке вновь сидели они – черногрудые птицы. Автобус быстро пронесся мимо, но Руслан готов был поклясться: среди воробьев он различил того самого – с белым пером в крыле.

Под сердцем неприятно защекотало. Пронеслась в голове малодушная мысль: бросить все, не выходить на конечной, а купить билет и тут же уехать с водителем обратно. Чем глубже в тайгу полз автобус, тем сильнее росла тревога.

«Да что с тобой творится? – одернул себя Руслан. – Птиц испугался?»

Заерзав на кресле, он несколько раз глянул в заднее окно, но знак уже скрылся за поворотом.

Через пару минут автобус заглох, прокатился пару метров на холостом ходу и остановился. С шипением открылись двери.

– Выходи! – крикнул водитель. – Приехали!

Руслан перекинул рюкзак через плечо и, вглядываясь в пыльные окна, прошел через салон к выходу. Подойдя к дверям, замер:

– Так это… Тут же лес кругом.

– Ну да, – хмыкнул водила. – В первый раз, что ли? Остановка здесь, а до самой деревни я не езжу. Вон дорога. Не заблудишься.

Он махнул рукой, указав на разбитую колею, теряющуюся среди кустов и высоких сосен. Руслан осторожно спустился по ступеньке автобуса. В нос ударило запахом трав и древесной смолы.

– Я надеюсь, медведей тут нет?

Водитель усмехнулся и промолчал. Затем нажал на кнопку, и двери захлопнулись. Автобус медленно сдал назад, развернулся и уехал.

– Зашибись.

Прикурив сигарету, Руслан еще долго вслушивался, как за деревьями тарахтит разваливающийся «Икарус». В неестественно дикой тишине рычание двигателя было последним напоминанием о том, что в этом лесу бывают и другие люди. Затем шум стих, и Руслан остался наедине с тайгой.

– Ну что ж, – выдохнул он. – Пойдем… Отыщем русское колдовство.

Перекинув вторую лямку рюкзака через плечо, парень бросил окурок, затушил его ботинком и зашагал вперед по лесной дороге. Он шел медленно и больше смотрел вниз, чем по сторонам, стараясь не подвернуть ногу на кочках. Над головой раскачивались и скрипели иссохшие ветви сосен. В глаза лезла мошка. Насекомые вгрызались в шею, уши, ладони. Руслан матерился и то и дело бил себя ладонью, размазывая кровавые разводы по коже.

Глядя под ноги, он не заметил, в какой момент его окружили. Только почувствовав холодный взгляд, поднял голову и увидел, что за ним наблюдают. Из кустов смотрели темные, по-человечьи умные глаза.

Мелькнула тень справа. Затем еще одна.

Руслан замер.

– Твою мать.

Сердце пропустило удар, когда показалось, что эти облезлые тощие твари, обступающие со всех сторон, – волчья стая. И лишь после того, как первая волна страха прокатилась по телу, Руслан понял: это просто бродячие псы.

Голодные псы.

«Одно другого не лучше».

Собаки не лаяли и не рычали. Они медленно и беззвучно окружали Руслана, осторожно переступая с лапы на лапу. Псы водили носами, щурились, дергали ушами, словно пытаясь поймать каждое его движение.

– Пшли вон! – крикнул Руслан и замахнулся рукой.

Псы даже не шелохнулись. Тогда он наклонился, чтобы поднять валявшийся на дороге камень, и в этот момент сзади зашуршала трава, мелькнуло черное пятно. Ногу дернуло острой болью.

Руслан упал, выматерился и тут же вскочил обратно. Скинув рюкзак, перехватил его за лямку и с размаху ударил по вцепившейся собаке. Псина заскулила, но не отпустила ногу. Парень вскрикнул от боли, ударил еще раз.

Что-то хрустнуло. Клыки разжались. Ослепленный от боли, Руслан успел увидеть, как джинсы пропитались красным, и тут же поднял взгляд. Со всех сторон бежали другие псы.

На секунду померещилось, будто они не касаются земли лапами. Будто скользят по воздуху. Громко заорав, Руслан взмахнул перед собой рюкзаком. Собаки замерли, не добежав пару метров. Отступили на пару шагов. И застыли будто вкопанные.

Руслан подавился собственным криком. Он инстинктивно отшагнул назад, хоть и знал, что так делать нельзя. Он знал: стоит уступить метр – и псы почувствуют слабость, кинутся, растерзают.

Но псы не кинулись. Окаменевшие, они сидели неподвижно, обступив полукругом, и словно заколдованные смотрели в одну точку – в глубину леса, откуда доносился свист.

Руслан обернулся. Там, за пригорком, заросшим папоротником, кто-то насвистывал знакомую мелодию. Позабытые образы шевельнулись в памяти, будто Руслан уже слышал однажды этот мотив – давным-давно в детстве. Звук приближался. Разлетался по тайге эхом. Собаки, секунду назад готовые растерзать парня в клочья, теперь сидели, поджав хвосты.

За листьями папоротника мелькнули распущенные пшеничные волосы.

«Крис!» – вспыхнула мысль.

Но это была не сестра. Женщина, вышедшая из-за пригорка, оказалась гораздо старше Кристины – лет сорока на вид. Морщинки выдавали возраст, как и впалые щеки и чуть дряблая шея. И только темные, словно у цыганки, глаза выглядели так, будто их не коснулись годы. «Словно украденные», – подумал Руслан и почувствовал странный холодок в животе.

Женщина закончила свистеть. Спустившись с пригорка, она подошла ближе и остановилась. На ней был длинный темно-зеленый сарафан грубого покроя. Под ним того же цвета рубашка, на пару размеров больше, чем нужно, а в руках – плетеная корзинка, покрытая красной тряпкой. Глянув на Руслана, женщина усмехнулась и сказала:

– Поранился. Нога сочится.

Руслан опустил взгляд и только теперь почувствовал, как пульсирует боль. Разодранная штанина пропиталась кровью насквозь. Нога сделалась будто ватная, перестала держать, и Руслан начал падать…

Женщина подхватила его.

– Тише-тише. Пойдем подлатаем тебя.

Она потянула его за собой, и Руслан пошел, хоть каждый шаг и отдавался болью, стреляющей вверх до пояса и дальше по позвоночнику. В ушах звенело.

– Надо перевязать, – пробормотал он.

– Дома перевяжем. Здесь только заразу занесешь. Идем, тут недалеко. Не умрешь.

Собаки все так же сидели, глядя на них темными голодными глазами. Руслан видел их выпирающие ребра, видел впалые животы, и все-таки ни один из псов даже не дернулся вслед.

– Как вы это сделали?

– Приучила, – ответила женщина.

Она все еще держала его за рукав и тащила за собой сквозь лес. Все было словно в тумане, перед глазами плясали искры. Кровавую штанину черной шевелящейся массой облепила мошкара. Руслан попробовал стряхнуть насекомых, но лишь неловко дернул ногой, ахнул и чуть не ослеп от боли.

– Иди спокойно. Скоро уже. Терпи.

Женщина вела его не по дороге, а напрямую через заросли папоротника. В рот лезла паутина. Листья хлестали по лицу.

Наконец они вышли на тропинку и спустя пару минут оказались у старой избы, будто выросшей из-под земли. Руслан понял: они пришли в деревню. Дальше за избой начиналась земляная дорога, а вдоль нее редкие низенькие домишки. В воздухе пахло сладковатым березовым дымом. Видимо, кто-то топил баню.

– Заходи, – сказала женщина, открывая калитку. – Пса не бойся. Он на привязи.

Они зашли во двор, и в нос ударил запах деревни. Терпкая смесь скошенной травы, земли и куриного помета. Так пахло во дворе родительского дома. В детстве.

Зазвенела цепь. Из будки вылез огромный пес.

«Вот это точно волк», – подумал Руслан, глядя на вытянутую морду и желтые внимательные глаза.

– Осторожнее, – сказала женщина, подходя к крыльцу. – Доска сломана, не зацепи.

– Что?

Руслан запнулся о торчащие из деревянного тротуарчика щепки. Чуть не сломал вторую ногу.

– Ты, гляжу, совсем ходить не хочешь? – усмехнулась женщина. – Поднимайся, дома никого. Муж внутрь не ходит. Сейчас я лекарство возьму и приду. Будем перевязывать тебе рану.

Было неловко заходить в незнакомый дом, но выбора у Руслана не оставалось. Ему хотелось поскорее присесть, чтобы боль хоть чуть-чуть поутихла.

Пройдя через темные сени, парень потянул дверь на себя. Зашел в избу. Глаза долго привыкали к темноте. Шторы на окнах были задернуты. Наконец, Руслан разглядел коридор, уходящий в дальнюю комнату. Слева и справа были дверные проемы, прикрытые занавесками. Руслан шагнул влево и оказался на кухне.

Скинув рюкзак, он сел за стол. Глянул на выбеленные стены, на цветастые половики. «Уютно, – подумал Руслан, оценив обстановку. – Все аккуратненько, с антуражем. И печь хорошая».

В сенях скрипнули двери. Спустя мгновение в кухню зашла хозяйка. Убрав корзинку под стол, женщина пододвинула еще один табурет и закинула на него ногу Руслана.

– Сейчас будет больно. Придется потерпеть.

– Насколько больно?

– Очень больно.

Женщина достала из шкафа нож. Огромный – можно хоть быка резать. Затем склонилась над ногой Руслана и, ловко распоров штанину, срезала с ноги запекшуюся корку из крови и дохлых насекомых. Раны засочились снова.

– Не так уж и больно, – сказал Руслан, прикусив губу.

И тут же пожалел, потому что женщина обмотала ногу тряпкой и вылила сверху какой-то отвар. Кожу будто обварили кипятком. Захотелось кричать, но голос исчез.

– Терпи. Знаю, что горячо. Терпи. Еще немного.

Горячо будет. Горячо…

Слова ее будто отдалялись, звучали все тише, тише, тише… Руслан почувствовал, как проваливается в темную пелену. Боль исчезла. Весь мир исчез.

И прежде, чем Руслан потерял сознание, он ясно услышал голос Кристины:

– Горячо.

Открыв глаза, Руслан не сразу вспомнил, где находится. Обстановка была незнакомой. Побеленный потолок, книжные шкафы, запах полыни.

Приподнявшись, парень увидел, что лежит на кровати в разрезанных джинсах, с перевязанной раной. Он осторожно пошевелил пальцами на ступне, затем согнул ногу в колене, приготовившись к очередной вспышке боли. Но боли не было. Тогда Руслан встал с кровати и медленно перенес вес на покусанную собаками ногу. Вновь ничего.

– Полегчало? – донесся знакомый голос.

Волоча за собой разодранную штанину, Руслан доковылял до кухни. Он мог бы идти нормально, но сознание отказывалось принимать тот факт, что нога вновь была будто целехонькая.

Хозяйка стояла у печи. Мешала ложкой в кастрюле.

– Садись, пообедаем.

Руслан сглотнул слюну, уловив запах лаврушки и лука. На столе белели две глубокие тарелки. Лежал наломанный свежий хлеб.

– Спасибо вам за помощь. И с ногой, и там в лесу…

– Ерунда, – отмахнулась женщина. – Садись. Вижу, что проголодался.

Сняв кастрюлю с печи, хозяйка поставила ее на стол, подложив под низ деревяшку. Затем сняла крышку и зачерпнула полную поварешку пельменей.

– Угощайся. Сейчас чай поставлю.

– Спасибо.

Недолго думая парень взял ложку и принялся за обед. Он и правда ничего не ел с самого утра, поэтому быстро покончил с пельменями и выхлебал весь бульон. Впервые за день Руслан чувствовал себя хорошо. В животе разлилась приятная тяжесть, нога не болела, и в голове прояснилось, словно недавний короткий сон вычистил все беспокойные мысли.

– Меня Русланом зовут, – сказал он, вдруг вспомнив, что так и не представился.

– А меня Алина. Чай будешь?

– Да, спасибо.

– Не за что, – усмехнулась хозяйка. – Ты откуда приехал? Турист, что ли?

– Почему турист?

Алина кивнула в сторону его рюкзака, к которому был подвязан спальник.

– Если ночевать негде, можешь остаться здесь. Муж все равно не скоро появится.

Руслан удивился тому, с какой легкостью женщина пускала домой незнакомого парня. В голову закрались липкие мысли.

– А вы не боитесь?

– Не боюсь. И давай на ты.

– Хорошо, – кивнул он. – Только вы… то есть ты… не угадала. Я не турист. Я за сестрой приехал.

Руслан достал из кармана телефон, чтобы показать фотографию Кристины. Заметил надпись вверху экрана: «Только экстренные».

– А здесь не ловит?

– Ловит, но только красноярский оператор, – ответила Алина. – Тебе позвонить нужно?

– Да не… Я так, для понимания.

Руслан задумался. У сестры тоже была мегафоновская симка. Но неужели Крис не могла попросить телефон у местных? Значит, либо она не в самой деревне, а где-то рядом, либо просто не хочет выходить на связь. Либо… О третьем «либо» Руслан думать не хотел.

– Скажи, пожалуйста, ты не видела эту девушку?

Он показал Алине фотографию сестры. Последнюю – сделанную в ту самую ночь, когда они с Русланом встретились в баре.

– Нет, – покачала головой женщина. – Не видела. Сестра, говоришь?

– Да. Раздолбайка, блин…

Он убрал телефон обратно в карман. Отхлебнул чая. Заварка была крепкой и отдавала на вкус смородиной. Алина села рядом за стол, развернула конфету. Посмотрела на Руслана и улыбнулась.

– Спрашивай уже. Вижу, что на языке крутится.

Парень набрал полную грудь воздуха…

– Ты ведьма?

Женщина расхохоталась. Громко и красиво. Руслан невольно опустил взгляд и засмотрелся на выступающую из-под сарафана грудь. Вновь похолодело в животе.

– Грубо, но прямо, – наконец ответила Алина. – Хочешь – считай так. Суть ведь не в том, как называют. Я просто умею лечить.

– А там в лесу? Никогда такого не видел.

– Ты про собак? Брось, мой хороший. Это дрессировка, а не колдовство. Они просто приученные.

В голове Руслана вдруг все сошлось. «Колдовство… Ну конечно! Вот к кому ехала Крис».

– И многие приезжают к тебе лечиться?

– Многие, – кивнула Алина. – Одному поможешь, тот другому посоветует. Никого не зову – сами едут. С грехами своими. Боль везут. На том и живу.

– А от чего лечишь?

– От разного. Смотря что беспокоит. Тебе вот ногу вылечила.

– А от страхов? Можешь снять?

– Могу, – кивнула Алина.

Точно. Все сходится. Руслан прикидывал в уме, кто мог посоветовать Крис обратиться к ведьме. Он уже знал, что именно искала здесь сестра. Она приехала в Воробьиную, чтобы избавиться от давней боли.

После того случая в детстве Кристина не могла спать с мужчинами. Несколько раз, начав встречаться с парнями, она влюблялась в них до беспамятства, но стоило делу дойти до постели, как все непременно рушилось. Крис ходила к психологам, ходила к шарлатанам, глотала успокоительные и пробовала сделать это пьяной. Ничего не помогало. Потом она пыталась излечить себя самостоятельно, погружаясь в бессознательное с помощью наркотиков. Но и это не дало результата. Стало лишь хуже. За свои двадцать два года Кристина так и не узнала телесной любви. Только насилие.

– Скажи, ты точно не видела ее здесь? – еще раз спросил Руслан. – Есть подозрение, что моя сестра ехала именно к тебе.

Хозяйка дома пожала плечами.

– Зачем мне врать, хороший? Спроси у местных, может, кто знает.

Руслан почувствовал, как под сердцем разливается чернота. Если Крис ехала к ведьме, но ведьма ее не видела…

«Успокойся, – сказал он себе. – Просто успокойся. Наверняка есть другое объяснение».

– Ну хорошо. Тогда, пожалуй, и правда стоит прогуляться.

Руслан вдруг вспомнил о фотографии из блога.

– А скажи вот еще что…

– Спрашивай.

– У кого из местных есть «Жигули»? «Семерка» или «пятерка».

Хозяйка дома задумалась, отхлебнула из кружки, а затем сказала:

– Я в моделях не разбираюсь. Но «Жигули» одни есть. Как пойдешь по дороге, спустись на нижнюю улицу, поверни налево. Там увидишь дом с синими ставнями на окнах. Хозяин дома – здешний участковый. Он ездит на красной машине.

Руслан мысленно выругался. Еще не хватало, чтобы Крис приняли менты. «Впрочем, лучше уж так, чем самое худшее».

– Спасибо. Ты мне очень помогла, правда. Если не против, я пойду.

– Конечно, – кивнула Алина. – Рюкзак оставь здесь. Никто не тронет.

Руслан допил чай, переоделся, натянул целые штаны и отправился в деревню. Выходя из двора, обернулся, глянув еще раз на здоровенного пса. Тот проводил его цепким взглядом.

На улице вовсю припекало солнце. В отличие от города, жара здесь была приятной, ласковой, и, шагая по улице, Руслан щурился от удовольствия, словно пригревшийся кот. «Сюда бы с друзьями, да на пару дней. Куда-нибудь к реке», – думал он.

Ветер трепал листву на кустах рябины в палисадниках. В высокой нескошенной траве стрекотали кузнечики. Пахло полевыми цветами и лесом.

Дойдя до перекрестка, Руслан спустился на нижнюю улицу, как говорила ведьма, повернул налево и тут же увидел тот самый дом. Сложенный из камня, выбеленный, с синими ставнями на окнах.

Рядом стоял амбар.

Руслан замер как вкопанный. Достал сигарету.

«Тише, тише… Без глупостей. Сначала проверь».

Он подошел ближе. Увидел на ставнях амбара навесной замок. Затем заметил колею от автомобиля, ведущую от дороги к воротам. Руслан огляделся, прикидывая, куда бы залезть повыше, чтобы посмотреть через забор. Может, «Жигули» стоят во дворе?

– Здорова, зема! – окликнули его сзади. – Ты чего ищешь? К Бакстихе приехал? Так она не здесь. Она на верхней улице, у леса, живет.

Оглянувшись, Руслан заметил рыжебородого мужика, что сидел на скамейке рядом с покосившейся избой. Мужик курил папиросу и махал рукой, приглашая подойти ближе. Помедлив немного, Руслан спустился к нему с дороги.

– День добрый. Вы здесь живете?

– А где ж еще? – ответил рыжебородый. – Здесь живу, здесь помру. Тебе чего, молодой? Каким ветром занесло?

Руслан задумался, показывать ли мужику фотографию Крис. Решил, что пока не стоит. Вместо этого спросил:

– А где участковый ваш? Чет машины не видать.

– Так уехал в район. По службе, видимо. Тебе зачем он?

– Да поговорить хотел. Дело есть.

Рыжебородый смерил Руслана снисходительным взглядом. Усмехнулся. Сплюнул застрявший между зубов табак.

– А я думал, ты к Бакстихе, как все.

– К Бакстихе?

– Ведьма наша, – пояснил мужик. – Алинка Бакстова. Ты лучше к ней не суйся. Заворожит – хер стоять не будет.

Руслан не понял, всерьез ли говорит деревенский или пытается шутить. Судя по интонации, все-таки всерьез.

– А что, сильная ведьма – ваша Бакстиха?

– Сильнее некуда. Ей годов знаешь сколько? Знаешь? А? Никто не знает. Она годов десять назад сюда приехала, а какая была, такая до сих пор и ходит. Говорят, молоко с коров забирает. Девок портит. Сама брешет, мол, кто о детях печется, тот не стареет. Да только детей-то у нее нет никаких. Врет всё. И по ночам к черту трахаться бегает. Это я уж сам видел.

«Интересный кадр, – подумал Руслан, разглядывая мужичка. – Такого слушай да рассказы пиши».

– И что же видел?

– Ага, тебе возьми и скажи.

Мужик выжидающе посмотрел. Руслан вздохнул.

– Сколько?

– Соточку бы. На опохмел.

Парень вытащил мятую купюру. Протянул мужику. Рыжебородый довольно хмыкнул, спрятал деньги в нагрудный карман и произнес:

– Короче, дело так было. Возвращаюсь я, значит, в прошлую пятницу с рыбалки. Клев хороший, вот и засиделся дотемна. А ночь выдалась тихая-тихая. Луна светит, звезды падают – благодать. Иду я, значит, во-о-он оттуда…

Рыжебородый ткнул папиросой в сторону пригорка, за которым начиналась тайга.

– Иду и вижу: Бакстиха! Ага… Я сам смотрю, а глазам не верю. Над дорогой летит в чем мать родила. И земли не касается! А за ней птицы тучей черной вьются. Я думаю: ну все, пропал. Порыбачил, мать его ети. Бросаю удочку с ведром, а сам в кусты. Вон туда, видишь черемуху? Потом голову высовываю – глядь! – а Бакстихи и след простыл. Видимо, по небу надо мной пролетела стерва.

Мужик затих и плюнул на папиросу, туша окурок.

– И это все? – спросил Руслан.

– А тебе мало, что ли? Ты где видел, чтоб бабы голые по небу летали?

Руслан мысленно выматерился, пожалев о бездумно потраченных деньгах.

– Так когда участковый вернется, ты в курсе?

– А хер его разберет. Скорее, уже завтра. Он вот недавно уехал. Если после обеда уезжает, значит, обратно – только на следующий день будет. Тебе если сильно надо, так ты позвони ему. Номер дать?

– Не надо. Позже зайду.

– Ну как хочешь.

Подумав немного, Руслан спросил:

– Он ведь на «семерке» красной ездит?

– Почему на «семерке»? «Пятерка» у него.

– Да, точно. Там еще на бардачке панелька отвалилась, верно?

Рыжебородый сощурился и смерил Руслана подозрительным взглядом.

– А ты откуда будешь?

– Из города.

– Ну-ну… И чего тебе, из города, наш участковый понадобился?

«Слишком прямо, – расстроился Руслан. – Нужно было потоньше выспросить».

– Говорю же, дело у меня к нему. Личное. Ладно, позже зайду.

– Ну зайди-зайди.

Руслан развернулся и поднялся обратно на дорогу. Чувствуя спиной, как его сверлят недобрым взглядом, подумал: «Больше здесь ловить нехрен. Пока этот бородатый смотрит, во двор я точно не залезу. Черт… Может, с огородов обойти?»

Он пробежался глазами по местности, прикинул варианты:

«Нет. Тоже не получится. Там другая улица, можно спалиться. Придется ждать до ночи. Как стемнеет, так и проберусь в этот гребаный амбар».

– Эй, зема! – окликнул его мужик. – А у тебя еще сотка есть?

Руслан оглянулся:

– А не жирно будет?

– Может, и жирно. Но ты вроде машиной интересовался.

Недолго думая Руслан достал сто рублей и, вернувшись, отдал их рыжебородому.

– Ну? Говори.

– Нету там панельки. Василич пьяного меня грузил, так я ее и отломал. Сыну на велосипед прилепил.

Сердце в груди дернулось и рухнуло вниз.

– А ты случайно не видел…

Рука замерла на полпути к карману, в котором лежал телефон.

«Нет, – остановил себя Руслан. – Не показывай. Не выдавай, что ищешь Крис. Если местные что-то сделали, то все равно не скажут. Дождись ночи».

– Чего не видел? – спросил мужик.

– Других «Жигулей» в деревне. Есть еще у кого-нибудь?

Рыжебородый крякнул и покачал головой.

– Да кому они на хер сдались в нашей деревне? В райцентр автобус ездит. А больше тут и ездить некуда. По тайге особо не покатаешься.

– Понятно, – ответил парень, чувствуя, как пересыхает в горле. – Ну ладно, бывай.

Прикурив сигарету, он пошел обратно в дом Алины. Отмеряя дорогу размашистыми шагами, Руслан думал лишь об одном. Он думал, что именно сделает с этой сукой в погонах, если с головы Кристины упал хоть волос.

– Веник в предбаннике. Свет включается на улице, щелкнешь перед входом.

– Хорошо, – кивнул Руслан. – Спасибо.

Укутанный в полотенце, он надел тапки и вышел во двор. Прошел по деревянному тротуарчику в баню.

Внутри уже было растоплено. Вода в бочке пузырилась, и за железной створкой печи гудело пламя. Отыскав ковшик, Руслан запрыгнул на полок, набрал кипятка и плеснул на камни. Раздалось громкое шипение, поднялось к потолку белое облако. Сжавшись от хлынувшего жара, парень почувствовал, как кожа мгновенно стала липкой от пота. Затянувшиеся раны на ноге почти не беспокоили – только едва заметно щипали от жара.

«Ведьма, – подумал парень. – И правда, ведьма. Может, хоть ты мне подскажешь, куда делась Крис?»

Весь минувший день Руслан проходил словно на иголках. Не зная, чем себя занять, он помог Алине наколоть дров, натаскал воды, сделал еще пару мелочей по хозяйству. Но все это время только и думал о том, что же случилось с сестрой.

Картина вырисовывалась мрачная.

Семь дней назад Кристина приехала в эту деревню. Руслан был уверен, что сестра ехала именно к Алине. Больше не к кому. Наверняка тот ночной собеседник, о котором говорила подруга по общежитию, – кто-то из бывших клиентов ведьмы. И этот кто-то рассказал сестре о том, что в деревне у черта на куличках живет целительница. Крис была бы не Крис, если б промедлила хоть на день. Выспросив все, что можно, она быстро собрала вещи и отправилась в Воробьиную автостопом. По пути сестра поймала машину участкового… Но так и не доехала до дома, в котором теперь гостил Руслан.

Семь дней Кристина не выходит на связь. Даже если предположить, что ее арестовали за спрятанные в рюкзаке наркотики, то за прошедшую неделю ей все равно хоть раз, но дали бы позвонить. Просто чтобы соблюсти формальности.

«Черт, черт, черт! – Руслан сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. – Какого дьявола ты снова поехала одна?! Я же просил! Господи, Крис, я же столько раз просил!»

Он зачерпнул ковшом из бочки и поддал еще пару. Спустя минуту понял, что переборщил. Спрыгнув с полка, набрал полный таз холодной воды, закрыл глаза, выдохнул…

– Ух, мать его!

Ледяная вода прокатилась по телу, возвращая к жизни.

Парень открыл глаза и увидел, что в бане он уже не один.

У двери, окутанная паром, стояла обнаженная хозяйка дома.

– Не пугайся, – сказала она. – Муж не узнает.

Она шагнула вперед, и Руслан на мгновение потерял дар речи. Заколдованный, он смотрел, как в тусклом свете лампочки блестит гладкая раскрасневшаяся кожа Алины. Как потемнели ее густые взмокшие волосы, что падали на плечи и огибали, оставляя неприкрытыми, груди. Взгляд Руслана скользнул вниз – по плоскому животу, на котором выступили капли пота, – к темным вьющимся волоскам.

Ведьма заметила взгляд Руслана. Улыбнулась краешками губ и сделала еще шаг, оказавшись рядом. От ее кожи пахло молоком, хвоей и черной смородиной.

– Что ты делаешь? – спросил Руслан и тут же понял, что сморозил глупость.

– А сам как думаешь?

– Это… неправильно.

Ведьма опустила взгляд. Усмехнулась:

– Твое тело думает иначе.

Она медленно подняла руку. Провела пальцами по его мокрой шее. Царапнула плечо ногтями.

Руслан почувствовал, как холодок в животе превращается в сладость. Тело взбунтовалось, пульс забился в висках, сгоняя всю кровь вниз – от головы к поясу.

– Молодой, сильный… – заговаривала ведьма. – Кровь у тебя горячая. Густая.

Она провела ладонью по его торсу. Опустилась к паху. Затем снова подняла руку выше:

– И сердце такое громкое. Не тяжело ему?

– Почему должно быть тяжело?

Ведьма глянула на Руслана, будто прошив насквозь. Отблески огня плясали в ее цыганских глазах.

– Руки зарей испачканы. Темная кровь. Родная кровь…

Руслан шагнул назад.

– Откуда… – прохрипел он.

– Оттуда. Не тяжело нести грех, черногрудый?

В ушах зазвенело, словно по голове ударили обухом. Руслан выставил вперед ладони, оттолкнул от себя ведьму. Та лишь засмеялась – громко, заливисто.

– Не бойся, черногрудый. Не расскажу никому. Только мы с тобой знать будем. Мы да сестра твоя, из-за которой ты родного отца убил.

Руслан почувствовал, как реальность распадается на мелкие кусочки – то ли от жара, то ли от слов ведьмы. В тусклом свете хозяйка дома больше не казалась ему обычной женщиной. Господи, как он мог вообще подумать, что перед ним человек? Черты лица ведьмы преобразились – стали моложе, острее, морщины на коже разгладились. Длинные ногти на ладонях изгибались, будто звериные когти. Волосы вились змеями.

– Я много тебе расскажу, черногрудый. Многое поведаю. Ищешь ты близняшку, только сам не найдешь. В беде твоя сестра. Грех ее тянет. Тот же, что и тебя.

– Что с ней? Где она?!

Ведьма поморщилась. Погрозила пальцем:

– Не кричи, черногрудый. Криком правды не добьешься. Твою сестру видела во сне. У нее на руке та же метка, что и у тебя. Кровь на ее ладонях. Вы убивали вместе за то, что он надругался над ней. Правда?

Руслан не мог больше говорить. Не мог шевелиться. Окаменев, он смотрел, как хозяйка дома подходит ближе, как касается пальцем его груди, как ведет ногтем вниз…

– Кто кровь пролил, тот себя крови отдал, – говорила ведьма, опускаясь на колени. – Кто семя осквернил, тот от семени и сгинет. Так случилось с вашим отцом. Проливший семя погиб от семени.

Влажные губы коснулись живота. Заскользили вниз. Парень сделал шаг назад, но уперся спиной о полок. Ведьма обхватила ноги Руслана руками. Впилась ногтями в бедра. А затем прижалась головой вплотную, уткнувшись в пах носом.

Руслан закрыл глаза и застонал. Мысли растеклись. Не в силах сдерживаться, Руслан взял ведьму за волосы. Прижал еще сильнее.

Огонь в печи гудел все громче. Вода кипела. Перед глазами летали темные мушки. Ведьма скользила языком, губами, гладила ладонью. Руслан разжал руку и увидел, как Алина встает с колен и вытирает подбородок.

– Лечь, – сказала она.

Руслан подчинился.

Хозяйка дома села сверху, откинула голову назад и застонала, задвигав скользкими бедрами. Она скользила так искусно, будто и вправду каждую ночь занималась этим с дьяволом. Руслан зарычал. Острые ногти царапали ему грудь, раздирая кожу до крови. В голове шумело. Горячий воздух обжигал легкие. По телу прошла волна из сладости и боли – от головы до пояса.

Затем перед глазами вспыхнуло. Руслан услышал, как из гудевшего в печи пламени донесся шелест, скрежет, писк.

Ведьма заскулила, задрожала словно осиновый лист. Прижавшись к Руслану грудью, она перекатилась на спину, закатила глаза, выгнулась вперед.

Казалось, будто в нее вселился бес. Изогнувшись, ведьма царапала ногтями доски, хрипела, шевелила губами.

А затем заговорила. Низким грудным голосом:

– Кровь… Невинная кровь… Горячо… Ей горячо… Бежит… Черногрудый ищет…

Руслан встал и отступил к дверям бани.

В ужасе он наблюдал, как колдовство корежит ведьму. Как она выхаркивает из себя слова вперемешку с кровью:

– Черногрудый рядом… Невинная рядом… В муке найдет… Кровь в муке спрятана…

Огонь загудел громче – и дверцу печи сорвало. Из пламени ринулись птицы. Десятки птиц.

Черногрудые воробьи заполнили баню, зачирикали, захлопали крыльями. Вылетая из огня, они бились под потолком, а затем опускались и пили кровь изо рта ведьмы. Они облепили ее изогнувшееся тело, словно мошка открытую рану.

Руслан понял, что сходит с ума.

«К черту! – закричал он мысленно. – К черту тебя, Бакстиха!»

Он хотел крикнуть это вслух, но голос пропал от ужаса. Захрипев, Руслан выбежал голый из бани. Помчался в дом, чтобы забрать вещи. По пути зацепился за что-то в темноте и растянулся на деревянном тротуаре. Чуть не разбил голову о крыльцо.

Чувствуя, как деревенеют мышцы от страха, он тут же вскочил. Пулей залетел в дом, натянул первые попавшиеся вещи и, схватив рюкзак, выбежал обратно во двор.

Из раскрытой двери предбанника в небо летели птицы. Сотни птиц. Руслан поднял голову и увидел, что воробьи летят еще и из печной трубы.

«Откуда они берутся? Господи, что за дьявольщина?!»

Он побежал к калитке. Услышал позади рычание. Обернулся.

Желтые глаза смотрели ему вслед. Огромный пес медленно поднимался на задние лапы. Даже не по-козлиному. По-человечьи. Острые уши – будто два рога. Хвост, танцующий черной змеей.

Руслан выбежал за двор, толкнув калитку плечом. Он побежал по безлюдной деревне не оглядываясь.

В небе сиял убывающий месяц.

Не помня себя Руслан добежал до нижней улицы, и оставил позади еще метров двести, прежде чем понял, что в панике забыл обуться. Свернув с дороги, он спрятался в кустах черемухи, припал к земле и начал вслушиваться в тишину.

«Кажется, никого».

Пока он несся, ему мерещилось, будто за ним гонятся черти. Будто черный пес бежит по темной улице на задних лапах. Но теперь, вглядываясь в ночную дымку, Руслан не видел никого.

Отдышавшись, он посмотрел на исцарапанные ступни. Поморщился, заметив пару заноз. Вспомнив, что в рюкзаке лежат запасные кеды, осторожно расстегнул молнию и начал рыться в вещах.

Целлофановый пакет предательски зашуршал. Руслан вскинул голову, осмотрелся. На секунду ему показалось, что в небе мелькнула птица.

«Больше туда ни ногой, мать ее. Нужно было слушать того алкаша».

Натянув носки, Руслан обулся и зашнуровал кеды. Страх чуть отступил.

«Просто забудь… забудь… Нужно искать дальше».

Руслан несколько раз зажмурился. Тряхнул головой.

«Эта Бакстиха говорила про муку. И в том сне Кристина сидела в амбаре, спрятавшись за мешками. Значит, надо залезть внутрь. Может, ее там держат?»

Бросив рюкзак в кустах, он решил, что вернется за вещами позже. Если и лезть в чужой двор, то налегке. Оглядевшись по сторонам, Руслан вышел обратно на дорогу и, стараясь держаться тени, быстро оказался у дома участкового.

Свет в окне не горел.

Недолго думая, парень прыгнул, зацепился руками за забор и, подтянувшись, перекинул сначала одну ногу, а затем и вторую.

«Отлично. Теперь нужно осмотреться».

Первое, что бросилось в глаза, – это прямоугольник жухлой травы прямо за воротами. Видимо, здесь участковый ставил машину. Руслан подошел ближе. На земле темнело пятно от подтекающего масла.

Затем парень огляделся получше. Увидел старую покосившуюся сараюшку. Колодец. Тротуар уходил за дом – судя по всему, там был вход.

Не наступая на доски, Руслан тихо прошел по траве за угол и увидел крыльцо. Облегченно выдохнул. На входной двери висел замок, значит, участковый до сих пор на выезде.

В следующую секунду Руслан понял, что мог бы догадаться и раньше. «Машины-то нет. Балбес!» Мысли путались в суете. Перед глазами до сих пор стояла картина из бани.

«Не до этого сейчас. К дьяволу ведьму. Нужно искать следы Крис».

Он решил заглянуть в сарайчик. Потянул на себя скрипучую дверь. Внутри валялись поломанные грабли, автомобильные детали и прочий хлам. Ничего интересного. Выйдя обратно во двор, Руслан увидел лестницу, ведущую на крышу амбара.

Мелькнул в памяти сон. «В крыше должна быть дыра. А если нет, всегда можно оторвать пару досок».

Он подошел ближе и оценил, насколько крепки перекладины. Выдержат ли? Дернул пару раз рукой. Должны выдержать. Перекрестившись, Руслан полез вверх по хлипкой лестнице.

Поднявшись на крышу амбара, он невольно присвистнул. Вид отсюда открывался как на открытке. Спящая деревня, тайга, Млечный Путь, месяц. «Словно в страшной сказке», – подумал Руслан.

Дыру в крыше он заметил сразу. Широкое темное отверстие, будто пробитое упавшей с неба звездой. Подойдя ближе, парень глянул внутрь и увидел деревянную балку.

«Удобно, мать его».

Упершись руками, он медленно опустился в проем и нащупал ногами брус. Затем медленно отпустил руки. Пригнулся. И оказался под крышей амбара.

Глаза быстро привыкли к темноте. На секунду Руслан обомлел, когда понял, что внутри все выглядит точно так же, как в сновидении. Высокие деревянные столбы. Мешки с мукой. Пыль, подсвеченная лунным сиянием.

Аккуратно, упираясь ладонями в крышу, Руслан прошел по брусу до ближайшего столба. Затем обхватил его и, словно дикарь по пальме, спустился вниз.

«Ну а теперь ищи. Не зря же ты сюда лез».

Долго плутать не пришлось. Руслан просто встал у ворот и по памяти прикинул место, где пряталась Кристина. Он подошел к тем самым мешкам. Увидел кровь.

Целую лужу запекшейся крови.

В глазах потемнело. «Крис… Нет, пожалуйста. Крис…»

Кровь была на полу, на мешках, на досках. Выглядело все так, будто здесь забивали свинью. Руслан поднял взгляд, и увидел темные брызги на столбе – метрах в двух от пола.

«Что ты с ней сделал, тварь. Что ты с ней сделал…»

В темных разводах что-то лежало. Что-то светлое.

Руслан наклонился и чуть не закричал во весь голос, когда понял, что это клок светлых волос. Срезанных волос. Окровавленных.

– Нет… нет. Крис… Я убью его, слышишь? Я его убью.

За дверьми амбара мелькнула черная тень.

Руслан поднялся. Присмотрелся к просветам в досках.

«Он здесь? Когда успел? Машина же не подъезжала».

Послышался металлический скрежет и звук упавшего на землю замка. Дверь со скрипом открылась.

– Нашел, что искал, черногрудый? Хватит прятаться, выходи.

Ведьма стояла в лунном свете, одетая в свой сарафан.

Руслан помедлил немного. А затем шагнул на свет.

– Ты… Но как…

– Говорила же, что помогу. Я увидела, что здесь случилось. А ты поступил нехорошо, бросил меня птицам, – она покачала головой. – Ну да Бог тебе судья. Пойдем. Нужно позвонить, куда следует.

Руслан стоял на месте. Ему было страшно подходить к Бакстихе.

– Пойдем, чего встал как вкопанный?

– Как ты открыла замок?

Ведьма тихо засмеялась:

– Думаешь, ржавые железки для меня преграда? Ты же сам видел.

Гнев, застилающий глаза еще секунду назад, вдруг исчез, а на его место пришел липкий, холодный ужас, что медленно расползался под сердцем. Руслан чувствовал, что весь силуэт ведьмы будто вышит из темноты – из гадкой дьявольской сути.

– Пойдем, говорю. Пока нас не заметили. У тебя на телефоне Сеть не ловит. Позвоним с моего.

Руслан оглянулся на кровавое пятно. Сглотнул вставший в горле ком.

– Хорошо, – тихо сказал парень. – Пойдем.

Он медленно вышел на улицу. Ведьма играючи закрыла огромную дверь амбара – слегка коснувшись ее одной рукой.

«Откуда в ней столько силы? – подумал Руслан. – Не может у человека быть такой силы».

Они пошли по деревне. Руслан впереди. Ведьма сзади. Казалось, что она улыбается ему в спину.

Руслан оглянулся. Ведьма шла как обычно, даже не глядя на него.

– Что? – спросила она.

– Ничего. Показалось.

Он вновь уставился на дорогу. И тут же услышал за спиной гадкое старушечье хихиканье. По позвоночнику пробежал холод.

Руслан чуть замедлился, чтобы пропустить Бакстиху вперед. Ведьма замедлилась тоже.

Он вновь оглянулся и спросил у ведьмы:

– Зачем звонить в полицию? Он же сам мент.

– А что ты предлагаешь? – ухмыльнулась та. – Самосуд? Как с отцом?

Руслан отвернулся.

Словно две тени, ступая по спящей деревне, они дошли до перекрестка. Поднялись на верхнюю улицу. Изба Бакстихи была отсюда уже видна. Черная, будто выросшая из земли, стояла на краю леса.

«Зачем я иду? У меня ведь там даже вещей нет, все в кустах лежит».

Руслан вдруг вспомнил слова рыжебородого. Тот мужик ведь прятался в тех же кустах черемухи…

Ведьма позади шаркала ногами, кряхтела. Когда Руслан оборачивался, то видел обычную женщину. Но стоило отвести взгляд, как тут же казалось, что за ним плетется старуха. Не выдержав, он вытащил сигарету и, сделав вид, что не может прикурить, остановился. Пропустил ведьму вперед.

Но стоило на секунду потерять ее из виду, как она вновь оказалась за спиной.

«Сука… Старая сука. Ты же нечистая, черт бы тебя разодрал! Ты ведь и есть ведьма самая настоящая».

Они подошли к избе. Руслан потянул калитку и вновь пропустил Бакстиху вперед. Та улыбнулась и прошла во двор. Руслан вошел следом.

Пса не было.

– А где твой кобель?

– В тайгу сорвался, – ответила ведьма. – Приревновал.

Руслан сделал пару шагов, и его обдало холодом, когда он вдруг понял, про кого говорит Бакстиха.

«Муж внутрь не ходит».

Он ведь не видел в доме ни одной мужской вещи.

На еле передвигающихся ногах Руслан подошел к крыльцу.

– Осторожнее. Доска сломана.

Взгляд скользнул по щепкам, торчавшим из тротуара. То самое место, где Руслан едва не разбил голову, выбегая голый из бани.

Когда они вошли в дом, он уже все понимал. Понимал, кого именно видел рыжебородый той ночью. Понимал, потому что и сам перепутал ведьму с Кристиной. Там в лесу. Когда она вышла из-за пригорка с корзинкой.

Горячо. Ей горячо.

Они вошли в дом.

– Сейчас, телефон найду. Подожди на кухне.

Не включая свет, ведьма скользнула в дальнюю комнату. Руслан шагнул влево. Отыскал взглядом нож. Тот самый – огромный, которым можно насквозь проткнуть человека.

Взяв нож за рукоять, Руслан поднял его со стола, стараясь сделать это как можно аккуратнее, чтобы металл, не дай бог, не царапнул столешницу. Затем присел на корточки. Тихо достал корзинку. Отбросил в сторону красную тряпку.

Корзина была битком забита пухом и воробьиными перьями.

Руслан сунул руку и начал выгребать все наружу. Пальцы почувствовали что-то липкое. Засохшее, но липкое.

Под пухом мелькнула желтая ткань.

Куртка Кристины.

«Бакстиха врала мне. Все это время врала. Сестра была здесь. Участковый ни при чем».

Крепко сжав нож, Руслан вышел в коридор и прошагал в дальнюю комнату. Отдернул занавеску…

И обомлел.

В комнате, залитой лунным светом, сгорбленная старуха рвала на себе сарафан. Разрывала ткань когтями, грызла зубами швы. Услышав Руслана, она обернулась. Оскалилась.

– Не тяжело, черногрудый? – спросила она все тем же молодым голосом. И посмотрела на парня черными глазами.

Не своими. Молодыми. Украденными.

Руслан отшагнул назад. Отшагнул инстинктивно, хоть и знал, что так делать нельзя.

– Где моя сестра? Что ты сделала, сука?

Ведьма погрозила ему когтистым пальцем.

– Кто кровь прольет, тот крови себя отдаст. Сестра твоя в заре испачкалась. Нашей стала. Черногрудой.

Руслан хотел ударить ведьму, опрокинуть, запинать до смерти. Но вдруг почувствовал, как ногу рвет болью. Раны раскрылись.

– Кровь невинная. Сладкая кровь. В муке спрятана. Рядом она.

Нож выскользнул из ладони. Из живота подступила к горлу тошнота.

– Сладкая кровь… сладкая… в муке.

Руслан упал на колени. Его вырвало.

Он вспомнил, чем его кормила ведьма.

– Ты тоже наш, черногрудый. Теперь целиком наш. Сам сюда пришел со своими грехами. Сам отдался. Кто семя прольет, тот от семени сгибнет. А наше семя великое. Нашему семени имя – тьма.

В темном углу комнаты загорелись, словно два уголька, уже знакомые желтые глаза. Руслан наконец различил силуэт того, кто сидел там все время. Два острых рога. Хвост, танцующий черной змеей.

И белый клок шерсти на боку.

– Сестру свою ты съел со мной. А тебя муж есть будет. Что останется, дети доклюют. Они вперед не полезут. Они терпеливые. Приученные.

Из угла комнаты вышел огромный пес. Медленно ступая по половицам, приблизился и остановился перед Русланом. Оскалил пасть, с которой на пол тянулась слюна.

Руслан дернулся к ножу, но не успел. Зубы вцепились в раненую ногу, потащили через всю комнату.

Крик.

Боль.

Хохот ведьмы.

В зашторенные окна долбили с улицы. Руслан знал: это рвутся черногрудые птицы. Они хотят крови. С самого утра они хотят его крови. Но им придется подождать, пока закончит отец.

Зубы терзали Руслана. Рвали на части. Он попытался вновь дотянуться до ножа, но тут что-то хрустнуло в спине. По позвоночнику прокатился холод.

Ноги были больше не нужны.

– Терпи, – донесся голос ведьмы издалека. – Знаю, что больно. Будет еще больнее, но ты терпи. Еще увидишь свою сестру. Еще полетаешь с ней. Вас, черногрудых, много. Обо всех позабочусь.

Проваливаясь в темноту, Руслан чувствовал, как холод в спине превращается в жар. Как горят его легкие, раздираемые обжигающим воздухом.

«Горячо… – подумал он. – Как же горячо».

Лин Яровой

Пепельная тетрадь

Всю ночь напролет ветер с уханьем швыряет в окна мелкий снег. От порывов метели дребезжат стекла. Поначалу, как только потушены лампы, воспитанницы еще пытаются переговариваться, как делают всякий раз перед сном. Под высоким сводчатым потолком дортуара летают шепотки и смешки. Кто-то по традиции заводит страшную быличку. Рассказывают здесь все то, что Саша слышала еще дома, до учебы, от старшего брата: про белых дам, про кладбища, про утопленников, но бытует тут и свое, оригинальное – про черных человечков например, живущих в глубоких подвалах училища, и про огромную летающую голову мертвой козы, которая является тем, кто осмелится выглянуть ровно в полночь в окно. Последняя быличка почему-то особенно жуткая, хоть и сто раз слышанная. Рассказчицу быстро просят умолкнуть. И вскоре все тридцать барышень в дортуаре молча лежат и слушают, как с разбегу ударяется в окна взбесившийся ветер.

Понемногу Саша погружается в беспокойный сон, где вой ветра переходит в гул пламени, где холод скверно протопленного помещения сменяется одуряющим жаром, словно рядом надвигается стена огня. И кто-то истошно вопит, надрывая горло, будто его тащат прямиком в огонь, – но, скорее всего, это лишь свист ветра, искаженный сновидением…

Утром в дортуаре холодно настолько, что зубы выбивают дробь. Так не хочется выбираться из-под одеяла, тонкого и вытертого до ветхости, но все же хранящего зыбкий призрак тепла; но за шесть лет волей-неволей привыкнешь вскакивать сразу, покуда одеяло с тебя не сдернули, а то еще и ледяной водой не плеснули. Теперь – одеться поскорее, чтобы каменная, могильная стылость дортуара не успела проникнуть в каждую жилу, ведь ночная рубашка с широченным воротом едва не спадает с плеч и совсем не греет. Сегодня воздух особенно ледяной, прямо студеный, да еще с привкусом гари – на кухне, видать, что-то сожгли.

За годы жизни в училище искусством быстро приводить себя в предписанный правилами идеальный порядок овладеваешь в совершенстве. Ладно хоть воспитанницам старшей ступени не надобно каждое утро завивать волосы, как младшим, которых здесь, по пришедшей с кем-то из классных дам петербургской привычке, кличут «кафульками», хотя тут не Петербург и отнюдь не Смольный. Впрочем, Саша слышала, что в Смольном порядки весьма схожи. О бестолковости оных к семнадцати годам вполне начинаешь догадываться, хотя еще не осмеливаешься критиковать вслух. Ох и намучилась Саша со своими волосами в бытность «кафулькой»: прямые и жесткие, будто из конской гривы, и в придачу невнятной буро-рыжеватой масти, они, даже густо смазанные маслом и туго накрученные на бумажки-папильотки, уже через пару часов начинали распрямляться и торчали во все стороны самым смехотворным и нелепым образом. За это «воронье гнездо» Сашу часто наказывали, а надо сказать, за недостойный воспитанницы облик кара следовала куда более суровая, чем за леность в учебе. Как хорошо, что старшим ученицам предписано гладко зачесывать волосы, заплетать косу и закалывать гребнем! Теперь за «неряшливость» вовсю достается уже кудрявым девочкам, но то не Сашина печаль.

Воспитанницы уходят в умывальню, возвращаются, привычно-спешно одеваются, помогают друг другу заплетать волосы и зашнуровывать корсеты. Худой Саше корсет обычно не доставляет хлопот, даже придает некое изящество ее угловатой фигуре, вот только дощечка справа сломалась, будет колоть и натирать бок целый день до крови. По соседству пыхтит, мучаясь с корсетом, Маруся Дублянская – унылый казенный стол и строгие распорядки давно свели с ее круглого лица малороссийский смуглый румянец, но так и не лишили избытка ее крупное, пышное как сдоба тело, с не по годам развитой грудью. Дощечки у Маруси ломаются куда чаще. Почти у всех воспитанниц корсеты тут казенные, дешевые, с косточками из тонких деревяшек, а не из железных пластин или китового уса.

Саша украдкой проверяет: на месте ли книга под матрасом, запрещенная к чтению «Пиковая дама» – в училище нет даже мало-мальски солидной библиотеки, с литературой воспитанницы знакомятся преимущественно по невесть кем составленным пересказам, и многие книги вовсе под запретом, чтобы не вводить в искушение юные души. За «Пиковую даму» влетит, если найдут. Но куда больше Саша боится, чтобы не нашли другую книгу, спрятанную еще более хитро – в прорезь в матрасе, – и надеется, если даже обнаружат «Пиковую даму», то туда-то верно не посмотрят.

– Кто у нас тут еще не поднялся? Что за безобразие! – восклицает с порога дежурная классная дама. Все смотрят на кровать, на которой бугрится одеяло; Саша тоже смотрит, кисло морщится и отворачивается. Век бы ей не видать хозяйку этой кровати. Губы сами собой беззвучно выплевывают неслышное, но как будто выпуклое, почти осязаемое слово: «Ненавижу».

– Аделя, – зовет кто-то из воспитанниц, но сдернуть одеяло не решается. Аделя – единственная тут, у кого родители с приличным достатком. Отдали ее именно сюда, а не в какое-нибудь учебное заведение побогаче, потому что, во-первых, рядом с домом, во-вторых, за особую плату для Адели охотно делаются многочисленные послабления и исключения из правил: и чай она пьет в комнате классной дамы, и дополнительные занятия у нее по музыке и языкам, и забирают ее домой в конце всякой недели, и вечно у нее вдоволь гостинцев, которыми она делится лишь с двумя близкими подругами, и корсет у нее под форменным платьем красивый шелковый, как у взрослой дамы, никакого тебе застиранного хлопка и ломких дощечек.

– Мадемуазель Корсакова!

– Аделя!

Та все не откликается, не шевелится даже, и классная дама подходит, чтобы сдернуть с девушки одеяло. Аделе, конечно, многое позволяется, но чтобы такое…

Рывок – и в воздух из-под одеяла поднимаются какие-то серые хлопья, поначалу даже кажется: снег. А затем все видят простертую на матрасе фигуру – кучу пепла с человеческими очертаниями. Под слоистой обугленной плотью видны кости. Дух гари и паленого мяса становится невыносим.

Кто-то из стоящих поблизости девушек сгибается пополам в позыве рвоты, кто-то падает в обморок. Саша смотрит и смотрит, на нее как столбняк напал, ей чудится, будто все происходящее – лишь продолжение ее сна про огонь, и вот сейчас она проснется по-настоящему, встряхнется, выдохнет: какой ужас ей приснился. Ведь быть такого не может, ведь это слишком дико, чтобы произойти на самом деле.

Потому что вчера вечером она собственной рукой вывела в спрятанной книге – не в «Пиковой даме», а в той, другой:

«Гори».

«Согрешить человек горазд не только делом, но и помыслом, – часто повторяла покойная бабушка и непременно добавляла: – А грешники в пекле маются». Ад маленькой Саше представлялся чем-то вроде домашнего подпола, темным низким подземельем, только бесконечным и сплошь засыпанным пеплом – потому что говорила бабушка невнятно, шамкала и выворачивала губы, и вместо «в пекле» у нее выходило «в пепле». И вот так, в воображении Саши, грешники просто стояли дни и ночи напролет по колено в пепле, в тишине и в жесточайшей тесноте – ведь грешников куда больше, чем праведников, оттого им должно быть тесно. И все они неотрывно смотрели пустыми черными выжженными глазницами, так что Саша в конце концов крепко зажмуривалась, словно этим могла унять разошедшееся воображение.

Был бы Господь милостив – родилась бы Саша в зажиточной семье, единственной и любимой дочерью. Но Господь оказался суров, как самые непримиримые из классных дам, и родилась Саша в семействе мелкопоместного дворянина, нищего, как Иов, обремененного шестью детьми, младшие из которых непрерывно болели – вечно усталая мать была занята ими, и Саша, вторая по старшинству, некрасивая и, по выражению бабушки, «малолюбая», не могла надеяться ни на достойное образование, ни тем более на выгодную партию, пока среди знакомств отца не появился некто генерал Абашев. Отец, к пущим бедам семьи, был заядлый игрок и вскоре влез к Абашеву в долги. Тот, однако, продолжал водить с отцом дружбу, порой платил докторам, что лечили младших, и однажды, будто шутя, высказал желание взять в жены, когда подрастет, отнюдь не миловидную, широкоротую, конопатую Сашу; ей в ту пору было одиннадцать лет. Абашеву, дважды вдовцу, было под шестьдесят. Отец, тоже полушутя, согласился при условии, если Саша прежде получит образование. Так ее участь была решена. Абашев, хоть и обещал устроить Сашу в заведение, где барышням дают самое прекрасное образование (учат и по-французски, и по-немецки, и танцам, и музыке, и наукам), выбрал, однако, самое небогатое московское училище, где по протекции могли принять даже бесплатно.

Годы шли, Абашев слово свое держал и исправно платил за обучение, по всему судя, в ожидании, что и Сашин отец слово тоже сдержит. Почти у всякого человека есть тайная страсть; страстью Абашева было юное, только вошедшее в позволительный для брака возраст, девичье тело, причем само сияние юности было для него равнозначно красоте. Впрочем, в остальном он был человек вполне достойный и, что важно, обеспеченный. Эти две истины внушались понемногу Саше в родительских письмах, когда дело пошло к выпуску. Родители Сашу навещали редко, хоть и недалеко им было ездить; в последние их визиты приезжал и Абашев, хотел посмотреть, во что выросла его малолетняя невеста. Стоял в углу залы с темным морщинистым лицом, снисходительно поглядывал по сторонам, по-хозяйски изучал Сашу, скользя по ней алчным, но не сказать что особенно теплым взглядом. Саша уже вполне понимала, кто этот господин и для чего он здесь.

Понимала она и то, что в ее положении это, пожалуй, лучшая доля из возможных. Родители не сумели бы ни заплатить за ее обучение, ни вывозить ее на балы, да и кому она там глянулась бы, дурнушка и бесприданница. А так ее будущее все-таки было определенным; да, муж стар и безобразен, и что с того, лучше выйти за богатого урода, чем не выйти вовсе.

И все же рядом жили девицы, которые пока вовсе не ведали своего будущего и потому смели мечтать о самом лучшем. Красавицы мечтали, разумеется, о женихах – чтоб кудри, как у херувима, и огненные очи. Некрасивые и совсем бедные девочки – и меж дворянами случается ужасающая нищета – тихо надеялись на место пепиньерки по окончании курса: остаться при училище и преподавать стало бы для них спасением от совершенной обездоленности. А была, например, Аделя, белокурая, вся точено-округлая, хорошенькая, как фарфоровая кукла, к тому же с недавних пор уже обрученная, чем она не преминула похвастаться: ее жених, корнет, в мундире настолько ладном, что было в его облике тоже что-то игрушечное, часто приезжал навестить ее. Дружили они с детства, и были у корнета и кудри, и глаза пронзительные, и стройный стан – в общем, все то, что у большинства воспитанниц небогатого училища едва укладывалось в самые смелые мечты, Аделе досталось так легко и естественно, будто она жила по каким-то иным человеческим законам.

Глядя на Аделю, Саша чувствовала нечто сродни невыносимой боли за грудиной, только не физическое – и все от неисполнимого стремления оказаться на ее месте, поменяться с одноклассницей жизнью и судьбой. Оттого Саша обыкновенно избегала общаться с ней, хотя с самого начала обучения были они вместе. Аделя это чувствовала и Сашу недолюбливала, даже не попросила ни разу ее что-нибудь нарисовать. Прочие однокашницы часто об этом просили: рисовала Саша на редкость замечательно – картинки у нее получались будто из книги, – и девочки частенько просили ее что-нибудь изобразить в своих альбомчиках с пустячными стишками и виньетками либо приносили хорошую бумагу да еще какой-нибудь гостинец для художницы. Когда класс был помладше, выпрашивали рисунки с милыми щенками и котятами или с диковинными фантастическими цветами, а как подросли, стали просить «ангелов», как это называла Саша, – прекрасных юношей с тонкими иконописными ликами. Еще просили портреты, они Саше тоже удавались на славу – свои собственные или предметов своего «обожания».

«Обожание» – так назывался уникальный феномен, процветающий в учебных заведениях для девиц. Ведя жизнь закрытую, оторванную от семьи, годами никуда не отлучаясь из училища, не имея ровно никакого представления о мире за стенами альма-матер (летом гуляли в огороженном саду под стенами училища, зимой не гуляли почти вовсе), девочки испытывали острую нужду в каком-нибудь сильном чувстве, в настоящей привязанности. Предметом такой привязанности, а скорее лихорадочного, хотя, впрочем, совершенно невинного и бескорыстного преклонения, становилась какая-нибудь из старших учениц, либо, куда реже, учитель. От последнего, чтобы стать объектом «обожания», требовалось разве что хоть какая-нибудь умственная пища и вежливое обращение – посреди пустыни суконного равнодушия, окриков, унылой «зубряшки» это встречалось ох как нечасто.

Не классную же даму «обожать», пожилую девицу лет пятидесяти пяти с красноречивой фамилией Шилова, с гнилыми зубами, всегда в платье и шали самых ядовитых для глаза оттенков, носившую толстое эмалевое кольцо на среднем пальце, – если какая девочка на уроке в ее дежурство оказывалась провинившейся, то Шилова тотчас подходила к ней и сгибала палец, чтобы пребольно ударить кольцом точно в темя нерадивой ученицы. И не другую классную даму, тоже с говорящей фамилией, высокую плечистую Волчихину, которая младших девочек драла за уши, а на старших бранилась как кухарка и топала ногами, за что старшие не упускали случая над ней поиздеваться, например, налить клейстера на ее стул в классе. Не годилась для «обожания» ни сухопарая, с лошадиной челюстью, инспектриса Кассель, образец гладчайшего равнодушия, словно она была не человек, а стенка; ни учитель русского языка Дмитриев со страшно изрытым оспой лицом, будто черти горох молотили, – сей замечательный ментор то напивался в стельку и вовсе не показывался на уроках, то трезвел и свирепел до невменяемости, только и успевал раздавать ученицам «единицы» и «нули». Из мужчин в училище были еще разве что очень средний учитель арифметики Конев, глубокий старик, да вовсе трясущийся от дряхлости глуховатый батюшка Илларионов, преподававший Закон Божий. Вообще же учителя-мужчины нарочно подбирались руководством самые старые или страдающие серьезными физическими изъянами, чтобы не волновать души юных учениц.

Считалось возвышенным поступком пострадать во имя «любви» к своему предмету «обожания» – например, ночь напролет молиться за него, или же спуститься в одиночку в страшный подвал с огарком свечи, или съесть зараз столовую ложку соли, а то и вырезать перочинным ножиком дорогие сердцу инициалы прямо на руке. Больно, зато как романтично! Рассказывали даже, будто в каком-то другом училище девочка выпила во имя «обожания» бутылку уксусу и чуть не умерла, а где-то еще ученица объелась белены, росшей в саду, но это было явно чересчур; в Сашином училище такой дикости не водилось.

Сашу некоторые младшие ученицы «обожали» за красивые рисунки. Выражалось это лишь в том, что в рекреации в часы досуга маленькие тщательно завитые девочки тихо ходили за Сашей по пятам и старались заглянуть ей в лицо. Несколько раз с ее позволения они гладили ей передник и пелеринку, однажды кто-то тайком облил подол ее платья дешевыми духами. Много «обожателей» среди учениц младшей ступени находилось, разумеется, у Адели и у других красивых девушек.

Сама Саша все годы обучения оставалась чужда этой своеобразной пародии на страсть; ее страстью было только рисование. Характерно, что во всеобщей атмосфере казенного равнодушия вялая и анемичная учительница рисования и рукоделия вовсе не обращала внимания на ее талант, зато нудно отчитывала за неряшливую вышивку – рукоделие Саше как раз не особенно давалось, а нитки для занятий покупали самые дешевые – вышивать было мучением, нить постоянно рвалась.

На младшей, средней и старшей ступенях, каждая из которых занимала два года, преподавались одни и те же предметы (русский язык, французский и немецкий, всеобщая история, естествознание, география, арифметика…), только с каждым годом более углубленно и расширенно. Сообразно с этим понемногу менялись учителя.

Судьбоносной для Саши стала смена учителя на последнем году обучения, в выпускном классе, который именовался первым (а младший был шестым).

В тот год пришла на должность новая начальница, которая затеяла в сонном болоте училища некоторые преобразования. Выгнала пьяницу Дмитриева и еще нескольких совсем ни на что не годных и ленивых преподавателей, набрала других. Ввела новые предметы. Так, рисование теперь дополнилось историей искусств.

– У нас новый учитель, – выдохнула рядом Маруся Дублянская, когда после утренней молитвы воспитанниц построили попарно и повели в столовую пить чай. – Говорят, молодо-о-ой! – Маруся мечтательно закатила глаза. К последнему году обучения монастырские порядки училища ей опостылели нестерпимо; грубое камлотовое форменное платье жало в груди, на подбородке цвели прыщи; сама не понимая, что с ней происходит, она заглядывалась даже на низенького горбатого истопника. – Слышала, Шило сегодня в коридоре кому-то говорила, что такому, как он, даже дышать нельзя возле нас. Какова, а? – фыркнула Маруся. – Дышать нельзя!

– Ей бы волю – она б и нам дышать запретила, – усмехнулась Саша.

Шилом, разумеется, воспитанницы звали классную даму Шилову. У нее, помимо скверного характера, имелась еще одна примечательная особенность, происходившая, видимо, от ее застарелого девичества: она стремилась отовсюду изжить мужчин и особенно изводила придирками тех воспитанниц, к кому в приемные дни приходили нестарые родственники мужского полу: отцы, братья, кузены и дядья. Аделю, с ее женихом, она вовсе на дух не переносила, но не слишком донимала, поскольку Аделя придумала откупаться от нее: просила родителей прислать ей денег посреди недели, а деньги, согласно порядкам, передавались классной даме – и исчезали у Шиловой. Саша откупиться не могла, но Шилова во время редких встреч Саши с родней посматривала на ее тяжело кашляющего отца и равнодушно-любопытствующего старика Абашева и, видимо, понимала что-то. Саше тогда казалось, что Шилова косится на нее со злорадством.

И вот классная комната, где за пять с лишним лет изучена каждая трещина в грязно-желтой штукатурке, каждый мушиный след на выцветших ландкартах, каждая царапина на двух черных досках. Воспитанницы расселись по скамейкам перед столиками-пюпитрами, Шилова, мрачная, села за свой столик в простенке, где сиживала все уроки, бдительная и придирчивая, в своей бело-сиреневой шали похожая на гриб-поганку. Вошел новый учитель. Он и впрямь был молод. Невысокий, с острым лицом и бесцветными волосами, он вовсе не был хорош собой, к тому же один глаз у него закрывала повязка, а на левой руке не хватало трех пальцев. Рядом разочарованно вздохнула Маруся. Саша перевела взгляд на клочок бумаги, где украдкой рисовала очередного «ангела». Тут учитель заговорил, и Саша мигом забыла о рисунке.

Учителя звали Эрнест Теодорович Бергер, и оказался он настоящим художником. Судя по его речи, образование у него было наверняка академическое: говорил он о древних церквях и фресках в них, о раскопках Помпеев, о строительстве храма Василия Блаженного. Ученицы слушали его, завороженные: после духоты бесконечной «зубряшки» его рассказы были подобны освежающему живительному ветру.

На следующем уроке рисовали вазу с сухими ветками, стоящую на высокой тумбе, и Бергер, обходя учениц, задержался возле Саши.

– У вас большой талант, сударыня, – сказал он тихо. – Если бы вы были юношей, я бы настоятельно посоветовал вам пойти учиться живописи.

– Я не юноша, – так же тихо ответила Саша, вскинув на него глаза. – И что мне делать?

– Полагаю, забыть мои слова и постараться стать счастливой, – еще тише ответил Бергер. Еще мгновение они смотрели друг на друга, и Саша заметила, что возле черной повязки, закрывавшей левый глаз учителя, много тонких шрамов и такие же шрамы сплошь покрывают его руки, особенно беспалую левую. Тут Шилова скрипнула стулом из своего угла, и преподаватель двинулся дальше.

Однако, несмотря на бдительность классной дамы, даже после столь короткого диалога Сашу и нового учителя будто связала невидимая нить. Он явно выделял ее среди прочих; однажды, объясняя что-то, показал свои рисунки в тетради, воздушные, отточенные, великолепные. Вообще, он всегда носил с собой две большие тетради: одну для набросков и записей, а другую, очень истрепанного вида, обгорелую по краю, словно в последний миг спасенную из пожара, он не открывал никогда. Саше было очень интересно, что же в той, другой тетради.

Однажды они с Бергером попались друг другу навстречу в коридоре, будто случайно, но судя по тому, как поспешно преподаватель протянул ей какую-то книгу, он Сашу искал.

– Возьмите, вам пригодится. Только берегите от ваших классных дам.

Книга называлась «Курс рисования, составленный А. Сапожниковым». Саша в замешательстве уставилась на Бергера. К этому дню она уже вполне постигла всю глубину еще недавно непонятного и смешного для нее «обожания». Вежливость учителя, его рисунки и увлекательные рассказы сделали свое дело, а его молодость и, по-видимому, трагическая судьба, наградившая этого одаренного человека странными увечьями и забросившая его преподавать в небогатое училище для девиц, еще и вдесятеро усилили впечатление. Вот теперь-то Саша, будь она особой более экзальтированной, готова была бы и соль жевать, и уксус пить, заедая беленой, и руки себе резать. В полнейшем смятении она произнесла:

– Помилуйте, Эрнест Теодорович, это же царский подарок.

– Да полно вам. К тому же это не подарок, к концу учебного года вернете.

Должно быть, он яснее нее понимал, насколько бессмысленно любое подобное обучение для девицы, не предназначенной ни для чего иного, кроме как выйти замуж да воспитывать детей. И тем не менее незримая нить становилась день ото дня все прочнее. Несмотря на неустанный надзор классных дам, они умудрялись в продолжение целых двух месяцев вроде бы случайно встречаться в коридорах и в рекреации и, пока никто не видел, Бергер ухитрялся передавать ей кое-какие книги и смотрел ее рисунки. Впервые за все пять с лишком лет, проведенных в училище – да что там, впервые, пожалуй, за всю жизнь, – Саша чувствовала что-то светлое, теплое, похожее на счастье. Она по воспоминанию нарисовала пейзаж, что открывался с берега реки, где стояла давно проданная бабушкина усадьба – церковь, крыши деревеньки, – и стесняясь подписала: «Саша Руднева, 1858 год».

– Это вам на добрую память обо мне, – сказала она, протягивая рисунок Бергеру, потупившись. – Так жаль, что я не юноша. Я пошла бы к вам в ученики.

– Напротив, прекрасно, что вы не юноша, – с непонятной полуулыбкой ответил Бергер.

В тот день Шилова с утра почувствовала себя плохо и отправилась в лазарет, замены ей не нашлось, так что уроки проходили без надзора дежурной классной дамы. После урока рисования девицы выпорхнули в коридор – близился обед, – Саша же осталась, чтобы передать свой скромный дар. Бергер принес ей книгу на немецком языке, полную прекрасных литографий, и покуда Саша листала ее, то обратила внимание: учитель открыл загадочную обгорелую тетрадь и принялся увлеченно что-то там рисовать. Иногда поглядывал на Сашу. «Портрет», – с замиранием сердца подумала она. Так хотелось поглядеть! Никаких сил не было терпеть любопытство. «Пусть даже заругает», – сказала себе Саша и, улучив момент, когда Бергер увлекся своей работой, вскочила со скамьи и мигом оказалась за спиной учителя. В тетради с обугленными краями и впрямь был ее портрет, да какой – Саша с малых лет привыкла слышать, что она «жабка» и «дурнышка», а тут некая тень взрослого понимания пробежала по ее неискушенному сознанию, пока она смотрела на этот большой, пухлый, будто воспаленный, приоткрытый рот, на сумрачные глаза и детские веснушки. Вот что видел генерал Аба-шев… и Бергер? Тот судорожно захлопнул тетрадь и отложил на край стола. Внизу портрета было что-то написано, Саша не успела прочесть, что именно.

Они оба замерли в мучительном замешательстве, уставившись друг на друга, но тут в класс ворвались сразу две классные дамы и инспектриса, почему-то в сопровождении дворника.

– Поглядите, какое безобразие, какое бесстыдство! – разорялась Шилова, так некстати рано покинувшая лазарет. – Он остается с девушками наедине! Он подсовывает им это… – Шилова схватила со стола немецкую книгу, раскрытую, как назло, аккурат на литографии, изображавшей Адама и Еву подле печально известного древа совершенно обнаженных. Шилова аж захлебнулась.

– Это, это… Какая срамотища, какой кошмар! Вы, сударь, в своем уме? Вы сию же минуту, слышите, сию же минуту покинете училище, вас к девицам на пушечный выстрел нельзя подпускать! Какое негодяйство… – Шилова сгребла книги со стола в охапку и с размаху швырнула их на пол к ногам Бергера, в точности как она кидала тетради и учебники к ногам нерадивых учениц. – Забирайте эту вашу мерзость, и чтоб духу вашего больше здесь не было!

Бергер, раскрасневшийся и потерянный, принялся трясущимися руками собирать свои книги.

– Да что вы за фурии, – огрызался он на классных дам, но те набросились на него с двух сторон, инспектриса позвала начальницу – скандал выходил кромешный.

Тетрадь с обугленным обрезом улетела под стол. Саша быстро наклонилась, подняла ее, прижала к себе. Поглядела на учителя – отдать? – но того уже уводили из класса, будто арестанта: Шилова с Волчихиной по обеим сторонам, а дворник буквально тащил упирающегося учителя за сюртук. «Потом отдам», – решила Саша. Но было ясно, что «потом», скорее всего, уже не случится.

Обгорелую тетрадь Саша успела спрятать под матрасом своей кровати, рядом с «Пиковой дамой». В дортуаре Сашу скоро нашла Шилова, обшарила ее тумбочку (там, к несчастью, лежал не запрятанный так хорошо «Курс рисования») и тоже поволокла ее к начальнице. Бергера в кабинете уже не было. Чего только Саша не услышала – и про недостойное воспитанницы поведение, и про свое бесстыдство, и про распущенность.

– Да что я сделала дурного?.. – растерянно повторяла Саша.

– Она еще спрашивает! – возмущалась начальница.

– Я давно говорю, есть в ней какая-то коренная испорченность, – ввернула Шилова. – Вместо того чтобы рукодельничать, вечно бестолково бумагу марает.

Решено было наказать Сашу как можно суровее: на ближайший месяц ей запретили видеться с родными и на такой же срок лишили передника (что считалось знаком позора). А главное, постановили, чтобы она все это время, приходя в обеденную залу, ела даже не за черным столом, символом лености и непослушания, за которым завтракали, обедали и ужинали самые скверные девочки, всем в назидание и на посмешище, а вовсе стоя. Вкушать пищу стоя отчего-то считалось признаком падших женщин.

Вечером Саша сидела на кровати и раздумывала, увидит ли она еще когда-нибудь учителя и удастся ли вернуть ему тетрадь. Все-таки она чувствовала угрызения совести. И вместе с тем ей не терпелось вновь посмотреть на свой портрет и прочесть, что под ним написано. Она ждала, когда будет погашен свет и все заснут: тогда можно будет тихонько вытащить тетрадь и пойти в умывальню, где воспитанницы обыкновенно делали что-нибудь порицаемое – тайком ели лакомства или листали запретные книги.

Аделя со своими подружками шепталась о чем-то, хихикала, посматривая в ее сторону. Саша показала им язык.

Когда все утихло, Саша направилась в умывальню. Зажгла свечу. Затаив дух, открыла тетрадь. Листы были плотные, подходящие для рисования, но грязноватые: между ними был какой-то мелкий мусор – катыши от ластика? Саша потрогала их пальцем. Пепел. Обрез тетради был черный, сильно обгоревший. Странная вещь. И сколько Саша ни перелистывала страницы, ища свой портрет, его нигде не было. Тетрадь была совершенно чиста, нетронута.

Саша едва не заплакала. Она же видела рисунок! Или он был на отдельном, вложенном листе, и Бергер успел его вытащить? Должно быть, так. В расстройстве Саша сначала попробовала нарисовать в тетради огрызком карандаша портрет Бергера, но получилось непохоже. Тогда, вконец раздосадованная, Саша нацарапала карикатуру на Шилову – вот та, носатая, расфуфыренная, в нелепом своем чепце с большими бантами, вышла очень похожей – и подписала снизу: «Чтоб тебя черти шилом до смерти тыкали».

Спала Саша плохо, ворочалась, и снилась ей огромная голова мертвой козы из страшных быличек, что якобы подлетает к окнам ровно в полночь. Смутной тенью голова парила за окном дортуара на втором этаже, вдруг придвинулась – и оказалось, что это голова не козы, а гигантской мертвой рыбы, с выпученными тухлыми белесыми зенками и утыканной игловидными зубами пастью, вроде щучьей, – только зубы были длиннющие, как мартовские сосульки. Рыба отвалила челюсть и дыхнула в окно густым облаком пепла.

Саша вздрогнула и проснулась: за сумрачно-белым окном тихо опускался серый пепел. Саша, мучительно дернувшись, так и подпрыгнула на кровати. Оказалось, за окнами всего лишь падал первый снег.

Шилова с утра вновь отправилась в лазарет; из-за первого снегопада многие классные дамы из пожилых чувствовали себя скверно. Ее заменила незнакомая воспитательница, молодая и какая-то потерянная.

Повели на молитву; и уже тогда, когда девицы по очереди читали главы из Евангелия, Саша почувствовала первые щипки. Исподтишка щипала ее за руку одна из подруг Адели, стоявшая рядом, и делала вид, что ничего не происходит. Молоденькая классная дама повела воспитанниц пить чай, и Сашу снова щипали. Затем прямо в столовой ее окружило множество девочек, не только старшие, но и из средней ступени, и все они принялись приплясывать вокруг нее, дергать ее за волосы, больно щипать за руки, за плечи и при этом на разные лады твердить:

– Говорят, кривой учитель-немец показывал тебе срамные картинки? А ты с удовольствием смотрела? Фу-у-у! Да вы и впрямь падшая женщина, мадемуазель Руднева!

Сразу несколько классных дам пытались прекратить это представление.

– Уймитесь! Да что с вами сегодня!.. Всех к черному столу поставим! У нас и так несчастье, а еще и вы разошлись!

В конце концов Саше удалось вырваться из плотного круга кривляющихся учениц. Аделя стояла в стороне, с виду – не более чем зрительница, но по ее сдержанной розовой милой улыбке сразу становилось понятно, кто все это организовал.

– Звери вы! – крикнула ей Саша с ненавистью.

– Сама зверь, – отчеканила Аделя. – Думаешь, не вижу, как сильно ты не любишь меня, как завидуешь мне? Конечно, у самой-то отец, небось, подобно мужику, пешком по дорогам ходит! А этот надменный старик, который с отцом и матерью твоими навещает тебя, – кто он тебе? Небось жених? Не диво, что ты так липла к Бергеру, даже одноглазый учителишко лучше такого старого чучела!

Саша молча толкнула Аделю в грудь, так что та чуть не упала, и выбежала прочь из столовой. Наверху, в дортуаре, было безлюдно, тихими островками стояли убранные кровати. Саша плюхнулась на свою, сдернула пелерину и съемные белые рукава – руки под ними были сплошь в свежих пунцовых синяках. Ее будто душило что-то, даже плакать она не могла.

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу, – бормотала Саша. Повторяла одно слово как заклинание. Долго она так сидела, ее никто не искал, даже странно, что на уроках не хватились воспитанницы. Видать, что-то у классных дам случилось и впрямь необычайное. «Что у них там за „несчастье“-то? – подумалось ненароком. – Хотя ну их. Пусть пропадут все пропадом!»

Не зная, куда деваться от безделья, Саша достала обгорелую тетрадь, пролистнула – мелькнул носатый порт рет Шиловой – и начала рисовать Аделю в пожаре, охваченную пламенем. И подписала рисунок: «Гори».

– Я немного слышала, о чем говорили доктор с городовым, – вполголоса рассказывала Маруся Дублянская через пару дней после чудовищного происшествия. – Доктор говорит, это самовоспламенение! Такое очень редко случается… Когда в теле человека само что-то возгорается, и он истлевает до угольков…

Кровать Адели убрали из дортуара, и на пустое место, где она прежде стояла, почему-то никто не осмелился ступать, туда даже старались не смотреть. Бледные тихие девушки сидели кружком в дальнем углу.

– А еще слышала, Волчиха говорила, Шилова совсем плохая.

– Что с ней?

– Редкий и тяжелый недуг.

– Заразный? Нам тут еще эпидемии не хватало…

Саша молча ловила каждое слово. Минувшие дни прошли будто в бреду, она с трудом воспринимала окружающий мир, ночами плакала об Аделе – Бог видит, написала сгоряча, никогда бы не пожелала, зная, что так все выйдет! И больше всего Саша боялась, что кто-нибудь найдет злополучную тетрадь. Страницу с рисунком и со сбывшимся страшным пожеланием надо было вырвать и сжечь. Только к вечеру Саша отважилась это сделать. Тайком пошла в умывальню со злосчастной тетрадью, открыла – и увидела, что неудавшийся портрет Бергера исчез, будто его вовсе не было, а под рисунками и пожеланиями Шиловой и Аделе появились новые надписи, которые ей не принадлежали. Под первым пожеланием была проведена длинная черта, и ниже бурыми чернилами, диковинным калечным почерком, была сделана приписка:

«10 ногтей и 2 локтя волос от живого человека, отнеси под землю, даю 3 дня».

Под вторым пожеланием красовалось следующее:

«Полстакана крови от живого человека, отнеси под землю, даю 3 дня».

Поначалу Саша просто смотрела на надписи, чувствуя, как в груди мучительно колотится сердце. Возможно, кто-то из однокашниц нашел-таки тетрадь и решил над ней пошутить. Но даже Аделе (покойной!..) едва ли пришли бы в голову столь жестокие и изощренные шутки. Надо просто уничтожить проклятые страницы, решила Саша, но едва она протянула руку вырвать первый исписанный лист, как локоть пронзила острейшая боль. Всхлипывая и шипя сквозь зубы, Саша подошла к зеркалу в углу умывальни, стянула рукав и увидела, что из-под кожи возле локтя торчит что-то острое. Пошатываясь от подступившей дурноты, она вытащила это – предмет оказался тонким длинным шипом, похожим на рыбью кость. Она в омерзении швырнула его в помойное ведро. Посмотрела на валявшуюся на полу тетрадь. На память от единственного человека, кто вызывал в ней добрые, светлые, хоть и несколько смятенные чувства, ей достался воистину дьявольский предмет.

«Обратиться к батюшке», – скакнула мысль. Молиться и каяться, и Господь смилуется над ней. Но Саша тут же поняла, что никакие силы, верно, не заставят ее разомкнуть рот, чтобы рассказать о тетради и о своем преступлении, даже на исповеди она будет молчать – и не только из страха, что невесть откуда взявшаяся костяная игла проткнет ей уже не руку, а горло, сколько от ужаса, что ее может ждать после признания. Только с одним человеком на свете она могла бы поговорить обо всем этом… В отчаянии Саша начала молиться, но слова молитвы слетали с губ будто сухие листья, без смысла, без жизни, тетрадь в руках была особенно тяжелой, вещественной, и на ум пришло почему-то, что есть на свете силы, против которых слово Господне не то что бессильно – просто силы эти даже не ведают о существовании Бога.

Саша шептала молитвы, пока слова не начали путаться и язык не пересох. Тогда она решила проникнуть в лазарет училища и выяснить, что же случилось с Шиловой. Если классную даму и впрямь, как Аделю, настигло страшное пожелание из тетради, тогда… Тогда трое суток были на исходе. Следовало отдать долг, пока не случилось что-нибудь совсем ужасное.

Против ожидания, в лазарет Саша попала без труда – двери не запирали и нянечки не было на своем месте; в последние дни строгая дисциплина училища рассыпалась в прах. Еще в коридоре Саша услышала дикие крики. Едва переставляя непослушные ноги, она завернула за угол. Двери отделения для инфекционных больных (четыре года тому назад Саша сама лежала тут со скарлатиной) стояли нараспашку. Палата ярко освещена, за спинами нянечек и докторов виднелось что-то белое… сплошь обмотанный бинтами человек. Саша как во сне не могла отвести взгляда. Только по черным с проседью космам было ясно, что несчастное существо в бинтах – несносная классная дама Шилова, которую воспитанницы так ненавидели. Теперь она вызывала лишь жалость напополам с ужасом. Бинты намокли от густо-кровавых пятен, женщина то и дело дергалась, как от сильных ударов, извивалась на койке и беспрерывно кричала неузнаваемым сорванным голосом.

«Чтоб тебя черти шилом до смерти тыкали».

Саша стремительно проваливалась в бесчувствие, будто в ледяное болото. Ноги еще держали ее, когда появилась одна из нянечек.

– Господи, спаси и помилуй! Девонька, ты зачем сюда? Пойдем, пойдем, нельзя тут, такие страсти…

Тьма прильнула к окнам, пялилась из углов, щерилась из-под кроватей. В дортуаре было так тихо, будто все умерли. Саша лежала, ждала. Ногти она приготовила еще с вечера. Срезала собственные на руках до мяса. Оставалось надеяться, что тому, кто… выставил ей счет… сойдут обрезки ногтей, а не ногтевые пластины целиком. Стакан и острый мясницкий нож она стянула, прокравшись на кухню. Сложнее всего было с волосами. Сашина скромная коса до лопаток не насчитывала двух локтей. Зато у Маруси коса была богатой, длиннющей, одной из самых длинных в училище, и, что важно, Маруся всегда спала как убитая и всегда на правом боку.

Саша тихо поднялась, достала из-под подушки заточенные ножницы, огляделась. Все кругом спали. Страшно: вдруг кто проснется – но делать нечего.

– Прости меня, – беззвучно прошептала Саша и завела ножницы под основание тщательно заплетенной на ночь толстой косы подруги. Никогда бы она не подумала, что человеческие волосы резать так тяжело и так долго. Несколько раз Саша уже впадала в отчаяние, ей беспрестанно казалось, что кто-то следит за ней – хотя кругом виднелись лишь спины да затылки спящих. Но вот дело сделано. Саша обмотала чужую косу вокруг шеи, взяла платок с ногтями, стакан, нож, свечу, полотенце и направилась в умывальню.

Там она спряталась за ширмой и прежде всего крепко замотала себе рот полотенцем, чтобы не кричать. Лезвие ножа жадно ловило отблеск свечи. Ну же… надо сделать это быстро. Саша глотала слезы. Недаром ходят анекдоты про институток, зло думала она, раззадоривая себя. Будто образованные барышни падают в обморок от любой мелочи и вообще ни к чему не пригодны, кроме как болтать по-французски и танцевать. «Сама заварила кашу – сама и расхлебывай!»

Зажмурившись, она так полоснула ножом по предплечью, что сразу закапало. Только подставляй стакан. Потом капать стало медленнее, кровь сворачивалась, закрывая рану, и пришлось, превозмогая дурноту, выдавливать капли, долго, муторно, затем сделать еще один надрез. Главное – завтра не попасться, думала Саша, ведь съемные рукавчики форменного платья такие чистые, белые… Перевязав руку полотенцем, она выскользнула в коридор, держа перед собой стакан с кровью, во мраке наполовину черный, и молилась Богу, быть может давно отвернувшемуся от нее, чтобы подвал оказался не заперт. «Под землю» можно было попасть только так.

Бог – или кто-то другой – ее услышал. Спустившись по скрипучей лестнице, Саша заозиралась, ища, где бы оставить свою плату. Подсвечник дрожал в ее руках, по каменным стенам метались тени от наваленной как попало ветхой мебели, пахло мышами. По училищным легендам, якобы здесь видели каких-то «черных человечков», но как же безобидны теперь казались детские страшилки… Подношение Саша оставила в самом темном углу, под лестницей. Хотела сразу уйти, но падучей звездой мелькнула надежда: а вдруг все-таки чья-то шутка? Подождать до утра, посмотреть?

Огонек свечи съежился, едва не погас. И в почти кромешной тьме Саше почудилось, будто стена шевельнулась, прямо из камня высунулись некие тени, чернее, чем сама чернота; у них были плоские треугольные, будто рыбьи, головы, широкие рты и смутно светящиеся, подобно гнилушкам, круглые мертвые глаза. Гибкими очертаниями твари напоминали угрей. Звонко лопнуло стекло стакана. Послышалось шуршание: отрезанная коса исчезала в пасти самой большой рыбины. Саша почувствовала, как по изнанке бедер текут теплые струйки: она обмочилась от ужаса.

Она не помнила, как добралась до дортуара. Очнулась утром в своей кровати за несколько минут до шести часов, когда обычно все вставали по будням. Лихорадочно проверила: нож, ножницы – все под подушкой, подсвечник с огарком свечи в тумбе, рука тщательно замотана полотенцем. Надо сменить повязку, как-то отстраненно подумала Саша, и тут совсем рядом на одной высокой нестерпимой ноте закричала Мару-ся, ощупывая свою коротко стриженную голову.

Лишь спустя несколько дней Саша осмелилась заглянуть в проклятую тетрадь. Все это время она провела будто в полусне: принимала пищу, присутствовала на уроках, вроде даже учила что-то, спокойно лгала в ответ на вопросы классных дам, искавших ту негодницу, которая обрезала косу Марусе (как Марусина подруга, Саша осталась вне подозрений). Произносила положенные по времени суток молитвы – пустые, тщетные слова, которые даже она сама не слышала, не говоря уж о том, к кому они были обращены… В один из этих дней молились за упокой души рабы Божьей Настасьи. Настасья Петровна Шилова умерла в одну из минувших ночей – как шепотом передавали друг другу воспитанницы, «в великих муках».

Рисунки и надписи с пожеланиями исчезли, исчез и выставленный за исполнение пожеланий счет. Тетрадь была чиста, как в тот день, когда Саша впервые открыла ее. Что это значило? Принята ли плата? Страх за будущее был сильнее страха вновь спуститься в подвал, и после обеда Саше удалось улучить несколько свободных минут, когда никого не было поблизости. Днем, скупо освещенное расположенными под самым потолком маленькими окошками, помещение не казалось столь зловещим. Под лестницей было пусто. Лишь лежали осколки стекла, припорошенные тонким слоем… пыли? Нет, пепла.

Неведомые твари – хозяева страшной тетради – плату приняли.

Письмо Саше передала живущая при училище девушка-сирота из прислуги, что убиралась в классных комнатах.

– Один господин велел отыскать вас и передать это. – Девица протянула чистый конверт, запаянный сургучом.

Саша сразу поняла, от кого может быть это письмо.

– Тебя никто не видел?

– Богом клянусь, никто, барышня. Тот господин сказал, что заплатит мне втрое больше прежнего, если получит от вас ответ.

– Ответ будет завтра, ступай.

«Милостивая государыня! (зачеркнуто)

Милая, дорогая Саша!

До меня дошли слухи, будто в N-ском училище происходят события пугающие и необычайные, оттого я сразу понял, что вы не только нашли мою потерянную тетрадь, но и каким-то образом поняли, для чего она предназначена. Только вы из всех моих тамошних учениц умеете хорошо рисовать; и я видел, как вы подбирали что-то в классе, но даже помыслить тогда не смел, что из всей стопки моих книг и тетрадей к вам улетела именно эта. Я был в неописуемом ужасе, когда обнаружил, что из всех моих вещей остался в классе именно этот предмет, но меня уже изгнали из училища, и никакими доводами и хитростями я не сумел попасть обратно. Мне оставалось лишь надеяться, что нашедший тетрадь будет применять ее обычным способом, т. е. для записей, уроков, эскизов, и что тетрадь выполняет свое предназначение только в моих руках… да что теперь говорить.

Если вы записали в тетради пожелания – а вы наверняка это сделали, – но еще не оплатили выставленный вам счет, поспешите это сделать, иначе вас ждут истязания и смерть. Оплаченные пожелания в тетради исчезают. Исчезают и те, которые вы по каким-либо причинам не успели дописать. После того как заплатите по счетам, закопайте тетрадь где-нибудь в дальнем углу сада. Полагаю, вы уже поняли всю силу этого предмета. Уничтожить ее, увы, невозможно, а спрятать так, чтобы никто не нашел, – наверняка удастся.

Тетрадь сия – ужасный плод моего легкомыслия. Учась в Петербургской Академии художеств, я беспрестанно сравнивал себя с другими, более успешными художниками, и тем самым отравил себе душу настолько, что в конце концов не смог работать, скатился в жизнь самую разгульную и однажды так проигрался, что мне пришлось продать не только все свои картины, но и холст, и краски, и вовсе остаться без угла. В довершение всего меня исключили из Академии, и я бы, верно, бросился с моста, если бы один из моих тогдашних сомнительных приятелей не подсказал мне способ избавления от моих бед. Следовало всего-то явиться к одному старцу в окрестностях Петербурга, жившему в погоревшем скиту, и принести с собой какой-нибудь важный предмет, без которого не мыслишь свою жизнь.

Я отважился прийти, но с порога сказал, что мне нечем платить и я готов отдать долг позже. «Всенепременно отдашь», – сказал старец. С виду он был обычный отшельник, избравший себе жильем полусгоревшую халупу. Внутри скита было голо, черно, воняло застарелой гарью, пылал очаг, над которым была изображена зубастая рыбина вроде щуки. Старец взял то, что я принес, – тетрадь для эскизов, потому что именно такая вещь художнику важнее всего. Старец бросил ее в огонь очага, что-то пробормотал над ней, вернул мне ее обгоревшую и рассказал, что отныне я могу рисовать и писать в ней свои желания, любые, какие захочу, но всегда должен платить по выставленному счету. Я возразил, что Бог вряд ли так мелочен, чтобы выставлять счет, а самому старцу я заплачу позже; тот лишь рассмеялся и сказал, что с ним-то я в расчете и чтобы я сюда больше не приходил. Мне стало жутко, но дело было сделано. Лишь выходя из скита, я осознал, что там было пугающего: в темноте не сразу было заметно, но иконы в красном углу были вовсе не иконами, а просто темными досками с круглыми дырами в них, края дыр были утыканы иглами, так что получалось вроде распахнутых зубастых пастей.

Дальше рассказывать слишком долго, замечу лишь, что тетрадь мне и впрямь помогала, и в Академию я вернулся, и блестяще закончил ее, но вскоре совсем забросил ремесло, ибо меня не отпускала мысль, что всеми успехами я обязан не себе, а тварям, которые читали мои пожелания в проклятой тетради. И чем я заплатил за свои успехи – полагаю, вы догадываетесь. Это подобно карточной игре: стоит начать играть по-крупному, как притупляется здравомыслие и даже сам страх перед болью. Они, эти создания, невзирая на свой облик, вполне разумны, они любят забавляться людьми, любят лакомиться живым и свежим; я отдавал им то, что они просили…

Я много раз намеревался закопать где-нибудь злополучную тетрадь, но малодушие не позволяло мне – я думал, вдруг она мне однажды еще пригодится? Так и случилось: придя в училище, я увидел вас. О, если бы только я не потерял тетрадь! Я пожелал забрать вас с собой после вашего выпуска, чтобы вы были моей… Простите меня, простите, ради Бога, если Он меня еще слышит.

Умоляю, закопайте тетрадь!

И прошу, уничтожьте это письмо после прочтения.

С превеликим раскаянием, Э. Б.».

Это письмо Саша смогла прочитать только поздним вечером, запершись в нужнике. Весь день ей не удавалось остаться наедине с собой: казалось, Маруся Дублянская, смешная и нелепая со своими остриженными волосами, нарочно старается находиться где-то поблизости, следит за ней и что-то подозревает. В последние дни все воспитанницы были несколько не в себе из-за происходящего, но Саша, бледная, с темными от недосыпания подглазьями, слишком задумчивая, не всегда способная вникнуть в то, что ей говорят, все равно выделялась среди прочих девушек.

«Милая, дорогая…» Саша свернула письмо, смаргивая слезы. Если бы только она тогда бросилась вслед за учителем и вернула ему тетрадь! Хотя… Кто знает, какую плату потребовали бы с Бергера за исполнение его нового желания. Судя по его увечьям, он всегда платил собой. Остался ли бы он жив после новой платы?

Маленький кусок письма со словами «милая, дорогая Саша» она оставила, остальное мелко порвала и утопила в нужнике. Вернувшись в дортуар, наткнулась на пристальный взгляд Маруси, но та ничего не сказала. Сжимая клочок письма в руке, Саша ждала, когда подруга заснет и можно будет пойти в умывальню писать ответное письмо, но вместо того сама заснула так внезапно, будто кто-то вынул из нее дух.

Утром, еще до завтрака, дежурная классная дама повела Сашу к начальнице училища. «Неужели что-то открылось?» – обмирала Саша. Однако едва она зашла на холодеющих ногах в кабинет, как увидела у окна высокую фигуру генерала Абашева.

– Мадемуазель Руднева, вам позволено на несколько дней уехать домой, – бесстрастно произнесла начальница, сухая дама, бесконечно равнодушная ко всему, кроме прилежания учениц. – У вас дома несчастье.

– Твой отец при смерти, хочет видеть тебя, – в своей обычной холодноватой манере сказал Абашев. – Собирайся, поедешь со мной.

– Как, как… – залепетала Саша.

– Чахотка. Когда я его в последний раз видел, он лежал в жару и плевал кровью, но был в ясном сознании. Поторопись, если хочешь попрощаться с ним. Я жду тебя здесь.

Саша опрометью бросилась в дортуар, достала тетрадь, уже не заботясь, видит ли ее кто. Карандаш плясал в руке. Рисовать получалось плохо, еле вышли два смутно похожих на оригиналы профиля; ниже она скачущими буквами написала:

«Пусть папенька будет жив и здоров, пожалуйста, умоляю, сделаю, что хотите! Заберите вместо папеньки Абашева, пусть он кровью харкает до смерти!»

Швырнув тетрадь под матрас, Саша обняла себя за плечи, ее трясло. Прочтут ли пожелание? Исполнят ли? Не находя себе места, она вышла в коридор и услышала шум и топот. От кабинета начальницы раздавались крики:

– Кто-нибудь, позовите доктора!

«Получилось», – эта мысль всплыла посреди опустошенного сознания, будто утопленник из холодной реки. Но тут из кабинета выскочил генерал Абашев. Он остановился, уставившись на Сашу, затем выкатил глаза, замычал, стиснул одежду на груди побелевшими пальцами, со страшным глухим стуком рухнул на колени, и из его рта потоком хлынула кровь и рвота. Он упал лицом в пол, задергался, заскреб пол ногами, и крови под ним становилось все больше: целое кровавое море захлестнуло вытертый ковер; ткань, впитавшая кровь, выглядела черной, лоснящейся. Саша опрометью бросилась прочь и без чувств упала возле лестницы.

Почти трое суток она провела в лазарете в глубоком бреду. То ей чудилось, что пламя охватывает палату, то пол заливала свежая кровь; то Бергер наклонялся над ней, проводил указательным пальцем искалеченной руки по ее губам и произносил «милая, дорогая Саша»; то опускались сумерки и из темных углов прямо по воздуху выплывали гигантские рыбины с мертвыми глазами-лунами, с игольчатыми плавниками: они подплывали к Саше и выдыхали ей в лицо пепел.

Очнулась Саша от боли в правой руке. Поднесла к глазам ладонь и увидела, что в самую мясистую ее часть, возле большого пальца, воткнута тонкая костяная игла. Ничего не понимая, выдернула ее; тут же боль пронзила ногу, Саша до крови закусила губу: новая игла торчала уже из щиколотки. Мысли были тяжелые, неповоротливые, будто слипшиеся, зато боль – острой, требовательной. Понукающей.

– Какой сегодня день? – хрипло спросила Саша у нянечки, вязавшей в углу.

– Воскресенье, – ответила та.

«Письмо… Плата!» – спохватилась Саша. Она не ответила на письмо, а главное, она не оплатила по счету в тетради и даже еще не знала, какой счет ей на сей раз выставили. Судя по этим иглам, Абашева тварям было совершенно недостаточно либо его смерть не входила в плату.

Нужно было выбраться из лазарета, дойти до своей кровати в дортуаре, достать тетрадь (только бы ее никто не нашел за минувшие дни!). Нужно было расплатиться с тварями, пока их костяные иглы не истыкали сплошь ее тело, будто подушку для булавок.

Было воскресенье и, судя по умирающему свету в окне, вечер; значит, ученицы находились в зале для визитов, беседовали с родными, классные дамы присутствовали там же.

– Нянечка, поесть принеси, – сказала Саша. – Голодная, сил нет терпеть.

– Принесу, барышня. Вы лежите, вам дохтур вставать строго-настрого запретил.

Женщина поднялась, отложила вязанье. Вышла за дверь.

Саша вскочила и, как была босая, лохматая, в одной рубашке, выбежала из палаты и понеслась по темным коридорам. Новая вспышка боли настигла ее у дверей, она грянулась в них как птица – открылись… Были бы двери заперты – можно было бы сразу попрощаться с жизнью. Саша побежала дальше, на ходу вытаскивая иглу из плеча. На лестнице, ведущей к дортуарам, еще одна игла из ниоткуда вонзилась ей в левую грудь. Кто-то словно играл ею, понукал ее.

Саша упала на колени возле своей кровати, запустила руку под матрас: тетрадь была на месте. Подвывая от облегчения, Саша открыла ее и прочитала написанное под кривой чертой:

«1 голова, 1 сердце, 1 печень, 2 руки от живого человека, отнеси под землю, даю три дня.

Саша протяжно всхлипнула. Плата оказалась немыслимой, неисполнимой, оставалось разве что отправиться прямиком тварям в пасть… «2 руки». Она истерически хохотнула. Почему именно две руки, а не две ноги? Голова, сердце, печень… Как вообще быть?

Босая, трясущаяся от холода, слабости и невыносимой безнадежности, Саша медленно вышла в коридор, прижимая к себе проклятую тетрадь со вложенным в нее карандашом. Новая игла уколола ее в бедро, но на сей раз боль оказалась далекой, притупленной. Саша сама не понимала, куда идет, – но тут услышала чей-то тихий плач.

Завитая рыжая девочка лет десяти, ученица младшей ступени, в новеньком форменном платьице, в отглаженном фартучке и пелеринке стояла у стены и плакала. Саша только глянула на нее – и сразу поняла, что дальше сделает, и понимание это было подобно ощущению полета в пропасть.

– Ты почему плачешь?

– Ко мне никто не приехал… Ни маменька, ни сестры… Сказали идти наверх…

– Смотри, видишь, у меня альбом? Пойдем, я тебе что-нибудь нарисую. Только с одним условием: пока я буду рисовать, ты закроешь ладошками глаза и будешь считать до пятидесяти. Ты умеешь считать?

Девочка, мелко кивая, покорно пошла за Сашей, тянувшей ее за руку.

– Как тебя зовут?

– Катя. Куда мы идем?

– А меня Саша зовут. Мы идем туда, где у меня спрятаны краски. Ты ведь знаешь, от классных дам все приходится прятать, потому что они все на свете запрещают.

В подвале было сумрачно, но еще не вполне темно, серели под потолком окна. Ступени лестницы громко взвизгивали рассохшимися досками.

– Мне страшно! – Девочка слабо задергалась. – Куда ты меня ведешь?

– Я же говорю, тут у меня спрятаны…

– Тут темно, тут нет никаких красок!

– Это особенные краски, они светятся в темноте. Хочешь посмотреть? Тогда закрой глаза и считай…

В сумерках было видно, как девочка закрыла ладонями глаза, впрочем подглядывая сквозь пальцы. Саша повела ее под лестницу.

– Считай.

– Один, два, три, четыре, пять… – тихий дрожащий голос девочки тонул в подвальной тишине.

На «двенадцать» из тьмы под лестницей выдвинулась рыбья голова – таких огромных Саша еще не видела: в сумерках были различимы древние костяные пластины на голове, шипы на грудных плавниках, круглые, тускло светящиеся белесые глаза без зрачков. Пастью в зубах-иглах рыбина наделась на голову девочки, будто чудовищный колпак; твари поменьше, лоснящиеся и гибкие, вцепились ей в бока, принялись рвать плоть. Девочка только успела коротко взвизгнуть, а дальше ее уже было не слышно.

Саша на подгибающихся ногах отступила к стене возле лестницы, сползла на пол. Она чувствовала себя мертвецом, словно бы некая бестелесная ее часть стремительно разлагалась и смердела; она чувствовала этот запах отчетливей, чем запах свежей крови. С хриплым воем она обратила взгляд к темному потолку, что закрывал далекое и, верно, совершенно пустое небо. Руки ее судорожно тискали тетрадь и карандаш.

«пусть всего этого не будет

небудетнебудет

отстаньте от меня я просто хочу жить счастливо»

Наверху подвальной лестницы распахнулась дверь. Вниз начала спускаться Маруся, ее коротко стриженные волосы топорщились ореолом, свеча в руке дрожала. На последних ступенях она остановилась, испуганно разглядывая Сашу: та, сидящая на полу, в одной рубахе, с грязными ногами, с бледным безумным лицом, что-то царапала в тетради и не сразу обратила на нее темный дикий взгляд. А затем Маруся увидела брызги крови у лестницы.

– Боже, я так и знала, ты совсем безумна, – прошептала Маруся и бросилась обратно с истошными криками «Помогите!», но споткнулась на самом верху лестницы и упала на четвереньки, и тут Саша нагнала ее, схватила за пелерину и со всех сил дернула вниз. Маруся скатилась по крутой лестнице, упала навзничь, стукнувшись затылком о каменный пол, и больше не двигалась.

– Марусь… – Саша наклонилась, дотронулась до плеча подруги. Маруся остановившимся взглядом смотрела перед собой. Рядом теплился выпавший из подсвечника огарок свечи, от него понемногу занималась пламенем Марусина белая пелеринка.

Вот теперь не осталось ни страха, ни жалости, ни даже раскаяния – лишь огромное желание прекратить все это, швырнуть в вечную тьму беспамятства и небытия. Саша обернулась к темноте под лестницей. Ее луноглазые рыболикие боги смотрели на нее, боги, что всегда отвечали, в отличие от прочих богов, всегда выполняли, по человечьему хотению, по их всемогущему велению, но требовали непомерную плату. Саша не отводила взгляда.

Затем она взяла тетрадь и карандаш, и в свете костерка от уже вовсю полыхающей пелеринки на мертвой подруге начала рисовать. Она изобразила тетрадь с обгоревшим обрезом, объятую огнем, что перемалывал ее в пепел, и подписала:

«Уничтожьте ее, не нужна она мне больше».

И сразу же внизу, под чертой, проявилась надпись кривыми, изломанными буквами:

«Сделано».

Тетрадь в ее руках вспыхнула огнем по обрезу. Так просто, так легко! Почему Бергер не догадался, почему она сама не додумалась раньше?! Но прежде чем отбросить тетрадь от себя, Саша успела прочесть и другое: под ее предыдущим пожеланием, про «жить счастливо», под чертой, уже выставлен, как обычно, счет:

«1000… 10000…

«Сколько-сколько?! Я не успеваю сосчитать нули!»

…живых человеческих тел, даю год».

В следующее мгновение огонь охватил всю тетрадь. Саша отшвырнула ее – та упала точно в груду старой мебели, и вскоре из недр как попало сваленных стульев вырвались длинные языки пламени. Дым заполнял помещение, душил, затмевал сознание. Кашляя, Саша упала на колени; древние рыбьи лики по-прежнему смотрели на нее, и в их мертвых круглых глазах светилась холодная насмешка.

«Я сейчас сгорю тут, – было ее последней мыслью. – И слава Богу».

Но Тот, кого она славила, ее, по-видимому, так и не услышал.

Очнулась Саша на снегу. Пахло гарью, в стылом воздухе летал пепел, и пепел покрывал ее с ног до головы. Училище полыхало, перед главным фасадом без толку метались пожарные, и Саше показалось, будто в золотящихся пламенем окнах она видит гибкие черные тени, что скользили в огне и воздухе, будто в водной стихии, и пировали, ликовали – в училище было несколько сотен душ.

Кто ее вынес из горящего подвала?

Саша посмотрела на свои перемазанные гарью руки. Встать и пойти прямиком в огонь. Но позволят ли ей это сделать? Ведь она еще не заплатила по выставленному счету. Тысяча. Или десять тысяч. Живых человеческих тел. И несколько сотен уже заплачено.

Саша невольно оглянулась.

Тысяча или десять тысяч… Не так уж много, в сущности. Москва большая.

Оксана Ветловская

Навья морось

Двери закрылись, и поезд, с грохотом набирая ход, покатил по рельсам. Из решетки динамика где-то под потолком струилось монотонное, с металлическими нотками бормотание. Отдельные слова прилипали друг к другу и сливались в дребезжащий гул, который с трудом можно было разобрать:

– …следует до стан… со… еми… новками… арово… янцово… мох… синники.

Егерь сидел у окна. Он устроился в конце вагона со всем возможным комфортом, который могло предложить жесткое, покрытое ободранным лаком сиденье. Здесь можно вытянуть ноги и нет соседей, жалующихся на сквозняк, – закинув рюкзак на багажную полку, он первым делом приоткрыл окно. Несмотря на теплую погоду – а весна в этом году пришла рано, – в поезде до сих пор топили.

Народу набежало порядочно, и егерь порадовался, что догадался выйти из дома загодя. Свободных мест почти не осталось. Дачники со своими вечными кадками с рассадой расползлись по вагону стаей саранчи. Группа молодежи с палатками и рюкзаками заняла тамбур. Из щели между створками доносился гитарный перебор и тянуло сигаретным дымом.

Егерь кашлянул, привстал и сдвинул фрамугу еще на пару сантиметров. Посмотрел в окно. Там под стук колес проплывали покрытые свалявшейся черно-желтой порослью поля с белыми прогалинами тающего снега. На горизонте в сизой дымке под облаками угадывался лес. Крыши домиков, стайками мелькавших за деревьями охранной полосы, все как одна были выкрашены синей краской.

Достав из кармана рюкзака потрепанную книжку, егерь отыскал страницу, на которой остановился до этого, и погрузился в чтение.

«Крупный охотничье-промысловый зверь в окрестностях Лисьего Мха представлен в основном лосем и кабаном. Из хищников в лесах обитают волк, рысь, расплодившийся в последние годы хорь и, конечно же, лисы. Местные грибники рассказывают, будто бы к северу встречаются оставленные хозяевами медвежьи берлоги, хотя самого медведя здесь не видывали уже давно. Лишенный кормовой базы, он…»

Чей-то локоть ткнул его под ребра, и егерь оторвался от рассказа о лесных обитателях Лисьего Мха. Скосил глаза. Между лавкой и тамбуром суетился поджарый мужичок. Лет полста на вид, но на деле, скорее всего, моложе. Скошенный, вероятно сбитый в драке нос венчал обветренное худое лицо. Видок помятый, но подбородок и щеки гладко выбриты.

– Подвинься, земеля. Народу вишь сколько?

Вагон был и впрямь забит почти под завязку. Егерь огляделся. Странно, что никто не побеспокоил его раньше.

Он сдвинулся к окну, освобождая место, и мужик сел рядом, пристроив между ног облезлый светло-коричневый чемодан. От попутчика пахло мазутом, машинным маслом и немного водкой.

Устроившись, сосед протянул ему мозолистую ладонь. По контурам ногтей въелась черная несмываемая грязь. Предплечья под закатанными рукавами рубашки были покрыты густыми и рыжими, под цвет чемодана волосами.

– Егерь, – коротко представился егерь, пожимая руку.

Глаза его нового соседа округлились, и в них засветилось уважение.

– Эвон оно как, – протянул мужичок. А мне сперва подумалось, что ты из городских.

– Из городских, да не совсем, – сказал егерь. – Командировочный. Тебя как звать-то?

– Зовут-то по-разному. – Цепкие глаза смотрели с прищуром, словно их навязчивый обладатель приценивался: кто – «Эй, ты», кто – «Разрешите обратиться». – А величать Саней.

Саня наклонился к чемодану. Замки лязгнули, и на свет появилась прозрачная пол-литровая бутылка.

– За знакомство?

Опрокинув для проформы стопку за встречу, егерь вежливо отказался от второй. Его попутчика это совсем не расстроило, и он налил себе по новой, с радостью согласившись на предложенные егерем в качестве закуски бутерброды. Саня был далеко не единственным, кто коротал время в дороге за выпивкой. Жизнь в поезде бурлила.

Двери открылись, внутрь протиснулась дородная женщина. Расстегнув огромный клетчатый баул, она зычным голосом принялась предлагать уважаемым пассажирам кроссворды, гороскопы и шерстяные носки.

– Что за чтиво? – Саня потянулся за лежащей на лавке книгой и, дробя слова на слоги, прочитал название: – «Про-мыс-ло-вая о-хо-та в Ли-сьем Мху. Ва-си-лий Бо-ков». Глянул на егеря с интересом. – Никак в Мох едешь? – спросил он, вновь наполняя стопку.

– Туда, – кивнул егерь.

– Чудно́е место, даром что городом считается. Да и люди там… А впрочем, сам увидишь. Стращать не стану. – Саня помолчал, покосился на обложку и продолжил: – Знал я Василия Бокова – в одну школу когда-то ходили. Вася Бок – дюжий мужик, охотник. Здоровее тебя, пожалуй. – Он оценивающе посмотрел на егеря. – Беда у них в семье приключилась: племянник Васин погиб. Упал со стройки. Такое горе, эх. – Саня сделал глоток прямо из бутылки. – Сам-то Бок давно из Мха уехал. А теперь, значит, про охоту пишет…

Егерь слушал молча, не перебивая. Набрался его собеседник уже изрядно. Язык заметно заплетался, глаза покраснели – по щеке стекала пьяная слеза. Запах водки, казалось, заполнил вагон.

– Я-то дальше, в Осинники еду, на базу, – перевел тему Саня. – Мотористом там. Работа интересная – дух захватывает. Любой мотор перебрать могу: от ЗИЛа до… до… – запнулся он.

– До «фольксвагена»? – предположил егерь.

– Во, – выдохнул Саня, обдав его водочным духом. – Соображаешь. – Ну, будем.

Выпив очередную стопку, он крякнул. Откусил от бутерброда, прожевал и наклонился к егерю.

– А знаешь что. – Саня прищурил слезящиеся глаза. – Свояк у меня там, во Мху. Как доберешься, загляни к нему. От Саньки скажешь. Все равно сразу тебя не поселят, знаю я их. Админисрация, чтоб ей просраться, – со злостью добавил Саня и погрозил кулаком в пустоту. Не сколько голов в вагоне обернулись, но он не обратил на это внимания. – А так – перекантуешься ночь-другую, – продолжал он. – Рыбацкая, дом два. Пузырь захвати только. Квартиру не помню, на третьем этаже, сам найдешь.

Саня отстранился. Какое-то время они сидели молча, егерь переваривал полученную информацию.

– Перекурим? – голос вырвал его из задумчивости. Саня поймал взгляд егеря и приглашающе мотнул головой в сторону тамбура.

– Да я вроде как завязал.

– Ну хоть постоишь за компанию.

Вокзал Лисьего Мха встретил поезд моросящим дождем. Егерь соскочил с подножки, махнул рукой в окно уже вдрызг пьяному Сане, пересек ржавые пути и остановился подле приземистого здания из тронутого временем красного кирпича. Строение было старым, скорее всего, дореволюционным и оттого обремененным архитектурными излишествами. Обрамленный толстыми полуколоннами вход преграждала массивная двустворчатая дверь. Одна из створок, как водится, была заблокирована и сплошь покрыта обрывками бумажных объявлений. Над дверью – железный козырек с причудливыми коваными завитушками. Стены украшал обвалившийся местами лепной барельеф.

«И откуда здесь такое великолепие? – подумал егерь. – Не вяжется как-то провинциальный колорит с такими красотами».

Позади здания, покуда хватало глаз, простирались поля с проклюнувшимися из земли ростками. Оттуда ветер доносил запах сена и прелой травы с легкой примесью гари. Егерь вдохнул полной грудью. После душного города вокзал Лисьего Мха напомнил ему что-то давно забытое. Неожиданно захотелось сорваться с места и бежать, ощущая этот запах, и не останавливаться, пока не свалишься с ног.

– Моросит, ишь ты. Который день уже. – Подошедшая сзади женщина в длинном старомодном плаще отставила в сторону зонтик и развернула ладонь к небу. Крохотные капельки собирались на ее коже. На плече у женщины висела раздутая хозяйственная сумка.

– Моросит… – отозвался егерь.

Створка скрипнула несмазанной пружиной. Егерь пересек темный зал, ступая по шершавым черно-белым клеткам плитки. Шаги гулко отдавались в полупустом помещении. Остановился возле информационного стенда с расписанием. Скользя взглядом по строчкам с цифрами, он пытался понять, как давно его обновляли.

– Ты сюда не смотри, городской, – голос эхом отразился от стен. – Его как при Борьке-алкаше повесили, так с тех пор и не меняли.

Егерь обернулся. В дальнем углу, возле пустой будки билетных касс, на «музейном» деревянном стуле сидел старичок в форме и улыбался. Его, видимо, очень развеселил растерянный вид одинокого посетителя.

– Автобус до центра скоро будет?

– Так ведь ушел уже, – радостно сообщил старик, щерясь беззубым ртом. – Аккурат за пятнадцать минут до электрички как штык. Теперь попутку только ловить.

Кляня про себя тех, кто составляет расписания, егерь поблагодарил вахтера и вышел на улицу.

Выйдя из машины и сунув водителю несколько мятых купюр, егерь оказался в окружении многоквартирных деревянных бараков, выстроившихся вдоль довольно широкой по местным меркам улицы. Прохожих почти не было. То ли боялись дождя, то ли просто сидели по домам, занятые своими делами. В конце улицы маячил просвет, и егерь зашагал по направлению к нему, огибая глубокие лужи.

Дорога закончилась площадью. Она оказалась вымощена булыжником, что удивляло не меньше, чем основательное здание вокзала. В центре площади стоял неработающий фонтан, наполовину заполненный мутноватой водой. На поверхности плавали принесенные ветром прошлогодние листья. Выложенный кафелем бордюр украшали ржавые потеки.

Неподалеку от фонтана притулился блошиный рынок. Торговцев можно было перечесть по пальцам – покупатели сидели по домам. Люди у крытых прилавков коротали время за неспешными разговорами. На расстеленных газетах лежало всевозможное барахло. Бабка, перед которой стояли стаканы, наполненные крупными маслянистыми семечками, рассказывала о чем-то своему соседу – сгорбленному мужичку в облезлой меховой шапке, который продавал будильники, побитые ржавчиной инструменты, гвозди и прочую скобяную мелочь.

На краю площади, возле трехэтажного каменного здания с широким, отделанным под мрамор крыльцом, росло высокое дерево с мощными кряжистыми ветвями. С ходу егерь не взялся бы определить его породу. Ветки были усыпаны готовящимися вот-вот распуститься почками. Егерь пригляделся. Прямо из раскидистой кроны свисали чьи-то ноги.

Тело висельника, судя по размеру сапог – мужчины, качалось в порывах весеннего ветра. Руки безвольно болтались вдоль туловища, голова и плечи скрыты в сплетении ветвей – лица не разобрать. Узел толстой веревки был затянут у самой верхушки ствола. Удивительным казалось то, что никто из торговцев не обращал на мертвеца ни малейшего внимания, как будто его здесь и вовсе не было.

«Ну дела. Приехал, называется», – подумал егерь и направился к старухе с семечками.

– Здорово, мать.

– И тебе не хворать, – прошамкала она в ответ и добавила скороговоркой: – Стакан – полста, полстакана – тридцать.

– Добро, – ответил егерь. Порылся в карманах в поисках мелочи, отсчитал и ссыпал горсть в сморщенную ладонь. Спрятав деньги, старуха ловко свернула кулек из газеты и наполнила его из стакана.

– Скажи, мать, это у меня в глазах рябит или там человек на ветке качается?

– Ты вроде молодой еще, чего им рябить-то? – зыркнула бабка. – Повесился, третьего дня еще. А может, повесили. Так и висит с тех пор.

– Ну и дела. А милиция что? Приезжала?

– Приезжала, а как же, – закивала бабка. – Записали всё в бумажку, понятых позвали. Оформили, как полагается. И уехали. Снимать, говорят, не наше дело. Этим, дескать, скорая заниматься должна. А врачи-то все поувольнялись еще в прошлом годе.

– Вон оно что.

– Люди поначалу пугались, а теперь попривыкли уже. Глядишь, дотянут – сам свалится, а там уже ЖЭКу возиться придется. Это все глава наш. – Бабка ткнула пальцем в сторону дома с мраморными ступеньками. – Тьфу ты, пропади он пропадом. Ни в чем порядок навести не может.

– Кредит у него был, – вздохнул дедок в кепке, сплевывая черную шелуху. На картонке перед ним были свалены медали и значки. – У повешенного – не у главы. Эх, неладна. Понаберут у черта чужого добра, а отдавать-то своим приходится.

– Да что ты брешешь, «кредит», – возмутился торговец будильниками из-под ондатровой шапки. Как и остальные, он непрерывно лузгал семечки. – Это Гришки Яблонского отец. Пацаненка, что с башни упал. Брат двоюродный Васи Бокова.

«Боков». – Егерь вспомнил книжку и разговор в электричке. Вот же совпадение. Хотя… Похоже, что так или иначе все здесь приходились друг другу родственниками.

Налетел порыв ветра, теребя придавленные кирпичами края газет. Раздалось протяжное карканье – ворон прилетел и уселся на ветку. Перепрыгнул на плечо висящего покойника. Острый клюв несколько раз ткнул в сдавленную веревкой шею. Никто, кроме егеря, не обратил на это внимания.

– А глава на месте сейчас? – Егерь посмотрел в сторону широкого крыльца. Слева и справа на постаментах стояли гранитные статуи, изображающие нечто абстрактное. Камень фигур был черным и блестящим – дождь и не думал прекращаться. Егерь поднял глаза к небу.

«Цвета молока, разлитого на асфальт», – подумалось вдруг ему.

– Да кто ж его знает, – мужик в шапке решил ответить за всех сразу. – Сходи да спроси.

Егерь молча кивнул.

– Ступай-ступай, – проскрипела бабка. – Давно там пора шороху навести.

Когда рослая фигура с рюкзаком за плечами удалилась на достаточное расстояние, бабка посмотрела ей вслед и изрекла:

– Ишь ты. С главой он потолковать собрался, – и, подумав, добавила: – Из столицы, видать. Важная птица…

Ворон, соглашаясь с ее словами, закаркал со своего насеста.

– Я же говорю, мужчина, он занят. – Девушка, сидящая за конторкой, была неумолима и строго буравила непрошеного гостя взглядом из-за тонких очков в прямоугольной оправе. Отливающие перламутром светло-русые волосы секретарши были собраны в пучок на затылке.

– Могу записать вас… – она склонилась над ежедневником и стала перелистывать страницы, – …на следующий вторник. – Девушка снова подняла увеличенные линзами серо-голубые глаза на посетителя.

Егерь уже стоял перед отделанной под орех дверью. «Дереза В. П.» – гласила латунная табличка.

– Мужчина, что вы…

– Я ненадолго, – пообещал егерь, поворачивая ручку.

– Мужчина! Я что вам сказала! Виктор Палыч!

Прорвавшись через секретаршу, егерь оказался в просторном кабинете. Напротив двери, позади массивного рабочего стола, висела огромная, во всю стену, карта района с отметками в виде красных флажков, разбросанных тут и там.

Виктор Палыч стоял у распахнутого окна. На подоконнике в пепельнице дымилась сигарета. Хозяин кабинета держал трубку радиотелефона, зажав ее между ухом и плечом. Обеими руками он опирался на раму окна, из которого открывался вид на площадь, дерево и висящего на нем мертвеца.

– Да при чем здесь погода, Валентиныч! Что? Да, да, моросит… А ты не мороси! – закричал глава в трубку. – Ты знаешь, что со мной за это в управе сделают? – его тон сменился на угрожающий шепот. Нависающий над брюками живот перевалился через подоконник, и егерь забеспокоился, как бы его обладатель не выпал наружу.

– Меня это не интересует! Чтобы сегодня его там не было! Все! – Виктор Палыч яростно нажал на отбой несколько раз, замер на секунду, посмотрел на трубку и вышвырнул ее в окно. Егерь с интересом следил за представлением. Снизу донесся удар и хруст расколовшейся пластмассы.

Виктор Палыч схватил пепельницу, протопал мимо егеря, будто не замечая его, и устало рухнул в кожаное кресло. Под его немалым весом оно жалобно скрипнуло. Взгляд главы какое-то время блуждал по кабинету, пока наконец не остановился на непрошеном госте.

– Чего тебе? – спросил Виктор Палыч сумрачным тоном.

Егерь сделал несколько шагов от двери и присел на кресло поменьше по другую сторону стола.

– Не хотят работать? – участливо поинтересовался он, выкладывая документы один за другим, словно раздавая «в дурака».

– Не хотят, – рассеянно ответил глава, придвигая к себе бумаги и бегло просматривая их. – Устроил мне тут один подарочек. Висит груша – нельзя скушать!

– Это тот, на дереве?

– А то кто же? – сквозь зубы процедил глава. – И нашел же место, подлец. Эх, да что там, – махнул он рукой. Поднял глаза от документов. – Командировочный. Егерь, значит? – задумчиво произнес Виктор Палыч и, дождавшись кивка, посмотрел с подозрением. – Странно. Мне по твоему поводу не звонили.

Будто вспомнив о чем-то, глава на секунду замер, затем выдвинул ящик стола. Из его недр появилась телефонная трубка – копия той, что теперь лежала разбитая внизу под окном.

– Вы ж знаете, как у них. Голова не ведает, что в ногах делается. – Егерь развел руками, показывая, как он осуждает подобный бардак.

– Катенька, чайку нам соорудите. – Палец Виктора Палыча надавил на кнопку селектора. – Так что от меня-то нужно? – вернулся глава к разговору.

– Разрешение за подписью и печатью. На осмотр угодий и проведение мероприятий для подготовки к охотсезону.

– Это каких таких мероприятий? – насторожился Виктор Палыч.

– Формальность. – Егерь пожал плечами. – Похожу, погляжу… Для отчета. Да вы не переживайте, я не ревизор, – попытался сгладить ситуацию егерь, видя, как напрягся хозяин кабинета при слове «отчет». – Говорю же, формальность. У меня самого эти командировки уже вот где, – егерь выразительно провел ладонью по горлу. – Сослали к черту на рога. Поброжу пару денечков, осмотрюсь и уеду. Да, – вспомнил он, – вот еще отдельная бумага на пробный отстрел.

– Отстрел… – прогудел под нос хозяин кабинета, ставя длинную заковыристую подпись внизу бланка. Маленькие глаза на лоснящемся лице хитро мигнули. – Поделишься настрелянным-то?

– Да хоть всю тушу забирайте, – махнул рукой егерь. – Мне без надобности. Только голову возьму, если дичь крупная. Там они, – он неопределенно показал пальцем наверх, – любят чучелами кабинеты украшать. Да и санитарные пробы надо сделать…

– Ясно, ясно, – закивал Виктор Палыч.

Дверь отворилась, и на пороге, звеня подносом, появилась Катенька. Стрельнула глазами в сторону егеря. В белоснежных чашках дымился горячий чай. Рядом на блюдце лежали кусочки сахара и серебристые щипцы.

Егерь взял чашку, встал, подошел к окну и выглянул наружу. Торговцы все еще стояли возле фонтана под накрапывающим дождем. Посмотрел на линию горизонта. Вдалеке, над крышами домиков, возвышался темный, грозящий в небо копьем антенны силуэт. На фоне старинной моховской архитектуры он смотрелся неуместно, как цилиндр на голове у попрошайки.

– А там что? Похоже, башня какая-то. Тоже в вашем ведомстве?

– Само собой, – поморщился глава. Отхлебнул чай и, обжегшись, зашипел, словно кот. – Еще одна головная боль, можно подумать, ее и так мало. Здание телецентра. На весь район должен был вещать – стройка века, чтоб ее. Это еще до меня было. Сначала строят, строят, а потом… Эх… Да что я тебе рассказываю! – Виктор Палыч махнул рукой. – Тебе ведь это до фени. Стоит заброшенный теперь. Болота там, фундамент просел – сносить пора, а то рухнет еще кому-нибудь на голову. Мальчишки шастают, опять же, – Виктор Палыч помрачнел. – Ладно. – Он отставил чашку в сторону. – Удачи на охоте. Печать у Катеньки не забудь поставить, – добавил он вслед уходящему гостю. – И напомни, чтоб личное дело открыла. Ты же у нас в штате теперь числишься, хоть и временно.

Выслушав егеря, Катенька отложила смартфон и достала из шкафа папку из серого картона с крупной надписью «Дело №». Быстро, аккуратным почерком, выдававшим в ней бывшую школьную отличницу, заполнила под диктовку первую страницу. Перелистнула.

– Дальше. – Она бросила взгляд поверх очков.

– Егерь.

– Это я записала, – нетерпеливо сказала она, не поднимая глаз. – Фамилия?

– Егерь. Это фамилия, – объяснил егерь.

На лице девушки появилось задумчивое выражение. Она даже на секунду отложила ручку.

– Значит, должность «егерь»… Фамилия. – Катенька закусила синий колпачок. – Тоже Егерь … Так бывает?

Егерь пожал плечами, показывая, что он здесь как бы ни при чем.

– Интересно…

Закончив заполнять дело, она, ловко лязгая механической печатью, поставила на документах круглые синие оттиски. Задумалась вновь.

– Вообще-то вам жилье положено… Вот. – Девушка протянула егерю бланк из тонкой желтой бумаги. – На номер в нашем «Хилтоне». – И глядя на его вытянувшееся лицо (егерь старательно попытался изобразить удивление, не желая портить нехитрую шутку), хихикнула, отвечая на невысказанный вопрос: – В общежитии нашем. Правда, – доверительно продолжила она, – там сейчас ремонт. Третий месяц уже. Так что особо не рассчитывайте.

– Ясно, – кивнул егерь. – А улица Рыбацкая далеко отсюда?

«Рыбацкая, 2» – сообщала висящая на стене некогда синяя, а теперь полинявшая до грязно-голубого цвета табличка. Егерь подошел к подъезду. Купленные по пути в магазине бутылки звякнули в рюкзаке одна о другую.

На стене подъезда было приклеено объявление. Крупными буквами в самом верху надпись: «Пропал ребенок». Под ней – черно-белая фотография девочки лет девяти. Зачесанная набок челка, простая улыбка, ямочки на щеках, широко открытые глаза. Почему-то возникла мысль, что они непременно должны быть голубыми.

Егерь подумал, что не встретил в Лисьем Мху еще ни одного ребенка. «В школе? Или прячут?»

Дверь подъезда распахнулась. Внутри стоял застарелый запах табака и кошачьей жизнедеятельности. Единственная лампочка под потолком была покрыта густым слоем пыли и не горела, по углам висела паутина. Почтовые ящики без замков повисли на грубо оштукатуренных стенах, выкрашенные в несколько слоев зеленой облупившейся краской. Стараясь не споткнуться о хлам на полу, егерь сделал несколько неуверенных шагов в сторону лестницы – глаза не успели привыкнуть к темноте. Едва он начал подниматься, как что-то, прогрохотав сверху по ступенькам, врезалось ему в живот. Раздался тонкий вопль, и появившийся ни пойми откуда мальчишка отскочил, настороженно глядя на незнакомца.

– Так и лоб расшибить недолго, – спокойно сказал егерь.

– А вы к кому? – вместо извинений резко ответил мальчик. – Что-то я вас, кажется, не знаю.

– К… – Егерь запнулся, поняв, что попутчик из поезда не сообщил ему имени. – В общем, тут такое дело, – пустился он в объяснения…

Мальчик слушал, и выражение настороженности постепенно исчезало с его лица.

– А-а-а, – протянул он, – я, кажись, понял. Это вам в двадцать третью квартиру на третьем этаже, к дяде Мише. Это у него в Осинниках родственники. И добавил не без гордости: – Я тут всех знаю.

Похоже, он совсем расслабился и перестал бояться. И тогда егерь решился на вопрос:

– А Гришу Яблонского знаешь?

– Знал, – насупился мальчик и замолчал.

Продолжать он, судя по всему, не собирался, и егерь решил пойти в наступление:

– Говорят, он с башни упал.

– Ерунда это, – отрезал мальчик. – Не падал он ниоткуда. Все туда раньше забирались, там и падать-то неоткуда было. А Гришка так вообще лазил как, как… В общем, хорошо лазил. Ловчее всех был. Даже на спор, ночью. А то, что его возле телецентра нашли, – так просто разбираться не стали. Раз лежит там – значит, упал.

– И ты тоже на башню ходил?

– Я? – замялся мальчик. Я, в общем… Нет. Мать у меня строгая, – добавил он и отвел взгляд.

– Понятно, – ответил егерь.

Послышался шум открывающегося замка, где-то сверху отворилась дверь, зазвенела и натянулась цепочка.

– Пора мне, – заторопился мальчик. – Двадцать третья квартира, – крикнул он напоследок, выбегая из подъезда.

– Спасибо, – сказал егерь и стал подниматься по лестнице.

Добравшись до третьего этажа, он оказался на лестничной клетке перед пухлой, обитой черным дерматином дверью. Справа на стене рядком выстроились разномастные кнопки звонков.

Снизу раздался стук. Егерь перегнулся через перила. На втором этаже стояли двое в серой форме. Один из них колотил кулаком в обшарпанную деревянную дверь.

– Откройте, милиция!

– Да пойдем отсюда, – лениво сказал его напарник. – Не откроет он. Вечером вернемся, когда проспится.

– И то верно.

Тяжелые ботинки затопали по лестнице, скрипнула пружина доводчика, и все стихло. Егерь позвонил в звонок, под которым на стене остались следы от клея в форме числа «23».

Сначала ничего не происходило, затем послышалось приближающееся шарканье и щелканье поворачивающегося ключа. Егерь сделал шаг назад. Из проема показался вороненый ствол охотничьего ружья. Держащий его хозяин был обут в тапки без задников и растянутые тренировочные штаны. Виски, обрамляющие немолодое лицо, побила седина.

– Чего надо?

Егерь принялся пересказывать беседу в поезде, не отрывая взгляда от смотрящего на него сдвоенного дула. Идея с общежитием уже не казалась настолько плохой.

– Ясно, – ответили из-за двери. Ствол опустился. – Санька я знаю, он парень рукастый, даром что алкоголик. Но когда проспится, дело свое хорошо делает. Видать, чем-то приглянулся ты ему. Заходи уж, – распахнул дверь хозяин. – Дядя Миша меня звать.

Они оказались в длинном коридоре. Здесь в отличие от подъезда горела лампочка. И тут и там вдоль стен было свалено всевозможное барахло – старая мебель, велосипед без колес, какие-то тюки с тряпками.

Дядя Миша зашаркал в конец коридора, и егерь последовал за ним.

– Ты за ружье не серчай. Я думал, опять сосед на опохмел просить пришел, – сказал он, вставляя ключ в замочную скважину. – Он в последнее время сам не свой стал – буянит. Милиция по нескольку раз в день приезжает, всех уже замучил.

Дверь в квартиру отворилась, и перед глазами предстало убранство удивительно чистой прихожей. К стене прибита вешалка, сделанная из оленьих рогов, справа – тусклое зеркало.

– Один живу, – словно оправдываясь, сообщил ему дядя Миша. – Ты проходи, не стесняйся. Обувь тут можешь снять, – хозяин квартиры указал на коврик и, повесив ружье на торчащий из стены гвоздь, добавил: – Пол-литру-то догадался захватить?

– А то как же. – Егерь аккуратно поставил рюкзак на пол. Вытащил одну из бутылок.

– Вот это я понимаю. – Лицо дяди Миши посветлело. – Ты на кухне располагайся, перекусишь с дороги. Чего в дверях стоять.

Вечером дядя Миша постелил ему в пустой комнате в дальнем конце квартиры. Показал, где находится ванная, выдал застиранное, но свежее полотенце. Егерь осмотрел свое временное жилище и остался доволен. Простенько, но уютно. Кровать, стол, тумбочка. Окно во двор. Незатейливые зеленые обои, паркет и ни намека на клопов или тараканов.

Перед сном смотрели новости на стареньком пузатом телевизоре. Рожки антенны, торчащие в разные стороны, ловили помехи, и их то и дело приходилось поправлять. Начинался прогноз погоды на завтра.

– …ясно, без осадков, – с улыбкой вещала девушка с рябящего экрана. Егерь всматривался в черты ее лица, думая, что ему кажется, но нет. Она была точь-в-точь похожа на Катеньку.

– Сестры они, – ответил дядя Миша на вопрос егеря. – Близняшки. Еще и третья есть. Вот ведь чудо природы.

Хозяин зевнул.

– Я, пожалуй, ложиться стану. А ты смотри по себе, только не шуми особо. К старости оно знаешь как – муха пернет, уже сердце екает. – Дядя Миша явно преувеличивал, производя впечатление весьма крепкого человека. Даже принесенная егерем бутылка водки не оказала на него заметного действия.

– Не буду, – пообещал егерь.

Перед кроватью на полу стоял граненый стакан, доверху наполненный молоком. Сверху лежал ломоть белого хлеба. Егерь подозвал дядю Мишу.

– А это что? – егерь показал на стакан. – Если пить ночью захочется?

– Это… – замялся дядя Миша. – Ты не трогай, в общем. Пусть стоит, не мешает небось.

Хозяин ушел к себе, и егерь, выключив ночник, лег на кровать. Закрыл глаза, но сон не шел, возможно оттого, что вокруг было неестественно тихо. Здесь не было шума машин и всех тех звуков, что присущи большому городу. Даже соседей не было слышно.

«Отвык, – подумал егерь. – Надо же».

В ту же секунду снаружи донесся леденящий душу вой. Егерь приподнялся на локте, прислушался. Бросил взгляд на стоящий у стены чехол с ружьем.

С улицы послышалось шипение, истошные вопли сменились звуками схватки. Короткий визг, удаляющийся топот мягких лап. Что-то, скорее всего пустое ведро, загрохотало жестью по асфальту. Кошачья свара закончилась, и вновь наступила тишина. Непривычная и оттого немного пугающая. Егерь чертыхнулся, щелкнул выключателем и полез за книгой.

«Что касается пернатой дичи – в этом местной охоте нет равных. Раньше бить куропатку в Лисий Мох съезжались со всей области. Эта неприметная птица облюбовала…»

Егерь перелистнул страницу. Посмотрел на стакан на полу. Смутное беспокойство червячком продолжало шевелиться в душе и отступать не собиралось.

– Интересно, – произнес он вслух. Переставил стакан с хлебом на тумбочку. Вернулся на кровать, раскрыл книгу и принялся ждать.

«…вьют себе гнезда в основном на открытых местах и болотах. Здесь же произрастает местная аномалия – бурый мох, который, по словам биологов, имеет такой окрас из-за залегающих на глубине железных руд. Отсюда бывшее село, а ныне – город и получил свое название…»

За полночь снизу послышалось шебуршение. Егерь напряг слух. Так и есть – кто-то настойчиво скреб, будто пытаясь оттереть сковороду железной губкой. «Соседи решили побелить потолок ночью?.. Через минуту все стихло, и егерь уже было подумал, что ему показалось, когда шорох раздался вновь. Скрипнули пружины – кровать снизу что-то толкнуло.

– Ы-ы-ы, – раздался вдруг не то стон, не то приглушенный вой.

Егерь ждал не шевелясь. Что-то происходило. Ночник мигнул и загудел. Свет ослаб, как если бы в сети упало напряжение. По углам сразу же сгустились тени. Висящий край простыни сдвинулся, и из-под кровати высунулась голая безволосая рука. Пальцы шарили по полу, царапая линолеум желтыми обломанными ногтями.

«Ну дела», – подумал егерь. Командировка набирала обороты.

Добраться до ружья, вытащить его, зарядить и проделать все это, не ступая на пол, не представлялось возможным. Егерь поклялся себе, что никогда больше не ляжет спать полностью безоружным. «Рюкзак!» – промелькнула мысль. Взгляд остановился на стуле с развешенной на нем одеждой. На сиденье лежал рюкзак – из бокового кармана торчала рукоятка ножа.

– А, чтоб тебя. – Егерь свесился с кровати и ущипнул торчащую из-под покрывала руку.

– Ы-ы-ы? – донеслось снизу. Рука отдернулась и исчезла. Егерь перегнулся через край и заглянул в темноту.

Оттуда на него уставились огромные пустые бельма. Из них исходило тихое белое свечение, разгоняя пыльную темноту. Бурые слипшиеся волосы с застрявшими в них соломинками свисали до пола. Щель рта приоткрылась, длинный язык облизнул тонкие губы.

– Ы-ы-ы… – вновь протянуло существо. От него пахло прелым сеном и домашним погребом.

Егерь скатился с кровати, в два скачка преодолел расстояние до рюкзака и тут же метнулся обратно. Существо затаилось – слышно было его глубокое влажное дыхание.

Поразмыслив, егерь выпустил рукоятку ножа. Засунул руку в недра рюкзака, нашарил горлышко бутылки, отвернул крышку. Взял стакан с молоком с тумбочки, опорожнил его наполовину и долил водки до краев. Осторожно поставил перед кроватью и, поколебавшись, положил сверху хлеб.

Голова егеря откинулась на подушку. Он лежал, закрыв глаза, прислушиваясь к происходящему внизу.

Существо завозилось, вновь скрипнув сеткой кровати. Стеклянное донышко чиркнуло по линолеуму, шорох и бормотание сменились бульканьем. Еле слышный плеск – часть жидкости пролилась на пол.

Вскоре все стихло. Егерь ждал. Через несколько минут из-под кровати послышался громкий храп. Ночник перестал гудеть и вновь засветил в полную силу, наполняя комнату уютным желтым теплом.

– То-то же.

Егерь натянул на голову подушку, щелкнул выключателем, отвернулся к стене и заснул.

Дом поднимался рано, наполняя внутреннее пространство звуками. Сверху послышался стук – на пол что-то уронили, – затем кряхтенье и шарканье подошв. Из-за стены доносились обрывки разговора и монотонное звучание телепередачи. Егерь открыл глаза, выныривая из забытья. Огляделся и, стряхнув остатки сна, первым делом полез под кровать.

Там было пусто – лишь линолеум с глубокими царапинами да пара дохлых мух. Домовой исчез, бросив остатки трапезы. Опрокинутый стакан валялся на боку – молоко засохло на донышке. Очерствевшая корка лежала в дальнем конце у самого плинтуса.

Егерь прислушался. На секунду почудилось, что откуда-то, не из-за стены, а из того места, которое находится совсем рядом, но при этом скрыто от глаз по утрам, доносится храп.

Хмыкнув, егерь прошел на кухню и приготовил себе нехитрый завтрак – пару бутербродов да крепкий сладкий кофе во внушительной кружке с отколотой ручкой. Выспаться как следует в эту ночь не удалось.

Он уже доедал, когда появился дядя Миша, открыл холодильник и начал греметь посудой. Хозяин был бодр и даже весел, что-то напевая себе под нос.

«Ни намека на похмелье, – снова поразился егерь. – Вот что значит хорошая экология». Но вслух спросил:

– Что там, за окном, моросит?

Дядя Миша сдвинул край занавески. Его лицо скривилось.

– Моросит окаянный, чтоб ему пусто сделалось. Тьфу, предсказатели хреновы. На рыбалку ведь хотел. – Он посмотрел на егеря. – Сегодня в леса?

– Позже, – покачал тот головой. И спросил: – Дядя Миша, скажи, а где у вас тут кладбище?

Грунтовая дорога уткнулась в железные ворота решетчатого забора. Егерь потянул на себя створку – та подалась с тихим скрипом. Путь до кладбища занял у него около получаса – не дождавшись автобуса, он решил пойти пешком. Все это время черная колонна телецентра маячила где-то на горизонте, то и дело попадая в поле зрения. Будто специально напоминала о себе.

«Успеется, – подумал егерь. – До тебя я еще доберусь».

Пройдя по вытоптанной сотнями ног тропинке, он обогнул длинное одноэтажное здание и остановился. С торца у стены под матерчатым навесом были выставлены разнообразные ритуальные штуки – аляповатые пластмассовые венки, надгробные камни с надписями и без, черные с золотом мотки траурных лент.

Там же, укрываясь от дождя, устроились двое работников. Один уже в годах, обладатель пышных пожелтевших от табака усов, другой – значительно моложе. Оба сидели прямо на гробу, на нем же стояла початая бутылка водки, пластиковые стаканчики, рядом на подстеленной газете была разложена нехитрая закуска.

– Администрация дальше, – буркнул старший не поворачиваясь.

– Поможете, мужики? – Егерь перевел взгляд от стаканчиков на бутылку. Оставалось едва ли больше половины. – Заплачу.

– А что делать-то? – прищурился младший.

– Да яму выкопать.

– Глубокую? – оскалился могильщик.

– Дай-ка прикинуть… – решил подыграть ему егерь. – Метра полтора.

Работники переглянулись. В глазах младшего светился азарт: он был еще полон сил и охоч до любой халтуры. Его старший товарищ был более прагматичен – выпивка и закусь были здесь и сейчас, а работа, как известно, не волк. Но водка уже подходила к концу, и, взвесив все за и против, усатый наконец согласился.

– Две, – деловито заключил он. – В валюте.

– Это в какой такой валюте? – спросил егерь. – В долларах, что ли?

– Да на что мне твои даллары! До банка ближнего сорок верст на собаке. Есть валюта твердая, а есть валюта жидкая. – Он поднял стакан. – Сечешь?

– Пожалуй.

– Тогда по рукам. – Старший поднялся со своего места, качнулся. Егерь с сомнением посмотрел на него.

– Да ты не боись, шеф. Мы свое дело знаем. Ноги, понимаешь, затекли от безделья. Усопший скоро будет?

– Будет, обязательно будет.

– Ну пошли тогда. Только инструмент захватим.

Петляя между синих крестов, они перешли через дренажную канаву и оказались на самом краю кладбища. Могилы здесь были совсем свежие – грунт не успел осесть. Надгробные камни еще только предстояло установить, и возле каждого захоронения в землю была воткнута табличка с именем. Егерь повертел головой, отыскивая нужную.

– Вот здесь.

– Что значит «здесь»? – спросил усатый. Он стоял, опираясь обеими руками на лопату. – Не видишь разве, что тут уже другой клиент лежит? Пойдем, покажу, где место свободное.

– Нет, – помотал головой егерь. – Яма мне здесь нужна. Если что – готов добавить. В валюте.

Младший выпучил глаза и, перехватив лопату, пошел на егеря. Тот подобрался, готовясь дать отпор.

– Ах ты падла! Да я тебя…

– Спокойно, – осадил его старший и обратился к егерю: – Такое кощунство на целый ящик потянет. И клиент должен остаться на месте.

Младший побледнел.

– Лексеич, ты что…

– Обожди, Костя, – прервал усатый. – Не видишь, нужда у человека? Он безобразий творить не станет – сделает, что хотел, и уйдет. А коли чудить вздумает, так мы разобраться всегда успеем. – Могильщик выразительно качнул черенком лопаты. – Ну так что, по рукам? – Он с хитрецой глянул на егеря.

– Идет, – кивнул тот.

– Э-э-э, не-е-ет, – вполголоса протянул младший. – Я на такое не подписывался, – добавил он скорее для очистки совести. Было понятно, что перечить более опытному товарищу он не станет.

– Ну тогда за работу.

Поплевав на ладони, мужики принялись копать. Работали они споро. Младший скинул рубаху, его поджарое тело лоснилось от пота. Через несколько минут показалась деревянная крышка.

– Вскрываем? – спросил усатый.

Его товарищ поморщился. Судя по нежно-салатовому цвету лица, ему было явно не по себе то ли от происходящего, то ли от выпитого накануне.

– Я сам, – ответил егерь. – Вот. – Он достал из кармана деньги и протянул могильщику.

Тот послюнявил палец и, демонстрируя богатый опыт, ловко пересчитал купюры. Суммы с лихвой хватало на ящик и даже больше.

– Вы идите к себе. А минут через двадцать можете возвращаться и закапывать.

– Псих ненормальный, – пробормотал себе под нос младший, сжимая побелевшими пальцами лопату. Но развивать свою мысль не стал – от денег отказываться не хотелось.

– Пойдем, Костя.

Могильщики ушли, и егерь опустился на колени. Гвозди заскрипели, покидая доски. В нос тут же ударил тяжелый удушающий запах. Крышка отошла не без усилий, с треском, и егерь отложил ее в сторону. Заглянул внутрь. Труп Гриши Яблонского был там, где ему и положено.

Тело мальчика еще не начало разлагаться. Пожелтевшее, будто отлитое из дешевой пластмассы лицо постепенно покрывалось капельками дождя. Несмотря на то, что егерь видывал всякое, в горле встал ком.

Осторожно касаясь покойника, егерь внимательно осмотрел его. Ни следа повреждений от падения – только на шее выделяется багровый рубец. То ли соседский мальчик был прав, то ли похоронщики на славу потрудились, чтобы придать телу божеский вид.

Он стал спускаться ниже, стараясь не упустить ни малейшей детали. Обратил внимание на руки. Правый кулак крепко стиснут. Повинуясь наитию, егерь аккуратно разжал скованные окоченением тонкие пальцы. В ладони мертвеца что-то было. Егерь ухватил и вытащил нечто по виду напоминающее паклю, поднес к свету, рассмотрел. Пакля оказалась клубком спутанных черных волос. Он снова взглянул на ребенка. Русая голова мальчика была коротко острижена. Егерь достал из кармана пакет, сложил в него свою находку и убрал в рюкзак. Постоял минуту, собираясь с мыслями.

Дождь усилился, капли барабанили по капюшону куртки, собираясь в ручеек на спине. Заметно похолодало.

Крышка вернулась на место. Егерь закинул рюкзак на плечо и зашагал к воротам. Башня продолжала чернеть вдали сквозь мокрую серую завесу.

– Ты кого бить-то собрался, медведя? – дядя Миша посмотрел на выстроенные рядком на кухонном столе цветные цилиндрики патронов, оценивая калибр.

– Да кто попадется. Может, и медведя.

Егерь сидел на табурете и, засунув шомпол в дуло лежащего перед ним ружья, елозил внутри неторопливыми размеренными движениями.

– В упор? – Заскорузлый палец провел по стальному стволу с причудливой гравировкой. – Ружье красивое – спору нет, только вот ствол коротковат. – Может, лучше карабин мой возьмешь? Я с ним на лося ходил.

– Спасибо, дядь Миш. У меня свое, заговоренное, – честно ответил егерь.

– Ну как знаешь. – Дядя Миша, кажется, обиделся, подумав, что это такая шутка. – Не пойму я тебя. Что за спешка под вечер идти?

Занавески на кухне были раздвинуты. И хотя за затянувшими небо тучами толком ничего не было видно, солнце, судя по всему, уже клонилось к закату.

– Встал бы завтра пораньше да и отправился, – дядя Миша помолчал. – Глядишь, и я с тобой сходил бы за компанию. Вспомнил былое. А там – бог даст, и дождь перестанет.

«Не перестанет. Да и нельзя тебе со мной, – подумал егерь. – Ты, дядя Миша, охотник, может, и хороший, да только то, что в башне сидит, поопасней всякого медведя будет».

– Я же на разведку просто. Ружье так, на всякий случай.

– Да? А это что? Дядя Миша взял со стола и повертел в руках еще не запечатанный патрон из синего пластика. – Навес какой-то странный, переливается весь.

– Фосфорный, – ответил егерь. И продолжил, подумав, что дядя Миша его наверняка не понял: – Зажигательный, в общем.

– Ясно. – Старый охотник решил не уточнять, зачем егерю в лесу вдруг понадобились зажигательные патроны. – Чудной ты, конечно, малый. Если бы я в людях не разбирался, подумал, что шпион какой. – Дядя Миша кашлянул в кулак и потянулся за лежащими на подоконнике сигаретами. – Не заблудись смотри. В лес лучше со стороны заброшки входить, ты ее наверняка заметил – высокая такая. Ее отовсюду видно.

Егерь кивнул. Не заметить махину недостроенного телецентра было трудно – все его мысли в последние часы были только о ней.

– Тебе лучше в сторожке переночевать. Тропинка к ней сразу на опушке начинается. Там пруд рядом есть, увидишь. А успевать не будешь или заплутаешь – к строителям постучишься. Они возле башни дежурят. Может, пустят к себе на ночевку.

Егерь отложил ружье, посмотрел на дядю Мишу и искренне сказал:

– Спасибо.

– Да чего уж там, не за что, – смутился хозяин. Несмотря на все странности, егерь был ему симпатичен. – Ни пуха ни пера!

– К чер… – начал было по привычке егерь и осекся. – Вернусь, в общем, – махнул он рукой и затворил за собой дверь.

От увенчанной антенной вершины, неся с собой морось, расползались тучи. Башня стояла, подпираемая колоннами. По серому бетону почти до уровня второго этажа поднимались высохшие побеги плюща. Узкие бойницы окон чернели пустотой.

«И кому только пришло в голову построить здесь такую уродливую громадину?» – подумал егерь.

Он стоял на склоне невысокого холма. Позади, за спиной, горел вечерними огнями Лисий Мох. На краю леса в начинающихся сумерках поблескивал заросший по берегу хвощом пруд, наполненный черной как смола водой.

Неподалеку от телецентра виднелись очертания вагончика-бытовки – окна светились, внутри мелькали тени. Там же стояла техника с потухшими фарами. Рядом горел костер. Над огнем висел котелок, и по округе разносился запах готовящегося ужина. Вокруг на деревянных ящиках сидели люди в спецовках. Каски и инструменты были сложены рядом на земле.

Егерь подошел к костру. Капли дождя шипели, попадая на раскаленные угли.

– Охотник? – спросил молодой крепкий парень, бригадир, судя по лежащей рядом белой каске. Он сидел на самом высоком ящике, словно подчеркивая свой статус.

– Вроде того. Егерь я.

– Есть будешь?

Егерь присел на свободное место, принял из рук соседа ложку и дымящуюся миску. Рабочие курили. В воздухе повисла тишина, кроме бригадира, пока никто не вымолвил ни слова. Гробовое молчание прерывалось лишь потрескиванием углей, шипением тлеющей сигареты и редким покашливанием. Лица собравшихся у костра людей были мрачны.

«Что-то здесь не так».

Полено в костре стрельнуло, взметнулся язык пламени и выхватил из темноты лежащее на земле брезентовое полотно, которым было что-то прикрыто. Из-под ткани торчал сбитый носок сапога.

– А это у вас что?

– Это? – невесело усмехнулся бригадир. – Человек это. Из пруда выловили.

В памяти егеря сразу же всплыла картина – болтающиеся в воздухе ноги висельника.

– Утонул?

– Если бы. Вить, покажи ему. – Бригадир приподнял крышку котелка и помешал еду.

Тощий парень отложил миску, откинул брезент.

Из сапога торчал обрубок ноги. Чуть ниже колена она заканчивалась рваной раной, из которой выпирал обломок кости. Рядом лежало нечто напоминающее перчатку, в свете костра на пальце что-то сверкнуло. Егерь присмотрелся, отгоняя дым. То, что он принял за перчатку, оказалось оторванной человеческой рукой. Золотое кольцо поблескивало на безымянном пальце.

Полотно вернулось на место, скрывая то, что осталось от человеческого тела. Кто-то тяжело вздохнул. Рабочий с раскосыми глазами, сидевший прямо напротив егеря, не мигая смотрел на огонь. В темно-карих радужках застыла чернильная пустота и отражались языки пламени. Атмосфера царила гнетущая.

– Второй случай уже, – прервал молчание бригадир. – Еще один неделю назад сгинул. Но про него сразу подумали – не выдержал, на родину уехал. Не нравилось ему тут. Все ходил ныл: «Шайтан, шайтан». А по утру недосчитались. Но он-то полностью пропал, а этот видишь как – частично. – Бригадир поднял глаза и в упор посмотрел на егеря. – Вот ты мне скажи, что за зверь мог такое сделать? Медведь?

Егерь покачал головой.

– Молодой был совсем паренек, все на свадьбу мечтал заработать. Я, говорит, домой вернусь – большой бай буду. Улугбека какой-то там родственник, – бригадир указал пальцем на раскосого – тот по-прежнему сидел не шевелясь. – Он мне объяснял, да я так и не понял. Они тут все седьмая вода на киселе. Улугбек за старшего у них. Остальные в бытовке теперь прячутся – носа не кажут.

– А чего не вызвали…

– Кого? – нервно и чуть громче, чем нужно, спросил бригадир. – Милицию? Да какая милиция, мил человек? По документам их тут и быть не должно, глава у нас экономный. Да они и сами все понимают. Кого в форме заметят – разбегутся мигом, ищи их потом по лесам. А сгинут – новых пришлют. Эх. – Он щелчком отбросил потухший бычок в темноту. – И не похоронить ведь по-человечески. Мы уже палками все дно прочесали – вода холодная, сам не полезешь. Да и боязно. Я этим все говорю, уезжайте вы отсюда, место дурное. Да только они, похоже, сами не знают, чего больше боятся – зверя или домой без денег вернуться.

Бригадир замолчал. Пламя костра плясало, его отблески раскрашивали лица живыми желто-алыми мазками. Стемнело окончательно, но звезд на небе не было видно, и оттого оно казалось сплошным мглистым провалом – контур башни с трудом угадывался на его фоне. Налетел ветер, и ветки молодого деревца затрепетали под его порывами. Где-то далеко в чаще раздался вой, и в вагончике что-то загрохотало, будто кто-то перевернул ящик с посудой. Послышалась приглушенная ругань на незнакомом языке. Бригадир покосился на бытовку. Вздохнул. Егерю показалось, что он что-то недоговаривает.

– Еще кое-что было, – наконец признался бригадир. – Ты вот, егерь, по лесам ходишь, видел-то всякое, небось. Может, рассудишь… – Он обхватил ладонями голову, потер виски. – Да нет, ерунда какая-то! Даже не знаю, стоит ли про такое трепаться.

– Ну? – подбодрил его егерь.

– Вот отчего такое бывает, что чертовщина всякая мерещится?

– Это, например, какая чертовщина?

– Да всякая, – с раздражением ответил бригадир. Помолчал и продолжил нехотя, будто пожалев, что вообще завел разговор: – Этот, который под брезентом, брехал, будто бы девку они в пруду видели. Он да его приятель еще, – бригадир кивнул головой в сторону вагончика.

– Местные купаться ходят, – пожал плечами егерь.

– Да ты меня не слушаешь! – разозлился его собеседник. – Какое купание в апреле месяце? Да и потом, я сам – местный, зачем нам – здесь речка неподалеку. Тут все иначе было. Они на берегу стирались, а девка эта, мол, из самой глубины выплыла. Словно и была все время там, под водой. Красивая, говорят, но им все наши красивыми кажутся. Рукой их манила, к себе звала будто бы. А потом нырнула обратно – и как след ее простыл.

Егерь слушал, давая возможность выговориться.

– Я тогда это всерьез не принял. Парни ж молодые, дома давно не бывали – невесты все там остались. Еще пошутил: мол, русалка это была, повезло вам, ребята, живыми уйти. Дескать, утянет под воду – и поминай как звали. А теперь думаю, зря я это. Знаешь, как говорят: не буди лихо, пока оно тихо. Они сами-то люди суеверные, если не сказать – темные.

– Не то что ты.

– Я-то? – прищурился бригадир. – Я теперь уж и не знаю, чему верить. Знаешь…

Договорить он не успел – из вагончика вновь послышался грохот. Дверь распахнулась, и на порог, испуганно оглядываясь, выскочил человек. На смуглом лице не было и кровинки. Выпучив глаза, рабочий выкрикнул что-то на своем, тарабарском, одновременно показывая рукой себе за спину. Затем сорвался с места и, едва не угодив в костер, помчался сквозь темноту в сторону городских огней. Все произошло так быстро, что никто из сидевших у огня не успел и шелохнуться. Лишь Улуг-бек что-то пробормотал и проводил беглеца взглядом.

– Чего это он? – спросил егерь.

– Я по-ихнему не слишком кумекаю, – ответил бригадир. – Но, по-моему, его напугал телевизор. А ну-ка посмотрим, что там за ужастики.

Он встал, подошел к вагончику и взобрался по ступенькам. Егерь последовал за ним.

Вместе они заглянули внутрь бытовки. Сияние, струящееся из кинескопа, выхватывало из темноты испуганные лица – обитатели вагончика жались по углам, не отводя глаз от экрана. Из динамика лилось веселое щебетание. Сестра Катеньки с миловидной улыбкой снова обещала солнце. Когда картинка сменилась на новости, егерь спустился обратно к костру. Присел на ящик и задумчиво посмотрел туда, где под пробивающимся сквозь прорехи в тучах лунным светом играла бликами темная гладь пруда.

– Черт-те что творится, – проворчал бригадир, возвращаясь на место. – Витек, – скомандовал он, – живо дуй за этим. Не то он себе по темноте все ноги переломает со страху.

– Сам-то не боишься? – полюбопытствовал егерь.

– А чего мне бояться? – хмыкнул бригадир. – Мы-то с парнями здешние все – на ночь домой уходим. Делать нечего, техника стоит, – он махнул в сторону вросшего в землю бульдозера. – А на объект к утру явиться будь добр – как штык. Ну хоть за простой платят, и то спасибо. Разве снесешь такую дуру бульдозером? – сплюнул бригадир в костер. – Дереза-крохобор все подрывника обещал из столицы выписать. Вот и ждем уже вторую неделю.

– Так это я и есть, – сказал егерь.

– Кто?

– Подрывник.

– Иди ты с такими шутками… – Бригадир вгляделся в лицо собеседника, пытаясь понять, серьезно он говорит или нет, но оно оставалось непроницаемым. – А чего сказал, что егерь?

– А я по совместительству. – Егерь достал пачку бумаг, вынул лист и протянул бригадиру.

Тот пробежал его глазами. В самом верху печатные буквы гласили: «Провести осмотр и подготовку объекта разрешаю». Ниже стояла подпись главы и печать. Бригадир вернул ему листок.

– Что-то мутноватый формуляр. Хотя мне в общем-то все равно. Я эту хреновину охранять не нанимался. – Бригадир посмотрел поверх его плеча, над которым смотрел в небо ствол ружья. – Взрывай тогда, коли не врешь.

– Ключи? – Егерь протянул руку.

– Ключ тебе нужен? Конечно, найдется. – Бригадир пошарил в траве и протянул ему изогнутый ломик. – На вот, держи.

Егерь взвесил ломик в руке, подумал и сунул за пояс.

– Спасибо за угощение, – он отставил миску в сторону.

– Эй, погоди, – крикнул вслед бригадир, смотря, как егерь шагает в сторону телецентра. – Ты правда, что ли, подрывник?

Егерь остановился и обернулся.

– Вот что, мужики. Вы лучше уходите отсюда. И этих, – он кивнул на вагончик, – уж пристройте куда-ни будь. Может, кто из соседей к себе возьмет или сами что придумаете. Здесь скоро такое начнется – лучше подальше держаться. И зверье опять же шастает.

При этих словах в лесу снова завыли. Егерь продолжил путь к башне.

– Заряд закладывать пошел, – сказал кто-то.

Костер догорал. Подернутые серым пеплом угли пульсировали малиновым светом. Рабочий с раскосыми глазами достал пачку сигарет, раздал каждому по одной. Послышались щелчки зажигалок. Все так же молча закурили. Через несколько минут, погасив истлевший до самого фильтра окурок о стенку ящика, бригадир встал, по привычке отряхнул руки о штанины.

– Собираемся, парни. – Он посмотрел в сторону башни и вполголоса добавил: – Странные они, эти городские.

Луч фонаря разрезал темноту. Егерь стоял в просторном холле, давая глазам привыкнуть к полумраку. Кабина лифта напротив была гостеприимно открыта, но потухшая лампочка на стене обещала долгий подъем по лестнице. Впрочем, на что-то иное он и не рассчитывал.

Здесь стоял запах ржавчины, плесени, сырых грибов, и, пройдя чуть вперед, егерь действительно обнаружил несколько. Шляпки на длинных ножках, напоминающие крупные опята, образовывали почти правильные концентрические окружности. Удивительно, но грибное семейство умудрилось укрепиться на голом бетоне – внутренняя отделка здания так и не была завершена.

Стены на первом этаже были сплошь покрыты вычурными надписями и рисунками всех цветов радуги. По всей видимости, художник, в арсенале которого была только масляная краска, подражал стилю граффити. Кое-где встречались высказывания попроще, нацарапанные поверх рисунка чем-то острым. Ниже валялось несколько разбитых бутылок.

На одну из стен – «Северную, не иначе», – усмехнулся про себя егерь, вспомнив школьный учебник по биологии, – наползал мох бурого цвета, с рыжеватым отливом.

Пол под подошвами ботинок еле заметно подрагивал – здание как будто дышало, наблюдая за вторгшимся в его чрево чужаком. Оставленное людьми, оно теперь принадлежало лесу и болоту. И, возможно, кое-кому еще.

Держа перед собой фонарь, егерь толкнул неприметную дверь сбоку от лифтов и стал не торопясь подниматься по узкой лестнице. Из трещин в бетоне и тут и там торчали молодые зеленые побеги.

На одном из пролетов, примерно на четырнадцатом или пятнадцатом этаже (егерь перестал их считать после первого десятка), росло диковинное растение с разлапистыми листьями. От полураскрытого бутона исходило переливающееся оранжевое свечение. Цветок вот-вот должен был распуститься. Рядом лежала какая-то мелкая вещица, ярким пятном выделяющаяся на сером бетонном полу. Егерь нагнулся и поднял розовую девчачью резинку для волос. Машинально сунул ее в карман.

Долгий подъем закончился. Егерь вышел в широкий коридор и остановился отдышаться. Окон здесь не было – из-под косяков одинаковых дверей торчали застывшие хлопья монтажной пены. Они густо обросли белым пухом – грибница ухитрилась добраться и сюда. На присыпанном мелким мусором полу темнели пятна бурого мха, в лужицах плавала ряска. По покрытым зеленоватым налетом стенам, то поднимаясь к потолку, то врастая в пол, тянулись толстые жилы черных с изум рудным отливом кабелей. Егерь протянул руку и дотронулся до ближайшего.

На ощупь провода оказались переплетением спутанных волос. В них шевелящейся живой массой копошились мелкие жучки – одно из насекомых тотчас же перепрыгнуло на рукав. Егерь брезгливо сбросил его щелчком. Длинные космы тянулись по всему коридору и скрывались впереди за широким двустворчатым витражом. Рядом к стене прислонился сломанный стул без ножки.

«Сжечь бы здесь все к чертовой матери».

Тяжелое дыхание здания на верхнем этаже сменилось едва различимым шепотом. Незнакомые слова появлялись из ниоткуда на самой границе слуха и растворялись в пустых помещениях башни. Где-то неподалеку кто-то хихикнул, как ребенок, который уловил суть шалости и согласился ее провернуть.

Дойдя до конца коридора, егерь распахнул двери с витражными вставками. Ему открылось просторное помещение. Наверное, по задумке архитектора, оно должно было превратиться в ресторан, совмещенный с концертным залом. В дальнем конце возвышение – задел под будущую сцену. Возле него – грубо сколоченные деревянные козлы, ящики с инструментами и сваленные кучей отделочные материалы. Вместо одной из стен – панорамное окно во всю высоту этажа. С неба сквозь дымчатые стекла просвечивала молочно-белая луна. На уровне пола стелился туман. «Облака», – понял егерь. Каким-то невероятным образом верхний ярус телецентра возвышался над ними, хотя сама башня, конечно же, не могла быть настолько высокой. Послышался шорох – в центре зала кто-то зашевелился.

Егерь выключил фонарь, снял с плеча ружье и перехватил его обеими руками. Командировка подходила к завершению. Он нашел то, что искал.

Пряди волос вились от порога по стенам и полу и устремлялись к женщине, стоящей на коленях в центре зала, собираясь на ее голове в замысловатую прическу. Цветок кувшинки довершал картину. Почувствовав приближение чужака, женщина распрямилась. Узкая ладонь откинула со лба черный локон, обнажая резко очерченное, словно высеченное из мрамора, лицо. Глубокие тени подчеркивали его красоту и одновременно пугали, делая похожим на ожившую маску. Горящие синим льдом глаза уставились на незваного гостя.

Она нахмурилась, заметив ружье в его руках, но почти сразу же вишневые губы сложились в усмешку. Ведьма повела плечами и, выгнувшись дугой, потянулась, словно хотела размять затекшую спину. Волосы зашуршали по полу, колыхнулся подол напоминающего ночную сорочку платья. Под босой ступней хрустнули тонкие белые кости.

– Е-е-егерь? – шепот разбежался по стенам стаей мелких черных жуков.

– Егерь, – кивнул он. – А сейчас ты умрешь.

В ответ ведьма широко улыбнулась.

Дети появились неожиданно, как призраки выйдя из-за спины и встав по бокам от женщины. Бескровные лица отражали лунный свет. Егерь сразу же узнал девочку – он хорошо запомнил это лицо, внимательно смотрящее с черно-белой фотографии. Мальчик был ему незнаком, но егерь не сомневался, что это один из приятелей Гришки.

Держа в руке гребень с широкими зубцами, девочка принялась расчесывать спутанные лохмы. Ведьма прикрыла глаза. Из ее горла донесся довольный урчащий звук. Мальчик ловко перебирал пальцами, заплетая пряди в косу, и пялился на егеря широко открытыми бессмысленными глазами. Обнаженную шею пересекала багровая полоса.

Егерь положил палец на спуск и сделал шаг по направлению к ведьме. Та лишь молча наблюдала за его действиями. Затем ее рот раскрылся.

– Жадность букв ужасна, дети… – начала декламировать она певучим тоном.

Мальчик выпустил из пальцев туго заплетенную косу и жутковато ухмыльнулся.

– Я проехал страны все… – Голос сорвался на угрожающий скрежет.

Девочка прекратила свое занятие, оставив гребень болтаться в волосах.

– Но на свете, ах, на свете…

Егерь поднял ружье, выцеливая голову.

– …Нет профессии на «Е»! – прорычала ведьма.

Дети ринулись в атаку молча, без единого звука.

Палец дернул спусковые скобы. Ружье громыхнуло яркой вспышкой белого света – эхо выстрела отскочило от стен и ударило по барабанным перепонкам. Девочка, ощерив усыпанный острыми зубами рот, вильнула в сторону, пропуская огненный заряд.

Тело мальчика отбросило назад с чавкающим хлопком. Дробь проделала в центре его груди дыру с рваными дымящимися краями – черные брызги расплескались по стене и полу. Несколько капель попали на панорамное окно. Одежда упыреныша моментально вспыхнула. Секунда – и пламя перекинулось на вьющиеся черные космы. Ведьма взвыла.

Егерь переломил ствол – гильзы выпали и звякнули капсюлями о бетон. Рука рванулась к подсумку. Он успел перезарядить и вновь направить ружье, когда девочка врезалась в него. Челюсти вонзились в кожу десятком ледяных игл – и руку мигом парализовало от плеча.

Пытаясь скинуть с себя противника, егерь краем глаза успел заметить, что тлеющие волосы гадюками ползут к нему по полу.

Резкая вспышка боли – пальцы разжались, ружье выпало из рук. Он пытался оторвать от себя девочку – та вцепилась в руку мертвой хваткой, синюшные когти царапали одежду, стремясь добраться до плоти. Чудом держась на ногах, егерь потянулся к ножнам на поясе.

– Ах ты дрянь!

Нож с хрустом вошел в шею маленькой упырихе. Хватка немного ослабла. Прядь черных волос скользнула по ботинку и обвилась вокруг голени. Даже сквозь штанину кожу обожгло крапивой – зуд моментально сменился острой болью.

Егерь отбросил нож, напрягая мышцы, приподнял девочку над собой и что есть силы швырнул. Раздался звон битого стекла – рамы панорамной стены не выдержали удара, и девочка вылетела наружу спиной вперед, раскрыв напоследок перепачканный алым рот в хищном оскале.

Егерь, подволакивая ногу, повернулся к ведьме. Взметнулась черная коса и, хлестнув плетью, вырвала из плеча клок одежды, оставив на руке глубокую рану. Брызнула кровь.

Ведьма мотнула головой. Опутавшая ногу прядь натянулась, лишая равновесия, и егеря потащило по полу. Прочертив спиной по бетону, он врезался в железный ящик с инструментами. В позвоночнике хрустнуло, сверху обрушились деревянные козлы. Егерь перевернулся на живот. Щупальца волос приближались.

Под бедром, там, где висели пустые ножны, что-то звякнуло. Егерь потянулся – пальцы нашарили рукоятку ножовки. Не без труда поднявшись на ноги, он резанул пилой по оплетающим его, так и норовящим добраться до шеи волосам, но ржавое полотно лишь бессильно соскользнуло. Ведьма разразилась хриплым каркающим смехом. Льдистые глаза торжествующе сверкали из-под падающих на лицо локонов.

Не обращая внимания на боль от ожогов, егерь подался вперед и ухватился за струящуюся змеей косу. Ладони мгновенно покрылись волдырями, но он продолжал сжимать пальцы, подтаскивая к себе ведьму. Туго заплетенные волосы натянулись, и тогда егерь дернул.

Тело ведьмы оказалось довольно легким. Пролетев через весь зал, она рухнула у его ног и тут же вскочила. Ее голова оказалась совсем рядом, глаза горели ненавистью исподлобья, и егерь наотмашь ударил в это чудовищно-красивое лицо железной рукоятью пилы.

Черные щупальца отдернулись, ведьму швырнуло на пол. Егерь сделал шаг вперед и наступил на спину поверженного противника подошвой ботинка. Нажал, наваливаясь всем весом. Раздался отвратительный хруст. Голова ведьмы вывернулась под неестественным углом и теперь смотрела прямо на склонившегося над ней врага. По бледному лицу стекала темная кровь, губы растянулись в презрительной гримасе. Ведьма плюнула, метя в глаза. Щеку ошпарило кипятком, но егерь наклонился еще ниже.

– Не поможет, – коротко объяснил он и придавил ладонью ее голову, вминая в бетон. Израненная рука крепко сжимала рукоятку пилы. Когда треугольные зубья прошлись по алебастровой шее, оставив глубокий сочащийся черным порез, ведьма истошно закричала.

Вторя ее воплю, из леса донесся вой.

– Мне бы посылку отправить в столицу. Отчет о командировке.

Несмотря на выходной, очередь была короткой. Девушка за стойкой – вторая копия Катеньки – ловко стучала пальцами по клавишам. На ней был серый свитер с зеленым рисунком. Егерь пригляделся: узор был необычный, должно быть модный – какие-то рыбьи хвосты.

– Ой, если отчет, так это можно бандеролью. Большой конверт вам подойдет? – хлопнули серо-голубые глаза.

«Действительно чудо, – подумал егерь. – Похожи как три капли воды».

– Да нет, – очнулся он от мыслей под ее вопросительным взглядом. Приподнял мешок, прикидывая вес. – Конверта тут маловато будет.

– Давайте сюда.

Мешок перекочевал в протянутые руки. Несколько черных капель сорвались со дна и упали на стойку. Егерь потянулся за носовым платком.

– Ничего-ничего, я вытру, – захлопотала девушка. – Слышали, вчера телецентр рухнул?

– Нет, – признался егерь. – Спал как убитый.

– Да вы что! – она всплеснула руками. Такой грохот стоял – все соседи повыбегали – думали, землетрясение. Столько времени снести не могли, а тут вдруг сам по себе. Бывает же…

Болтая, она то и дело шмыгала носом. На столе стояла кружка темно-зеленого травяного чая, распространяя слабый аромат лесной чащи, берега реки и тихого полумрака цветущего болота.

– Надолго к нам? – Изящные руки порхали, запаковывая коробку.

Окно почтового отделения было распахнуто, впуская в себя яркий оранжевый свет. За эти коротких два дня почки уже успели распуститься, и нежные листья свисали с ветвей раскидистого дерева маленькими праздничными ленточками.

– Пока не знаю. – Егерь внимательно посмотрел на девушку. Та как ни в чем не бывало продолжала возиться с посылкой. – Думал на пару дней, а вот теперь сомневаюсь – отпустят ли.

– Оставайтесь, – озорно улыбнулась она, зубы сверкнули жемчугом. – У нас хорошо, спокойно. Чаю не хотите? – Девушка прогнулась назад и, опершись руками о стол, запрокинула голову, оголив тонкую белую шею. Свитер натянулся, подчеркивая выпуклые формы. Подставив лицо лучам, она прошептала:

– Как хорошо… Солнышко…

Егерю наконец удалось рассмотреть рисунок на свитере. Стройные ряды русалок походили на команду по синхронному плаванию.

– Здесь расписываться? – егерь поставил закорючку в бланке.

– Ага. Точно чай не будете?

Он мотнул головой. Подойдя к выходу, обернулся.

– Красиво тут у вас.

Девушка кивнула и улыбнулась:

– Красиво. Егерь махнул рукой на прощание, поправил рюкзак и, распахнув дверь, вышел под яркие лучи весеннего солнца.

Родион Кожин, Алиса Кожина

Козел

– Здесь живет эта гнида? – Максим оглядел оторванный от цивилизации клочок земли и затянулся. Не заметил, как пепел упал на кроссовку.

Зима выдалась теплой, редкий снег лежал лишь в глубине оврагов, а потому терялась всякая надежда различить хотя бы кусочек сухой дороги среди растянувшейся вокруг хляби. В ней утопал по самую крышу и потемневший сруб, никогда не знавший краски. Жилище словно разобрал по пьяни огромный шутник, а затем собрал заново, но уже с закрытыми глазами, настолько несуразным оно выглядело. Рядом стоял сарай, с виду поновее и поприличнее, а чуть поодаль – загон, из которого доносилось редкое блеяние. Хвойные великаны вплотную подступали к околице, нависая вечнозелеными кронами. В сумраке они казались черными.

– Ага. – Маша сплюнула и намотала на руку шнурок спортивной кофты, туже стягивая капюшон на голове. – Здесь.

Стоявший рядом Сеня поежился – ледяная капля упала за шиворот. Бутылка едва помещалась в карман ветровки, и парень крепче прижал ее к телу.

Макс провел рукой по бритой голове, словно вспоминая, как тут оказался. Колючий «ежик» под пальцами всегда его успокаивал. Воздух студил разгоряченную алкоголем кровь, но нельзя было позволить такой мелочи помешать задуманному.

– Погнали, – скомандовал Максим, отбросив бычок, и троица направилась к хибаре. Вязкая грязь чавкала под ногами.

Сначала на стук никто не отозвался.

– Хозяин! Выходи, слышишь? Есть кто живой? Эй, хозяин, дело к тебе!

И лишь спустя несколько минут внутри послышалось кряхтенье половиц. Дверь оказалась такой же косой, как весь дом, и открывалась за пару-тройку толчков. Когда из темноты проема вылезла лохматая башка, Маша тихонько вскрикнула, а Сеня дернулся, чуть не упустив бутылку. Максим замер, часто моргая и пытаясь понять: уж не перебрал ли сегодня, не мерещится ли.

– Чего надо? – спросило страшилище человеческим голосом.

– Тебя… урод, – опомнился Макс и слегка повернулся корпусом. – Тебя надо.

Кулак ударил в густую щетину, щелкнула челюсть – и лохматый грохнулся внутрь проема.

– В одно касание! Красава! – Сеня дернулся, повторяя движение.

– Че стоите? – Макс повернулся к спутникам. – Мы с Машкой дом посмотрим, а ты в сарай дуй. Надо найти, чем вязать его будем.

И пнул лежащего.

Он встретил ее на самой опушке, под гнущимися от ветра кронами. Издали приметил розовое пятнышко и до последнего не верил, что кого-то может занести в такую глушь. Девочка прятала руки в карманы не по погоде тонкой куртки и крутилась на месте, уворачиваясь от хлестких порывов. Влажное то ли от слез, то ли от мокрого снега лицо побледнело на холоде.

«Белое, как козье молочко», – подумалось Васе.

– Я варежку потеряла. – Она протянула ладошки, одна и правда оказалась голой. Ткань на второй промокла и потемнела. – Сестра меня прибьет.

Услышав досаду в детском голосе, Вася осмелился сделать шаг ближе, присел на корточки. Незнакомку больше волновала ее потеря, чем встреча в лесу с чужаком.

– Ты как здесь, маленькая? – сказал он тихо и подумал на миг, что она могла не услышать его в порыве ветра.

– Заблудилась. – Девочка надула губы.

Она не стала плакать или убегать. Не попросила помощи. Смотрела пристально, совсем по-взрослому. Даже нет – иначе.

Взрослые прятали взгляд, завидев Васино лицо, отворачивались. Иногда плевали под ноги, кривились и обзывались. Кто-то смеялся, и тогда ему делалось хуже всего. Тогда он жалел, что не отвернулись.

Но эти глаза, горящие угли на белом снегу, смотрели с любопытством.

«Разглядывает, как картинку в книжке. Совсем не боится?»

«Страхом не пахнет. Пахнет проблемами», – голос сзади, чуть выше макушки. Фразы привычно рубленные, бесцветные.

– Ты одна? – Вася растерянно почесал нос.

Девочка кивнула.

«Оставь».

Вася встал и осмотрелся. Девочка прижала подбородок к воротнику и пританцовывала на месте. Над головой жалобно трещали осины.

«Скоро будет темно. Она ж тут околеет».

– Замерзла, поди? Ну, пойдем ко мне в дом, там и печка натоплена, и горячего поедим.

«Зачем? Выйдет боком».

– Мне сестра говорит не ходить с незнакомыми.

– А где твоя сестра?

Девочка пожала плечами и опустила глаза.

«Наверное, в ближайшей деревне живет. Раз сама дошла – больше неоткуда».

Вася замер в нерешительности. Ну не силой же ее тащить?

«На кой она тебе сдалась?»

«Замерзнет же!»

«Тебе что за дело?»

«Не по-людски».

«Нашел, кому говорить».

Ветер швырнул пригоршню белых хлопьев с новой силой. Те сразу таяли, едва касаясь земли и людей.

– От вас можно позвонить? – спросила девочка, шмыгая носом.

– Можно.

– Ну тогда пойдемте.

– Я Вася.

«Дурак».

– Катя. – Она просунула холодную ручонку в его ладонь, и мужчина легонько дрогнул от прикосновения мягкой кожи.

Дома он первым делом сложил ее вещи на печь: сушиться отправились белая шапка с помпоном, розовая куртка, невысокие ботиночки с носками и единственная варежка.

Вася принес полотенце, в которое Катю можно было бы завернуть полностью, чистое и хрустящее. Пока вытирал ей голову, руки и ноги, думал, какая же она хрупкая, кажется, сожми покрепче – и посыплются фарфоровые осколки.

«А я ее своими лапами…»

Девочка походила на попавшего под дождь зайчонка, дрожащего всем телом. Даже пахла мокрой шерсткой.

– Давай покушаем тогда уж.

– Давайте сначала позвоним.

– Телефон заряжается. Ты покушай, обсохни, тогда и позвоним.

Катя на мгновение задумалась, потом кивнула. В ее животе одобряюще заурчало.

Она молча съела тарелку супа. Затем вторую. Тщательно промокнула корочкой хлеба последние капли.

– Сейчас чая попьем с малиновым вареньем. Сам ягоды собирал. – Вася почти ничего не съел, лишь хлопотал вокруг. – Любишь варенье?

– Конечно!

– А чай из блюдечка будешь?

– Это как? – Катя округлила глаза.

– Во дает, из блюдца чай не пила. Наливаешь и сербаешь, – Вася продемонстрировал. – Так вкуснее!

Она сербала так, что перекрывала вой ветра за окном. И с каждым разом норовила сделать громче предыдущего. А он не мог оторвать взгляда от русых волос, они прилипали к ее лбу, непослушно лезли в блюдце с чаем. Вася думал о ее коже, такой мягкой и раскрасневшейся от домашнего тепла.

– И правда вкуснее!

«Она совершенство».

«Раньше ты так только о козах говорил».

– Как ты заблудилась? – Вася подлил гостье новую порцию чая.

Катя поежилась, будто снова оказалась на улице.

– Я убежала.

– От мамы?

– Нет, мама спала. Она много спит, особенно когда выпьет свои лекарства. – Девочка зачерпнула варенье большой ложкой. Запила чаем. – А вы тут один живете? Вам не страшно?

Вася помолчал немного.

– Страшно было, когда маменька умерла. А сейчас я не один, у меня козы. Они добрые. Никто не замечает, насколько добрые.

– Извините, я не знала. – Катя задумчиво уставилась на блюдце. – Машка пришла. Это сестра моя. Она, когда пьяная…

Он заметил только сейчас. По детской коже рассыпались гроздья: синие и желтые, местами черные точки на шее и запястьях. Вася осторожно взял Катину руку в свою, задрал рукав легкой кофточки. Выцветшие следы боли тянулись до самого локтя, уходили выше, под ткань. Отдернулся, будто ударили его самого.

– Она хорошая, правда! – В детских глазах не читалось обиды. – Она мне кушать готовит и в школу отвозит. Только когда пьяная, любит меня меньше. Я тогда гулять ухожу на весь день. Сегодня вот далеко зашла и заблудилась.

Вася больше не садился, кружил вокруг стола в раздумьях. Грудь распирало, но мужчина еще не понимал, что за чувство клокочет внутри, лишь сжимал и разжимал разом похолодевшие пальцы.

«Избавься от нее».

– Дядя Вася, может, телефон уже зарядился?

– Что? Да-да, сейчас проверю.

Он вышел в другую комнату. На улице окончательно стемнело, но Вася не стал зажигать свет, заметался в полумраке от стены до стены.

«Ее там обижают. Надо что-то делать».

«Избавься».

«Нет! А что, если она останется тут? Она ведь может остаться?»

От этой мысли в легких пропал воздух, а голова потяжелела. Мужчина ухватился за край комода, чтобы не упасть.

«У меня хозяйство, вдвоем прокормимся. Я буду заботиться о ней так, как никто не заботился! Я читать ей буду сказки, у меня ведь столько книг со сказками! А по теплу гулять будем в лесу, на речке купаться, ягоды собирать… Я ее варенье научу варить… И чай из блюдца…»

Он боялся дышать. Холодный пот щипал глаза, из носа текло по губам.

«От девчонки будут проблемы».

«Нам будет хорошо».

«Нет».

«Там ей плохо, а со мной будет хорошо. И козочки мои ее полюбят, и ты тоже полюбишь. Мы вместе будем о вас заботиться. Ведь можно так? Я позабочусь – вот увидишь, я…»

«Нельзя. Ее будут искать. И найдут. Здесь. С тобой. Тебе не забудут. Тебя не простят. Ее заберут» – слова, тяжелые как обух топора, бились в темечко, отдавались болью в черепе.

Вася трясся и рыдал, но стиснутые зубы не пропустили ни звука.

«Это люди. Спасая их, подставишь себя. Они не знают благодарности».

«Что мне делать? Я не хочу, чтобы с ней вот так…»

Несколько мгновений мужчина слышал лишь свое тяжелое дыхание.

«Есть вариант».

Вася замер. Он уже слышал эту фразу. Догадался.

«Всем на нее плевать. А ты не можешь помочь. Подумай, что ее ждет. В этой деревне. В этой глуши. Сегодня она наткнулась на твою хибару. А завтра замерзнет насмерть. Тебе ее не спасти. Я могу».

Вася обхватил голову руками. Хотелось кричать во весь голос.

«Больше не будет боли. Страданий. И никто не узнает».

Перед закрытыми глазами разрывались цветные вспышки.

«Отдай ее мне».

– Сюда смотри, урод! Видишь, что это? Что это, я тебя спрашиваю? – Макс тряс перед связанным детской рукавичкой.

Вася с трудом разлепил единственный уцелевший глаз. Дышать удавалось через раз: в горле пересохло, а ребра разрывались болью. Кровь на лице медленно застывала, словно карнавальную маску раздавили каблуком, а затем приклеили осколки к безобразной физиономии.

– Знаешь, скотина, ментам ты, может, и втер какую-то дичь, но от нас так просто не избавишься.

– Я ничего… Ничего ей не сделал. Я ее не трогал… – в который раз, разбитыми губами, слова вперемешку со вкусом металла.

– Заткнись, мразь! Мы знаем, что ты сделал. Знаем!

– Да пускай расскажет, я хочу это услышать. – Маша подошла ближе, потянула за волосы. Ее губы в розовой помаде, с них протянулась ниточка слюны, коснулась Васиной кожи. – Скажи это, давай! Говори: я насиловал ее, а потом убил. Скажи: я ее насиловал! Я ее насиловал и убил!

Теплые капельки летели из Машиного рта на кровавую маску.

– Я не-е-е…

– Изнасиловал и убил, сука, скажи это! – Девушка била наотмашь, рвала ногтями запекшуюся корку. – Скажи-и-и!

– Все-все, хорош! Ты ему всю кровь выпустишь раньше срока. – Максим обхватил за плечи, потянул на себя. Прижался носом к затылку. – Ну ты чего, мы же еще не закончили. Успокойся, маленькая, это только начало.

Она ослабла в его руках. Макс повернулся к Сене.

– Налей нам еще по одной.

Выпили.

– Это все? Ты че, дятел, одну бутылку только взял?

– Дык я это… ты ж денег не дал. – Сеня развел руками.

Маша курила. Тягала затяжки без перерыва на кислород, ей понравилось тушить о пленника бычки. Вася тихонько стонал. Капли били по крыше, за стеной между порывами ветра слышалось козлиное блеяние.

Приглушенного света потолочной лампы хватило, чтобы осмотреть скромное помещение сарая. Грубо сбитый стол, заваленный ящиками, развешанные по стенам инструменты, рядом несколько плотно набитых мешков.

– Это что? – Сеня вспорол один карманным ножиком.

– Шерсть. Этот псих коз своих стрижет, иногда в деревне продает, иногда в город ездит.

– А как думаете, он с козами тоже… того? – Сеня осклабился.

Тихое шипение и короткий вскрик. Довольная Маша отбросила бычок.

– Конечно «того», да? – Максим обошел Васю, проверил веревку и облокотился тому на плечи. Стул скрипнул под пленником. – Любишь козочек своих, да? Это все знают.

– Гы! Все! – поддакнул Сеня.

– Слышь, безмозглый, может, у тебя дома бухнуть есть? – спросил Макс.

– Мы сюда не бухать пришли. – Маша опустилась на корточки, ее руки потянулись к Васиному ремню.

– И то верно. – Макс пробежался взглядом по инструментам. Выбрал садовые ножницы, проверил лезвие пальцем. Туповаты. – То, что нужно!

Девушка уже стянула со связанного штаны с трусами. Он почти не дергался, только водил головой из стороны в сторону и со свистом втягивал воздух. Максим харкнул на пол и посмотрел жертве в промежность.

– Слух, Максимыч, чет это жесть какая-то… – начал Сеня.

– Заткнись, – ответил палач, не отводя взгляда. – Заткнись, твою мать! С педофилами только так.

И щелкнул ножницами перед Васиным лицом. Маша в нетерпении пританцовывала рядом, облизывала губы, съедая остатки розовой помады.

– Ну, чего ждешь? – спросила она.

– Сейчас!

Все смотрели на него, все ждали его. Максим ерошил короткие волосы свободной рукой с такой силой, что голове стало горячо. Водка шумела внутри.

– Черт!

– Давай я. – Машка подскочила, заглянула в глаза. – Я смогу! Я сделаю.

Парень отдернул руку.

– Нет! Ну его на фиг, а как мы потом кровь остановим? Сдохнет раньше времени, а оно нам не надо. – Он метался по сараю, взгляд девушки нервировал, еще эти козы за стеной… – Не надо оно нам. Рано!

Взгляд упал на метровый колун.

– Есть идея получше!

Вася пялился в зеркало, даже слабого света из соседней комнаты хватало, чтобы рассмотреть отражение в деталях. Лицо искривлено, будто одна половина тяжелее другой, белки глаз под безмерно широким лбом выпучены так, что вот-вот вывалятся из орбит. Припухлый нос изъеден язвами и напоминает сгнившую сливу. Заячья губа обнажает острые зубы разной длины. Даже недельная щетина не способна скрыть угловатую челюсть с вытянутым подбородком.

Ему хотелось размахнуться, почувствовать хруст холодных осколков под костяшками.

Физиономия в зеркале подернулась рябью, расплылась. Теперь на Васю смотрел статный мужчина, едва за тридцать, с гладкой кожей и блестящей голубизной глаз. Каждая линия лица, каждый мускул словно вышли из-под резца античных мастеров.

«Смотри. Таким ты можешь быть. Не отворачивайся. Больше никто не отвернется. У тебя будет любовь. Будет все».

Слезы мочили бороду. Вася дрожащими пальцами коснулся стекла.

«Отдай ее мне».

…Они встретились на той же опушке, где он увидел Катю.

Той ночью козы вели себя особенно неспокойно: блеяли без умолку, жались округлыми боками по углам загона. Вася всегда понимал своих любимиц, чувствовал, когда им хорошо или больно. Иногда ему казалось, что они единственные, кто говорит с ним по-настоящему, без ненависти и страха.

Еще никогда они не были так напуганы, как той ночью.

На днях Вася встретил в лесу волчьи следы и решил, что козы чувствуют близость мохнатых хищников. Несколько раз он в поисках подкопа обошел вольер с колуном наперевес. А потом увидел.

В свете луны шерсть почему-то казалась особенно черной, будто существо выбралось из угольной шахты, и лишь рога выдавали в нем козла.

Осторожно ступая, чтобы не спугнуть гостя, Вася подошел ближе. Но тот и не думал убегать, стоял и смотрел на человека исподлобья. Вася почувствовал, как на спине приподнимаются волосы, и поежился. Раньше козы не заглядывали ему в глаза. Звуки из загона пропали, животные замерли, боясь дышать. Боялся вздохнуть и сам Вася.

Черный постоял еще с минуту и спокойно прошел мимо. К своему новому дому.

Вася не мог нарадоваться на невесть откуда взявшегося питомца: спокойный, ласковый, с густой шерстью редкого окраса, которую так приятно расчесывать. Козлята от такого должны получиться крепкие, здоровенькие. Остальные козы по первости сторонились чужака, но чуть погодя привыкли.

Волчий крик Вася услышал на третью ночь. Не вой – именно крик. На пороге смерти последние звуки животных схожи с человеческими. Мужчина выскочил босым, рванул к загону, освещая тьму фонарем, с тяжелым топором в правой руке. Внутри густела тишина, козы жались друг к дружке, лишь Черный стоял поодаль. Рядом с ним валялись клочки испачканной в красном шерсти. К запаху паленого примешался незнакомый, едкий до того, что Васю чуть не вырвало.

Раньше он решил, что козел сбежал из соседней деревни, но теперь крепко задумался. Откуда тот взялся в лесу? И куда делись волки? Смятение не мешало Васе душой тянуться к странному зверю. Стоило погладить черную шерсть, и ладони слегка покалывало, но чувство то нельзя было назвать неприятным, скорее чудным, оно расплывалось по телу, прогоняя усталость, успокаивая.

Гадать пришлось недолго, вскоре заболела Марфа – любимая козочка с по-детски добрыми глазами и коричневым пятнышком за ухом. А за ней слегло еще несколько. Животные отказывались есть, даже не вставали, их шерсть оставалась в руках, стоило только потянуть, а глаза покрыла мутная пленка.

Вася не спал ночами и почти ничего не ел. В деревне ему никто не смог бы помочь, а ехать из города в такую глушь отказались все ветеринары.

И тогда он впервые услышал:

«Есть вариант. Отдай ее мне».

Вася понял, кто лезет ему в голову. Голос просил крови, совсем немного, и тогда все наладится. Одна жертва ради спасения других. Загон к тому времени грозил превратиться в кладбище.

Из Васиной головы начисто стерся день, когда он поднял нож над Марфой. И напоил черного козла еще теплой гранатовой кровью прямо из липких рук. А следующим утром козы разом встали на дрожащих от изнеможения ногах и бросились к бадье с кормом.

С тех пор их не брала никакая хворь, жизнерадостные животные наедали бока и поблескивали на солнце здоровой шерстью. И даже урожай со скромного огорода вырос таким, какого Вася до сих пор не видывал, а опушка разродилась ягодами по лету да грибами по осени так, что страшно ступать стало, чтобы не подавить лесные дары.

Голос остался с Васей: то кружил невесомо над самой макушкой, то вгрызался до зубной боли.

«Мы с тобой похожи уродством, – говорил он. – Наш Отец бросил нас, едва увидел».

Он редко просил – и всегда только одного. Раз в год Васе приходилось браться за нож. Мужчина долго собирался, рыдая в подушку несколько ночей кряду, тщательно мыл руки и шел за новой жертвой.

Раньше, если ему нужны были деньги, он мог продать козочку. Сердце скрипело, но терпимо. Сейчас все поменялось. За козлятину хорошо платили, гораздо лучше, чем за молоко и шерсть. Совсем без наличности не протянуть даже отшельнику.

Зато весь следующий год Вася был уверен, что с его подопечными ничего не случится. И плошка свежей крови совсем не цена.

«Отдай ее мне».

Голос вырвал Васю из размышлений. Из зеркала на него пялился все тот же урод, что и всегда.

«Она не испугалась. Не отвернулась. Значит, дело не во мне».

Вася спохватился – слишком надолго он оставил девочку одну. Вернулся в комнату и обнаружил Катю собранной на самом пороге. Высунув язык от усердия, она завязала последний шнурок. В блюдце остывал чай. Несколько малиновых капель упало на застиранную скатерть.

Девочка выпрямилась и внимательно посмотрела на Васины пустые руки. Нахмурила бровки:

– Телефон не принесли?

Вася покачал головой.

«Она что-то подозревает».

Зачем он только соврал про телефон? Отродясь его не было, да и не ловит здесь никакая связь. Ну не хотелось мокрого зайчонка оставлять мерзнуть на улице одного!

Катя отступила на шаг. Не сводя с Васи внимательных глаз, потянулась рукой к двери.

– Можно я пойду? – тихо спросила она.

– Темно уже.

– Мне домой надо.

«Решайся».

«Решайся!»

Вася поморщился от эха в голове и вздохнул.

– Раздевайся.

– Соскучился, козлина? – Макс плюнул, густая слюна повисла на краю кроссовки. – Ну епт!

Частое дыхание парня сбивалось на свист. Пахло кровью и немытым телом, а одежда в темных пятнах насквозь промокла. Он вытер лицо тряпкой, но на бровях и щеке осталось несколько багряных капель.

– Извини, что надолго одного оставили. Ну ничего, веселье продолжается! – Максим приставил к стене окровавленный колун.

Вася не слушал. Его голова моталась из стороны в сторону, норовя сорваться с шеи. Раны на лице горели от соленых слез. Рыдания вырывались из его обезображенного рта, меж разбитых зубов, и разлетались далеко за пределы сарая, разбивались о черную стену ночного леса.

– Ну тише-тише. – Максим обошел привязанного, крепко сжал его голову, чтобы та не дергалась. Наклонился к самому уху. – Ты ведь понял, да? Я их всех нахер порубал. Слышишь? Топором твоим. Головы одну за одной. Слышал, как они сдыхали?

Вася взвыл сильнее.

– Некого тебе больше трахать, да? Некого. – Максим похлопал пленника по плечу. – Не скучай, сейчас вернусь.

Вася задыхался. Мир обрушился на него темной громадой в алых разводах, придавил к спинке стула, пережал кадык.

Маша открыла дверь спустя минуту, пропуская парней вперед. Из десятилитровой кастрюли поднимался пар.

– Не отрезали яйца, так хоть сварим. – Сеня нервно хихикнул.

– Неси ровно!

– Так горячо же!

– Полотенце тебе на что дал? Так, раз, два. Три!

Васин крик ударил по ушам одновременно со звоном пустой кастрюли о пол. Вязкая масса дымилась на голых ногах, залила живот, комки свернувшейся крови стекали по ляжкам.

– Да! – Маша подпрыгнула на месте.

– Давайте скорее, пока не застыла! – крикнул Максим.

Перепачканные кровью, они веселились, как дети, которые впервые из любопытства выпотрошили голубя. Скакали вокруг, бросая на Васины ноги шерсть из мешков.

– Так-то, козлина! – смеялась Маша, размазывая по щеке засохшие капли.

– Ну чисто сатир, епта!

– Долго провозились, но оно того стоило. – Максим достал из пачки сигарету красными пальцами.

– Кровь с молоком, бабушкин рецепт! – Сеня прилепил к жертве очередной клок шерсти.

– Вы что, потом это жрали?

– Нет, конечно, это она из детства своего. Да и рецепт там маленько другой…

– Хватит про твою бабку, а то меня прямо здесь… Эй, а этот чего затих?

– Вырубился?

– Очухайте его, сейчас вернусь.

Маша подошла к Васе, ударила по щекам. Силой разлепила веко большим пальцем.

– Это еще не все, дружочек. Даже не надейся, сука. Ты. Убил. Мою. Сестру. – Ее оскал маячил в сантиметре от обезображенного лица. – И мы с тобой еще не закончили!

Макс вернулся, держа свою ношу за длинный рог.

– Ты пока еще преобразился только наполовину.

К Васиным ногам покатилась голова черного козла.

– Раздевайся. – Вася подошел к шкафу. – Твоя одежда плохо высушилась, а вечера холодные. И курточка у тебя… того, тоже холодная.

Катя замерла, шмыгая носом и не выпуская дверной ручки.

– Вон, сопливишь уже. – Мужчина зарылся в шмотки с головой. – Так, вот носки шерстяные. Теплые! И шарфик. Сейчас куртку дам.

Вася встал.

– По лесу одна опять заблудишься. Я провожу. У меня и фонарь хороший есть.

Катя какое-то время медлила, затем стала переодеваться, бросая на Васю короткие взгляды. Ее вещи он сложил в отдельный мешок.

– А вы меня точно домой отведете?

– Отведу.

Девочка пристально всмотрелась Васе в бороду и неуверенно улыбнулась.

До деревни даже коротким путем через лес было около шести километров. Шли молча, Вася по-прежнему стыдился своей лжи о телефоне и старался не смотреть на спутницу. Лес словно умер: свет фонарика выхватывал черные стволы, те мрачными надгробиями тянулись ввысь, кое-где лежал нерастаявший снег, будто припорошенные могильные плиты. Влажный воздух холодил лица.

Катя остановилась:

– Мне хочется…

– Чего?

– Я хочу… в туалет.

– Иди, – мужчина кивнул. – Только недалеко, чтобы видела свет.

Девочка смешно поковыляла за деревья, размахивая непомерно длинными рукавами. Край мужской куртки почти волочился по земле.

«Подумай».

«Нет. Я решил».

«Ее там не ждут. Она как мы с тобой. Будет только хуже».

«Ты ее не получишь».

«Спасибо не скажут. Не поверят, что не тронул. Оболгут. Загнобят».

Голос накатывал тяжелыми волнами, теперь он гремел изнутри, возвращался эхом. Требовал.

«Отдай!»

– Нет! Молчи, молчи, молчи! – Вася кричал, но не мог перекричать. Ударил по стволу кулаком, чтобы заглушить голос болью. – Молчи! Да замолчи же ты! Пожалуйста, молчи!

Он бил, пока слушалась рука. Кровь на коре, кора забилась в плоть, а перед глазами пелена из слез. Вася утерся рукавом. Рядом стояла Катя и с открытым ртом смотрела на запыхавшегося, окровавленного мужчину. А потом побежала.

– Стой!

Вася подхватил фонарь и бросился следом. Он должен ее догнать, успокоить! Бежал, не различая дороги, по зарослям, настолько густым, что не каждый зверь сможет проложить здесь свои тропы. Поскальзываясь на мокрых корнях, падал в липкий снег, задыхаясь, сдирал кожу об острые ветки, целился лучом света в ускользающий силуэт, но невысокая фигурка все реже мелькала впереди.

«Да как она так быстро бежит в этой куртке?»

Впереди послышался шум воды. И сразу за ним короткий вскрик.

Вася рванул на звук, ломая колючие ветви. До обрыва он добрался уже на четвереньках, из-за слякоти край стал скользким и норовил обвалиться под его тяжестью. Фонарь осветил торчащую из крутого склона путаницу корней и бурлящий поток черной воды.

Вася ползал вдоль обрыва, измазавшись в раскисшем грунте, кричал в темноту, пока не осип и окончательно не выбился из сил. Сел, поджав ноги, вцепился зубами в грязный рукав так, что почувствовал через плотную куртку, зажмурился до боли. Когда открыл глаза, заметил на одном из корней дрожащий от ветра кусочек ткани. Потянулся, рискуя свалиться, ухватил кончиками пальцев.

Прижал к груди детскую рукавичку.

…Катино тело нашли на третий день в двух километрах ниже по реке. Тем же вечером к Васе постучалась полиция. Он не стал скрывать, что девочка была в его доме, рассказал и о том, что собирался отвести ее в деревню и что Катя испугалась темноты и побежала не разбирая дороги. О голосе в своей голове рассказывать не стал. Не стал говорить, что последнее время из дома выходит, лишь чтобы покормить коз, а сам ничего не ест.

Дело свернули быстро за неимением доказательств. На теле девочки не обнаружили следов насилия – лишь гематомы от падения с высоты.

Пожилой следователь смотрел на Васю с прищуром, тем немигающим «рабочим» взглядом, которым привык копаться в чужих головах, и жевал седой ус.

– Вижу, зараза, что не все так гладко. С такой-то рожей… По ней все вижу. Но пока свободен. Пшел вон!

– Во-о-от! Еще пару стежков – и готово. Кривовато, конечно, ну как есть. Я плохо шью.

Длинная игла скользнула в отверстие, увлекая за собой черную нить, пропитанную кровью. Толстая шкура козла поначалу не хотела поддаваться, поэтому пришлось заранее пробить шилом дыры. Зато с человеческой кожей иголка справлялась отлично.

Васю трясло. Когда убивали его коз, он переживал с ними последние моменты. Слышал их. Чувствовал на себе каждый удар. Теперь не осталось боли, лишь лихорадка и растекшийся по телу густой туман.

«Ты никогда не спрашивал, кто я» – слова прилетели сверху, забарабанили по темечку холодными каплями.

«Я знаю, ты меня слышишь».

– Вот козлина. Вылитый! – Макс отошел, вытирая тряпкой руки, чтобы полюбоваться на результат.

– Селфи! – Маша вытянула телефон, ловя в кадр свое лицо и пришитую к мужчине козлиную голову.

– Не вздумай никуда выкладывать! Удали лучше.

– Я ж не тупая, – фыркнула девушка, листая готовые фото.

«Не спрашивал, боялся. Боялся ответа. Боялся поверить, что всегда с тобой рядом лишь твоя фантазия. Что чудовище здесь ты».

– Нет, ну красавец! Мы тебе одолжение сделали, урод. Всяко лучше, чем с твоей рожей.

«Но я здесь. И у меня есть вариант».

– Жесть какая. – Сеня отвернулся от изувеченного человека, потер уши и зевнул. – Уже почти утро. Чет я замерз.

– Не ной, – одернул его Макс, копаясь в ящиках на столе. – Сейчас собираемся. Но сначала согреемся.

«Я мог разобраться с девчонкой, и никто бы не узнал. Ты не захотел. Я мог заставить их жрать внутренности друг друга. Ты не захотел».

Тьма вокруг, и в свете едва тлеющего уголька, последнего оплота сознания, Васе с трудом удалось сложить слова в ответ:

«Она умерла из-за меня. Не уследил. Я виноват».

«Тогда скажи, что заслужил все это. Скажи, что вправду так считаешь».

Максим нашел бутыль из мутного пластика и стал лить ацетон на оставшуюся в мешках шерсть.

– А с ним что? – Сеня кусал губу и пританцовывал на месте.

«Молчишь».

– Так оставим. Пускай тоже греется, – оскалился Максим.

«Я мог бы забрать ваших детей. Мог бы проглотить ваше небо и звезды. Но я смирился с положением. Довольствовался малым. Скрылся. Отец забыл про эту глушь, но даже здесь я умудрился вляпаться в ваше дерьмо».

– Есть спички? – спросил Максим, отбросив пустую бутылку.

– Зажигалка только.

– Ну зажги вон ту бумагу и бросай туда.

«Ты не замечаешь уродство мира за своим собственным. Идешь на казнь, а в то время палачи сами достойны эшафота».

Вася почувствовал спиной жар, в нос ударил запах гари.

«Ты неправ. Я покажу. Отдай его мне».

«Кого?»

«Мир!»

Пламя росло быстро, тянуло алые листья к крыше.

«Я знаю, ты хочешь. Ты понимаешь, что я справлюсь лучше. Скажи».

Компания улыбалась. Смотрела, как огонь окружает привязанного к стулу.

– Выходим, скоро здесь не продохнешь.

«Скажи!»

– Забирай! – Пришитая к телу голова заглушила слабый голос, но Максим обернулся на самом пороге.

– Что ты там проблеял? Гори в аду, мразь! – и захлопнул дверь сарая.

«О! Червь даже не представляет, как близок к истине» — впервые Васе показалось, что различил усмешку в безликом голосе.

– Покурим?

– Я пустой.

– Тоже.

– У меня последняя.

Они ежились от холода и курили, передавая единственную сигарету по кругу. За дверью трещал огонь.

– Луна…

– Ага.

Три пары глаз не отрываясь следили за багровым диском над головой.

– Никогда такой не видела.

– Это небо благодарит нас за кровь педофила, – серьезно сказал Максим.

– Ля, как отмываться теперь. – Сеня осмотрел себя.

– Одежду сожжем в лесу. – Макс положил бычок в карман. – Все, валим.

– Подожди. – Маша схватила его за руку. – Почему он не кричит? Я хочу это услышать.

Макс взял ее за волосы, притянул к себе, впился в губы, чувствуя сигаретную горечь с солоноватым привкусом.

– Ты сумасшедшая! – рассмеялся он после поцелуя.

– Мы, – улыбнулась она и сразу поморщилась. – Чем смердит?

– Тухлыми яйцами какими-то. Признавайся, падла, ты шептуна пустил? – Макс повернулся к Сене.

Тот не успел ответить. Дверь сарая распахнулась, выпуская высокую фигуру в клубах дыма. Взмах колуна снес Сене половину лица. Максим успел лишь вскинуть руки, прикрывая голову. Топор вошел ему в левый бок, полоснул живот, и парень покатился по грязи. Женский крик над головой оборвался хрустом. Рядом лежало что-то теплое, липкое и вонючее.

Тело онемело, и Максим с трудом повернул голову, чтобы не видеть собственные внутренности. Маша стояла на четвереньках, из ее разбитого лица щедро капало.

Козья шерсть тлела чуть выше пары раздвоенных копыт. Парень скосил глаза. Шов исчез: черная голова с рогами вросла в человеческое тело.

– Всякий невинный, сваренный в крови невинных, возродится Зверем. И пойду Я в дома клеветников и ругателей, самозваных палачей и истязателей. Чтобы воздать им! И окрасятся ваши ночи в цвета Мои, – голос колоколом разнесся под сводами хвойных великанов.

Человек-козел схватил Машу за волосы и потащил к старому дому. Но Максим не услышал ее криков. Холод тонкими иглами проник под кожу, от щек, по лбу, к вискам. Будто ледяные руки легли на разгоряченное лицо.

В козлиных глазах отразился диск окровавленной луны.

Олег Савощик

Спаси и помилуй

– Слушай, Федь, почему ваши так любят читать фантастику? – Антон замер перед книжной полкой, наклонив голову и изучая цветные корешки Азимова, Саймака и Брэдбери. – Это ж первый шаг к науке, к теории Дарвина, и вообще.

Молодой дьякон улыбнулся, словно ему приходилось отвечать ребенку.

– Всякий истинный христианин живет в мире чудес, Антош. Для него чудеса – реальность. Говорящий куст, хождение по воде, воскрешение… И еще тысяча чудес, о которых ты даже слыхом не слыхивал. Мы верим в них или хотя бы чувствуем, что должны верить, потому что без них наша вера исчезнет, исчезнет наша реальность. Для нас фантастика – то же, что для вас, невоцерковленных, христианские чудеса – другой мир. Вы бежите от бытовой серости, а мы немного отвлекаемся от сверкающей чудесами христианской действительности.

– Но разве хороша самая яркая и чудесная реальность, от которой все равно хочется отвлечься? – иронические нотки пропали из голоса Антона, он смотрел теперь на друга совершенно серьезно.

– Чем ярче, тем сложнее. Я пока не успел позабыть мирскую жизнь. – Федя поднялся и стал ходить по своей маленькой комнате, подметая линолеум полами рясы. – «Реальный» мир проще, он черно-бел. Не спеши спорить. Закон, общественный договор, мораль не предполагают особенных трактовок. Сейчас, дай покажу тебе кое-что. Ты знаешь, я много лет уже интересуюсь необычными иконами, а за каждой из них стоит история. Иногда ужасная, еретическая, а иногда настолько нравственно-сложная, что диву даешься.

Дьякон подошел к полке и снял с нее большой самодельный альбом. Откинув тяжелую, обтянутую бархатом крышку, стал листать страницы, пока не нашел нужный разворот с хорошими глянцевыми фото, спрятанными под полиэтилен.

– Посмотри на эту икону. – Федя развернул альбом к гостю.

– Икона как икона. – Антон пробежал глазами по фотографии. – Мне все святые на одно лицо.

– А ты присмотрись.

– Это у него лодка в руках?

– Поморский рыбачий карбас, а что внутри – видишь?

– Гроб! Гроб, натурально!

– Точно, Антоша, гроб. А знаешь, что в гробу? Останки его жены, собственноручно убитой.

– Хороший святой, сразу видать. И за что он голубушку?

– Всякое говорят. Кто говорит, за измену, кто – за то, что бесы в нее вошли.

– Удобное объяснение. Запомню на случай, если Ирка мне надоест.

– И посадят тебя в тюрьму в твоем мире прогресса, дарвинизма и прочего. А Варлаам Керетский получил епитимью и плавал по суровому Белому морю, соблюдая строжайший пост, пока останки супружницы не истлели. И был прощен. Людьми и Богом. Для меня это чудо прощения важнее всех библейских чудес, они – лишь оклад, сверкающий драгоценностями, притягивающий взгляд. Но оклад никогда не превзойдет глубины самой иконы.

Антон слушал, в задумчивости листая страницы альбома. Федя хотел было продолжить, но удивленный возглас друга сбил его с мысли. Почесав жидкую бородку, дьякон подошел к столу.

– А, испугался святого Христофора?

На потемневшей иконе в сером кафтане под алой накидкой, сжимая в руках посох и крест, стоял святой, и кудри скатывались с его вытянутой собачьей головы.

– Ни разу я не испугался!

– Одно из самых удивительных изображений, встречающееся, впрочем, не так уж и редко, – говорил Федя, не обращая внимания на слабый протест друга. – Старообрядцы довольно ересей наплодили, но многое и сохранили для наших времен. Их ловили и убивали, их иконы жгли, а они скрывались в непроходимых лесах, чтобы сберечь свою правду. Я не могу разделить их взгляд на веру, но не могу и не уважать их подвижничество. Многие образа из этого альбома старообрядческие: вот трехликий четырехглазый Бог – иконописец так понимал его триединство, вот запрещенная, как и псоглавый Христофор, троерукая Богородица, это святой Варфоломей, одеждой которому служит содранная кожа, переброшенная через плечо, вот лабиринт между раем и адом: пойдешь вслед за одним из смертных грехов – окажешься в геенне, одумаешься – будешь на небесах. Страшно, но, если задуматься, – очень обнадеживающе. Выбор всегда есть. Прощение ждет всякую раскаявшуюся душу.

– Но ведь вы считаете, что каждый человек – грешник, – возразил Антон и с вызовом добавил: – И даже ты, раб божий.

– Я первый из грешников. Но я верю во всепрощение.

Дьякон хотел было продолжить, но где-то в складках рясы тонко запиликал старый мобильник. Отыскав нужную кнопку, Федя поднес телефон к уху. Лицо его менялось каждый миг недолгого разговора: удивление, испуг, отчаяние. Но стоило собеседнику повесить трубку, оно стало спокойным и решительным.

– Антон, у нас беда приключилась, подкинешь меня до больницы, раз ты на машине? А договорим как-нибудь после.

В дороге Федя сосредоточенно молчал. Черный «паркетник» Антона легко преодолевал февральскую распутицу – в лужах незаасфальтированных дорожниками ям плавали айсберги грязного льда. У больницы неловко, по-женски, подобрав длинное платье, дьякон выбрался из машины, в несколько прыжков добрался до асфальта и обернулся:

– Спаси Бог, Антоша! Ты обязательно еще приезжай, недельки через две, скажем!

У палаты его уже ждала матушка Ефросинья.

– Сереженька… С сердцем плохо стало… Врачи ничего не понимают… А он тебя зовет… С детишками уж простился… – сбивчиво причитала она.

– Да полно вам, чего же прощаться-то? Коли зовет, значит, силы есть. – Федя натягивал на мокрые домашние туфли голубые бахилы.

Отец Сергий лежал в отдельной палате. Лицо цвета вкусного борща тревожно подрагивало, как у спящего. Но стоило только дьякону опуститься на стул в изножье, больной распахнул глаза и заговорил:

– Тебя одного ждал, думал, не стерплю, Феденька. Час мой пришел – помираю. Не спорь, погоди, мне лучше знать. Приход тебе не отдадут, не успел я задумку свою подготовить как следует, но ты не бросай паству. Не знаю, кого мне на смену пришлют, но ты, я верю, стерпишь. Служи, люби. Я исповедовался отцу Владимиру, который меня сюда свез, но есть на моей душе чужой грех, который ни ему, ни Господу знать не надобно, а тебе – наоборот. Я расскажу. После сам поймешь, почему.

Отец Сергий задыхался, как выброшенная на берег рыба. Феде хотелось встать и позвать врача, но он не решался – сидел как подобает, опустив глаза долу.

– Был друг у меня семинарский, на тебя похож – не передать. Тоже добрая душа и все иконами интересовался. Тогда специалистов в Церкви было мало, и он в свободное время пропадал по запасникам, библиотекам да барахолкам. Народ голодный в девяностые все, что можно было продать, продавал. И вот он однажды приходит без денег – его, помнится, настоятель в хозмаг послал, – но с иконой, завернутой в тряпицу. Епитимью, конечно, принял, но икону никому не отдал, даже мне не показывал никогда. А потом нас судьба разбросала. Время трудное, никаких тебе сотовых и джипов – у нас тогда паства небогатая была, это уже после расселили старушек под элитный коттеджный поселок. В общем, потерял я его из виду и не искал больше. У Фроси тогда детишки пошли один за другим – без того забот хватало. Но однажды приехал ко мне человек из епархии и спросил о давешнем знакомстве. Я отрицать не стал, и он тогда отвез меня в храм, что оказался совсем неподалеку.

Отец Сергий потянулся к стакану с водой. Дьякон приблизился и аккуратно влил немного между потрескавшихся губ.

– Жарко мне. И тем летом было жарко как в аду. Теперь уж можно сказать так. Ни ветерка, деревья в парке стоят недвижимо. Мы едва смогли протиснуться к храму – мешали иномарки. Сплошь черные, угловатые, как катафалки, стояли они на каждой аллее и даже на лужайках. Словно не к храму едешь, а на разборки бандитские. Но вокруг ни души. Тишина. Только у портала мнется милицейский наряд. Как сейчас помню, солнце бьет в глаза, а в церкви темно, будто все окна позанавесили и свечей не зажигали. Стоишь на пекле, ничего толком не понимая, а в прохладу храма идти не хочется. Стоишь, всматриваешься в темноту до рези в глазах, а ноги словно в землю вросли. Никогда, ни до ни после, я такого страха не испытывал. Но стыд пересилил – что это я в дом Божий войти не смею?

За спиной у Феди приоткрылась со скрипом дверь, но, прежде чем он успел обернуться, отец Сергий рассерженно махнул рукой.

– Брысь, Фросинья, – и, уже обернувшись к дьякону, продолжил: – Вот. Еще один грех напоследок взял. Когда я внутри оказался, сперва ничего разобрать не мог – пошел наугад. Пока глаза пообвыклись, дошел до притвора и наступил на мягкое. Смотрю – рука. Рядом от нее человек. А за ним еще и еще один. Тут и милиция с фонариками подоспела. А лучше бы без них, во мраке. Прыгают лучи и всюду находят только тела, тела, тела. Я решил сперва, что не поделили братки чего прямо на службе, только ни капли крови на полу не было. Какого ни перевернут – цел, лишь на лице ужас отпечатался. Были, конечно, и бабы их тут, и даже детишки…

Дьякон застыл на хлипком стуле, точно превратившись в соляной столб. Он не мог понять, шутит отец Сергий или бредит.

– В общем, пошли дальше, переступая, поднялись на амвон, – продолжал батюшка, взгляд его будто видел сейчас незримое. – Я был в этом храме много лет назад и помнил здешний богатый иконостас, но сейчас с ним случилось что-то прежде мной невиданное. Иконы почернели, лики на них оплыли, словно их исказило страдание, не то смола, не то копоть стекала по ликам точно кровавые слезы. Спутник мой вниз указал без слов, смотри, мол – там на полу лежал мой товарищ: руки в молитве сложены, на лице ужас. Но самое главное, по среди иконостаса…

Обращенный в слух, Федя не заметил, как в палату вошли.

– Кто позволил? Я вас спрашиваю? Что за самоуправство?

Врач в строгих учительских очках подошел и требовательно похлопал дьякона по плечу.

– Оставьте в покое! – захлебнулся отец Сергий, и возглас его утонул в густом кашле.

– Именно это я собираюсь сделать, – ответил врач, выволакивая Федю, не понимающего, нужно сейчас подчиниться или сопротивляться.

– Письмо! Найди письмо… – хрипел отец Сергий, когда врач захлопнул дверь перед лицом дьякона.

Дни сменяли друг друга, но Федя не особо различал их. Отец Сергий после их разговора впал в бред и больше в сознание не приходил. Молоденькая сиделка, нанятая специально в ночь, чтобы матушка Ефросинья поехала домой к детям, сбежала из палаты и просидела до утра в сестринской в слезах. Расчет не взяла – извинилась и исчезла, еще не зная, что ее подопечный преставился этой же ночью. Дальше был долгий, как будто в несколько дней длиной, беспрерывный матушкин плач, разговоры с детьми почившего батюшки, панихида, чавканье грязного снега. Все эти звуки накладывались у Феди в голове один на другой, перемешивались, сбиваясь в какофонию. Потом раздался благовест. Звонил колокол, звенели ключи в кулаке матушки Ефросиньи.

Тяжелая связка, принадлежавшая прежде отцу Сергию, опустилась в мягкую ладонь дьякона. У него была точь-в-точь такая же: ключи от служб, дарохранилища, подсобных помещений. Федя собрался было спрятать связку в карман, но на ладонь выпал небольшой черный ключик – такого у него не было никогда. Размышляя над тем, где находится подходящая скважина, дьякон вошел в осиротевший храм.

Больше всего ему хотелось бы сейчас покоя. Забиться в свою комнатку, помолиться, включить пинкфлойдовскую «Wish You Were Here», поплакать и заснуть. Но нужно было вводить в курс дела отца Владимира, назначенного епархией на днях, – тот так стремился вникнуть во все дела прихода, словно проводил аудит на фабрике. Его матушка бродила следом с огромной тетрадью, постоянно делая туда записи.

– Грешно такое богатство в дарохранительнице прятать. – Отец Владимир с видимым удовольствием осматривал нежданные приобретения. Особо понравившееся даже сфотографировал на смартфон. – Что у нас на сегодня осталось, Федор?

– Котельная, если вам такое интересно.

– Мне все, Федор, интересно.

Перейдя двор, они спустились в мрачный полуподвал. Глухой помощник Игнат сидел к вошедшим спиной и отрывал с пальцев полоски отросших ногтей. Новый настоятель брезгливо обошел Игната и заглянул в печь, словно мог бы найти там что-то кроме горящих поленьев, – в отблесках пламени его лицо показалось дьякону особенно неприятным – и принялся ворошить растянувшуюся вдоль стены поленницу.

– А почему вы все-таки оставили свой приход, отец Владимир? Паства попалась не ахти? – Феде не хотелось уесть настоятеля, но затянувшийся обыск действовал ему на нервы.

– Хороший приход, – невозмутимо откликнулся батюшка, – да только бедный. У вас-то сплошь политики да бизнесмены – отличный поселок отстроили себе тут. Мы за них так возьмемся, Федор, что вся епархия расцветет.

– А как же верблюды, богачи и Царствие Небесное?

– Все попадут туда, куда положено. Верблюды – в игольное ушко, грешники – в ад.

Настоятель ощупал всю поленницу и переместился в противоположный угол, где скопился за годы всякий хлам. Работы он не боялся – засучив рукава шелковой рясы, выбрасывал под ноги недоумевающему Игнату все лишнее.

– А это еще что такое, Федор?

Когда отец Владимир посторонился, взгляду присутствующих предстала невысокая, едва доходящая человеку до пояса черная дверца.

– Первый раз вижу. – Дьякону не пришлось изображать удивление, хотя теперь он точно знал, куда подойдет тот маленький ключик.

– Отпирай. – Во взгляде отца Владимира читалось нетерпение.

– А у меня ключей нет… – Федя залез в карман, где лежала его личная связка, и протянул ее настоятелю, хваля себя за смекалку.

Промаявшись с ключами, настоятель выудил из груды мусора сплющенную трубу и подал ее Игнату, показывая знаками, что дверцу нужно ломать.

– Отец Владимир, подождите до завтра, я у матушки Ефросиньи ключ спрошу и отопрем. – Почти уверовавший в успех, Федя судорожно искал любую отговорку, чтобы не дать этому Карабасу-Барабасу пробраться в заветный кукольный театр первым.

– Завтра вашими стараниями тут уже пусто будет.

Ломай, Игнат.

Глухой, нерешительно переминаясь, взялся за трубу. Наконец дверца поддалась, открыв небольшую нишу, где стоял аккуратный бумажный сверток, перетянутый бечевкой. Все сжалось в груди у Феди, когда он увидел лежащий рядом конверт. Прежде он, оглушенный суматохой последних дней, сам до конца не понимал, что именно хочет найти за дверью. Смутной сосущей тревоге на смену пришло воспоминание о последней просьбе отца Сергия. Письмо – конечно, это оно!

Стоило дьякону подумать об этом, как конверт, смятый рукой нового настоятеля, исчез в складках щегольской рясы. Сверток отец Владимир прихватил под мышку и, весьма довольный собой, вышел, оставив разбираться с беспорядком недоумевающего Игната. Федя плелся за настоятелем до самых его покоев; он хотел было потребовать письмо, объясниться, но не находил нужных слов. Даже когда дверь за отцом Владимиром закрылась, он продолжал стоять перед ней в тоскливом бессилии.

Решение пришло неожиданно, и дьякон полез в карман за мобильником.

– Привет, Антош. Да ничего, с Божьей помощью. Скажи, будь добр, а у тебя джип освящен? Я знаю, что тебе без надобности. Но хуже-то не будет? Очень надо. Я дам тебе номер, попроси, чтобы прямо сейчас. Сколько попросит – плати, я отдам. Не спрашивай только, прошу. Все после, при встрече. Спаси Бог. Пока.

Мандраж был вытеснен незнакомым прежде дьякону азартом. Федя знал, что нужно побороть его, но знал также, что иначе не выдержит. Притаившись в столовой, из окон которой открывался отличный вид на покои настоятеля, дьякон видел, как тот торопливо спустился и свернул за угол, где была припаркована его полноприводная «тойота». Федя хотел было просить кого-нибудь из послушников отвлечь матушку, но та, дождавшись, когда муж выедет за ворота, выскользнула следом с двумя авоськами.

«Хорошо, замки не успели сменить», – подумал дьякон, воровато просачиваясь в прихожую. Вещи большей частью были разобраны, но в покоях явственно царил дух переезда, когда каждому предмету лишь предстоит найти свое настоящее место.

Давешний сверток лежал посреди обеденного стола. Бумага надорвана только в самом углу, обнажая орнамент богатого оклада. На обертке второпях была выведена карандашом странная надпись: «Грешник, не молись мне!» Только вот письма нигде не было.

За окном мелькнула тень, и Федя, чувствуя себя настоящим татем, вжался в стену. Обождав для верности пару секунд, он поднял шкатулку, принадлежащую, несомненно, матушке, пролистал страницы псалтыря, похоже не читанного, заглянул в пустующий ящик письменного стола. Феде была очевидна допущенная им ошибка, но смиряться с ней не хотелось. Письмо, конечно же, осталось в рясе отца Владимира. Досадуя на себя, дьякон пошел было к выходу, но вернулся к столу и, сам не понимая, зачем делает это, спрятал под куртку сверток.

На пороге Федя столкнулся с Игнатом, подобострастно чистившим у порога настоятеля и без того тающий снег. Как ни в чем не бывало – кураж придавал сил – дьякон запер дверь и отправился к себе.

Даже по уголку оклада Федя понял, что икона внутри необыкновенная, но лишь разрезав бечевку и аккуратно сняв бумагу, осознал, насколько. Причудливый витиеватый, в красных каменьях узор оклада напоминал о бушующем пламени, скрывавшем под собой почти всю доску и оставлявшем открытым только лик.

Лик.

Привычное слово показалось Феде незнакомым. Он повторил его несколько раз про себя, ощупывая звуки языком, а пальцами – багряные альмандины на серебряных завитках. Нет, то, что открывалось взгляду, не было похоже ни на один прежде виданный им лик Христов. Под взглядом непроницаемо черных глаз хотелось сжаться и молить, но не о прощении, а о пощаде. Брови над ними вздернулись гневливо-презрительно. На широких, далеко не постных скулах играли желваки. Излом тонких губ больше напоминал трещину.

Дьякону хотелось сейчас же завернуть эту икону в бумагу и отнести ее обратно отцу Владимиру, но интерес собирателя уже отзывался неясным зудом в его душе. Федя усердно помолился у киота и вернулся к столу, где, стараясь не глядеть, спеленал доску в бумагу. Потом достал телефон и нашел в телефонной книге нужный номер.

– Андрей Александрович? Добрый день. Да, по делу. Нашелся вот преинтереснейший экземпляр по моей теме. Могу я сейчас подъехать? Спасибо, буду.

Дорогу к дому искусствоведа и коллекционера Зубова Федя мог бы найти даже с закрытыми глазами. Впервые он попал в уютную мансарду старого купеческого особняка на одной из улочек тихого центра еще семинаристом. Андрей Александрович трудился в те годы старшим научным сотрудником в одном из подразделений РАН, но его квартира даже тогда больше походила на музей. Выходя за хлебом, Зубов включал сигнализацию, и его провожали глазами гравюры Дюрера, рисунки Репина, офорты Шишкина и, конечно, иконы. Средневековые, синодальные, самописные, старообрядческие.

С тех пор Зубов уволился с работы, выкупил первый этаж особняка и жил, промышляя перепродажей предметов искусства. Федя старался помнить Андрея Александровича энтузиастом и коллекционером, не замечая, как тот становится плохим списком с самого себя. Торопливым, желчным, алчным стариком.

Зубов встретил его в кабинете, протянул руку, не вставая из кресла, и со скукой пресытившегося знатока посмотрел на бумажный сверток. Но стоило ему развернуть обертку – и в глазах блеснул полузабытый огонек любопытства.

– И где же, позвольте спросить, Федюша, вы отыскали такого сурового Вседержителя?

– От отца Сергия досталось… В наследство, можно сказать.

– Да, я слыхал, примите соболезнования, – бросил Андрей Александрович, но дьякон видел, ему не терпится приняться за осмотр. – Вам не составит труда поставить чайник?

– Конечно. – Федя знал, что Зубову нужно побыть с иконой наедине, соблюсти негласный ритуал знакомства. – Вам кофе?

– Да, как обычно, спасибо.

Когда дьякон вернулся с кухни, неся на подносе кофейник, молочник и две чашки – коллекционеру всегда нравилась эта нехитрая церемонность, – Андрей Александрович уже вернулся в прежнее состояние скучающего безразличия.

– Пока ничего особенного сказать не могу. Раскольничья, но в окладе, который скрывает руки, что довольно необычно. Чеканка оклада кустарная, однако сделана умело: орнамент такой прежде не встречал.

В общем-то создается впечатление, что это семнадцатый век, но больно свежо выглядит. Вы уверены, что лик не подновляли и не чистили оклад? Очень странно, но я готов голову на отсечение дать… В общем, нужно снять оклад и осмотреть на предмет позднего вмешательства, а на это понадобится время. Заходите ко мне завтра с утра, Федюша, договорились?

Дьякон не понял сразу, откуда в темной прихожей на него обрушился град ударов – неумелых и не слишком сильных. Но когда он наконец дотянулся до выключателя, другой рукой отмахиваясь от нападавшего, перед ним вспыхнула мертвенно-бледная физиономия отца Владимира. Настоятель зажмурился, но атаку не прервал.

– Верни икону! Грешник, ворюга…

– В Писании сказано, что лучше вор, нежели говорящий ложь! – отбивался дьякон. – Думаете не знаю, что вы в епархии раззвонили, будто на исповеди вас отец Сергий попросил приход принять? А ведь я говорил с ним перед смертью, ложь это.

– Грешником был твой настоятель, я-то исповедь его внимательно слушал. Хочешь, и тебе перескажу?

– Расскажите лучше, куда письмо, мне завещанное, дели, – теперь перешел в наступление дьякон, выталкивая настоятеля к двери.

– И икона, и конверт – собственность епархии! Если не вернешь сегодня же, я тебя со свету сживу, сопляк! Выбирай, куда хочешь: в монастырь или в тюрьму? – вместе с этими словами до Фединого носа добрался наконец кислый хмельной запах.

– Мы с вами поговорим после того, как у вас из головы кагор выветрится.

– В аду с чертями говорить будешь!

Дверь за спиной у отца Владимира распахнулась, но он намертво вцепился в притолоку, и Феде ничего не оставалось, кроме как по одному разжимать ледяные костистые пальцы.

– Не-пей ви-на, и-у-да! – с последним отчеканенным дьяконом слогом настоятель скатился по всхлипнувшей лестнице и приземлился в навороченный Игнатом сугроб.

Федя захлопнул входную дверь и впервые за долгие годы запер ее на замок. Скинул не глядя сапоги и стал мерить комнату шагами. Получалось три больших и один маленький из угла в угол.

«И на что только надеялся, дурак? Знал же, что все откроется. К тому же Игнат меня, выходящего, видел. Письма не нашел, зато икону стащил. На кой она тебе сдалась, Федя? Тебе бы о приходе подумать, что дальше будет-то? Тебя сошлют к черту на кулички, а прихожан сожрет этот… Деньги выдоит досуха, а души пропадать бросит. Тоже мне охотник за грешниками».

Дьякон пытался понять, что двигало им в последние дни, но вновь и вновь упирался в глухую стену – слишком мало было в уравнении постоянных. Хрипящий на постели отец Сергий и его странная история, зареванная матушка Ефросиния в окружении детворы, задумчивый Антон у книжной полки, оскаленный призрак отца Владимира, непроницаемый Зубов, вечно удивленный Игнат. Если бы Федя только мог выстроить их в логическом порядке, понять умом, почему он оказался вырван из своей тихой жизни! А если действовал он не умом, а сердцем, то, выходит, был направляем Провидением либо же, что еще страшнее, – попался в хитрую дьявольскую ловушку…

Дьякон не знал, как долго он ходил по своей комнатке, будто заключенный. В один миг присел, обессилев, на край кровати, да так и провалился в сон, из которого его вырвал противный звонок мобильника. Федя решил было, что это звонит непротрезвившийся настоятель, но на зеленом экранчике мигали пять букв: ЗУБОВ.

– Спишь, что ли? – коллекционер обошелся без привычного слащавого «Федюш».

– На секунду сомлел только, Андрей Александрович.

– Ты вот что… Я, в общем, хотел сказать, чтоб ты завтра не приходил.

– С утра или вообще? – насторожился дьякон.

– Вообще.

– Тогда послезавтра?

– Вообще в ближайшие пару месяцев, пожалуй.

– Я вас не очень что-то понимаю. А как же икона?

– Не приносил ты мне, Федюш, никакой иконы. Не было такого.

У дьякона перехватило дыхание, он хотел говорить, но не мог сглотнуть заполнившую рот пустоту. Зубов тем временем продолжал:

– Ты меня в очень неприятную историю втянул, но я ее по-соломонову разрешу, чтобы тебе не было ущерба, а мне… небольшая компенсация за нервы. Звонил мне ваш новый настоятель, не знаю, как на меня вышел проныра, но я ему то же самое сказал. Не-бы-ло у меня вашей иконы. Да. А обиды ты не держи, я тебе же лучше этим сделаю. И не выдам, что ты ко мне ходил – все записи с камер сотру подчистую. Икона уже, считай, у такого человека, до которого вам не дотянуться. А месяца через два, как поуспокоится, заглядывай – кофею попьем, я тебе что-нибудь необычное из запасников презентую. Хорошо? Ну, береги себя.

Зубов повесил трубку, но дьякон не отнимал мобильник от уха еще несколько минут. Голос не возвращался, да и нельзя было ничего сказать этим голосом, при этом не согрешив.

Всю ночь Федя проворочался в постели. Ему снились неприятные сны, которые забывались, стоило только размежить веки. Сумерки за окном не давали понять, длится еще вечер или уже наступило утро. Разбудил дьякона настойчивый стук в дверь.

Между словами «Откройте, полиция!» и попаданием в сырую камеру предварительного заключения прошло несколько часов, но все они сплюснулись в памяти ошеломленного Феди в один неразборчивый комок. Вот его квартиру обыскивают, переворачивая скромный скарб, вот ведут под пустым взглядом Игната в «бобик», а вслед летит ругань отца Владимира. Вот он раз за разом рассказывает усатому и пузатому следователю Бабову о том, как ходил к Андрею Александровичу, о просьбе старого настоятеля и драке с новым. Порядок сцен меняется, но общая картина Бабова, видимо, не устраивает.

– Признайтесь, Федор Дмитриевич, что вы возвращались в дом покойного Зубова.

– Не возвращался.

– И, когда уходили, наблюдали его абсолютно живым?

– Абсолютно. Проверьте хоть телефонные звонки.

– Мы проверим, будьте покойны. Но отчего тогда скончался ваш приятель?

– Не знаю. Андрей Александрович мне не приятель.

– По телефону вы, надо понимать, угрожали ему?

– А разве угрозами убивают?

– Всяко бывает.

– Не угрожал, Боже упаси. Но я знаю, что ему звонил отец Владимир, который был явно во хмелю.

– Настоятеля пока допрашивать нет надобности – он у нас сторона также потерпевшая.

– Почему?

– Так вы ж его обокрали, и я, будьте покойны, это докажу.

– Нельзя украсть то, что человеку не принадлежит. И вообще, почему вы не думаете, что это могло быть случайное ограбление? Андрей Александрович – человек небедный…

– С проповедями лучше погодить, Федор Дмитриевич. Ограбления не было, потому что замки целы и ничего из других предметов коллекции не пропало. Я правильно понимаю, что вы оставили у Зубова картину и больше ее не видели?

– Икону, я оставил у него икону. Которую он собирался отдать могущественному незнакомцу, который всем нам не по зубам.

– Это вы так считаете?

– Это сам Зубов так сказал. Проверьте его звонки. А еще камеры. У него все камерами защищено.

– А вы хорошо его дом знаете?

– Хорошо.

– Значит, могли проникнуть в дом незаметно?

– Уроборос какой-то…

– Чего-чего?

Весь этот бессмысленный круговорот слов не оставлял Федю даже сейчас. Все лучше, чем думать о том, что Зубов убит. В собственном доме, вчера вечером, вскоре после их разговора. Прежде Федя считал коллекционера едва ли не своим учителем, после позолота сошла с их отношений, но смерть второго близкого человека подряд выбила его из колеи окончательно.

«Не дай Бог с Антошей что приключится, этого я точно не вынесу».

Мысль пронзила дьякона точно молния. Всплывшие в памяти одна за другой картинки из кинофильмов подсказали выход.

– Простите Бога ради! Есть здесь кто? – крикнул Фе дя в коридор.

– Жак Ив Кусто, – беззлобно буркнул кто-то невидимый за стенкой. Но через минуту перед камерой вырос пожилой капитан.

– Чего?

– Я ведь имею право на звонок адвокату?

– Откуда ж у тебя адвокат?

– Из адвокатуры, – схитрил Федя, хотя у его друга были лишь три курса юридического института.

– Ладно, погодь.

Капитан прошлепал по коридору к дежурке и вернулся через несколько минут с ключами. А еще через час Антон, Федя и Бабов сидели вместе в курилке. Антон курил «Парламент», Бабов – донской табак, а Федя морщился, но терпел и слушал.

– Да знаю я, будьте покойны, что друг ваш не убийца. Но есть процедура. – Огонек сигареты вспыхнул и утонул в дыму бабовских усов. – Тоже понимать надо. К тому же сейчас новые факты обнаружились, так что можно говорить на прямоту.

– И какие факты? – Антон пустил изо рта аккуратное колечко.

– Нашли тех, кто икону у Зубова забирал.

– Очень интересно.

– Очень, они оба из группировки южных, надо понимать.

– Бандиты!

– Будьте покойны, самые настоящие.

– Выходит, они и убили? – Антон хотел в пять минут перекура заполучить максимум информации.

– Пока не ясно. Эти голубчики преподносят дело так, – Бабов подкурил от первой сигареты вторую и многозначительно нахмурился, – будто они картину уже у мертвого забирали.

Антон присвистнул. Федя сидел, затаив дыхание неизвестно от чего – от гадкого сигаретного дыма или от скребущего недоброго предчувствия.

– Приходим мы, говорят, с делом от Вити Стекляшки в дом к барыге. Тот сам позвонил, предложил Вите икону по статусу годявую, а в доме даже свет не горит. Ну мы и открыли, говорят. Всюду тьма-тьмущая – пробки вышибло. Поднялись на второй этаж, а там он в кресле. Закоченел, будто перекреститься хотел, а его кондратий хватил. Рожа перекошена, а глаза на икону уставились. Ну мы ее взяли, какой договор был, только бабки закрысить решили – барыге они уже один хрен без надобности. Потом к Вите свезли, как добазари-лись, и в кабак – обмывать. Утром пошли похмеляться, а тут ваши хмыри в погонах.

На последней фразе Бабов закашлялся и вышел из образа.

– А Стекляшку уже допросили? – Антон положил бычок, на котором вырос столбик нетронутого пепла, в нескофейную банку, но закуривать снова не стал.

– А тут надо понимать, что Витю утром любовница мертвого нашла…

– Перед иконой… – слова сорвались с губ Феди неожиданно даже для него самого.

– Так точно. Крест с шеи сорванный в кулак зажал, лицо перепуганное, как у ребенка нашкодившего, а на полу лужа… А ведь половину области держал. Интересно, кто его так? – Бабов нахлобучил лежавшую рядом фуражку на седой вихор и, вставая, стряхнул с колен траурный пепел.

– А вы не думали, товарищ следователь, что дело в иконе? – Федя посмотрел Бабову в глаза.

– В ней, проклятой. Тьфу ты, прости господи. Только непонятно, почему убийца ее так и не забрал – может, спугнули? Ну да ничего, у нас сохраннее будет. Пропуск я вам подпишу, пока можете быть свободны, но, если вызову, чтоб не бегали – везде найду, будьте покойны.

– Можно последний вопрос? – Предчувствие свободы придало дьякону смелости. – Есть у вас такие в участке, кто лет тридцать или около того работает?

– А вам зачем? Ну, Красногубов еще при Союзе служил вроде. Он на сутки скоро заступать должен – загляни на выходе в дежурку, авось застанешь уже.

Капитан Красногубов все понял сразу и предложил Феде поговорить вне стен участка. Он выбрал местом встречи полупустую пивнушку и, откусив пену на жигулевском, начал без всяких прелюдий.

– Повезло тебе, ты со мной пальцем в небо попал, Федор. Я себе на этом деле карьеру похоронил и жисть похерил. Сейчас-то уже плевать, но все одно неохота, чтобы за спиной шушукались, поэтому лучше здесь. – Капитан сделал три больших глотка. – Меня тогда одним из лучших молодых спецов считали, большое будущее прочили. Но слишком я был советский, слишком правильный – все напрямик норовил. Любой бы плюнул и взял бы другой орех из туеска, а я взял один и грыз, пока все зубы не выпали. Едва не спился, увольнялся даже, но ребята пожалели – посадили в дежурку. Так и сижу много лет.

Красногубов задумался и отпил еще пива. Федя заметил, что губы у капитана и впрямь красные, как у девушки.

– Я приехал со вторым нарядом, когда церковь уже осматривали. Омона с нами пригнали три взвода – все поначалу думали, что разборка – бандиты Бога не поделили. – Раздавшийся следом звук больше напоминал скрип несмазанной петли, чем смех. – Но сразу стало ясно, что дело нечисто. Ни капли крови в церкви не было, а трупов как на митинге. Все лицом перекошенные, в корчах. Под иконостасом поп. Батюшка, в смысле. А сам иконостас… Чертовщина, я же говорю. Все иконы будто скипидаром окатили. Только одна уцелела.

Федя почувствовал, как озноб поднимает один за другим волоски между лопатками.

– Какая? – вопрос, вертевшийся в пересохшем рту, хрустнул сухой веткой.

– Жуткая, в жизни такой не видал. Христос был на ней, но не такой, как его обычно рисуют. Лицо страшное, прямо в душу смотрит. Ты еще плохого ничего не подумал, но уже повиниться хочется. Только это полбеды, это стерпеть можно. Главное – в одной руке он меч держит, а в другой – отсеченную голову грешника. Я присмотрелся, а лицо на голове мое. Написано, как полагается, но ни в жисть не перепутаешь, если увидишь. Я пионером был, комсомольцем был, никогда не верил ни в бога ни в черта. И поначалу себя убедил, будто почудилось мне. Ни с кем привидевшееся не обсуждал. Начал землю рыть по всем правилам. Да только экспертиза показала, что видимых причин для мгновенной смерти ни у кого из потерпевших не было. И с мотивом та же история – он, может, у кого и есть, только преступного деяния все одно нет. А потом дело и вовсе ФСБ забрало. Проверяли на теракт, на утечку секретного оружия, на предмет спецоперации даже – вдруг кто из отдела по борьбе с оргпреступностью решил снять всю верхушку бандитскую… Глухо, короче. Я пару раз с их следаками пытался говорить, но все впустую – крутили пальцем у виска. А в конце концов дело замяли – списали на разборку.

Красногубов вздохнул и как будто без удовольствия уже отхлебнул жигуля. Дьякон сидел не шевелясь, обращенный в слух.

– В общем, стал сам копать как бобик, где мог. Отыскал попа, который вместе с первым нарядом приезжал. Я тогда краем уха слышал, как он над другом убивался, только словам его значения не придал. А потом как придал, что аж проснулся посреди ночи. Он, помнится, все повторял на разные лады, что просил друга по иконе этой не служить, да себя корил за робость.

– Быть такого не может! – не вытерпел Федя. – Отец Сергий мне перед смертью говорил, что не знал ничего и друга много лет как не видел! Думаете, православный христианин при сане перед смертью врать станет?

– Может, соврал, – хмыкнул Красногубов, – а может, и память изменил, чтобы не винить себя.

– Как это изменил?

– Это как у Толстого в «Воскресении». Преступает закон один человек, а искупает содеянное уже другой. И чтобы искупление таким тяжким не было, по крохам вымарывает из памяти вину свою. Мое проклятие, наоборот, в том, что я ни в жисть ничего не забуду, помню, будто вчера это было. Одним словом, передаю, что сам слышал. Сергею друг егойный икону привез показать незадолго до гибели и сказал, что икона эта каждого грешника покарает, кто перед ней помолится, и что задумал он собрать по такому случаю всю погань в городе. Наставник твой другу тогда не поверил, конечно, хотя, как и я, себя признал в голове отсеченной. Сказал, что если она на кого навлечет кару, так только на того, кто по ней служить будет. Вот. Дальше ты знаешь. Потом, когда дело закрыли, икону Сергей забрал себе, но со мной встречаться второй раз наотрез отказался. Обмолвился что-то про полученное письмо, которое все объясняет, и пообещал, что икону спрячет.

– Он и спрятал. И хранил до смерти. Хотел, чтоб я ее нашел, только опередили меня. – Федя уронил лицо на руки, словно весь мир навалился на него своей тяжестью.

– Хочешь сказать, что икона опять по рукам пошла? – Красногубов встрепенулся, но нельзя было понять, чего в его лице стало больше: испуга или восторга.

– Не на ваше дежурство пришлось. Скоро все знать будут.

– Сколько? – вопрос Красногубова был понятен Феде без уточнений.

– Двое. Пока что.

– Нет, больше я ни в жисть в это дело не сунусь. К старости только сумел от клейма сумасшедшего отмыться…

После этого капитан окончательно ушел в себя и беседа сбилась на вежливые, но неловкие околопогодности. Прикончив пиво, Красногубов, к Фединому облегчению, сказал, что ему пора.

Вернувшись в храм, Федя повинился, принял от настоятеля епитимью и стал прислуживать вдвое усердней, чем прежде. По крайней мере так должно было выглядеть со стороны. Отец Владимир поначалу старался держаться строго, но руководить приходом без помощи молодого дьякона казалось абсолютно невозможным. Тот умело вел хозяйство, знал поименно всех прихожан, да и на службах всегда был предусмотрителен.

Несмотря на то что Федя работал усердней, чем прежде, он не получал от этого былого окрыления – все его мысли были нацелены на письмо, оставшееся у настоятеля. Бабов подтвердил, что никаких вещественных доказательств и приложений к делу от отца Владимира не поступало. Икона находилась в полицейском хранилище, и о ней пока можно было не беспокоиться, хотя новый батюшка уже пообещал прихожанам к Пасхе служить по редкой обновке, что всколыхнуло охочих до брендовых обновок обитателей элитного поселка.

Так или иначе, но письмо Федя решил раздобыть во что бы то ни было, только сделать это нужно было аккуратно и чисто – второго прощения от настоятеля можно было ждать дольше, чем второго пришествия. Дьякон упросил Игната откладывать отдельно мусор из покоев отца Владимира и собственноручно перебирал его. Он не спускал глаз с самого настоятеля и его матушки. Было, конечно, маловероятно, что они избавятся от письма или станут носить его с собой, а врываться и переворачивать дом вверх дном было слишком ненадежной идеей.

За этими заботами и размышлениями Федя совсем не заметил, как наступил апрель. Словно в одно мгновение земля всосала все лужи и остатки снега, а на деревьях вспыхнул салют салатовых почек. Так же внезапно вспыхнула и закрепилась в голове дьякона идея о том, как заполучить письмо. При помощи Красногубова Федя раздобыл бланк вызова на допрос и заполнил его на имя отца Владимира, сделав на полях приписку о необходимости предоставить следователю утаенное вещественное доказательство – письмо.

Следующим утром Федя положил повестку к обычной почте и занял наблюдательную позицию под окнами настоятеля. Копаясь в цветочной грядке, он видел, как Игнат принес охапку писем и журналов, как за утренним чаем отец Владимир пересмотрел почту и обнаружил повестку, как долго спорил с матушкой и, наконец достав из серванта уже знакомый Феде конверт, положил его в кожаную борсетку, которую брал с собой на выезды. Пока настоятель одевался, дьякон обошел джип и загнал в выхлопную трубу заранее припасенную картофелину, после чего вернулся к цветам.

Отец Владимир забрался в салон и поставил на соседнее сиденье борсетку, но машина, вместо того чтобы завестись, лишь рассерженно чихнула. Удивленный настоятель повернул ключ в зажигании несколько раз и, не добившись успеха, отправился к капоту, возле которого уже стоял дьякон.

– Не заводится? Может, погазовать? – участливо поинтересовался Федя.

Отец Владимир мрачно кивнул и нырнул под капот. Выжимая сцепление, дьякон протянул руку и щелкнул аккуратным замочком. Бархатное нутро борсетки распахнулось, а из-за глыбы смартфона выглянул уголок плотной коричневой бумаги. Когда настоятель потерял надежду разобраться самостоятельно и вернулся в салон, борсетка казалась абсолютно нетронутой. Схватив ее под мышку, отец Владимир хлопнул дверью и вышел со двора.

Феде казалось, что голова его – выкипающий на плите чайник, сипящий в прогоревший от напряжения свисток. Эта нехитрая метафора и урчащий живот натолкнули на мысль поставить чай, но дрожащие руки никак не могли справиться со спичками. Оставалось сидеть, лихорадочно, раз за разом, ощупывая глазами каждый сантиметр письма. Абзацы распадались на предложения, предложения – на слова, слова – на буквы, чтобы снова сложиться вместе, вернуться, как повторяющийся ночной кошмар. Заглавными буквами посередине было старательно выведено: «ВСЯКОМУ, КОМУ ДОСТАНЕТСЯ ИКОНА ХРИСТА ВСЕКАРАЮЩЕГО».

«Любое писаное правило глупо, пока не будет объяснено кровью и жизнью человеческой. Я (имя мое вам не важно) стал держателем этой иконы в 1921 году при обстоятельствах, которыми должно предостеречь всякого от неосторожного обращения с нею. Дело было в сибирской глуши, в местах, названия которых я не помню и не хочу вспоминать. Я был тогда мальчишкой, прибившимся вместе с отцом к солдатам. Отца моего убили, и я скитался вслед за отрядом, который не то отступал, не то прятался, не то бандитствовал – никто из солдат и офицеров в этом себе отчета не отдавал. Мы скитались бесцельно, обирая редкие деревни, вступая в короткие стычки с такими же бедолагами, как мы сами.

Накануне Пасхи, заплутав без карты и проводника, в самой лесной чаще мы обнаружили раскольничью деревеньку. Народу в ней было немного, и все на одно лицо, зато в хозяйстве у них были козы и куры. Староста, назвавшийся Василием Степановичем, держался холодно и неуступчиво, чем порядком рассердил нашу оголодавшую ватагу. Обычно мы не забирали последнее, но тут ожесточение наше достигло предела. Раззадоривая друг друга, солдаты стали вытаскивать из изб все, что под руку попадалось. Кому тогда приглянулась икона в богатом серебряном окладе, я уже не припомню, но староста на него бросился как осатанелый. Кричал о том, что вся земля сплошным Содомом стала, что не осталось на ней ни одного безгрешного, проклятиями сыпал.

Дерущихся разняли, старосте для острастки добавили и стали еще пуще обирать избы. Скот перекололи, птицу – по клетям, скарб – в обоз. Тогда староста и взмолился: дайте, говорит, в честь светлого праздника Пасхи последний раз Христу поклониться! Хоть и злы вы сердцем, мы на вас зла держать не станем, только помолитесь вместе с нами, души откройте Господу. Солдаты наши, если когда в Бога и верили, то давно уже об этом забыли, а все-таки согласились. Кто из жалости, но большинство из праздного любопытства перед тем, что этот блаженный замыслил. Все до единого собрались на поляне. А я по детскому интересу отлучился – выносить добро наравне с солдатами стеснялся по малолетству, а заприметил резную свистульку и решился, пока все на богомолье пойдут, стянуть. Ну и замешкался за этим делом: пока в окно залез, пока нашарил впотьмах…

Когда я обратно через окно выбрался, они еще молились. Слов я издалека не слыхал, но видел, что движутся все. Ну, как живым полагается. Потом тьма у меня перед глазами вспыхнула, я испугался даже, что ослеп. Мгновение только длилось это наваждение, а потом стало все серо, как в сумерки, хотя день стоял прежде ясный, погожий. Я приблизился, но понял, что шевеления нет в людях – и тишина, тишина стоит, только деревья вокруг поскрипывают. А потом люди валиться с ног стали один за другим, беззаботно, как скошенная трава. Я убежал тогда, спрятался. Битый час просидел в сарае. Только сидеть одному еще страшнее было. Вот и прокрался к обозу, чтобы набрать съестного. А когда хотел дать деру…

Взгляд на себе почувствовал. Такой, что нельзя сбросить. Такой, что всю жизнь помнишь. Повернулся медленно-медленно и вижу – икона смотрит на меня. Христос смотрит. С него, видать, перед молением оклад сняли. В одной руке он меч держит, а в другой… Голову мою грешную. И понял я тогда, что он меня всюду найдет, всюду достанет. Рука сама перекреститься дернулась, и только вид безжизненных тел меня остановил. Вернул оклад на место, завернул икону в ветошь и пустился из проклятой деревни прочь. Бродил лесами, питался сырыми грибами, мхом, пока к людям не вышел.

В небольшом городке уездном, обескровленном вой ной, нашел я кров, хлеб и работу. Икону спрятал и, казалось, забыл о ней. Да только во сне все шептал, шептал про нее. А слушал все это сосед мой – Гринька. Он же видел, как я прежде сверток прятал, да сложил одно с другим. Нашел, в общем, а дальше вы знаете. Решил я тогда избавиться от иконы насовсем – разжег печь поярче и бросил ее в огонь. Сгорела на ней ветошь, сгорели в печи поленья, а икона стояла среди угольев нагая, холодная и даже чище сверкать стала. Тогда понял я, что неразрывно мы связаны с ней.

Хранила меня эта икона, хотя я никогда не молился ей и лика ее не открывал, и сам хранил ее как мог. Сейчас же я чувствую близость неминуемой нашей встречи, взгляд тот самый чувствую даже через стенку сундука и тряпье. А значит, скоро иконе нужен будет новый держатель.

Всякий смертный пред ней – грешник, если не делом, то одним только умыслом. Всякий, кто осмелится ей молиться, просить на свою грешную голову благословения Божьего, – сгинет. Потому конверт этот я приложу к иконе, а на обертке напишу предостережение всякому: „Грешник, не молись мне!“

29 августа 1988»

Федя прошел по пустынной паперти и проскользнул в храм. Бесшумные сквозняки холодили его босые ноги, тени в углах перешептывались на старославянском, а свечи коптили, почти не давая света. Дьякон задержался у любимой иконы Божьей Матери, но не смог разглядеть знакомый лик – под стеклом клубился тоскливый сумрак. «Ничего, – подумал он, – до иконостаса потерплю». И двинулся вдоль стены к солее. Мрак лип на ресницы как пепел, приходилось стряхивать влажные хлопья, чтобы окончательно не ослепнуть. «Сейчас, еще немного», – подбадривал он себя, но, возведя очи горе, застыл как вкопанный. Иконостас был пуст, лишь над алтарными вратами виднелась одна-единственная икона. Федя шагнул к ней и узрел безжалостный лик, меч и отсеченную голову, в которой узнал себя. А потом проснулся.

Телефон на столе пиликал москитом.

– Ну что, сработал хитрый план? – Федя не сразу узнал голос Красногубова.

– Какой план?

– Ну не просто же так ты у меня бланк просил. Получил свою икону-то?

– Кто получил?

– А это не ты к Бабову приезжал, что ли?

Федя повесил трубку не прощаясь и дрожащими руками набрал номер Бабова.

– Да, – спросонный недовольный голос донесся из трубки.

– Вы что, отдали ему икону? – дьякон едва не сорвался на крик.

– Какую? А, это вы, Федор? Кто-то над вашим настоятелем подшутил, вот он и явился. Говорит, отдайте, раз пришел, икону. К Пасхальной литургии, говорит…

Федя нажал на сброс и, надевая ботинки, нашел в справочнике номер отца Владимира. Вне зоны доступа. Дьякон дрожащими руками отпер дверь, спрыгнул с крыльца и, путаясь в рясе, побежал к храму. Лавируя между дорогими иномарками, он задыхался от нахлынувшей жары и вместе с тем чувствовал пробирающий до костей озноб. Но с каждым шагом в дьяконовой душе таяли страх и раскаяние, пока не сошли на нет – все мысли оставили его, кроме одной, которую Федя твердил снова и снова.

«Господи милосердный, спаси и помилуй всех нас грешных. Спаси и помилуй».

Он взбежал по ступеням и из последних сил рванул дверь храма на себя.

Дмитрий Николов

Пенелопа

Анастасии, без которой древние боги так и не пробудились бы

«Это было давно, это было давно, в королевстве приморской земли…»

Но ее звали не Аннабель-Ли, ее звали Пенелопой, в честь верной жены Одиссея, а королевством был крохотный островок посреди Эгейского моря, где мой дядя Никос Апостолиди держал отель.

Дела у Апостолиди шли в гору. Пасторальная жизнь острова как магнитом влекла европейскую богему, утомленную сумбуром двадцатого века. Америку душила депрессия; Россия, откуда бежала когда-то моя мать, закусив удила рвалась в светлое будущее; Германия в едином порыве ревела «Зиг хайль!», а другие страны опасливо ежились. Остров же застыл вне времени, словно комар в янтаре, и лишь мягкий ропот моря да крики чаек нарушали его покой.

Всякий раз, когда перед носом парохода возникали куполообразные очертания острова, мне казалось, что я воспрял от тяжелой болезни. Собственно, так и было, поскольку в Париже я из болячек не вылезал.

На пристани нас встречал старик Яни, ветеран бесчисленных греко-турецких войн, сменивший служение отечеству на службу Апостолиди. Загрузив наши пожитки в свой дряхлый драндулет, он с ветерком мчал через деревню, разгоняя с дороги ошалевших овец воинственным воем клаксона. И не успевали мы подкатить к высокому белому зданию, как его двери распахивались – и жизнерадостный чертенок с шапкой вьющихся каштановых волос и россыпью веснушек выбегал нам навстречу.

Никто не докучал нам излишней опекой. Мама, приняв ванну и умастившись маслами, сразу «выходила на охоту» – деликатно выражаясь, ее тяготило одиночество. Что до дяди Никоса, то он, угрюмый и нелюдимый, и вовсе меня избегал. Должно быть, я слишком напоминал ему отца, от которого он натерпелся еще в детстве.

Рядом с Пенелопой я, чахлое городское дитя, мигом расцветал. Она втягивала меня в тысячи проказ; я часами пересказывал ей самые захватывающие мифы, а потом мы разыгрывали их в лицах.

…Прекрасную Андромеду, дочь царицы Кассиопеи, привели на берег и оставили у подножия утеса в жертву морскому чудовищу – посланнику Посейдона. Кассиопея сама виновата: слишком много хвасталась.

Резко очерченный, утес этот взрезал острым клином морскую лазурь, и будто разгневанное тем, море здесь всегда бушевало, расшибаясь о скалы в бессильной кипящей ярости. У подножия утеса, отделенная от воды частоколом скал, зияла пещера – черный бездонный зев, откуда веяло холодом. У этой-то жуткой пещеры несчастную царевну и приковали.

Бедняжка Андромеда! Как кричала она и билась в оковах, выгибаясь всем своим гибким пленительным станом! Как не хотелось ей умирать! Но уже с ревом подымалось из пучины чудовище, разевая огромную пасть, и зубы в ней были – что мечи.

По счастью, мимо на своих крылатых сандалиях пролетал Персей, сын Зевса, на дух не выносивший всяких там чудищ. У него в котомке как раз болталась башка одного из них – ужасной горгоны Медузы, чей взгляд обращал любого в камень. В принципе, ничто не мешало показать чудищу эту образину, и вопрос был бы исчерпан, но герой почел за лучшее показать ему вместо этого где раки зимуют. Еще такую пакость в камне увековечивать!

Выхватив меч, подаренный быстрокрылым Гермесом, Персей вонзил его в поганую тушу. Ух и взвыло чудовище! Ух и кинулось на героя! Но он был неуловим и наносил удар за ударом. Окутанные тучей брызг, бились враги не на жизнь, а на смерть, а прекрасная Андромеда не дыша следила за схваткой, пока из клыкастой пасти чудища не хлынула черная кровь и оно с воем не испустило дух.

Персей приблизился к спасенной царевне. Она стояла со сведенными над головою руками, вытянувшись в струнку, отчего начавшая наливаться грудь обрисовывалась под тканью купальника, и Персей безотчетно накрыл ладонью левое всхолмье. И тут же охнул от удара кулаком в ухо.

– Ты дурак? – спросила Андромеда и снова стала Пенелопой. Оковы ее испарились, чудовище обернулось измочаленным в щепу куском топляка, мои сандалии лишились крыльев, а верный меч превратился в перочинный ножик, который мне подарил отнюдь не быстрокрылый Гермес, а очередной материн ухажер, искавший моего расположения. Не помогло, хотя ножик правда был что надо – со штопором и отверткой.

– Для девы в беде у тебя слишком тяжелая рука, – заметил я, потирая горящее ухо.

– Для героя у тебя слишком бесстыжие ручонки, – парировала она.

– Герои бывают разные. Агамемнон вот изнасиловал Кассандру прямо в храме Афины.

– Это был Аякс. И никакой он не герой после этого, а скотина. Никогда больше так не делай, ясно?

– А то что?

– Опять получишь в ухо.

– Вот и Кассандра так говорила Аяксу, но ее пророчество, как всегда, никто не принял всерьез… Ау!

Больше всего нас покоряло то, что, в отличие от нынешних героев, мифические были отнюдь не белыми и пушистыми. Даже благородный Геракл в свободное от подвигов время отрезал носы и руки, пришиб излишне строгого учителя (что вызывало у Пенелопы полное сочувствие), в припадке безумия растерзал собственных детей и убил человека, который справедливо обвинял его в конокрадстве; а от иных деяний Аякса, Агамемнона, Ясона, Одиссея, Ореста, Алкмеона и даже скромного гения Дедала, не говоря уж о таких злодеях, как братцы Атрей и Фиест, Тантал, Тирей, Медея и Клитемнестра, наши маленькие сердца то заходились от гнева, то замирали в сладостном ужасе. Не раз мы рассуждали о том, как было бы здорово самим жить в ту славную эпоху; увы, от нее на острове осталось лишь несколько дорических колонн, некогда подпиравших своды какого-то древнего храма. Скучающие дядины постояльцы любили накорябать на них что-нибудь эдакое (я как-то застукал за этим постыдным занятием одного широко известного в Европе философа), но никакая низость не могла попрать скорбного величия этих руин.

– Тс-с-с! Ты это слышал? – встрепенулась вдруг Пенелопа.

– Как я мог что-то слышать, дважды получив в ухо? – прошипел я.

– Там, в пещере… как будто шорох.

Чувствуя, как по спине ползут мурашки, мы заглянули в черную глубину. Сложив ладони рупором, Пенелопа прокричала:

– Эй, Полифем! Полифе-е-ем! Выходи, старый глупый циклоп!

Я схватил ее за плечо:

– Перестань!

Она выгнула бровь:

– Боишься Полифема?

– Палемона. Вдруг он тут живет?

Никто не знал, кто он и откуда – этот великан, ростом и могучим сложением и правда напоминавший Полифема. Он просто был здесь всегда – как древние развалины, как скалы, как деревья, море и небо. Старик Яни рассказывал шепотом, что не оторвался еще от материнской груди, а Палемон уже жил угрюмым отшельником у самого моря, и будто с той поры он не постарел ни на день. Ясное дело, он страшный колдун, и никто в здравом уме лишний раз не поглядит в его сторону.

– Подумаешь! – Пенелопа вздернула веснушчатый нос. – Палемон мухи не обидит, спорим?

Мы еще постояли у пещеры, пытаясь разглядеть что-нибудь внутри. Чернильная темнота клубилась в глубине, готовая выплеснуться наружу и поглотить нас. С каждой секундой во мне крепло ощущение, что из тьмы за нами следят десятки голодных глаз.

Я облегченно вздохнул, когда Пенелопа наконец отвернулась и не говоря ни слова стала взбираться по откосу.

Поднимались мы медленно, прощупывая каждый уступ. Порывистый ветер налетал на нас, норовя столкнуть. Не раз у меня екало сердце, но я предпочел бы скорее сорваться на скалы, чем показать себя трусом. Тем не менее, едва мы выбрались на утес, кузина снова принялась меня дразнить. Тут уж мне пришлось пойти в контратаку:

– С каким русским словом рифмуется имя Пенелоп»?

Родному языку во всех его проявлениях меня обучала мама. Она верила, что когда-нибудь большевики либо построят свое светлое будущее, либо махнут рукой и уйдут, позволив нам вернуться на родину. «Гусара из тебя справлю, – смеялась она, взлохмачивая мне волосы. – Говорил чтоб как барин, а ругался – как извозчик!» Я же считал своим долгом делиться жемчужинами извозчичьей словесности с Пенелопой, коль скоро непременно женюсь на ней, когда вырасту.

Пенелопа недобро прищурилась:

– Европа? Прекрасная Европа, возлюбленная Зевса?

– Жаль тебя огорчать, но… – Я тут же дал деру, но быстроногая Пенелопа враз настигла меня.

Хохоча, мы покатились по траве. И вот уже я ужом извиваюсь и ору, а Пенелопа, ухватив меня за ногу, безжалостно щекочет пятку, приговаривая:

– Ахиллесова пята! Ахиллесова пята!

Внезапно крик застрял у меня в горле.

По тропинке, ведя, а вернее волоча на привязи рыжую корову, поднимался Палемон. Несчастная животина с жалобным мымыканьем упиралась, едва не высекая копытами искры, но он тащил ее за собой без малейшего усилия, словно упрямую собачонку. Выкаченные глаза коровы дико вращались.

Достигнув края утеса, Палемон рванул за веревку – и корова кубарем полетела с обрыва. Сквозь шум волн до нас донесся глухой, трескучий удар.

На мгновение мы остолбенели. А потом Пенелопа завизжала и дикой кошкой кинулась на Палемона.

Признаться, я порядком струхнул. Палемон мог раздавить голову Пенелопы в кулаке, как апельсин. Но он лишь молча стоял, пока она лупила его кулачками по животу, устремив почему-то пристальный взгляд на меня. Потом сказал:

– Слушай меня, Пенелопа Апостолиди. Слушай меня! Твой отец думает, что укрылся за спиной распятого бога; скажи ему, что он ошибается.

Пенелопа от изумления даже бить его перестала. Палемон развернулся и зашагал прочь. Только что его гигантский силуэт застил собою солнце – а миг спустя он уже исчез за гребнем холма.

– Мухи, говоришь, не обидит? – выдавил я, вновь обретя дар речи.

– О к-коровах я не говорила, – пролепетала Пенелопа.

– Спорим, это была жертва Посейдону? – От этой мысли у меня захватило дух.

– Так догони его и спроси, – посоветовала кузина. – Или слабо?

– Слабо, – кивнул я. – Иди взгляни, что с коровой сталось.

– Что-то неохота.

– И мне.

После чего мы не сговариваясь подошли к обрыву и поглядели вниз.

Ничего страшного там не оказалось. Вероятно, туша угодила на скалы и скатилась в море. Только пятно крови темнело на камнях, да и его уже смывала кипящая белая пена.

Что и говорить, Палемону удалось произвести на нас впечатление. По дороге к деревне мы вздрагивали от каждого шороха – ну как он выскочит из-за деревьев и кинется на нас?

Услышав душераздирающий вой, я, признаться, чуть не намочил шорты, а Пенелопа взвизгнула. Но тут из-за поворота вылетело, чихая зловонным дымом, доисторическое страшилище, и мы облегченно вздохнули.

Вывесившись из-за руля, старик Яни обратился к моей кузине:

– Дитя, неужели ты в таком виде разгуливаешь по острову?

Пенелопа огладила свой синий купальник и почесала пяткой лодыжку:

– А что?

Вообще-то ей простили бы, рассекай она по острову даже голой. Не из-за того, что отель ее отца обеспечивал доходом деревню, – просто она была всеобщей любимицей. В каждом доме нас встречали тарелкой фруктов, кружкой козьего молока и парой горячих сплетен. Пенелопа, щеголяя молочными усами, болтала с хозяевами, я угрюмо цедил из кружки, слушал истории, как у Агазона сдохла коза, а дочь Элении принесла в подоле, и скорбел по утраченной эпохе богов и чудовищ.

– Я их повсюду ищу, а они вон где. На Палемона нарваться хотите? – Старик распахнул дверцу машины.

Мы запрыгнули на заднее сиденье, и Яни нажал на газ. В ответ мотор надменно фыркнул и заглох.

– А, шлюхин сын! – Яни выбрался из машины и полез под капот.

– Это он про меня, – мрачно сказал я.

Пенелопа двинула меня локтем:

– Так о маме не говорят.

– Каждый год другой мужчина.

– И что? Все равно она хорошая. Заткнись.

Тебе легко говорить, подумал я. Не ты проснулась среди ночи от плеска воды в биде и пьяного пения. Всякий раз, слыша, как мама приводит себя в порядок после очередного «рандеву», я сгорал от стыда, который старался гасить бравадой.

Тем не менее я заткнулся. Солнце палило нещадно, кипарисы вдоль дороги вонзались в раскаленное небо остроконечными кронами. Пенелопа смешно отдувалась, обмахиваясь ладошкой, я ужасно взмок. За капотом мелькали плечо и рука Яни, перебирающего что-то в моторе, и конца-краю этому не было видно. Чтобы развеять скуку, я сообщил:

– Мы нарвались.

– На кого? – отозвался Яни из-за капота.

– На Палемона.

Капот захлопнулся, точно гробовая крышка.

– Вы говорили с ним? – спросил Яни.

– Я его отлупила! – похвасталась Пенелопа. – Он корову убил, представляешь?

Задубевшее лицо Яни прорезали новые морщины. Он уселся за руль и повернулся к нам.

– Это не шутки, дети. Что он вам говорил?

– Что-то про распятого бога, – протянула Пенелопа. – Что мой папа прячется у него за спиной. И все.

– Вот я хозяину расскажу, как вы с Палемоном якшаетесь, – сказал Яни, – будет вам на орехи!

– Яни, миленький, не говори! – взмолилась Пенелопа. – Он меня побьет!

Как ни баловал ее дядя Никос, в гневе он был страшен. Однажды он у меня на глазах оттаскал дочь за волосы и наверняка побил бы, если бы не мамино заступничество. Моей любви к нему это отнюдь не прибавило.

Яни пожевал сухими губами.

– Крестики при вас? – спросил он наконец. Мы удивились, но дружно предъявили нательные крестики. – Храните как зеницу ока. Палемон не тронет никого под знаком креста или – тьфу! – полумесяца.

– Как граф Дракула? – спросил я.

– Какой еще Дракула? – опешил Яни. – Турок, что ли?

Мы покатились со смеху.

– Это вампир из книжки, – объяснил я. – Вроде вриколаса. Он, наоборот, с турками воевал.

– Кто бил турок, вриколасом не станет, – заявил Яни, – это дело святое. А от Палемона крест защитит точно. И полумесяц турецкий, чего уж там. Если только…

Повисло зловещее молчание.

– Что? – не выдержал я.

– А, пустое! Есть ослы, что жертвуют ему скот, чтоб, значит, в хозяйстве везло или на рыбалке, но греха на душу никто не положит. А без того Палемон – пшик. Не вздумайте только его слушать, да обходите десятой дорогой.

– Очень мне надо слушать всяких коровоубийц! – фыркнула Пенелопа.

Кивнув, Яни наконец завел мотор, а я шепнул кузине:

– Видишь? Это было жертвоприношение.

Встреча с Палемоном взбудоражила наше воображение, и остаток лета мы изводили вопросами местных жителей. Многие наотрез отказывались говорить на эту тему, но от некоторых нам повезло услышать самые невероятные истории. Больше всех порадовал Нифонт Яннакопулос, крестьянин, живший близ дубовой рощи, – с его сыном Тео мы иногда играли. Нифонт без обиняков заявил, что Палемон – не кто иной, как сын Зевса, могучий Геракл.

Когда вера в богов угасла, говорил Нифонт, а Олимп перестал существовать, остался лишь он – бездомный скиталец, некогда бывший величайшим героем Эллады. Нестерпимая боль терзала его, ибо без защиты своего божественного отца он снова ощутил в жилах огненный яд лернейской гидры. Завывая бешеным зверем, избегая людей, метался он по дорогам, пока в один из редких моментов просветления безумная надежда не озарила его. И он отправился к той скале, под которой захоронил бессмертную голову гидры, и, обнаружив ее еще живой, воззвал с мольбою: он позволит гидре вновь разрастись и обеспечит ее пищей, взамен прося избавления от мук…

– Вот она, значит, сидит в пещере, а он ей сверху жертвы кидает, – закончил Нифонт. – Вроде как единое целое они теперь.

Я поежился, вспомнив дыру в скале, куда мы так опрометчиво совали нос. Впрочем, история Нифонта звучала бы куда достовернее, не прерывайся он поминутно, чтобы хлебнуть из пузатой фляжки.

– А сам-то ты видел гидру, Нифонт? – спросила Пенелопа, героически сдерживая хихиканье.

– Упаси боже! – вытаращил глаза крестьянин. – Кто ее видел – уж никому ничего не расскажет.

– Перестань пугать ребятишек своими россказнями! – проворчала Агата, добродушная, пышнотелая же на Нифонта, ставя перед нами блюдо с золотистыми лепешками. – Сына уж застращал, – она кивнула на Тео, который сидел в уголке и внимал нашему разговору, – гляди, как смотрит!

А Тео смотреть по-иному и не умел – глазищи у него всегда были как блюдца. Худенький, бледный мальчик, совсем не похожий на пышущую здоровьем крестьянскую ребятню, он проводил все время за книжками, чураясь шумных игр, и только моя кузина умела вытащить его из скорлупы. Случалось, мы дразнили его, подчас довольно жестоко, но обижаться он не умел. Тео мне в общем-то нравился, благо рядом с ним я смотрелся настоящим бойцом; не нравилось мне то, как он глазеет на Пенелопу – с таким восторгом охотник Актеон взирал на купающуюся Артемиду. Напомню, что для Актеона это плохо закончилось.

– А зачем Гераклу бояться креста и полумесяца? – спросил я.

– Он стал богом, так? – затараторил вдруг Тео. – А богу нужна вера. А без веры он слаб. В Христа верят, а в Геракла не верят. И он не может тронуть никого с крестиком. Потому что с крестиком ты принадлежишь Христу, а не Палемону.

Разинув рты, смотрели мы на его просветленное лицо. Тео и сам сейчас казался божком, маленьким, но мудрым.

– Э! – сказал Нифонт. – Создатель сотворил небо и землю, еще когда и верить было некому. Но сила какая-никакая у Палемона осталась, это да, и если ему серьезную жертву принести… – Он сделал страшные глаза.

– Человека, – уточнил я.

– Человека, – эхом отозвался Тео.

Снова, как и во время беседы с Яни, воцарилась зловещая тишина – лишь стрекотали за окном цикады. Молчание нарушила Агата:

– Господь с вами! Обойди весь остров – не найдешь нехристя, который бы свою душу рискнул сгубить ради Палемона.

– Коров ему, однако, дают, – заметила Пенелопа.

Тут наш хозяин заметно смутился и пробубнил, что пожертвовал Палемону корову, «чтоб, значит, остальные лучше доились». Но это, добавил он, сущие пустяки.

– Вот что бывает, когда не разбавляешь вино! – заключила Пенелопа после того, как мы покинули гостеприимный дом Нифонта. – А Тео правда умный, да? Надо будет отлупить его, чтоб не воображал.

Отлупить Тео мы не успели – пришла пора расставаться.

Совсем еще малышом я не раз спрашивал маму, почему бы нам не жить на острове круглый год, раз отец владел отелем вместе с дядей. Вопрос приводил ее в раздражение – как и любые вопросы, связанные с отцом.

– Видишь ли, – объяснила она наконец, – твой отец, пропав в море, не озаботился составить завещание в твою пользу, а затянувшийся курортный роман – это далеко не законный брак. Мы бедные родственники, ma chérie. Скажи спасибо дяде Никосу, что вообще позволяет нам приезжать.

– А почему ты не вышла тогда за папу?

Ответом мне был такой взгляд, будто я спросил, почему она не вышла из окна нашей парижской квартирки по улице Дарю. Он был тот еще фрукт, мой папаша, – я вскоре это понял, как и причину напряженного отношения ко мне дяди Никоса. И хоть за все годы, что мы приезжали, он едва перемолвился со мной парой слов, я действительно был ему благодарен – за сказку, что он дарил мне каждое лето, и еще больше – за Пенелопу.

Но совсем другое чувство посетило меня в утро отъезда. Дядя Никос стоял на крыльце, попыхивая дорогой сигарой, смотрел, как Яни грузит наши пожитки в машину; луч солнца играл в золотой крышке брегета, на который он нетерпеливо поглядывал. У меня глаза были на мокром месте, Пенелопа тоже готова была разреветься, а лицо ее папаши лучилось таким довольством, что у меня мелькнула вдруг мысль: случись с ним что, мы с Пенелопой станем королем и королевой в нашем королевстве. Мелькнула и угасла, сменившись жгучим чувством вины. Пенелопа поехала с нами до пристани и всю дорогу старалась меня подбодрить, а я не мог смотреть ей в глаза.

Не зря, наверное, дядя Никос видел во мне моего отца.

Наш пароход отчалил, а маленькая фигурка на пристани еще долго махала рукой нам вслед, становясь все меньше и меньше, пока не растаяла вместе с берегом в туманной дымке.

Au revoir, мое сказочное королевство приморской земли! Salut, тесная квартирка, утомительная зубрежка и постоянные хвори.

Мама обняла меня. Я уткнулся лицом в ее мягкую грудь, чувствуя терпкий, дерзкий аромат духов, и дал наконец волю слезам.

Греческое лето помогло мне продержаться до января. Потом лихорадка взяла свое, смолотив меня ознобом и превратив сновидения в царство кошмаров.

В одном из снов я видел многотысячные армии, бьющиеся на побережье под багровеющим небом. Гремели щиты, копья пробивали панцири и вонзались в тела; звенели мечи, отсекая руки, снося головы, разбивая черепа; мускулистые ноги воинов в кожаной оплетке сандалий безжалостно месили упавших, втаптывая корчащиеся тела в пропитанный кровью песок; глаза в прорезях шлемов, увенчанных плюмажами, дико вращались. Ворота рухнули, впуская смертоносный людской поток, и пламя взвилось над городскими стенами, заволакивая небо от края до края удушливым черным дымом. Торжествующий рев победителей смешался с воплями избиваемых. Мужчины, женщины и дети метались в поисках спасения, но валились как снопы под ударами мечей, обагряя кровью землю. Я обмирал от страха, молясь, чтобы меня не заметили. Внезапно один из захватчиков повернулся ко мне и снял шлем, открывая ухмыляющееся лицо Палемона.

В другом сне я спускался к той самой пещере, где мы играли в Персея и Андромеду, и в ее жерле видел свою мать. Я бросался к ней, но вдруг ее волосы вздыбливались клубом шипящих змей, руки покрывались чешуей, а на пальцах отрастали огромные когти. В ее глазах вспыхивал зеленый огонь, разливая по моему телу каменный холод.

С криком я открывал глаза и оказывался в уютном полумраке комнаты. Напротив таинственно серебрился прямоугольник окна, разбитый переплетом на ровные квадраты. Прохладная мамина ладонь поглаживала мой раскаленный лоб, отгоняя горячечные видения. Я трясся в ознобе под стеганым одеялом, а ветер стонал в дымоходе, словно умирающий воин, и в шелесте дождя за окном мне слышались отголоски злобного шипения.

Со временем терзавшие меня лихорадки всегда сходили на нет. Окружающий мир лихорадило куда сильнее.

Мамины гости, в основном такие же эмигранты, горячо обсуждали последние новости; все чаще звучало имя Адольфа Гитлера. Гитлер-Гитлер-Гитлер – произнесенное с насмешкой, восторгом, ненавистью или благоговением, это имя наполняло пронизанный сигаретным дымом воздух ощущением грядущей беды.

– Я почти готова симпатизировать большевикам, – сказала однажды мама нашей соседке, вдове сахарозаводчика, – уже хотя бы за то, что их ненавидит этот человек. Его речи чудовищны.

– Тут вы неправы, милочка, – возразила вдова. – Этот человек говорит немало дельного; если он обуздает эту нечисть, эту заразу, я согласна целовать его сапоги.

Мама подозвала меня:

– Дорогой, подай Лизавете Генриховне пальто. Мне кажется, ей пора.

От обиды вдова на короткое время утратила дар речи, а обретя его вновь, назвала маму кокоткой. Не оставшись в долгу, мама обрушила на нее всю мощь извозчичьего жаргона, подкрепив парочкой цветистых французских выражений. Они орали друг на друга, точно дерущиеся кошки, а я стоял как дурак, теребя за ворот позабытое пальто.

Наконец Лизавета Генриховна выхватила его у меня из рук и с позором ретировалась. Но мама еще долго мерила шагами комнату, сверкая глазами и сжимая кулаки.

– Merde! – рычала она. – Старая, вонючая… ш-ша-бол да! Как она не понимает, что этот человек втянет нас в новую войну?!

Война, лишившая маму родины, стала для нее навязчивой идеей, и поневоле ее страх сделался и моим страхом. Война незримо подступала со всех сторон, витала в воздухе, подобно чумной бацилле: взрослые заражали детей, которые, сбившись в стайки, кулаками отстаивали взгляды своих отцов; ее зловещий смех звучал в газетных заголовках, в поэзии и музыке, в сухом шелесте радиопомех.

Но каждый год я спасался в своем королевстве приморской земли, где белели руины древнего храма, где ждала меня моя верная Пенелопа и можно было стать вместе Орфеем и Эвридикой, Акидом и Галатеей, Тесе-ем и Ариадной…

Но она расцветала – и увядала невинность. Время неумолимо гнало нас к черте, за которой дружба сменяется чем-то большим… если только вы не состоите в родстве. Рухнула первая моя иллюзия – я понял, что никогда не смогу жениться на Пенелопе. Понял разумом, но не принял душою и телом. И когда я, подобно многим другим школярам, отправился в квартал Пигаль, дабы распрощаться с девственностью, очаровательная мадемуазель, оказавшая мне услугу, поинтересовалась со смехом:

– Почему ты все время называл меня Пенелопой?

Тогда я не мог понять, почему ее невинный вопрос привел меня в такую дикую ярость.

И почему я едва не откусил ей левую грудь, в чем потом ничуть не раскаивался.

И почему, когда меня, жестоко избитого, нагишом вышвыривали на улицу, я выкрикивал древний клич Диониса: «Эвое! Эвое!»

Я понял это год спустя, в лето 1938-е от рождения распятого бога.

Она, как всегда, сбегала по ступенькам, чтобы обнять меня, – сияющая, невыразимо прекрасная; и, забыв обо всем, я зарылся лицом в ее темные кудри, вдыхая их запах, чувствуя налитую упругость гибкого тела.

Она уперлась руками мне в грудь и прошептала испуганно:

– Что ты делаешь? Отпусти меня!

Тут только я увидел юношу за ее спиной.

Тео Яннакопулоса.

У Пенелопы пылали щеки, я и сам готов был провалиться сквозь землю. Тео робко улыбался. За время, что мы не виделись, бывший заморыш стал похож на статую Адониса. Слегка затравленное выражение сохранилось в его глазах, но лишь подчеркивало хрупкую красоту лица, придавая сходства с пугливым оленем. Эта уязвимость, должно быть, и покорила воинственное сердце моей кузины.

Дальше лето проходило будто в тумане.

Мать закрутила роман с журналистом французской газетенки «L’Humanité», юношей всего на семь лет старше меня. Нимало не смущенный этим пикантным обстоятельством, он упорно искал моей дружбы, донимая пылкими речами о неизбежной победе мирового пролетариата. Я выслушал его, потом сказал:

– Мама не рассказывала, как бежала от ваших друзей из Крыма?

Надо было видеть его лицо! Похоже, бедняга влюбился по уши. К концу лета он значительно обогатит свой опыт по части женского коварства, а мамина коллекция разбитых сердец пополнится очередным трофеем.

Дядя Никос сделался мрачнее обычного. Совсем забросил дела, перевалив их на плечи старика Яни, который, хоть и не тянул на Атланта, все же справлялся с этой ношей вполне достойно.

Однажды дядя вызвал меня к себе.

– Видит Бог, я слишком много давал ей воли, – сказал он, глядя в окно, словно и теперь избегал на меня смотреть. Тонкий дымок дорогой сигары тянулся к потолку и закручивался, подхваченный лопастями вентилятора. – Наверное, при желании я мог бы сломить ее… но она перестала бы быть собой, верно? Я люблю свою дочь такой, какая она есть.

Я молча кивнул.

– Она ведет себя не так, как подобает порядочной греческой девушке, – вот в чем беда, – продолжал он. – Гуляет с мальчишкой Яннакопулоса и позволяет ему лишнего. Боюсь, как бы это слишком далеко не зашло.

– Вы могли бы сами ей сказать… – начал я.

Он обернулся – верхняя губа вздернулась в оскале, обнажая кривые, пожелтевшие от никотина зубы.

– Что сказать? Что его папаша водит слишком тесную дружбу с бутылкой и этим полоумным язычником, Палемоном? Что ее бабка и мать умерли родами? Что девушке ее возраста следует блюсти приличия? Она рассмеется мне в лицо. – Он нацелил в меня тлеющий огонек сигары. – Я не могу ее пасти, да и Яни староват для таких дел. Ты дружишь с ней всю жизнь и уж по крайней мере мог бы проследить, чтобы она не наделала глупостей. Пора сделать что-то и для семьи, дорогой племянник.

Мне было плевать на семью: я не оставлял Тео с Пенелопой ни на минуту лишь ради собственного злобного удовлетворения. Пенелопа, в свою очередь, охотно приняла вызов и старалась улизнуть от меня при любой возможности. Почти всегда я находил парочку за поцелуями в каком-нибудь укромном уголке. С каждым днем злоба моя росла. Я видел, что Тео жалеет меня, и ладно бы снисходительной жалостью победителя, это я еще мог бы понять; нет, сострадание было искренним и тем более унизительным.

От Пенелопы, однако, я и того не дождался.

– Послушай, – напрямик сказала она, когда мы с ней ненадолго остались наедине, – я не виновата, что мы повзрослели. И Тео не виноват тоже.

– Не понимаю, о чем ты, – спокойно ответил я, хотя сердце норовило провалиться в желудок.

– Прекрасно понимаешь. Не надо таскаться за нами хвостиком. Не надо смотреть щенячьими глазами. Это недостойно тебя. Дай нам передышку.

– А если не дам?

– Ну, тогда держись! – Она ткнула меня кулаком в плечо и со смехом умчалась на поиски Тео.

В то утро, когда я снова встретил Палемона, мы втроем отправились на безлюдный участок пляжа – подальше от гомона и потных телес отдыхающих. По дороге нам повстречалась пожилая гречанка. С непосредственностью, свойственной ее народу, она обняла Пенелопу, расцеловала покрасневшего Тео и проворковала, что охотно понянчит их деток «если они будут похожи на папашку!». А потом игриво захихикала и погрозила мне пальцем.

Накупавшись, Пенелопа растянулась на полотенце, вручила Тео флакончик масла для загара и попросила натереть ее хорошенько. Ее глаза прятались за солнечными очками, но лукавая усмешка на губах лучше слов говорила: «Оставь надежду всяк сюда глядящий».

Его руки на ее теле.

Я мог бы отрубить их и повесить ему на шею.

Как только Пенелопа задремала, разморенная солнцем и лаской, я предложил Тео поискать для нее какую-нибудь красивую ракушку – устроить сюрприз, когда проснется. Он принял предложение, не ожидая подвоха, и мы побрели вдоль берега. Волны с шелестом накатывали на песок, лаская наши босые ноги.

Когда мы отошли достаточно далеко, я самым будничным тоном осведомился:

– Ну как, строгаете уже деток?

У него сделались такие глаза, будто я огрел его по заднице кочергой.

– Что за вопросы?

– Я ее кузен. Имею я право спросить?

– Имею я право не отвечать?

– Все-таки присунул ей, да?

– Иди к черту! – вскинулся Тео.

– Ай-яй-яй! – сказал я. – Забыл, как я устраивал тебе взбучку?

– Я не хочу с тобой драться, – пробормотал он.

– Почему? Разве мужчина будет избегать хорошей драки? Ты мужчина, Тео?

– Заткнись!

– Посмотри на себя, – ухмыльнулся я. – Краснеешь как девчонка. И выглядишь как девчонка. Может, оставишь мою кузину в покое и станешь чьей-нибудь подружкой?

Он кинулся на меня, и мы сцепились, поднимая тучи брызг. В пылу борьбы я попытался ухватить его за шею, но вместо этого нечаянно сдернул цепочку с крестиком.

– Что ты наделал! – Тео попытался перехватить цепочку, но крестик уже булькнулся во взбаламученную воду – и был таков.

– Какого черта?! – Пенелопа уже неслась к нам.

– Мой крестик! – Губы Тео дрожали. – Это семейная реликвия!

– Ты в своем уме? – напустилась на меня кузина. – Ищи его, быстро!

– На пути в Албанию уже твой крестик, – буркнул я.

– Ах так? – Если бы не очки, взгляд Пенелопы испепелил бы меня на месте. – Сам тогда катись в свою Албанию!

И я ушел, оставив эту парочку обшаривать мелководье. Но отправился не в Албанию, а к утесу, где мы с Пенелопой играли давным-давно.

Стоя на краю обрыва и глядя на бушующее море внизу, я рассеянно прикидывал, каково это – загреметь с такой высоты. О самоубийстве я, конечно, не помышлял. А вот Тео бы скинул за милую душу – как Палемон ту корову…

– Женщины, – произнес у меня за спиной хриплый голос.

Помяни дьявола! Я обернулся. Палемон высился передо мною словно скала, скрестив на могучей груди перевитые толстыми жилами руки.

– Что вам угодно? – выдавил я, не в силах скрыть страха. Своею гривой волос и горящими глазами Палемон напоминал льва-людоеда, который наловчился маскироваться под человеческое существо, дабы успешней подбираться к добыче.

– Они могут отравить твое тело самым страшным ядом, какой только есть на земле и в небесах, – промолвил отшельник. – Могут извести душу, выманить сердце, а свое со смехом отдать другому. Наконец, они могут просто отсечь тебе голову.

Я смиренно кивал, слушая его речь. Какой бы бред он ни нес, едва ли тот, кто хочет поговорить о делах сердечных, станет скидывать вас с утеса или пожирать заживо.

– Я как сейчас помню ту женщину, – продолжал Палемон. – Полунищая вдова с разваливающимся хозяйством и орущим ребенком на шее, сомнительной красоты, но мне выбирать не приходилось, верно? Она была единственной на этом острове, которая хоть тайно согласилась лечь со мной, и, должен сказать, я щедро наградил ее, пусть это и не пошло ей впрок. Она умерла родами, а моего сына огородили от меня знаком распятого бога. Я не заявлял своих прав: узнай эти мерзкие святоши, кто отец мальчика, его удавили бы в колыбели. Но благодаря моей награде он и его брат никогда незнали нужды.

Я следил издалека, как он рос и становился мужчиной, как они с братом принесли благодать и процветание в этот край. И все равно здешний сброд, эти бараны, ненавидел моего мальчика, ибо он был несдержан в чувствах и страшен в гневе – как и я когда-то… Случалось, он брал женщин силой, но разве их родня не соглашалась на щедрый откуп? Разве вправе бараны судить льва? Его убили, подло, исподтишка – шлюха, с которой он спал, и завистливый братец, – и это сошло им с рук! Они сказали, что мой сын пропал в море, умолчав, что перед тем он был разрублен на куски!

С каждым новым его словом в моих ногах разливалась противная слабость. Я больше не хотел слушать, но что была моя воля против этих горящих глаз, против громового голоса? Его слова вытесняли мои мысли, его гнев становился моим гневом.

– О, кабы не символ распятого бога! – запричитал Палемон. – Я растерзал бы не только их тела, но и души! Я сулил любую награду за жертву, одну достойную жертву, что позволила бы мне воздать за сына. Я пресмыкался перед этими скотами из деревни! Жалкие подачки и проклятия – вот что я получил.

Огромная рука его легла на мое плечо. Одного пальца недоставало – судя по неровному обрубку, он был откушен огромными зубами, быть может, теми, что сейчас скалились мне из косматой бороды. Я вспомнил, что откусыванием пальца древние греки откупались от эриний – кровожадных богинь мщения… а Палемон, без сомнения, был греком чертовски древним.

– Помоги мне, мой мальчик, и я помогу тебе, – произнес он, возвращая меня к реальности.

– Нет, – пробормотал я. – Я не могу.

– Я вижу твою судьбу, – сказал он. – Нелюбимая жена, докучливые дети, унылая жизнь и тоска об упущенном – вот удел тех, кто живет по законам распятого бога и берет то, что дают, а не то, что хочется. Возлюби ближнего, как самого себя! А кто ударит тебя в правую щеку, то и левую подставь! А вожделея – смиренно изливайся в кулак! Разве тебе не тесно в оковах этой лживой, противной естеству морали? Ты не можешь взять свое и вынужден смотреть, как этот Ганимед торжествует, но что он сделал для этого? Где его мужество, что есть у него, кроме милой улыбки? И все равно покоряйся, ведь так заповедал распятый бог… Ты согласен со мной, мой мальчик? Так скорей же сними его ярмо со своей шеи, пока она не переломилась!

С каждым словом я был согласен! Одного воспоминания о том, как пальцы Тео касались моей Пенелопы, хватило, чтобы я без колебаний сдернул крестик, и он прощально блеснул на солнце, прежде чем исчезнуть в кустах.

– Ты чувствуешь облегчение? Чувствуешь, как расправились твои плечи, как полнится воздухом грудь?

О да, я чувствовал – пьянящее ощущение, будто с головы сдернули пыльный мешок, позволив вдохнуть полной грудью соленый запах моря и окинуть взглядом бескрайний голубой простор.

Глаза Палемона под косматыми бровями замерцали ярче.

– Так и должно быть. Ведь у тебя его глаза… Ты готов вознести жертву? Готов взять то, что твое по праву?

Мама нежилась в шезлонге, подставляя лицо вечернему бризу. Рядом, с бокалом узо в руке, стоял ее кавалер.

– Нам надо поговорить, – выпалил я, не обращая на него внимания. Мама томно потянулась.

– Этьен, mon chou, оставишь нас ненадолго?

Француз бросил на меня загнанный взгляд – не иначе решил, что я собираюсь поднять вопрос о его политических пристрастиях.

– Бокал оставь, – беспощадно добавила мама.

– Что случилось с отцом? – спросил я, когда мы остались наедине.

– Разве я не говорила тебе?

– Ты говорила правду?

– Что за вопросы? – вскинулась мама, и будь я проклят, если в ее голосе не звучал с трудом скрываемый страх. – Видит Бог, здесь хватает сплетников, но…

– Почему ты так нервничаешь?

Мама залпом осушила бокал. Помолчала, дробно перекатывая во рту кубики льда.

– Почему я нервничаю? – Она улеглась на живот. – Смажь-ка мне спину, там прочтешь ответ на свой вопрос.

Я покраснел, вспомнив Тео и Пенелопу, но безропотно взял флакон и стал втирать масло в мамину кожу – туда, где белел шрам в виде греческих букв «сигма» и «альфа».

– Стефан Апостолиди, на случай, если ты забыл, – сказала мама. – Он сделал это ножом. Чтобы любой мужчина, который меня коснется, сразу понял, кому я принадлежу. Барышню без Родины, влюбившуюся на отдыхе в греческого геркулеса, жизнь к такому не подготовила…

«Он был несдержан в чувствах…»

– …понимаешь, почему я не хочу говорить о нем?

– А я хочу.

– «Я хочу»! – передразнила она. – Как ты похож на него! Я хочу – и пусть весь мир летит в тартарары. Плевать на чьи-то там чувства – ведь «я хочу»! Даже на Пенелопу ты смотришь его глазами…

«Ведь у тебя его глаза»…

– Что ты… – начал я.

– Ты, я вижу, очень хочешь проставить на ней свои инициалы. Так запомни: она твоя двоюродная сестра, и ты должен любить ее только в таком качестве.

– Ты еще будешь учить меня? – вскинулся я. – После всех своих дружков?

Я ожидал пощечины, но мама лишь ядовито улыбнулась.

– Вот как ты заговорил? К твоему сведению, ma chérie, я мотаюсь на этот поганый курорт не ради, как ты изволил выразиться, «дружков», а ради тебя. И я снова и снова приезжаю туда, где пережила самые гнусные унижения, и, да, завожу «дружков», чтобы стереть инициалы Стефана Апостолиди хотя бы со своей души, если не со своего тела! – Она уже кричала. – Я выстрадала право учить тебя! И если я увижу, что ты угрожаешь этому мальчику или Пенелопе, Никос узнает об этом, будь уверен. А теперь убирайся.

Снова меня прогоняли как нашкодившего щенка, и снова – та, кого я любил. И я ушел в свой номер, плюхнулся на кровать и вцепился зубами в кулак, чтобы не закричать.

Я простил бы маму, скажи она: да, я убила. Но того, что она оттолкнула меня, когда мир мой рушился, простить не мог.

В лакониуме – вот где это произошло – в жарко натоп ленной греческой парной. Отец блаженно развалился на каменной скамье, укрыв полотенцем мускулистые бедра. Мама сидела рядом, позволяя его рукам бесцеремонно гулять по ее телу, поигрывать тяжелыми, поблескивающими от влаги грудями, и лишь затравленный взгляд, какого я никогда у нее не видел, выдавал ее истинные чувства.

– Стефан, пожалуйста, я должна кормить малыша… – жалкий мамин голос тонул в духоте парной. Вместо ответа он откинул полотенце и по-хозяйски взял маму за волосы.

Я даже отвернуться не мог; словно некая сила удерживала мою голову, понуждая смотреть, как он ублажает себя ее ртом, как глаза ее вылезают из орбит, а по щекам катятся бессильные слезы.

Наконец он отпихнул ее. Она упала на бок, заходясь кашлем. Отец встал, прогнулся всем своим крепким, волосатым телом с довольным кряканьем, сейчас он до жути походил на Палемона.

Он не ждал, что мама набросит ему на голову полотенце, а на помощь ей придет его брат с кинжалом в руке. Дядя Никос наносил удар за ударом, все вокруг было забрызгано кровью, но отцу удалось повалить его, и два тела – обнаженное и одетое – забились на полу. И тогда мама – моя ласковая, заботливая мама! – выхватила из-за колонны припасенный заранее обоюдоострый топор, и лезвие вонзилось в могучую шею отца, и засело в кости, и кровь взметнулась фонтаном. Со второго удара голова покатилась с плеч и осталась лежать в складках размотавшегося полотенца.

Задыхаясь, Апостолиди столкнул коленом обезглавленное тело брата. Оно опрокинулось на спину, выставив напоказ торчащую в груди рукоять кинжала.

С топором в руке мать вывалилась в предбанник. Струйки крови сбегали по ее грудям, животу, исчезая в куще волос внизу; с лезвия топора срывались тяжелые капли и густыми кляксами шлепались на беломраморный пол. Свободной рукою она ухватилась за колонну, и ее мучительно вырвало…

Очнулся я обмотанный, словно саваном, пропотевшей простыней. За окном разгоралась заря, золотисто-огненные блики играли в оконном стекле. Стоявшая в номере духота напоминала жар парной, и я понял, что больше ни минуты не выдержу здесь.

Громада отеля призрачно белела в сумерках. Море набегало на берег с заговорщицким шепотом, будто хотело раскрыть погребенную в нем жуткую тайну. Словно сомнамбула брел я через спящую деревню, держа путь к утесу.

Там, на самом краю обрыва, уже ждал меня Тео. Утренний бриз трепал его светлые волосы. На лице застыло странное, зачарованное выражение, словно он, как и я, не вполне сознавал, что делает здесь.

Дикая ярость обуяла меня. Я вдруг понял, что не смогу называться мужчиной, пока он жив.

Он обернулся, на губах – которыми он целовал мою Пенелопу! – расцветала растерянная улыбка. И я ударил кулаком в эти ненавистные губы, чтобы только ее стереть.

Подавившись криком, он взмахнул руками и полетел с обрыва.

Я склонился над кручей, тяжело дыша и посасывая разбитые костяшки. Тео раскинулся на берегу у пещеры, нелепо вывернув руки и ноги. Его затылок и плечи облизывал прибой.

Ни ужаса, ни раскаяния. Напротив, мысль о том, что я нарушил важнейший из человеческих законов, пьянила, будоражила кровь. Внизу живота разливалось сладостное томление. Я видел, что Тео еще жив – его грудь вздымалась, – и горел желанием поскорее спуститься и довершить начатое.

Но «поскорее» не вышло: за минувшие годы я вырос, а проклятые уступы – нет. Не хватало только разбиться самому, чтобы повечеру на берегу обнаружили двух соперников, примирившихся в смерти – экая пошлость! Словом, к тому времени как я добрался до Тео и похлопал его по холодным щекам, желание разодрать ему глотку зубами слегка поутихло.

Он открыл глаза и еле слышно прошептал:

– Ноги. Я не чувствую ног.

– Что же ты больше не улыбаешься? – спросил я. – У тебя ведь чудесная улыбка. Улыбнись! Покори мое сердце, чтобы я привел помощь.

– Палемон, – сказал Тео. – Меня позвал сюда Палемон.

– Палемон так Палемон, – кивнул я и зажал рукой его нос и рот.

Тео вздрогнул, напрягся всем телом. Я усилил хватку, но тут он закашлялся, и горячая кровь брызнула у меня сквозь пальцы. С проклятием я отдернул руку, чуть не вытерев сдуру о штаны.

Что-то блеснуло у моих ног.

Набежавшая волна захлестнула руку длинным пенистым языком, словно не желая отдавать находку. Это был ксифос – короткий меч, каким сражались древние греки. Я поднял его и долго разглядывал, зачарованный игрою света на влажном клинке.

«Ты готов вознести жертву?»

«Да!» – вот что я тогда ответил.

В распахнутых глазах Тео сияло опрокинутое голубое небо. Волны разлетались о скалы, оседая на его лице пенными хлопьями. Разбитые губы Тео шевелились. Звал ли он мамочку или повторял имя Пенелопы – какая разница? Кого волнует, что мычит жертвенный телец?

Лезвие рассекло ему гортань, выпустив струю пузырящейся крови, и что-то в глубине пещеры устремилось на ее запах.

Сперва мне показалось, что тьма, сгустившись, исторгла огромный затупленный дубовый таран, подернутый слизистой плесенью. Но конец его вдруг разветвился множеством гибких, извивающихся шей, и каждая шея оканчивалась острозубой пастью, и каждая пасть шипела, разбрызгивая яд и постреливая вилочкой языка, и над каждой мерцали огоньки глаз. Было в этой твари что-то настолько чужеродное, что один взгляд на нее, казалось, способен лишить рассудка.

Я оцепенел, выставив перед собой меч. А потом заорал не своим голосом, и, будто в ответ, разразились визгом страшные пасти! Они вцепились в умирающего всем скопом, выдирая шматы кровоточащей плоти и тут же заглатывая. Треск мяса, сдираемого с костей, слился с многоголосым шипением. Волны с грохотом расшибались о скалы – расшибались в кровь, но нет, это кровь Тео распускалась в воде алыми прядями…

Во мгновение ока все было кончено – от моего соперника не осталось и следа. И тогда эти чудовищные головы с горящими злобой глазами повернулись ко мне и зашипели хором…

ЭВОЕ!

Не было больше ни моря, ни скал, ни твари из пещеры. Я стоял перед дверью маминого номера, с табличкой «Не беспокоить», а мою руку приятной тяжестью оттягивал меч.

(Ты должен убить горгону.)

Дверная ручка повернулась почти беззвучно. Внутри висел запах разгоряченных тел. Я приблизился к кровати, переступив через скомканные брюки Этьена и кружевное белье матери. Она безмятежно посапывала на груди своего мужчины. Отец – я знал это наверняка! – никогда не видел от нее такой нежности.

Меч пронзил любовников насквозь, пригвоздив друг к другу. Я провернул его и зачарованно смотрел, как французик сучит руками, тараща глаза и разевая рот, как мать, откашливаясь кровью, выворачивает голову, чтобы сквозь путаницу волос разглядеть своего убийцу.

– Это я, мама. – Упершись ладонью ей между лопаток, где белели инициалы моего отца, я рывком высвободил меч. – Папа передает привет.

Когда они оба перестали дышать, я подошел к окну. За ним безмятежно раскинулась деревня. Белые домики россыпью сахарных кубиков усеивали зеленый склон. Я смотрел на них, внимая голосу Палемона в голове. Потом поднес окровавленный палец к стеклу и вывел поверх этой идиллической картины слово:

ЭВОЕ!

Дионисиево безумие поглотило остров.

Толстые виноградные лозы, вьющиеся словно змеи, разворотив брусчатку, оплетали стены домов; сочные лиловые гроздья сладострастно пульсировали. Кругом распускались диковинные цветы, источая дурманящий аромат. Обезумевшие люди кидались друг на друга, терзая ногтями и зубами со звериной яростью, колошматя ножами и палками. У многих единственное одеяние составляли венки, наспех сплетенные из все тех же цветов.

Я видел мужчин и женщин, совокупляющихся, словно животные; видел изувеченные трупы – волосы слиплись от крови, лица размозжены. Церковь стояла нараспашку, зияя выбитыми окнами, скамьи переломаны и опрокинуты, пол усыпан утварью, а на амвоне грудой истерзанной плоти лежало тело настоятеля, украшенное цветами.

– Эвое! Эвое! – неслось над толпой.

Откуда ни возьмись вывернулся обнаженный бородач, кривоногий, поросший густым сивым волосом, словно сатир, и попытался обнять меня сзади. Я хватил его рукоятью меча в висок, и он с воем покатился по земле.

(В дубовой роще твои желания исполнятся.)

У стены аптеки расхристанная женщина раздирала зубами истошно орущего младенца. Завидев меня, она отбросила полуобглоданное тельце и, глядя мне прямо в глаза, стиснула окровавленными пальцами набрякшие груди, так что молоко брызнуло белыми струйками.

Я ухмыльнулся и отсалютовал ей мечом.

Никто больше не проявлял ко мне интереса – все были слишком поглощены насилием над ближними и даже самими собой. На глаза мне попался старик – сидя на земле, он сосредоточенно отрубал себе ногу кухонным секачом. Лезвие застревало, не повинуясь немощной руке, он выдирал его с досадливым кряканьем и всаживал снова… А впереди уже показалась дубовая роща, и я в упоении бросился к деревьям.

Время и пространство утратили всякое значение: мир был юн и пьян. В гуще листвы, пронизанной косыми солнечными стрелами, проступали лица, ухмыляющиеся, хохочущие; я хохотал вместе с ними. Страшные рогатые сатиры резвились в кустах с отчаянными нимфами. Проскакало со свистом и гиканьем стадо кентавров – охаживая хвостами взмыленные бока, они скалили зубы в буйном веселье.

– Поспеши! – насмешливо крикнул один из них голосом Палемона. – Пенелопа не дождется своего Одиссея!

Я побежал быстрее – и вскоре увидел, что меня действительно не ждали.

На поляне, задрав сорочку выше груди, лежала стонущая Агата; моя Пенелопа в чем мать родила припала меж раскинутых дебелых ляжек женщины, ублажая ее языком. Сзади к Пенелопе пристроился Нифонт – обхватив за бока, он яростно дергал дряблым волосатым задом, издавая вопли, похожие на рев осла.

Меч рассек воздух – голова Нифонта запрокинулась на перерубленной шее, выпустив фонтан крови, и там, где она пролилась, тотчас поползли виноградные побеги. Нифонт рухнул навзничь, успев оросить семенем бедро Пенелопы.

Оттолкнув ошеломленную Пенелопу, Агата с криком вскочила и кинулась на меня, скрючив пальцы как когти. Удар меча раскроил ей правую грудь, но она снесла меня с ног, выбила оружие и взгромоздилась всей тушей, окутав запахом пота и похоти. Распоротая грудь криво болталась, поливая меня красным, точно прохудившийся мех с вином. Острые ногти пропахали мне щеку, чудом не выпустив глаз. Зажмурившись, я попытался ударить обезумевшую фурию кулаком в челюсть, но ее крепкие зубы тотчас впились мне в запястье. Я вслепую пытался нашарить меч другой рукой…

Агата вдруг сдавленно охнула.

Приоткрыв один глаз, я увидел ее запрокинутый подбородок, а рядом – перекошенное в оскале лицо Пенелопы. Ее рука прижимала лезвие меча к натянутому горлу женщины.

– Не надо, – просипела Агата. – Не надо, дочка.

Мышцы под гладкою кожей напряглись, и горячая кровь брызнула мне в лицо. Клокоча рассеченной глоткой, Агата повалилась набок, увлекая за собой Пенелопу.

Пенелопа томно раскинулась на траве рядом с содрогающимся телом – сверкающая глазами амазонка, залитая кровью и потом, до боли желанная.

Непослушными руками я сорвал с себя одежду.

Она безропотно позволила мне лечь на нее и сама направила меня скользкими от крови пальцами в горячую, топкую глубину.

Страсть, если верить расхожим штампам, поглощает, подобно пучине или огню; нашу уместнее было бы сравнить с молотилкой. Пенелопа исполосовала мне ногтями загривок и спину, судя по ощущениям, – в лоскуты; намотав ее волосы на кулак, я выкрикивал ей в лицо оскорбления: дрянь, тварь, потаскушка… А тем временем из земли лезли все новые виноградные лозы, оплетая тела убитых нами людей.

– Твоя мать – шлюха! – крикнула Пенелопа.

– Мертвая шлюха, – прохрипел я, вколачиваясь в нее, – мертвая… шлюха…

Пенелопа злобно захохотала. Золотой крестик бестолково дергался меж взмокших, подпрыгивающих грудей с каждым моим толчком. Как ты смешон, распятый бог, думал я, остервенело впиваясь зубами в левую грудь. Смешон и бессилен.

Пенелопа закричала, выгибаясь подо мной – от боли, наслаждения или того и другого сразу? Бешеные удары ее сердца наполнили мой рот через упругую плоть, а от низа живота уже катилась по телу жаркая волна, чтобы взорваться в голове ослепительной вспышкой, выжигая все мысли к черту.

ЭВОЕ! ЭВОЕ! ЭВОЕ!

Налетевший холодный ветер покрыл мою кожу мурашками. Вкрадчивый треск цикад проник в уши, возвращая к жестокой реальности.

Я с трудом разодрал веки, схваченные кровяной коркой, ощущая мучительную боль во всем теле. Остекленевшие глаза Нифонта укоризненно глядели на меня из переплетения виноградных лоз. Гибкие побеги до сих пор буравили мертвую плоть, погребая под собою тела супругов.

Даже теперь я не чувствовал ни горя, ни ужаса, ни раскаяния. Странное, пугающее ощущение: я будто не принадлежал ни этому миру, ни человеческой расе. Отрешенно разглядывая руки, на которых запеклась кровь матери, я думал, что Палемон не лгал мне: я его плоть и кровь. Мои пугающие сны и видения – то, что он мне хотел поведать, беспричинные вспышки ярости – отголоски его собственного нрава, тоска по безвозвратно минувшему – его тоска. Я рос, чтобы осуществить его ужасную месть – моей матери, дяде, деревне, откупавшейся от него домашним скотом… Да было ли у меня что-то свое?

У меня была Пенелопа.

Но Пенелопы не было.

Я вскочил будто подброшенный. Боль ударила в голову чугунным колоколом, деревья закружились в зеленом хороводе.

Где она?

Трясущимися руками я натянул штаны – прямо на голое тело. Рубашку отыскать не удалось. Если Пенелопа взяла ее, чтобы прикрыть наготу, значит, сознание к ней вернулось. Она в ужасе и отчаянии бежала от меня, от того, что мы вдвоем совершили, но куда? К отцу, в деревню или…

Нет. Нет. Только не туда.

И там я ее и нашел, на том самом месте, где утром стоял Тео, дожидаясь, когда я принесу его в жертву. Она замерла над обрывом, маленькая и тоненькая на фоне наползающих с моря тяжелых туч. Ветер трепал ее волосы, играл подолом рубашки, открывая бедра в темных кровоподтеках, оставшихся после моего безумного натиска, и это зрелище сжало мое сердце щемящей тоской. Я хотел прижать ее к груди, окружить заботой, укрыть от ужаса, в который вовлек.

Но она стояла почти на самом краю.

– Пенелопа, – окликнул я.

Повернулась ко мне медленно, как автомат. На белой ткани рубашки распускались кровавые пятна. Истрескавшиеся, опухшие губы свела мучительная гримаса, превратив лицо в античную маску трагедии.

– Нет больше Пенелопы, – вымолвила она. И, глядя на нее, я понял, что она права, как права была мама. Вот они, мои несводимые инициалы – эти погасшие глаза, этот сорванный криком, мертвый голос.

– Это Палемон устроил, – сказал я. – Это все он. Давай найдем твоего отца и…

– У него больше нет дочери. Я зарезала Агату. И помочилась ей на лицо, когда ты уснул. Смеясь. И Тео я потеряла.

Тео мертв, чуть не сказал я, но вовремя опомнился. И снова твердил, что нашей вины здесь нет, мы не ведали, что творим, – пусть в моем случае это лишь отчасти являлось правдой. Но Пенелопа не слушала, и тогда я в отчаянии закричал:

– Они насиловали тебя! Чуть меня не прикончили!

– Ты тоже меня насиловал, и мне это нравилось. А ведь я не твоя. Я ничья больше.

– Я убил маму, – выдавил я. Последний, самый страшный козырь, способный побить то, что совершила она. Только бы она отошла от обрыва!..

Пенелопа долго смотрела на меня, потом отступила на шаг.

– Стой! – Я протянул к ней руку. – Это все я! Он заставил меня! С меня все началось! Стой, Пенелопа!

Она сделала еще шаг – волосы взметнулись над головой темным нимбом.

Я рванулся к ней, но схватить не успел.

Зато я успел увидеть, как тварь из пещеры пожирала внизу ее разбитое тело, и мой отчаянный вопль слился с ликующим шипением.

Отель превратился в залитую кровью скотобойню, однако Яни и дяде Никосу удалось уцелеть. В тот миг, когда я рассказал дяде, что случилось с его дочерью, он наверняка проклял за это судьбу.

Сломя голову бросился он под дождь; догнать его нам с Яни удалось только в деревне. Трупы до сих пор валялись на улицах, окна и двери большинства домов были высажены, и дождь хлестал внутрь, подгоняемый ветром. В уцелевших окнах теплился свет – там выжившие оплакивали своих убитых и свой позор.

Море грохотало, сливаясь с мглою на горизонте. Чудовищные пенистые валы в щепки размолотили пристань, кувыркая суденышки словно игрушечные. Молнии полосовали небо, заходившееся в ответ раскатистым грохотом; пока мы тащили назад дядю Никоса, могучий разряд прочертил темноту и с треском вонзился в купол оскверненной церкви, рассыпая шипящие искры. Крест откололся и рухнул наземь. В раскатах грома отчетливо прозвучал издевательский хохот.

Промокшие до нитки, мы заперлись на кухне, подальше от растерзанных тел, разожгли печь. Дядя Ни-кос сидел за столом, уронив голову на руки.

– Я купал ее здесь, – бормотал он. – На этой вот кухне, в лоханке. Она, маленькая паршивка, все на усы мне норовила плеснуть. За ней всегда… глаз да глаз…

Я перевел взгляд на Яни. Тот заряжал «смит-вессон» русской модели, сбереженный, надо думать, со времен боевой юности. Узловатые пальцы старика безошибочно загоняли в гнезда патрон за патроном.

Я умолчал о своей роли в случившемся. Не хотел, чтобы меня прикончили раньше, чем я увижу смерть Палемона и его твари. Но теперь у меня возникло желание сказать правду, словить пулю и со всем покончить. Вместо этого я спросил:

– Ты уверен, Яни, что пули его возьмут?

– Пули эти освящены в церкви, – сказал он. – Наши духовники благословили их для войны с турецкими выродками. Если святые символы больше не сдерживают его, это не значит, что они не могут его убить.

– А тварь?..

– Если не сладят пули, будем рубить и жечь, как Геракл делал.

Я вспомнил историю бедного Нифонта. Нет, Палемон не мог быть Гераклом. Это бредовый сон; сейчас я закрою глаза, а когда открою утром, Пенелопа будет жива…

Но наступило утро, и Пенелопа по-прежнему была мертва, и мы с дядей Никосом тряслись на заднем сиденье автомобиля Яни, оцепенело глядя на проносившиеся мимо кипарисы и тополя. Черный дым тянулся в умытое дождем голубое небо, а со стороны развалин древнего храма доносились жалобное овечье блеянье и нестройный хор.

– Старым богам жертвы возносят, – пробормотал Яни. – Совсем спятили!

Сидевший рядом со мной дядя Никос ничего не ответил. Судя по его блуждающему взгляду, он и сам недалеко ушел от этих безумцев.

Яни дал по газам. Он гнал прямиком к обрыву, и я закричал:

– Тормози, Яни, тормози!

Автомобиль остановился, взвизгнув рессорами. Старик выбрался первым, прихватив сумку, откуда торчали несколько обернутых паклей самодельных факелов. Он передал мне тяжелый топор, револьвер вручил дяде Никосу, а напоследок нежно погладил капот своего железного коня.

– Жди, доходяга, – сказал он. – Бог даст, вернусь!

Дядя Никос спускался за нами, оскальзываясь на исхлестанных дождем уступах. Волны обрушивались на скалы, доставая нас шипящими брызгами. Черная дыра в скальной породе зияла точно голодный рот.

– Держите вход под прицелом, хозяин, – сказал Яни. – А я пока факелы запалю.

Дядя Никос взвесил револьвер в руке. Сказал тихо:

– Прости меня, Яни.

– За что, хозяин? – откликнулся старый слуга, чиркая бронзовой зажигалкой. – А, чтоб тебя…

Апостолиди выстрелил ему в голову. Грохот прокатился над скалами. Седой затылок Яни разлетелся вдребезги, зажигалка с плеском исчезла в водовороте белой пены – а из дыры уже вырастало многоголовое шипящее нечто, переливаясь на солнце маслянистыми кольцами, чтобы вцепиться в еще бьющееся тело. В считаные секунды чудовище растерзало жертву и снова исчезло во мраке.

– Идем! – крикнул Никос. – Теперь она нас не тронет! – И, схватив меня за шиворот, увлек в пещеру. Я не сопротивлялся, пораженный случившимся.

Дядя решительно прокладывал путь сквозь тьму. Если я спотыкался и падал, он рывком поднимал меня и тащил дальше. Каждую секунду я ожидал услышать шипение и ощутить впивающиеся в тело со всех сторон острые зубы; но ничто не нарушало тишины, кроме шарканья ног и нашего сбивчивого дыхания. Чудовище словно растворилось во мраке.

– Ты не уберег ее, – бормотал дядя Никос. – Ты не уберег мою Пенелопу. Это будет только справедливо. Как твоего отца…

Впереди забрезжил свет, вскоре он стал ярче, и наконец мы очутились в огромном подземном зале. Покатые стены испускали мертвенно-зеленое свечение, куполообразные своды щерились клыками сталактитов. И повсюду белели черепа и кости животных, а среди них осколками дробленого солнца сверкало золото.

Гора костей зашевелилась, вспучилась и раскатилась с сухим треском. На ее месте выросла громадная фигура Палемона. Плечи его были укутаны львиною шкурой, в руках – ясеневая палица, пригодная с одного удара размозжить череп слону. В сумраке подземелья его глаза мерцали, словно тлеющие уголья.

Дядя Никос поставил меня на колени.

– Палемон, я пришел молить тебя! – Револьвер дрожал в его руке, щекоча мне мушкой затылок. – Я готов служить! Я принесу его в жертву, своего родного племянника! Я тебе тысячи жертв принесу! Только верни мне дочь, Палемон!

Острозубая усмешка прорезала косматую бороду Палемона.

– Что же ты не просишь своего распятого бога, Ни-кос? – хохотнул он. – Разве он не воскрешал мертвых задаром?

Апостолиди застонал. Но когда он сдернул с шеи крест и отбросил прочь, голос его звучал твердо:

– Не верую в него больше! В Зевса-громовержца верую и владычицу Геру! В Аида и Персефону! В Посейдона, владыку морей, и солнечного Гелиоса! В Аполлона и Артемиду! В Гермеса, Гестию и Афину мудрую! В Де-метру, Афродиту и Гефеста! В Ареса и Гекату ужасную! Славьтесь, радостный Вакх и великий бог Пан!

Огромная палица просвистела в воздухе и снесла ему череп. Обезглавленное тело закружилось волчком. Падая, дядя Никос конвульсивно нажал на спуск, и пуля, взвизгнув у моего виска, вонзилась в ворох костей. А имена давно ушедших богов по-прежнему гремели в каменных сводах, тысячекратно усиленные эхом, и от фигуры Палемона поползли пряди мерцающего тумана. Точно алчные щупальца, устремлялись они к Апостолиди, всасывая пролитую кровь и мозг, и вскоре призрачная пелена совершенно скрыла мертвеца. Она стремительно густела, расползаясь, пока не заволокла подземелье сплошной бурлящею мглой. Дым завихрялся клубами, в которых все отчетливей обрисовывались силуэты существ, казавшихся мне поразительно знакомыми, словно он вытягивал их из моей головы, из фантазий моего детства, наделяя зримыми формами.

Бесчисленное множество этих форм ежесекундно менялись, проистекая из одной в другую, превращаясь то в исполинов со змеиными хвостами вместо ног, то в невиданных зверей, то в причудливые гибриды. Я различал и лица – прекрасные и ужасные настолько, что долгий взгляд на них мог бы свести с ума…

Выхватив из мертвой дядиной руки револьвер, я поднял его и выпустил в темнеющий за туманной завесой силуэт три пули – три послания распятого бога. Грохот выстрелов разлетелся по пещере. Палемон заревел от боли и ярости, а я бросился прочь, сквозь кружащуюся мглу, которая стремительно рассеивалась.

Он гнался за мной по туннелю, и, хотя я бежал, а он тащился, волоча ноги, расстояние между нами неумолимо сокращалось. Огромное чешуйчатое тело ворвалось в проход. Оно билось в агонии, головы с визгом метались, колотясь о стены и потолок, чешуя лопалась, выпуская струйки смрадного дыма. Тварь умирала вместе со своим хозяином – или рабом?

Я отпрянул от нее, упал, и надо мною вознесся косматый силуэт с горящими глазами. Палица вломилась в пол рядом с моей головой, запорошив глаза и рот каменным крошевом. Кашляя и отплевываясь, я откатился и еще раз выстрелил наугад. Вопль боли вырвался из простреленной груди Палемона. Снова взметнулась палица, но тут извивающийся хвост чудовища огрел гиганта по ногам, и он, отлетев, врезался головой в стену.

Он сполз на пол, не выпуская из рук дубины, а содрогания многоглавой змеи становились все слабее, пока не стихли совсем.

Я лежал в темноте, тяжело дыша; мне вторило тяжелое дыхание Палемона. Потом он заговорил:

– О мой мальчик… мой глупый мальчик… разве я хотел тебе зла?

– Ты еще жив, проклятый дьявол?

– Дьявол! Я лишь защищал последние крохи своего мира. Но пусть дьявол; куда хуже, что я стал философом! – Палемон мрачно засмеялся, но смех его перешел в хрип.

Вопреки всему, я понимал его. Бесконечное множество лет жили они вместе – герой и чудовище, некогда враги, ныне – последние свидетели безвозвратно минувшего. С их смертью навеки уйдет живая память об эпохе, где ужасное и прекрасное сливалось в безупречной и неразрывной гармонии.

Палемон издал последний клокочущий хрип и затих. А я долго еще лежал во тьме, мечтая лишь об одном – раствориться в ней и больше не существовать.

Только к вечеру я нашел в себе силы выбраться из пещеры.

Шум волн стих, будто по волшебству. Теперь, когда мой страшный дед умер – как Тео, как дядя Никос, как старик Яни, как мой изверг отец, как моя бедная мать, как Пенелопа, которая никогда не была моей, – море набегало на скалы мягко, умиротворенно. Улегся и ветер. И алмазными россыпями сияли созвездия, среди которых, приглядевшись, можно было различить Гидру и Геркулеса.

В следующем году началась война.

Анатолий Уманский

Ковчег

Бушеру было холодно. И не только потому, что старинный парижский особняк, занимаемый музеем лейб-гвардии казачьего Его Величества полка, почти не отапливался, – у беглецов из погибшей страны были сложности с финансами. Все равно здесь не хуже, чем в его убогой комнатушке – на дрова жалованья смотрителя не хватало. Нет, такое Бушер вполне мог бы пережить – забившись в темный угол зала древнерусских ценностей, укутавшись в плед и глядя, как в чахлых лучах заходящего солнца, которые проникают сквозь пыльные стрельчатые окна, мерцает вырывающийся изо рта пар. По крайней мере, эти серебристые клочья срывающегося с губ дыхания напоминали ему, что остатки легких еще могут поддерживать в нем подобие жизни.

Но холод, мучивший его все эти годы, был иным. Он шел изнутри. Он пропитал все его тело там, в проклятых окопах, оставшись с ним навсегда, так же, как отравленные газы навсегда изуродовали его легкие. Холод был клеймом, напоминавшим Бушеру, что, пусть он и вырвался из цепких лап смерти тогда, промозглым летом 1915 года, но остался помечен ею, и принадлежит ей навеки, как и миллионы других.

Пламя вокруг. Пламя, клубы дыма и яда. Раздувшиеся трупы людей и лошадей под ногами, в грязных лужах. Пламя и внутри – отрава впивается в плоть. Пламя ярости. Штык раз за разом вонзается в мертвеца. Кашель рвется наружу, пропитанная мочой и остатками антихлора тряпка срывается с лица, кровавые брызги вылетают из пересохшего рта на германца. Тот таращится с бесконечным ужасом, навсегда застывшим в остекленевших глазах, как мертвые мухи в первобытном янтаре.

Воспоминания, не покидавшие Бушера ни на минуту и лишь иногда ослаблявшие свою ледяную хватку, вновь безжалостно скрутили его мысли. А следом отозвались сухим, дерущим изнутри кашлем легкие. Газовый зверь пробудился и снова рвал его плоть своими когтями. Бушер привычно посмотрел на ладонь, которой прикрывал рот, ожидая увидеть там капельки крови. Но их там не было. Пока не было.

Сотрясаясь в очередном приступе кашля, Бушер не заметил, как в зал вошел невысокий кругленький человечек. Он направился к одному из стендов и посмотрел на лежащую под стеклом рукопись.

– «Таинственное учение из Ал-Корана на Древнейшем арабском языке, весьма редкое – 601 года», – медленно прочитал новоприбывший пояснительную надпись рядом с толстой книгой в кожаном переплете. Он стоял спиной к Бушеру, опираясь на трость, словно для грузного тела опор в виде двух коротеньких ножек-окороков было недостаточно. Что-то в этом толстом посетителе, в его манере двигаться неожиданно бесшумно при таких габаритах, казалось Бушеру смутно знакомым. – Прелюбопытнейшая вещица, не находите?

Бушер фыркнул и потянулся к портсигару. Вогнать одну отраву в легкие, искореженные другой, было одним из немногих сохранившихся в его жизни удовольствий.

– Это подделка.

– Да вы что?! – воскликнул человечек. В его удивлении сквозило притворство. И все же Бушер продолжил – не смог устоять перед искушением и прочитать первую за долгие годы лекцию.

– Это рукопись из коллекции Александра Сулукадзева. В начале прошлого века этот титулярный советник и археограф-любитель собрал обширную коллекцию исторических документов. Ее даже приняла в дар как необыкновенную ценность Императорская публичная библиотека. Только гораздо позже удалось установить, что Сулукадзев – талантливый мистификатор и лишь немногие из его рукописей подлинны.

Голос Бушера, скрипучий и глухой от редкого использования, постепенно окреп и приобрел былую довоенную мощь.

– В частности, вот эта – откровенная фальшивка, – продолжал оживившийся смотритель. – Любой мало-мальски сведущий в исторических вопросах и достаточно внимательный наблюдатель заметил бы, что это якобы повествование о магометанской вере, судя по дате, создано за десятилетия до появления не только Корана, но и самого ислама в современном виде.

Зал наполнился непривычным ритмичным звуком, словно где-то в темном, затянутом паутиной углу захлопала крыльями летучая мышь. Бушер не сразу понял, что это аплодисменты.

– Узнаю. Все такой же зануда, – сказал человечек, повернувшись к смотрителю. – Я сразу был уверен, но на всякий случай решил удостовериться – вдруг двойник попался.

Бушер, в отличие от гостя, не сразу понял, кто перед ним. И лишь стащив с крючковатого носа, протерев и водрузив на место очки, поверил наконец собственным глазам и прошептал:

– Птицын.

– Бушер. Как всегда, зануда до конца, да, Мясников? – сказал Птицын. – Узнаю человека, не способного рассмешить даже пьяную гимназистку. Мог бы, в конце концов, переназваться как-то пооригинальнее.

Он толкнул дверь забегаловки на рю д’Алезья, указанной Бушером, и едва не отшатнулся.

– Ну и вонь… Ты ради ароматов сюда заходишь? – поморщился Птицын, усаживаясь за потертый столик. У стойки закашлялся и сплюнул на покрытый грязными следами пол клошар в плешивой и клочковатой мокрой шубе, напоминающий какое-то больное, разбуженное посреди лихорадочной спячки животное. Похоже, он и был источником впечатлившего Птицына зловония.

– Здесь дешево, – пожал плечами Бушер, прикуривая папиросу от вскинутой Птицыным зажигалки и вколачивая порцию раскаленного дыма в руины легких.

– Неужели беглецы не ценят такого специалиста, как ты? – покачал Птицын головой в притворном сочувствии, прежде чем поймал огоньком кончик куда более дорогой, чем у Бушера, папиросы.

– Зато у людоедских прислужников, вижу, оклад достойный, – прищурился в ответ Бушер. Старик буфетчик принес две рюмки кальвадоса. Бушера вновь сотряс приступ кашля, дрожь через локоть передалась хлипкому столику, и сидевший напротив Птицын подхватил рюмки, чтобы не расплескалось содержимое.

– Людоеды, говоришь? Нет, друг мой, вовсе нет… – улыбнулся он, глядя на содержимое рюмок так, будто гадал, не стоило ли все же дать им опрокинуться. Потом уставился в окно, где сквозь потоки дождя виднелся на другой стороне улицы мальчишка-трубочист. Прислонившись к почтовому ящику, он курил, не обращая внимания на дождь и прикрывая рукой тлеющий огрызок сигары. Струи воды стекали с его изможденного лица, протачивая чистые бороздки в покрывавшей его саже.

– Скорее, они как дети, – сказал Птицын, продолжая смотреть в окно. – Дети бывают неумелы. Порой жестоки, да. Людоеды? Ну, тянут иной раз всякую дрянь в рот, не разбирая… Но все-таки мы им все прощаем – ведь за ними будущее, верно? Будущее. Его особенно важно уметь разглядеть таким, как мы с тобой, вечно копающимся в прошлом.

– Я видел твое будущее. В Крыму. Прежде чем сумел бежать, – прошипел Бушер, чувствуя, как огонь, пожирающий истерзанные легкие, словно перекидывается на мысли, опаляя их гневом. Даже терзавший его фантомный холод окопов на миг отступил.

– Те, с кем ты бежал, были не лучше! – рявкнул в ответ Птицын, на миг утратив налет беззаботности и обнажив во взгляде нечто хищное.

– Вне всякого сомнения, – буркнул Бушер. Гнев вмиг сменился страшной усталостью, которую он тащил с собой давным-давно, еще из России, как тяжелый багаж. – Поэтому я и сбежал. Прочь оттуда, из этого пекла. И не разбирал, на чьей лодке плыть. Лишь бы прочь.

– Что ж, – хмыкнул Птицын, вновь нацепивший маску приторного и надменного добродушия. – Полагаю, ты не думал, что захочешь вернуться.

– Вернуться?

Бушер поежился от очередной волны вечно преследующего его холода.

– Да я в окопы и то вернулся бы с большим удовольствием.

– И все же ты вернешься.

– С чего бы это?

– Из-за свитка трибуна.

Бушер фыркнул:

– В шестнадцатом мы выжали из него все, что могли. Остальную часть невозможно прочесть.

Птицын выдержал театральную паузу, а потом наклонился вперед и прошептал:

– Мы сумели.

Все исчезло. Убогая забегаловка, мальчишка-трубочист за окном… Дождь, улица… Париж… Мир… Превратилось в декорации, на фоне которых живыми, настоящими остались только они вдвоем. И свиток с его загадками. Совсем как в те, старые, настоящие времена, когда существование еще не превратилось в уродливую, искалеченную пародию на само себя. Когда что-то еще имело значение. Когда они, вместе с Птицыным и профессором Забелиным, пытались разгадать настоящую, поистине великую тайну.

– К-как? – прокаркал Бушер, уже начинавший перевоплощаться обратно в Мясникова. В горле внезапно пересохло, и он торопливо отхлебнул кальвадос.

– Расскажу по пути на вокзал. Собирайся, – ухмыльнулся Птицын, с явным удовольствием вскочив из-за стола и наконец опрокинув шатавшиеся рюмки. – Мы едем домой.

– Доктор Мясников, я полагаю?

Мягкий вкрадчивый голос вырвал Бушера из созерцания мелькавших за окном тоскливых, мертвых ноябрьских полей. Впрочем, уже скорее не Бушера, а действительно Мясникова – поезд, тащивший его обратно в Россию по истерзанным и опустошенным недавней войной, до сих пор не исцелившимся землям, был словно патефон, крутивший пластинку задом наперед, от конца к изначальному. К молодости. К теплу. К силе, к вдохам полной грудью. К их учебе в Петербурге, и раскопкам в Армении, и находке Забелина, с которой все и началось.

Женщина вошла в купе и устроилась напротив Мясникова. Ее кожа и волосы были такими белыми, а черты настолько строгими и классическими, что она походила на ожившую статую античной богини, сбежавшую из музея, накинув в гардеробе пальто по последней моде.

– Магистр, – махнул рукой Мясников, скользнув по вошедшей взглядом и вновь уставившись в окно. Там как раз проползали обугленные развалины каких-то станционных строений в Сербии – если она, конечно, еще существовала и называлась как прежде. Бескрайние, серо-бурые пустоши, изрезанные линиями траншей и покрытые оспинами воронок, уже почти освободились от снега, лишь кое-где мелькавшего грязными клочьями, но еще не скрылись под травяным покровом и теперь напоминали ужасные раны, открывшиеся во время перевязки.

– Я не успел защитить диссертацию из-за… Ну, вы знаете. К тому же, насколько мне известно, в новой России звания и ученые степени отменены, так что чего уж там. Просто Георгий.

– Елена. А официально – доктор Штерн, Академия истории материальной культуры СССР. Вы правы, звания упразднялись, но в прошлом году советское правительство восстановило ученые степени.

Женщина явно была довольна искоркой удивления, мелькнувшей в глазах Мясникова, пусть он и поморщился при упоминании нового названия дореволюционной Археологической комиссии.

– Георгий, расскажите мне, пожалуйста, о вашей работе с Лавром Петровичем и профессором Забелиным перед войной.

Мясников не сразу вспомнил, что Лавр Петрович – это Птицын.

– А он вам разве не рассказал?

– Мне интересно услышать вашу версию.

– Простите, но зачем вам…

Губы женщины тронула улыбка.

– Скажем так – помимо академии, я представляю еще одно ведомство, которое очень заинтересовано в продолжении и успешном завершении исследований Забелина. И ваших.

Мясников догадывался, о каком ведомстве может идти речь, хотя и не помнил, как именно оно сейчас называлось в большевистской России. Но его это мало интересовало – если они готовы продолжать и обеспечивать поиски, то уже это делает их лучше Императорской археологической комиссии, в свое время зарубившей все изыскания Забелина.

Вздохнув и привычно закашлявшись, Мясников начал рассказывать:

– В 1906 году профессор Санкт-Петербургского университета Михаил Забелин проводил раскопки в окрестностях Арташата, древней армянской столицы, на территории уничтоженной пожаром виллы римского военного трибуна, проживавшего здесь в период владычества Римской империи. Среди прочих находок он обнаружил свиток, часть которого пострадала от огня, но начало все же удалось развернуть и прочесть. Так мы и познакомились – он обратился ко мне за помощью в датировке, определении подлинности и переводе с латыни.

В документе, написанном хозяином виллы, шла речь о неких древних культах, воспоминания о которых во времена римлян еще хранило население в горах Армении и южной Грузии. Согласно тексту, в районах, где до наших дней сохранились огромные, изображающие жутких хтонических чудовищ каменные изваяния под названием вишапы, бытовали остатки потрясающих воображение мифов, по мнению Забелина послуживших первоосновой более поздней мифологии шумеров, повествующей о Всемирном потопе, предшествовавших ему событиях и спасении ковчега. Которые в свою очередь послужили основой для греческих сказаний о Дардановом потопе, мифе об Атлантиде и многих других.

– Дайте догадаюсь – и здесь в игру вступил Птицын, – сказала женщина, и тень улыбки вновь тронула ее античное лицо.

– Совершенно верно, – ответил улыбкой Мясников. С ним происходило невероятное – погружение в прошлое словно стерло все ужасы войны и послевоенных лет, очистив его и вновь наполнив жизнью. Даже постоянно грозившие взорваться болью легкие успокоились, и немного тепла пульмановского вагона просочилось в глубины его вечно мерзнущего тела.

– Мы с профессором слышали об ученом, недавно поднятом на смех коллегами за смелые и сумасбродные идеи, касавшиеся реальной исторической основы легенд о Всемирном потопе, – несмотря на подробные геологические обоснования. Забелин связался с ним, чтобы проконсультироваться, согласуются ли его исследования с информацией, обнаруженной нами в свитке трибуна.

Согласно теории Птицына, около восьми тысяч лет назад уровень Черного моря был на сотни метров ниже современного, оно было пресноводным озером, а на месте современного пролива Босфор существовал сухопутный перешеек. Однако затем что-то произошло. Какая-то катастрофа, в результате которой из Средиземного моря в Черное, через колоссальный водопад, хлынули потоки воды, затопившей огромные территории. Все это поразительно напоминало текст найденной в Армении рукописи, однако было в ней и кое-что еще. Там упоминался древний город, некая высокоразвитая цивилизация, существовавшая на месте нынешнего Босфора. Если верить словам трибуна и записанным им преданиям горцев, город был уничтожен в результате восстания рабов, использовавших против своих поработителей их же оружие, обладавшее колоссальной силой. Место, называемое в тексте «город Богов», было уничтожено, однако небольшое количество его обитателей сумели покинуть город и на огромном судне достигли Кавказских гор…

– Обсуждаете мои бредни? – усмехнулся Птицын, по своему обыкновению тихо подкравшийся к двери купе и втиснувший в узкий проем свое грузное тело. – Именно так все это в свое время назвали в Геологическом комитете.

– Сегодня все иначе, вы же знаете, – сказала доктор Штерн, когда Птицын уселся рядом с ней. – К вашим идеям относятся со всей подобающей серьезностью.

Женщина повернулась к Мясникову:

– Прошу вас, продолжайте.

– Если до этого момента сведения из свитка трибуна в целом, пусть и отдаленно, но напоминали известное нам по шумерским, древнегреческим и другим преданиям о потопе – за исключением, конечно, разрушительного «оружия Богов», – то с момента предполагаемого прибытия этого протоковчега в предгорья Кавказа история приобретает совсем иной оттенок. По словам римлянина, обитатели гор крайне неохотно говорили о противоречивой сущности этих таинственных беглых «богов», однако те явно представляли собой жуткую, враждебную всему человечеству хтонь. Согласно тексту, после прибытия корабля на сушу находившиеся на борту люди выбрались на берег, а затем завалили вход в корабль камнями, навеки запечатав последних «богов», названных «спящими», в корпусе судна. Сам корабль давно скрыт в толще гор, и лишь определенные изваяния-вишапы приблизительно отмечают места, где происходили все эти события.

– Расскажи лучше побольше о «богах», – ухмыльнулся Птицын и поднял руки в шутливой попытке напугать Елену. Та ответила ему таким взглядом, что игривость Птицына как рукой сняло.

– Ну, здесь рассказывать почти нечего, – пожал плечами Мясников, хотя внутри шевельнулся холодок. И это был не тот мерзкий окопный холод, призрак которого неотступно следовал за ним со времен холодной грязи Осовца. Нет, это был подзабытый со времен исследовательской работы с Забелиным неуютный мороз, пробегавший по коже всякий раз, когда он представлял себе облик этих гипотетических созданий – пусть и наверняка абсолютно вымышленных и созданных тысячелетиями фантазий и домыслов, за которыми определенно скрывалась некая развитая, неизвестная науке человеческая цивилизация.

– В путаных описаниях, которые трибун сумел выудить из обитателей гор, речь шла о неких чудовищах со множеством голов и конечностей. На этом основании Забелин даже предположил, что поведанная в свитке история стала основой не только для мифов о Потопе и ковчеге, но и для преданий о сражениях людей с чем-то вроде хтонических рептилий, начиная от славянского бога Ящера, известного нам всем Змея Горыныча – кстати говоря, само имя которого намекает на горы, – и заканчивая греческими гекатонхейрами – сторукими великанами с пятьюдесятью головами, сыновьями Урана и Геи.

– Все это очень интересно, – сказала доктор Штерн так, словно на самом деле ее куда больше интересовало нечто другое. – Сложно себе представить, что кто-то, даже тысячи лет назад, мог поклоняться подобным существам.

– Профессор Забелин… то есть мы полагали, что культ не носил характер поклонения, – ответил Мясников, глядя на мелькавшие за окном деревенские домики. Сгущались сумерки, среди раскисших от дождей полей, изрытых полустертыми линиями старых траншей, тут и там мерцали тусклые огоньки. – Скорее, если верить трибуну – автору свитка, – речь шла о некоем сочетании задабривания и своего рода стражи, охраны места упокоения божеств, чтобы не допустить их воскрешения. Говоря проще, древние жутко боялись их и поэтому пытались одновременно умаслить жертвоприношениями и быть готовыми к бою в случае, если жертвы не помогут.

– Вы говорите так, будто верите в их существование, – улыбнулась Штерн.

– Конечно, нет, – ухмыльнулся в ответ Мясников. – Но древние верили. Вероятно, речь шла о каком-то злобном и свирепом народе, на самой заре человечества достигшем высочайшего уровня развития. А что касается всей этой хтонической жути… Если относительно недавняя стычка вокруг одного полиса в Малой Азии ко времени создания гомеровской «Илиады» обросла таким множеством сверхъестественных подробностей, то что уж говорить о временах, когда люди едва освоили земледелие.

– Что было дальше? – спросила женщина, подперев подбородок рукой. Мясников заметил изъян в классической безупречности собеседницы – на указательном пальце правой руки не хватало двух фаланг.

– Забелин запросил у Комиссии средства на раскопки. Думаю, вы знаете, чем это закончилось.

– Вам отказали.

– И вдобавок высмеяли. Пусть нам и удалось доказать безусловную подлинность рукописи трибуна, но само ее содержание вполне ожидаемо назвали собранием доисторических сказок и страшилок. К тому же мы не могли указать четкое место предполагаемого нахождения древнего судна. В тексте явно содержалось его упоминание, однако, к сожалению, последняя часть манускрипта оказалась настолько повреждена огнем, что развернуть свиток без его разрушения оказалось совершенно невозможным. Мы с Забелиным отправились на Кавказ, где на собственные средства организовали раскопки в нескольких районах, казавшихся нам подходящими. Однако регион распространения каменных изваяний чудовищ-вишапов, упоминавшихся трибуном, был слишком обширен, к тому же, судя по тексту рукописи, жрецы древнего культа намеренно скрывали место истинного пребывания корабля «богов». Поэтому, пусть каждый из нас и взял на себя отдельную часть упомянутой области, мы так ничего и не добились. Ну а потом…

Мясников лишь покачал головой. Вряд ли стоило продолжать. Потом он, несмотря на научную степень, повел себя как последний глупец и добровольно отправился на самую кошмарную войну в мировой истории, которая превратила его в калеку. Он хотел стать частью чего-то большего, чего-то великого – а стал меньше, чем просто человек, превратившись в его блеклое, искореженное, задыхающееся от подъема на второй этаж подобие. Потом был госпиталь в Крыму. Потом переворот, хаос, бегство. Грязные холодные комнатушки. Голод. Нищета. Пустота.

– Даже не верится, что речь идет о высокоразвитой цивилизации, возможно существовавшей и обладавшей мощным оружием еще до первых городов, – покачала головой Елена.

– Вот и Комиссии тоже не верилось, – хмыкнул Птицин. Мясников тоже усмехнулся.

– Так или иначе, исследования были остановлены, – сказала доктор Штерн, прислонившись к панели из красного дерева. Мясников в который уже раз удивился дворцовой отделке купе – хрустальные светильники, шторы из генуэзского бархата… Представители страны победивших рабочих явно знали толк в роскоши и предпочитали путешествовать в комфорте.

– Мои – да. Чем занимался все эти годы Лавр Петрович, мне неведомо, – ответил Мясников, постаравшись насытить звучание имени и отчества Птицына максимумом иронии. – А что касается профессора… Я слышал о его судьбе.

Он едва сдержался, чтобы не сказать что-нибудь едкое насчет «детских шалостей» новых властей и не удостоить Птицына еще одного колкого взгляда. Еще совсем недавно Мясников разразился бы гневной тирадой по поводу произвола большевиков, которые довели несчастного ученого до нищеты и голода, а потом, по слухам, казнили по сфабрикованному обвинению. Но сейчас… Он чувствовал, что эти люди – и те, кто стоит за ними, – готовы помочь возобновить исследования. А дареному коню в зубы не смотрят. Даже если он красный.

– Да, весьма печально, – покачала головой доктор Штерн, явно не печалясь ни секунды. – Что ж, к счастью, благодаря Лавру Петровичу, который занял высокий пост в Комиссии при новой власти, материалы Забелина удалось сохранить. В том числе и свиток трибуна. Который, как вы знаете…

Штерн умолкла, и Мясников нетерпеливо проворчал:

– Ну давайте, выкладывайте уже, как вам удалось его развернуть.

– Мы не разворачивали, – ухмыльнулся Птицын.

– Но… Вы же сказали, что расшифровали… – забормотал Мясников. Он вдруг почувствовал себя героем дурацкого розыгрыша.

– Расшифровали, да. Но не разворачивали, – промурлыкала доктор Штерн, еще сильнее запутав своего спутника. Несколько секунд они с Птицыным наслаждались недоумением на лице Мясникова, а потом женщина сжалилась и сказала:

– Вам знаком термин «рентгеновское излучение»?

– Конечно, – прохрипел Мясников. Если бы не очередной легочный спазм, он бы зарычал – ведь она посмела усомниться в его элементарных познаниях в современной науке. Даже в годы крайней нужды он не переставал следить за новейшими открытиями. – Это электромагнитные волны, способные вызывать фотографический эффект. Насколько мне известно, их все шире применяют в медицине.

– Совершенно верно. Кстати говоря, в восемнадцатом году открылась первая в России клиника, использующая подобное устройство, – заметил Птицын. Мясников удивился – он полагал, что в те годы в России открылась разве что дверь в преисподнюю, – но куда больше его интересовало, к чему эти разговоры про невидимые лучи.

– Однако сфера их применения, как мы недавно поняли, не ограничивается медициной, – подалась вперед доктор Штерн. Мясников почувствовал слабый цветочный аромат ее духов. – Эти лучи способны проникать сквозь вещество, причем различные субстанции поразному их поглощают. Соответственно, они позволяют получить изображение материалов с различной контрастностью.

Мясникову понадобилось несколько секунд, чтобы понять, к чему клонит большевистская Афина.

– Чернила.

– Я знал, что у тебя еще не все мозги разложились от той бормотухи с рю д’Алезья, – рассмеялся Птицын. – Верно. В чернилах свитка есть металлические примеси. Римляне использовали их для изготовления свинца. Он не просто заметен на снимках – есть даже эффект люминесценции. В общем, в этих лучах текст трибуна прямо светиться начинает!

– К сожалению, у нас ушло много лет на постепенную расшифровку, – продолжила Елена. – Текст в разных витках и с разных сторон папируса наслаивается друг на друга, так что пришлось проделать тяжелую и кропотливую работу. Но в прошлом году мы наконец закончили.

– Невероятно… – только и сумел прошептать Мясников. – И что… что же…

– Сейчас сам увидишь, – торжествовал Птицын, от чувства собственной важности, казалось, распухший даже шире, чем прежде, и грозивший занять весь предоставленный объем купе. Он покопался в своем кожаном саквояже и выудил оттуда пачку помятых бумаг.

– Вот. Чтобы не тратить твое время на перевод, мы попросили Липского.

– Липский? – фыркнул Мясников, протирая очки. – Ему только стрелки трамвайные переводить…

Впрочем, несмотря на скверное качество перевода, взгляд Мясникова вскоре побежал, спотыкаясь о косноязычные обороты, поскакал галопом, перепрыгивая целые абзацы – главным образом полные устрашений и предостережений, которые услышал римский трибун от таинственных жрецов. Мясников вновь чувствовал, как эти слова пробуждают внутри страх, – и радовался как ребенок. Зловещая древняя тайна, возможно, скрытая где-то там, в горах, пугала его – но и заставляла чувствовать себя живым. Так было еще до войны, а уж в окопах постоянный страх и вовсе стал для Мясникова синонимом жизни. В каком-то смысле мирная жизнь убила его. И вот он снова чувствовал прилив сил. Единственным опасением было не найти в тексте указаний на конкретное место…

Вскоре Мясников вздохнул с облегчением – его тревоги были напрасными.

– «…и дабы не дерзнул никто из смертных взойти на нечестивую (подчеркивания и знаки вопроса, оставленные бездарем Липским) небесную пристань и сойти в потаенную в чреве гор Колыбель, охраняет ее стоглавая тысячерукая мерзость, воплощающая Спящего Врага людского…» – задумчиво пробормотал Мясников. Поезд тряхнуло, и Птицын изумленно и смешно крякнул, но Мясников не обратил на это внимания. Он словно уже начал раскопки – в глубинах своей памяти. Нетерпеливо прогрызая путь сквозь наслоения лет и обугленные руины жизни, он наконец нашел то, что искал.

– Плато Демеши, – прошептал Мясников, сам не веря в свою удачу. А потом повторил – на этот раз торжествующим воплем: – Это Гегамский хребет, Лавруша, Гегамский! Я работал там летом тринадцатого!

Взгляд Мясникова скользнул по пейзажу за окном – в свете фонарей на перроне какого-то полустанка проступали из тьмы деревенские дома. Они выглядели ненастоящими, искусными подделками, как рукописи Сулукадзева. Весь мир сейчас был рукописью Сулукадзева, все минувшие годы, – настоящее было только там, в поднебесье, среди источенных свирепыми бурями каменных истуканов-менгиров. Истуканов, среди которых выделялся один – изображавший чудовище со множеством рук и голов.

– Хм… Это к западу от Севана? – спросил Птицын, вновь принявшись копаться в саквояже. Наконец он извлек помятую карту, словно изгрызенную по краям мышами. – Где-то здесь?

Мясников кивнул… и вдруг побледнел от осознания огромной ошибки, которую только что совершил.

– Дай угадаю, о чем ты подумал, – хмыкнул Птицын, отмечая на карте возможное местонахождение каменной «мерзости». – «И на хрена он нам теперь нужен?» Да?

Против своей воли Мясников усмехнулся.

– Да ты просто медиум, Лавруша.

– Не беспокойся, мы тебя в утиль не спишем. Если что-то в тех горах и отыщется, ты должен быть там. Эта находка и твоя тоже, по праву.

Мясникова окутывала смертоносная мгла. Едкий, убийственный туман, густой и темно-зеленый, как болотная жижа. Эта дрянь пахла чесноком, к едкой вони примешивалась гарь от соломы, которую жгли перед окопами, – это якобы могло приглушить действие отравы. Тщетно. Как и пропитанные мочой тряпки на лицах Мясникова и его товарищей. Все тщетно. Справа Каевича рвет кровью. Его кожа позеленела, зрачки черные, как у змеи. Мясников даже не смотрит туда – он просто знает. Почему? Разве он уже был здесь?

Туман полнился искаженными, чудовищными силуэтами, сгущаясь почти до непроницаемой гноящейся массы, в которой разносились обрывки криков, грохот выстрелов, клочки молитв, которые бормотали умирающие… Грязь под ногами, с островками пожухлой от яда травы, усеивали мертвые тела. Мертвая земля, мертвые люди, мертвенная едкая дрянь, заменившая воздух, – все вздрогнуло от разрыва снаряда где-то в тумане.

Мясников повернулся вправо, к Каевичу, но увидел не его. Это был Птицын. Огромный, нелепый в унтер-офицерском мундире, изодранном, испачканном кровью и грязью. Мундире, который Птицын никогда не надевал, просидев всю войну в Петербурге. Но вот он – здесь. Умирает от попавшей в легкие смеси хлора и брома. И кожа его зелена. И зрачки черны, как у рептилии.

Мясников встретился взглядом с Птицыным и едва не закричал: в нем не было ничего человеческого. Это был взгляд чего-то абсолютно чужого, древнего, лишившегося рассудка от старости за миллиарды лет до того, как во мраке Вселенной родился первый свет. Оно смотрело на Мясникова с лица его друга. А потом ухмыльнулось, обнажив окровавленные зубы.

Выронив винтовку, Мясников закричал. Он вдруг понял, что был здесь прежде – но теперь все было не так, и это почему-то ужасало сильнее, чем газ, мертвецы, грохот канонады…

Крики и бормотания стали громче. Едкая, обволакивающая мир каша вдруг зашевелилась, словно сдвинутая с места ветром. Птицын – или что-то похожее на Птицына, неумело притворяющееся им – указало острием штыка куда-то вправо, продолжая ухмыляться. Мясников посмотрел туда и увидел в тумане тень. Огромную тень. Она приближалась. У нее были сотни рук и голов, шевелящихся в тумане, и Мясников понял, что как только увидит это, как только взглянет на него хоть на миг, то сразу лишится рассудка.

Птицын упал на колени, как богобоязненный верующий перед явившимся божеством. Он изрыгнул очередной поток крови, словно принося ее в жертву. А потом оно появилось из тумана. Мясников засмеялся, чувствуя, как и его легкие пропитывает кровь, как она рвется наружу. Он понял, чьими глазами смотрел на него Птицын. Туман вновь разорвал грохот артиллерийских залпов. Нет, шагов этого… этого…

Грохотал гром; черное небо над плато уже второй день раскалывали исполинские молнии. Палатка дрожала под натиском ветра и ливня. Мясников вздрогнул, когда его плеча коснулась чья-то рука.

– Вставай! Они добрались! – прокричал Птицын сквозь оглушительный громовой раскат. Мясников с огромным усилием вырвался из липкого, цепкого сновидения, тащившего обратно, как болотная трясина, и сел, оглушенный, на раскладушке, глядя в проем входа за спиной Птицына. Там метались тени от керосиновой лампы, висевшей снаружи, – свирепый ветер теребил ее, как собака, схватившая в зубы тапку.

Сырой холод быстро взбодрил – по пути к раскопу Мясников, даром что накинул плащ, вымок до нитки; в ботинки доверху набилось грязного каменистого месива, в которое превратилось плато от бесконечных ливней.

Но все это было неважно. Они нашли его. Нашли!

Предвкушение открытия подгоняло Мясникова, и он едва не споткнулся о каменную глыбу, которую в экспедиции прозвали Змеем Горынычем. Это изваяние как раз и было той «тысячерукой мерзостью», упоминаемой в записях римского трибуна. Проклятая штуковина, которую повалили набок бившие один из шурфов рабочие, словно бросилась на Мясникова, выхваченная из тьмы вспышкой молнии. Огибая препятствие, Мясников в который уже раз отдал должное древнему скульптору – этот камень и сегодня мог напугать до чертиков.

Наконец, он был у входа в третий шурф – тот, что все-таки привел их к объекту. Черный прямоугольник круто уходил вниз; мокрые каменные стены тускло поблескивали, освещенные подвешенными под потолком выработки лампами.

У них ушли месяцы, чтобы добиться результата. Пока длились согласования в Москве, формировалась экспедиция, выделялись средства и техника – уже почти наступило лето, и разговор в осеннем Париже стал казаться Мясникову полузабытым сном. Когда же они все же направились в горы, оказалось, что «тысячерукая мерзость» – ориентир весьма приблизительный. К счастью, усердная работа Птицына, изучившего геологические отложения на склонах и в пробных шурфах, составившего карту предположительных течений во время потопа и установившего предполагаемый уровень, до которого поднялась вода, позволила сузить район поисков, а также вычислить возможную глубину, на которой в толще пород могло находиться древнее судно. Но и после этого предстояло обследовать огромный и крайне труднодоступный район, работая фактически наугад.

Спасением экспедиции оказалась современная техника. Стараниями доктора Штерн в горы доставили новейшую разработку – металлоскоп, созданный в США Герхардом Фишером буквально в прошлом году. Штерн полагала, что устройство Фишера поможет обнаружить металлические детали, оружие и предметы обихода, наверняка присутствовавшие на судне таких огромных размеров. Но она даже не предполагала, насколько полезным окажется аппарат. Громоздкий механизм показал наличие под землей не отдельных предметов, а огромных залежей металла. Они могли там оказаться по двум причинам – либо внизу находилась некая магнитная аномалия, либо…

Объект, похороненный под каменной толщей, был металлическим, как современные корабли.

Долгие месяцы они с Птицыным провели в спорах и дискуссиях, пытались пробить шурфы, чтобы подтвердить одну из версий. Но лишь с третьей попытки, применив взрывчатку, удалось пройти особенно прочные породы и достичь поверхности объекта. Теперь они наконец увидят все своими глазами.

Спуск на оборудованном электрическом подъемнике занимал едва ли не час, но для Мясникова пролетел в одно мгновение. Пока скрипучая платформа ползла вниз, шелест ливня постепенно стихал, сменяясь абсолютной тишиной, нарушаемой лишь скрежетом механизмов. Мясников подумал о целых эпохах, провожающих их вниз своим молчанием. Вскоре снизу донеслись звуки работающих помп, постоянно откачивающих воду со дна шурфа.

Вскоре Мясников, Птицын и Штерн уже могли разглядеть толпящихся внизу рабочих – покрытые грязью, в пещерном сумраке они походили на призраков первобытных воинов из потревоженной гробницы. Сквозь скрежет платформы и монотонный гул насосов пробивались отголоски их возбужденных разговоров.

Оказавшись внизу, Мясников узнал в одном из покрытых грязью с ног до головы людей Погосяна, старшего смены. Поджарый, вечно хмурый работяга, потерявший глаз во время войны с турками, когда-то работал на угольной шахте и был способен загонять местных рабочих под землю, преодолевая их страх перед темной горной утробой. Но сейчас Мясников с удивлением отметил, что и Погосяну явно слегка не по себе.

Призвав остальных к молчанию, Погосян поманил Мясникова и его спутников за собой, вглубь прорубленной в толще горы шахты, освещая себе путь налобным ацетиленовым фонарем. Остальные рабочие остались у лифта и вскоре вновь гулко заголосили.

– Вы нашли его? Нашли судно? – спросила Штерн, ее голос эхом рикошетил от влажных темных стен, и Мясников заметил, что даже в ледяном тоне женщины сквозило явное нетерпение.

Его и самого буквально распирало от ожидания, от близости цели. Или это странное чувство внутри было чем-то другим? Страхом? Да, возможно, легкая его примесь присутствовала. Он слишком долго пробыл здесь, в этих хмурых горах с их вечной непогодой и зловещими древними камнями, слишком часто спускался в темные шурфы. Прежде его это не беспокоило, но сейчас он словно чувствовал огромную толщу камня над собой, ощущал себя заживо погребенным здесь, во мраке… Этот страх был новым, совсем не похожим на привычный окопный. И Мясникову он нравился. Он чувствовал себя живым.

– Да, мы нашли… это, – пробормотал Погосян. Словно «судно» явно смутило его.

– Опишите, – сказал Птицын, тяжело дыша и едва поспевая за остальными.

– Сами увидите, – только и ответил рабочий.

Несколько минут и поворотов шахты спустя – они увидели.

Каменные стены расступились, открыв тускло освещенную карбидными лампами крошечную, грубо вырубленную и низкую камеру, созданную Погосяном и его людьми там, где они достигли стен… чего-то. Это что-то занимало половину камеры и меньше всего напоминало то, что ожидал увидеть Мясников – окаменелые остатки древних палуб, снастей, такелажа – и, может быть, команды и пассажиров. Вместо этого под его ногами простиралась слегка выпуклая поверхность, напоминавшая какое-то природное образование. Судя по характерному тусклому блеску, это определенно был металл. Его поверхность покрывали бугристые наросты и глубокие извилистые впадины. В памяти Мясникова мелькнули тошнотворные картины проломленных шрапнелью черепов, сквозь дыры в которых виднелись мозги убитых на фронте. На первый взгляд было трудно определить, что перед ним – причудливый горельеф, созданный рукой искусного мастера доселе неизвестной школы, или же невероятное творение природы – тысячелетнего воздействия огромной массы камня, воды, эрозии.

– Там внутри – пустота, – сказал Погосян. Блеск фонарей отражался на его влажной коже и в единственном глазу; с повязкой на пустой глазнице и ацетиленовым фонарем на лбу, будто заменявшим недостающий глаз, его лицо казалось чудовищно деформированной маской.

– Что? Откуда… – начала Штерн, когда рабочий поднял один из осколков породы, валявшихся под ногами, и швырнул на поверхность объекта. Гулкий звук удара подтвердил слова Погосяна.

– Никогда… Никогда больше так не делайте, слышите! – зашипел на рабочего Птицын. – Вы хоть понимаете, что перед вами?!

Погосян только пожал плечами:

– Думаю, вы сами не понимаете.

– Нужно попасть внутрь, – пробормотал Мясников. Несмотря на сырость вокруг, во рту у него пересохло.

Птицын взглянул на него с неодобрением.

– Мы должны начать с анализа поверхности, не следует торо…

– Мы пробовали. Оно тонкое, как фольга, но крепкое. Ломы и отбойники ее не берут, – сказал Погосян.

У Птицына от такого святотатства отвисла челюсть. Он уставился на Штерн в поисках поддержки, но женщина бесстрастно смотрела на расстилавшуюся впереди странную, будто неземную поверхность. Ее сумрачное мерцание ложилось мягкими отсветами на волосы доктора. Не отрывая взгляда от металлических завитков, она прошептала:

– Несите сюда газовые резаки.

На то, чтобы прорезать сквозное отверстие, ушла вся ночь. Как и сказал Погосян, металл оказался удивительно крепким, хотя и был не толще бумаги. Определить хотя бы приблизительно состав сплава в полевых условиях было невозможно, и Мясников распорядился отправить образцы в Эривань.

А сам начал готовиться к спуску.

Когда бригада Погосяна наконец проделала овальное отверстие в поверхности объекта, вырезанный фрагмент таинственного металла ухнул вниз, соскользнув с неумело подведенных под него страховочных талей. Птицын, присутствовавший при этом инциденте и, должно быть, едва не лишившийся чувств от такого надругательства над древностью, на утреннем совещании рассказал, что глухой звук удара – или, скорее, шлепка – раздался лишь спустя пять-шесть секунд. А значит, глубина полости – или высота межпалубного пространства – составляла около сотни метров.

Что бы ни находилось внизу, оно было огромным.

К обеду все было готово. Мясников, Штерн и Птицын вошли на платформу подъемника в сопровождении двух вооруженных бойцов армейской роты, которая охраняла лагерь экспедиции. Также вниз отправились шестеро рабочих во главе с Погосяном, которые несли фотографическое, осветительное и иное оборудование, а еще несколько громоздких ящиков, на вопрос Мясникова о содержимом которых доктор Штерн лишь отмахнулась.

Впрочем, это было не важно. Все потеряло важность в сравнении с находкой. От ожидающего их внизу голова Мясникова кружилась похлеще, чем от горной болезни в первые дни экспедиции. Казалось, с того далекого дня, когда он отправился в неизвестность с перрона парижского Восточного вокзала, привычный мир последовательно превращался во что-то иное. Сначала Москва, изменившаяся до неузнаваемости со времен его бегства. Огромные проспекты, прорубленные в теле старого города, циклопические здания, словно рассчитанные на действительно новую породу людей-великанов, полубогов, – все это как будто предвещало огромные изменения, грядущие после их открытия. Потом горы, давно забытые, но, как и прежде, легко стирающие своим молчаливым величием все, что было прежде – даже войну. Кажется, и он сам здесь переродился – кашель и боли в груди почти перестали донимать его. Птицын считал, что помог горный воздух, но Мясников все же полагал, что происходит нечто большее – какое-то чудесное, немыслимое перерождение. И то, что они нашли там, внизу, станет парадоксальным образом его высшей точкой.

С этими бодрыми, искрящими, клокочущими в крови ощущениями Мясников погружался в недра горы. Его снова переполнял страх, но разве грандиозные перемены не должны вызывать боязнь и оторопь? Этот настоящий, живой страх куда лучше мертвенного окопного озноба. Пожалуй, с довоенных времен Мясников не бывал в таком приподнятом настроении. Скрежет и лязг платформы казались ему причудливой музыкой, своего рода торжественной симфонией, провожающей первопроходцев в пугающую, но манящую terra incognita.

Рабочие оборудовали подвесную клеть с лебедкой. Первыми, несмотря на протесты Птицына и Мясникова, доктор Штерн отправила двоих красноармейцев. Под мерное пощелкивание лебедки двое бойцов, с испуганными лицами сжимавших в руках винтовки, исчезли в черном зеве отверстия, источающем сладковато-гнилостный смрад. Странно было чувствовать этот запах. Мясников привык к сухому, лишенному примесей воздуху древних гробниц. Запаху вековечной древности, давно и бесповоротно умершей, исчезнувшей. Но эта вонь скорее воскрешала в памяти траншеи Осовца и газовые атаки. Там, внизу, явно была какая-то органика. Должно быть, корпус объекта не был полностью герметичен и внутрь все же проникла какая-то подземная флора и фауна. Мелькнули мысли о возможных причинах смерти многих участников знаменитой экспедиции Карнарвона в Долине Царей, но Мясников отбросил их. К черту все это. Они не могут позволить себе промедление.

Приторный запах разложения стал сильнее, струясь из отверстия, как отравляющий газ из ипритного снаряда. Цепь неторопливо исчезала в темноте отверстия, по грубо вырубленному своду скользнули тусклые отсветы фонарей спускающихся вниз солдат. В мыслях Мясникова возник образ рыбы, заглатывающей наживку, – а следом и рыболова, осторожно вытягивающего добычу. Кем в таком случае был он сам, он не знал, да и не хотел знать – в мыслях и эмоциях царил полный кавардак. К ощущению грандиозного открытия и едва ли не преобразования мира примешалось чувство глубокой, чудовищной неправильности того, что они делали, словно они оскверняли саму землю, проникая туда, куда проникать не следовало. Мясников списал эти ощущения на действие зловонных испарений. Им следовало заранее подумать о вентиляции.

Но вот веревка ослабла, а затем дважды дернулась – солдаты дали сигнал, что достигли дна. Мясникову не терпелось спуститься, но пришлось подождать, пока клеть не поднялась, чтобы опустить вниз мощные прожекторы. Только после этого следом за ними отправились ученые. Грузный Птицын нетерпеливо прыгнул в гондолу, отчего та опасно зашаталась.

Они двинулись вниз. Мясникову казалось, что в шахте темно, но, лишь опустившись в отверстие, он понял, что такое настоящий мрак. Они словно окунулись в деготь. Холодная тьма обволакивала, заставляла сомневаться даже в собственной реальности. Лишь дыхание соседей и скрип цепи напоминали о существовании чего-то, кроме удушливой зловонной черноты.

Свет внизу загорелся, когда они были на полпути к точке приземления. И никто, даже доктор Штерн с ее обычной маской холодной невозмутимости, не смогли сдержать удивленных возгласов.

Яркий холодный свет прожекторов разлился по металлическим поверхностям, словно наполнив их внутренним свечением, и Мясникову открылось одновременно все сооружение во всей своей грандиозности.

Мясникову не довелось побывать в Риме и увидеть знаменитый Колизей, но за годы жизни во Франции он успел посетить римские амфитеатры в Ниме и Арле. Он вспомнил о них, когда увидел внутренности того, что прежде полагал хоть отдаленно напоминающим суда, когда-либо бороздившие земные моря.

Огромное пространство перекрывал куполообразный металлический свод. Под ним виднелось множество каких-то темных проемов, напоминающих аркадные галереи тех самых амфитеатров. Из многих «арок» вниз, к «арене», сползали полупрозрачные белесые потоки. Они же образовывали мутно-матовый «пол». Мясников подумал, что это лед или же какие-то минеральные отложения, скопившиеся внутри объекта за тысячелетия и заполнившие его почти наполовину. На месте нескольких «арок» виднелось нагромождение камней – похоже, там сверхпрочный корпус был проломлен.

Клеть опустилась на дно с неожиданно мягким стуком. Солдаты, морщась от царившего здесь зловония, помогли ученым выбраться. Штерн дернула за веревку, и гондола потянулась вверх. Когда она исчезла в клубившихся под сводом тенях, Мясников ощутил неприятный холод внутри – как будто оборвалась последняя пуповина, связывавшая их с реальным миром там, наверху.

Он первым выскочил за борт гондолы и с удивлением отметил, что «лед» оказался какой-то другой субстанцией – упругой, слизкой, пружинящей под ногами. В белесой толще темнели какие-то неясные комки и сгустки. Где-то в темноте стучала гулкая капель.

– Черт… что это такое? – пробормотал Птицын, озираясь. Выбравшись из клети, он немного пошатывался, словно у него кружилась голова, и если бы не трость, то наверняка мог бы упасть. Мясников заметил, что и солдаты, оказавшиеся внизу первыми, вели себя похожим образом.

«Вероятно, испарения и нехватка кислорода», – отвлеченно подумал ученый, направляясь к одной из «арок амфитеатра». Скользкий пол лип к ногам, отчего шаги приходилось делать с легким усилием.

– Не отходите далеко! – донесся ему вслед крик доктора Штерн, но Мясников не обратил на него внимания. На мгновение он оказался перед линзой одного из ацетиленовых прожекторов, окунувшись в слепящий свет, и, перекрыв луч, на миг вновь погрузил всю огромную подземную полость во мрак. Солдаты не смогли сдержать испуганных вскриков.

– Погоди… Погоди… – услышал Мясников хриплое бормотание за спиной. Или же где-то впереди? Это место искажало звуки, превращало обычные слова то в отрывистые крики, то во вкрадчивый шепот и швыряло их в темноту, заставляя рикошетить в огромном пространстве. На плечо Мясникова легла рука, и он вскрикнул.

Птицын. Запыхавшийся коллега едва нагнал Мясникова, сжимая в руке фонарь.

– Эта дрянь… К ногам липнет… – пробормотал Птицын, казавшийся мертвенно-бледным в ацетиленовом свете. Его трость втыкалась в «пол» с едва слышным сосущим звуком. Отчего-то в мыслях Мясникова мелькнул образ беззубого старика, чавкающего во сне. – Послушай, это совершенно не похоже на… на корабль…

– Смотря откуда он приплыл, – хмыкнул Мясников.

– Ты о чем?

Мясников только пожал плечами. Его голову заполняли смутные образы – прибытие из вечного мрака среди звезд, порабощение целых континентов, строительство великого Города… Вселенская катастрофа, восстание, случайная активация рабами оружия невероятной мощи… Огромная металлическая капсула, отдаленно напоминающая исполинскую современную подлодку, бьющаяся в волнах подобно гигантскому вымершему киту… Столкновение с горой, пробоина…

Казалось, эти картины бесконечно далекого прошлого проникали в мысли вместе с едким запахом. Отчего-то ученому казалось, что вонь исходит от субстанции на полу.

А еще она…

– Проклятье, – пробормотал Птицын, с трудом вырвав ногу из липкого «пола». – Ты не…

Опершись на трость, он пристально вглядывался в полупрозрачное нечто у себя под ногами. Мясников знал, почему – ему тоже показалось, что он краем глаза уловил там какое-то движение.

Плоскость под ногами начинала подниматься, переходя в возвышение. Мясников поднялся к галерее темных провалов-арок и протянул руку Птицыну, помогая тому одолеть подъем. К соседней арке протянулся белесый «язык», но рядом с ними было несколько пустых. Пол под ногами был чистым – металлическая решетка, напоминающая подобные конструкции на современных кораблях.

– Посвети туда… – прошептал Мясников, указав на проем. Птицын поднес лампу к арке.

– Боже правый!

Правый… Правый… – отозвалась тьма, сплетая возглас Птицына с голосами остальных, копошащихся у гондолы.

За аркой располагалось обширное помещение, пол которого покрывали кости. Бесчисленное множество выбеленных временем костей.

Человеческих.

– Что… – только и бормотал Птицын. Он едва не выронил лампу из дрожащих рук: тени заплясали среди обломков костей и черепов, словно те вдруг задвигались.

– Пойдем, – потащил его за рукав Мясников. Они направились к той арке, к которой тянулись выросты покрывавшего пол вещества. У самого порога арки слой белесой субстанции был совсем тонким, и теперь Мясников и Птицын ясно видели – в ее толще что-то движется.

Они посветили в арку и увидели такое же нагромождение костей, как в предыдущем «отсеке», но на этот раз покрытое тонким блестящим слоем обволакивавшей их слизи.

Миг спустя Мясников понял, что ошибся. Это были не кости. Вернее, не только кости.

– О боже… – пробормотал он. Стоявший рядом Птицын согнулся пополам, и его вырвало. Сам Мясников ощутил, как к горлу подкатила тошнота, но удержался – помогли фронтовые привычки, и… что-то еще.

На некоторых костях оставалась плоть. Кое-где виднелись покрытые слизью полускелеты: тела, казавшиеся освежеванными или лишившиеся конечностей… Все они были под слоем слизи и крови. Как будто…

Птицын закричал, когда один из лежащих в толще слизи открыл глаза. В его взгляде не было ни единого проблеска разума, осмысленности… Ничего человеческого.

Только боль.

Мясников увидел, что ниже груди у этого страдальца нет кожи, часть живота покрыта лохмотьями мышц, а от ног и правой руки остались практически только кости. От тела в толщу слизи тянулся бурый кровяной шлейф, едва заметно двигавшийся по направлению к выходу из помещения, как медленный ручей.

– Что здесь происходит?! – в ужасе отпрянул Птицын, и мужчина в толще слизи вновь исчез во тьме вместе с сотнями себе подобных.

– Фагия, – пробормотал Мясников, пятясь от порога. – Пожирание. Оно ест.

Он повернулся к Птицыну.

– А то, что мы видели, – пища.

– О чем ты? – прошипел Птицын, озираясь по сторонам. Он совсем потерял голову от страха, темноты, испарений и неизвестно чего еще. Но каким-то образом обходился без трости, обронив ее и даже не пытаясь поднять.

– Ты не понимаешь? Это действительно корабль. Спасательное судно, в котором что-то спаслось из того места… Города в Босфоре… Но кто сказал, что этот город построили люди?

– Но эти кости… Эти тела… Люди, они же живые!

– Все эти байки о ковчеге… «Каждой твари по паре»… Они просто взяли запас пищи. Корм. Фураж, – бормотал Мясников. А потом неожиданно расхохотался. Его смех чудовищным дребезжанием разлетелся под темными сводами. – Должно быть, некоторые смогли сбежать через пролом и завалили его камнями за собой…

Птицын вскрикнул и направил фонарь на свою ногу. Пока они стояли, ноги погрузились в слизь по самые щиколотки. Мясников вдруг увидел, что их ботинки почти развалились. Нет, не ноги погрузились – это серое вещество дыбилось, пузырилось, поднималось, вползало по ногам вверх…

Мясников вырвал ноги из белесой массы. Птицын последовал его примеру, но одну стопу выдрал с трудом. Она была покрыта свежими кровоточащими язвами.

– Оно… – пробормотал Птицын. Мясников смотрел на его ногу и ухмылялся. Собственное лицо ощущалось чужим. Как и мысли. Их наполняло чувство благоговения. Преклонения перед величием того, что открылось им здесь…

Кто-то выстрелил. Вспышка озарила тьму. Резкий звук забился в замкнутом пространстве, и Мясников словно очнулся от дремоты.

– Нужно уходить, – сказал он. – Быстро!

Схватив Птицына, он бросился к гондоле. Мясникову казалось, что они отсутствовали всего несколько минут, но за это время вниз успели спуститься еще шестеро солдат, разместивших вокруг подъемной клети несколько ящиков и соединивших их каким-то шнуром. Один из бойцов и выстрелил – когда увидел, как «пол» перед ним вздыбился и выбросил вверх ветвистый вырост толщиной и высотой с бочку. Подобные отростки появлялись повсюду, на границе света и тьмы. И приближались, становясь все выше. Словно под покровом слизи что-то пробудилось и зашевелилось. Или пробудился сам покров.

Мясников с Птицыным ковыляли к пятну света в центре зала; субстанция под ногами стала более цепкой, как трясина, каждый шаг давался с огромным трудом. Мясников почувствовал, как в стопах расцвела боль.

«Оно ест меня», – мелькнула в голове мысль, следом за которой пришла волна паники. Но следом накатил странный покой. Его нарушили лишь новые вспышки выстрелов там, куда они направлялись. Звуки стрельбы на миг погрузили Мясникова в прошлое – Осовец, липкая грязь, грохот, вопли человека с разорванным картечью животом, пытающегося удержать руками выпадающие кишки, вырванные из земли деревья, и стрельба, стрельба…

Мясников закричал. Это туда он бежит? Туда хочет вернуться? В тот мир, где это возможно? Где это случилось и случится вновь?

Наваждение померкло, вернулось на задворки сознания, где всегда витало мстительным призраком. Осталась тьма, и крики, и страх. Стреляли солдаты, пытавшиеся оборонять периметр вокруг гондолы. С тем же успехом они могли расстреливать болото. Живое болото. Живое и голодное. Истосковавшееся по свежей пище, и воздуху, и простору… Он чувствовал это, чувствовал, словно оно говорило с ним, пело ему, делилось с ним своей тысячелетней болью, словно они были родственны…

– Мясников! – заорал Птицын, когда его нога – та, что совсем недавно была хромой, – увязла слишком глубоко. Мясников замер, повернулся к Птицыну и увидел, как один из выростов вещества – нет, существа, – уже превысивший человеческий рост, вынырнул из темноты и, на мгновение раскрывшись, распавшись на множество лент – конечностей, щупалец, псевдоподий, Мясников не знал точно, – оплел визжащего Птицына, скрыв его в себе, как плотоядный цветок – прекрасный, прекрасный цветок – скрывает в себе жалкое насекомое.

– Не волнуйся. Оно умеет растягивать паек и питаться умеренно. В отличие от тебя, – сказал Мясников и засмеялся. – Зато твоя нога в порядке, верно? Как и мои легкие!

Его смех слился с криками и стрельбой в безумную какофонию.

– Оно будет возрождать. И пожирать. Возрождать и пожирать вновь. Долго. Очень долго… – бормотал сквозь хохот Мясников.

Птицын смотрел на него сквозь окутавшую его слизь, и последним, что увидел в его глазах Мясников, был ужас. А потом оно утащило его, погрузило в свою толщу. Та же судьба постигла уже нескольких солдат. Один из них отчаянно махал руками, наполовину втянутый в толщу огромного белесого столба с сотней отростков-ответвлений, напоминающего исполинский дуб. Мясников снова подумал о насекомом, о мухе, машущей крылышками в паутине, и вновь засмеялся. Он продолжал тяжело шагать вперед, как водолаз на морском дне. Но страха больше не было. Оно не причинит ему вреда. Он знал это.

У самой гондолы он увидел Штерн. Она стреляла из револьвера, ее обыкновенно лишенное выражения лицо сейчас обезобразил животный ужас. Бросив взгляд на Мясникова, она кинулась в клеть и дернула за веревку, призывая рабочих наверху начать подъем. Мясников едва успел забраться в гондолу, когда та, с громким протестующим хлопком оторвавшись от вязкой поверхности, двинулась вверх.

Один из солдат, бросив винтовку, ухватился за край клети и замедлил подъем. Штерн без раздумий приставила ствол нагана к его лбу и нажала на спуск. Искаженное воплем ужаса лицо красноармейца исчезло в облаке кровавого тумана, тело рухнуло в расступившуюся и тут же сомкнувшуюся белизну.

А потом прожекторы опрокинулись во вздымающееся, стекающееся к центру вещество, и свет погас. Последним, что увидел Мясников, прежде чем все погрузилось во тьму, было собственное отражение в единственном глазу Погосяна. Тот стоял внизу и без всякого выражения смотрел на ученого. Половина его тела уже вросла в огромный древовидный белый столб, тонкие отростки оплетали лицо, вспарывали кожу, тут же набухая кровью. Но в пустой глазнице, в суматохе лишившейся повязки, уже почти сформировался новый глаз.

Потом была тьма, и стрекот лебедки, и растущее пятнышко света над ними.

– Ну… что, Мясников? Как вам… ваш Бог? – тяжело дыша, прохрипела Штерн, перезаряжая револьвер. Патроны со звоном просыпались на пол из дрожащих пальцев.

– Он… Он истинный… – пробормотал Мясников. С его губ не сходила улыбка.

– Что? – переспросила Штерн, а затем, не дожидаясь ответа, сказала: – Так или иначе, эта тварь останется там, где и торчала все эти века.

– О чем вы? – встревожился Мясников.

– Вы видели ящики? Видели шнур, который мы спустили вниз?

– Конечно.

– Это взрывчатка.

Мясников молчал.

– Мне дали указания уничтожить объект, если его реальность подтвердится. Чтобы воспрепятствовать подпитке религиозных бредней, полагаю. Или в случае «иных угроз».

Штерн испустила нервный смешок. Его эхо слилось с нарастающим шорохом и шелестом. Мясников знал, что это за звук.

Оно поднималось вслед за ними.

– Думаю, эта угроза вполне себе иная, не правда ли?

– Как ваши пальцы, доктор Штерн? Недостающие фаланги вернулись? – прошептал Мясников.

– Что? – ответила женщина.

Мясников снова замолчал. Наконец они оказались наверху. Штерн положила револьвер в кобуру, выбралась из клети и, миновав перепуганных рабочих, подскочила к одному из ящиков, от которого вниз, в отверстие, тянулся витой шнур. Женщина отбросила крышку, потянулась к рычагу детонатора. На мгновение она задержала взгляд на указательном и среднем пальцах правой руки – где фаланги, которых недоставало после старой травмы, появились вновь.

– До скорой встречи через миллион лет, – прошептала она и повернулась к Мясникову, чтобы разделить с ним торжество. А потом пробормотала свое последнее слово: – Что…

На нее смотрел ствол ее же револьвера, извлеченного Мясниковым из кобуры, пока она возилась с ящиком. Мясников нажал на спуск. Грянул выстрел. Рабочие отпрянули и в ужасе закричали.

– Прочь! – заорал Мясников, взмахнув револьвером. Рабочим не пришлось повторять дважды – они бросились к подъемной платформе.

– Бегите, – прошептал Мясников, неторопливо направившись следом и бросив револьвер на пол. – Все равно не убежите далеко.

Вокруг гудели и потрескивали роем насекомых тусклые лампы, помпы с глухим гулом откачивали воду.

– Никто не убежит, – повторил Мясников.

Рабочие отправились наверх, оставив его внизу, но Мясникова это не беспокоило. Он остановился у посадочной площадки, сел на влажные камни и закурил папиросу. Из только что покинутого им тоннеля доносился нарастающий шелест, с которым существо, поднимавшееся вверх словно дрожжи, двигалось к выходу. Мясников смотрел на него, на этого Бога, явившегося из темных глубин Вселенной, когда люди лишь учились быть людьми. С тех пор они далеко продвинулись. Перед глазами Мясникова вновь замелькали кошмарные сцены бойни в Осовце. Да, человеческая история не стояла на месте. Вот только двигалась немного не туда. И пришла пора вернуть ее в исходную точку.

Мясников думал о том, как это древнее создание, частица своего погибшего шесть тысяч лет назад прародителя, выберется на свободу и сотрет всю так называемую цивилизацию, как огромный ластик. Низведет людей до положения корма, которым им, жалким и никчемным, и положено быть. Как снова создаст величественный город, однажды погубленный глупой восставшей пищей. До чего, в сущности, смешно – столь невероятное создание погубила его же еда. Почти как божество, подавившееся вишневой косточкой. Что ж, на этот раз все будет иначе. Наверняка. Он верил в это. Он верил впервые с тех пор, как Осовец лишил его веры.

А может быть, и не было никакого Осовца? Может, ему привиделось это, пока он служил своему Богу единственно возможной и достойной службой – пропитанием?

Быть может, не было никакого взрыва Босфора, и потопа, и всего остального? И вся история человечества – лишь бредовое видение? Сон поглощаемого корма… Сон, ниспосланный Богом, чтобы скоротать вечность.

– Было бы чудесно, – прошептал Мясников и улыбнулся, выпустив дым. А потом вдохнул – полной грудью. Испарина на его лице поблескивала в свете ламп, пока те не начали гаснуть одна за другой. Скоро он перестанет быть Мясниковым. И Бушером. И кем-то еще. Станет пищей Бога. Наконец-то станет частью чего-то большего.

Мясников улыбался, когда его Бог надвинулся на него из тьмы. И когда тот коснулся его, чтобы растворить в себе, в вечной боли, и продолжить путь, Мясников возблагодарил его молитвой.

И молился, пока его Бог не хлынул ему в рот.

Дмитрий Козлов

Грыжа

Людмила действительно ненавидела эту старуху. Особенно после того, как сама вышла на пенсию. Нехорошо, конечно, но так оно и было. Наверное, из-за этого все и произошло. Из-за ненависти. Во всяком случае, иного объяснения у Людмилы не было.

Но разве можно считать ее убийцей? Она ведь ничего не сделала! Пальцем ее не тронула! Так что смерть свекрови – это не ее вина. Убийство обычно планируют, а это… Это даже не случайность.

Это какой-то кошмарный сон.

И она все никак не проснется.

Похоронили старуху на третий день. Прободение язвы желудка, массивное внутреннее кровотечение, вдобавок – повторный инсульт. Все остро, в несколько ночных часов. Когда спохватились, было уже поздно. Если бы не ночь, если бы она не была одна в дальней комнате…

За обильным поминальным столом, растянувшимся по центру самой большой комнаты в их трешке, раз за разом звучали все эти «если бы». В перерывах пили, закусывали, бросали сочувственные взгляды на Леню и Людмилу, произносили, что полагается.

Леня, Людмилин муж, на похоронные речи не реагировал. Опрокидывал стопку за стопкой, мрачно глядел в тарелку с объедками. Людмила же…

Нет, она не молчала. Старалась вести себя как положено. Даже из тарелки понемногу клевала, хотя на самом деле кусок в горло не лез. Если кто-нибудь что-то заметит… Нет, только не сейчас! Не сейчас.

Потом. После поминок.

Она непременно сходит к врачу, она все расскажет и покажет. Или вызовет врача на дом. Так даже лучше. Но сначала пусть уляжется эта похоронная суета. И Леня… Пусть он тоже хоть немного отойдет. Без него она не справится.

Мысленно успокаивая себя, Людмила автоматически пересказывала давно известные всем родственникам истории про первый несерьезный инсульт у свекрови три года назад, про продажу ее квартиры и переезд к ним, про врачей и лечение, и заботы, и хлопоты – уже свои, не старухины. Ее терпеливо слушали: кивали, задавали дежурные вопросы, охали.

Пухлая ладонь Людмилы тем временем придерживала большой округлый ком, лежащий на правом бедре под свободным платьем. На ком никто внимания не обращал. Привыкли. Он начал расти еще в девяностых, после аппендэктомии, с годами превратившись в гигантскую вентральную грыжу. В карте прямо так и писали: гигантская. Сколько она с ней намучилась! А теперь…

Об этом так запросто не расскажешь. Ни сидящим за столом, ни тем более врачу. Всего – не расскажешь. И полнотелая Людмила, горой восседая в торце длинного стола, повторяла одну за другой свои привычные жалобы, пропитанные невысказанной тревогой.

– Да скока можно! – рявкнул вдруг Леня. Плохо выбритые щеки побагровели, кулак грохнул о столешницу, зацепив край тарелки. Объедки рассыпались по скатерти. Чья-то подскочившая рюмка опрокинулась набок.

– Дура! – Глаза мужа, красные от лопнувших прожилок, вперились в Людмилу. – У меня мать умерла! А ты сидишь тут, про болячки свои рассказываешь! Про грыжу свою ноешь! Да она вот где у меня сидит. – Заскорузлые пальцы ткнулись в мякоть под подбородком. – Вот тут уже сидит, вместе с твоим нытьем!..

– Леня… Ленечка… – зашелестело отовсюду. – Расстроился… Перебрал… Пусть успокоится… – Несколько рук обхватили его за локти, за плечи и бережно увели прочь от стола, в соседнюю комнату.

Вокруг ошеломленной Людмилы тоже раздавался сочувственный шелест, но она почти не разбирала слов. Впервые за последние дни впечатления от произошедшего той ночью отодвинулись на задний план.

«Дура»? «Ноешь»?

Она не могла поверить, что эти слова были произнесены в ее адрес. Да, муж бывал холоден с ней, иногда мог даже повысить голос, но чтобы вот так… Да еще при людях… Может, и правда дело в алкоголе? Сегодня Леня почти не отрывался от бутылки. Начал уже с утра, чего раньше никогда не бывало.

А может, дело в том, что умерла его мать?

Мерзкий внутренний голосок кольнул как иголкой. И, пожалуй, был прав. С тех пор как увезли труп, муж почти не разговаривал, а она… Сказала ли она ему хоть пару сочувственных слов? Людмила с ужасом осознала, что не помнит. С момента смерти свекрови все ее внимание было приковано к тому, что случилось той ночью.

Бездумно прощаясь с последними гостями и наводя порядок, Людмила повторяла про себя: осталось недолго. Поминки позади, и скоро она все расскажет. Точнее, не все, но… Самое главное. Дождется, когда Леня придет в себя, и расскажет. А потом они вместе вызовут врача. В том, что касалось проблем со здоровьем, Леня всегда ее поддерживал: отвозил на приемы, покупал лекарства.

Закончив с уборкой, Людмила наконец направилась к себе в спальню. Было поздно, гости засиделись дольше, чем ей хотелось бы. Когда она вышла из кухни, Леня уже был в большой комнате: расправил свой диван и полулежал под одеялом, осоловело уставившись в телевизор. Последние несколько лет они спали порознь. Так было удобнее.

Так и не сказав мужу ни слова, Людмила закрыла за собой дверь и повернула защелку – тихонько, чтобы Леня не услышал, что она запирается. Заходить к ней он вряд ли станет, но… Мало ли. На всякий случай.

Медленно стащив через голову платье, Людмила принялась распутывать бинты, которыми в последние три дня привязывала к себе наволочку, набитую тряпками. Несмотря на роившиеся в голове мысли, она так и не придумала, что именно скажет, когда будет звонить в поликлинику. Наверное, будет лучше выдумать что-то обыкновенное – температуру или что-то наподобие, – чтобы не было лишних вопросов по телефону.

Расправив кровать, Людмила легла на спину. Ощущение до сих пор было непривычным. Много лет подряд она засыпала исключительно на правом боку. Спать в другом положении мешала грыжа – огромный кожаный мешок, отпочковавшийся от живота и вмещавший половину желудочно-кишечного тракта.

Вытянув руки по сторонам своего массивного тела (ожирение было одной из причин, по которым врачи отказывались оперировать грыжу), Людмила смотрела в потолок. Она чувствовала себя безумно уставшей, но сон не шел. В голове в очередной раз прокручивались события того дня и последующей ночи.

Проблемы с животом начались четыре дня назад, с самого утра. Конечно, они были и раньше – при такой-то грыже! – но в тот день живот беспокоил сильнее обычного. Из-за этого Людмила и проснулась.

Бурлило в самом животе и там, снаружи. Карман из плоти, обычно висящий на бедре асимметричным фартуком, был распластан по кровати вдоль ее тела. Утробные звуки сопровождались внутренним движением: волнами перистальтики, краткими спазмами, перетеканием чего-то невидимого… Она давно привыкла и к этим звукам, и к неприязненным взглядам, которые окружающие периодически бросали на нее в такие моменты. Но этим утром живот нервировал и ее саму. Людмила не смогла вспомнить, когда он в последний раз так сильно бурчал.

Опасаясь приступа тошноты, она поскорее села в кровати. Прислушалась к своим ощущениям. Нет, не тошнит. Наверное, будет диарея. Тоже не редкость.

Пару минут Людмила сидела неподвижно, глядя, как за окном зарождается хмурое осеннее утро. В голове клубились тяжелые мысли. После вынужденного выхода на пенсию (больше по здоровью, чем из-за возраста) так было постоянно. Все раздражало: домашние дела, муж, свекровь… Особенно свекровь. Теперь та целыми днями таскалась по квартире за Людмилой: тут проверит, там посмотрит. Привычно проглатываемое раздражение в последнее время выстреливало скачками давления, чего раньше у Людмилы не бывало.

– Что готовишь, Люсенька? – Свекровь в очередной раз приползла на кухню, когда Людмила переворачивала котлеты.

Сухонькая, не по-домашнему аккуратно одетая и увешанная крупной бижутерией, она нетвердым шагом прошла в кухню. Лысеющую голову венчал неизменный каштановый парик. Людмилу воротило от одного вида свекрови: старая кошелка, инсультница, а строит из себя светскую даму!

– Я же просила вас, не называйте меня так! – буркнула Людмила. Не сдержалась. Приторное «Люсенька» она с детства не выносила.

Словно в отместку за недовольный тон брызнуло раскаленное масло. Несколько капель больно ужалили пухлую руку, державшую лопатку.

– Ты уж прости меня, старую клушу… Совсем забыла… – Глазки-пуговки, горящие на ссохшемся личике, обшарили плиту и столешницу. – Людочка, мы гостей ждем?

– Нет, – коротко ответила Людмила, чувствуя, как гулко стучит в висках пульс.

– Зачем же тогда столько еды? Ленечка так много уже не кушает, я тем более… Тут и в три дня не управишься…

– Вот на три дня и приготовила! – неожиданно для самой себя огрызнулась Людмила. – Я не обязана каждый день у плиты торчать.

Старуха беззвучно пошамкала накрашенными губами, но ничего не ответила. Она никогда ничего не говорила прямо, в лицо. И эти вопросы про еду – тоже неспроста! Наверняка намекает, мол, невестка слишком много ест.

Мысленно послав свекровь куда подальше, Людмила продолжала раздраженно орудовать лопаткой. Затылок наливался нехорошей тяжестью. До этого момента давление никогда не поднималось так рано.

Свекровь продолжала топтаться за спиной. Людмиле становилось неуютно. И чего она ждет? Извинений? Пожалуй, и правда получилось грубовато. Обычно она держалась со старухой вежливо-отстраненно, никогда не демонстрируя явного раздражения, а тут вдруг… С другой стороны, та сама виновата: прицепилась и никак не отстанет!

– Вы будете сейчас обедать? – принужденно выдавила Людмила, выждав еще немного.

– Нет, Людочка, я попозже. – Старческий голос сочился патокой, как будто и не было предыдущего резкого диалога. – Через часик принесешь мне пиалочку супа? Ко мне в комнату, я там покушаю.

– Не буду я ничего носить! – внезапно вспыхнула Людмила, с грохотом припечатав крышку к сковороде. – Вы и сами прекрасно ходите! – Слова вырывались сами собой, как пар из треснувшего котла – Это я еле ползаю с давлением, а приходится еще у плиты крутиться! Чтобы вас накормить, между прочим! А вы только и знаете, что критиковать: это не так да то не этак! Сколько можно-то уже?

Выплюнув последнюю фразу, Людмила в упор глянула на свекровь, внутренне готовясь к первой настоящей перепалке за все время их совместной жизни.

Старуха застыла напротив, быстро моргая почти лишенными ресниц веками. Морщинистый подбородок нервно подрагивал.

– Зря ты так, Людочка. – Она наконец укоризненно покачала головой и, выпрямив, насколько возможно, спину, повернулась к выходу из кухни. – Никого, кроме себя, не любишь. Вот за это тебя Боженька и наказывает. А то давно бы уже все свои болячки вылечила.

Людмила застыла, глядя вслед расфуфыренной старухе. Горло перехватило от обиды и возмущения. Слова – достаточно едкие и колкие, чтобы как следует осадить старую гадину, – так и не пришли на ум.

С деревянной лопатки, сжатой в побелевших пальцах, капал жир. От плиты тянуло горелым.

Некстати скрутило живот.

Выключив газ, Людмила привалилась к столешнице возле плиты. Она стояла согнувшись, одной рукой опираясь о столешницу, а другую прижав к животу. Ком боли возник где-то в глубине брюшной полости и вскоре переместился вниз, в область грыжи. Плотный, пульсирующий. Подвижный.

Непривычная боль длилась не больше минуты, а потом так же внезапно отступила. Еще некоторое время Людмила не двигалась, опасаясь снова потревожить бунтующие внутренности, но неприятные ощущения больше не возвращались. Голова по-прежнему была налита чугуном. Еще не хватало самой инсульт заработать из-за этой проклятой старухи!

Наспех закончив кухонные дела, она направилась в комнату, к мужу. По пути краем глаза заметила, как поспешно закрылась дверь в старухину комнату. Уже успела нажаловаться!

– Лень. – Людмила подошла к мужу, развалившемуся с книгой на диване, но садиться рядом не стала. – Ты можешь поговорить со своей матерью? Она со мной обращается как со служанкой. Я такого терпеть больше не буду. Скажи ей…

– Да че вы пристали ко мне? – раздраженно перебил Леня, оторвавшись от боевика в мягкой обложке. – Заколебали уже! Обе! – Книжка, шурша растрепавшимися страницами, полетела в дальний угол дивана. – Одна – скажи ей то, другая – скажи ей это! Вы че, сами разобраться не можете? Ну пусть она старуха, но ты-то взрослая баба! Сама придумай, как себя вести с ней!

Уперевшись в артритные колени, Леня с натугой поднялся с дивана и, не дожидаясь ответных реплик, вышел на балкон. Плотно прикрыл за собой дверь. Сквозь белый тюль Людмила видела, как он накинул «балконную» куртку и сгорбился у открытого окна с сигаретой.

Она грузно пересекла зал, ушла в свою комнату и не вышла ни к обеду, ни к ужину. Под вечер в комнату заглянул муж, но Людмила сделала вид, что спит. Ни разговаривать, ни даже видеть домашних не хотелось. Мысли о свекрови не вызывали ничего, кроме отвращения.

Так Людмила и лежала, час за часом, отвернувшись к стене, к удушливо-пыльному узорчатому ковру. Время от времени она коротко сотрясалась всем своим обильным телом в такт тихим рыданиям, но в основном лежала неподвижно, не меняя позы. Двигались только руки: мягкие пальцы массировали и поглаживали то рыхлый живот, то спаянный с ним безобразный вырост. Привычные автоматические движения.

Раньше можно было отвлечься от всего хотя бы на работе, а теперь… Неужели это навсегда? Четыре стены и прогулка до магазина – вот и вся жизнь! Возможно, если бы не свекровь…

От внезапного сильного спазма Людмила тихонько охнула, ткнувшись лбом в жесткий ворс ковра.

Боль не проходила. Только чуть притихла, притаившись где-то в глубине. Снова подступили слезы. Хотелось подтянуть колени к груди, к самым ключицам, свернуться калачиком и исчезнуть – как в детстве! – но она не могла: мешала грыжа, мешали отвисшие живот и грудь, мешали разросшиеся бедра…

Как она могла позволить себе стать такой?

От невыносимой горечи хотелось выть. Она и завыла – тоненько, с придыханием, едва слышно, – но от нового спазма перехватило дыхание.

Казалось, будто комок болезненно окаменевших внутренностей тянут наружу, силой проталкивая через ноющий, напряженный перешеек между брюшной полостью и грыжевым мешком.

Людмила хотела позвать мужа, но не сумела набрать в грудь воздуха.

Нутро ковырнули раскаленным прутом, горло обожгло желчью.

Кожаный бурдюк, обтянутый безразмерной сорочкой, зашевелился под ее пальцами. Это не были газы или перистальтика. Огромная грыжа дрожала, сотрясаемая чем-то, что ворочалось и пихалось внутри.

Простыню вдруг залило теплое. Давление исчезло, и на растопыренных дрожащих пальцах Людмилы повис обмякший склизкий лоскут.

Нечто влажное, размером с крупную кошку, скользнуло вниз, задев ее колени, перевалилось через лодыжки и шлепнулось на пол.

В этот самый момент боль прекратилась.

Той ночью она была уверена, что сходит с ума. Всего этого просто не могло быть в действительности.

С минуту Людмила пролежала неподвижно, уставившись широко распахнутыми глазами в темноту. Наконец ее руки медленно ощупали сначала живот, а потом влажный, скомканный подол сорочки.

Грыжи не было.

Это было невозможно, но она исчезла.

Еще некоторое время Людмила шарила по кровати вокруг своего живота, как будто содержимое грыжевого мешка можно было случайно обронить во сне. Как будто это было бы более нормальным, чем то, что происходило на самом деле.

Собравшись с силами, Людмила осторожно поднялась с кровати и включила свет. Она ожидала увидеть лужу крови – а как еще могло быть, если она разом лишилась половины внутренних органов? – но жидкая слизь, пропитавшая постель и подол сорочки, напоминала скорее розоватую сукровицу.

И дверь… Разве она не закрывала дверь перед сном?

В тот раз заставить себя заглянуть под сорочку Людмила не смогла. Просто прижала пухлую ладонь к складке между животом и бедром, где раньше была грыжа, и вышла из комнаты. Ей нужен был телефон, оставшийся в прихожей, в сумке. Нужна была скорая. Людмила понятия не имела, что можно сказать диспетчеру, но…

Ее внимание привлек свет, льющийся из-за приоткрытой двери в комнату свекрови. В полосе света, расчертившей надвое участок пола перед дверью, поблескивали какие-то влажные разводы. Вспомнился склизкий ком, скользнувший по ее ногам. Что бы это ни было, оно… Оно могло двигаться.

Глухой стук заставил Людмилу вздрогнуть. Звук раздался из старухиной комнаты. Разумеется, это могло быть что угодно. Свекровь часто не ложилась допоздна, читала или смотрела телевизор. В конце концов, она могла что-то уронить или…

Повисшая тишина была еще хуже, чем этот внезапный звук.

Людмила покосилась на мужа, мирно похрапывающего на своем диване. Это он должен был сейчас вызывать ей скорую, он должен был проверять, как там его мать! Сейчас она разбудит его и…

Ватные ноги сами понесли Людмилу вперед. Мимо спящего Лени, мимо оставленной в прихожей сумки с телефоном. Прямо в комнату свекрови. Босая ступня скользнула в сторону, наступив на тот след в пятне света. Покачнувшись, Людмила ухватилась за дверной косяк и неуклюже ввалилась в комнату.

Он сидел на груди у старухи.

Скользкий, изломанный, бледно-розовый – противного, почти телесного цвета. Кривые ручки упирались в старухины ключицы, горбатая, с гребнями позвонков спина переходила в длинный неровный хвост. Получеловечек-полуслизняк.

Свекровь, одетая в легкомысленную кружевную комбинацию, лежала на спине, откинувшись на высокую подушку. Голова с остатками седых волос была склонена набок, одеяло накинуто до пояса, правая рука безвольно свесилась с кровати. На полу под обмякшими пальцами лежала раскрытая книга.

Человечек обернулся. Кожа на его затылке и шее собралась влажными складками. Маленькое личико с провалом на месте носа сморщилось в оскале. Рот – ровная прорезь от уха до уха – был полон мелких игольчатых зубов. Рыбьи глаза не выражали ничего.

Старуха проснулась, когда крохотные пальчики впились в ее шею. Наверное, собиралась вскрикнуть, но не успела: вытянутая голова существа закупорила распахнутый рот. Потом толкнулась дальше. Глубже.

Людмила окаменела.

С трудом втягивая воздух в легкие, сминаемые разбушевавшимся сердцем, она продолжала держаться за дверной косяк и молча следила за происходящим. Поймала безумный взгляд выпученных глаз свекрови. Та что-то мычала и сучила ногами, запутавшимися в одеяле. Она пыталась схватить человечка-слизняка, но кисти в извилистых венах то и дело соскальзывали, будто она пыталась удержать в руках влажный кусок мыла.

Нужно было что-то сделать. Закричать. Разбудить Леню. Позвонить куда-нибудь.

Вместо этого Людмила продолжала стоять и смотреть, обездвиженная, как в ночном кошмаре. Без своего парика, помады и вычурных украшений свекровь была обыкновенной старухой. Слабой и беспомощной. Умирающей.

А если она действительно умрет?

Вспыхнувшая в голове мысль прозвучала так ясно, словно говоривший стоял за спиной. Внутри у Людмилы что-то дрогнуло.

Ты что, оставишь ее умирать?

А если это не сон?

Людмиле показалось, что ее огрели кнутом. Подхватившись с места, она бросилась к постели свекрови и вцепилась в извивающийся розовый хвост.

Он действительно напоминал мокрое мыло: склизкий, прохладный. Пришлось упереться одной рукой в плечо старухи, но пальцы все равно скользили, не в силах удержать отчаянно дергающийся отросток.

Несмотря на все усилия Людмилы, человечек-слизняк продолжал ввинчиваться внутрь. Шея старухи распухла вдвое, глаза почти вылезли из орбит, а он заползал все глубже и глубже.

Людмила крутанула кистью, обмотав хвост вокруг запястья, и рванула в обратную сторону. Страшно захрипев, свекровь вдруг подалась следом и вцепилась в нее скрюченными пальцами, едва не разодрав кожу до крови. Это было стократ хуже той склизкой мерзости, которую Людмила сжимала в руке.

Тонко вскрикнув, она отпрянула назад.

Остаток хвоста, яростно извиваясь, исчез во рту у старухи.

Наутро после поминок Людмила проснулась позже обычного. Стоило ей открыть глаза, как сердце тут же тревожно пустилось в пляс.

Сегодня. Она расскажет ему сегодня.

Держать это в тайне Людмила больше не могла. Она и так слишком долго тянула!

Надо было рассказать все сразу, но… Чертова старуха! Если бы она не умерла, все было бы по-другому!

Той ночью Людмила попросту испугалась. Испугалась и убежала. Закрылась в своей комнате, как поступала всегда при любых неприятностях, и просидела там до утра, не в силах ни выйти, ни хотя бы взглянуть на то, что творится с ее собственным телом.

А с рассветом в ее голове зазвучал все тот же неприятный голосок.

А вдруг она осталась жива?

Ты ведь даже не вызвала скорую.

И когда обо всем узнают… Сразу будет понятно, что это ты убила ее. Убила беззащитную старуху. Ты ведь ненавидела ее. Никто никогда об этом не говорил, но все это знали, ты же понимаешь.

И эта тварь, вылезшая из тебя… Об этом точно расскажут по телевидению. По всей стране. Расскажут про то единственное, что ты сумела породить. И про то, как ты не стала помогать умирающей старухе просто потому, что вы поругались накануне.

И на чьей стороне будут люди?

А Леня?

Что ей оставалось делать? Ждать и надеяться, что все обойдется само? Людмила поступала так всю жизнь, и что получила в итоге? Неоперабельная грыжа, прогрессирующее ожирение, севшая на шею свекровь… Свекровь, которая только что умерла!

А что если не умерла?

Пронзенная внезапной догадкой, Людмила наконец зашевелилась.

Прокравшись мимо спящего Лени (когда он громко всхрапнул и перевернулся во сне, сердце пропустило удар), она снова вошла в комнату старухи. Подошла к ее постели. Свекровь, землисто-бледная и обмякшая как тряпичная кукла, больше не дышала. Вытаращенные глаза поблекли и смотрели в никуда. К счастью, шея приняла нормальные размеры.

К счастью?

Людмила зажала рот рукой, подавив то ли смешок, то ли всхлип.

Так же тихо вернувшись к себе, она принялась перерывать комнату в поисках подходящего муляжа для грыжи. Она решила во что бы то ни стало сохранить в тайне весь этот ужас. В конце концов, старуха могла умереть от чего угодно.

К счастью – к счастью! – так и вышло. Всего лишь повторный инсульт и…

Людмила заледенела на краю кровати. Ступни замерли, лишь наполовину скользнув в растоптанные тапочки.

Внутреннее кровотечение.

Они узнали об этом, потому что старухе делали вскрытие. Но если кто-то рассматривал ее внутренности, то он должен был увидеть и его. Человечка-слизняка. Если только…

Глыба льда, в которую превратилась Людмила, пошла трещинами. Холод сменился волной горячечного жара. Заметив, что все это время задерживала дыхание, Людмила долго выдохнула.

Господи, и как она раньше не подумала об этом?

Той ночью она оставила старуху и просидела в своей комнате почти до рассвета. У человечка-слизняка было достаточно времени, чтобы выбраться наружу. Мог ли он до сих пор прятаться где-то в квартире?

– Нет.

Людмила не сразу поняла, что этот хриплый шепот принадлежит ей.

– Его здесь нет, – уже тверже повторила она.

За эти дни она дважды наводила порядок во всей квартире: сразу после смерти свекрови и перед поминками. Где бы он ни спрятался – в шкафу, за диваном, под ванной – она бы уже нашла его.

Куда же он тогда делся? Растворился в воздухе?

– Мне все равно, – пробормотала Людмила, торопливо поднимаясь с постели. Сейчас она хотела лишь одного – прервать этот фантомный диалог с внутренним голосом. Чаша тревоги переполнилась, и дальнейшие раздумья были невыносимы.

Надев до конца тапки, она подошла к тумбочке у окна, где оставила вчера те самые бинты и тряпки. Убедившись, что шторы по-прежнему плотно задернуты, Людмила задрала подол сорочки. Ниже дряблого живота вдоль бедра свисал длинный пласт бледной и вялой кожи. Бывший грыжевой мешок был пуст.

Рука, потянувшаяся к тряпкам, замерла на полпути. Если она собирается показать это мужу, то в маскировке больше нет смысла. Людмила решила, что скажет, будто все произошло этой ночью. Точнее, не все, а…

Грыжа просто исчезла. Исчезла этой ночью, прямо во сне, и все. И пусть дальше врачи сами разбираются, что с ней случилось.

Одернув сорочку, Людмила открыла дверь и вышла в большую комнату. Она шагнула прямо к дивану, где спал муж. Край тапки задел две бутылки, стоявшие рядом, и те, пустотело звякнув друг о друга, закатились под диван.

– Да не шуми ты… – заворчал из-под одеяла Леня, – и так голова раскалывается… А ты еще тут… Корова…

Людмила замерла в изголовье дивана.

За все годы их брака Леня никогда не обзывал ее, даже если сердился. По крайней мере, до вчерашнего дня. Но если вчерашнюю выходку мужа еще можно было хоть как-то объяснить, то это… Сбитая с толку внезапной грубостью, Людмила растеряла решимость. Однако тревога, помноженная на обиду, требовала выхода.

– Ты со мной так не разговаривай! – ее истончившийся голос предательски задрожал. – Я…

– Да иди ты! – оборвал ее муж и, отвернувшись к стене, накрылся с головой одеялом.

Людмила стояла у дивана, стиснув руки под грудью. Если бы она не видела своими глазами Леню, произносящего это, ни за что не поверила бы, что такое возможно.

И все именно сейчас, когда ей так нужна его поддержка!

Может, это просто похмелье? Пять лет назад у Лени умер двоюродный брат, разбился на мотоцикле, и в тот раз на поминках муж тоже прилично выпил, так что с утра его тошнило. Впрочем, несмотря на ужасное самочувствие, он тогда разговаривал с ней нормально.

Неужели все это из-за смерти старухи? Он с ней даже не общался толком! Жили в соседних комнатах, ели за одним столом, и все. Может, поэтому и жалеет теперь? Злится на себя, а выплескивает все на жену. В психологической передаче по четвергам часто о таком рассказывали.

Людмила вернулась в свою комнату. До боли прикусив нижнюю губу, она снова наматывала на себя бинты, привязывая к телу тряпичный ком, имитирующий грыжу.

Все пошло совсем не так, как она планировала. Нужно было в любом случае вызвать врача, но… Без Лени она не могла. Не хотела. Людмила решила, что даст ему еще один день, чтобы прийти в себя. В конце концов, предыдущие три дня она как-то прожила и даже чувствовала себя нормально.

А завтра утром она сделает, как задумала.

Леня поднялся с дивана только к обеду. Не одеваясь, прошаркал в кухню, где Людмила заканчивала варить суп. Еды после вчерашнего застолья осталось в избытке, но ей нужно было чем-то занять себя, чтобы отвлечься от скачущих в голове мыслей.

– Долго ты спал, – как можно мягче произнесла Людмила, поворачиваясь навстречу мужу. Тот ничего не ответил, молча потянулся к ручке холодильника.

– Как ты себя чувствуешь, Лень?

Вопрос тоже остался без ответа.

Распахнув холодильник, Леня достал молоко и стал жадно пить прямо из пакета. Несколько белых капель стекли по подбородку. Одна из них, минуя покрытую седым волосом впалую грудь, упала прямо на голый живот, выпирающий далеко вперед над резинкой приспущенных трусов.

И когда муж успел так растолстеть? Конечно, во время совместной жизни взгляд замыливается, ко всему привыкаешь, но сейчас Людмиле казалось, что она впервые видит это огромное брюхо.

В груди тревожно екнуло.

– Че смотришь-то? – Леня наконец оторвался от молока и, звучно рыгнув, убрал пакет обратно в холодильник.

Людмила внутренне поежилась от этой новой вызывающей интонации в его голосе. Мужа словно подменили каким-то чужаком, неприятным и злобным.

Чужаком? Вот именно.

– Лень, будешь есть? – отогнав безумную мысль, она сделала еще одну попытку наладить контакт. В передаче по четвергам часто говорили, что…

– Сама это жри! – покрасневшие глаза мужа скользнули по кастрюле с супом, исходящей паром, а затем вперились в ошарашенную Людмилу – Ну? Че вылупилась? Думаешь, говна своего наварила и все, долг выполнила? Лучше бы за мамой моей присматривала!

Круто развернувшись, Леня задел животом ручку холодильника. Матюгнулся сквозь зубы, приложил к царапине ладонь. Сквозь набежавшие на глаза слезы Людмила увидела, как массивное брюхо мужа вдруг неестественно взбугрилось, а затем приобрело прежние очертания. Выронив поварешку (та громко звякнула об пол, но муж никак не отреагировал на звук), она поспешно смахнула слезы, но Леня уже вышел из кухни. Как будто ничего и не было.

Но на самом деле было.

Она видела это собственными глазами.

До сих пор думаешь, что он растворился в воздухе?

– Нет, – прошептала Людмила, как будто вопрос был задан вслух. Внутренний голосок больше не раздражал. Ей было наплевать на него. Единственное, что сейчас имело значение, – это Леня.

Человечек-слизняк каким-то образом попал в его тело. Как именно – Людмила не знала и не хотела знать. Она хотела лишь одного – помочь мужу. После того, что эта тварь сделала со свекровью… Кто знает, что может случиться с ним?

– Лень, ты как себя чувствуешь? – вечером Людмила в очередной раз заглянула в комнату, где напротив вопящего телевизора скорчился на диване муж.

– Заколебала уже спрашивать! – яростный выкрик мужа перекрыл телевизионную какофонию. – Сама-то как думаешь?

Леня полулежал на боку, придерживая рукой распухший живот. Бледное лицо искажала гримаса гнева.

– Весь день просраться не могу после твоих вчерашних салатов! Наготовила помоев, а сама сидела, не жрала!

Последние несколько часов муж действительно только и делал, что ходил от дивана к туалету и обратно. Ему было плохо, и он сам это понимал. Но от вызова врача почему-то упорно отказывался.

– Лень, может, скорую вызвать? – в очередной раз умоляюще предложила Людмила.

– Я сам знаю, кого и когда вызвать! – рявкнул в ответ Леня. – О здоровье моем заботишься? А о маме не надо было заботиться?! Стерва!

Резко брошенный пульт от телевизора стукнулся в дверной косяк на уровне лица Людмилы. Вздрогнув, она юркнула в коридор и бессильно привалилась к стене. Глаза снова наполнились слезами.

Помощь врачей была единственным выходом. Тем более что Лене на самом деле плохо. Не нужно даже ничего выдумывать, не нужно прикидываться, как делала она сама последние дни. Всего лишь вызвать врача! Пусть его заберут в больницу, пусть сделают снимок или что там нужно… Пусть сделают операцию и вытащат из него эту… Эту тварь.

Людмила отлепилась от стены. Ее била дрожь. Соленые дорожки подсыхающих слез стягивали кожу на щеках.

Блуждающий взгляд зацепился за край бельевой корзины, белеющий за приоткрытой дверью в ванную.

Стирка.

Вот что она еще не сделала.

С трудом передвигая ноги, Людмила включила свет в ванной и принялась перекладывать грязное белье в стиральную машину. Тревога и страх разъедали ее внутренности быстрее любой кислоты, стоило лишь на минутку остановиться, задуматься, поддаться им. Нужно было двигаться, занимать себя делом, чтобы разум не помутился окончательно.

Захлопнув дверцу стиральной машины, Людмила приняла решение: она позвонит в скорую сама. Запустит программу ежедневной стирки и позвонит. До этого она опасалась, что врачи просто уедут, если Леня не даст согласие на лечение, ведь так оно и положено по закону, но…

Господи, но они же не слепые! Они увидят, в каком он состоянии, и уговорят его ехать в больницу. Пусть он не слушает ее, но их-то должен послушаться!

Пробка на новой бутылке с гелем для стирки никак не поддавалась. Людмила надавила сильнее, и из-под хрустнувшей крышки выплеснулась жидкость. Флакон тут же выскочил из скользких пальцев и покатился по кафелю, заливая его все той же прозрачной жижей.

Людмила тотчас засуетилась, как будто уборка была сейчас самым важным делом: убрала бутылку, поспешила за оставленной в кухне тряпкой.

Вернувшись обратно, она дернулась от неожиданности.

На краю ванны сидел Леня.

За весь день он так и не удосужился одеться, и сейчас его кожа казалась бледным студнем на фоне темных семейных трусов. От изнуряющей диареи он должен был похудеть буквально на глазах – любой человек похудел бы, – но его живот по-прежнему выпирал вперед внушительным бурдюком. Тощими были только руки и ноги да осунувшееся лицо.

– Лень… – Людмила остановилась на пороге, не зная, какие еще подобрать слова. Глядя в прищуренные, налитые кровью глаза мужа, она чувствовала себя совершенно беспомощной.

Совсем как его мать, когда ты бросила ее умирать.

Под сердцем похолодело. Мерзкий голосок проснулся не вовремя, совсем не вовремя.

– Скажи-ка мне вот что, – прозвучавший вдруг вкрадчивый голос Лени очень напоминал тот, внутренний, – зачем ты в четверг с утра заходила к маме в комнату?

Людмила опешила. Четверг? Дни недели спутались в ее голове, и она понятия не имела, о чем спрашивает муж.

Леня расценил ее молчание иначе.

– Ну что молчишь, стерва? – Прищуренные глаза сузились еще больше, бледная кожа собралась вокруг них тонкими пергаментными складками. – Заходила или нет? Говори!

Людмила наконец сообразила, что речь идет о дне смерти свекрови. Тогда был четверг, точно. Но зачем, зачем он сейчас спрашивает об этом? Сейчас нужно беспокоиться совсем о другом, как он не понимает!

– Говори!!! – взревел Леня, наклонившись вперед. Взгляд воспаленных глаз не отрывался от Людмилы.

– Я… – Влажные пальцы предательски-нервно комкали принесенную с кухни тряпку, но Людмила не могла заставить их остановиться. – Я не заходила к ней, Лень. Это же ты… Это ты ее утром нашел, помнишь?

– Я-то помню, – незнакомый голос мужа чеканил слова одно за другим. – Я все помню. А теперь ты вспоминай, стерва! Зачем к ней ходила?

Он не мог этого видеть. Он же спал. Да, он повернулся с боку на бок, но это же было во сне! Он даже глаз не открыл! То есть Людмила, конечно, не рассматривала его лицо, ведь она спешила, она должна была поскорее…

Она не видела тогда его лица.

А вот он тебя прекрасно видел.

Просто сначала не придал этому значения.

А теперь, похоже, сложил два и два, и…

– Она еще была жива, да? – Не отрывая пылающего взгляда от Людмилы, Леня медленно поднялся с ванны. – Мама была жива, а ты не вызвала скорую. Бросила ее умирать одну. Думала, я не догадаюсь, да?

– Леня, нет… – Людмила выставила перед собой руки, в которых до сих пор сжимала тряпку. – Ты что такое говоришь, Ленечка… Я…

– Убью! – вдруг страшно взревел муж и бросился на нее. Все, что Людмила успела сделать, – это отшатнуться назад и, прижимая к груди дурацкую тряпку, вжаться все в ту же стену, у которой недавно плакала.

Босые ступни Лени, рванувшегося вперед, заскользили на разлившейся шире жидкости для стирки. Нелепо вскинув сначала руки, а потом и ноги, он резко кувырнулся назад. Скрюченные пальцы правой руки успели зацепить шторку для ванны и с треском сорвали ее вместе с хрупким пластиковым карнизом.

В шорохе раздираемой шторки почти потонул глухой удар затылка о раковину, а затем левого виска о край ванны.

Когда обмякшее тело плюхнулось на кафель, своротив вытянутой ногой пустую корзину для белья, все звуки исчезли.

Все, кроме звона – тоненького-претоненького, невидимой нитью входящего в одно ухо Людмилы и выходящего из другого.

Ее взгляд остановился на белом пластмассовом колечке, отскочившем от шторки. Звон нарастал.

Дальше была согнутая нога Лени. На бледной коже темнели заросли волос. Вторую ногу, отведенную в сторону, не было видно – мешала лежащая на боку корзина для белья. Тоже белая. Звон пронзал голову уже не нитью, а иглой.

Леня лежал навзничь. Скомканная голубая шторка с дельфинами прикрывала его лицо и половину груди, но у левого плеча Людмила заметила медленно растущее темное пятно.

Режущий звон в ушах не смолкал, и смысл этого пятна постоянно ускользал от нее, не желая укладываться в голове, пока Людмила не подняла взгляд выше. Края ванны и раковины над головой мужа тоже были испачканы.

Багровое на белом.

Звон оборвался, сменившись воплем. Ощутив напряжение в горле, Людмила поняла, что кричит она сама. Выдохнув со стоном остатки воздуха, она бессильно сползла по стене вниз. Руки, наконец выпустившие тряпку, обхватили лицо, оставив место лишь для потемневших выпученных глаз.

Ее Леня… Он…

Он начал двигаться. Точнее – его живот. Это напоминало то, что Людмила успела заметить тогда на кухне и – теперь она это понимала – то, что происходило с ее грыжей в ту ночь. Внутренние толчки, невидимое движение чего-то чужеродного, трение живой ткани о ткань, смягченное розоватой слизью…

Он ведь как-то покинул тело старухи той ночью. Не оставив следов. И если бы скорая приехала раньше…

Что, если бы ее спасли? Спасли, если бы…

Если бы ты вызвала врача сразу, а не тряслась у себя в комнате до утра, как трусливая сука.

Людмила подобрала ноги и тяжело поднялась с пола.

Теперь подрагивало все тело Лени. Со стороны могло показаться, что он пытается перевернуться, но она-то знала, в чем дело. Точнее, в ком.

Человечек-слизняк. Он пытался выбраться наружу. И как только выберется – она позвонит в скорую. Придумывать ничего не нужно: муж поскользнулся в ванной, ударился головой. Они сразу приедут.

Но сперва…

Сперва ей предстоит сделать еще кое-что.

Опираясь на стену, Людмила скрылась в кухне. Послышался шорох выдвигаемого ящика, а следом – металлический перестук. Вскоре она вернулась с ножом в руке. Нож был не самый большой, но зато острый. После заточки им еще не пользовались.

Людмила переместилась к противоположной стене коридора. Теперь ее не было видно из-за наполовину распахнутой двери в ванную.

Обхватив рукоятку ножа двумя руками, она приготовилась ждать.

Все произошло быстрее, чем она думала.

Тихая возня в ванной сменилась шуршанием шторки. Значит, человечек-слизняк уже выбрался наружу. Каким именно способом, знать она не желала. Лишь надеялась, что Леня при этом не слишком пострадал.

Загромыхала сдвинутая с места бельевая корзина. Похоже, он уже приближался к выходу из ванной.

Людмила поудобнее расставила ноги. Торопливо вытерла о платье сначала одну вспотевшую ладонь, потом – другую. Снова вцепилась в рукоятку.

Шорох продолжался. К нему присоединились ка кие-то приглушенные шлепки. В памяти у Людмилы возник звук, с которым человечек-слизняк шлепнулся на пол с ее кровати в ту ночь.

Дверь едва слышно скрипнула, приотворяясь шире. Ждать дальше не было смысла. После расставания с мелкой тварью для Лени счет мог идти не на минуты, а на секунды.

С некоторым усилием отлепив левую ладонь от сжимающей нож правой, Людмила рванула дверную ручку на себя и бросилась вперед. Она помнила, каким скользким и изворотливым был человечек-слизняк. Медлить с ним было нельзя.

И она действительно сделала все быстро.

Нож, влажно хрупнув, вонзился в то, что выползало из ванной – белое, дряблое, в багровых разводах.

Голова с ершиком окровавленных волос глухо ткнулась в пол. Раскрытая ладонь успела еще раз со шлепком опуститься на пол, но протолкнуть свое тело дальше Леня уже не смог. Из его шеи торчал нож.

У них не было детей. После трех выкидышей Людмила осталась бесплодной, но Леню это, похоже, никогда не расстраивало. Жили сами по себе, одни. Хватало и других забот.

А впрочем, не слишком-то хорошо и жили. Если бы Леня действительно любил ее, разве не следил бы по-на стоящему за ее здоровьем, разве не волновался бы за нее? Он ведь мог настоять тогда на операции, на диетах и прочем, мог бы не позволить ей довести себя до такого.

Это из-за него она превратилась в гору сала с неоперабельной грыжей. А он просто жил: рядом, но сам по себе. И эту старую гадину в их дом приволок. Понимал ведь, что они не уживутся, и все равно поступил по-своему. А в конечном итоге еще и пообещал убить ее – собственную жену! – из-за старухи, которая и так подохла бы.

Больше ничего этого не будет.

В конце концов она заслужила чудо. Лишенная возможности иметь детей, она все же смогла породить новую жизнь. Как еще это можно назвать, если не чудом?

Сидя на полу у стены, Людмила задрала подол платья и распутывала ненужные теперь бинты. Сгорбленный хвостатый человечек свернулся на полу между ней и Леней, прямо в луже крови, натекшей из тела мертвого мужа. Рыбьи глаза следили за каждым ее движением.

Людмила разгладила на бедре пустой кожаный карман и поманила существо к себе.

Он должен был вернуться к ней. И не важно, что будет происходить дальше. До тех пор пока они вместе, она никогда не будет одинока.

Человечек-слизняк вильнул окровавленным хвостом и заскреб пальчиками по полу навстречу Людмиле.

Анна Одинцова

Вдоль села Кукуева

30 июня 1882 г., 1 час 14 минут ночи

Московско-Курская железная дорога,

неподалеку от станции Крестцы

– По реке плывет кирпич… – хриплым голосом затянул мужик с пегой клочковатой бородой.

– Фдой сейа Кукуефа! – подхватил парнишка лет семнадцати. Заячья губа превращала его речь в кашу, поэтому Николка скорее понял, чем расслышал эту строчку.

– Ну и пусть себе плывет! – продолжил мужик.

– Железяка ху… – остатки фразы потонули в грубом хохоте, от которого, казалось, вагон содрогнулся и подскочил на рельсах.

Николка потряс головой – левое ухо, которое он месяц назад застудил на водах, снова заложило, словно туго забило нащипанной корпией. Он вздохнул, закрыл блокнот, в котором уже часа полтора записывал частушки, шутки, байки и крепкие словечки, – и медленно встал, стараясь не сбить плечами наваленные горой узелки и корзинки: со своим ростом он чувствовал себя в этом набитом людьми и скарбом вагоне как в коробке. Ведь и Николкой-то прозвал его дядюшка Иван Сергеевич в шутку, обнаружив, что ниже племянника на целую голову.

– Ну Николка так Николка – вымахал, – одобрительно прогудел тогда, год назад, Иван Сергеевич в бороду, пытаясь подражать крестьянскому выговору. Вышло неплохо – хотя из крестьян дядюшка если и общался с кем, так с охотниками да псарями. – «Достань воробушка» еще не просят?

– У нас в университете серьезные люди, дядюшка. – Николай одернул новенькую студенческую форму, пытаясь поймать натертыми до блеска пуговицами свет и пустить солнечного зайчика. – Такие шутки не по статусу.

Николай чувствовал себя неловко: дядюшку он почти не помнил. Да, батюшка рассказывал, что, мол, Иван Сергеевич качал маленького Николашу на коленях – но когда это было-то!

Потом они поболтали о чем-то совершенно несущественном – о погоде, о Париже, о дамах (и, прежде всего, о m-me Viardot) – и расстались, обнявшись по-родственному и пригласив друг друга в гости.

Впрочем понимая, что вряд ли воспользуются этим приглашением.

Николка тряхнул головой. В ухе что-то оглушительно чмокнуло – и оно снова стало слышать.

– Ох, свят-свят, – бормотала какая-то старуха. – Не к добру мы в эту железную коробку сели, не к добру.

– Да ты что, бабка, – оскалился пегий мужик. – Чай, боисся?

– А вот боюсь, – с вызовом ответствовала старуха и перекрестилась. – Боюсь! Потому что богопротивно это! Где видано, чтобы люди в железных коробках, запряженных змием огненным, ехали? Пламя-то адское, ась? Ась?

– Дура ты, бабка, – лениво ответил мужик. – У меня кум сказывал – это анжинеры придумали! Пламя обычное, от угольев идет.

– Не-е-ет! – Старуха встала со своего места и нависла над мужиком, грозя ему скрюченным желтым пальцем. – Не-е-ет! Сам глянь – суета, беготня, шум! Содомская суета! Бесовская!

– Да буде тебе, бабка. – Мужик попытался уклониться от грозящего перста, который так и норовил уткнуться ему в глаз. – Люд рабочий возится, балагурит – всяко шум будет.

– Не-е-ет! – старуха заблеяла и затрясла головой. – Не-е-ет! За грехи наши, за грехи эндакую штуку придумали! И несется она прямо в адское пекло! А ты сам послушай, сам! Слышь? А? Слышь?

– Что? – нехотя спросил мужик.

– Стон! – визгливо выкрикнула старуха. – Пропащие души в адском пекле стонут!

Николка не выдержал и захохотал. И замолчал только, когда понял, что в вагоне повисла мертвая, свинцовая тишина. Он поперхнулся смехом, тот встал у него в горле колючим холодным комом.

Все, кто был в вагоне – мужики, бабы, даже дети, несмышленые младенцы с мутным взглядом, – уставились на него. Воздух сгустился еще сильнее, став похожим на бланманже – но бланманже с привкусом миндаля, бланманже, которое подают на поминальных обедах.

Николка нервно улыбнулся, стиснув в руках блокнот.

– Не души стонут, – сказал он, пытаясь казаться уверенным. Какого черта он потащился сюда, в этот мужицкий вагон, с одним лишь блокнотиком? Хоть бы ножик для разрезания бумаги взял!

Мужики, бабы, младенцы молчали.

– Не души стонут, – он хотел сказать твердо и четко, но голос внезапно осип и выдал петуха. – Не души. Это котел свистит. Пар. Просто пар. Как в бане.

– Не бреши! – взвизгнула старуха. – В бане пар чистый! Он грехи выгоняет, душу очищает! А тут не пар, не пар, не пар! Змия огненного дыхание! Мы все у него в кишках сидим!

Николка растерянно обернулся, ища глазами хоть какую-то поддержку. Ладно старуха – ей простительно, она слишком дремуча и не в состоянии воспринимать ничего нового, но тот пегий мужик, который пытался ответствовать ей, – где он? И где паренек с заячьей губой – они же были тут, сидели рядом на лавке, поставив ноги на тюки? Тюки лежали на месте – но там, где сидели мужик с парнем, лишь валялись какие-то узлы.

– Ну это же глупо, – робко улыбнулся он разом всем. Улыбка вышла какая-то перекошенная. – Это просто поезд.

– А хтой-то придумал энтот поезд? – вкрадчиво спросила старуха.

– Англичане, – опрометчиво ответил Николка.

– Ага! – заверещала старуха. – Бусурмане русские души погубить хотят! Они черными людьми промеж нас ходют, плевелы сеют. Кто плевелу подолом одежды зацепит, али вдохнет случаем, али проглотит невзначай – тот в тоске смертной изойдется! Вот что энтот черный дым, что змий окаянный выдыхает, делает – плевелы в себе несет!

Старушечий голос – высокий, дребезжащий, надтреснутый, забился в его голове, как назойливая осенняя злая муха о стекло. Метался, истошно подвывая, рассыпаясь хриплыми вздохами, кряхтел и подвизгивал.

Николка скрипнул зубами.

Угораздило же его родить эдакую придумку – сделать дядюшке к именинам подарок: записать мужицкие байки, песенки и словечки да преподнести блокнотик как сборник идеек для следующего романа. Придумка казалась хороша. И весьма легка в исполнении. Всего-то – во время возвращения домой, в Поганцево, перейти в мужицкий вагон да послушать там тихонько.

Разумеется, на деле все оказалось не так-то просто. Для того чтобы показаться своим в мужицком вагоне, Николке пришлось прикинуться вусмерть пьяным: икать, рыгать, бормотать что-то неразборчивое и даже припустить слюну себе на куртку. Николка бродил среди пассажиров – и никак не мог понять: почему здесь только крестьяне и солдаты? Да, он презрительно называл третий класс «мужицким вагоном», но здесь должны были быть и фабричные, и священники, и даже бедная интеллигенция. Почему только мужики и солдатня? И редкие бабы с младенцами. И эта безумная старуха. Хотя где она?

Николка вдруг только что отчетливо понял, что голос старухи все еще дрожит и мечется в прокуренном тяжелом воздухе – но ее самой уже нет. Он дернулся и оглянулся, лихорадочно обшаривая глазами лица – белые, словно вылепленные из сырого теста, темные, как старое дерево, красные, будто парное мясо. Мужики, бабы, младенцы. Бороды, косы, космы, редкие усишки. Старухи не было. Нигде. Она словно исчезла, испарилась, втянулась в спертый воздух как сизый табачный дым.

Николка едва удержался от того, чтобы не броситься заглядывать под тюки, ворошить узлы, просить подвинуться, показать – нет ли старухи за спиной. Его бы не поняли, обсмеяли, ему бы дали в зубы. Людей было много, слишком много – кажется, даже больше, чем мог вместить вагон. Куда смотрел кондуктор, когда проверял билеты?

Под подошвой что-то хрустнуло – громко, отчетливо, не как шелуха. Николка отдернул ногу – птичий череп. Маленький, с детский кулачок, он раскололся надвое, как орешек, но вместо вкусного ядрышка в нем зияла пыльная пустота.

Николка поднял голову. Никто уже не обращал на него внимания – курили, жевали, болтали, сплевывая на пол густую темную, тягучую слюну. Ему показалось, или здесь уже не было ни одного из тех лиц, что он видел минуту назад?

30 июня 1882 г., 2 часа 32 минуты ночи

Сад «Эрмитаж» на Божедомке, Москва

Ужинать сели, когда едва-едва начало светать. Из садового кабинета антрепренера Лентовского открывался чудный вид на березовую рощу. Небо светлело, становясь оттенка табачного дыма – мягко-серого, с молочной, акварельной белизной.

На столе нежно розовели тонкие до прозрачности ломтики провесного окорока – Гиляровский подцеплял их вилкой сразу с полдюжины и ловко накручивал на зубцы, – манил янтарным, каким-то глубинным светом балык, подрагивал от громких разговоров упругий, блестящий галантин – ужин был скромным, но разнообразным, под стать напиткам.

Отдельно на самом краю стола на тарелке белого фарфора одиноко тосковала ржавая сельдь. Ее принес храпящий сейчас на диване трагик Любский – даже и не помня в пьяном угаре, откуда и зачем она оказалась у него в руках, в промасленной рваной газете. Хозяин ужина, при общей молчаливой поддержке, брезгливо сдвинул сельдь подальше – чтобы не смущала и не портила аппетит.

Гиляровский уже и забыл про приношение трагика – но сейчас его взгляд наткнулся на эту тарелку. Сельдь лежала на правом боку, кося мутным полувытекшим глазом. Разводы ржави на ней были похожи на не-досмытую запекшуюся кровь.

Отчего-то захотелось пить – но не холодной смирновки со льдом, не терпкого, вяжущего язык шампанского, не густого, тягучего лиссабонского московской фабрикации, – а воды. Обычной воды. Колодезной, холодной до ломоты в зубах – и чистой. Гиляровский пошарил взглядом по столу – воды не было. Только белый сухарный квас стоял в огромной пузатой бутыли – но при мысли о нем в горле отчего-то запершило, словно драли сухие крошки, будто забивался песок.

Он протянул руку, схватил закупоренную бутылку вина, впился зубами в пробку, резко мотнув головой, выдернул – заметивший это управляющий Московско-Курской железной дорогой Шестаков лишь тихонько восхищенно охнул – и жадно, скорее вливая вино в горло, чем выпивая его, выхлебал добрую половину бутылки. Вкуса даже не почувствовал – словно воздух глотал – и только по розовой этикетке понял, что это был портвейн от Депре.

Снова бросил взгляд на селедку. Та смотрела на него – как ему показалось – неодобрительно. Ей что-то не нравилось: то ли что она здесь, то ли – что он.

– Что? – шепотом спросил Гиляровский селедку. – Чего зенки лупишь?

По его рассуждению, разговаривать с рыбой надобно было как с извозчиками – грубо и уверенно.

Сельдь разинула рот – на мгновение Гиляровскому почудилось, что он увидел мелкие и острые, как швейные иглы, зубы – и оттуда полилась грязь. Жидкая, слизистая, с бугристыми комками, она выплеснулась на белоснежную кружевную скатерть и начала расползаться вязкой, липкой лужей.

– Эй! – Гиляровский оттолкнул стол и вскочил, ища взглядом буфетчика. – Эй! Тут…

Грязь исчезла. Сельдь лежала на тарелке недвижима и тихо тухла.

Гиляровский нервно обтер лицо салфеткой – такого с ним не было, даже когда он пил с извозчиками водку на скорость в трактире в Столешниковом. Он осторожно ткнул в сельдь указательным пальцем. Чешуя промялась, выступила слизь, из-под жабр вышел тяжелый дух. Гиляровский аккуратно, как покойника, прикрыл сельдь салфеткой, сел обратно и стал прислушиваться к разговорам.

– Отравили Михал Дмитрича-то, отравили, как пить дать.

– Ну так сам-то яд и принял же! Вы что, не слышали, что ли? Поговаривают, что с нигилистами связан был – и разоблачили его. А для генерала лучше смерть, чем бесчестье.

– Ерунда все это, – лениво проговорил Шестаков. – Какие нигилисты, право слово. Что Скобелеву было до них? Где они – и где он, Ак-Паша, равный Суворову? Бисмарк, скажу я вам, Бисмарк тут причастен.

– Довольно сплетен! – мышиный шорох перешептываний разорвал зычный бас Лентовского. От удара кулаком стол содрогнулся, из стаканов плеснулись водка, мадера, венгерское. – Вранье! Все вранье! Белый генерал был просто пьян – и кончил разрывом сердца. Он жил славно – так давайте почтим его память! Шампанского!

Шампанское запузырилось в бокалах, заскрипели отодвигаемые стулья. Встали, выпили, помолчали.

Сельдь под салфеткой шевелилась. С края тарелки сыпался мелкий серый песок.

30 июня 1882 г., 2 часа 35 минут ночи

Московско-Курская железная дорога,

320 верст от Москвы

Поезд мчался сквозь ливень и ветер, грохоча и покачиваясь. Николка стоял в коридоре второго класса, высунув голову в окно и подставив лицо холодным и колючим струям дождя. Его мутило. В ушах до сих пор стоял старушечий визг. Идти к тетушке, которая, наверное, уже дремала, закутавшись в шаль, ему не хотелось. До рассвета еще три часа – может быть, он проведет их здесь, представляя, как преподнесет дядюшке Ивану Сергеевичу заветный блокнот.

Зазевавшись и задумавшись, он высунулся чересчур сильно – вода попала в нос и рот, он поперхнулся и, откашливаясь, занырнул обратно, в тепло и тишину сонного вагона. Снаружи, за тонкой деревянной стенкой, бушевала стихия, вырывая с корнем слабые кусты, ломая тонкие деревца, вбивая в норки, как кувалдой, мышей, кротов и сусликов. А здесь было тихо и покойно, и даже время застыло – как масло в погребе.

«Дядюшка сказал бы лучше, – отчего-то подумалось ему. – Дядюшка бы подобрал правильные слова».

Он вздохнул и нащупал в кармане блокнотик. Глупая идея. Удалось исписать лишь с десяток страниц – и то лишь какими-то похабными шуточками про живых мертвецов, у которых отпало естество, присказками о земле-матушке да частушкой про Кукуево. Что из этого пригодится дядюшке? К тому же Иван Сергеевич болен, живет то в Париже, то в каком-то имении подле – зачем ему эти крестьянские забавы?

Колеса стучали на стыках, ливень бился в стекло, швырял в стены вагона горсти мелких камней. Николке казалось, что это тикают часы – десятки разнообразных механизмов, будто собранных в одной лавке. Кто-то в дальнем конце вагона храпел, выводя сложную трель, которая заканчивалась испуганным бульканьем, – и это тоже было словно часы. Что отсчитывают они? Чье время? И, самое главное, – когда оно закончится?

30 июня 1882 г., 2 часа 43 минуты ночи

Московско-Курская железная дорога, станция Чернь

Кондуктор почтового поезда № 4, следовавшего из Курска в Москву, был встревожен. Он ворвался к станционному смотрителю без стука или даже простого приветствия – взъерошенный, взмыленный, мокрый, как утопленная мышь.

– Телеграф! – выпалил он с порога. – Телеграф, срочно!

Сонный смотритель устало взглянул на него.

– Не работает, – процедил. – С вечера уже как. Не видишь, что ль, какое светопреставление на улице? Утром чинить будем.

Кондуктор растерянно опустился на стоявший у дверей колченогий, засиженный мухами табурет.

– Но… как это… – пробормотал он. – Надо же предупредить. Второй поезд, что из Москвы идет… его же предупредить надо…

Смотритель подумал немного, потом встал, подошел к маленькому шкафчику, достал оттуда бутыль с чем-то прозрачным, откупорил – по комнатушке разнесся острый запах спирта, – посмотрел стакан на свет, дунул в него – и наполнил до краев.

– Что случилось-то? – спросил и протянул стакан кондуктору. Тот вяло взял и выпил до дна.

– На двести девяносто шестой версте… на насыпи… – Кондуктор морщился: медицинский спирт встал в горле едким комом. – Там что-то неблагополучно…

Смотритель развел руками в ответ:

– Ну я ничего не могу поделать. Только если высунуться в окно и орать. Все уладится, не волнуйся.

Он взял у кондуктора стакан, плеснул еще спирту – но собеседник лишь молча покачал головой и, с трудом передвигая внезапно ослабевшие ноги, вышел.

Еще несколько минут – пока поезд не позвал его требовательным, нетерпеливым гудком – он стоял на пороге, прислонившись к дверному косяку, и тупо смотрел в заливаемую ливнем ночь.

Перед его глазами застыли картины того, что он увидел четверть часа назад.

Черные тени, поднимающиеся из мокрой топи. Руки, бьющие по стеклу, оставляющие следы грязных распяленных пятерней. Белые – невыразимо белые, как сваренное вкрутую яйцо, – глаза, которые смотрят из вязкой, глинистой жижи. Насыпь ходит ходуном, поднимается и опускается – словно кто-то ворочается под ней, ворочается в томительном и злом ожидании. Люди – странные, незнакомые – он не проверял, не проверял у них билетов! – которые вдруг внезапно наполнили, наводнили вагон: какие-то мужики, солдаты, бабы с младенцами. Он хватает их за рукава, требует показать билет – но в ту же секунду оказывается, что он цепляется за тюк, за чей-то узел со скарбом, а того человека, которого он пытается остановить, нет и в помине. И что-то словно ползет по крыше вагона, постукивает, похлопывает – он слышит, слышит, слышит это сквозь шум ливня, сквозь токот колес, сквозь скрип осей. И он подходит к окну и упирается горячим лбом в холодное стекло – и видит, как шевелится мокрая земля, как раззевается ямами и оврагами – и как поднимается, чавкая этими ямами и оврагами, словно жадной, ненасытной пастью.

Даже когда он закрывал глаза – он продолжал видеть это.

Все то, что он смог описать лишь словами «что-то неблагополучно».

30 июня 1882 г., 2 часа 54 минуты ночи

Московско-Курская железная дорога,

300 верст от Москвы

Николка оторвал взгляд от окна и оглянулся, когда его ноздрей коснулся странный в своей холодности запах – не влаги, не свежести, скорее даже тления, но холодный, неизъяснимо холодный, настолько, что, казалось, от него даже онемел кончик носа.

Оглянулся – и вздрогнул: сразу за ним, так близко, что ему пришлось отшатнуться, стояли давешние знакомые: мужик с пегой бородой, парень с заячьей губой и бабка-кликуша. Стояли и пахли холодным.

– Что вы здесь делаете? – спросил он и тут же мысленно укорил себя: что ему за дело, он же не кондуктор. Пусть тот решает, почему мужики оказались в вагоне второго класса.

Пегий мужик исподлобья посмотрел на него, запустил пятерню в бороду и размашисто почесал ее. На ковер посыпались песок и пыль. Парень с заячьей губой наклонил голову – точь-в-точь как птица – и цвыкнул зубом. Старуха непривычно молчала.

– Прошу прощения, – пробормотал Николка. Зачем? Что ему с того, обидел он их или нет? – Я просто не ожидал увидеть вас здесь. Я думал, что ваши места там… в том вагоне. А тут… – Он осекся и отвернулся, уставившись в окно. Пусть идут мимо.

За окном проносились черные силуэты рощ, холмов, деревень. Ночное небо разрывалось всполохами молний – и на мгновение Николка видел залитые водой овраги, мокрые кусты, гнилые, брошенные давным-давно телеги. Тоска, тягучая, липкая, сжимала ему грудь от этого зрелища – и ему хотелось высунуться в окно и завыть на грозу, как усталый цепной пес.

– Так и тут, батюшка, так и тут… – прогудели за его спиной.

Николка обернулся. Пегий мужик продолжал чесать бороду. На полу высилась горка сухого сероватого песка, похожего на пепел от сгоревшей ткани.

– Вы это… – начал Николка, собираясь сказать что-то вроде «Не надо пачкать тут, удалитесь, пожалуйста, в свой вагон», но, столкнувшись взглядом с парнем с заячьей губой, резко замолчал. Почему он раньше не замечал, что глаза у того – белые, невыразимо белые, как сваренное вкрутую яйцо? И почему тот смотрит этими белыми глазами так, будто видит?

– Так и тут наше место, – спокойно сказал пегий мужик. – Тут везде наши места. Это ты, батюшка, случайный-залетный. Так что не обессудь.

– Ну и псть сбе пфыет, – мелко захихикал парень. Николка криво улыбнулся, стараясь казаться вежливым. Парень осклабился, продолжая хихикать. Это был странный смех – не рожденный в горле, на связках, как у всех, а где-то в глубине, в утробе, глухо грохоча и постукивая. «Как поезд на рельсах», – мелькнуло в голове у Николки.

– Железяка, – помолчав, сказал пегий мужик. Сказал веско и четко. Одно слово – без похабного продолжения. Лишь одно слово – как решение. Как приговор.

Парень продолжал хихикать, растягивая губы, как кожу старого, иссохшего сапога.

– Покойнички, – вдруг сказала старуха, глядя куда-то за плечо Николке.

Он обернулся.

Поезд поворачивал на крутом изгибе – и был виден почти весь десяток вагонов: синие, желтые, зеленые, но все в ночи одинаково серые. Бледные.

Они ползли по поезду. Сотни – если не тысячи – людей, призрачных, мутно колеблющихся во всполохах молний фигур, раскорячившись, вывернув суставы, разбросав руки и ноги, – ползли по поезду, цепляясь за заклепки и швы, ползли, как диковинные уродливые пауки.

– Покойнички, – с какой-то материнской любовью произнесла бабка. – Родненькие. Сколько их здесь полегло, пока дорогу эту окаянную строили… Пора им, пора… Покушать, родненьким… За себя покушать, за жинок своих, от болезней и голода слегших, за дитяток, некрещеными померших… Аж душами неприкаянными вернулись, чтобы плату свою взять.

Николка смотрел в ночь – она притягивала его взгляд, словно густая, липкая черная лужа. Призраки – мужики, солдаты, бабы с младенцами – вылезали из окон поезда: те самые лишние пассажиры, те самые безбилетники, которых не мог бы остановить ни один кондуктор. Они карабкались по стенам, заползали на крышу – и лезли, лезли, лезли, все дальше и дальше, повинуясь какой-то единой цели. Когда кто-то из них проползал мимо окна, в которое смотрел онемевший от ужаса Николка, – то можно было разглядеть холодную, пустую ухмылку: оскал без губ и десен.

А еще они стояли. Стояли вдоль железнодорожных путей, выкатив белые, невыразимо белые, как белок сваренного вкрутую яйца, глаза. Стояли и смотрели. И ливень шел сквозь них.

– Шейешяка! – раздался за его спиной выкрик.

Николка обернулся. Парень хохотал, уставившись прямо на него, а его губы все тянулись и тянулись, их краешки уже достигли ушей – точно небрежный смазанный грим у циркового клоуна. А потом они лопнули – разошлись по заячьему шраму, как по заранее подготовленному шву. Кожа ползла все дальше и дальше, распарываясь, словно старое, ветхое рубище. Вот съехал на левую сторону нос, вот располовинился лоб, обнажив белесую, в желтоватых прожилках жира, кость… И тут лопнул череп, развалился надвое – как спелый арбуз, со всего размаху упавший на мостовую с подводы. Только вместо алого, мягкого, нежного, в воздух поднялась горькая, едкая серая пыль.

– Железяка, – неожиданно четко прошлепала рваными губами развалившаяся напополам голова.

И тут Николка закричал.

И как бы в ответ на его крик – а может быть, вторя ему, – раздался оглушительный, истошный, разрывающий мир на части свисток.

30 июня 1882 г., 5 часов 15 минут утра

Сад «Эрмитаж» на Божедомке, Москва

Солнце чуть золотило верхушки деревьев – точь-в-точь как подрумяниваются яблоки в русской печи. Чивикали пташки, переговаривались склочные сороки, выводил замудренную трель заспанный соловей.

Проснулся Любский, почавкал пересохшим ртом, тупо посмотрел на лафитный стакан, из которого Лентовский угощался своим «Бенедиктином».

– Миша, может, холодной водочки? – робко предложил. – Да и селяночка по-московски сейчас бы была как раз к столу.

– Можно, – пожал плечами Лентовский. – Эй, Серега!

Подскочил буфетчик – проворный, кудрявый, румяный, весь какой-то оперный, изогнулся в полушутливом – артисты ж! – подобострастии:

– Чего изволите-с?

– Так… – Лентовский похрустел длинными тонкими пальцами. – Сооруди-ка нам селяночку похмельную. Да на сковороде из живой стерлядки. А то видишь – шампанское уже в горло не лезет.

Буфетчик согнулся еще ниже – словно заглядывал под стол: не упал ли туда какой гость?

– Можно, Михаил Валентинович, а пока поднести водочки со льда?

Лентовский задумчиво почесал бороду.

– Добро, – пробасил. – А еще тогда и трезвиловку нам. Что там есть?

– Икорка ачуевская, свежайшая. С сардинкой, лучком и лимончиком. Пять минут – и как рукой снимет.

– Добро, – согласился Любский, с трудом ворочая опухшим языком.

Буфетчик резво ушуршал, что-то негромко насвистывая под нос. Вернулся он уже молча, легко и красиво балансируя сразу тремя подносами, уставленными блюдами разных размеров и форм.

– Вот-с, – элегантно разметал их по столу, поклонился и, не дожидаясь ответа, снова исчез.

Ноздрей Гиляровского коснулся терпкий землистый запах. «Как будто яма, – подумалось ему. – Яма, раскопанная в дождь». Эта яма встала перед его глазами, словно он заглянул в нее. Он видел ее, чуял, осязал. Жирные, плотные комья земли – сожмешь их, и они источают сок через пальцы.

– Икорки не желаете? – грохнул над ухом бас Лентовского.

Гиляровский вздрогнул, тряхнул головой.

Лентовский протягивал ему серебряное блюдо. На нем, источая землистый аромат, плотной глыбой стояла паюсная, ачуевская-кучугур.

– Не желаете? – повторил Лентовский, подсовывая блюдо Гиляровскому под нос. – Свежайшая. Еще трепещет, кажется.

Земля. Жирная земля источает сок сквозь пальцы. Трепещет, шевелится, пульсирует червячьими, людскими телами.

– Н-нет, благодарствую. – Он оттолкнул тарелку пятерней, словно закрывал глаза покойнику.

Грохнула дверь где-то в глубине дома, послышались спешные шаги, переходящие на бег. Старший официант, взъерошенный, с засученными рукавами, ворвался в комнату и – не сказав ни слова хозяину – метнулся к Шестакову.

– Константин Иванович! Там курьер с вокзала вас спрашивает! – официант наклонился к уху Шестакова и, даже не понизив голос, простонал: – Несчастье на дороге!

Шестаков поперхнулся, бледнея и трезвея на глазах.

– Что? Сюда, зови сюда! Хотя нет, – он обвел растерянным взглядом собравшихся, прочел в их лицах праздное любопытство. – Нет, нет… Я сам… Я сам выйду.

– Что скажете, господа, – небрежно спросил Любский, когда за Шестаковым захлопнулась дверь. – Катастрофа? Али задавило кого? Как у графа Толстого – рыбкой на рельсы?

«Несчастье на дороге, несчастье…» – звенело в ушах у Гиляровского. Сельдь разевала рот, лилась болотная жижа, на зубах скрипел песок, в голове стучали, падая – но не звонко, как на крышку гроба, а глухо, словно на живую плоть – комья земли.

Вернулся Шестаков – бледный, дрожащий, весь какой-то мертвый.

– Извините, ухожу, – руки тряслись так, что не с первого раза смог уцепить шапку. – Н-несчастье… – Зубы у Шестакова стучали, язык еле ворочался. – П-под Орлом… Несчастье. П-почтовый поезд… п-под землю… – Он всхлипнул, покачнувшись. – Под землю ушел!

Пальцы Гиляровского сами сорвали с вешалки пальто и шапку, цопнули из ящика, стоявшего у двери, бутылку вина – и он опрометью бросился на вокзал: успеть, всенепременно успеть первому!

30 июня 1882 г, 6 часов 20 минут утра

Московско-Курская железная дорога,

296 верст от Москвы, рядом с деревней Кукуевка

10 саженей вниз

Мысли Николки ворочались медленно и тяжко. Здесь, в этой плотной, душной темноте, закованный в глиняную смирительную рубашку, глотая жалкие крохи воздуха, единственное, что он мог делать, – это думать. Вспоминать. Понимать.

В тот момент, когда оглушительный свисток разорвал мир вокруг него, как мятый лист бумаги, жуткая троица, источавшая холод, вдруг мигнула – словно лампа, в которой заканчивается масло, – и исчезла. Только серый песок из бороды пегого мужика взметнулся в воздух и осыпал Николку мелким, заскрипевшим на зубах крошевом.

А потом все закрутилось, завертелось, лопнуло, треснуло, раздробилось – и он полетел через черную ночь и белую воду, вниз, в бурлящую и клокочущую жижу, которая схватила его, сжала, стиснула и стала его могилой. Его – по недосмотру еще живого.

Поначалу он слышал других. Оказавшихся здесь, в этой же общей могиле. Стонущих, плачущих, кричащих, проклинающих, молящихся. Их голоса метались в тесноте и темноте. Они бормотали какие-то имена, просили передать что-то родным, вспоминали свои хорошие и дурные поступки – и жить, жить, жить, они безумно хотели жить!

А потом кто-то простонал:

– Поднажмем.

И все поднажали. С хрустом костей, с бульканьем легких, с хлюпаньем плоти – поднажали.

И приподняли землю.

30 июня 1882 г., 7 часов 30 минут утра

Московско-Курская железная дорога,

296 верст от Москвы, рядом с деревней Кукуевка

– Свят-свят-свят, – перекрестился мужик, когда под колесами его телеги зашевелилась земля. Зашевелилась, приподнялась и опустилась. Потом приподнялась – и опустилась снова.

– Свят-свят-свят, – пробормотал он и спрыгнул с телеги.

Земля шевелилась, словно дышала.

– Свят-свят-свят, – затараторил он, подпрыгивая и утаптывая колыхающуюся землю. – Убирайтесь, черти окаянные, обратно в пекло! Прочь, прочь, прочь! Убирайтесь, не надо добрых православных смущать! Прочь! Прочь! Прочь!

С каждым «прочь» он прыгал что есть мочи и дергал лошадь, чтобы та тоже ударила копытами и успокоила тех, кто пытался прорваться из-под земли наверх. Лошадь шумно вздыхала и тяжело опускала ноги.

– Свят-свят-свят, – удовлетворенно сказал мужик, когда земля наконец утихла и успокоилась. – Вот так вот. Неча к нам лезть. Так и сидите, где сидите.

Он залез обратно в телегу и тронул поводья, понукая лошадь. Кобыла замотала головой, всхрапнула и покорно пошла вперед.

Когда же ее возница заорал от ужаса – она даже не вздрогнула.

Потому что тупо и оцепенело уставилась на месиво земли и металла, которое открылось перед ними. Полотно железной дороги – той самой, по которой носились, пыхтя и стуча, пугая ее, поезда, – было разорвано огромным глубоким оврагом. С обоих его краев свисали разбитые, покореженные вагоны, дно было усыпано обломками, залито тиной, завалено камнями и глиной – и эта пропасть уходила вниз, вглубь земли, аккурат лошади под ноги, уходила туда, откуда они пришли, где они только что топтались.

30 июня 1882 г., 21 час 15 минут вечера

Московско-Курская железная дорога,

296 верст от Москвы, рядом с деревней Кукуевка

Было душно, мутно и муторно. От земли поднимался густой, липкий смрад – где-то там, под застывшей коркой тиной гнили – и некоторые из них заживо! – десятки людей, пассажиров несчастного поезда.

Гиляровского мутило. Он едва стоял на ногах, то и дело взмахивая рукой, чтобы удержаться за кого-нибудь из проходящих – но шлепки его огромной тяжелой ладони заставляли людей от неожиданности приседать на корточки. Львов-Кочетов из «Московских ведомостей» вообще ушел в глину по колено, и его пришлось натурально вытягивать оттуда за пояс – как во французской борьбе.

Это место – место гибели, смерти, мук и страданий – было похоже на какое-то поле для гуляний. Здесь кишели корреспонденты – «Новое время», «Новости», «Ведомости» – все газеты ближайших городов выпихнули в этот забытый уголок своих людей. Землекопы и рабочие, как трудолюбивые муравьи, копали, таскали, вытягивали, уносили. Инженер-генералы, судебные следователи и прокурор палаты ходили кругами, прикрывая нос белоснежными – но быстро становившимися маслянистыми – платками и говорили, шептали, скрипели зубами, качали головами. Чуть дальше плотным кольцом стояла охрана, изморенная духотой и вонью. Ну а сразу за ней – чуть ли не упираясь носами в их мундиры – толпились зеваки. Ели, пили, лузгали, сплевывали под ноги. Переговаривались, ахали, ужасались, смеялись. Кто-то не поленился – принес с собой одеяло и расстелил на траве, устроив тут же небольшой пикник с пирожками и фруктовой водой. Женщины – местные помещицы, барыни и барышни – прибыли разодетыми, напоминая блестящих пестрых мух, пирующих на трупе.

– Тащат, тащат… – то и дело громко шептали в толпе.

И тут же она напирала, заставляя охрану вздрогнуть и плотнее сомкнуть ряды, – жадная до зрелища, охочая до мертвецов.

Но это оказывалась очередная шпала или кусок дивана из первого класса – и толпа, разочарованно вздохнув, снова замирала в ожидании.

Десять вагонов – десять! – лежали на дне пещеры, образовавшейся после того, как сильнейший ливень вымыл чугунную трубу, через которую шла насыпь. Как, каким образом это случилось? Что разбило ее, что разорвало швы? Почему поезд не остановился? Трясущийся от ужаса машинист говорил, что он сделал все, что надо, что он понял, заметил – но почему-то не смог, не смог, не смог остановить! Что поезд несся вперед, а потом что-то случилось. «Да ясно что, – криво усмехаясь, пробормотал судебный следователь. – Контрпар идиот дал. Поезд и разорвало». – И паровоз оторвался. Оторвался и первый вагон, и пара вагонов в хвосте – оторвались и повисли над пропастью, полной бурлящей жижи, умирающих людей и громоздящихся осколков. Все остальное – десять вагонов, десять! – залило, засыпало, перемешало, смяло…

Обо всем об этом нужно было всенепременно написать в газету.

– Как называется эта деревня? – дрожащим голосом спросил Гиляровский у какого-то мужика. Тот поднял голову, почесал пегую, перепачканную в земле бороду.

– Кукуевка, милсдарь, – хрипло сказал он и почему-то осклабился. – Кукуевка.

1 июля 1882 г., 3 часа 5 минут ночи

Московско-Курская железная дорога,

296 верст от Москвы, рядом с деревней Кукуевка

10 саженей вниз

Они замолчали. Замолчали все, кого он слышал. Постепенно, один за одним, утихли все их голоса, исчезая, как листья осенью с дерева. Последней исчезла монахиня, матушка Марья, напоследок благословив всех, кто мог еще ее услышать. То есть его.

Он остался в тишине, темноте – но не пустоте.

Призраки.

Они были тут. Мертвые давным-давно, они ходили, ползали, пробирались среди тех, кто умер только что. Переговаривались, хихикали, отпускали шуточки, рассказывали похабные анекдоты. На него упала невидимая шелуха от семечек, к щеке прилип чей-то плевок.

– Касатик, – проскрипел старушечий голос, – и земля, черная, тяжелая, удушающая земля надвинулась на него.

И он тоже умер.

15 июля 1882 г., 3 часа пополудни

Московско-Курская железная дорога,

296 верст от Москвы, рядом с деревней Кукуевка

Сначала – целую неделю! – им казалось, что мертвецов нет. Что те куда-то исчезли, оставив после себя лишь тяжелый липкий дух. Потому что поднимались лишь обломки вагонов, куски диванов, треснутые двери, узлы и тюки со скарбом – но людей не было. Рабочие – грязные, изможденные, с лопатами и тачками в ободранных, гноящихся руках – поговаривали, что слышали чей-то шепот там, под землей. Что кто-то переговаривался, смеялся, шутил, что-то даже распевал! «Вода, – отвечали инженеры. – Просто вода. Еще бурлит. Размывает глину, пробивает камни. Ищет себе дорогу без трубы».

Первый труп подняли седьмого июля. Не человек – кусок изуродованного мяса. Артельщик Андреев – установил следователь. Потом были сын священника Сретенский, монахиня Марья Ягинина, мценская мещанка Ирина Полунина…

Восьмого июля поставили электрическое освещение. На фонари слетелись мотыльки. Они, как ангелочки, порхали между жирными, черными и волосатыми, блестящими и зелеными мухами, которых приманил трупный смрад.

– Души это, души невинно погибших, – шептались рабочие. – Ждут, когда погребут по христианским законам, тогда-то на небо и отправятся.

Привезли свинцовые гробы. Прокурор Московской судебной палаты, Сергей Сергеевич Гончаров, ведший следствие самолично, не уходя с места катастрофы ни днем ни ночью, после очередного опознания дышал на свой неизменный монокль и давал отмашку – грузите. Трупный смрад масляно истекал даже из-под закрытых крышек.

Гиляровский ночевал здесь же, на обломках, закутавшись в какую-то дерюгу, пропахнув мертвецкой вонью, обгорев на солнце, небритый и нечесаный – больше похожий на запаршивевшего бродягу, чем на корреспондента «Московского листка». Его будили, когда поднимали очередной труп, – и в редакцию летела еще одна телеграмма.

Девятого июля достали Николая Тургенева – студента, племянника писателя, он ехал домой, сопровождая старушку тетку. Десятого июля стало известно, что его отца, Николая Петровича Тургенева, разбил паралич в ту же минуту, когда сообщили о том, что сын мертв.

Одиннадцатого июля товарищ прокурора Федотов-Чеховский предложил Гиляровскому кусок ситного с бужениной. Гиляровский поблагодарил и взял. Говядина в его ладони зашевелилась, запульсировала, обдала трупной вонью, потекла жижей сквозь пальцы. Гиляровский отшвырнул угощение с омерзением – мясо не шло ему в горло, вызывало спазмы и рвоту. Он пил водку и ел сыр, яблоки и бублики – все то, что не было из мяса, то, что не касалось земли.

Но наконец все было кончено. Все несчастные были извлечены из пропасти, ставшей им могилой, все были узнаны и похоронены. Уехал Гончаров, покинул место катастрофы Шестаков, исчезли зеваки, отбыли рыдающие родственники.

Пришли вагоны с известью.

Их разгружали непривычно молча, сумрачно, даже не помогая себе залихватской «Дубинушкой».

Гиляровский смотрел, как рабочие засыпают землю дезинфекционными средствами, как выкладывают толстый слой едкой извести. Его дела тут было закончены.

Он развернулся, чтобы уходить.

У края ямы стояло трое. Мужик с пегой бородой, щуплый, рахитичный – спину можно через колено переломить, – паренек с заячьей губой и тощая жилистая старуха. Черт с ней, со старухой, но при виде праздных мужчин Гиляровский ощутил подкатывающее к горлу горькое бешенство.

– Что стоите, пялитесь? – рыкнул он. – Работы нет, что ли?

Старуха ухмыльнулась – нехорошо, широко, обнажив крепкие желтые зубы.

– Так мы уже отработали, батюшка, – загоготал пегий мужик. – Ох и отработали!

Парень пробормотал что-то невнятное.

Гиляровский не мог оторвать взгляд от старухиного рта. Тот притягивал его – как притягивает иногда глубокая, кажущаяся бездонной, яма. Как манит и словно шепчет тебе, стоящему на краю: «Ну давай, давай, шагни, чего же ты медлишь». Ему казалось, что да, именно так: достаточно сделать шаг – и он провалится в эту черную дыру и будет падать, падать, падать – как девочка в английской сказке какого-то математика: «Соня в царстве дива».

– Работы нет, что ли… – с трудом пробормотал он, пытаясь стряхнуть с себя это наваждение.

К уху приблизились чьи-то губы, коснулись его, обдали сухим жаром, кольнули острыми корками.

– Так мы уже отработали, батюшка, – послышался густой, утробный шепот. – Ох и отработали.

Старуха зевнула, раззявив пасть, – и Гиляровский почувствовал, как его тянет, тянет, тянет в нее. Он согнул ноги, напряг мышцы – словно пытался устоять в сильнейший ветер. Не удержался, судорожно махнул рукой, вцепился пальцами в плечо рядом стоящего – но рука провалилась, будто в птичий пух, овечью шерсть, рыбьи потроха. Ее затягивало все дальше и дальше, глубже и глубже – в слизь, холод, смерть. Он качнулся в другую сторону, выдернул руку, глянул с ужасом – ожидая увидеть содранную кожу, обнажившееся мясо. Но лишь легкий иней дрожал на волосках.

Он поднял глаза на старуху. Та сделала глотательное движение: он увидел, как по горлу у нее прокатился ком размером с бильярдный шар, – и захлопнула пасть.

– Ступай, батюшка, – неожиданно мягко и добро сказала она. – Ступай, подобру-поздорову. На царские гостинцы не зарься только. А то до сроку встретимся.

Гиляровский сделал шаг назад. Ноги онемели, и он скорее понимал, что сделал шаг – нежели чувствовал это. Пегий, Заячья Губа и Старуха смотрели на него – смотрели пристально, внимательно, цепко, словно пожирая его взглядами. Засосало под ложечкой, мучительно раскатилось по кишкам, поднялось едкой горечью по горлу.

Что-то шевелилось над ним.

Он поднял голову.

Там, в вышине, промеж тяжелых, низких, напитанных дождем туч, копошились тени. Они двигались, словно что-то поднимали, перетаскивали, ставили, держали, забивали, – их движения были медленными и размеренными, в них не было суетливости, поспешности или мелочности – только ширь, и сила, и мощь. Гиляровскому вдруг показалось, что это его – его! – они поднимают, перетаскивают, ставят, держат – и это по нему бьют огромными кувалдами, забивая в землю по самую маковку.

Он упал на одно колено – и мокрая почва, липкая жижа с чмоканьем всосала ногу. Тени не видели его – они продолжали свой труд, упорный и тяжелый. Из-за тучи на мгновение выглянуло солнце и подсветило тени – выхватив всё, до мельчайшей черточки.

И тогда Гиляровский увидел.

Он увидел людей, которые стояли в воде по грудь, кидая лопатами тяжелую мокрую землю. Увидел волочивших на худых покатых плечах толстые – в обхват – шпалы. Увидел вбивавших в мерзлую, твердую – словно железо – почву огромные, с два их роста, сваи.

Призраки работали – работали размеренно, вдумчиво, словно подчиняясь какому-то, слышимому только ими, ритму. Они продолжали строить – где-то там, за гранью бытия, за краем жизни, – бесконечную железную дорогу, по которой когда-нибудь пойдет гигантский, дышащий свежей кровью и горячим паром поезд.

Они строили, падали, умирали, гнили и рассыпались в прах – своими костями укрепляя дорогу, вечную железную дорогу. Ненасытного, алчного зверя, который лишь сделал вид, что человек его укротил, зверя, который насытился сейчас – но скоро вновь оголодает.

– Ну и пусть себе, – прошелестело у него над головой, осыпав его песком и сухой землей.

И тогда он закричал.

Елена Щетинина

Земля наших пращуров

Егорыч неустанно всматривался в пролесок, откуда выползала дорога. Красное от мороза лицо его просто пылало беспокойством. Сорокин, глядя на это лицо, без труда мог прочесть все тревоги и чаяния старого приказчика – а потому снова и снова корил себя: если так легко проникать в мужичьи помыслы, что ж ты вовремя не проник? Что ж теперь сидишь здесь, напуганный, замерзший и злой, вместо того чтобы собираться в Швейцарию вместе с cherie Marie?

Пустая деревня вокруг не способствовала душевному равновесию. То думалось ему плюнуть на все и уехать, лишь бы не видеть больше убогих брошенных домов, сгорбившихся под заснеженными крышами, то просыпалась вдруг внутри жестокая жажда возмездия, и тогда хотелось сжечь эти жалкие хибары, больше похожие на хлева, чем на человеческое жилье. Пройтись от околицы до околицы, запалить изнутри каждую избу. Всего-то на час дел. Снег и мороз не дадут пожару распространиться, а к лету, после половодья и весенних дождей, нахлынет на пепелище малинник – и не останется от проклятой Ярцевки ни следа.

Но то, что находилось за спиной, в доме старосты Кузовлева, не давало действовать, связывало по рукам и ногам. Оно неподвластно было людскому разумению, стояло над людскими законами, и Сорокин не знал даже, какие чувства оно вызывает у него: изумление, угольно-черный страх, благоговение сродни тому, что испытывал он в детстве, входя в церковь, – все это смешивалось в груди, кружило голову до тошноты. Он ощущал себя мореплавателем, открывшим неведомый материк, но замершим на берегу, не в силах оставить на песке первые следы.

– Едут, барин! – сказал Егорыч и указал рукавицей в сторону восточной околицы. – Кажись, они. Кому ж еще быть-то?

– Они, конечно, – сказал Сорокин, не повернув головы. Внезапно ему стало страшно делиться чудом, найденным в избе старосты, с другими. Может, не стоило ничего предпринимать, звать на помощь, пытаться вернуть status quo. Чудо не потерпит такого с собой обращения. Его следовало спрятать и беречь, укутать покоем покинутой деревни и ждать, когда оно само соблаговолит отплатить сторицей за все потери.

Звон колокольчика стремительно приближался. Егорыч вышел на дорогу, замахал руками, привлекая внимание. Сорокин остался сидеть на завалинке, оцепеневший от холода и тоски. Тройка гнедых, источник гордости и непрерывного бахвальства их владельца, остановилась посреди занесенной снегом улицы. От коней валил пар. Возок, который тащили они, знавал лучшие времена, но с задачей, возложенной на него, пока справлялся – внутри было тепло даже в самые лютые морозы. Сорокину не раз и не два доводилось в нем кататься. Тяжело вздохнув, он все-таки поднялся и пошел встречать гостей.

– Здравия желаем, ваше благородие! – поздоровался кучер, нахохлившийся на козлах. Сорокин кивнул в ответ. Он никак не мог запомнить имени этого плечистого бородача. Дверь возка распахнулась, и из темного горячего нутра с грехом пополам выбрался Илья Николаевич Комаровский, сосед и друг Сорокина, богатейший помещик уезда, который владел почти тремя сотнями крепостных, служил некогда в Петербурге и имел с тех пор связи. Подобно своему кучеру, был он могуч и широк в плечах, но с полным веселым лицом и кривым носом, тонущим в пышных усах. Поговаривали, что нос ему испортил в Петербурге муж одной дамы, с которой у Комаровского по молодости вышел конфуз. Впрочем, сам хозяин носа утверждал, что сломал его, поскользнувшись спьяну на ступеньках ресторана Пьера Талона на Невском проспекте.

Комаровский игриво подмигнул встречающим и, обернувшись к возку, помог выбраться своей спутнице. Сердце у Сорокина упало. С супругой Комаровского, Пелагеей Никитичной, он никогда не ладил. Была она на несколько лет моложе мужа, умна, образованна и до сих пор красива, но высокомерна и самолюбива до невозможности. Легче легкого было угодить ей в немилость и стать объектом уездных сплетен и насмешек – ничто не удавалось госпоже Комаровской так хорошо, как распускать уничижительные слухи о недругах. Впрочем, немало преуспела она и в наведении порядка в имении своего мужа: крепостных порола нещадно за любую провинность, выгодно торговала лесом, разбивала фруктовые сады, в которых выращивала на продажу не только яблоки и груши, но и персики с абрикосами.

Пелагея Никитична часто сопровождала супруга на охоте, одеваясь для этого в мужское платье. Илью Николаевича подобное непотребство, казалось, не волновало вовсе. Вот и сегодня она щеголяла в волчьем полушубке и синих суконных шароварах, заправленных в высокие сапоги. Из приличествующего даме на ней был только шерстяной красный платок.

– Мое почтение, сударыня, – поклонился Сорокин. – Добро пожаловать!

– Здравствуйте, Алексей Максимович. Рада видеть вас в добром здравии.

– Ну, показывай-рассказывай! – Комаровский, пропустив любезности, сразу перешел к делу. – Что тут у тебя стряслось?

– Да сами, пожалуй, видите, – усмехнувшись, Сорокин обвел рукой замерзшую, недвижную деревню вокруг. – Оставили меня мужички. И скотину увели, и собак, и кур даже.

– Эдак-то они далеко не уйдут. Тем более зимой. Нагоним! – отмахнулся Комаровский. – Не изволь сомневаться, Алексей Максимыч, вернем и научим их уму-разуму.

– Вот здесь и загвоздка, – сказал Сорокин. – Такая загвоздка, что не объяснить. Только показать могу. – Он на мгновение замялся, потом мотнул головой в сторону дома старосты Кузовлева. – Прошу за мной.

У крыльца ждал Егорыч. Красное лицо старика было насуплено и сурово. Он не одобрял, ох как не одобрял решение своего барина обратиться за помощью и советом к соседям. По мнению приказчика, хоть Сорокин его и не спрашивал, следовало послать весть о случившемся в епархию и ждать оттуда ответа, а до той поры хранить все в тайне. Кузовлевскую избу надлежало заново освятить, запереть, заколотить окна, трижды обойти посолонь с иконами и молитвами, затем сжечь, а пожарище засыпать солью. У старика не имелось никаких сомнений насчет того, кто сотворил чудо, ждущее их внутри. Недаром он захватил с собой молитвенник.

– Здесь жил староста, – сказал Сорокин, поднимаясь по ступеням. – Иван Кузовлев. Толковый мужик, деловитый и надежный. Никогда прежде не подводил ни меня, ни отца, царствие ему небесное.

– Разбаловали вы их, Алексей Максимович, – сказала Комаровская, поднимаясь следом. – Отвыкли они у вас от страха Божьего, вот и вздумали, будто сами себе хозяева.

– Может быть, и так, – сказал Сорокин, открывая тяжелую дверь. Он провел гостей через сени в горницу – большую и светлую, но совершенно пустую. Здесь не осталось ни единого следа человеческого пребывания: ни икон, ни ложек, ни чугунков, ни тряпок. Даже пол был подозрительно чист, и единственные следы на нем принадлежали Сорокину.

Дом уже давно не топился, а потому бревенчатые стены горницы успели покрыться инеем. Но в бледном свете, льющемся из окон, под слоем инея можно было различить надписи, окружающие красный угол и дальнюю дверь, закрытую почему-то на задвижку. Кривые, разлапистые буквы, старательно выведенные углем, складывались в странные слова, каких прежде Комаровскому видеть не приходилось. Прищурившись, он попытался прочесть хоть что-то, но смысл написанного ускользал от него.

– Пустое, – сказал Сорокин. – Тут полная тарабарщина, ничего не разобрать. Егорыч вон считает, что это заклинания.

– Конечно, заклинания, барин! – с жаром согласился старик. – А как же иначе?! С дьявольских слов записанные. Явился нечистый ночью к какому греховоднику и нашептал на ухо.

– Ясно. – Сорокин с усмешкой перевел взгляд на Комаровских. – Я тут позавчера целый день просидел, все надеялся разобрать надписи. Безуспешно. Это не похоже ни на один известный мне язык.

– О, узнаю Алексея Максимовича! – фыркнула Комаровская. – У него сотня душ сгинула, а он каракули на стенах читает.

– Мало ли у мужиков странностей? – подхватил Комаровский. – Может, они и в самом деле это намеренно сочинили, чтобы тебя, дружище, отвлечь от погони?

– Сомневаюсь, – сказал Сорокин. – Сейчас поймете, почему.

Он шагнул к запертой на задвижку двери в дальней стене горницы. В шестистенке она могла вести как в соседнюю комнату, так и в крытый заулок между двумя срубами. Загадочные надписи окружали ее со всех сторон, красовались даже на досках пола, но на самой двери не было ни одной буквы – как, впрочем, и инея.

Комаровский ощутимо напрягся, весь подобрался, словно готовясь к схватке. Ему явно было не по себе здесь, в этой полутемной, промерзшей комнате с низким потолком и стенами, покрытыми знаками чужого безумия. Жена его, напротив, излучала холодное спокойствие. Разве могли крестьяне, пусть даже исчезнувшие и оставившие после себя загадочные надписи, заинтересовать ее?

Распахнув дверь, Сорокин зажмурился от света.

– Quelle merde! – воскликнул Комаровский.

Дверь открывалась на залитый жарким летним солнцем склон. Покрытый густым цветущим разнотравьем, он сползал к неширокой речке, за которой высился сос новый бор. А над бором вздымалось безоблачное ошеломительно-синее небо. Дверь открывалась в лето.

– Quelle merde, – повторил Комаровский. Оцепенение слетело с него. Едва не оттолкнув Сорокина, он протиснулся в проем, глубоко вдохнул нагретый, полный травяных ароматов воздух, поводил из стороны в сторону руками, словно пытаясь нащупать поверхность картины или другие признаки иллюзии, и, ничего не нащупав, затряс кулаками над головой в диком, неистовом восторге.

– Это… это ведь… Алексей Максимыч, батюшка, – он долго искал то самое слово. – Это ведь чудо! Самое что ни на есть чудо! Ты туда ходил?

– Нет. Один побоялся.

– Так вот куда сбежали ваши мужички, Алексей Максимович, – сказала Комаровская. – Пока вы тут восхищаетесь хорошей погодой, они еще дальше уйдут.

– Comme je te le dis! – щелкнул пальцами Комаров-ский. – Нам нужно отправляться на поиски как можно скорее. – Он указал на лес: – Вон где они у тебя скрылись. Ох и хитрецы же!

Ему стало жарко, он расстегнул тулуп, нетерпеливым жестом подозвал Егорыча:

– Послушай-ка, любезный… поди на улицу, скажи Архипу, чтобы ружья наши сюда принес. Да чтоб зарядил. Да все остальное, что требуется, пускай захватит.

– Слушаю, ваше благородие, – кивнул Егорыч и вышел.

Комаровский принялся суетливо расхаживать по горнице, постоянно бросая тревожные взгляды то в затянутые морозом окна, то в раскинувшийся за волшебной дверью июль. Супруга наблюдала за ним с насмешливым и даже чуть брезгливым выражением.

– Почему пара нету? – спросил вдруг Комаровский Сорокина, подступив к нему вплотную и, похоже, едва удержавшись от того, чтобы схватить друга за грудки.

– Что?

– Почему, говорю, пара нету? Вот когда в бане натоплено, дверь открываешь – оттуда пар валит. А здесь почему не валит? И вообще, в комнате тепло не чувствуется. Противуестественно!

– Разумеется, – сказал Сорокин. – Ничего естественного в этом нет. Я не знаю, как оно работает, – так же, как не знаю, что написано на стенах. Если бы найти того, кто надписи оставил, то удалось бы получить объяснения…

– Да! – затряс головой Комаровский. – Найти! Вот в самую суть ты сейчас проник, друг мой Алексей Максимыч! Именно поисками мы и займемся.

Через минуту, проскрипев в сенях половицами, в горницу ввалились Егорыч с Архипом. Последний бережно нес холщовую сумку с охотничьими принадлежностями и два изящно украшенных винтовальных ружья. Двуствольные винтовки-курковки, привезенные в позапрошлом году из Праги, составляли у Комаровского особый предмет гордости. На все вопросы о цене он отвечал многозначительными намеками или попросту помалкивал. Правда, стрелок из него был никудышный.

– Илья Николаевич, душа моя, вы же не всерьез собираетесь пойти туда? – Комаровская указала на распахнутую дверь. – Ведь это глупо.

– Отчего же глупо? – приняв из рук изумленного Архипа ружья, Комаровский закинул их себе на плечи и выпятил грудь, считая, должно быть, себя похожим на американского охотника из недавнего романа «Открыватель следов». – Алексею Максимычу нужна помощь. И по-соседски, и по-человечески надо эту помощь оказать. Сейчас отыщем его мужичков, пригрозим им судом уездным, штрафами да взысканиями, наведем порядок.

– Штрафами?

– Ну, не испугаются уездного суда – пригрозим небесным! Да и какая сейчас разница? Сперва разведать надо бы, там ли они, живы ли. Bon sang! – Комаровский снова затряс кудлатой головой, повернулся к Сорокину: – Вы же со мной, дружище? Вы же идете?

– Идем, пожалуй, – сказал Сорокин.

– Отлично. Тогда ни к чему тянуть. Долгие проводы – лишние сл…

– Ну уж нет! – вспыхнула Комаровская. – Одну вы меня здесь не оставите! К тому же из нас троих я единственная, кто не промахнется, если придется стрелять.

– И то верно, – осклабился Комаровский. – Держите ваше ружье.

Он протянул жене винтовку и окинул собравшихся взглядом полководца, только что произнесшего торжественную победную речь. Свет, льющийся из раскрытой двери, ласково гладил их лица. Сорокин едва сдержал улыбку, когда понял, что Пелагее Никитичне и самой не терпелось шагнуть за этот колдовской порог. Она выполнила свой долг обеспокоенной, рассудительной супруги и теперь была готова к невероятному путешествию.

– Ну что, с Богом? – спросил Комаровский.

– Постойте, барин, а как же лошади? – спросил испуганно Архип.

– Какие еще лошади, братец? Или ты не видишь, что перед тобой? Будешь нас сопровождать – кому-то надо нести сумку с патронами.

– А я, с вашего позволения, останусь, – сказал Егорыч. – Присмотрю за…

– Исключено! – холодно заявила Комаровская, обращаясь к Сорокину. – Его нельзя здесь оставлять. А что если он заодно с остальными вашими беглецами? Мы в дверь войдем, а он ее закроет, заклинания прочтет и оставит нас там навсегда.

– Сударыня, да я… – начал оправдываться приказчик, но Комаровская просто направила на него ружье:

– Молчать! Я не желаю это обсуждать.

– Ну что ты, ma cherie, – протянул ее муж. – Не перегибай палку.

– Опустите ружье, будьте любезны, – сказал Сорокин, примирительно подняв руки. – Егорычу, так или иначе, придется пойти с нами. Он мой приказчик, и возвращение беглых крестьян – его обязанность.

– Вот именно. – Комаровская закинула винтовку за спину.

Егорыч вздохнул и, зажмурившись, перекрестился. Дольше тянуть не стоило.

Первым за порог ступил Сорокин. Долгожданное бархатное тепло обняло его, накрыло душной волной. От запахов закружилась голова, застучало в висках. Сделав несколько шагов, он скинул бекешу, шапку с шарфом и замер, подняв лицо к солнцу, наслаждаясь зноем, стремительно пропитывающим каждую клеточку его тела.

– Невероятно, – сказал позади Комаровский.

– Вот уж как есть, сударь, – отозвался Егорыч. – Ваша правда.

Они сгрудились на небольшом утоптанном пятачке перед дверью, которая с этой стороны служила входом землянке, вкопанной в склон. Единственная внешняя стена ее была сложена из давно почерневших, заросших мхом бревен.

Обойдя землянку, они без труда поднялись по склону. Глядя в противоположную от реки и бора сторону, нельзя было увидеть ничего, кроме голых холмов, перекатывающихся изумрудно-зелеными волнами до самого горизонта, на котором мутным маревом темнел силуэт горной цепи. Ни струек дыма, ни пасущихся животных, ни единого намека на человеческое жилье. Даже просто смотреть туда было неприятно – пустота этих огромных пространств завораживала, давила на грудь. Сорокин вдруг понял, что хочет как можно скорее оказаться за рекой, в тени деревьев.

– Ни кустика, ни елочки, – сокрушенно пробормотал Комаровский. – Хочу флаг соорудить. На обратном пути выйдем из лесу – сразу понятно будет, куда направляться.

– Может, одежду верхнюю в кучу свалим? Так, чтобы издалека видать?

– Отличная идея, mon ami.

Через пару минут все было готово: валенки, тулупы, бекеши и душегрейки сложили внушительной горкой над входом в землянку. К одному рукаву лежащего сверху полушубка супруги Комаровский привязал ее же платок – красный, расшитый пестрыми цветами. На другом рукаве он закрепил свой жилет ярко-желтого цвета.

– Будем надеяться, все это не привлечет чужого внимания, – сказал Сорокин.

– Да и пусть привлекает! – сказал Комаровский, утирая пот со лба. – Я прятаться не собираюсь. Давай-ка разыщем твоих мужиков.

Они пошли вниз по склону. День вокруг жужжал бесчисленными стрекозами, шелестел ласковым ветром, пах полынью – и казался вечным, нескончаемым. Оба крепостных плелись позади, угрюмые и напряженные, подавленные явленным им чудом. Хозяева же, напротив, становились с каждой минутой все веселее и беззаботнее. Возможно, сказывалось приближение реки.

– Как думаете, Алексей Максимович, где мы сейчас находимся? – спросила Комаровская.

– Точно утверждать не берусь, но, должно быть, Америка. Западные берега.

– А разве там растут полынь или клевер?

– Хватит пытать человека, душенька! – вмешался Комаровский. – Пусть будет Америка! Сейчас вот воз-вернем крепость Росс под власть Российской короны! Да еще успеем домой к ужину. А, каково?!

Пересмеиваясь, они наконец спустились к реке. Прозрачная, кристально-чистая вода резво бежала по белому песку и гладким пестрым камням. На глаз глубина нигде не превышала одного-полутора аршин. Комаровский опустился на колени, зачерпнул полную пригоршню и жадно выпил ее, а следующую вылил себе за шиворот.

– Вкусная, – просипел он. – Но холодная.

Остальные тоже напились – все, кроме Егорыча. Приказчик только крестился да бормотал молитвы. Сорокин попробовал уговорить его освежиться, но быстро понял, что успеха не добьется. Когда несколько минут спустя было решено перебираться, старика пришлось загонять в воду силой. В остальном переправа обошлась без проблем. Держа над головами винтовки и сумку, они вереницей пересекли реку и, разумеется, изрядно при этом вымокли, но жара стояла такая, что никому и в голову не пришло жаловаться.

На другом берегу, выливая из сапог воду, Комаров-ский указал назад, туда, где ветер трепал над склоном красный платок:

– Гляньте, эк его полощет. Точно из виду не упустим.

– Не сорвало бы.

– Не сорвет. Мертвым узлом завязан. – Он повернулся к жене, улыбнулся приторно. – А если и сорвет, голубушка, не извольте переживать. Я вам новый непременно куплю.

Комаровская отмахнулась. Она кусала губы, глаза ее горели охотничьим азартом – не женщина, а гончая, взявшая след. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, она едва дождалась, когда же муж закончит приводить себя в порядок, и сразу поспешила к опушке леса с ружьем наперевес. Но, не дойдя до первых деревьев всего десятка шагов, вдруг застыла как вкопанная, вскинула винтовку.

– Mais quoi, ma cherie? – обеспокоенно воскликнул Комаровский. В три прыжка он оказался рядом с супругой, еще через мгновение подоспел Сорокин. Ни слова не говоря, Комаровская указала стволом на темное пятно неправильной формы, виднеющееся в просвете между соснами. Оно словно бы парило в воздухе на высоте около двух саженей.

Приглядевшись, Сорокин облегченно выдохнул:

– Это же просто мешок.

И оказался прав. К самой нижней ветви одной из сосен был подвешен большой мешок из выцветшего, поросшего плесенью полотна.

Он держался на насквозь проржавевшей цепи, перехваченный ею у горловины, и был наполнен чем-то массивным, но не слишком тяжелым. На одном боку мешка, поверх плесени, виднелись пятна засохшего птичьего помета, к другому прилипла сосновая ветка, а верхнюю часть, у горловины, сплошняком покрывала пожелтевшая хвоя. Он болтался здесь уже давно.

Подойдя, Комаровский ткнул мешок дулом винтовки. Тот качнулся в сторону, скрежетнув цепью. Что-то сместилось внутри с едва различимым шорохом.

– Охотничьи припасы? – спросил Сорокин. – Подвесили и забыли?

– Может быть, – сказал Архип. – Но лучше не проверять, ваше благородие.

– Слишком большой, – задумчиво сказала Комаров-ская. – Слишком большой для припасов.

– Да уж. Туда, поди, цельный олень влезет, ежели без рогов.

Больше никто к мешку не притронулся. Они пошли дальше, мягко ступая по плотному ковру палой хвои. В кронах над ними пели птицы, и солнце, начавшее клониться к горизонту, нежно гладило янтарную кору сосен. Легкий ветерок скользил меж деревьев, холодил кожу под мокрой одеждой. Комаровский принялся насвистывать, но жена оборвала его. Вскоре после этого, обходя заросший орляком овраг, они наткнулись на еще один мешок.

Этот сохранился гораздо хуже. Дно прогнило, и из внушительной прорехи наружу торчала кость, длинная, коричнево-желтая, тоже облепленная давнишней хвоей.

– Не трогайте его, барин, – попросил жалобно Егорыч, но Комаровский, словно завороженный, медленно протянул ружье и качнул мешок из стороны в сторону. Кость сорвалась, упала в траву. Под сукном что-то сдвинулось с легким деревянным перестуком, и в прореху выглянул череп – человеческий череп, столь же грязно-желтый, с отсутствующей нижней челюстью, с глазницами, забитыми сосновыми иголками.

– Вот же ж дьявол, – сказал Комаровский, не отрывая взгляда от жуткой находки. – Puree de nous autres…

Некоторое время все молчали. Егорыч снова крестился, и Сорокин почувствовал, как разгорается в сердце глухая нелепая злоба на чересчур уж набожного наивного старика, просмотревшего и побег крестьян, и появление чудесной двери, но не сумевшего убедить господ в ту дверь не соваться. А что, если он действительно заодно с беглецами? Что, если все это – ловушка, в которую их заманивает притворяющийся простачком приказчик? Неужели возможно подобное? Сорокин знал Егорыча всю жизнь – тот служил еще у его отца и проводил немало времени с молодым барчонком, обучая того премудростям ведения хозяйства.

– Пожалуй, все-таки Америка, – сказал наконец Комаровский. – Индейцы ведь могут такое сотворить, как думаешь, Алексей Максимыч?

– Да откуда ж мне знать?

– Ну-ка! – Комаровский с усилием ткнул стволом в дно мешка. – Сейчас посмотрим, что там за дикарь спрятался.

– Илья Николаевич, отец родной! – взвыл Архип. – Не губи, не трожь ты покойника!

– Ну-ка! – повторил Комаровский, не обращая на крепостного никакого внимания и продолжая все более остервенело лупить ружьем по мешку. – Вылазь, скотина!

Жена наблюдала за ним, закусив губу. Лицо ее было белее снега. Сорокин едва поборол желание отвернуться.

Комаровский преуспел. После очередного тычка ветхая ткань разошлась с жалобным шорохом, кости посыпались на землю вместе с лохмотьями какого-то истлевшего тряпья: ребра, позвонки, лопатки, мелкие фаланги пальцев и извитая громада таза, похожая на диковинную диадему. Нижняя челюсть тоже была здесь. Архип отшатнулся, закрыв лицо ладонями. Егорыч ахнул и зажмурился.

– Тоже мне, – скривился Комаровский. – Можно подумать, мощей прежде не видали.

– Видывали, барин, – прошептал Егорыч, не открывая глаз. – Да только тут иное…

– Иное? Что ты болтаешь?

– Крест, барин, – прошептал приказчик. Он опустился на колени, вслепую пошарил среди костей и действительно выудил из кучи большой медный криновидный крест на медной же цепочке, позеленевший от времени.

– Это Кузовлева, старосты, – сказал он, протягивая находку Сорокину. – Все время с ним ходил, носил поверх рубахи, красовался.

Сорокин взял крест, повертел в пальцах:

– Такой зеленый и носил?

– Нет, – Егорыч помотал головой, поднялся, опираясь о ствол сосны и избегая смотреть вниз. – У него он блестящий был, начищенный.

– Ну ведь не успел бы позеленеть за неделю.

– Не знаю, барин, успел бы или нет, а только таких крестов я больше ни у кого не встречал. Это он, видит Бог!

Сорокин бросил крест обратно, вытер ладони о рубаху, устало вздохнул. Комаровский посмотрел на него растерянно, словно только что очнувшись от тяжелого сна:

– Идем?

– Я иду, – сказал Сорокин, сам удивляясь собственным словам. – Что-то стряслось с моими мужиками по эту сторону двери, и мне нужно выяснить что. Вас не держу, разумеется. Только оставьте платок развеваться над дверью, чтоб путь назад сумел я отыскать.

– Что-то ты стихами заговорил, брат, – сказал Комаровский. – Прямо ямбом. Давай-ка без ямба, а? Мы тебя одного тут не бросим.

– Помилуй, Илья Николаевич, никак невозможно. Подумай о Пелагее Никитичне…

– Еще чего! – воскликнула Комаровская. – Пелагея Никитична сама о себе подумает. И ей кажется, что возвращаться сейчас глупо.

– Почему?

– Потому что лишь глупцы могут испугаться старых костей в замшелом мешке. Никакой угрозы в них я не вижу.

Она, конечно, кривила душой. Ей было страшно, и все вокруг это понимали. Но на споры не оставалось ни сил, ни времени.

– Хорошо, – сказал Сорокин. – Пойдемте. Только давайте постараемся вернуться к двери до темноты.

Ночевать здесь я не рискну.

Они двинулись дальше, уже без разговоров и смеха. Чета Комаровских шла впереди с винтовками наготове, Архип вынул из сумки охотничий нож, и даже Егорыч отыскал себе оружие – внушительных размеров сучковатую палку. Лес становился все гуще, все сильнее наполнялся тенями, все ожесточеннее цеплялся за непрошеных гостей ветками молодых сосенок. Озираясь по сторонам, в течение получаса они успели заметить еще пару мешков на деревьях, но даже подходить к ним не стали. Не стоило тратить время на чепуху, пока имелась цель поважнее.

Впрочем, им бы ни за что не удалось найти селение, если б не девочка. Она собирала ягоды в малиннике и пела протяжную колыбельную о сверчке, петушке и месяце, а увидев Сорокина со товарищи, выползших из зарослей на ее голос, пискнула, бросила лукошко и кинулась бежать. Обычная русоволосая девчушка лет восьми, в сером платьице и лапотках, ничуть не похожая на индианку.

– Наши, – сказал Комаровский. – Русские люди тут. Dieu merci!

Все вздохнули с облегчением, хотя и понимали, что это еще ничего не значит – в мешках на деревьях висели тоже русские люди. Последовав за девочкой, они вскоре вышли к вырубке, откуда хорошо нахоженная тропа и вывела их к жилью.

Здесь была ветряная мельница и бревенчатая церковь, а в остальном деревня выглядела самым обычным образом. Ни рва, ни частокола не имелось вокруг нее, только стоял на околице серый, чуть покосившийся крест. Столь же серые избы выстроились в два ряда, разглядывая друг друга темными окнами. Вокруг домов расползлись огороды, хлева и амбары, а за ними, насколько хватало глаз, тянулись в обе стороны поля, ослепительно-желтые от созревшей, обласканной солнцем пшеницы.

– Страда, похоже, – сказал Сорокин. – Интересно, чья это земля.

– Сейчас узнаем, – сказал Комаровский, указывая на людей, показавшихся на улице. Их было много, десятка полтора: в основном бабы в рабочем платье и светлых платках, но впереди шагали три худощавых мужика с окладистыми бородами. Один из них держал за руку ту самую девочку из малинника.

– Вот ведь мерзавка, – прошипела Комаровская. – Быстро бегает.

– Прошу вас, – в тон ей прошипел Сорокин. – Сейчас очень важно сохранять спокойствие! – Он повернулся к Егорычу. – А ты давай гляди в оба. Узнаёшь кого?

– Нет, барин, не узнаю.

– Гляди лучше!

На околице, возле креста, они встретились и замерли в нескольких шагах друг от друга. Бабы крестились, перешептывались, прятали глаза в землю. Мужики смотрели ровно и спокойно, щурились исподлобья. Минуту спустя тот, кого вела девочка, произнес:

– Добро жаловать, путники.

– Мое почтение, – отозвался Сорокин.

– Правда ли, что вы пришли из-за реки?

– Что? А… Да, именно так. Мы оттуда, – Сорокин указал рукой за спину. – Из-за реки. Из двери в склоне холма.

– Пращуры предрекали, что однажды вы явитесь. Ничего хорошего оттудова не приходит. Но мы готовы разделить с вами кров и стол, ежели побожитесь сейчас, вот на этом поклонном кресте, что не замышляете худого.

– Послушайте. – Сорокин раздраженно потер пальцами потный лоб. – Меня зовут Алексей Максимович Сорокин, я помещик Ветлыновского уезда, хозяин деревни под названием Ярцевка. Мои крестьяне… из Яр-цевки… они сбежали куда-то сюда. Я пытаюсь их отыскать, только и всего.

Мужик наклонился к девочке, быстро прошептал ей что-то на ухо. Девочка кивнула и, скользнув меж бабьих юбок, скрылась из виду. Мужик выпрямился, степенно кивнул:

– Знамо дело. Наши пращуры бросили тебя и сокрылись здесь, в Беловодье. Им ведомо было, что придет день, когда ты явишься по их души. Оне оставили тебе ответ. – Он оглянулся на селян, будто заручаясь поддержкой, потом подбоченился и принялся декламировать нараспев, чуть запрокинув голову и прикрыв глаза: – Ой, Сорока! Ой, Сорока! Не серчай, не гневись, Сорока, не гневи ты Господа Бога до срока! В Беловодье хватит на всех землицы – для любой, самой хитрой птицы, здесь поля и леса, поднебесная краса…

Мужик замешкался на мгновение. Видно было, что память подводит его – давненько не повторял он когда-то вызубренного стиха. Однако продолжить ему не позволили. Комаровская пальнула в воздух. Выстрел, звучный, словно удар огромного хлыста, раскатился по деревне гулким эхом. Бабы завизжали и бросились врассыпную, закрывая руками головы. Мужики остались стоять. Декламатор, усмехнувшись, покрутил в ухе мизинцем.

– Мы сюда не песни петь пришли, – сказала Комаровская. – Где ярцевские крестьяне?

– Так прямо перед тобой, матушка, – по-прежнему лукаво улыбаясь, сказал мужик. – Мы, стало быть, оне и есть. Их внуки да правнуки.

Он обернулся, указал на девочку, выводящую из крайнего дома древнюю согнутую старуху:

– Вон у бабки Аксиньи спросите. Последняя из пришлых. Все остальные, почитай, здесь уж родились, на энтой земле.

Старуха медленно ковыляла по тропинке. На шум выстрела из дворов высыпали другие жители деревни – в основном бабы и детишки – и запрудили улицу, смотрели боязливо издалека. Сорокин разглядывал их и не мог найти ни одного знакомого лица. Впрочем, нельзя сказать, чтобы он часто бывал в Ярцевке. Внезапная мысль, чудная, нелепая мысль кружилась у него в голове сорвавшимся с привязи воздушным змеем, и ему никак не удавалось ухватить ее за хвост. Помог Комаровский – подойдя вплотную, зашептал горячо:

– Пару лет тому одного поэта на Кавказе убили. На дуэли застрелили. Так вот, он утверждал, что происходит от английского барда, которого полюбила королевна из волшебного народа и взяла в свои чертоги. Провел бард в тех чертогах семь дней, а когда вернулся, оказалось, что семь лет минуло.

– Томас Лермонт, – сказал Сорокин.

– Да, тот самый. Не через твою ли дверь они с королевной проходили?

Сорокин не ответил, только зубами скрипнул. Бабка Аксинья наконец добралась до бородача, оперлась о его руку, подняла на пришельцев слезящиеся мутные глаза.

– Тебя помню, – каркнула она сразу же, указав скрюченным пальцем на Егорыча. – Ты в деревне часто бывал. Все вызнавал что-то, сердитый ходил.

– Недоимки собирал, – жалобно пролепетал приказчик.

– Может, и так. Откудова знать – я в ту пору манинька была. Мне едва-едва восемь годков сравнялось, когда староста увел нас в Беловодье. Но и тебя, – кривой палец уставился в лицо Сорокину. – И тебя помню. Один раз видала, а не забыла. Ты Сорока! Нас, девчонок, старшие пужали: мол, сорока придет, в сарае зажмет да снасильничает. Очень боялись тебя.

– Я… – Сорокин выставил вперед ладони, словно пытаясь заставить старуху замолкнуть. – Я никогда…

– Да брось, – пробурчал Комаровский, не глядя на него. – С кем не бывало? Крепостные девки для того и нужны. Обычное дело.

– А теперича снова пришел. И как только пропустили? – Пальцы Аксиньи задрожали, и голос тоже. – Они ж тебя знают как облупленного. Нет Сороке хода в нашу деревню!

– Я требую. Выдать мне. Беглецов, – задыхаясь от внезапно нахлынувшей ярости, раздельно выговорил Сорокин. – Требую выдать моих крестьян. Немедленно. Или будут последствия.

– Тебя ружьецом оглаушило, Сорока? – невозмутимо сказал бородатый. – Али ты сдурел за энти восемьдесят годов? Твои крестьяне и есть наши пращуры. Оне уж давно все в лесу. Аксинья последняя. Но мы ее с тобой не отпустим.

– В лесу? – переспросил Комаровский. – Мертвые, что ли?

– Смерти здесь нет, – бородатый покачал головой. – Не добралась до Беловодья еще. Спят оне. Чутко спят. И лучше их не будить.

– Увидим! – рявкнул Сорокин. – Это мы увидим! Бунтовать удумали? Не хотите по-хорошему, значит, вернусь с жандармами, понятно?! Вот тогда и поговорим!

– Попусту не бреши. Говорят, дверь та заповедная открывается токмо вперед. Ежели и получится у вас по-вертаться, нас не застанете уже, разве что внуков.

– Отлично! Вот с них и спросим! – Сорокин рычал, брызгая слюной, сдавшись на милость душившей его злобы. – Их и вернем на положенное место! Да еще и барщину заставим отрабатывать за все пропущенные годы. А кто артачиться вздумает – запорю. Три шкуры спущу с каждого, самолично!

– Погоди грозить, Сорока. Чай не на своей земле.

Сорокин не мог справиться с ненавистью – к невесть откуда взявшейся проклятой двери, к невесть откуда взявшейся проклятой деревне, к этому невесть откуда взявшемуся проклятому мужику, который, вместо того чтобы упасть перед барином на колени и слезно молить о прощении за провинности дедов, стоял подбоченясь, гордый и невозмутимый, непрошибаемый в своей невесть откуда взявшейся проклятой правоте. Выхватив из рук Комаровского ружье, Сорокин приставил дула к груди бородача и прошипел:

– Обещаю, я вернусь и сотру здесь все в порошок. И деревеньку вашу, и вас самих. Хоть внуков, хоть правнуков! Так им и передай: пусть ждут и боятся!

Палец Сорокина лежал на спусковых крючках, но все же выстрелить ему отчаяния не хватило. Он ударил мужика по лицу прикладом – ударил неуклюже, как-то наискось, попав то ли по шее, то ли по челюсти. Бородач охнул и согнулся, спрятал лицо в ладони, а Сорокин круто развернулся на каблуках и зашагал к опушке. Он не смотрел по сторонам, но знал, что остальные последовали за ним. Несколько долгих мгновений позади висела пустая, черная тишина, потом раздался детский возглас:

– Пращуры! Ой, пращуры!

Тотчас десятки других голосов, женских и мужских, слаженным хором подхватили странный призыв:

– Пращуры! Ой, пращуры! Гляньте на детей своих! Пращуры! Сохраните малых сих! Пращуры!

Снова и снова повторялись эти слова – то ли песня, то ли молитва, то ли боевой клич. Сорокин, Комаров-ские и слуги уже углубились в лес, потеряли из виду деревню, а хор все звучал у них за спиной, бился среди деревьев разгневанным эхом:

– Пращуры! Щуры! Щуры!

– Пращуры! Щуры!

Сорокин шел, не разбирая дороги, стиснув зубы, придумывая про себя новые и новые кары для обнаглевших бунтовщиков. Никто не пытался заговорить с ним. Только четверть часа спустя, когда он споткнулся о скрытый под хвоей корень и едва не упал, Комаров-ский осмелился приблизиться, чтобы потрепать его по плечу и забрать свою винтовку.

Сорокин прижался спиной к сосновому стволу, осмотрелся. Голоса селян стихли далеко позади. В лесу успело заметно потемнеть. Солнце едва пробивалось сквозь густые кроны. Воздух был влажен и холоден, пах приближающейся ночью. Комаровские стояли поблизости, но смотреть на него избегали: Илья Николаевич вглядывался в заросли, Пелагея Никитична сосредоточенно изучала резьбу на ружейном ложе. Крепостные же, напротив, замерли поодаль, но не сводили с Сорокина глаз.

– Что? – спросил он с вызовом. – Дыру протрете!

– Зря вы так, барин, – простонал Егорыч. – Зря вы с ними так.

– Молчать! Мне лучше знать, как обращаться с ворьем. А вздумаешь их покрывать или защищать, и с тебя шкуру спущу. Не сомневайся.

Егорыч отвернулся. Плечи его задергались от глухих рыданий. Архип тоже отвел взгляд. Сорокин обратился к Комаровским:

– Мы в нужном направлении идем? К реке?

– Да, – сказала Пелагея Никитична. – Солнце садится у нас за спиной, значит, все верно.

– Не устаю восторгаться вами, ma cherie, – сказал ей муж. – И со сторонами света уже разобрались.

Комаровская начала было улыбаться, но вдруг изменилась в лице.

– Тихо! – прошептала она. – Слышите?

Все замерли, даже Егорыч перестал рыдать. Сорокин целиком обратился в слух. Где-то вдалеке кукушка монотонно отмеряла им оставшиеся годы жизни, в другой стороне деловито стучал дятел да едва различимо поскрипывали под ветром верхушки сосен – и больше ничего. Но минуло еще несколько секунд – и он услышал.

Звяканье железа. Звяканье цепей.

Сорокин сразу же понял, что это, однако не сказал ни слова, потому что озвучить подобное было выше человеческих сил. Но по широко распахнутым глазам спутников видел – в объяснениях они не нуждались. Долгие часы блужданий по невозможным землям, скрытым за невозможной дверью, стерли и без того зыбкую грань между разумным, сомневающимся взрослым и несмышленым, а потому честным ребенком, сидящим глубоко в каждом из них. Этот ребенок знал, что на него объявлена охота.

– Бежим! – осиплым голосом сказал Архип. – Быстрее, ваши благородия…

– Нет! – скомандовала Комаровская. – Никто не бежит. Темнеет уже: напоретесь на ветку или ногу подвернете. Идемте за мной не боясь. Если что, у нас ружья.

Они с мужем вновь пошли впереди, держа винтовки наготове. Егорыч и Архип – один с палкой, другой с ножом – замыкали. В середине шагал Сорокин, безоружный и потерянный. Злоба исчезла, впиталась в страх, как вода в песок. Голова кружилась, ворочались в ней скользкие, липкие мысли: то казалось ему, что не сосны вокруг, а гигантские водоросли, колышущиеся под течением, несущим неосторожных утопленников прочь от цели; то чудились длинные темные фигуры, ждущие в тенях, следящие из крон выпученными безумными буркалами, тянущие к путникам когтистые лапы.

Он зажмуривался, тер виски, чтобы прогнать видения, и прислушивался – напряженно, непрерывно, – но вокруг было слишком много обычных лесных шорохов. Только бы вернуться, думал Сорокин, только бы снова оказаться дома, рядом с cherie Marie, поцеловать ее нежное теплое плечо, признаться ей во всех своих грехах, просить у нее прощения. Если будет даровано ему такое счастье, разве станет он возвращаться сюда, воплощать в жизнь свои угрозы? Нет, нет и еще раз нет. Бог с ней, с Ярцевкой, с жителями ее, с их внуками, с кем угодно. Он сожжет избу старосты вместе с проклятой дверью, а потом уедет за границу и на время забудет обо всем, выкинет из головы. Мало ли по каким причинам пропадают крепостные? Вон, несколько лет назад в соседней губернии холера выкосила целые деревни – и ничего, пережили. И он переживет. Лишь бы вернуться назад. Лишь бы добраться до двери.

Несмотря на страх и сгущающиеся сумерки, эти мысли убаюкали Сорокина. Поэтому он пропустил появление пращуров. Только звякнула цепь где-то совсем рядом, за соседним деревом – и в следующий миг прогремел выстрел. Вспышка на короткое время ослепила его, да и в ушах зазвенело. Инстинктивно Сорокин рванулся в сторону, налетел на кого-то из мужиков, чуть не повалив беднягу наземь.

– Вон он! – взвизгнула Комаровская. – Слева!

Грохнул еще один выстрел, раздался громкий треск, будто рвали напополам толстую мокрую тряпку. Заверещал Комаровский – тоненько, пронзительно, ничуть на себя не похоже. Проморгавшись, Сорокин увидел: его сосед, большой и могучий, катался по земле, пытаясь сбросить нечто серое, бесформенное, похожее на рассыпающуюся связку валежника – ни дать ни взять медведь, отбивающийся от гончей. Вокруг бестолково носилась медведица, потратившая впустую ружейный заряд и теперь страшащаяся коснуться того, что заживо пожирало ее мужа.

«Валежник», облепивший Комаровского, состоял вовсе не из веток. Это были кости, человеческие кости, но не собранные в скелет, а связанные в определенном порядке обрывками мешковины, соединенные звеньями ржавой цепи или другими мелкими косточками. Первым и единственным сравнением, пришедшим непроизвольно в голову Сорокину, была паутина – костяная паутина, в центре которой, словно распухший ненасытный паук, находился череп, впившийся желтыми зубами в шею своей жертвы. Комаровский уже не визжал, а мычал, низко и хрипло, и в мычании этом булькала хлещущая горлом кровь. Он поворачивался из стороны в сторону, будто пытаясь понять, с какой стороны жене будет удобнее подступиться к его спасению. Но Пелагея Никитична уже ни к чему не пыталась подступиться, а только шаталась из стороны в сторону, прижав к груди бесполезную винтовку.

Что-то хрустнуло. Комаровский замолчал и тяжело, неспешно опустился наземь, уткнулся лицом в хвою. С трудом оторвав взгляд от его подошв, дергающихся в такт неслышной музыке смерти, Сорокин увидел других пращуров. Они стояли среди деревьев: черные бесформенные силуэты, увенчанные голыми черепами, пересохшие колодцы глазниц, несмолкающий беззвучный хохот отвисших челюстей. Кости, цепи, плесневелая холстина. Как мало нужно, чтобы защитить свое.

– Хватай барыню, – шепнул он Архипу. Тот кивнул, словно только и ждал приказа, подскочил к Комаров-ской, схватил ее за талию, взгромоздил на плечо. Пела-гея Никитична не сопротивлялась.

– За мной! – скомандовал Сорокин громким шепотом.

Теперь они побежали, ничуть не боясь напороться на ветку или подвернуть ногу, бежали так, что ветер свистел в ушах. Закатное солнце озаряло им путь, втаптывало в землю тени, било в спины тусклым оранжевым светом, словно подгоняя. Даже Егорыч, несмотря на солидный возраст, не отставал. Лес вокруг становился все реже. Уже казалось, что пахнет влагой, холодной речной водой, когда силы покинули Архипа.

– Не могу… больше… барин, – прошептал он, бережно ставя наземь свою ношу. – Умаялся…

Их не преследовали. Сорокин, тоже тяжело дыша, подошел к Комаровской. Та, по-прежнему держа в руках винтовку, безучастно смотрела перед собой. Нужно было как-то растормошить ее, заставить двигаться дальше.

– Послушайте, – сказал он. – Мы не знаем, что произойдет после возвращения. Возможно, Илья Николаевич встретит нас дома в добром здравии. Возможно, все случившееся окажется лишь дурным сновидением.

Комаровская молчала. Сорокин нервно вглядывался в лес за ее спиной, в застывшую живописную мешанину из черного, зеленого и вермильона, но мешанина эта оставалась непроницаемо-недвижимой.

– Нам нельзя оставаться здесь, – ласково проговорил он, безуспешно стараясь скрыть растущее раздражение. – Вы же сами понимаете, Пелагея Никитична, что нельзя. Вы сами их видели.

Она молчала, смотрела мимо. Сорокин тяжело вздохнул и развернулся, намереваясь заставить Архипа снова взять барыню на плечо, однако успел сделать всего пару шагов – сильнейший удар обрушился ему на правое бедро. Сорокин вскрикнул, метнулся вперед, но второй удар, пришедшийся сбоку по правому колену, попросту выбил из-под него ноги. Он упал лицом вниз, перевернулся, ожидая увидеть кости и цепи, но увидел лишь Пелагею Никитичну, перехватившую винтовку за ствол и стремящуюся, судя по всему, прикладом размозжить ему череп.

– Ты привел нас сюда! – вопила она, нанося удар за ударом. – Ты показал эту чертову дверь! Из-за тебя эту дверь открыли! Убийца! Мерзавец!

Даже в сумерках было заметно, как раскраснелось ее лицо, как полны слез ее глаза. Закрывая голову руками, Сорокин пытался сказать что-то в свое оправдание, но приклад опускался снова и снова, и никто не приходил ему на помощь, и от боли он и сам готов уже был зарыдать.

А потом, после очередного удара, угодившего по уху, Сорокин распростерся на земле, смятый, оглушенный, – и увидел кое-что, чего не заметил раньше. Слишком уж густыми стали тени, слишком глубоко успело провалиться солнце. Вот и проворонил. Но теперь, теперь, лежа на сырой хвое и глядя снизу вверх на разъяренную Пелагею Никитичну, на перекошенное гневом красивое лицо ее, он увидел выше, под кроной сосны, висящий на ветке мешок. Увидел длинные желтые руки, тянущиеся из прорех в гнилой холстине, и длинные желтые пальцы, с поразительной легкостью размыкающие звенья цепи. Тварь бесшумно доставала сама себя из мешка и выкладывала сама себя из костей, за считаные мгновения собрав нечто вроде огромного паука: несколько тонких конечностей, обвивших ствол сосны, да два черепа без нижних челюстей, соединенные основаниями, с одной пастью на двоих.

Приклад в очередной раз взмыл в воздух, но вдруг замер там, задрожал.

– Ой, Алексей Максимович, миленький, – всхлипнула Комаровская. – Я… я не хотела…

Лицо ее исказилось в плаксивой детской гримасе. Отбросив ружье, она склонилась над Сорокиным, осторожно коснулась его руки:

– Алексей Максимович, простите меня, Христа ради!

Он ничего не ответил, потому что пристально, не моргая, следил за чудовищным костяным пауком, медленно ползущим вниз по сосне.

– Пойдемте, пойдемте отсюда, – растерянно бормоча, Комаровская потянула Сорокина за рукав, пытаясь то ли поднять его, то ли просто привести в чувство. – Вы правы. Нам надо спеши…

Из невообразимой, непроглядной дали донесся истошный вопль Архипа. Преданный крепостной заметил, как выныривает из теней пращур, и попытался предупредить хозяйку. Но Комаровская не успела даже обернуться – кажущиеся невесомыми костлявые лапы, каждая длиной сажени в две, без всякого усилия подцепили ее, подняли в воздух, переломили посередине, словно соломенную куклу, и принялись кромсать одежду и плоть, разрывая на части всякое сопротивление, всякий крик, всякий вдох.

Горячая кровь капнула Сорокину на лицо, привела его в чувство. Не в силах подняться, он пополз прочь, заставляя себя не смотреть вверх, где хозяин этой земли сминал в багровый ком Пелагею Никитичну. Сосновые иголки кололи Сорокину лицо и шею, шишки впивались в ладони, корни цеплялись за штаны и сапоги. Эта земля не хотела отпускать чужака, явившегося с угрозами. Нет, его место было здесь, рядом с четой Комаровских, под слоем желтой хвои. Иного он не заслуживал.

Жилистые руки схватили помещика за подмышки, протащили вперед, поставили на ноги, встряхнули хорошенько. Егорыч и Архип. Лица бешеные, бороды торчат кривыми клоками, кресты у обоих вытащены наружу, болтаются на бечевках поверх воротов. Но, несмотря на весь испуг, как же похожи они на тех, из деревни! Того и гляди, выдадут его пращурам, поднесут на блюдечке – они ведь с этими созданиями знались когда-то, виделись, здоровались, христосовались. Может, и родичи их висят на сосне неподалеку, ждут своей доли.

– Почти, барин, – сказал Егорыч. – Осталось всего ничего…

– Прочь от меня! – гаркнул Сорокин и, оттолкнув обоих мужиков, помчался вперед со всей скоростью, какую мог выжать из скрученного болью тела. Правое колено наливалось расплавленным железом при каждом шаге, в ребра будто бы забивали гвозди при каждом вдохе, но он мог двигаться и не собирался сдаваться.

Егорыч оказался прав: лес равнодушно расступался, обнажая голые холмы под голым небом. Сорокин сразу же увидел вьющийся на ветру красный платок Комаров-ской и мысленно возблагодарил Господа за мудрость Ильи Николаевича – в сумерках склоны холмов изрезали густые тени, и без ориентира в этих тенях запросто можно было потерять спасительную дверь.

Не останавливаясь и не оглядываясь, Сорокин влетел в реку. Вода оказалась настолько холодной, что он не смог сдержать крика. Постоянно оскальзываясь, кое-как перебрался на другой берег, обессиленно опустился на песок.

От солнца осталась только алая кайма на верхушках деревьев, нависавших над крохотным человеком нераздельной черной стеной. Мрак стремительно наполнял этот странный, страшный, таинственный мир, и во мраке брела через реку одинокая человеческая фигура. Сорокин встрепенулся, но сел обратно, узнав Егорыча.

– Один? – спросил он, когда приказчик замер рядом.

– Один, – глухо ответил тот. – Архип остался.

– Схватили?

– Уговорили. Незачем ему возвращаться.

– А тебе? – с осторожностью спросил Сорокин, отодвигаясь от старика.

– А мне есть зачем, – все так же глухо сказал Егорыч и, повернувшись к лесу, закричал через реку: – Не могу я его бросить! Слышите? Сызмальства его на себе тащу, вот с таких лет! Что бы он ни натворил – не могу!

Сорокин вскочил как ужаленный:

– Это ты им?

– Они зовут, – сказал Егорыч, не сводя глаз с леса. – Говорят, мое место здесь. Говорят, подарят волю. Да только я и не знаю, что с ней делать-то…

Он кашлянул. Шумно втянул носом воздух, кашлянул снова. Обернулся к Сорокину, пошатнулся, схватился за грудь. Лицо его вытянулось, как-то сразу осунулось, побледнело.

– Беги, барин, – просипел Егорыч сквозь стиснутые зубы. – Беги, пока не поздно.

И Сорокин побежал. Шатаясь, едва дыша, цепляясь руками за мокрую от росы траву, жмурясь от растущей в колене боли. Развевался впереди платок Комаровской, словно знамя, на фоне проступавших сквозь бледное небо звезд. Под ним спасение. Под ним тишина. Под ним воля.

Он обернулся на крик. Увидел, как раскрывается тело старого приказчика, как сползают с него лохмотья кожи, как рвутся мышцы, обнажая, освобождая кости. Увидел, как вздымаются эти кости над багровым месивом, как складываются в изломанную хищную фигуру, как блестит звездный свет на покрывающей их крови. И больше не оглядывался.

Вперед, вверх по склону. Вон он, платок, трепещет, хочет вырваться на свободу. Так же как сердце в его груди. Такой же красный. Такой же обреченный. Позади шелестит трава под костями. Нельзя оступаться. Нельзя поскальзываться. Замешкается – и конец, останется здесь навсегда.

Сорокин рычал от натуги, от раскаленного воздуха, сжигающего грудь, от страха, молотящего в спину ледяным молотком. Платок уже рядом. Вот бревенчатая стена под ним, серая и замшелая. А вот дверь. Тоже серая, замшелая, закрытая. Неужели они закрыли ее? Неужели кто-то додумался до такого? Сорвавшись с рыка на звериный, отчаянный вой, Сорокин добежал до двери, толкнул – провалился вперед, в холодный слепящий свет – и сразу захлопнул за собой, успев напоследок услышать стук врезавшихся в нее с той стороны костей.

Здесь был день. И дом был другой. Побелённый потолок, чистые стекла в окнах. Ни следа таинственных надписей. На полу лежал сбитый холщовый коврик. Дверь открывается только вперед. Так ему сказали.

– Значит, я впереди! – вслух сказал Сорокин, радуясь звуку собственного голоса. – Значит, живой!

Отдышавшись, он поплелся к выходу. Никого не встретил, в сенях удивился крашеным доскам пола и бумажкам с картинками, висящим на стенах, во дворе – металлическим на вид ведрам. Вышел на улицу, с наслаждением вдохнул холодный сырой воздух, пахнущий дымом и прелой листвой. Неподалеку буднично лаяли собаки. Осень. Прозрачный безоблачный полдень. Обычный сентябрьский полдень в глубинке хранимой Богом матушки-России.

Как далеко в будущее его забросило? Избы изменились, но он узнавал и голые черные поля, видимые в просветы между заборами, и изгиб дороги, уползающей в рощу за околицей, и саму рощу. Это Ярцевка. Это его земля.

Озираясь, Сорокин заметил группу людей, стоявших возле одного из домов. Четверо мужиков в странной одежде, с бритыми скуластыми лицами. Они курили и обсуждали что-то вполголоса, не глядя по сторонам.

– Эй! – закричал Сорокин, от радости забыв, как надлежит обращаться с крепостными. – Я здесь! Здесь!

Мужики повернулись, посмотрели на него из-под ладоней, перебросились парой слов и вразвалочку направились навстречу. Откуда бедолагам было знать, кто перед ними.

– Я вернулся! – крикнул Сорокин и поспешил к мужикам. – Я хозяин этой земли! Это моя деревня!

Они приближались. Хмурые, плечистые, одетые в запыленную черную кожу. И без всякой жалости горели на их фуражках пятиконечные звезды, алые, словно кровь, словно отсветы заката над темным лесом, словно платок давно и бесследно сгинувшей помещицы Пелагеи Никитичны Комаровской.

Дмитрий Тихонов

Шуга

Ивин надевает гидрокомбинезон, натягивает маску и ласты. Коган вешает на спину Ивина баллоны, пристегивает сигнальный конец, закрепляет чугунный пояс, привязывает к руке товарища измерительную рейку, плоскогубцы, молоток. Желает удачи. Лицо Когана – пятнистое, коричневое от мороза, цвета промерзших яблок.

Ивин по-утиному выходит из заснеженной палатки и семенит к лунке, которую расчистили от успевшего нарасти льда. Шахнюк как раз загребает проволочным сачком, вытрясает осколки на снег, затем распрямляется, становится рядом с Ивиным и хлопает его по плечу.

– Серега, как слышишь? – раздается в наушниках. Коган проверяет связь.

– Хорошо слышу, – отвечает Ивин. – Спускаюсь.

Рядом, повизгивая, крутится Пак. Красивый пес коричневой масти, названный в честь паковых льдов. Он тыкается лбом в ногу, затем задирает морду и смотрит на Ивина жалобно. Затылок Пака подрагивает, будто от боли.

Гидролог бросает взгляд на вздыбленные цепи торосов и ропаков – золотистые солнечные блики застыли над белым безмолвным миром – и погружается в прорубь.

Какое-то время свет его фонаря плещется в глубоком колодце, пробивается сквозь поднявшуюся шугу – рыхлую ледяную кашицу, затем вода в лунке чернеет. Ивин уходит под лед.

Под ним – черная океанская пропасть.

Вода обжимает костюм, шевелит резиновыми складками. Ивин скользит вниз, луч налобного фонаря упирается в бездонную тьму. Ивин поднимает голову и видит светлое пятно лунки. Начинает работать ластами – и пятно замирает, потом увеличивается.

Он парит среди острых вершин. Белые, голубые, черные затаившиеся в темноте горы – перевернутые, они нависают над аквалангистом. Ледяные ущелья вглядываются зеленоватыми вертикальными зрачками. Приходит мысль: «Храм. Подводный храм».

– Намутил ты, Серега, – говорит Коган по телефону. – Расчищать не поспеваем.

Ивин приступает к работе.

– Первый – шестьдесят семь, – диктует в ларингофон. – Второй – тридцать два…

Придерживаясь ограждающего троса, Ивин плывет от репера к реперу: измеряет вмерзание или высвобождение стальных гвоздей. Диктует Когану.

– Третий – сорок один… Четвертый… – Он осматривает испод айсберга, подледный рельеф. – Четвертого не вижу.

Значит, выпал, когда стаял лед.

Плывет дальше.

– Пятый – двадцать девять… Шестой вмерз.

Дрейфующий остров заглотил штырь с биркой «6». Ивин вытаскивает его, как длинный податливый зуб, плоскогубцами. Перехватывает молоток и забивает репер в лед. Гулкий стук разносится по восьмиметровой толще льда. Ивин знает, что его слышат наверху.

Он роняет восьмой репер, и тот уходит на дно Ледовитого океана. Ивин смотрит вслед – на темную черточку, на точку, вглядывается в глубокую слежавшуюся тьму. Что упало – то пропало.

– Работаешь десять минут, – сообщает Коган.

Как быстро летит время в величественном подледном мире! Этот гармоничный мир, его перевернутые валы и гряды, языки и «бараньи лбы» снились Ивину по ночам. Иногда, открывая глаза, он лежал в темноте и сомневался, что все это существует где-то еще, помимо его воображения. Каждый раз – под водой – не покидало ощущение, что ты на другой планете.

– Подтяни фал, – просит Ивин.

Здесь, подо льдом, Ивин чувствует себя спокойнее, чем наверху, на связи, страхуя товарища, с обледеневшим фалом в руках. За того, кто погрузился, переживаешь сильнее, чем за себя. Напряжение выматывает. Мало ли что. Не в Черном море ведь ныряют. Если на глубине откажет аппарат – на остатках воздуха надо не просто выйти, а найти, куда всплыть.

На прошлой станции, год назад, Ивин услышал страшное: «Нет подачи воздуха». В наушниках хрипел голос ушедшего под лед товарища. Ивин налег на лебедку, тянул, как мешок. Молил, чтобы товарищ не запаниковал, не начал дергаться. Паника – это кислородное голодание и потеря сознания. Это смерть. Обошлось: вытянул живого.

– Как самочувствие? – спрашивает Коган.

– Отлично.

Ивин медленно шевелит ластами. Продолжает обход плантации реперов.

Иногда отталкивается от купола и висит, как замоченный, под ледяными «облаками». Океан красит лед в бирюзовый и голубоватый оттенки.

Здесь как в космосе.

«Чудеса Божьи изумления достойны» – так, кажется, сказал Александр Македонский после того, как его подняли в стеклянном колоколе, подводном аппарате, из Средиземного моря.

Вчера на станцию прилетели кинооператор с помощником из «Центрнаучфильма», собираются снимать кино о гидрологах, готовятся к первому погружению. Привезли с собой две камеры: тридцатипятимиллиметровую и шестнадцатимиллиметровую в специальном боксе Массарского – такой снимали «Человека-амфибию». Красивый получится фильм, уверен Ивин.

– Серега, хорошо слышишь? – спрашивает страхующий Коган.

– Хорошо. Ты трави сигналку. Не жадничай.

– А ты не спеши.

– Понял тебя. Не спешу.

Он плывет к следующему штырю. Здесь подошва айсберга едва холмистая, выступы – сантиметров двадцать.

– Проверь фоторегистратор, – просит Коган. – Держат мои прокладки?

– Понял. Сделаю.

– Где ты сейчас?

– У тринадцатого датчика.

Ивин осматривает регистратор.

– Прокладки держат. Только немного заедает спуск… В остальном норма. Двигаю дальше.

– Работаешь полчаса.

– Так вот чего я проголодался.

– Скоро закругляться, Серега.

– Понял.

Ивин слышит далекий гул, будто ветер задувает в расселины, – это грохочут льды.

– Что за шум? – спрашивает Ивин. – Слышишь?

– Подвижки, – отвечает Коган. – Недалеко.

Ивин представляет, как приросшая к айсбергу льдина взрывается изнутри и у самого края начинают ползти, взбираясь одна на другую, льдины.

– Опасно?

– Нет. Мы нормально. Заканчивай, будем тебя поднимать.

– По…

Ивина неожиданно сдавливает в талии. Кто-то сильный и гибкий сжимает ноги. Гидролог опускает глаза и вздрагивает: его обвивает арктический спрут, еще неизвестный науке монстр. Свободные щупальца тянутся к маске, загубнику. Огромные льдистые глаза смотрят на Ивина.

Ноги стягивает обручем.

Ивин дергается изо всех сил, и осьминог тоже ворочается, выпускает из себя рой белых кристаллов. Становится темно, все заволакивает мелкими льдинками. Хватка не ослабевает.

Ивин больше не вырывается из объятий – подо льдом лучше не пороть горячку. Пока щупальца не захлестнули его руки, он тянется к ножу, одновременно пытаясь рассмотреть спрута. Обзор заслоняет рыхлая муть.

Шуга. Поднятый с глубин донный лед.

Он вывинчивает нож – один поворот, второй, третий…

– Серега, что у тебя?

…четвертый поворот, пятый… Нож высвобождается из футляра, и Ивин бьет осьминога.

Но монстра нет. Вокруг – лишь приставучая шуга. Ивин разгоняет ее рукой с ножом.

Страховочный фал, внутри которого пропущен телефонный провод, обвил ноги – Ивин запутался в тросе. Но это не все. Сигнальный конец натянут струной: зацепился.

– Серега? – волнуется Коган.

– Погоди. Тут заклинило.

– Что случилось?

Ивин плывет по заклинившему фалу. Фал провисает. Ивин видит причину.

– Ну как? – спрашивает Коган.

– Зажало. По фалу не вернусь.

– Спокойно, спокойно. Серега, у тебя воздуха на десять минут. Сейчас спустим мигалку. Увидишь ее – от-резайся и выходи в запасную лунку.

– Понял.

Ивин смотрит на нож, но не спешит. Теперь у него есть запас троса для погружения. Где-то наверху парни – Шахнюк и Мартынцев, гидробиолог из Института океанологии, – бегут к запасной лунке, чтобы утопить в ней фонарь. Коган остается в палатке, в ухе Ивина.

– Видишь мигалку? – спрашивает Коган.

– Пока нет.

Ивин не поддается панике. Нужна ясная голова. Смотрит сквозь запотевшую маску на подошву льдины. Она давит, не хочет выпускать.

Успокойся.

– Теперь видишь?

– Нет.

Если замереть, то время остановится. Если замереть, не нужен будет воздух. Лед забудет о нем. Ивин прогоняет опасные дикие мысли.

– Выступ мешает. Опустись глубже.

Ивин уходит на глубину, поглядывая вверх, на изнанку льда. Высматривает мигающий свет – на глубине его не будут заслонять торосы. Он должен найти мигалку.

– Отошел? Видишь?

– Не вижу.

– Серега… опустись ниже.

Ивин смотрит на глубиномер. Циферблат фосфоресцирует, как крошечная медуза. Выступ заканчивается, Ивин погружается и вдруг видит пятнышко света, оно подмаргивает.

– Есть! Вижу мигалку!

Ивин примеряется ножом к страховке.

– Режу фал!

– Пошел! – кричит в наушниках Коган. – Достаю!

Кажется, Коган думает, что вытягивает его. Но сигнальный конец, как и прежде, зажат безжалостным льдом. Ивин не чувствует натяжения – никто не тащит его к лунке, свету, лицам друзей.

– Еще немного, Серега. Давай. Видим тебя…

Ивин перерезает фал – наушники замолкают. Нет времени слушать. О чем говорил Коган? Наверное, Шахнюк или Мартынцев увидел сквозь шугу свет опущенной в лунку мигалки или что-то еще – и подумал, что это всплывает Ивин… Нет времени, совсем нет времени. Скоро закончится кислород.

Ивин огибает торос и всплывает к мигалке.

Шахнюк и Мартынцев ждут его наверху. Он видит их сквозь толщу льда в своем воображении. Гидролог и гидробиолог сидят над запасной лункой, вода отливает свинцом – в ней кружат осколки ледяного сала. Ивин присматривается к напряженному лицу Шахнюка. Сосульки в окладистой бороде. Цепкие голубые глаза, в которых – и экспедиции на ледоколах, и установка на океанском льду дрейфующих радиометеорологических станций, и подводное плавание. Рукодельный парень: если что, соберет снаряжение из подручных материалов – маску, трубку с шариком для пинг-понга вместо клапана…

У Ивина сдавливает в груди. Пальцы разжимаются, и нож медленно падает вниз.

Ивин смотрит на подмигивающий свет.

Это не мигалка. А лампочка, которую сорвало и унесло течением с полигона.

Это обман, галлюцинация. Потому что лампочка не должна мигать… не должна даже светить – кабель оборван и тянется за ней мертвым хвостиком.

Мираж гаснет и исчезает в рыхлом облачке. Шуга уносит его прочь.

Ивин находит рукой огрызок фала. Минуту назад он перерезал единственную связь с теми, кто наверху.

Но его нить Ариадны оборвана.

Надо найти мигалку. Снова погрузиться и посмотреть? Или возвратиться к торосу, где застрял сигнальный конец? Хватит ли у него воздуха?

Ивин парит под ледяной броней. Над океанской бездной.

Надо искать выход… надо…

Перед глазами колеблются волнистые стены. Застывшие подтеки. Валы, пещеры и гроты.

Ивин проверяет кислородный прибор. Он снова чувствует страх, концентрированный, спрессованный в белую вспышку, похожий на страх перед первым спуском.

Решает искать запасную лунку. Слышит, что идет торошение – если сожмет льдину, то лунка схлопнется.

Он разворачивается и плывет от выступа.

Шуга неприятно преобразила подводные хребты и впадины. В пятнах желтого света от фонаря нижняя поверхность айсберга перестает быть удивительно привычной. Этот мир теперь существует в новых формах, играет ими, меняется.

Ивин плывет под бирюзовой долиной. По льду скользят переливы красок, но не смешиваются, не складываются в единый узор.

Луч фонаря шарит во мраке, выхватывает… дерево.

Ивин очень скучал по деревьям, по запаху леса, густому и живому. Но вмерзшее в айсберг дерево – мертво, одиноко. Оно переливается и ветвится в глубину. Пятиметровый коралл, слепленный холодом и течениями из тонких кристаллов. Хрупкое чудо. Удивительный мираж.

В любое другое время – только не сейчас.

Ивин оплывает дерево, не желая разрушить его случайным прикосновением – мираж тут же рассыплется, сгинет, – но через несколько метров оборачивается, чтобы взглянуть еще раз. Ему кажется, что он услышал коралловый звон.

На дереве, выросшем посреди долины, висят мертвые люди.

Дерево острое и твердое, как алмаз. Кристаллические ветви проткнули тела полярников насквозь, раскроили куртки и брюки. Начальник станции висит на самой вершине, лицом в бездну, нож-ветка торчит из его шеи под кадыком; начальник звал подводников «нырками». Ивин узнает радиофизика, узнает радиста, узнает магнитолога… Волосы мертвецов развеваются, точно водоросли. Пустые глазницы смотрят на Ивина. Тот отворачивается и плывет дальше. Этого просто нет. Этого просто нет.

– Поднимайся, – слышит в наушниках.

Этого тоже нет.

Он перерезал фал.

Он один.

Но как же хочется верить…

– Рома, – онемевшими губами произносит Ивин, – ты?

Только на этой станции они с Романом Коганом совершили больше пятисот погружений. А ведь до этого были еще три станции. Тысячи часов под арктическими льдами. Когану всегда нравился риск. Альпинизм, горные лыжи, подводная охота. Работал спасателем в горах Кавказа. Боксировал и прыгал с парашютом. Одним из первых попросился в группу для работы на Северном полюсе.

Ивин смотрит сквозь лед и видит Когана, который опускает руку в лунку, шарит в шуге, и что-то вцепляется в эту ищущую руку, и тянет…

Телефон молчит.

Он перерезал…

Ивин мотает головой, ищет взглядом мигалку и обмирает от страха.

Черными глазищами на него смотрит огромная голова с длинным крючковатым носом. Ивин медленно выдыхает. Выточенная водой скульптура теряет сходство с человеческой головой, но не до конца.

В воде светятся крупицы и бледные волокна льда. Такое бывает над станцией, когда летишь на самолете, но здесь, под водой? Шуга искрит в свете фонаря – уродливые города и лица.

Ивин чувствует пальцы, бегущие по позвоночнику, чувствует сквозь два шерстяных костюма и гидрокостюм жесткие прикосновения, которые исследуют его. Он разворачивается и видит что-то распадающееся, потерявшее форму всего мгновение назад. Перед ним плавает облако шуги.

Ивин уверен, что некоторое время назад это облако тянулось к нему чем-то похожим на когтистую лапу.

Он плывет дальше.

Вздрагивает, когда видит огонек. Мерцающий свет манит его в центр лабиринта.

Рваные зубцы и изогнутые складки. Глыбы подводного льда похожи на звериные головы. Ивин плывет по узкому коридору, слева и справа – мощные стены. Ивин осторожно работает ластами. Каждое движение дается с трудом – мешает не только сопротивление воды, но и усталость. Ледяные чешуйки трутся о гидрокомбинезон, кружат у маски.

Ледяные дебри.

Под водой торосы кажутся выше поверхностных холмов. Они похожи на огромные паруса, поймавшие ветер. Но Ивину больше не кажется, что он в стране чудес. Он не чувствует себя капитаном Немо.

Он по-прежнему видит подмигивающий огонек, держит на него курс, но расстояние как будто не сокращается. Он боится потерять ориентир, неверный свет.

Торосы словно парят в невесомости. Только задень – перевернутся, поплывут кувыркаясь. Он действительно касается вершины одной из гряд, и рука проваливается в ледяную вату. Торос распадается мутным облаком и закрывает далекий огонек, но на секунду Ивину кажется, что он сунул руку в пасть аллигатора с мягкими зубами. Шуга пробует жевать его кисть.

Перед глазами гидролога взволнованно снуют белесые кристаллы. Ивин перебирает руками в поднявшейся буче. Он должен выбраться, должен успеть, пока в аппарате есть воздух. Дорога каждая секунда, но он не спешит, плывет медленно – и мрак расступается, подводный лес остается позади.

Он поднимается к исподу льдины и пробует его руками, словно ищет потайную дверь. Перед лицом оказывается глубокая впадина.

Ивин загипнотизированно смотрит в лакуну. Сейчас оттуда вынырнет льдистая рука, сожмет его до хруста костей и заберет в темноту. Он видит этот жуткий образ секунду-две, а потом смаргивает. Водит «дворником» по маске – «снимает туман».

Соберись.

Даже если огонек – обман, он может выйти через разводье. Оно недалеко от запасной лунки: черная трещина, от которой идет пар, словно океан дышит полной грудью. Так, так… Он взял от плантации реперов вправо по выступу и, кажется, сильно не петлял… Разводье должно быть там, за подводным хребтом.

Ты в это веришь?

Даже если он ошибается, то уходящая в глубь океана стена, на которую он сейчас смотрит, вполне может быть вставшим на дыбы огромным обломком льдины, а значит, он рядом с разломом…

Ты в это веришь?

Ивин плывет к отвесной стене дрейфующего острова. Волнистая голубоватая поверхность уходит вниз.

Ивин спускается. Подносит к маске циферблат глубиномера.

Пятнадцать метров. Ледяная стена не кончается. Ивин вытягивает руку, скользит пальцами по льду, и сонм мелких хрусталиков отрывается от айсберга и кружит перед лицом. Сквозь дымку воды видны темные глинистые прожилки. Гранулы грунта – прошлое планеты. В следующий раз надо прихватить бур – высверлить цилиндрик на анализ.

В следующий раз…

Стена обрывается. Ивин подныривает, мельтешит ластами.

В ушах стоит зловещий гул. Усиливается. Ивин видит, как по отвесной стене змеится трещина. Черная полоса делит мир пополам. В карманах ледяного склона едва заметно, словно дыша, шевелится тьма. Огромный обломок острова вздрагивает, отрывается и скользит на дно. Перед глазами мелькают застывшие волны голубого льда.

Ивина засасывает следом. Кружит, пытается сломать.

Он яростно сражается со смертельным водоворотом. Колотит по воде руками, перебирает ногами по тонущей льдине, отталкивается от края…

Вырывается и летит вверх с огромной скоростью – так кажется, потому что льдина уходит вниз, а Ивин стремится в противоположном направлении.

Ивин поднимает голову, и ему мерещится проталина. Он поднимает руку и упирается в лед, прозрачный, чистый как стекло, лед, в котором гаснут солнечные лучи – или многометровая толща светится изнутри.

Ивин колотит по льдине кулаками.

Замирает и медленно оборачивается. Что-то приближается из тьмы, в которой теряется луч фонаря. За складчатым рельефом будто лежит стремнина.

Фонарь испускает безжизненный свет, и Ивин спрашивает себя: что кончится раньше – батарейки или кислород?

Не может быть…

Он видит фигуры. Их две, они движутся в его сторону.

Мартынцев и Шахнюк? Спустились на поиски? Родные мои…

Мартынцев плывет немного впереди. Тянет руки. Ивин понимает, что на гидробиологе – на том, что он принял за гидробиолога, – нет маски. Видит стеклянное лицо, лишенные выражения глаза.

Вторая фигура, похожая на Шахнюка, тоже без маски, и это нисколько ее не смущает. Лже-Шахнюк плывет, прижав руки к телу, и вдруг резко изгибается на девяносто градусов, будто морской лев, и уходит на глубину.

Ивин отстегивает молоток.

Приближающийся лже-Мартынцев смотрит на него слепыми пористыми глазами. Тянет и тянет руки – они удлиняются, истончаясь; отделившиеся от предплечий кисти плывут к Ивину. Плоское лицо торчит на длинной кристаллической шее; над головой – нимб из взвешенных в воде ледяных игл.

Живые фигуры сделаны из шуги, ледяного сала и снежуры. Они серо-коричневого цвета из-за включений песка и земли, характерных для припая. Чешуйки льда очерчивают знакомую форму лица. Чересчур большую голову…

Ивина накрывает волна ужаса. Закричать мешает загубник.

Лже-Мартынцев все ближе.

Ивин пытается отплыть. Замахивается молотком.

Но фигура из шуги неожиданно распадается, превращается в кристаллическую осыпь. Вязкая масса летит во все стороны, заслоняя обзор.

Ивин не хочет выяснять, куда делась вторая фигура. Но лже-Шахнюк сам напоминает о себе, выныривая из облака шуги, в которое превратился лже-Мартынцев.

Фигура всплывает из тьмы под ногами Ивина. Рот лже-Шахнюка распахнут, не рот, а звериная пасть, внутри которой квадратные зубы, похожие на клавиши, зубы монстра – такие зубья образуются, если ломается нилас – эластичная корка льда.

Фигура дергается, копирует позы мертвого человека. Льдистые глаза смотрят прямо на Ивина.

Гидролог направляет чахлый луч фонаря в скалящееся лицо и, когда фигура замирает, будто заколдованная электрическим светом, опускает молоток. Удар похож на неспешный замах, перемотанный в обратную сторону. Молоток проваливается в голову твари. Лже-Шахнюк разлетается на мелкие куски.

Ивин смотрит вниз, будто там, на глубине, еще что-то происходит.

Поднимает взгляд. Куда плыть? И, будто мираж, вдруг видит в шуге над головой светлое пятнышко. Оно мигает, зовет.

Ивин плывет на моргающий свет. Льдистая крупа бьется о широкие ладони гидролога.

Он заблудился, но нашел выход. Он выберется. Всегда выбирался.

Всегда.

…Побережье океана занесло снегом. Белым-бело. Но скоро белое станет серым, потом черным – накроет полярная ночь. Ивин потерялся на пути к станции.

Под полозьями нарт скрипел снег. Упряжка из восьми собак сибирских и колымских пород неслась по нескончаемой тундре. Собаки были разноцветные, как карандаши: белые, серые, бурые и черные. Глядя на них, Ивин отдыхал глазами от слепящего снега. В первой паре бежал бурый вожак по кличке Новый Год, выше остальных собак в упряжке, длинноногий, сильный, умный.

Но сейчас Новый Год едва волочил лапы, оглядывался на хозяина, не знал, куда бежать. Ивин остановил упряжку: пускай передохнут. Стянул рукавицы, достал портсигар, закурил. Началась пурга. Ветер пронизывал кухлянку, залеплял глаза, пытался вышвырнуть из саней. Как тут найдешь старую охотничью землянку, оборудованную под кормовой склад, – в снежной круговерти он едва различал силуэты собак.

Новый Год постоянно останавливался, пытался свернуть. Ивин швырнул в него ледышкой. Пес закрутился на месте, заскулил.

Ивин спрыгнул с нарт и пошел на упрямого вожака.

Отходил дубинкой по бокам.

Новый Год ни в какую.

Ивин сдался, спрятался от ветра за нарты. Бездумно сидел, отхлебывая из фляжки спирт. Смотрел на свои большие руки, просто огромные в рукавицах, сжимал окоченевшие пальцы. Над опущенной к коленям головой мело и выло. Неужто все…

Ивин поднял голову и вгляделся в колкую серую мглу. Почти сразу заметил какое-то темное пятно. Сморгнул. Пятно не исчезло.

Он тяжело поднялся и пошел к пятну. Понял, на что смотрит. Упал на колени, стал грести снег, сначала руками, потом, сбегав к нартам, саперной лопатой. Раскопал печную трубу.

Вожак вывел его к землянке.

Ивин раскопал дверь и впустил собак. Взял в руки морду Нового Года, попросил прощения.

В землянке были дрова и керосин. Под шкурой, постеленной на нары, Ивин нашел замусоленную Библию с карандашными каракулями на полях. Заметки оставил какой-то охотник. Пережидая пургу, Ивин расшифровывал написанное: «Погода портится», «Сегодня холоднее, чем вчера», «Целое небо туч, идут с востока». На одной из страниц охотник написал: «Лопнул термометр, запасного нет». А дальше: «Сегодня снег злее». Через несколько страниц: «Слышу его, говорит со мной». В свете керосиновой лампы Ивин вглядывался в пляшущие закорючки: «Видел лицо на снегу, большое, будто кто крикнул снизу». Ивина охватило странное волнение. Последней записью было: «Меня вырвало снегом».

В землянке было душно, видимо, в щели набился снег. Над крышей подвывал ветер, Ивин лежал на нарах в полудреме с Библией на груди. Меня вырвало снегом…

Пурга закончилась на четвертый день.

Ивин парит между небом и землей. Между твердым небом и бездонной землей.

Он видит, как бьется сердце айсберга. Огромный цельный кристалл, реликтовый лед – он сокращается, сокращается, сокращается, и шуга течет, омывая остров.

Ивин парит между реальным и мнимым.

Он почти готов сдаться. Заснуть в неспокойных вездесущих кристаллах льда. Заснуть и проснуться в домике под гул ветра, который бежит над бесконечным океаном, цепляется за мачты и постройки, или в палатке, разбитой на краю ледяного поля; в палатке тепло, возле двухкомфорочной плиты лежит Пак, на заколоченном ящике с неприкосновенным запасом сидит Коган, смотрит с прищуром, и уже вскипает чайник, и готова в кружке заварка…

Нет, надо бороться. Попытаться вырваться из-под пяты ледяного острова… Мысли расплываются, тянут на дно…

Пузырьки углекислого газа громко поднимаются вверх.

Над ним толща льда. Под ним Ледовитый океан, трехкилометровая бездна. Я могу упасть. Я уже падаю. И буду падать… долго, очень долго.

Ивина одолевает сонливость, голова кружится, в ушах шумит. Он пытается вспомнить, куда плыл. Редко, неглубоко дышит. Хочет закрыть глаза, но тут что-то жалит его в ногу. Обжигает крапивой.

Он открывает глаза и смотрит вниз.

В замутненной шугой воде удаляются длинные нити, развевающиеся под шляпкой фосфоресцирующего гриба. Он видит порванную штанину комбинезона – наверное, разрезал о падающий на дно обломок льдины – и чувствует подкожный жар. По коже словно провели горячей иглой.

Медуза… его ужалила медуза…

Откуда она взялась?

Он сосредоточивается на льдине над головой. Где-то должна быть лунка, или проталина, или трещина. Снова находит глазами моргающий свет, вспоминает, что это, чем может быть, и плывет к нему.

Чувствует эйфорию с примесью невнятной тревоги. Чувствует огонь в мышцах.

Путешествуя на собачьих упряжках, он грезил небом Арктики. Мечтал летать на ледовой разведке. Глядя в блистер, читать льды, изломы разводий, похожие на черные рты, предсказывать по ним будущее. Но арктическая навигация начиналась и заканчивалась летом, поэтому Ивин пошел в гидрологи.

Сейчас он, как никогда, далеко от неба.

Он видит просвет над головой. Лунку, забитую ледяной кашей. Мириады кристаллов поднялись с океанского дна в колодец.

Плохо соображая, Ивин лезет вверх. Работает руками, ледяные осколки рвут комбинезон. Перед глазами одна шуга, она строит ему гримасы, заползает под костюм. Идет и идет снизу.

У него кончается воздух… или уже закончился?

Ивина подташнивает. Он боится, что его вырвет… шугой и он захлебнется в нескольких метрах от спасения. Мышцы лица судорожно сокращаются, сводит живот.

Он застревает.

Нет, нет, нет!

В середине лунки из-за смерзания образовалась талия. Ивин не может сдвинуться с места. Сознание пульсирует, пытается прыгнуть во тьму, но ему удается собраться. Он отталкивается и снова погружается. Баллоны расширяют проход, сбивая шугу со стенок.

Он выскальзывает из колодца, начинает работать ластами и снова идет наверх. Сейчас он увидит лица ребят, солнце…

Руки уже не колотят по стенам – скребут.

Он снова застревает.

На этот раз крепко, точно в тисках. Не может пошевелить плечами. Правая рука торчит вверх, тянется к просвету.

У Ивина слуховые галлюцинации. Он слышит то звенящую тишину, то скрежет трущихся друг о друга льдов, то… безумный крик.

Сердце колотится в груди, его сердце, раненное, испуганное. По телу бегут волны болезненных спазмов. Мысли путаются, но в этой карусели отчетливо проступают два слова: он живой.

Лед живой…

Капризное, враждебное, коварное существо. Вершина эволюции которого – айсберг. Тысячелетняя массивная глыба плывет по столбовым дорогам, покрывается голубоватыми прожилками замерзшей в трещинах воды, тает и шипит, отдавая частички воздуха, разрушается и стареет.

Лед сильнее человека, всегда был и всегда будет. На дне океана лежат самолеты, под лыжами которых раскололся лед. Льдины затирают суда в каналах, с трудом проложенных атомоходами и ледоколами-танкерами. Лед коварен. Всесилен. Смотри, человек, на его мышцы, на его кости, на его кровь…

Слепнущими глазами Ивин смотрит на шугу. Пытается отделаться от мысли, что она – нечто большее, чем кристаллы льда. Нечто намного большее.

Нет, не кровь… а мысли айсберга. Скверные, темные, рассерженные. Ивин почти уверен в этом.

Со всех сторон страшно трещит лед.

Сдохни.

Оживает телефон. В наушниках какой-то шум: треск, скрежет, с каким ломается припай, шуршание льдинок… и тяжелый стон, и чей-то голос, глухой, холодный.

Вода умеет помнить, – так почему бы ей не уметь злиться? Накапливать злость?

Ивин закрывает глаза. На его руках и ногах – лед, глыбы льда. В баллонах закончился воздух.

Сдохни!

Теряя сознание, он понимает, что слышит голос айсберга, и уже не чувствует, как кто-то хватает его за руку.

Дмитрий Костюкевич

Боженька

милый божинька

миня зовут зина мне пачти шесть лет

баб аня гаворит если очинь нада ты паможиш

мне очинь очинь нада

мама вышла из тюримы и скора приедит к нам и мы будим жить все в месте

баб аня гаворит мама гавно и сука и писда и папа чериз нее здох

а мама харошая добрая красивая я фотк видила

баб аня маму ни навидит и миня ни навидит и лупцуит если я про винилась выключаит телик гаворит я гавно

милый божинька дивчонки гаворят тибя нет а я знаю што есть и ты поможишь мне очинь нада

зделай так штоб баб аня здохла

милый божинька

спасибо тибе за баб аню

витька ва дваре гаворит баб аня была пяная кагда папала пад машыну

атец сергий гаворит баб аня была святая адна миня растила и велит малитца

мама гаворит туда старай гниде и дарога

ище мама гаворит што больши ни сядит сукой будит

миня мама очинь любит купила мне платюшку и касынку и партфель патаму што мне скора в школу

у витьки ва дваре есть виласипет витька гаворит дам покатаца если покажиш дырку я паказала а витька ни дал толька гагатал и гаворил дивчонкам што я шалава

милый божинька мне очинь очинь нада

зделай так штоб витька ни гаворил и ни гагатал больше

Милый божинька.

Это Зина Брагина апять. Я перишла во второй клас.

Спасибо тебе за Витьку. Мама говорит что доктор сказал ево укусил клещь. Витька ездит в каляске ничево ни говорит больше ни гогочет. У нево морда кривая стала и гавном от нево ваняет. Велосипет украли но он все ровно не можит уже катаца.

С нами типерь живет дядь Толя. Мама говорит он типерь мой папа. Но он ни папа ни какой и меня ни любит и говорит что я дура за дротка и гавнюха па жизни.

Ночю дядь Толя ходит сцать голый я видила когда ни спала. У нево на колки на живате на пличах на спине на руках на пальцах и воласы на ногах и на жопе.

Маму дядь Толя лупцует когда пяный. А меня говорит надо здать в интэрнат.

Милый божинька зделай так что бы дядь Толя от нас прапал куда не будь. Мне очень очень надо.

Дорогой Боженька!

Это Зина Брагина. Спасибо тебе за дядю Толю. Он получил десять лет за грабеш и мама сказала может там и здохнет на зоне.

Я учусь в третем классе. Подружек у меня нет, потому что девчонки завидуют что я красивая а пацы дружить не хотят. Все они говорят, что тебя нет и я просто набожная дура. И Надежда Ивановна так говорит только без дуры. И мама говорит, что тебя нет и заприщает ходить в храм но я иногда хожу ты знаешь.

У нас появился Юрка ему сейчас два месяца. Он все время ноет, а по ночам орет не дает никому спать и мне не дает.

Мама меня больше не любит, она любит этово мало хольново Юрку. Мне нужен был новый портфель но она не купила, сказала так ходи денег нет. Готовить стала не вкусно. Мало и редко, потому что все уходит на Юрку. Говорит, что бы питалась в школе а там не еда а гавно.

Дорогой Боженька, сделай так, что бы Юрка здох. Мне очень, очень надо.

Боженька всемогущий!

Это я, Зина. Прежде всего, спасибо тебе. Мама долго горевала, когда падох этот ублюдак Юрка, и пила водку. Сам отец Сергий приходил утешать, но мама его прогнала. Потом приходил участковый и сказал, что если будет продолжать выпивать, лишат родительских прав. Мама перестала.

Теперь она снова меня любит, и ходит на работу каждый день, продавщицей в супер-марките.

Я перешла в шестой класс. У меня появилась подружка, Зойка. Она у нас новенькая и на половину циганка. Мы с ней теперь в двоём ходим по всюду. Я рассказала Зойке про Витьку и дядю Толю, а про других не стала. Мы чуть не посрались, потому что Зойка думает, что ты не Господь, а наоборот. У них, у циган, есть чутьё и она чует что то. Потом мы за мирились, Зойка научила меня курить сигареты и гадать на картах. Я ей на гадала пикового валета, а она мне короля червей. Наверно это Игорь Червяков из седьмого Б, второгодник его все пацы боятся. Но я пока не уверена.

У Зойки уже растут сиськи и начались менстры. А у меня пока нет, зато я красивее. Игорь сказал вчера, что натуральная блонда и спросил какого я цвета в низу. Мне почему то стало стыдно, будто это урод Витька спросил которому я показывала.

Теперь зачем я это всё пишу тебе, Боженька. Зойка сказала, что если ты всемогущий то все можешь. Не только как с Витькой и дядей Толей, а во обще. Сделай так, что бы я нашла кошелек с деньгами. Или Зойка. Или что бы золотое колечко. Или ажирелье как Ванна носит. Или еще что то. Нам очень, очень надо.

Боженька милостивый!

Зойка сказала, что ты это не ты, потому что мы ни чего не нашли. Что ты только отнимать умеешь, а давать нет. Мы опять чуть не посрались. Она завидует просто, что ты у меня есть.

Теперь зачем я пишу это, Боженька. Ванна, ну Надежда Ивановна, наша классная достала. В дневниках у нас одни двойки, редко когда трояк. Грозится исключением. Грозится детской комнатой. Вызывает родителей, мама один раз пришла, потом орала на меня как психа. Вчера Ванна подсмотрела, как Зойка тискалась с Максом Гусевым в раздивалке и сказала, что так себя ведут только проститутки, которые хотят что бы их из насиловали.

Боженька всемогущий, сделай так, что бы Ванна от нас отвяла со своими предирками. Пусть ее саму из насилуют. Нам очень, очень надо.

Боженька милостивый и всемогущий!

Спасибо тебе за то, что маньяка насильника поймали. Мы теперь снова можем вечером ходить по улицам и не бояться.

Вчера всем классом навищали Ванну в больнице. Доктор сказал, что она чудом выжила и что настоящая героиня и если бы не она, маньяка долго бы ещё ловили. А мне на Ванну смотреть было страшно, у неё морда стала как мятая слива и вместо левого глаза нарост.

Мы с Зойкой спустились во двор покурить, иначе я бы прям там наблевала. И девчонка одна, то же пациентка, сказала по секрету, что маньяк Ванну всю изрезал ножом и запихал ей в нутро бутылку, которая там раскололась, поэтому Ванна через трубку сцыт и срёт под себя. Но она всё равно выжила маньяка того запомнила, и менты его поймали.

Это Зинка была, Боженька, ну Зина Брагина. Я просто так пишу, мне ничего не надо сейчас, просто что бы спасибо сказать.

Господи всеблагой и всемогущий!

Это Зина Брагина, я уже в девятом. На тебя уповаю, Господи, больше не на кого. Я тебе по порядку всё расскажу, может длинно получится.

Сначала к нам Артём Калмыков перевёлся, ещё в середине восьмого. Я на него посмотрела только, и в раз пропала. Он ещё и круглый отличник, не только спортсмен. Из меня течёт, когда о нём думаю, будто обосцалась. А Артюша на меня ноль внимания. Во обще. Как на пустое место. И не важно, что я самая красивая в классе.

Так я целый год проходила, а потом такое узнала… Мне Макс сказал, они друзья. И фотки показал.

Господи всемогущий, Артюша Зойку долбит. По всякому и на камеру это снимает.

Что мне делать, научи, надоумь, Господи! Мне очень надо, очень. Но Зойка моя подруга единственная. А Артюша, я ведь его люблю. Не знаю, о чём просить тебя, Господи. Не могу больше писать, боюсь попросить. Завтра продолжу…

…Прости, Господи, два дня не решалась. Нет больше мочи. Сделай так, что бы… Нет, не могу. Сам реши, Господи, кого из них. Сам, без меня.

Господи еси на небеси, милостивец мой!

Вот уже год прошёл, как Артюшу похоронили, а я всё ещё в девках. И с Зойкой разосралась, она сказала, что это я. Ну что из за меня пожар был, она мол почуяла. И что я мол душу свою продала, и ещё много чего.

Знаешь, как обидно мне было, Господи? Я же могла её выбрать. Она бы сгорела, Зойка. А я за ради неё считай любовь свою сожгла, и сама же виноватой осталась.

Я уж и в храм ходила, на исповедь. Только не сказала отцу Сергию ничего. Как такое скажешь, да и за чем, ты ведь и без него всё знаешь.

Мамаша говорит, что бы шла работать. В Пятёрочку хотя бы на кассу, или в Мак Дональдс. Не хочу я работать, Господи, ни до чего мне.

Это Зина была Брагина. Я просто так написала. Просто, что бы ты знал.

Господи боже, заступник мой единственный!

Зина это, Брагина. Мне неделю назад восемнадцать исполнилось. В Пятёрочке я стою, на кассе. Девчонки из нашего класса почти все долбятся. Катька Иванова так во обще замуж вышла. А у меня ни кого нет. Которые заходят и предлагают встретиться, у них одно на уме. А я так не хочу.

С Зойкой мы больше не подружки. Я ей звонила, предлагала мириться. Нет сказала не будет. Боится меня сказала и назвала ведьмой.

Теперь за чем я это пишу. Дядя Толя с зоны вернулся и стал опять у нас жить. Он со всем старый теперь, лысый, беззубый и всё время пьяный. Грозится мамашу зарезать за то что Юрку не уберегла. Грозится хату спалить. Меня сукой зовёт и шалавой. Грозится что дружков приведёт, они нас с мамашей на хор поставят.

До дяди Толи то же разные у нас бывали. Кто просто заходил с мамашей по долбиться. Кто оставался жить не надолго. Дядя Аркаша пол года прожил, потом сбежал и деньги унёс. Я их боялась всех кроме дяди Аркаши, он смирный был. Но ни кого не боялась, как дядю Толю. Я спросила мамашу на что он ей. А она только обругала меня по матери. Не моё мол дело.

Господи всемогущий, милостивец и заступник! Сделай так, что бы их больше не было. Не дяди Толи, не других. Что бы не ходили больше. Мне очень, очень надо.

Господи всеблагой, всемогущий!

Я ж не хотела так. Я только этих отвадить хотела. Что б не ходили больше, не грозились. А ты её, мамашу. За чем?

Доктор сказал сердечная не достаточность. От водки. Но я то знаю.

Это я пишу тебе, Зина Брагина. Я теперь сирота. Ни кого у меня нет. Во обще.

На похороны Ванна приходила, уродка. Почему говорит не плачешь? Не знаю почему. Мне её во обще то жалко, мамашу. А слёз не было, даже когда в землю гроб опускали. Потом дождь пошёл, и мы все ушли.

Я не в обиде на тебя, Господи, ты не думай. За тем и написала, что б ты знал.

Господи Боженька мой, милосердец и заступник!

Это Зина Гусева, прости что так долго тебе не писала. Я замуж вышла, за Макса. Помнишь, который мне фотки показывал, как Артюша Зойку долбил?

Он из армии вернулся, мы случайно встретились, на улице, я на работу шла. На следующий день пришёл с цветами. Так и случилось всё.

У Макса хорошая работа, чистая, на фирме. Он добрый заботливый, ни когда не бранится, не грозится и не лупцует. Я очень его люблю, Господи, очень. И он меня. Я иногда даже думаю, за что мне такое счастье.

Скоро у нас будет малыш. Доктор сказал мальчик. Макс хочет Артюшей назвать, а я не много боюсь, ну ты понимаешь. Но прекасловить не буду.

Зойка тоже замуж вышла. За лётчика. На свадьбу меня не позвала, а мы с Максом её звали, но она не пришла. Я не в обиде, пускай.

Спасибо тебе, Господи всемогущий! За всё, за всё!

Господи всемогущий, заступник и кормилец!

Это Зина Гусева. У меня всё хорошо. Артюша крепким родился, здоровым, еле из меня вылез а теперь ему уже почти годик.

Зойку я иногда вижу, когда в парке гуляю с коляской. У неё двойня мальчик и девочка. Но она даже не здоровается, мимо проходит будто мы и не знакомы.

Я вот за чем пишу, Господи. У Макса на работе открылась вакансия на зама отдела. Уже месяц как. Но есть ещё Денис, он у нас в гостях был, жирный такой, рыжий, очкастый, мне он сразу не понравился. Этот Денис на место зама метит, Максик не знает кого назначат.

Это большие деньги, Господи, на этой должности. Можно было бы машину купить. На юг с Артюшей съездить. И во обще.

Сделай так, что бы этот Денис нам по перёк дороги не стоял, Господи милостивый! Нам очень, очень надо.

Господи иже еси на небеси, благодетель мой и защитник!

Это Гусева Зина. У меня горе.

Макс ушёл. Сказал, что я вульгарная, не образованная, книжек не читаю, пишу с ошибками. Сказал, что не такую искал но не понимал раньше, а теперь понял. Сказал нашёл женщину, о которой мечтал и которая не чета мне. Алименты сказал платить будет, что б я не волновалась. Что мне с тех алиментов?

Он большим человеком стал у себя на фирме после того как жирного Дениса в тюрьму упекли за растрату. Вот и нашёл такую же. Тощую стерву, начальницу какую то. Ко мне сказал никогда не вернётся.

Артюше почти шесть, ему скоро в школу. Не знаю, что мне теперь делать, Господи. Как жить дальше. Дело не в деньгах, деньги есть и алименты хорошие. А как жить, не знаю. Я ведь очень его любила, Макса, очень. И до сих пор может люблю.

Прости, что за Дениса забыла поблагодарить тебя, Господи. Ну да что уж теперь.

Господи Боженька милосердный!

Зина это, Гусева. Давно тебе не писала, прости, заступник мой, благодетель.

Плохи у меня дела, Господи. Макс то со своей стервой в Германию жить с винтил. Алименты шлёт исправно, да что мне с тех алиментов. Артюша от рук отбился, со всем. Связался с дурной кампанией, участковый приходил сказал на учёт поставили. Сказал мало летка по нему плачет.

В пятом классе на второй год оставили. Меня классная вызывала сказала будет хлопотать, что бы Артюшу упекли. Что деньги у школьников отнимает, вещи ворует из гардиропа, уроки про гуливает. Ни по одному предмету не успевает. Зойкин при плод в пример ставила, они в одной школе учатся, в той самой где мы, только от ремонтированной. Отличники оба сказала, прилежные, вежливые, пусть пример берёт. Какой там пример…

Я уж и в храм ходила молится, не помогло. Отец Сергий то помер, ну да ты знаешь. Вместо него отец Афанасий сейчас. Сказал видать шибко на грешила я, раз такой сынок вышел. В чём нагрешила то, Господи? Как Макс с винтил, если с кем и путалась, то на стороне, домой не водила. Не выпивала почти. Курить бросила. Всё ради Артюши, ради него старалась. А он меня не в грош не ставит. Не давно старой курвой назвал потаскухой. Я всю ночь проревела.

Это я тебе просто так пишу, Господи. Что б ты знал.

Господи всемогущий, отец мой и покровитель!

Это Гусева Зинаида.

Всё я поняла, Господи милосердный. Зойка, это всё она, паскуда. Она Артюшу сглазила, сука цыганская. Мне Катька Иванова по секрету сказала, они с Зойкой водятся. Катька денег пришла одолжить, я не хотела давать, вот она и сказала. Что Зойка ей сказала я мол ведьма. И мамаша моя была ведьмой и баба Аня и прабабка и дальше. Поделом мол Зинке сказала, что сынок у неё ведьмак. Я Катьке пять тысяч дала. Не вернёт, знаю. Пускай.

Что ж получается, Господи? Зойке цыганке всё счастье досталось. И муж лётчик и при плод гладенький, чистенький, отличники оба, мать с отцом не на радуются. А мне вот это всё.

Артюша то вчера меня от лупцевал. Пьяный пришёл сказал не дашь денег во обще зарежу. И пошёл к дружкам.

Господи всеблагой и всемогущий! Не по людски это, не справедливо. Сделай так, что бы Зойка через свой помёт тоже страдала. Что б не одна я. Мне очень надо, очень.

Господи Боже, святой и единственный!

Гусева это, Зинаида. Спасибо тебе за всё. Зойка то в петлю прыгнула, как её помёт потонул. Сама на табуретку залезла и сиганула с петлёй на шее. Отец Афанасий сказал, даже на кладбище её хоронить не позволит. Туда и дорога им всем. Мне хоть легче стало. Не так больно жить.

Артюша в дом шалаву привёл, Таньку из общаги. Сказал ей жить не где, а долбится классно, пусть у нас живёт. Я её с первого взгляда не взлюбила, сучку эту задрипаную, прошмандовку. А теперь и вовсе ненавижу.

Знаешь что мне эта Танька сказала, Господи? Кончилась твоя власть старая карга сказала. Этими самыми словами. Теперь мол она хозяйка будет, и что бы я не лезла куда не надо, иначе мол со свету с живёт.

Это мы ещё поглядим, кто кого с живёт, Господи милостивый. Это мы ещё посмотрим, как оно выйдет.

Я просто так тебе пока пишу, заступник мой, благодетель. Просто что б ты знал.

Господи праведный, всемогущий!

Зинаида Гусева это. Беда к нам пришла, большая беда. Артюша загремел по статье. Двоих дружков он убил, по пьяни зарезал в поножовщине. Следак сказал повезёт, если всего пятнашку дадут.

Макс из своей Германии приезжал, хотел кому надо на лапу дать, большие деньги привёз. Не взял следак. В таком деле деньги сказал не решают. Раньше думать надо было Максик. Раньше. Когда сиротинушкой сынка оставлял. А теперь что ж.

Танька брюхатая ходит, на восьмом месяце. Про Артюшу узнала, только фыркнула шалава. Без него сказала мол обойдусь. Долбаков мол много кругом, на одном свет клином не сошёлся.

Вот так получилось, Господи. Просто, что б ты знал.

Господи мой, Боженька!

Бабка Зина это, Гусева.

Алёнушке три годика уже, кровиночке моей, лапушке. Кто бы мог подумать, что у Таньки шалавы такая доченька народится. Тихая, ласковая, не слова дурного не скажет, не обидит никого, не обругает.

Таньку то я выставила. Иди сказала от нас нахер, прошмандовка. А та и рада, дитё с рук сбагрила и у свистала к дружкам долбиться. Иногда является мол денег дай старая, так я её и на порог не пускаю. Грозится, что Артюша вернётся мол и отомстит. Нет, Танька, не вернётся он, не надейся. На зоне сгниёт. Я то знаю.

Алёнушка моя со мной, кровиночка моя, единственная моя, золотая моя. А больше мне ни кого и не надо.

Спасибо тебе, Господи, спасибо за всё! Я только теперь поняла. Надо через не счастья, через беды пройти, через гавно всякое, что бы заслужить своё счастье. Через гной и смрад и кровь и смерть пройти надо. Я прошла, Господи. Заслужила. Спасибо тебе! Спасибо, что всегда был со мной!

милый божинька

миня зовут алена мне шесть лет

баб зина говорит если оч нада ты поможешь

мне оч оч нада

мама прихадила хотела миня забрать к сибе но баб зина не дала

баб зина говарит мама гавно и шалава и ванючая дырища

а мама харошая добрая красивая оч

баб зина маму ни навидет

мой папа сидит в тюрме она ево тож ни навидет

она всех ни навидет

милый божинька дивчонки говарят тибя нет а я знаю што есть

помаги мне оч нада

зделай так штоб баб зина здохла

Майк Гелприн

Благодарности

Низкий поклон людям и сайтам, без поддержки которых эта книга никогда бы не нашла своих читателей.

Редакторы («Астрель-СПб»):

Ирина Епифанова

Александр Прокопович

Медиасеть Horror Web:

horrorzone.ru (Зона Ужасов)

darkermagazine.ru (DARKER)

russorosso.ru (RussoRosso)

А также:

Парфенов М. С. – автор идеи, организатор

Ирина Парфенова – координатор отбора

Примечания

1

«У меня нет рта, но я должен кричать» – рассказ американского писателя-фантаста Харлана Эллисона.

Content

Самая страшная книга 2021
(Сост. М. Парфенов)

Важное уведомление

Ситуация Horror

Стихи о Красной Даме, или Последнее дело товарища Багряка

Светотени

Медуза

Вешки

Медовое

Виртуальная машина

Корми меня

Гнездо из скорлупы

Фантомы

Черногрудые

Пепельная тетрадь

Навья морось

Козел

Спаси и помилуй

Пенелопа

Ковчег

Грыжа

Вдоль села Кукуева

Земля наших пращуров

Шуга

Боженька

Благодарности

Примечания